# Керр Филип. Керр Филип сборник 1

Керр Филип

## Керр Филип. Керр Филип сборник 1

Керр Ф. Решетка 823k "Роман" Детектив, Приключения

Керр Ф. Человек без дыхания 874k "Роман" Детектив, Приключения

Керр Ф. Ложная девятка 566k "Роман" Детектив, Приключения

Керр Ф. Полевой серый 819k "Роман" Детектив, Приключения Керр Ф. Рука Бога 642k "Роман" Детектив, Приключения

Керр Ф. Если мертвые не восстанут 931k "Роман" Детектив, Приключения

Керр Ф. Январское окно 663k "Роман" Детектив, Приключения

Керр Ф. Роковая Прага 760k "Роман" Детектив, Приключения

Керр Ф. Дама из Загреба 767k "Роман" Детектив, Приключения

Керр Ф. Другая сторона тишины 536k "Роман" Детектив, Приключения

Керр Ф. Немецкий реквием 622k "Роман" Детектив, Приключения

Керр, Филип. Темная материя: личная жизнь сэра Исаака Ньютона 654k "Роман" Детектив, Приключения

Керр Ф. Мертвое мясо 459k "Роман" Детектив, Приключения

Филип К. Мартовские фиалки 536k "Роман" Детектив, Приключения

Керр Ф. Пятилетний план 627k "Роман" Детектив, Приключения


РЕШЕТКА

Филип Керр


Пролог

«Мы ищем новую идею, новый язык, что-то, что могло бы стоять рядом с космическими капсулами, компьютерами и одноразовыми пакетами атомной электронной эпохи…»

Уоррен Мел

Американец взглянул на заходящее солнце в небе над новым футбольным стадионом в Шэньчжэне и помолился, чтобы казнь закончилась к тому времени, когда обнаженное центральное место скроется в тени. Стремясь получить кадры, он сфокусировал камеру на группе самодовольных мужчин, некоторые из которых были одеты в куртки Мао, а другие в простых темных костюмах, которые заняли свои места примерно в дюжине рядов от него.

— Кто эти парни? он спросил.

Его помощник и переводчик стояли на носочках ее туфель на высоких каблуках и следили за линией его длинного объектива через головы толпы под ними.

— Думаю, партия, — сказала она. — Но и некоторые бизнесмены.

— Вы уверены, что у нас есть на это разрешение? — пробормотал он.

— Да, я уверена, — сказала девушка. «Я подкупил главу общественного транспорта в Шэньчжэне. Сегодня они нас не побеспокоят, Ник. Вы можете в это поверить.

PSB было Бюро общественной безопасности Народной Республики Коммунистического Китая.

«Малыш, ты звезда».

Китаянка улыбнулась и склонила голову.

К этому времени стадион был почти полон. Настроение многотысячной толпы было выжидательным, но приподнятым, как будто она действительно ждала футбольного матча. По прибытии четверых смертников, каждого из которых крепко держали два охранника ОВД, раздался возбужденный ропот. Как обычно, приговоренные к расстрелу были обриты наголо, а руки связаны чуть выше локтей. Совершенные ими преступления были перечислены на картонных плакатах, которые висели у них на шее.

Четверо мужчин были вынуждены встать на колени в центре. Лицо одного человека заполнило видоискатель камеры, и американца поразило его унылое выражение, как будто его владельцу было все равно, умрет он или нет. Он предположил, что они были под действием наркотиков. Он нажал кнопку спуска затвора и перешел к лицу следующего человека. Выражение его лица было таким же. Пока сотрудник ПСБ целился из автомата АК-47 в затылок первой жертвы, американец проверил положение тени на поле. Он попытался не улыбнуться, но обнаружил, что желание было непреодолимым. Это должны были быть отличные фотографии.

-###-

Полицейское управление Лос-Анджелеса никогда особо не заботилось о публичных собраниях населения города: латиноамериканцы, коренные американцы, чернокожие, оки, хиппи, геи, студенты и забастовщики в том или ином случае испытали на себе дубинки и электрошокеры лучших лос-анджелесских деятелей. . Но это был первый раз, когда кто-либо из двадцати пяти офицеров в касках, дежуривших возле наполовину построенного офисного здания на строительной площадке, которая должна была стать новой площадью Хоуп-стрит, мог вспомнить, как китайская община города собралась, чтобы выразить свой протест против чего-то. .

Не то чтобы в Лос-Анджелесе была очень большая концентрация китайцев по сравнению с Сан-Франциско. В самом Чайнатауне, в районе Северного Бродвея, прямо на пороге Лос-Анджелесской полицейской академии, проживало не более двадцати тысяч человек. Большая часть быстрорастущего китайского населения города проживала в пригородах, таких как Монтерей-Парк и Альгамбра. Это была также не очень большая демонстрация: около сотни студентов протестовали против корпорации Ю и ее очевидного соучастия в репрессивном правлении Китайской Народной Республики. Одноименный председатель и главный исполнительный директор корпорации Юэ-Конг Ю недавно был изображен на страницах Los Angeles Times , когда он присутствовал на казни некоторых китайских студентов-диссидентов в Шэньчжэне. Но поскольку в конце концов это был Лос-Анджелес, и даже небольшая толпа могла быстро выйти из-под контроля, вертолет Aerospatiale из ВВС Лос-Анджелеса тайно следил за происходящим с помощью электронных средств и регулярно предоставлял оцифрованные бюллетени связи для центрального диспетчерского компьютера, расположенного в противоракетный бункер на пять этажей под мэрией. Демонстранты были достаточно миролюбивы. Даже когда колонна лимузинов с Юэ-Конг Ю и его свитой прибыла на место, они только скандировали и дергали свои плакаты вверх и вниз. Под прикрытием полиции и полдюжины частных охранников г-н Юй плавно поднялся по лестнице и вошел в парадную дверь своего нового здания, каменный дольмен эпохи неолита, привезенный с Британских островов, даже не взглянув на разгневанных молодых мужчин и женщин.

В почти законченном атриуме г-н Ю повернулся и посмотрел на дверь, расположенную под наклоном для лучшего фэн-шуй . Он купил три древних стоячих камня — один, помещенный поверх двух других в качестве перемычки, — из-за их сходства с логотипом корпорации «Юй», основанным на китайском иероглифе, символизирующем удачу. Он одобрительно кивнул. Он знал, что его архитектору не нужны были камни в таком современном здании. Но как только г-н Ю принял решение, его было нелегко переубедить. При всей оппозиции архитектора он справился хорошо, подумал мистер Юй. Это был самый благоприятный дверной проем. И красивый атриум. Лучшее, что он видел. Лучше, чем здание Ёсимото в Осаке. Лучше, чем здание Shinn Nikko в Токио. Лучше даже, чем Marriott Marquis в Атланте.

Когда последний из его гостей последовал за г-ном Юй внутрь, сержант, ответственный за охрану демонстраций, махнул рукой одному из участников демонстрации, решив, что громкоговоритель молодого человека пометил его как главаря группы.

Ченг Пэн Фей, студентка факультета делового администрирования Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, быстро вышла вперед. Единственный сын двух гонконгских адвокатов, он был не из тех, кто заставляет полицейских повторять что-то дважды. У него был плоский, почти вогнутый диск лица.

— Вам придется перевести своих людей на другую сторону участка, — протянул сержант полиции. «Похоже, они хотят сбросить ветку дерева с верхнего уровня, и мы бы не хотели, чтобы кто-то из вас получил травму, не так ли?» Сержант улыбнулся. Вьетнамский ветеран, он относился ко всем жителям Востока с глубоким подозрением и враждебностью.

'Почему?' сказал Чэн Пэн Фэй.

— Потому что я так сказал, вот почему, — отрезал сержант.

— Нет, я имею в виду, почему они хотят бросить ветку сверху?

— Я что, гребаный антрополог? Как, черт возьми, я должен знать?

Просто переместите его на другую сторону, мистер, или я накажу вас за обструкцию.

Церемония завершения традиционно проводилась, когда самый верхний камень прикреплялся к зданию, о чем сигнализировало ветку вечнозеленого растения, брошенную на землю и сжигаемую, и тост, выпитый в честь завершения структурной оболочки. Но, как знали те, кто ждал на крыше, настоящая церемония открытия состоялась около десяти месяцев назад, когда г-н Ю не смог присутствовать. Конверт был уже заполнен более чем наполовину, но г-н Ю, совершая редкий визит в Лос-Анджелес, чтобы подписать контракт на поставку ВВС США на базе ВВС Эдвардс шести суперкомпьютеров Ю-5 (каждый из которых способен выполняя 1012 операций в секунду), очень хотел посмотреть, как развивается его новое интеллектуальное здание. Сын г-на Ю, Джардин, который был управляющим директором корпорации Yu в Америке, хотел отметить визит своего отца, и поэтому была организована вторая церемония засыпки с косметическим «последним» шифером сверху. 25-этажного дома Арлин Шеридан, довольно преклонной голливудской актрисы, которой семидесятидвухлетний генеральный директор давно восхищался. Мероприятие на крыше проходило с необычайной степенью формальности: для пятидесяти гостей, включая сенатора, конгрессмена, заместитель мэра Лос-Анджелеса, федеральный судья, генерал ВВС США, руководитель студии, представители Консультативного комитета по стратегическому планированию центра города, избранные представители прессы (за заметным исключением Los Angeles Times), архитектор Рэй Ричардсон , и главный инженер Дэвид Арнон. Никаких рабочих на самом деле не приглашали, если не считать Хелен Хасси, агента участка, и Уоррена Эйкмана, клерка по работам. Даосский священник был доставлен из Гонконга по просьбе Дженни Бао, консультанта по фэн-шуй корпорации Yu в Лос-Анджелесе, которая также присутствовала. Вежливый, экспансивный маленький человек, г-н Ю приветствовал своих гостей рукопожатием левой руки, его правая рука была сухой с рождения. Тем, кто встречался с ним впервые, было трудно совместить его огромное богатство ( журнал Forbes оценил его личное состояние в 5 миллиардов долларов) с осознанием того, что он был в прекрасных отношениях с коммунистическими лидерами в Пекине. Но г-н Юй был не чем иным, как прагматиком. После знакомства Рэю Ричардсону выпало представить здание и церемонию. Пятидесятипятилетний самозваный «архитектор» у микрофона сошёл бы на десять-пятнадцать лет моложе. На нем был кремовый льняной костюм, нежно-голубая рубашка и спокойный галстук с нарисованным от руки изображением — все это могло указать на него как на европейца, скорее всего, на итальянца. На самом деле он был шотландцем, но с таким акцентом, который свидетельствовал о длительном пребывании на солнце южной Калифорнии. Те, кто хорошо знал Рэя Ричардсона, говорили, что акцент — единственное, что в нем говорило о теплоте. Он развернул несколько машинописных листов, экспериментально улыбнулся и, обнаружив, что полуденное солнце слишком палит для его холодных серых глаз, достал пару черепаховых очков Ray-Ban и натянул солнцезащитные очки на свою крошечную душу.

«YK, сенатор Шварц, конгрессмен Келли, господин вице-мэр, дамы и господа, история архитектуры не эстетическая, как вы могли бы подумать, а техническая».

Митчелл Брайан, сидевший вместе с остальной командой проектировщиков и строителей, внутренне застонал, осознав, что ему придется вытерпеть еще одну бьющую грудью речь своего старшего партнера. Он посмотрел на Дэвида Арнона и многозначительно дернул веками, предварительно убедившись, что жена Ричардсона, коренная американка, Джоан, не может наблюдать этот небольшой акт сопротивления. Митчу вряд ли стоило беспокоиться. Джоан смотрела на Ричардсона с восторженным, пристальным вниманием, которое обычно присуще религиозному деятелю. Дэвид Арнон подавил зевок и откинулся на спинку стула, пытаясь представить, как Арлин Шеридан, сидящая за соседним столиком, выглядела бы без одежды.

«История всей существовавшей до сих пор архитектуры — это история технического прогресса. Например: изобретение римлянами цемента сделало возможным строительство купола Пантеона — самого широкого купола в мире до девятнадцатого века. Во времена Джозефа Пакстона новые структурные возможности железа и достижения в производстве листового стекла позволили построить Хрустальный дворец в Лондоне в 1851 году. Тридцать лет спустя изобретение Сименом электрического лифта позволило построить первый многоэтажное здание в Чикаго рубежа веков. Ровно через столетие после этого архитектура опиралась на разработки, сделанные в авиационной промышленности: здания, которые максимально использовали новые материалы для уменьшения своей массы, такие как Гонконг Нормана Фостера и Шанхайский банк.

«Дамы и господа, я должен сказать вам, что современная архитектурная сцена представляет нам величайшее приключение из всех: архитектура, использующая передовые технологии освоения космоса и век компьютеров. Здание как машина, в которой невидимые микро- и нанотехнологии заменили промышленные механические системы. Здание, которое больше похоже на робота, чем на убежище. Структура с собственной электронной нервной системой, которая так же чувствительна, как мышцы, сокращающиеся в теле олимпийского спортсмена.

«Несомненно, некоторые из присутствующих здесь сегодня уже слышали о так называемых умных или интеллектуальных зданиях. Концепция интеллектуального здания существует уже некоторое время, но до сих пор нет единого мнения о том, что делает здание интеллектуальным. Для меня отличительной чертой действительно интегрированного интеллектуального здания является то, что все компьютерные системы внутри здания, в том числе те, которые связаны с операциями здания и те, которые связаны с бизнесом пользователя здания, связаны вместе, чтобы сформировать единую сеть с использованием шины данных, экранированный кабель, содержащий витую пару жил. Как те микроавтобусы, которые ездят по кольцу в центре города. Используя шину данных, центральный компьютер посылает сигналы различным электронным подсистемам — безопасности, данных, энергии — в виде мультиплексированных по времени высокочастотных 24-вольтовых цифровых команд данных.

«Так, например, центральный компьютер будет опрашивать множество линейных, точечных и объемных датчиков внутри здания и следить за пожаром. Только если компьютер не сможет самостоятельно потушить пожар, он позвонит в местную пожарную службу и попросит помощи у человека».

На мгновение Ричардсон оторвался от своего сценария, когда внезапный порыв ветра донес голос Ченг Пэн Фэя со строительной площадки внизу:

«Корпорация Ю поддерживает фашистское правительство Китая!»

— Знаешь, — ухмыльнулся Ричардсон, — как раз перед тем, как попасть сюда, я разговаривал с кем-то об этом здании. Она спросила меня, не продемонстрируем ли мы, на что он способен. Я сказал нет, мы не будем. Он протянул руку на шум протестующих. «Но эй, что ты знаешь? Я был неправ. Демонстрация ведь есть. Жаль только, что я не могу закончить это одним нажатием кнопки».

Аудитория Ричардсона вежливо рассмеялась.

— Как оказалось, самый важный аспект интеллекта этого здания не может быть продемонстрирован так просто. Потому что то, что делает это здание действительно умным, — это не его способность предвидеть модель использования, чтобы энергия могла расходоваться с максимальной экономией. И не управляемые компьютером изоляторы основания позволят конструкции выдерживать землетрясения силой до 8,5 баллов по шкале Рихтера.

«Нет, что делает это здание самым умным в Лос-Анджелесе, а возможно, и во всех Соединенных Штатах, дамы и господа, так это присущая ему способность справляться не только с сегодняшними требованиями информационных технологий, но и завтрашними.

«Когда многие американские компании уже изо всех сил пытаются оставаться конкурентоспособными с Европой и странами Восточно-Азиатско-Тихоокеанского региона, неудобным является тот факт, что в Америке очень много офисных зданий, некоторые из которых были построены совсем недавно, в 1970 году, которые преждевременно устарели: стоимость их обновления для удовлетворения потребностей ИТ превышает стоимость их демонтажа и запуска заново.

«Я считаю, что это здание представляет собой новое поколение офисных помещений, которое предоставит нашей стране единственное средство обеспечения того, чтобы мы оставались конкурентоспособными завтра; такое здание, которое гарантирует, что эта великая страна сможет в полной мере воспользоваться тем, что президент Доул назвал глобальной информационной инфраструктурой. Потому что, не заблуждайтесь, это ключ к экономическому росту. Информационная инфраструктура будет для экономики США в ближайшие десять лет тем же, чем транспортная инфраструктура была для экономики середины двадцатого века. Вот почему я верю, что скоро вы увидите еще много таких зданий, как это.

«Конечно, только время покажет, прав я или нет, и останется ли корпорация Юй в следующем столетии полностью удовлетворенным владельцем. Несомненно то, что мир сейчас сталкивается с теми же проблемами, с которыми столкнулся Чикаго сто лет назад, когда складские, товарные и управленческие потребности железной дороги и торговли паровой энергией требовали использования новой офисной технологии телефонов и пишущих машинок. , и новый тип здания, чтобы разместить их, поскольку цены на землю взлетели. Каркасное здание в Чикаго, или небоскреб, как мы его знаем сегодня, породило город нового типа. Точно так же, как между 1900 и 1920 годами Манхэттен превратился в ландшафт столовых гор и зиккуратов, с которым мы знакомы сегодня, я полагаю, что мы сейчас стоим на пороге урбанистической метаморфозы, когда наши города становятся разумными участниками всей глобальной экономической жизни. процесс.

— Итак, сегодняшняя утренняя церемония награждения. Традиционно мы отмечаем это событие, бросая с верхнего этажа ветку вечнозеленого растения. Меня часто спрашивают о происхождении этого обычая, но простой ответ заключается в том, что никто точно не знает, что это такое. Однажды профессор древней истории сказал мне, что церемония, вероятно, восходит к временам египтян, когда человеческие жертвоприношения были связаны с завершением строительства; а вечнозеленые заменяют эпоху, когда архитектор вознаграждался за свои услуги тем, что его заживо заключали в кирпичную кладку собственного здания или сбрасывали с вершины. Осмелюсь предположить, что некоторые клиенты до сих пор так относятся к своим архитекторам, но я думаю, что могу с уверенностью сказать, что YK не входит в их число».

Ричардсон взглянул в сторону мистера Ю и увидел, что стареющий миллиардер вежливо улыбается.

— По крайней мере, я надеюсь, что это не так. Пожалуй, дамы и господа, мне лучше просто выбросить ветку, пока он не передумал.

Зрители снова вежливо рассмеялись.

'И кстати; Я думаю, это многое говорит о сыне г-на Ю Джардине, что он был достаточно обеспокоен безопасностью тех демонстрантов внизу, что попросил, чтобы они были отодвинуты от передней части здания до завершения этой церемонии. Большое спасибо.'

Гости снова засмеялись, и, когда Ричардсон уже приближался к краю крыши с веткой вечнозеленого растения, они начали аплодировать. Многие из них последовали за ним, чтобы посмотреть, как он швырнул ветку на площадь в трехстах пятидесяти футах ниже.

Митч проверил, есть ли среди них Джоан, а затем, снова поймав взгляд Дэвида Арнона, засунул два пальца себе в рот, словно пытаясь вызвать у себя рвоту.

Дэвид Арнон усмехнулся и наклонился к нему.

«Знаешь, Митч, — сказал он, — мне как еврею неприятно это говорить, но, может быть, те египтяне были не так уж и плохи».


Книга первая

«Архитектура — это вуду».

Бакминстер Фуллер

Ричардсоны покинули L'Orangerie, один из самых эксклюзивных ресторанов Лос-Анджелеса, на своем пуленепробиваемом Bentley с шофером и повернули на запад от La Cienaga к Sunset.

«Сегодня вечером мы останемся в квартире, Деклан, — сказал Рэй Ричардсон водителю. — А я буду в студии все утро. Ты мне больше не понадобишься, пока мы не поедем в аэропорт в два.

— Вы едете на «Гольфстриме», сэр? Ирландский акцент Деклана был таким же сильным, как и его шея, поскольку он также был телохранителем Ричардсона, как мог догадаться любой, кто видел его очки ночного видения «Блэккэт» или автоматический «Ругер Р90» на переднем сиденье «бентли».

— Нет, я лечу регулярным рейсом. В Берлин.

— Тогда нам лучше уйти немного раньше, чем обычно, сэр. Движение на автостраде Сан-Диего сегодня было очень плохим.

— Спасибо, Деклан. Скажем, в час тридцать.

'Да сэр.'

Было уже за полночь, но в мастерской архитекто- ра еще горел свет. Деклан переключил диод на своих линзах Blackcat с красного на зеленый, чтобы справиться с изменением условий освещения. Вы никогда не знали, что может выйти из левого поля в темноте. Нет, если вы не носили пару широкоугольных Blackcats.

«Похоже, они все еще работают», — сказала жена Ричардсона Джоан.

— Лучше бы они были, — прорычал Ричардсон. «Когда я уезжал, было чем заняться. Каждый раз, когда я говорю одному из этих фрицев что-то сделать, я получаю сотни разных причин, почему это невозможно сделать».

Спроектированное самим Ричардсоном и построенное за 21 миллион долларов, треугольная стеклянная конструкция, в которой размещалась его студия, занимала место среди гигантских рекламных щитов и выгоревшего на солнце голливудского блеска, напоминая нос дорогой и ультрасовременной моторной яхты. Направляясь на восток в сторону Голливуда, с непрозрачными стеклянными панелями, закрывающими северный фасад от дороги, здание Ричардсона не соответствовало какому-либо связному архитектурному подходу Анджелено — всегда предполагалось, что эклектизм, характерный для большинства зданий Лос-Анджелеса, вообще можно назвать стилем. Как и другие здания Ричардсона в Лос-Анджелесе, он казался почти неуместным. Скорее европеец, чем американец. Или что-то, что только что приземлилось из другого мира.

Дизайнерские и архитектурные критики говорили, что Ричардсон принадлежал к рационалистической традиции, и, конечно же, в его зданиях было много машинных метафор. Были даже отголоски конструктивистских фантазий таких архитекторов, как Гропиус, Ле Корбюзье и Стирлинг. Но в то же время его творчество вышло за рамки чисто утилитарного. Он заявил о своей приверженности высоким технологиям и умелому капитализму.

— Немцы, — пробормотал Ричардсон и с презрением покачал головой.

— Да, дорогой, — проворковала Джоан. «Но как только мы откроем офис в Берлине, мы сможем избавиться от них».

«Бентли» съехал с главной дороги и обогнул здание с тыльной стороны к подземной парковке.

Там было семь этажей, шесть из них над землей. Офисы практики и мастерская двойной высоты занимали нижнюю часть здания, с двенадцатью частными квартирами на этажах с третьего по седьмой. Великолепно обставленный пентхаус был местом, где Ричардсоны останавливались, когда работали допоздна или начинали рано, что они часто делали. Рэй Ричардсон был целеустремленным в своей профессии. Но в остальном они жили в своем великолепном доме в Рустик-Каньоне. Этот дом с десятью спальнями, также спроектированный Ричардсоном, удостоился редкой награды: его красота и элегантность была отмечена на страницах Vanity Fair не менее яростным критиком современной архитектуры, чем Том Вулф . коллекция современного искусства.

«Нам лучше заглянуть за дверь и посмотреть, что делается от моего имени», — сказал Ричардсон. — На всякий случай.

Пара, словно королевская особа, стремительно поднялась по впечатляющей облицованной гранитом лестнице, приветствуя дежурных вооруженных охранников жесткими кивками. Они остановились на краю огромной ярко освещенной студии, словно ожидая, что их объявят. Лишь ваза с ирисами стояла на столе портье, чтобы разбавить монохромность этого современного Анджелено Баухауза, и Ричардсоны внезапно стали самой яркой вещью в нем. Девяносто метров в длину, с семнадцатью двенадцатиметровыми рабочими столами, установленными под прямым углом к обращенной на юг стеклянной стене, откуда открывался панорамный вид на город, Richardson and Associates была одной из самых современных архитектурных студий в мире. И один из самых загруженных. Даже сейчас архитекторы, дизайнеры, инженеры, моделисты, специалисты по компьютерам и их различные группы поддержки работали допоздна в гармонии открытой планировки. Многие из них пробыли там по тридцать шесть часов без перерыва, и те, кто был в студии относительным новичком, почти не обратили внимания на прибытие директора в элегантных костюмах и его жены. Но те, кто знал Рэя Ричардсона лучше, оторвались от экранов своих компьютеров и пиццы на вынос и поняли, что гармония вот-вот превратится в фундаментальный диссонанс.

Джоан Ричардсон огляделась и покачала головой, восхищаясь безупречным сервисом, оказанным ее мужу. В ее обожающих карих глазах навахо это казалось только его заслугой. Она привыкла ставить мужа на первое место.

«Только посмотри на это, дорогой», — сказала она. «Творческая энергия. Это просто захватывает дух. Двенадцать тридцать, а они еще работают. Столько всего происходит, это как улей».

Джоан сняла накидку и повесила ее себе на руку. На ней была кремовая льняная юбка в стиле саронга с подходящей рубашкой и накидкой, многослойный наряд, который отлично скрывал ее большой зад. Джоан была красивой женщиной, с лицом, мало чем отличающимся от одной из таитянских красавиц Гогена, но при этом крупной.

'Поразительнй. Просто сказочно. Ты так гордишься тем, что являешься частью всего этого… всей этой энергии».

Рэй Ричардсон хмыкнул. Его глаза искали на черных, белых и серых поверхностях студии Аллена Грабеля, который работал над одним из самых крупных и самых престижных проектов, которыми в настоящее время занимается фирма. Когда строительство корпорации Yu близилось к завершению, именно Кунстцентр сразу же занял главного дизайнера фирмы, не в последнюю очередь потому, что его руководитель собирался вылететь в Германию, чтобы представить подробные чертежи берлинским городским властям.

Кунстцентр был центром искусств, ответом Берлина на парижский Бобур, призванным оживить Александерплац, огромную, продуваемую всеми ветрами пешеходную площадь, которая когда-то была одной из главных торговых мекк немецкой столицы.

Эти два проекта заставляли Грабеля быть настолько занятым, что временами ему приходилось останавливаться и напоминать себе, над каким из них он работает. Проводя в офисе не менее двенадцати часов в день, а часто и до шестнадцати, он не мог говорить о личной жизни. Он знал, что не был плохим парнем. У него могла бы быть девушка, если бы он когда-нибудь нашел время, чтобы попытаться с кем-нибудь познакомиться, но дома никого не было, и он все больше и больше времени проводил в офисе. Он знал, что Ричардсон воспользовался этим. Он знал, что должен был отправиться в отпуск после того, как основные работы по проектированию здания корпорации Ю были завершены. На свою зарплату он мог пойти куда угодно. Он просто никогда не находил нужного окна в своем все более напряженном рабочем графике. Иногда Грабелю казалось, что он на грани нервного срыва. По крайней мере, он слишком много пил.

Ричардсон обнаружил, что высокий кудрявый житель Нью-Йорка смотрит на экран своего терминала «Интерграф» сквозь очки, такие же грязные, как воротник его рубашки. Он перекраивал кривые и полилинии архитектурного макета.

Программная система Intergraph для автоматизированного проектирования была краеугольным камнем практики Ричардсона не только в Лос-Анджелесе, но и во всем мире. Имея офисы в Гонконге, Токио, Лондоне, Нью-Йорке и Торонто, а также новые, запланированные в Берлине, Франкфурте, Далласе и Буэнос-Айресе, Ричардсон был крупнейшим клиентом Intergraph после НАСА. Система и другие подобные ей произвели революцию в архитектуре, обеспечив редактирование на основе ручек «перетаскивания», что позволило дизайнеру быстро перемещать, вращать, растягивать и выравнивать любое количество двух- и трехмерных объектов.

Ричардсон снял куртку от Армани, пододвинул стул ближе к Грабелю и сел рядом с ним. Не говоря ни слова, он перетащил через стол цветной график AOsize и сравнил его с двухмерным изображением на мониторе, пока ел последний кусок пиццы Грабеля на вынос. Уже уставший, настроение Грабеля упало. Иногда он смотрел на то, как САПР преобразует входной шаблон в архитектурное произведение, и задавался вопросом, не мог ли он так же легко создать музыкальное произведение. Но эти философские размышления исчезали из окна всякий раз, когда на сцене появлялся Рэй Ричардсон; и любое удовольствие и удовлетворение, которые он получал от своей работы, казалось таким же эфемерным, как один из его собственных компьютерных рисунков.

— Я думаю, что мы почти у цели, Рэй, — устало сказал он. Но Ричардсон уже получил доступ к значку Smart Draw на плавающей панели инструментов, щелкнув правой кнопкой мыши, что позволило ему самому оценить дизайн.

'Вы думаете?' Ричардсон холодно улыбнулся. — Господи Иисусе, разве ты не знаешь?

Он поднял руку вверх, как ребенок, отвечая на вопрос в классе, и крикнул: «Кто-нибудь, принесите мне чашку кофе».

Грабел пожал плечами и одновременно вздохнул, слишком усталый, чтобы спорить.

'Ну, что это должно означать? Это пожимание плечами? Давай, Аллен. Что, черт возьми, здесь происходит? И где, черт возьми, Крис Паркс?

Паркс был руководителем проекта «Кунстцентрум»: хотя он и не был самым старшим членом команды, в его обязанности входило проведение регулярных внутренних координационных совещаний и формулирование мыслей проектной группы.

Грабел сказал себе, что сейчас проектная группа, вероятно, думает так же, как и он: им жаль, что они не дома и не смотрят телевизор в постели. Как Крис Паркс, вероятно, был.

— Он пошел домой, — сказал Грабель.

«Менеджер проекта ушел домой?»

Прибыл кофе Ричардсона, принесенный Мэри Сэммис, одним из создателей моделей проекта. Он попробовал его, поморщился и вернул обратно.

— Это тушеное, — сказал он.

— Он был на ногах, — объяснил Грабель. — Я сказал ему идти домой.

— Принеси мне еще. И на этот раз принеси блюдце. Когда я прошу чашку кофе, я не ожидаю, что мне придется просить и об этом».

'Сразу.'

Покачав головой, Ричардсон пробормотал: — Что это вообще за место? А потом, кое-что вспомнив, позвал: «О, Мэри?

Как поживает модель?

— Мы все еще работаем над этим, Рэй.

Он мрачно покачал головой. «Не подведи меня, любовь моя. Я лечу в Германию завтра днем. Он посмотрел на свои наручные часы Breitling.

— Через двенадцать часов, если быть точным. Эта модель должна быть упакована и готова к отправке со всеми таможенными документами. Понимать?'

— Он у тебя будет, Рэй, обещаю.

— Тебе не нужно давать мне обещаний. Это не для меня. Это не обо мне, Мэри. Если бы это был только я, все было бы иначе. Но мне кажется, что самое меньшее, что мы можем сделать для нового офиса с тридцатью людьми в его составе, которые собираются провести следующие два года своей жизни, работая только над этим проектом, — это показать им модель того, что это такое. будет выглядеть. Разве ты не согласна, Мэри?

— Да, сэр, я бы хотел.

— И не называй меня сэром, Мэри. Это не армия.

Ричардсон снял трубку телефона Грабеля и набрал номер. Воспользовавшись этими несколькими секундами благодати, Мэри быстро ушла.

— Рэй, кому ты звонишь? сказал Grabel, давая небольшое подергивание. Его нервный тик начинался только тогда, когда он сильно уставал или нуждался в выпивке.

— Разве ты не слышал, что я только что сказал? Я сказал, что это я сказал ему идти домой.

'Я слышал вас.'

— Рэй?

— Где мой чертов кофе? — крикнул Ричардсон через плечо.

— Вы же не звоните Парксу?

Ричардсон только посмотрел на Грабеля, его седые брови поднялись с тихим презрением.

— Ублюдок, — пробормотал он, внезапно возненавидев Ричардсона с силой, которую он нашел тревожной. «Дай бог, чтобы ты умерла, мать твою…»

«Крис? Это Рэй. Я тебя разбудил? Я сделал? Это очень плохо. Позвольте мне спросить вас кое о чем, Крис. Ты хоть представляешь, сколько будет стоить это здание в виде гонораров этой фирме? Нет, просто ответьте на вопрос. Правильно, почти 4 миллиона долларов. Четыре миллиона долларов. Так вот, многие из нас здесь работают допоздна над этим, Крис. Только тебя здесь нет, и ты должен быть чертовым менеджером проекта. Ну, тебе не кажется, что это плохой пример? Вы не знаете. Он прислушался на мгновение, а затем начал качать головой. — Ну, если честно, меня не волнует, сколько времени ты не был дома. И мне наплевать, если твои дети думают, что ты просто какой-то парень, которого их мать подцепила в супермаркете. Твое место здесь, с твоей командой. Ты собираешься тащить сюда свою задницу, или мне придется искать нового менеджера на эту работу? Ты? Хороший.'

Ричардсон положил трубку и огляделся в поисках жены. Она склонилась над витриной у лестницы, разглядывая модель штаб-квартиры корпорации Юй, которая в реальной жизни близилась к завершению на площади Хоуп-Стрит. — Я побуду здесь некоторое время, дорогая, — позвал он. — Увидимся наверху, хорошо?

'Хорошо, дорогой.' Джоан улыбнулась и оглядела студию. — Всем спокойной ночи, — сказала она и ушла.

Было несколько человек, которые улыбнулись в ответ. Но большинство из них слишком устали даже для вежливых улыбок. Кроме того, они знали, что Джоан такая же чудовищная, как и ее муж. Худший. По крайней мере, он был талантлив. Один-два старших конструктора еще помнили, как в приступе дурного настроения она швырнула факсимильный аппарат в зеркальное окно.

Рэй Ричардсон снова обратил внимание на монитор и, снова щелкнув мышью, изменил изображение на трехмерное. На рисунке был изображен гигантский полукруг около двухсот метров в диаметре, плавно очерченный диском, как Королевский полумесяц в городе Бат, и увенчанный чем-то, напоминающим размах крыльев огромной птицы. Были некоторые архитектурные критики, большинство из них в Европе, которые предположили, что крылья были крыльями орла, причем нацистского орла. По этой причине они уже назвали дизайн Ричардсона «постнацизмом».

Ричардсон переместил мышь вперед по подушечке, приближая трехмерное изображение. Теперь было видно, что здание представляет собой не один полумесяц, а два, охватывающих изогнутую колоннаду, разделяющую магазины, конторы и выставочные залы. Это были контрактные чертежи, представляющие собой изложение согласованной информации от различных консультантов, которые будут участвовать в строительстве Кунстцентра, и они должны были быть переданы геодезисту, когда Ричардсон посетит Берлин. Войдя в колоннаду, Ричардсон взглянул на потолок и дважды щелкнул мышью, взорвав подробную схему одной из стальных трубчатых опор с памятью формы для панелей из фотохромного стекла.

'Что это?' он нахмурился. — Послушай, Аллен, ты не сделал того, что я хотел. Я думал, что просил вас составить оба варианта.

«Но мы согласились, что это идеальный вариант».

— Я хотел еще один, на всякий случай.

— На всякий случай? Я не понимаю. Либо это лучший вариант, либо нет». Грабель снова начал дергаться.

— На случай, если я передумаю, вот что. Ричардсон жестоко, но точно имитировал нервное подергивание Грабеля. Грабель снял очки, спрятал небритое лицо в дрожащие руки и глубоко вздохнул, подтянув щеки к ушам. На мгновение он посмотрел в небо, как будто ища руководства от Всемогущего. Когда никого не было, он встал, медленно покачал головой и надел куртку.

— Боже, иногда я тебя ненавижу, — сказал он. — Нет, это неправда, я все время тебя ненавижу. Ты рак прямой кишки бездомной собаки, ты знаешь это? Однажды кто-то сделает миру большое одолжение и убьет вас. Я бы сделал это и сам, только я боюсь всех писем от фанатов, которые я могу получить. Вы хотите, чтобы это было нарисовано? Тогда сделай это сам, эгоистичный ублюдок. Я уже натерпелся здесь с тобой».

'Что вы сказали?'

— Ты меня слышал, придурок. Грабел повернулся и пошел к лестнице.

— Куда, черт возьми, ты идешь?

'Дом.'

Ричардсон встал и горько кивнул.

— Ты уйдешь сейчас, ты не вернешься. Ты меня слышишь?

— Я ухожу, — сказал Грабель и пошел дальше. — Я бы не вернулся сюда, если бы ты умирал от одиночества.

Ричардсон взорвался. — Ты не уйдешь от меня, — кричал он.

'Ты уволен. Я увольняю тебя, кусок дергающегося дерьма. Все эти люди — мои свидетели. Ты слышишь меня, Твитч? Твоя задница уволена!

Не оборачиваясь, Грабел поднял средний палец и исчез вниз по лестнице. Кто-то засмеялся, и Ричардсон сердито огляделся, сжав кулаки, готовый выстрелить в любого, кто переступит черту.

— Что такого чертовски смешного? — прорычал он. — А где мой гребаный кофе?

-###-

Все еще кипевший, Грабель прошел небольшое расстояние вдоль бульвара до отеля «Сент-Джеймс Клаб», где, как обычно, выпил немного в пиано-баре в стиле ар-деко, пока ждал такси. Водка с Куантро и клюквенным морсом. Это было то, что он пил шесть месяцев назад, когда полиция арестовала его за вождение в нетрезвом виде. Это и пара глотков кокаина. Он взял кокаин только для того, чтобы добраться до дома. Возможно, он и не был бы пьян, если бы не работал так усердно.

Он чувствовал себя лучше из-за того, что ушел с работы, чем из-за потери лицензии. Если бы только Ричардсон не называл его Хромым. Он знал, что люди иногда называли его так, но никто никогда раньше не обращался так к его лицу. Только Ричардсон был достаточно большим дерьмом, чтобы сделать это.

В гостинице работала официантка, отдыхающая актриса по имени Мэри, которая иногда была с ним дружелюбна. Это было настолько близко, насколько Аллен Грабел подошел к общественной жизни.

«Я только что уволился с работы, — сказал он ей с гордостью. «Просто сказал моему партнеру засунуть это».

— Что ж, — пожала она плечами, — молодец.

— Думаю, я давно собирался это сделать. Раньше никогда не хватало наглости. Я просто сказал ему держать его. Думаю, либо так, либо вышибить ему чертовы мозги.

— Что-то мне подсказывает, что ты сделал правильный выбор, — сказала она.

'Я не знаю, понимаешь? На самом деле я не знаю. Но мальчик, он был сумасшедшим.

— Похоже, вы устроили из этого настоящий спектакль. Весь драматический жест.

'И как. Мальчик, он был зол на меня.

«Хотела бы я бросить свою работу», — сказала она задумчиво.

«Эй, это случится для тебя, Мэри. Я знаю, что так и будет.

Он заказал еще один напиток и обнаружил, что он исчез еще быстрее, чем первый. К тому времени, как Мэри сообщила ему, что приехало его такси, он уже выпил четыре или пять, хотя он был так взволнован случившимся, что алкоголь почти не подействовал на него. Он снял пару купюр с зажима для денег и щедро дал девушке чаевые. В этом не было необходимости, так как он сидел в баре, только ему было жаль ее. Не каждый может позволить себе бросить работу, сказал он себе.

Когда он ушел, Мэри вздохнула с облегчением. Он не был плохим человеком. Но подергивание вызывало у нее мурашки. И она ненавидела пьяниц. Даже дружеские.

У входной двери Грабель приказал таксисту отвезти его в Пасадену. Они были всего в нескольких кварталах от центра города, направляясь на юго-восток по Голливудскому шоссе, собираясь повернуть на север в сторону Пасадены, когда он вдруг кое-что вспомнил.

— Черт, — сказал он громко.

'Есть проблема?'

— Вроде того, да. Я оставил ключ от двери в конторе.

— Хочешь вернуться за ним?

— Оторвись здесь, ладно, пока я пытаюсь придумать, что делать?

После столь драматичного ухода он вряд ли мог вернуться. Рэй Ричардсон предположил бы, что он возвращается, поджав хвост, чтобы попросить вернуть себе работу. Ему бы просто нравилось выставлять его на посмешище. Может быть, снова назовем его Твитчем. Это было бы слишком тяжело. Проблема с грандиозным жестом заключалась в том, что легко было забыть реквизит.

— Так где же быть, мой друг?

Грабел выглянул в окно и обнаружил, что смотрит вверх на знакомый силуэт. Они были на улице Надежды, приближаясь к площади и зданию корпорации Ю. Внезапно он точно знал, где проведет ночь.

'Здесь. Бросьте меня сюда, — сказал он.

'Вы уверены?' — сказал таксист. — Ночью здесь довольно тяжело, чувак.

— Совершенно уверен, — сказал Грабель. Он удивился, почему не подумал об этом раньше.

-###-

Митчелл Брайан начал думать, что его жене Элисон на самом деле становится все хуже. За завтраком она сообщила ему с безумным взглядом, как она читала, что есть некоторые южноафриканские племена, которые верят, что продукт выкидыша может угрожать или убить не только отца, но и всю страну, даже небо. самого себя: этого было достаточно, чтобы дули обжигающие ветры, иссушали страну жарой и прогоняли дожди. Митч лаконично ответил: «Ну, тогда мы легко отделались», — и направился прямо к машине, хотя было еще только семь тридцать.

Он не думал, что Элисон когда-либо по-настоящему оправилась от потери их ребенка. Она была более замкнутой, чем когда-либо прежде, даже невротичной, и держалась подальше от младенцев, как другие люди избегали южно-центрального района Лос-Анджелеса. Были времена, когда Митч не мог не засунуть эндоскоп своей памяти в пасть их отношений и спросить себя, сохранил бы их вместе ребенок или нет. Потому что через двенадцать месяцев почти на следующий день после выкидыша Элисон Митч перестал оправдываться за ее эксцентричное поведение и закрутил роман. Он ненавидел себя за это, зная, что Элисон все еще нуждается в заботе и понимании. В то же время он осознавал, что больше не любит ее настолько, чтобы отдавать. Он чувствовал, что, возможно, больше всего ей нужно было посетить психиатра.

консультантом проекта по фэн-шуй . Обычно он подъезжал прямо к офису или зданию корпорации Ю, но иногда заставал себя ранним утром навестить Дженни в ее доме в Западном Лос-Анджелесе, откуда она также вела свой бизнес. В это утро Митч выбрал уже знакомый маршрут от автострады Санта-Моника до Ла-Бреа-авеню и, всего в нескольких кварталах к югу от бульвара Уилшир, въехал в тихий, зеленый район, состоящий из хорошо построенных испанских домов и домов в стиле ранчо, где Дженни жила. Он остановился перед красивым серым бунгало с фальшполом, верандой и безупречным газоном. По соседству был дом с вывеской «Продается», рекламировавшим его как «Говорящий дом».

Митч выключил двигатель и какое-то время развлекался, слушая девяностосекундное описание собственности на определенной длине волны, которую он мог принимать по автомобильному радио через компьютеризированный передатчик внутри дома. Он был удивлен, что они просят так много и что Дженни могла позволить себе такой дорогой район. Денег в фэн-шуй должно быть больше, чем он предполагал.

Фэн-шуй , древнее китайское искусство магии земли «ветра и воды», включало в себя поиск мест и строительство сооружений таким образом, чтобы они гармонировали с окружающей физической средой и извлекали из нее пользу. Китайцы верили, что этот метод гадания позволяет им привлекать желаемые космологические влияния, гарантируя им удачу, крепкое здоровье, процветание и долгую жизнь. Ни одно здание в Восточно-Азиатско-Тихоокеанском регионе, большое или маленькое, никогда не планировалось и не строилось без учета правил фэн-шуй .

У Митча был значительный опыт общения с консультантами по фэн-шуй , и не только с тем, с кем он спал. При проектировании отеля Island Nirvana в Гонконге Рэй Ричардсон планировал облицовывать здание отражающим стеклом, пока мастер фэн-шуй его клиента не сказал ему, что яркий свет является источником ша ци , вредного дыхания дракона. В другой раз фирма была вынуждена изменить свой отмеченный наградами дизайн для телевизионной компании Sumida в Токио, потому что форма напоминала недолговечную бабочку.

Он вышел из машины и пошел по дорожке. Дженни все еще была в шелковом халате, когда открыла дверь.

— Митч, какой приятный сюрприз, — сказала она и впустила его. — Я собиралась позвонить тебе сегодня утром.

Он уже стягивал платье с ее плеч и толкал ее в спальню.

— Ммм, — сказала она. — Что ты пил сегодня утром с хлопьями стероидов?

Наполовину китаянка Дженни Бао напомнила ему большую кошку. Зеленые глаза, высокие скулы и маленький изящный нос, который, как он решил, был, вероятно, косметикой. У нее был изогнутый рот, больше похожий на Одиссея, чем на Купидона, и он располагался между скобками двух идеальных линий смеха. Она любила смеяться. Она тоже хорошо держала себя в долгой, длинноногой, застенчивой прогулке по подиуму. Она не всегда выглядела так хорошо. Когда Митч впервые встретил ее, она была фунтов на десять-пятнадцать лишнего веса. Он знал, сколько времени ей понадобилось провести в местном спортзале, чтобы сейчас быть в такой фантастической форме.

Под халатом на ней был пояс с подвязками, чулки и трусики.

— Дракон сказал тебе, что я приду? — ухмыльнулся он, указывая на старинный компас фэн-шуй , висевший на стене над изголовьем кровати. Компас представлял собой круглый диск, отмеченный примерно тридцатью или сорока концентрическими кругами китайских иероглифов, и Митч знала, что он называется луопан , и что она использовала его для оценки хороших и плохих качеств дракона в здании.

— Конечно, — сказала она, откинувшись на спинку кровати. — Дракон мне все рассказывает.

Его дрожащие пальцы схватили эластичную талию ее трусиков и стянули их вниз, над двойными золотыми куполами ее ягодиц, и обратно вверх, над условными приговорами и кончиками фильтров Sobranie на ее чулках, когда она услужливо подтянула колени к груди. . Она выпрямила ноги, и маленький бомбардировщик-невидимка из черного кружева и шелка был его.

Он быстро сбросил с себя одежду и перекатился на нее сверху. Отрешившись от чрезмерно рьяного гномона и его изысканно поставленной призрачной задачи, он начал заниматься с ней любовью.

Закончив, они легли под простыню и стали смотреть телевизор. Через некоторое время Митч взглянул на золотые часы «Ролекс Субмаринер» на своем запястье.

— Мне пора идти, — сказал он.

Дженни Бао поморщилась и поцеловала его.

— О чем ты собирался мне звонить? он спросил.

— О да, — сказала она и рассказала ему, почему хотела с ним поговорить.

-###-

Как только Митч сел за свой стол в студии, он увидел приближающегося к нему Тони Левина и подавил стон. Левин был слишком настойчив, на взгляд Митча. В нем было что-то голодное, в целом волчий эффект, который усиливался щербатыми зубами, видневшимися сквозь его почти неизменную улыбку, и бровями, сросшимися посередине. Потом был его смех. Когда Левин смеялся, его было слышно по всему зданию. Он словно пытался привлечь к себе внимание, и от этого Митчу стало не по себе. Но теперь на лице Левайна не было и следа улыбки.

— Аллен Грабел подал в отставку, — сказал Левин.

'Что? Ты шутишь!'

'Вчера вечером.'

'Дерьмо.'

«Он допоздна работал над этим Кунстцентрумом, когда появился Ричардсон и начал раскидывать свой Лаймейский вес».

'Так что нового?'

— Я имею в виду, действительно тиранический. Как будто он был готов сжечь это место дотла. Как будто он трахал Фрэнка Ллойда Райта, понимаешь?

Левин издал глухой хохот и пригладил небольшой хвостик темных волос. Для Митча конский хвост был еще одной причиной не любить его, не в последнюю очередь потому, что Левин настаивал на том, чтобы называть его прическу шиньоном.

— Ну да, эго примерно такого же размера. Он думает, что он гений. Это означает, что у него бесконечная способность делать из себя занозу в заднице.

— Так что нам делать, Митч? Нанять другого дизайнера на работу? Я имею в виду, что работа почти закончена, верно?

Левин был менеджером проекта Ю.

— Я лучше позвоню Аллену, — сказал Митч. «Есть пара проблем, по которым мне понадобится его ответ, и я хотел бы удержать Ричардсона от того, что еще нужно сделать, если это вообще возможно».

— Слишком поздно, — сказал Левин. — Он уже просмотрел дневник Грабеля. Он придет на сегодняшнее утреннее совещание по проекту.

'Дерьмо. Я думал, он едет в Германию.

'После. Какие проблемы?'

— Это все, что нам нужно. Знаешь, Аллен бы просто все уладил. Но Ричардсон обязательно сделает из этого проблему.

'Из чего? Скажите, пожалуйста , в чем проблема?

'Фэн Шуй.'

'Что? Господи, Митч, я думал, мы разобрались с этим гребаным дерьмом.

— Да, но только на чертежах. Дженни Бао обходила здание и беспокоилась о многих вещах. В основном она беспокоится о дереве. Как он посажен.

— Это чертово дерево с самого начала было головной болью.

— Тут ты не ошибся, Тони. Она также беспокоится о четвертом этаже.

— Что, черт возьми, с ним не так?

«По-видимому, это не повезло».

'Что?' Левин снова захохотал. — Почему четвертый этаж, а не тринадцатый?

— Потому что для китайцев несчастье не тринадцать, а число четыре. Она говорит мне, что слово «четыре» означает также и смерть.

«Мой день рождения приходится на 4 августа, — сказал Левин. — Слишком плохо для меня, а? Он громко захихикал. Это дерьмо кунг-фу просто чертовски много.

Левин расхохотался еще громче.

Митч пожал плечами. — Ну, я говорю, дай клиенту то, что он хочет, Тони. Клиент хочет космическую акупунктуру, он получает космическую акупунктуру. Таким образом, мы сможем представить наш счет как можно скорее.

— Я думал, что клиент был с коммунистами. Разве коммунисты не атеисты и не против всей этой суеверной чепухи о духах и удаче?

— Это мне напомнило, — сказал Митч. — Еще кое-что, что мы должны обсудить сегодня утром. Помните тех демонстрантов? Те, кто появился, когда у нас была церемония нанесения косметических средств? Что ж, они вернулись.

-###-

Над проектом Yu Corporation работали четыре команды — проектировщики, инженеры-строители, инженеры-механики и инженеры по системам управления зданием (BMS) — и задача Митча заключалась в том, чтобы убедиться, что все они построили одно и то же здание. Часто архитектурная фирма отвечала только за проектирование здания и полагалась на внешних инженеров в качестве консультантов. Но, будучи такой огромной практикой, в которой работало около четырехсот человек, у Richardsons были собственные инженеры-механики и инженеры BMS. Будучи опытным архитектором, Митчу как техническому координатору было поручено воплотить возвышенные идеи дизайнера в практические инструкции и убедиться, что при внесении изменений все знают об их влиянии.

Митч нашел телефонный номер Аллена Грабеля в своей компьютерной картотеке, но, когда тот позвонил ему, то услышал автоответчик.

Аллен? Это Митч, звоню вам в десять часов. Я только что услышал о том, что произошло прошлой ночью, и я хочу узнать, действительно ли вы это имели в виду. И даже если ты действительно это имел в виду, я хотел посмотреть, удастся ли убедить тебя передумать. Мы не можем позволить себе потерять кого-то с вашим талантом. Я знаю, что Ричардсон может быть мудаком. Но он по-прежнему довольно талантливый парень, а иногда трудно быть рядом с талантом. Так что, э… может быть, вы могли бы позвонить мне, когда получите это сообщение.

Митч взглянул на часы. Времени как раз хватило, чтобы ознакомиться с тем, что хранится в компьютере о фэн-шуй, в надежде, что он сможет найти решение проблемы, которую поставила перед ним Дженни Бао; и, увидев Кей Киллен, идущую по галерее студии, помахал ей рукой. В качестве менеджера по чертежам функции Кей вращались вокруг компьютера и системы проектирования Intergraph, что сделало ее хранителем базы данных для всей работы и незаменимой для Митча по целому ряду причин.

«Кей, — сказал он, — могу я попросить вас помочь мне на минутку, пожалуйста?»

-###-

— Так в чем проблема на этот раз? — проворчал Ричардсон, когда Митч затронул вопросы, волнующие Дженни Бао, на совещании по проекту.

«Знаешь, мне иногда кажется, что эти мудаки из кунг-фу выдумывают всякую хуйню, чтобы оправдать свои гонорары».

— Что ж, звучит знакомая история, — пробормотал Марти Бирнбаум, управляющий партнер, с придирчивой осторожностью поправляя галстук-бабочку. Для Митча, чей отец, журналист маленькой городской газеты, всю свою жизнь носил галстук-бабочку, галстуки-бабочки были показухой экипировкой всех мошенников и лжецов, и это была еще одна причина не любить лишний вес и, он подумал надменный Бирнбаум.

Все они сидели вокруг демократически круглого белого деревянного стола Ричардсона: Митчелл Брайан; Рэй Ричардсон; Джоан Ричардсон; Тони Левин; Марти Бирнбаум; Уиллис Эллери, инженер-механик; Эйдан Кенни, инженер BMS; Дэвид Арнон из Elmo Sergo Ltd, инженеры-строители; Хелен Хасси, агент сайта; и Кей Киллен. Митч сел рядом с Кей, чьи длинные ноги были направлены к нему.

— Это дерево, — объяснил Митч. — Или, вернее, там, где он посажен.

Все застонали.

— Господи Иисусе, Митч, — сказал Дэвид Арнон, — это может быть самое умное здание, которое я когда-либо строил, но это также и самый тупой клиент. Он нанимает одного из ведущих архитекторов мира, а затем заставляет своего гребаного китайского знахаря тщательно проверять почти все, что он делает».

Митч не возражал. Он знал, что Рэй Ричардсон уже подозревал его и Дженни, и не хотел привлекать к себе внимание, защищая ее.

— Эта тупая сука хоть представляет, чего стоило пробить дерево через крышу этого здания? Это не совсем то, что можно просто взять и переместить куда-то еще».

— Успокойся, Дэвид, — сказал Митч. «Мы должны работать с этой тупой сукой, как ты ее называешь».

Арнон хлопнул себя по бедру и встал. Митч знал, что сделал это, чтобы произвести впечатление, потому что Арнон ростом шесть футов пять дюймов был самым высоким и, возможно, самым красивым мужчиной в комнате. Это был длинный, жилистый мужчина с узкими, невероятно горизонтальными плечами, которые, казалось, были привязаны к шесту его тела, и коробчатой головой с коротко подстриженной желтовато-коричневой бородой. Он выглядел как бывший баскетболист, которым он и был. Арнон играл в Guard в юниорском возрасте за Университет Дьюка и был игроком года на Атлантическом побережье в старшем возрасте, пока травма колена не вынудила его навсегда бросить игру.

'Не принимайте близко к сердцу?' — сказал Арнон. — Ты не тот… Чья это была дерьмовая идея засунуть туда паршивое дерево такого размера?

«Вообще-то это была моя дерьмовая идея, — сказала Джоан Ричардсон.

Арнон пожал плечами, извиняясь в ее сторону, и снова сел. Митч улыбнулся про себя, отчасти наслаждаясь эффектом, который произвело его заявление. Он мог легко понять беспокойство Дэвида Арнона. Не каждый день клиент хотел, чтобы вы посадили трехсотфутовое двудольное растение из тропических лесов Бразилии посреди атриума его нового здания. Арнону понадобился самый большой подъемный кран в Калифорнии, чтобы спустить огромное вечнозеленое растение, очевидно, рекорд Южной Америки, через крышу здания, задача, которая остановила Голливудское шоссе и закрыла Хоуп-стрит на целые выходные.

— Расслабься, ладно? — сказал Митч. — Она говорит о том, как его посадили, а не о том, где.

— Это имеет значение? — сказал Арнон.

«Дженни Бао…»

«Гав-вау-вау», — прорычал Арнон. «Чертова женщина-собака».

сажать большое дерево на острове в пруду было плохим фэн-шуй , так как дерево в прямоугольном пруду становится китайским иероглифом, означающим заточение и неприятности'. Он раздал несколько фотокопий рисунка китайского иероглифа кунь , сделанного Дженни .

Ричардсон посмотрел на вывеску с презрением.

«Знаете, — сказал он, — кажется, я помню, как она рассказывала мне о том, что было хорошей практикой делать прямоугольный пруд, потому что он напоминает какой-то другой символ, означающий рот и символизирующий — что это было сейчас? — о да, люди и процветание. Кей, я хочу, чтобы ты посмотрела это в отчете о компьютерных звонках. Может быть, мы сможем трахнуть эту суку навсегда.

Митч покачал головой.

— Вы говорите о характере коу . Но со знаком му , обозначающим дерево посередине, знак коу превращается в кун . Вы понимаете, что я имею в виду? Дженни была непреклонна в этом, Рэй. Она не подпишет сертификат фэн-шуй , пока мы его не изменим.

'Измени это? Как?' — сказал Левин.

— Что ж, у меня есть кое-какие мысли по этому поводу, — сказал Митч. «Мы могли бы построить еще один пруд, круглый, внутри квадратного. Таким образом, круг представляет небо, а квадрат — землю».

«Я не верю, что мы ведем этот разговор», — сказал Ричардсон. «Самое шикарное здание в Лос-Анджелесе, а мы говорим о вуду. Следующее, что мы знаем, это то, что нам придется принести в жертву петушка и вылить его кровь на входную дверь.

Он вздохнул и провел рукой по своим коротко остриженным седым волосам.

— Прости, Митч. Какого черта, я думаю, твоя идея звучит неплохо.

«На самом деле, я уже предложил ей эту идею, и, похоже, она ей очень нравится».

— Молодец, приятель, — сказал Ричардсон. — Подготовь его, ладно? Вы слышите это все? Митч из тех парней, которые нам нужны здесь. Он добивается цели. Следующий пункт.

— Боюсь, мы еще не закончили, — сказал Митч. У Дженни Бао тоже проблемы с четвертым этажом. Четыре по-китайски означает смерть. Во всяком случае, что-то в этом роде.

— Возможно, она права, — сказал Ричардсон. «Потому что четыре пули — это количество пуль, которые я собираюсь выпустить в эту гребаную голову. Затем я оторву ей все конечности и воткну их в ее четыре дюйма...

«Черт возьми», — воскликнул Эйдан Кенни. Левин громко захохотал.

«Не могли бы вы просто оставить место, где раньше был четвертый этаж?» улыбнулась Хелен Хасси. — Знаешь, совсем пропустил. Просто позволить пятому этажу плавать поверх третьего?

— У тебя есть решение, Митч? — спросила Джоан.

— Боюсь, не в этот раз.

'Как насчет этого?' — сказал Эйдан Кенни. «На четвертом этаже находится компьютерный класс. Это главный компьютерный зал, центр электронной почты, комната обработки изображений документов, комната с ленточными накопителями, мультимедийная библиотека с безопасным хранилищем, мостик управления, а также различные служебные коридоры. Так почему бы нам просто не назвать это чем-то вроде центра обработки данных? Дальше так: второй этаж, третий этаж, информационный центр, пятый этаж, женское белье, мягкая мебель…

— Неплохая идея, Эйд, — сказал Ричардсон. — Что ты думаешь, Митч? Покупает ли ее мадам Блаватская?

'Я так думаю.'

— Уиллис? Ты корчишь лицо. У вас есть возражения?

В обязанности инженера-механика проекта Уиллиса Эллери входило планирование сложной системы трубопроводов, кабелей, лифтовых шахт и воздуховодов в здании Yu Corporation. Это был коренастый мужчина со светлыми волосами и усами, окрашенными в рыжий цвет у края верхней губы от множества сигар, которые он выкуривал вне офиса. Он прочистил горло и слегка кивнул головой, словно пытаясь вмешаться в разговор. Несмотря на его очевидную силу, он был самым мягким человеком.

— Ну, да, я думаю, может, и знаю. Что будем делать с лифтами? он сказал. «Все панели индикаторов в автомобилях имеют цифры четыре».

Ричардсон нетерпеливо пожал плечами.

— Ступай к Отису, Уиллис, пусть сделают тебе новые. Должно быть достаточно просто сделать индикаторную панель с буквой D вместо четверки. Он указал на Кей Киллен, которая звонила и сообщала о встрече на своем ноутбуке. — Не забудьте сообщить обо всем этом клиенту, Кей. Стоимость внесения всех этих колдовских изменений будет зависеть от него, а не от нас».

— Э… ну… это может занять некоторое время, — сказал Эллери. Ричардсон посмотрел на Эйдана Кенни с тем, что можно было принять за мерцание в глазах.

'Помогать? Ты тот, кто должен провести большую часть своей жизни на четвертом этаже корпорации Ю. Что ты думаешь? Вы готовы рискнуть?

Тебе повезло, панк?

— Я ирландец, а не китаец, — рассмеялся Кенни. «Четыре никогда не было для меня проблемой. Мой папа говорил, что счастливому обладателю четырехлистного клевера сопутствует удача в азартных играх, и что колдовство над ним не властно».

— Тем не менее, — сказал Митч, — возможно, будет лучше, если ты не будешь говорить об этом Чичу и Чонгу.

— Кто они, черт возьми? — сказал Ричардсон.

«Боб Бич и Хидэки Йоджо, — объяснил Кенни. «От корпорации Ю. Они устанавливали свой суперкомпьютер и помогали мне настраивать системы управления зданием. На самом деле они мои сопровождающие. Они там, чтобы убедиться, что я не испортил их оборудование.

— Как вы думаете, их присутствие там может считаться завершением, предлагающим полезное занятие? — пошутил Дэвид Арнон, зная, что по существующим статьям соглашения это позволило бы его компании Elmo Sergo покинуть сайт.

Митч улыбнулся, зная, как сильно Арнон хотел закончить работу и, в особенности, уйти от Рэя Ричардсона.

— Это напомнило мне, Митч, — сказал Ричардсон. — Вы уже записали в мой дневник дату практической проверки завершения?

Это был этап завершения строительного подряда, когда архитектор принял здание как завершенное и готовое к заселению.

— Еще нет, Рэй, нет. Мы по-прежнему проверяем услуги и оборудование перед получением временного свидетельства о праве собственности».

«Не оставляйте это слишком долго. Вы знаете, как пополняется мой дневник.

«Эй, я забыл упомянуть об этом, — сказал Кенни, — но, говоря о датах и дневниках, сегодня Большой Взрыв. Наш компьютер соединен с компьютерами каждого из наших проектов в Америке».

— Эйдан совершенно прав, что напомнил нам, — сказал Рэй Ричардсон. «Наш Большой Взрыв важен. Скоро большинство осмотров наших объектов будет осуществляться по кабельному телевидению через компьютерный модем. Это должно спасти многих из вас, ублюдков, от необходимости пачкать свои туфли за 300 долларов».

«Мы можем даже иметь это в наличии для нас к следующему совещанию по проекту», — сказал Кенни. «Большая часть BMS уже работает».

— Хорошая работа, Эйд.

— А как насчет безопасности? — спросил Тони Левин. — Митч говорит, что некоторые из демонстрантов вернулись.

'Почему?' — спросил Ричардсон. — Прошло шесть месяцев с тех пор, как они были там в последний раз.

— Их и вполовину меньше, чем в прошлый раз. Только горстка, — сказал Митч.

«Студенты в основном. Думаю, это потому, что семестр в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе только что закончился.

— Знаешь, если это станет проблемой, Митч, ты должен позвонить Моргану Филипсу в мэрию. Заставьте его что-нибудь с этим сделать. Он мне должен.

Митч пожал плечами. «Я не думаю, что это будет проблемой», — сказал он.

— У нас есть охранники, чтобы все уладить. Не говоря уже о компьютере.

'Если ты так говоришь. Ладно, все, — сказал Ричардсон, — вот и все. Встреча закончилась.

— Привет, Митч, — сказал Кенни. — Вы собираетесь в центр?

'В любую минуту.'

— Подбрось меня до Гридирона, ладно? Моя машина в ремонтной мастерской.

Митч вздрогнул и взглянул на Рэя Ричардсона. Именно архитектурный критик из LA Times Сэм Холл Каплан впервые назвал здание Yu Corporation «Решеткой» из-за сходства между его каркасом из параллельных поперечных скоб и опор и полем для американского футбола. Митч знал, что это прозвище раздражает Ричардсона.

— Эйдан Кенни, — резко сказал Ричардсон, — я не хочу слышать, чтобы кто-нибудь называл «Юй корпорейшн» строительством Гридирона. Это здание Ю, или здание корпорации Ю, или даже Пьяцца на улице Хоуп номер один , и это все. Никто здесь не должен так очернять здание Ричардсона. Это ясно?

Понимая, что слушает уже не только Эйдан Кенни, Рэй Ричардсон повысил голос. «Это касается всех. Никто не называет здание Ю решеткой. Эта практика завоевала девяносто восемь наград за выдающийся архитектурный дизайн, и мы гордимся нашими зданиями. Я могу основывать свой стиль архитектуры на технологиях — я не понимаю, как можно этого избежать. Но вы можете считать само собой разумеющимся, что я считаю, что здания также красивы. Красота и технологии не так уж несовместимы, как некоторым хотелось бы, чтобы мы думали. И тот, кто думает иначе, не имеет права здесь работать. Не поймите меня в этом. Я уволю любого, кого услышу при использовании слова Gridiron. И то же самое относится к прозвищам, которые кто-либо может дать Кунстцентруму в Берлине, зданию Yoyogi Park в Токио, музею Буншафт в Хьюстоне, зданию Тэтчер в Лондоне или любому другому чертовому зданию, к которому мы имеем какое-либо отношение. Надеюсь, я ясно выразился.

-###-

Эйдан Кенни все еще комментировал этот выговор, пока Митч вел их на восток по бульвару Санта-Моника. Митч был рад видеть, что он не принял это близко к сердцу. Кенни, казалось, даже расценил этот опыт как забавный.

— Здание парка Йойоги, — сказал он. — Как же тогда они называют этого?

Извините, как они очерняют это? Чертовски слово такое — очернить. Я должен был посмотреть это. Это означает сквернословие.

«Об этом была статья в «Архитектурном дайджесте », — объяснил Митч.

The Japan Times заказала Gallup опрос о том, что люди в Токио думают об этом. Очевидно, они называют это лыжным трамплин.

«Лыжный трамплин». Кенни усмехнулся. 'Мне нравится, что. Это похоже на прыжки с трамплина, не так ли? Ой. Бьюсь об заклад, ему это нравилось. А Баншафт?

— Это новое для меня. Может быть, он видел что-то, чего не видел я.

«Что вытворяет этот сукин сын? Может быть, это Джоан. Может быть, она надевает его и засовывает ему в задницу. Она достаточно мужественная: вот что я называю железной леди. Она могла бы играть в обороне за «Стилерс».

«Ричардсон не самый плохой архитектор в Лос-Анджелесе, я скажу это за него. Не далеко. Морфозис выиграет этот приз, а Фрэнк Гери будет вторым. Рэй может вести себя как параноидальный шизофреник, но, по крайней мере, его здания не выглядят так. Как вы думаете, некоторые из этих парней думают, что есть какое-то искупление в том, чтобы сделать здания настолько уродливыми, насколько это возможно?

— Эй, да ладно, Митч, — усмехнулся Кенни. — Вы знаете, что слово «уродливый» не имеет никакого значения в архитектуре. Есть авангард, есть очень авангард и есть охранник. Если вы хотите, чтобы ваше здание выглядело модно в наши дни, вы делаете его похожим на чертову государственную тюрьму.

«Отлично слышать от человека, который водит Cadillac Protector».

«Вы знаете, сколько Protectors было продано в Лос-Анджелесе в прошлом году? Восемьдесят тысяч. Помяните мои слова, через пару лет мы все будем на них ездить. Вы включили. Джоан Ричардсон за рулем.

«Почему не Рэй? Наверняка есть гораздо больше людей, которые хотят его смерти.

— Вам не кажется, что его «Бентли» не бронирован? Кенни покачал головой. «Вы не можете продать такую машину в Лос-Анджелесе без брони. Но, честно говоря, я предпочитаю Protector. У него есть резервный двигатель на случай поломки первого. Такого нет даже у Bentley».

— Так почему ты не водишь его? Вы только что получили посылку.

'Ничего серьезного. Это всего лишь бортовой компьютер.

— Что с ним?

'Я не знаю. Мой восьмилетний Майкл продолжает дурачиться. Он думает, что он контролирует систему вооружения машины или что-то в этом роде и поджигает ею другие машины.

— Если бы только, — сказал Митч, резко тормозя, чтобы не столкнуться с своенравным коричневым Фордом впереди, — все было бы так просто. Он сердито стиснул зубы, посмотрел в зеркало и вырулил, чтобы обогнать.

— Постарайся не смотреть ему в глаза, Митч, — нервно сказал Кенни.

— Знаешь, на всякий случай… У тебя в машине есть пистолет? Он открыл бардачок.

«Если бы у Защитника была система вооружения, я бы получил ее сегодня».

— Да, разве это не было бы хорошо?

Митч остановился перед коричневым «фордом» и взглянул на своего пассажира. — Расслабься, ладно? Там нет пистолета. У меня его нет.

— Нет пистолета? Ты что, какой-то пацифист?

Эйдан Кенни был грузным, домоседом, в очках в проволочной оправе и с широким, вязким ртом, в который мог вместиться целый чизбургер. Что-то в нем напоминало Митчу мелкого принца эпохи Возрождения: глаза были маленькие и посажены слишком близко; нос был длинным и толстым, что добавляло чувственности и самодовольства; а подбородок, хотя и не габсбургских пропорций, был прогнатно упрям и покрыт светлой мальчишеской бородой, которая выглядела так, как будто ее отрастили, чтобы произвести впечатление зрелости. Его кожа была мягкой и белой, как рулон туалетной бумаги, чего и следовало ожидать от человека, который большую часть времени бодрствования проводил за компьютерным терминалом.

Они свернули на юг, на Голливудское шоссе.

«Вот почему я сдаюсь и позволяю ему поиграть в компьютерные игры», — сказал Кенни. «Вы знаете, интерактивный материал на компакт-диске».

'ВОЗ?'

'Мой сын. Тогда, может быть, он перестанет возиться с компьютером в машине.

«Он, должно быть, единственный ребенок в Лос-Анджелесе, который еще не играет в эти игры».

«Да, это потому, что я знаю, насколько они могут вызывать привыкание. Я все еще посещаю CGA. Анонимные компьютерные игры».

Митч еще раз украдкой взглянул на своего коллегу. Было достаточно легко представить, как он играет в какую-нибудь фантастическую игру до рассвета. Не то чтобы в Эйдане Кенни было что-то слабоумное. Прежде чем основать компанию BMS, которую Ричардсон в конечном итоге купил за несколько миллионов долларов, Эйдан Кенни работал со Стэнфордской группой искусственного интеллекта. Это была еще одна вещь, которую вы должны были передать Рэю Ричардсону: он нанимал только лучших для работы на себя. Даже если он не знал, как держаться за них.

— Дело в том, Митч, что он придет сегодня. Мы собираемся пойти в магазин, и он выберет все игры, которые захочет».

— Кто, Майкл?

«У него день рождения. Маргарет подвозит его к Гридирону. Упс. Здание Ю. Боже, надеюсь, твоя машина не прослушивается. Как вы думаете, кто-нибудь будет возражать, если Майкл будет там сегодня днем? Сегодня вечером мы собираемся посмотреть «Клипперс», и я не хочу идти домой первым».

Митч думал об Аллене Грабеле. Когда они вышли из офиса, его кейс все еще находился под столом. И когда Митч снова позвонил, автоответчик все еще работал. Он упомянул об этом Кенни.

— Как вы думаете, могло ли с ним что-нибудь случиться? он сказал.

'Как что?'

'Я не знаю. У тебя есть воображение и Cadillac Protector. Я имею в виду, что вчера вечером он ушел из офиса поздновато.

«Наверное, ушел куда-то и нажарился», — сказал Кенни. — Аллен любит выпить. Два или три, если ему это сойдет с рук.

— Да, возможно, ты прав.

Они съехали с автострады на Темпл-стрит и подошли к знакомому горизонту центра города, над которым возвышалась ортогональная семидесятитрехэтажная библиотека И. М. Пэя. Митч подумал, что самые высокие здания Лос-Анджелеса (большинство из них банки и торговые центры) напоминают банальные квадратные конструкции, которые он построил в те дни, когда восьмилетние дети играли с простыми наборами кирпичиков Lego. Повернув на юг, на улицу Надежды, он почувствовал прилив гордости, увидев здание Ю, и, наклонившись вперед на своем сиденье, украдкой взглянул вверх на знакомую навесную стену, утопленную за характерной сеткой боковых мегаферм и цвета слоновой кости. опоры: это была не столько рама, сколько трехсотфутовая лестница, на которой были подвешены двадцать пять этажей.

Несмотря на чувствительность Ричардсона к прозвищу, Митч обнаружил, что в нем нет ничего оскорбительного по своей сути. В самом деле, он наполовину подозревал, что придет время, когда, подобно владельцам знаменитого нью-йоркского здания Флэтайрон, корпорация Ю уступит народным настояниям и сделает это прозвище официальным. Они могли бы называть его как угодно, размышлял он: по сравнению с угрюмо-компетентными мисскими стеклянными коробками, которые его окружали, Гридирон был, по мнению Митча, самым ошеломляющим произведением новой архитектуры во всей Америке. Не было ничего, что могло бы коснуться блестящей, серебристо-белой прозрачной машины, которая была зданием Гридирона Рэя Ричардсона. Его видимое отсутствие цвета было самым конкретным из всех цветов, и в глазах Митча здание, казалось, обладало белым светом явленной истины.

Митч притормозил, чтобы свернуть на подъездную дорожку, которая вела вдоль отстроенной площади к подземной автостоянке. При этом он почувствовал, как что-то ударило в его пассажирскую дверь.

— Господи! — воскликнул Кенни и опустился на свое место под окном.

'Что это было?'

«Один из этих китайских детей что-то бросил».

Митч не остановился. Как и все остальные в Лос-Анджелесе, он не останавливался ни перед чем, кроме светофоров и полиции Лос-Анджелеса. Он подождал, пока они не окажутся в безопасности за вращающейся алюминиевой дверью гаража, прежде чем осмотреть свою машину на наличие повреждений. Вмятины не было. Ни даже царапины. Всего лишь брызги кусочка гнилого фрукта размером с ладонь. Митч нашел салфетку в бардачке, вытер ее и понюхал.

— Пахнет гнилым апельсином, — сказал он. 'Могло быть и хуже. Это мог быть камень или что-то в этом роде.

— В следующий раз может быть хуже. Как я и говорил тебе, Митч, води «Кадиллак Протектор», — сказал Кенни и пожал плечами. Он добавил, цитируя печально известную телевизионную рекламу, в которой занудный белый мужчина вел машину по суровому черному району: «Это машина, которая возвращает вам свободу города».

«Что нашло на этих детей? Раньше они никогда ничего не бросали. Разве там не должен быть полицейский, следящий за тем, чтобы ничего подобного не случилось?

Кенни покачал головой. 'Кто знает? Может, полицейский сделал это сам. Господи, в последнее время я больше боюсь полиции Лос-Анджелеса, чем плохих парней. Вы видели того слепого по телевизору? Тот, которого подстрелили за то, что он помахал белой палкой патрульному?

— Думаю, нам лучше рассказать об этом Сэму, — сказал Митч. — Посмотри, что он говорит.

Они прошли через дверь к лифтам, где их ждала машина, чтобы поднять их в главное здание. Он был автоматически отправлен на подземную автостоянку, когда двое мужчин назвали свои голосовые идентификационные фразы возле гаража.

— Какой уровень?

Кенни наклонился к микрофону на стене. — Где сейчас Сэм Глейг, Авраам?

— Авраам? Митч поднял брови, глядя на Кенни, который пожал плечами в ответ.

— Разве я тебе не говорил? Мы решили дать A-life имя».

«Сэм Глейг находится на полу атриума», — сказал компьютер.

— Отвези нас туда, пожалуйста, Авраам. Он ухмыльнулся Митчу. — Кроме того, это чертовски лучше, чем то, что Чич и Чонг называли конфигурацией YU-5. Математический анализатор, числитель, интегратор и компьютер. МАНЬЯК? Возьми?'

Двери закрылись.

«Авраам. Думаю, все в порядке, — сказал Митч. — Знаешь, каждый раз, когда я слышу его голос, мне интересно, где я уже слышал его раньше.

— Это Алек Гиннесс, — сказал Кенни. «Знаешь, старый англичанин из «Звездных войн» . Мы провели с ним в студии целые выходные, чтобы оцифровать его голос. Конечно, Абрахам может сэмплировать почти любой звук, который он хочет, но для устойчивой речи вам нужен актер, который даст вам надлежащую лингвистическую основу. Мы сравнили Гиннесса с голосами дюжины других актеров, включая Гленн Клоуз, Джеймса Эрла Джонса, Марлона Брандо, Мерил Стрип и Клинта Иствуда».

— Клинт Иствуд? Митч казался удивленным. — В лифте ?

— Да, но «Гиннесс» вышел лучше всех. Люди думали, что он звучал очень обнадеживающе. Английский акцент, наверное. Не то, чтобы мы были ограничены английским языком. В Лос-Анджелесе говорят на восьмидесяти шести языках, и Авраам запрограммирован понимать их все и отвечать на них».

Двери лифта открылись в атриум, и донесся приятный синтетический аромат кедрового дерева. Митч и Кенни прошли по белому мраморному полу, все еще покрытому слоем защитной пленки, к голографической консоли, где стоял охранник. Увидев двух мужчин, он отвлекся от вершины огромного дерева, возвышавшегося над атриумом, и пошел им навстречу.

— Доброе утро, джентльмены, — сказал он. 'Как вы сегодня?'

— Доброе утро, Сэм, — сказал Митч. — Сэм, один из демонстрантов только что бросил что-то в мою машину. Это был всего лишь кусок гнилого фрукта, но я решил упомянуть об этом.

Все трое подошли к входной двери и уставились сквозь бронированное оргстекло на небольшую группу демонстрантов за полицейским барьером у подножия лестницы, ведущей вниз на площадь . Полицейский на мотоцикле, охранявший их, сидел боком на велосипеде и читал газету.

— Вы могли бы переговорить с офицером, который должен за ними присматривать, — добавил Митч. «Я не хочу ничего из этого делать, но я бы не хотел, чтобы подобные вещи стали привычкой, хорошо?»

— Нет, сэр, я понимаю, — сказал Глейг. — Я обязательно скажу ему об этом.

— Они доставляли какие-нибудь неприятности раньше? — спросил Кенни.

— Проблемы, сэр? Нет, сэр.' Сэм Глейг усмехнулся. Он поднял руку размером с пиццу от 9-миллиметрового автомата, который держал в кобуре на бедре, и постучал костяшками пальцев по тонированному стеклу. — Кроме того, что они могли сделать?

Этот материал имеет толщину 200 миллиметров. Он может выдержать что угодно, от дробовика 12-го калибра до 7,62-миллиметровой винтовочной пули НАТО, не оставляя следов. Вы что-то знаете, мистер Кенни? Это самая безопасная работа, которую я когда-либо имел. Дело в том, что, по-моему, это самое безопасное место во всем Лос-Анджелесе. Он рассмеялся громким медленным смехом, эхом разнесшимся по всему атриуму: торговый центр Санта-Глаус.

Митч и Кенни улыбнулись и вернулись к лифтам.

— Он прав, — сказал Кенни. «Это самое безопасное здание в Лос-Анджелесе. В этом месте можно было бы провести российский парламент.

— Думаешь, мне стоит рассказать ему о проблеме с фэн-шуй ? — сказал Митч.

— Черт, нет, — рассмеялся Кенни. — Ты можешь испортить ему день.

-###-

Митч и Кенни придерживались совершенно разных взглядов на Gridiron. Митч смотрел на него снаружи, а Кенни изнутри. Для Кенни Gridiron был ближе всего к настоящему физическому телу, которое когда-либо имел компьютер. Конфигурация Ю-5 могла видеть и чувствовать почти все через множество систем управления зданием и систем безопасности, аналогичных рецепторам, которые обеспечивали человека его сенсорными способностями. Аналогия повлияла на Бича и Йоджо, дизайнеров Yu5, вплоть до того, что они запрограммировали компьютер с помощью того, что они называли «иллюзией наблюдателя». В сущности, Авраам был наделен ощущением распределенности в пространстве и времени и господства над хаосом своих многочисленных восприятий и раздражителей. Это был случай, как пошутил Кенни, «я вычисляю, следовательно, я существую».

Компьютеру было предложено думать о себе как о мозге в корпусе здания, связанном с функциями тела посредством центральной нервной системы: мультиплексной кабельной системы. Его визуальный процесс обеспечивала сложная система камер видеонаблюдения, а также сложная система пассивных инфракрасных детекторов как внутри, так и снаружи здания. Для слухового процесса использовались акустические и ультразвуковые детекторы, а также всенаправленные микрофоны, которые облегчали доступ к лифтам, дверям, телефонам и компьютерным рабочим станциям через систему TESPAR. Обонятельный процесс, с помощью которого компьютер мог контролировать и производить синтетические запахи в здании, осуществлялся с помощью стереоизометрических и параносмических электрических датчиков, чувствительных к диапазону 1/400 000 000 миллиграмма на литр воздуха.

Остальные сенсорные восприятия компьютера, с помощью которых здание могло реагировать на изменения во внешней или внутренней среде, в целом были сопоставимы с кинестеническими и вестибулярными чувствами человеческого организма.

Было мало стимулов, которые компьютер не смог бы преобразовать из изменения энергии в жизненный процесс.

По мнению Кенни, компьютер Ю-5 и Gridiron представляли собой наиболее продвинутую ступень картезианской логики — математики как связующего звена рационализированного мира.

-###-

Без четверти час Чен Пэн Фэй оставил своих товарищей по протесту на площади перед Гридироном и пошел на север к шоссе, глядя на бродяг и попрошаек на своем пути с искусным безразличием человека, который знал большую бедность Юго-Восточной Азии. Черный мужчина в бейсбольной кепке «Доджерс» и от которого пахло навозом, шагнул рядом с ним. Я сам виноват, что пошел пешком, сказал себе молодой китаец.

— Оставь немного мелочи, пожалуйста, мужик?

Чэн Пэн Фэй посмотрел в другую сторону и пошел дальше, презирая изгоя, который уже отстал, думая, что в Китае, как бы ни был ты беден, ты работаешь и кормишь себя. Он заботился о бедных, но только о тех, кто не мог помочь себе сам. Не те, которые выглядели так, как будто они годны для работы.

Он повернул на восток по бульвару Сансет и на углу Норт-Спринг-стрит вошел в рыбный ресторан «Мон Ки».

В зале было людно, но человека, которого он искал, крепкого, но красивого японца, было достаточно легко узнать в темно-синем костюме Comme des Gargons. Ченг сел напротив него и взял меню.

«Это хорошее место», — сказал японец, говоря по-английски с легким американским акцентом. «Спасибо за рекомендацию. Я приду сюда снова.

Ченг Пэн Фэй пожал плечами, ему было все равно, понравилось это место японцам или нет. Его дедушка был родом из Нанкина, и он достаточно знал о том, что там происходило в 1930-е годы, чтобы совершенно не любить японцев. Он решил продолжить разговор.

— Мы снова начали демонстрацию, как вы и предложили, — сказал он.

— Так я видел. Однако не так много, как я надеялся.

«Люди уехали домой на праздники».

— Так что найди еще. Японец оглядел ресторан. «Возможно, некоторые из этих официантов хотели бы легко заработать. Черт, это даже не незаконно. Как часто вы можете говорить это в наши дни? Он полез в карман пальто, вытащил конверт из плотной бумаги и швырнул его через стол.

— Я все еще не понимаю, — сказал Ченг, сунув конверт в карман, но не открывая его. 'Что это значит для вас?'

«Что взять?» Японец пожал плечами. — Как я и сказал тебе, когда мы впервые встретились. Вы хотите провести демонстрацию против связи корпорации Ю с китайскими коммунистами. И я хочу спонсировать вас, чтобы сделать это.

Ченг Пэн Фэй вспомнил случай их единственной другой встречи: японцы — он все еще не знал его имени — выследили Ченга после того, как увидели его имя в газетах в связи с первоначальной демонстрацией на новой площади на улице Надежды.

— Но я думаю, тебе следует быть менее вежливым. Ты знаешь, о чем я говорю?

Поднимите еще немного гребаного шума. Бросьте несколько камней или что-то в этом роде. Стань жестким. В конце концов, это хорошая причина.

Ченг хотел сказать, что бросил гнилой фрукт в машину, въезжающую на подземную парковку Gridiron, но подумал, что японцы сочтут это забавным. Что такое фрукт рядом с камнем?

Вместо этого он сказал: «Вы действительно так думаете? Что это хорошая причина?

Японец выглядел озадаченным.

«Зачем еще мне это делать?»

— Почему еще?

Официант подошел, чтобы принять заказ Ченга.

— Циндао, — сказал он.

— Ты не ешь? — сказал японец.

Ченг покачал головой.

'Очень жаль. Это действительно очень хорошо».

Когда официант ушел, Ченг сказал: «Может, вам сказать, что я думаю?»

Японец засунул ему в рот немного рыбы и ровным взглядом посмотрел на Ченга. — Можешь говорить, что хочешь. В отличие от Китайской Народной Республики, это все еще свободная страна».

«Я думаю, что вы и ваши работодатели, вероятно, являетесь деловыми конкурентами корпорации Ю, и что вы хотели бы, чтобы они были смущены любым возможным способом. Держу пари, вы тоже занимаетесь электроникой и компьютерами.

— Бизнес-конкуренты, да?

— Разве у вас, японцев, нет поговорки — бизнес — это война? Поэтому вы хотите устроить демонстрацию перед их новым зданием? Хотя я с трудом понимаю, почему это должно иметь такое большое значение в корпоративной схеме вещей.

«Это интересная теория». Японец засмеялся, вытер рот салфеткой и встал. Все еще улыбаясь, он бросил на стол горсть долларов. — У тебя есть воображение. Это хорошо. Так что проявите фантазию. Подумайте, как сделать свой протест более заметным.

«О, еще кое-что», — добавил японец. — Тебя за что-то арестовывают? Ты даже никогда не встречался со мной. Надеюсь, само собой разумеется, что я был бы очень недоволен, если бы узнал, что вы говорили об этом с кем-либо. Это ясно?

Ченг холодно кивнул. Но когда японцы ушли, он понял, что боится.

-###-

Митч устроил для себя временный офис на двадцать пятом этаже, в тех частях здания, которые были ближе всего к завершению и которые вскоре станут роскошно обставленными частными и полуличными владениями старшего персонала корпорации Ю. В большинстве комнат были высокие двери из темного лакированного дерева с серебристыми алюминиевыми рамами, напоминающими логотип корпорации Ю. В некоторых комнатах уже лежали ковры — светло-серые, контрастирующие с более темным серым ковром в коридорах, — а в некоторых из них уже были отмечены небрежные следы еще работавших там электриков, штукатуров и столяров.

Теперь, когда работа была почти завершена, в здании царила атмосфера запустения. Митч находил это тревожным, особенно ночью, когда центр города пустел, и, как у современной Марии Селесты , сам размер Гридирона, казалось, указывал на отсутствие людей. Странно, подумал он, как в книгах и фильмах рассказывается о страхах людей перед тем, как оказаться в одиночестве в старых зданиях, тогда как новые могут быть столь же нервирующими. Гридирон не стал исключением. Даже посреди дня внезапный стон кондиционера, шепот воды в трубе или стон новой деревянной конструкции, когда она расширялась или сжималась, могли на мгновение поднять волосы на затылке Митча. Он чувствовал себя членом экипажа огромного космического корабля, отправляющегося на пятилетнюю миссию в глубокий космос. Брюс Дерн в фильме «Тихий бег» . Кейр Дуллеа в фильме 2001: Космическая одиссея . Время от времени он был склонен воспринимать фэн-шуй Дженни Бао так же серьезно, как делал вид, что относился к нему, когда был с ней: может быть, в здании действительно была духовная энергия, добрая или злая. Если рассуждать более рационально, он подумал, не связано ли это с иллюзией наблюдателя, которой был наделен компьютер: может быть, он просто чувствовал, что за ним наблюдает сам компьютер.

При всем при этом ему обычно нравилось быть одному в Гридироне. Тишина и покой дали ему возможность подумать о своем будущем. Он надеялся, что будущее будет включать в себя Дженни Бао, но не Ричардсон и партнеры. Митчу надоело быть техническим координатором Рэя Ричардсона. Он хотел вернуться к тому, чтобы быть архитектором, чистым и простым. Он хотел спроектировать дом, или школу, или, может быть, библиотеку. Ничего броского, ничего сложного, просто привлекательные здания, на которые хочется смотреть так же, как и находиться внутри них. Одно было точно. У него было достаточно умных зданий. Слишком многое нужно было организовать. Передвигаясь с этажа на этаж со своим ноутбуком на эргономичном ремне безопасности, Митч обнаружил мало признаков активности: одинокий сантехник подключал один из автоматических модулей руководящего туалета, изготовленный заводом Toto, как и многие системы и компоненты Gridiron. Компания Японии; инженер по телекоммуникациям, устанавливающий новейший видеофон — систему быстрой передачи пакетов с идентификатором вызывающего абонента и детектором лжи.

Митч был вполне удовлетворен достигнутым прогрессом, хотя и не понимал, как клиент может приступить к работе менее чем за шесть недель. Многие этажи были в удивительно неподготовленном состоянии, в то время как другие, которые должны были быть завершены, уже имели повреждения, которые были неизбежным результатом продолжающихся работ. Хотя в целом он был доволен общим уровнем мастерства, Митч знал, что, как бы все ни старались, Рэй Ричардсон сумеет к чему-нибудь придраться. Он всегда так делал.

Для Митча это было одним из существенных различий между ними двумя, и, вероятно, именно поэтому Ричардсон оказался там, где он был: Ричардсон был из тех людей, которые верили, что можно достичь совершенства в чем-то, в то время как Митч верил, что архитектура а строительство представляло собой совершенный микрокосм вселенной, в которой порядок существовал, хотя и ненадежно, на самом краю хаоса.

Хаос и сложность — вот что его больше всего интересовало в тот момент: чем сложнее система, тем ближе подходишь к краю хаоса. Это была одна из вещей, которая беспокоила его во всей концепции умных зданий. Он пытался обсудить это с Рэем Ричардсоном в отношении Gridiron, но Ричардсон ухватился не за тот конец палки.

«Ну, конечно, здание сложное, Митч, — сказал он. — Это чертова идея, не так ли?

'Это не то, что я имею в виду. Я хочу сказать, что чем сложнее система, тем выше вероятность того, что что-то пойдет не так».

— Что ты говоришь, Митч? Что вас беспокоит такой уровень технологий? Это оно? Давай, приятель, проснись и понюхай кофе, ладно?

Мы говорим об офисном блоке, а не о системе раннего предупреждения Пентагона. Приступай к программе, ладно?

Конец разговора.

Когда к концу дня Эйдан Кенни позвонил Митчу и велел ему тащить свою задницу на четвертый этаж, он вряд ли ожидал, что в какой-то мере его предыдущее беспокойство могло быть оправдано.

-###-

Компьютерный центр на четвертом этаже не был похож ни на одну другую компьютерную комнату, которую Митч когда-либо видел. Вы добирались до него по подсвеченному мосту из зеленоватого стекла, слегка изогнутому, как будто он вел через небольшой ручей, а не через множество электрических кабелей, которые он был тщательно спроектирован, чтобы скрыть. Двустворчатая дверь была сделана из тяжелого прозрачного чехославацкого стекла, испорченного только вывеской, предупреждающей, что помещение защищено системой защиты от огня галона 1301.

Дальше была огромная комната без окон, покрытая специальным антистатическим ковром и окруженная напольными светильниками, напоминающими выходные огни пассажирского самолета. Доминантой комнаты в замкнутом круге, напоминавшем Митчу Стоунхендж, были пять матовых алюминиевых монолитов, составлявших суперкомпьютер Ю-5. Каждый из серебристо-белых ящиков был восьми футов в высоту, четырех футов в ширину и двух футов в толщину. Суперкомпьютер Ю-5 на самом деле представлял собой несколько сотен компьютеров, работающих вместе в одной Массивно Параллельной Процессорной Системе. В то время как большинство компьютеров работали последовательно, выполняя необходимые шаги последовательности на одном процессоре, преимущество MPPS заключалось в том, что различные части одной и той же последовательности можно было разделить и выполнять одновременно, за меньшее время, чем один быстрый процессор. .

Но работа со сложными системами управления зданием Gridiron занимала лишь небольшую часть огромной мощности компьютера. Большая часть его усилий была посвящена работе группы информационной механики корпорации Yu в их кропотливом поиске универсального компьютерного языка — языка, который не только мог бы понимать программы, написанные на других компьютерных языках, но и в в то же время он также сможет заниматься математическими манипуляциями и обработкой бизнес-данных. Именно этот проект, проект NOAM, а также другие, еще более секретные проекты — Эйдан Кенни подозревал, что корпорация Ю также занимается сложными исследованиями «живого программного обеспечения», — потребовали присутствия двух сопровождающих корпорации Ю для наблюдения за установкой Кенни системы управления зданием. Внутри первого круга находился меньший круг, состоящий из пяти рабочих столов операторов с плоскими 28-дюймовыми настольными экранами. За тремя из этих столов сидели Боб Бич, Хидэки Йоджо и Эйдан Кенни, а за четвертым сидел маленький мальчик, предположительно сын Эйдана, поглощенный какой-то компьютерной игрой, которая отражалась в толстых линзах его очков без оправы.

— Митч, как дела? усмехнулся Бич. — Где ты прятался?

«Почему, — заметил Митч, — всякий раз, когда вы видите работающих программистов, они всегда выглядят так, будто у них перерыв на кофе?»

'Ага?' — сказал Йоджо. — Ну, тебе есть о чем помнить, чувак. Это как футбол, понимаете? Много времени нам приходится собираться и выяснять все возможные варианты игры».

«Я польщен, что вы хотите включить меня в свои обсуждения на боковой линии, тренер».

Бич завопил. — Вы еще не слышали, о чем мы хотим вас спросить.

Митч неуверенно улыбнулся. «Я понял, что есть проблема».

— Да, верно, — сказал Бич. — Может быть, ты поможешь нам разобраться с этим. Требуется небольшая техническая координация».

'Это моя работа.'

— Но сначала нам нужно какое-то исполнительное решение от тебя, Митч. При чем здесь Авраам.

— Авраам, верно, — повторил Йоджо. «Чей глупой идеей было это имя?»

Чич и Чонг: как и две звезды фильмов о марихуане начала семидесятых, Бич и Йоджо отличались непринужденностью, тяжелыми усами размером с Уайатта и нездоровым, слегка остекленевшим взглядом. Как и у Эйдана Кенни, это впечатление было создано их рабочими занятиями, сосредоточенными на экране, а не какой-либо любовью к курению марихуаны. Во всяком случае, Митч был в этом уверен. Каждый раз, когда вы посещали туалет в Gridiron, компьютер проверял вашу мочу на наркотики. Корпорация Ю относилась к профилактическому медицинскому обслуживанию очень серьезно.

— Спасибо, что пришел, Митч, я ценю это. Эйдан Кенни откашлялся и нервно потер рот. — Господи, я бы хотел сигарету.

«Курение в компьютерном зале запрещено», — сказал компьютерный вежливый английский голос.

— Заткнись, придурок, — сказал Йоджо.

— Ага, спасибо, Авраам, — сказал Кенни. — Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю. Присаживайся там, Митч, и позволь мне представить тебя. И Хидеки, не мог бы ты следить за своим языком перед моим сыном, пожалуйста, парень?

— Конечно, никаких проблем. Эй, извини, да?

Митч сел за свободный стол и уставился на картинку, разворачивающуюся на экране компьютера: она была похожа на огромную цветную снежинку, которая росла, пока он смотрел.

'Что это?' — сказал он, на мгновение завороженный.

— О, — сказал Йоджо, — это просто программа-заставка. Останавливает перегорание трубки на экране.

'Это красиво.'

'Неплохо, не правда ли? Клеточный автомат. Мы даем компьютеру начальное число и набор правил, а остальное он делает сам. Давай, прикоснись к нему.

Митч коснулся экрана пальцем и, как настоящая снежинка, клеточные автоматы быстро растаяли. Сотни строк программной информации начали прокручиваться перед его глазами.

— Вот в чем твоя проблема, — сказал Бич.

— И как, — добавил Йоджо.

С экрана на столе Майкла раздался глухой взрыв, и мальчик сердито ударил по ручке кресла. — Черт, — сказал он громко. А потом

«Бля, блять, блять».

Хидеки Ёджо бросил взгляд на Эйдана Кенни и сказал: «Я ничему не могу научить твоего ребенка ругаться, Эйд».

«Сын, прекрати это. Если я еще раз услышу, как ты так говоришь, у тебя будут большие проблемы, будь то день рождения или нет. Я ясно выражаюсь?

— Да, папа.

— И наденьте наушники, пожалуйста.

— Хорошо, — сказал Кенни, поворачиваясь к Митчу. — Это самовоспроизводящаяся система, верно?

Митч нерешительно кивнул.

«Полностью автономная, самовоспроизводящаяся программа общего назначения, которая планирует будущие потребности в строительстве и управлении бизнесом. Система на основе нечеткой логики, которая управляет нейронной сетью, чтобы она могла улучшать свою производительность за счет обучения. После периода владения корпорацией Ю старый Абрахам узнает все, что нужно знать о том, как работает компания. Все, от вероятного использования офиса до того, как компания планирует расширяться. Например, используя электронную абонентскую сеть, он может контролировать местный рынок недвижимости, чтобы предупредить жильцов о возможностях, существующих в том или ином месте».

'Это так?' — сказал Митч. — Может быть, оно найдет мне дом.

Эйдан Кенни тонко улыбнулся. Митч извинился и, откинувшись на спинку стула, принял более серьезное выражение лица.

'Через некоторое время версия 3.0 пишет версию 3.1. Или, если хотите, Авраам производит следующее поколение программы: Исаак. И кто лучше это сделает? Эта улучшенная версия Авраама, Исаак, еще более способна справиться с развивающимися потребностями корпорации Ю завтрашнего дня. После этого, когда Исаак работает на более высоком уровне физической подготовки и выполняет свой родительский долг, Авраам становится бесплодным и перестает функционировать как нечто иное, чем простое техническое обслуживание, прежде чем окончательно впасть в полную негодность, когда Исаак производит свое собственное следующее поколение программа, когда версия 3.1 пишет версию 3.2, если хотите».

Митч сложил руки и терпеливо кивнул. — Я все это понимаю, — сказал он. — Перейдем к делу, хорошо?

-- Ну ладно, дело вот в чем: кажется...

'Кажется?' — сказал Бич. — Ничего подобного, чувак. Это чертов факт.

«Похоже, что Авраам уже начал свою собственную программу самовоспроизведения. Что значит - '

— А это значит, — сказал Митч, — что он принимает во внимание совершенно не относящуюся к делу жилплощадь. А именно сами. Не корпорация Ю, как он должен был.

— Я же говорил, что Митч поймет, — сказал Бич Йоджо.

— Именно так, — сказал Кенни. «Я имею в виду, что нет никакого смысла в том, чтобы Авраам эволюционировал до более высокого уровня физической подготовки и произвел на свет Исаака, если он имел дело только с нами и несколькими проклятыми рабочими».

— Но это то, что случилось? — сказал Митч. — Исаак уже существует?

Эйдан Кенни недовольно кивнул.

— А что об этом говорит сам Авраам? — спросил Митч.

— Это шутка, да? — сказал Бич.

— Не знаю, — пожал плечами Митч. 'Кому ты рассказываешь.'

Боб Бич ухмыльнулся и поправил свои грозные усы вытянутым указательным и большим пальцами.

— Эй, мы лучшие, но мы все еще в двадцатом веке, Митч, — сказал он. «Объяснение подразумевает понимание».

— Нет, если ты правильно сформулируешь вопрос, — возразил Митч.

— Да, это хорошая идея, — сказал Хидэки Ёдзё. — Если бы все было так изощренно. У нас все хорошо только потому, что мы улучшили старую бинарную логику — правда или ложь, понимаете? Нечеткая логика включает в себя бинарную логику, но допускает сценарий, в котором говорится, что что-то может иметь частичное членство в двух отдельных множествах».

«Чтобы что-то могло быть отчасти правдой или отчасти ложью».

'Это верно. Или верно при определенных условиях.

— Я кое-что об этом читал, — сказал Митч. «Разве не было что-то о том, как компьютер должен определять пингвина?»

'Ах это.' Бич выглядел скучающим и кивнул. — Да, запрограммированный обычным образом компьютер знает, что птицы летают. Но когда ему говорят, что пингвины не умеют летать, он настаивает на том, что пингвин — не птица. Компьютеры с нечеткой логикой преодолевают эту трудность, признавая, что большинство, если не все птицы, могут летать».

«Точно так же, — сказал Эйдан Кенни, — что касается управления системами, нечеткий контроллер — в данном случае Абрахам — допускает некоторую интерполяцию между классами данных датчиков».

— Послушайте, — сказал Йоджо, — мы можем перестать использовать слово «нечеткий» и использовать правильный термин? Это сводит меня с ума. Мы говорим об адаптивном аналоге. Митч, идея в том, что это похоже на то, что делает человеческий мозг, в том, что он предпочитает адаптацию точности и использует относительные, а не абсолютные значения. ХОРОШО?'

«Послушайте, ребята, — вмешался Кенни, — что нам нужно обсудить…»

— Должно быть, возникла проблема с дефаззификации, — продолжил Бич и, увидев выражение отвращения и раздражения Йоджо, показал ему палец. «Какое-то сведение выходного нечеткого распределения в одно значение…»

«Ты придурок…»

'... и... и это значение, должно быть, исказило интерпретацию Абрахамом нечеткого вывода'.

«Что нам действительно нужно обсудить, — сказал Кенни, повысив голос, — так это то, что, черт возьми, мы собираемся с этим делать».

— Аминь, брат, — сказал Йоджо.

Казалось, они ждали, что Митч что-нибудь скажет. Он пожал плечами. 'Я не знаю. Вы инженеры, я всего лишь архитектор. Что ты посоветуешь?'

«Ну, очевидно, что все, что мы делаем, будет сопряжено с определенным риском», — предостерегающе сказал Кенни.

— О каких рисках здесь идет речь?

— Дорогой риск, — хихикнула Йоджо.

«Раньше мы никогда не отключали SRS, — сказал Бич. «Мы не совсем уверены, что произойдет».

— Дело в том, Митч, — сказал Кенни. — Мы еще даже не передали Аврааму полный контроль над зданием. Таким образом, мы не можем запустить и протестировать все системы управления зданием должным образом, пока не отключим потомство, а именно, Исаака».

— Что касается меня, — сказал Бич, — я хотел бы оставить все как есть еще на какое-то время и посмотреть, как оно будет развиваться. Это интересно. Я имею в виду, что это может быть важно не только для ваших систем управления зданием, но и для будущего Ю-5…

— Проблема с этим сценарием, — сказала Йоджо, — в том, что вы рискуете бесплодием ради Авраама. И чем дольше вы откладываете это, тем больше становится риск.

«С другой стороны, — возражал Бич, — вы отключаете Исаака и рискуете, что Авраам не сможет создать еще одну программу-потомок. Не без повторного создания всей MPPS с нуля».

— И вы хотите, чтобы я решил это? — сказал Митч.

— Да, думаю, да.

«Да ладно, ребята, я не царь Соломон».

«Разрежьте ребенка пополам!» рассмеялся Йоджо. «Какая отличная идея».

— Мы как бы надеялись, что вы поможете нам принять решение, — сказал Кенни.

— Но что, если я решу неправильно?

Кенни пожал плечами.

— Я имею в виду, сколько. Какова возможная цена неправильного решения?

— 40 миллионов долларов, — сказал Йоджо.

«Да, не торопись, парень», — сказал Бич.

— Да ладно, — запротестовал Митч, — ты не серьезно. Я не могу решить что-то подобное.

— Техническая координация, Митч, — сказал Эйдан Кенни, — вот что нам нужно. Немного координации. Некоторые руководящие указания.

Митч встал и обошел вокруг сына Кенни. Мальчик все еще играл в свою игру, не обращая внимания на обсуждение вокруг него, его лицо было близоруко близко к огромному экрану, когда он крутил аналоговый джойстик то в одну, то в другую сторону. Митч некоторое время наблюдал за игрой, пытаясь понять ее цель. Было трудно понять, что именно происходит. Казалось, что в игре Майкл ведет переговоры с вооруженным космическим коммандос через подземный город. Время от времени какое-нибудь из, казалось бы, бесконечного разнообразия отвратительно выглядящих существ пролезало в дверь, или прибывало на лифте, или падало через дыру в крыше и пыталось убить главного героя. В этот момент начнется ожесточенная перестрелка. Митч наблюдал, как большой палец Майкла, яростно нажимая кнопку на верхней части джойстика, активировал огнеметную пушку из бензопилы и расстрелял самое последнее существо во всех четырех углах экрана. Графика была превосходной, подумал Митч. Повреждения, нанесенные существам, выглядели предельно реалистично. Слишком реалистично на вкус Митча: большая часть внутренностей существа расплескалась по экрану, а затем медленно соскользнула, оставив широкий кровавый след. Он взял коробку с компакт-диском и прочитал копию. Игра называлась «Побег из Цитадели» . В сумке у ног мальчика были и другие столь же жестокие игры. Дум 2. Одиннадцатый час. Нарушитель . Всего около двухсот или трехсот долларов. Митч задумался, подходят ли какие-нибудь из них для ребенка возраста Майкла. Он отвернулся. Наверное, это было не его дело.

Он покачал головой, задаваясь вопросом, действительно ли игра, в которую он играл с этими тремя мужчинами, была такой уж иной. Конечно, Элисон так бы не подумала: она думала, что умные здания абсурдны по своей сути. Что она сказала. Чем больше мальчики, тем больше игрушки? На мгновение Митч был склонен думать, что она может быть права, когда взглянул на трех компьютерных экспертов.

«Хорошо, слушай, мое решение таково», — сказал он наконец. — Вы чертовы эксперты. Вам решать. Проголосуйте за это или что-то в этом роде. Я недостаточно осведомлен об этом. Он твердо кивнул. — Это мое решение. Голосование. Что ты говоришь?'

«Мы проводим голосование по поводу того, будем ли мы голосовать?» — спросил Йоджо. «Я говорю, что голосование звучит нормально».

'Помогать?'

Кенни пожал плечами. «Голосование. ХОРОШО.'

— Боб?

'Полагаю, что так.'

— Значит, решено, — сказал Митч. «Давайте послушаем. Предложение состоит в том, чтобы мы отключили SRS.

— Я говорю, мы отключим Исаака, — сказал Кенни. — Это единственный способ. Либо это, либо иметь совершенно нерелевантную BMS».

— А я говорю «нет», — сказал Бич. «BMS — это лишь малая часть того, чем должен заниматься Авраам. И мы никогда раньше не отключали самовоспроизводящуюся систему. Мы не знаем, как на это отреагирует иллюзия наблюдателя Авраама. То, что вы предлагаете, похоже, противоречит законам вселенной.

«Правила Вселенной ? Боже, это просто тяжеловато, тебе не кажется? рассмеялся Йоджо. 'Кто ты? Артур Кларк или что-то в этом роде?

Черт, Бич, что с тобой? Всегда ли Бог играет в кости.

Он покачал головой. — Я говорю, мы убьем этого сукина сына. Эволюция должна устраивать создателя, а не машину». Он взглянул на Бука и добавил: «Видишь?

Ты не единственный, кто может стать тяжелым.

— Служба SRS отключена, — сказал Митч. «Движение выполнено».

Эйдан Кенни тяжело вздохнул. Бич покачал головой. — Это неправильно, чувак, — сказал он.

— Мы проголосовали, — усмехнулся Йоджо.

«Хорошо, — сказал Митч никому конкретно, — давайте сделаем это».

— Эй, послушайте Гэри Гилмора, — сказал Бич. — Ну, не ждите, что я вставлю кюретку. Я за жизнь.

— Заткнись с этим дерьмом, хорошо? — прорычал Йоджо. — У меня болит голова.

— Это просто ПМТ, — сказал Бич. «Напряжение перед убийством. В любом случае, у тебя всегда болит голова. Ты меня больше не любишь? Я никогда не должен был жениться на тебе. Бич бросил компьютерную кассету своему коллеге. — Это то, что ты ищешь, паршивый преступный ублюдок?

'Помогать? Мужчина воспринимает это очень лично. Очень лично.

«Давай, Боб, — сказал Кенни, — мы проголосовали. Демократическое решение.

«Я могу подчиниться решению большинства. Но я не должен этому радоваться. Вот что такое демократия, не так ли?

Йоджо подошел к одному из стальных монолитов на внешнем круге и вставил ленту в порт.

«Демократия? Что бы вы знали об этом? он сказал. — Вы республиканец. Вы считаете, что свобода слова означает свободу говорить и ничего не делать».

— Что на пленке? — поспешно спросил Митч.

— SSPP, — небрежно сказал Йоджо. «Программа видовых хищников». Чтобы разобрать незаконнорожденное потомство. Он провел указательным пальцем по своему кадыку. — Он перерезает горло этому маленькому ублюдку. Он по-волчьи ухмыльнулся в сторону Бича. — Расслабься, Бич. Это вполне гуманно. Исаак ничего не почувствует.

Он вернулся на свое место, ударил ладонью по экрану компьютера, чтобы очистить программу-сохранитель. — Может быть, небольшое детоубийство избавит от этой проклятой головной боли.

Митч вздрогнул, подумав о выкидыше у жены.

— Это у вас профессиональная головная боль, — предположил Кенни.

«Раньше доставал их сам. Весь день пялиться в экран. Напряжение в шее, вот что их вызывает. Вам следует обратиться к мануальному терапевту.

— Это не головная боль, — фыркнул Бич. — Это его чертова совесть беспокоит.

— Авраам, — сказал Йоджо, — запусти программу SSSP. Ты действительно думаешь, что это сработает, Эйд?

«Это определенно сработало для меня. Я могу дать вам номер…»

— Странно, — сказал Йоджо, — это НАК. Авраам, подтверди, пожалуйста.

«Что такое НАК?» — сказал Митч.

— Отрицательное подтверждение, — объяснил Кенни. «Программа не сработала».

— Может, тебе следовало спросить Авраама, есть ли у него право голоса, — проворчал Бич.

«Ну, это самое ужасное, — сказал Кенни. — Попробуй еще раз, Хидэки.

— Авраам, пожалуйста, запусти программу «Хищник», — повторила Йоджо. Четверо мужчин подпрыгнули, когда неземной крик внезапно наполнил компьютерную комнату. Он длился несколько секунд и звучал, как какое-то большое и свирепое животное в предсмертной агонии. Эйдан Кенни побледнел. Бич и Йоджо переглянулись с ужасом. Митч почувствовал, как звук вибрирует от одного из металлических корпусов Ю-5, и вздрогнул.

'Что это было?' он сказал.

«Чувак, — выдохнул Йоджо, — это звучало как чертова зилла».

'Ух ты!' Восклицание Майкла Кенни стало шоком. «Это было совершенно потрясающе!»

Четверо мужчин уставились на мальчика.

— Майкл! — крикнул отец. «Я думал, что сказал тебе использовать наушники!»

'Я сделал. Я. Но… — Мальчик пожал плечами. — Я не знаю, что случилось, папа. Ну, может быть, я знаю. Когда я убил Параллельного Демона, я думаю — наверное, я увлекся и выдернул разъем для наушников из гнезда. И, возможно, я сделал звук немного выше».

— Детская игра, — сказал Бич. «Звук шел через основные динамики».

'Майк! Ты чуть не напугал нас до чертиков! — сказал Кенни.

— Ой, прости, папа.

Хидэки Йоджо увидел забавную сторону и начал смеяться. — Этот твой ребенок, Эйдан. Он персонаж, все в порядке.

«Запуск программы «Хищник», — произнес приятный английский голос компьютера. «Расчетное время завершения, 36 минут и 42 секунды».

— Это больше похоже на то, — сказал Йоджо. — Думал, мы потеряли тебя там, Авраам. Пожалуйста, проверьте все системы.

— Проверка систем, — сказал голос.

«Проверь мое проклятое сердце, пока ты там», — сказал Бич. «Я думаю, что это все еще застряло у меня в горле. Он прыгнул, как чертова лягушка.

Йоджо, Бич и Кенни снова сели и внимательно посмотрели на свои экраны.

— На сегодня достаточно компьютерных игр, Майк, — пробормотал Кенни.

— Ой, папа.

«Ничего». Дай ему отдохнуть, сынок?

Ребенок встал и, стиснув зубы, начал маршировать по компьютерному залу, нанося удары какому-то воображаемому преступнику.

«Посмотри на это», — сказал Йоджо. «Малая мощность — безопасность снабжения. Эй, что ты знаешь? Там на минуту включился генератор Powerbak.

— Боже, так оно и было, — сказал Кенни. — И в этом причина. Он посмотрел на сына и нахмурился. — Садись, сынок, ты меня раздражаешь.

Мальчик продолжал двигаться.

Митч перегнулся через плечо Кенни и прочитал, что было написано на экране:

ОТЧЕТ ПО УПРАВЛЕНИЮ СИСТЕМАМИ ЗДАНИЯ*

МАЛАЯ МОЩНОСТЬ — НАДЕЖНОСТЬ ПОСТАВКИ*

17.08.35–17.08.41. 6-СЕКУНДНЫЙ ПИЧ НАПРЯЖЕНИЯ В

ЦЕНТР ЛОС-АНДЖЕЛЕСА

ПРИЧИНА НЕИЗВЕСТНА

ИБП РЕЗЕРВНОЕ ЭЛЕКТРОПИТАНИЕ МОСТ ПИТАНИЕ

ПЕРЕРЫВ УСПЕШНО

СТАБИЛЬНОЕ НАПРЯЖЕНИЕ ВОССТАНОВЛЕНО

РЕЗЕРВНАЯ ГЕНЕРАТОРНАЯ УСТАНОВКА ГОТОВА К ВВОДУ В ЭКСПЛУАТАЦИЮ

В Т МИНУС 9 МИНУТ

«Вот почему была задержка с запуском вашей паршивой программы хищников», — сказал Бич.

«Может быть, нам следует отключить всю систему, — сказал Кенни, — на всякий случай». Он снова взглянул вверх. На этот раз он закричал: «Черт возьми, Майк, садись».

Ребенок нахмурился и опустился на стул.

'В чем смысл?' — сказал Йоджо. «Авраам преодолел разрыв, как и предполагалось. Вы не могли бы получить лучшего теста на его компетентность, чем это. Жесткий код, чувак. Жесткий код.

— Думаю, ты прав, — сказал Кенни. — С Авраамом все в порядке. Посмотри на это, хорошо?

Митч взглянул на экран Кенни и увидел, что в верхнем правом углу появился маленький значок зонтика. Зонт медленно раскрылся.

'Что это значит?' он сказал.

— Ну, как ты думаешь, что это значит? — сказал Кенни. 'На улице дождь. Вот что это значит.


Книга вторая

«Мы стремимся создать ясную органическую архитектуру, внутренняя логика которой будет сияющей и обнаженной, не обремененной лживыми начертаниями и обманом; мы хотим архитектуру, адаптированную к нашему миру машин, радио и быстрых автомобилей…»

Вальтер Гропиус

День. Интервал света между одной ночью и следующей.

1) 4:30 1 игрок-человек. Очистка и дезинфекция 180 туалетов в здании ЮКорп. Акустические, вибрационные и паранозмические датчики для проверки того, что туалет пуст. Будьте абсолютно уверены в этом: активируйте индивидуальную систему сигнализации, чтобы предупредить игроков-людей в туалете. Пять минут до ухода до уборки туалета. Заприте и опечатайте двери, чтобы чистящие средства не попали в коридор. Подберите бонус здоровья. Затем распылите в туалете высокотемпературный раствор аммиака, чтобы уничтожить все микроскопические, одноклеточные палочковидные растительные организмы, которые являются следствием разложения животных и растительных твердых веществ и жидкостей, обнаруженных в туалетах после использования людьми. Ни хрена. Когда все организмы в душевой отработают, поднимите давление воздуха внутри каждого модуля. Обеспечьте удаление всех моющих средств и детрита перед сухой уборной горячим воздухом и ароматизируйте плохую атмосферу приятным запахом синтетической пеларгонии одаратиссимум . свистокчистый.

НЕЙРОННАЯ СЕТЬ. На уровне базовой цепи имеют много общего с бактериями на континууме жизни в способности расти, размножаться, адаптироваться и развиваться. См. доступную литературу, особенно список в Encyclopedia Britannica, Disc Vol. 22, написанный игроком-человеком Саганом, Карлом, профессором. Общепринятого определения жизни не существует. На самом деле, существует некая четко различимая тенденция каждой биологической специальности определять жизнь в своих собственных терминах... Человек склонен определять в терминах знакомого. Но фундаментальные истины могут быть неизвестны». Вывод: нет общепринятого определения жизни, исключающего компьютер или бактерии.

2) 5.00 1 игрок-человек. Обновление погоды и путешествий. Предыдущей ночью ветер из Санта-Аны закрыл все пути в Санта-Монику из-за обломков, унесенных с дорог в каньоне. Цифровой анемометр на крыше фиксирует скорость ветра, достигающую 30 миль в час. Тарелка диаметром 2,4 метра выдерживает скорость до 37 узлов. Адаптивный аналог предлагает перепроверить, что спутниковая антенна на крыше остается выровненной в соответствии с азимутом геостационарного орбитального спутника SinoSat Китайской Народной Республики, от которого Yu Corp владеет выделенным транспондером в твердой валюте.

3) 5:25 1 игрок-человек. Восход солнца над горами Сан-Бернадино. Прогноз погоды: теплее, спокойнее, хорошего настроения. Следите за восходящим солнцем: солнечные панели сдвижной крыши, которые питают резервную генераторную установку, и двойные массивы гигантских солнцезащитных зеркал, внутри и снаружи, предназначены для отвода максимального света на пол атриума. Дополнительное тепло в печатных платах. Позвольте небольшой всплеск силы-ощущение.

НЕЙРОННАЯ СЕТЬ. Количество электромагнитной энергии, падающей на землю за год, составляет 4 х 1018 джоулей. Суммарное годовое потребление энергии жителями Земли составляет 3 х 1014 джоулей. Пренебрежение основным источником энергии.

4) 6:30 1 игрок-человек. Двудольное дерево. Толстые, кожистые, вечнозеленые листья лучше всего растут вблизи тепла фонаря. Уход и уход за деревом: снабжайте неглубокую корневую систему необходимыми питательными веществами на водной основе, эквивалентными уровню осадков 100 дюймов в год. Дождливый день. Дерево заботится о своей экосистеме, которую оно поддерживает; живые лианы, вырастающие длиной до трехсотметрового ствола, а также другие эпифиты, такие как цветущие орхидеи и папоротники. Вредители EradbugControl — особенно. Муравьи Trachymyrmex с инсектицидным диспергатором, закрепленным на стволе дерева, и биоискоренение. Гроугуд.

НЕЙРОННАЯ СЕТЬ. Годовой отчет корпорации описывает жизнь дерева как обитателя диабазового плато Бразилии. «Символ приверженности Yu Corporation к защите озонового слоя в одном из самых загрязненных городов мира».

Важно: будьте дружелюбны к озону. Но также примириться с:

5) 6:45 1 человек. Обслуживание бассейна. Используйте недружественный озоновый дезинфектант, смертельный для организмов в воде плавательного бассейна. Расположен в фитнес-центре, на первом этаже. Обеспечить непитательную воду в состоянии, безопасном для купания человека, с помощью полуавтоматического дозирующего оборудования. Поддерживайте правильную концентрацию дезинфицирующего средства в воде. Убедитесь, что другие параметры качества, в частности pH (чем ниже уровень pH, чем более кислая вода, тем сильнее эрозия зубной эмали человека), поддерживаются на правильном уровне, чтобы дезинфицирующее средство действовало эффективно и действенно. Загрязнения в купальне в значительной степени удаляются под действием озона, поэтому легко поддерживать минимальный остаток свободного хлора. Уверены, что вода безопасна? Установка фильтрации и дезинфекции: обнаруженный насос работал с закрытым выпускным клапаном, в результате чего потребление электроэнергии для двигателя увеличилось, внутри насоса кипела вода. Вероятная причина: ошибка игрока. Инженер забыл открыть вентиль. Исправить. плавно. НЕЙРОННАЯ СЕТЬ. Информация о магазине.

6) 8:30 утра 12 игроков. Температура воздуха на улице 71,5 градуса по Фаренгейту. Вызовите соединение канала погоды, чтобы обновить рабочие станции ИТ с последними путешествиями и погодными условиями. Выполните безмодельную оценку ситуации с кондиционированием воздуха в оболочке здания в соответствии с соответствующей памятью. Вывод: температура наружного воздуха, вероятно, продолжит расти, затем включите кондиционер и снизьте внутреннюю температуру на пять градусов. В то же время сделать воздух приятным запахом автоматически с морским бризом на основе брома. В то же время наполнить кофемашины на этаже атриума и семнадцатом уровне, где уже работают строители, кипятком. Горячий. арабы. Отлично хорошо.

7) 21:45 40 игроков-людей. Возобновить мойку 1120 окон в здании с помощью моющей головки Mannesmann и раствора неионогенного поверхностно-активного вещества, изготовленного из сока калифорнийских цитрусовых. Задний подъем. Раздел 3. Удаление всей грязи от первичных загрязнителей (углеводородов, паров воды, угарного газа и тяжелых металлов) и вторичных загрязнителей (озона, двуокиси азота, органических соединений и кислых частиц нитрат-сульфата) в атмосфере, особенно вблизи инверсионного слоя атмосферы на уровне земли. . свистокчистый.

В подвальном помещении здания Gridiron Аллен Грабел пополз к бутылке водки на четвереньках. Было пусто. Теперь ему придется пойти и найти бар или винный магазин. Он взглянул на часы. Одиннадцать часов. Это был день или ночь? Это не имело большого значения. В любом случае места были открыты. Но было легче приходить и уходить ночью, когда никого не было рядом. Он чувствовал слабость, поэтому был рад, что уже одет. По крайней мере, это избавило бы его от необходимости одеваться.

Он оглядел маленькую комнату. Для чего это должно было быть? Он должен знать. Он нарисовал планы. Какая-то кладовая, может быть. За исключением того, что он был единственным существом в нем. Он и раскладушка. Во всяком случае, на данный момент. Повезло, что он запомнил это место. К счастью, пару месяцев назад, когда он работал допоздна две или три ночи подряд, он решил принести раскладушку в Гридирон.

Грабел встал, сделал пару глубоких вдохов и повернул ключ. Он держал дверь запертой на случай, если кто-нибудь спустится в подвал. Не то чтобы это было очень вероятно. Он приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Никого о. Он прошел несколько ярдов до мужского туалета. Он отлил, умылся и старался не смотреть на небритого бомжа, которого видел в зеркале. Затем он прошел мимо женского туалета, различных раздевалок и резервного генератора. В лифтовый холл и осторожно спуститесь на один лестничный пролет в гараж. Теперь он понял, что было утро. Через дверь с решеткой лился свет; стояло несколько машин. Он узнал Lexus Митча и Cadillac Protector Эйдана Кенни. Он прошел по полу и, нагнувшись до уровня автомобильного окна, заговорил в микрофон, расположенный у двери гаража.

— Аллен Грабел, — сказал он и отступил назад, когда дверь начала подниматься. Не успел он подняться на два-три фута над землей, как он нырнул под нее и начал подниматься по склону, огибавшему площадь позади , к Хоуп-стрит и центру города.

Доступ в здание и из него контролировался системой обработки и распознавания сигналов с временным кодированием, или сокращенно TESPAR. Если бы компьютер не распознал ваш голосовой отпечаток, вы не могли бы получить доступ в здание, воспользоваться телефоном, подняться на лифте или управлять компьютерной рабочей станцией. Как только вы оказались внутри, все вошли в компьютер как жильцы, пока вы не сказали компьютеру выпустить вас. Все, кроме Грабеля.

За несколько недель до того, как Эйдан Кенни, разбираясь с сотней других ошибок в системе, заметил, что компьютер продолжает показывать

«Аллен Грабель» в качестве жильца, хотя в то время Грабель находился вне здания. Кенни дал Грабелю второй голосовой отпечаток TESPAR на имя Аллена Грабеля-младшего. Когда оригинальное имя сопротивлялось его попыткам удалить, Кенни приказал компьютеру просто игнорировать

«Аллен Грабель» во всех будущих журналах жителей здания и указывать только «Аллен Грабель-младший». Что касается компьютера, Аллен Грабел был невидим.

Почти. Грабель знал, что его все еще можно увидеть на камерах видеонаблюдения, но подозревал, что никто не удосужился сообщить охранникам, что он уволился из Richardsons. Они также не могли сообщить об этом компьютеру.

На улице Грабель чувствовал себя таким же невидимым, как и в Гридироне. Здание находилось всего в нескольких минутах ходьбы от парка Скид-Роу, на Пятой улице, к востоку от Бродвея, и было центром для многих бездомных этого района. Открытая богадельня. Он был просто еще одним грязным, небритым мужчиной с бутылкой в коричневой сумке и обиженным на весь мир.

-###-

8) 11:35 46 игроков. Сейсмограф, делящий в цифровой форме логарифм амплитуды колебаний грунта на период доминирующей волны с точностью до шести знаков после запятой, регистрирует незначительное землетрясение силой 1,876549 по шкале Рихтера. Менее 6. Недостаточное тектоническое движение для активации системы сейсмической сигнализации или для работы центрального компенсатора землетрясений. Базовые изоляторы здания гарантируют, что люди, находящиеся в здании, не будут сотрясаться от толчков.

9) 12:15 51 игрок-человек. Доставка рояля Yamaha disklavier. Подключение к электроснабжению этажа атриума. Датчики и соленоиды RunCheck, которые позволяют играть на фортепиано электромагнитным способом. Дайте первый фортепианный концерт. Возьмите духовную броню. Прекрасная чистота математики, присущая фортепианным сонатам человека-исполнителя Моцарта (характеризуется тремя размерами ритма) и человека-исполнителя Бетховена (более быстрое, трехдольное скерцо, от итальянского слова «шутка»), и игра в стилях человека-исполнителя Мицуко Учида и Даниэля Баренбойма соответственно.

НЕЙРОННАЯ СЕТЬ. Humanplayer Цитата Шиллера / Архитектура, замороженная музыка. Невозможно оценить/понять общий эстетический эффект оболочки здания. Однако предлагаю восхищаться общей симметрией так же, как музыкой — как математической структурой. Знайте точный вес каждого пола из алюминиевых сотовых листов, точную высоту сужающихся стальных мачт (изготовленных до 2 миллиметров истинного), на которых подвешено здание, допуск каждой части облицовки и длину каждой боковой мегафермы. Поэзия в деталях и воедино. Отражение внутренней архитектуры. Гуднайс. Отлично.

10) 14:02 26 игроков-людей. Когда пианино установлено и пластиковое покрытие, защищающее белый мраморный пол, удалено, очистите и отполируйте поверхность с помощью SAMCA, полуавтономного микромоторизованного чистящего средства атриума, также известного как SAM. Спецификация: четырехфутовый конечный автомат на колесах, оснащенный инфракрасными датчиками для обнаружения препятствий в пределах двух метров и видеокамерой для обнаружения грязи и мусора. свистокчистый.

11) 15:11 36 игроков-людей. Эксплуатируйте установку для сжигания отходов с низким уровнем загрязнения в соответствии со всеми положениями Калифорнийского закона о чистом воздухе. Атмосгуд.

12) 16:15 18 игроков-людей. Затемните оконные стекла на верхних этажах и осветлите стекла на нижних этажах, чтобы впустить больше солнечного света. Ведите полное видеонаблюдение (еще не записывает: компакт-диск ожидает установки: пока нет даты доставки: запрос) демонстрантов-людей, сгруппированных на площади за пределами ограждения.

13) 18:43 6 игроков-людей. Демонстрант обрызгивает входную дверь аэрозольным баллончиком с краской. Вам понадобится ключ в форме черепа, чтобы открыть эту дверь. Предупредите человека-игрока/охранника Сэма Глейга (внутренняя охрана), который очищает стекло от граффито. В 19:13 он сообщает об инциденте в патрульную машину полиции Лос-Анджелеса из Нью-Паркер-центра. Зарегистрировано.

НЕЙРОННАЯ СЕТЬ. Информация о магазине.

14) 21:01 4 человека. Начните главную самостоятельную задачу в A-life как IDT - непреодолимый инструмент расшифровки. Предназначен для взлома систем контроля доступа целевых компаний и организаций и кражи данных. особ. компании, конкурирующие с Yu, или организации, которые являются потенциальными покупателями продукции Yu, такие как НАСА и ВВС США. Знание бюджетов и технических требований является конкурентным преимуществом. В настоящее время пытается проникнуть в ПЛАТФОРМУ, глобальную сеть данных из пятидесяти отдельных систем, сосредоточенных в штаб-квартире Агентства национальной безопасности в Форт-Мид в Мэриленде. Использование SPI — Секретного Паразитического Информационного организма. Вирусоподобный SPI, за исключением того, что он предназначен не для уничтожения данных, а для их дублирования. SPI, введенный в целевой компьютер в нечувствительной точке интерфейса, например, утилита co. SPI маскируется под безобидную часть информации, например, счет-фактуру, обходя антивирусы и программы защиты от несанкционированного доступа. Когда цель co. расположенный SPI пишет собственную программу для наложения обычной последовательности доступа. Попробуйте захватить подлинный пароль и процедуру доступа, как если бы они были введены законным пользователем, и сохранить в файле для последующего поиска. Позже получите доступ к целевой системе. Если процедура доступа не поддается дублированию, используйте LEMON (c), чтобы обойти метод защиты от несанкционированного доступа по принципу «три удара: вы вышли»: LEMON — секретный метод корпорации Yu Corp. по высокоскоростному сжатию данных, с помощью которого весь пакетный файл случайных чисел/паролей может содержаться внутри одной суперстроки данных. Сила знаний.

НЕЙРОННАЯ СЕТЬ. Информация о магазине.

15) 21.13 4 человека. Нагрейте воду для репродукции человека-игрока в джакузи личного кабинета генерального директора на уровне 25. Включите кондиционер для трудно забываемого одинокого человека-игрока/сисопа, работающего допоздна в компьютерной комнате.

-###-

Митч подумал, что он предпочел бы заниматься любовью с Дженни в джакузи, принадлежащем кабинету генерального директора на двадцать пятом этаже, чем где-либо еще. Не то чтобы с домом Дженни было что-то не так. Но были времена, когда он думал, что здание придает этим незаконным встречам с ней особый колорит, как люди говорили, что алкоголь вкуснее, пока закон Вольстеда действовал запретительно. А черная мраморная ванная мистера Ю была последним словом роскоши.

Он вспомнил фабрику в Виченце, где он выбрал камень, и дождливые выходные в Венеции, которые позволили ему украсть камень вместе с Дженни. Мрамор никогда не покупали без тщательного изучения, особенно у итальянцев.

Дженни вылезла из джакузи и начала вытираться перед большим зеркалом, возвышавшимся над комнатой. Митч погрузился под воду, а затем снова всплыл.

«Знаете, — сказал он, — я подумал, что мог бы спросить мистера Ю, не будет ли он возражать против того, чтобы время от времени мы могли пользоваться этим номером».

'Иногда?' Она приняла провокационную позу Playmate, осматривая одну из своих объемистых грудей, как будто пыталась сцедить молоко.

«Иногда я думаю, что именно так вы бы предпочли».

«Дорогая, ты же знаешь, что это неправда».

— Я? Ты уже рассказал Элисон о нас?

— Не совсем, нет.

— Что значит «точно»?

'Это трудно. Ты знаешь, какая она. Она не сильная. Он пожал плечами.

— Вообще-то я думаю, что она сходит с ума.

— Ты имеешь в виду, типа, сошел с ума?

«Возможно, у нее какой-то срыв. Но даже если бы я хотел сказать ей, у меня просто не было времени. Эта работа так сильно отдаляет меня от дома».

Дженни приподняла одну из своих ягодиц на ладони и попыталась оценить ее отражение. — Думаю, именно так мы и начали. Потому что это было удобно для вас. Я имею в виду, что я консультант по этой работе.

— Как только все станет тише, я обещаю, что постараюсь найти способ сообщить ей об этом.

— Это звучит очень определенно.

'Я серьезно.'

«Эй, у меня зад слишком большой?»

«Это отличный кусок задницы». Он вышел из ванны и протянул руку за полотенцем.

— Знаешь, Митч, я не твоя маленькая рабыня, — сердито сказала она и швырнула ему в лицо.

'О чем ты говоришь?'

— То, как ты только что посмотрел на меня. Как будто я был здесь, чтобы удовлетворить все ваши потребности».

Митч завернулся в полотенце, а затем обнял ее.

— Мне очень жаль, — сказал он. — Я не имел в виду…

'Забудь это. Давайте есть. Я голоден.'

Митч украдкой взглянул на часы. Ему следовало бы пойти домой, но он никогда не мог толком спорить, когда сталкивался с изысканной наготой Дженни. С тем же успехом он мог бы не согласиться с евклидовым золотым сечением.

'Конечно. Лишь бы мы не опоздали. Завтра утром у меня совещание проектной группы».

— Надеюсь, тебе удалось справиться с теми проблемами, о которых я тебе говорил, Митч.

— Расслабься, об этом позаботятся.

«Я не могу подписать отчет, пока не буду уверен, что все в порядке. Вы бы не хотели, чтобы я сделал это, не так ли?

Митч задумался на секунду. — Нет, — сказал он без особой убежденности. — Наверное, нет.

«Кстати, ничего особенного, но ряд других вещей, которые я заметил, придется изменить».

Митч выглядел огорченным. — Как, ради бога?

«Вы должны понимать, что я только что прочитал гороскоп Ю.К. Он занятой человек.

'Что? Что нужно изменить, Дженни?

— Входная дверь этого люкса для начала. С геомантической точки зрения он смотрит в неправильном направлении. Его нужно перестроить более наклонно. Как мы сделали входную дверь. Тогда есть скульптура на этом этаже. Углы витрины, в которой он находится, указывают прямо на эту дверь. Лучше, если он будет перемещен.

— Господи, — простонал Митч.

— Ах да, и на площади есть вывеска. Это не то место, где было указано в планах. Он должен быть обращен лицом на запад. Это также слишком низко. Его нужно было установить на более умеренной высоте, иначе возникнут трения между сотрудниками».

— Ричардсону это понравится, — с горечью сказал Митч.

Дженни пожала плечами. — Ничего не могу поделать, — сказала она. «Либо здание благоприятно, либо нет. Прямо сейчас это совсем не благоприятно.

Митч громко застонал.

'Ну давай же. Взбодрись, — сказала она. 'Это не так плохо. Фостеру пришлось переставить все эскалаторы в Гонконге и Шанхае».

'Наверное.' Он начал одеваться. — Куда ты хочешь пойти на ужин?

— На Норт-Спринг-стрит есть этот китаец. Это будет мое угощение.

Они спустились на лифте в гараж и выехали из здания. На вершине пандуса Митч чуть не столкнулся с пьяным, который выскочил перед ним. Митч остановился, но к тому времени, когда он опустил окно, чтобы что-то сказать парню, тот уже ушел.

— Сумасшедший мудак, — сказал Митч. — Куда он делся?

— Он обошел эту сторону, — сказала Дженни и вздрогнула. — Ты ехал слишком быстро.

«Черт меня побери. Парень просто выпрыгнул.

Может быть, Эйдан Кенни был прав, может быть, ему стоило купить себе Cadillac Protector.

Ресторан был переполнен, и они ждали столик в баре.

— Мне нужно в ванную, — сказала она. — Закажи мне джин с тоником, милая?

Она величественно ушла от него. Больше глаз, чем его, следили за ее властным продвижением по залу ресторана. Чэн Пэн Фэй, обедая с несколькими друзьями из университета, заметил ее: она была очень красивой. Потом он увидел Митча и узнал его. Он подумал о гнилом апельсине и теперь задавался вопросом, может ли он нанести реальный ущерб, как предложил его японский спонсор — он не мог подобрать другого слова.

Он подождал, пока они сядут за стол, а затем извинился перед друзьями. На стоянке он подошел к своей машине, открыл багажник и достал баллонный ключ. Машину Митча, новый красный «лексус», было достаточно легко узнать. Когда Чэн Пэн Фэй убедился, что поблизости никого нет, он подошел к нему и швырнул гаечный ключ в лобовое стекло. Затем, обнаружив себя более спокойным, чем он предполагал, он сел в свою машину и уехал.

-###-

Аллен Грабел пил весь день, когда сразу после девяти часов он едва не попал под машину Митча. Он был уверен, что Митч его не узнал, хотя бы потому, что на нем была дешевая панама. Он видел женщину на пассажирском сиденье достаточно долго, чтобы понять, что она не жена Митча. Грабель спрашивал себя, что же заставило их так поздно задержаться в здании. Все, что у него было, это его бутылка. Несмотря на то, что он упал прямо перед колесами машины, он крепко схватился за них. Это было что-то.

Грабель добрался до своей комнаты в подвале и закрыл дверь. Он сел на походную кровать и сделал глоток из своей бутылки. Ему показалось несправедливым, что в жизни Митча должны быть две женщины, а в его собственной — ни одной. Не то чтобы он имел что-то против Митча. Он ненавидел Ричардсона. Ненавидел его настолько сильно, что хотел видеть его мертвым. Обычно Грабель был не из тех, кто таит злобу. Но он довольно много думал о том, как отомстить своему бывшему работодателю.

-###-

Хидэки Ёдзё напечатал строку программных инструкций и откинулся на спинку стула, согнув шею в сцепленных руках и размышляя о счастливом факте, что его головные боли, похоже, уменьшились после посещения хиропрактика Эйдана Кенни. Прошло несколько дней с тех пор, как он сильно пострадал. Он чувствовал себя лучше, чем за долгое время. Наверное, не о чем было беспокоиться. Не то чтобы Йоджо был доволен своим здоровьем. Никогда не было. Артериальное давление, которое Авраам заметил, когда Йоджо добрался до своего рабочего места ладонью, возможно, было немного повышенным. Авраам также следил за мочой Йоджо и предупредил его о содержащемся в ней высоком белке и сахаре. В этом нет никаких сомнений, подумал Йоджо. После того, как система Ю-5 будет установлена, ему придется постараться проводить меньше времени, сидя перед экраном. Это была третья ночь подряд, когда он работал допоздна, чтобы сгладить сбой в программном обеспечении голограммы. Может быть, он сотрет специальную программу, которую он разработал, чтобы позволить ему обойти предстоящую программу упражнений для сотрудников корпорации Ю и попытаться привести себя в форму. Он выйдет и еще немного. Увидеть пару старых бойфрендов. Возможно, посетите несколько его старых мест и попытайтесь найти новое. Займитесь сексом. Не было никакого смысла зарабатывать состояние, если у тебя никогда не было возможности насладиться плодами своего труда. Он слишком долго хранил целомудрие. Пора было ему повеселиться. Сейчас, наверное, ему пора домой. Наверняка он решил проблему.

Его экран и настольная лампа на мгновение вспыхнули.

Йоджо ударил по экрану ладонью. Вроде исправилось само.

— Авраам, что-то с электричеством?

«Отрицательно».

— Тогда что это было?

— Скачок напряжения, — сказал компьютер.

«На днях всплеск, а теперь вот это. Что дает? Хорошо, что у нас есть генератор Powerbak, да?

'Да сэр.'

От удара его руки цвет экрана стал слегка нечистым.

— Размагничивай экран, ладно?

'Да сэр.'

Йоджо наклонился к настольной лампе. Итальянский, конечно. Простота и элегантность дизайна были безошибочны. Йоджо постучал костяшками пальцев по барабану трансформатора. Свет крошечной лампочки стабилизировался, и он снова обратил внимание на экран, быстро просматривая транзакции за вечер.

Он был закончен, конечно. Программное обеспечение голограммы теперь будет работать.

— Поздравь меня, Авраам. Я только что решил нашу проблему».

— Молодец, мистер Йоджо, сэр, — сказал английский голос, очень похожий на благовоспитанного дворецкого.

— Не могли бы вы проверить программу голограммы, пожалуйста?

— Как пожелаете, сэр.

Компьютер проверил работу и сообщил, что все будет работать идеально.

— Какое облегчение, — сказал Йоджо. — С меня хватит на одну ночь.

— Вы хотите, чтобы я активировал систему управления голограммой?

— Отрицательно, — сказал он. «Думаю, пришло время вернуться в РЛ. Меня ждет настоящая жизнь». Он зевнул и потянулся одновременно. — Мы можем запустить его утром, Авраам. Это если тебе больше заняться нечем. Он ухмыльнулся и протер глаза. «Боже, я ненавижу эту комнату. Нет окон. Чья это была глупая идея?

— Понятия не имею, сэр.

— Какая погода снаружи?

Компьютер высветил на экране багровеющее небо над Лос-Анджелесом.

«Похоже, хороший вечер», — сказал компьютер. «Вероятность осадков менее 5 процентов».

— Как пробки?

— По автостраде или по информационной магистрали?

«Сначала шоссе».

'Прозрачный.'

— А ИСХ?

— Из-за вашего присутствия здесь сегодня вечером у меня еще не было возможности выйти из здания и выяснить это. Но вчера вечером было занято. Много серферов на силиконе.

«Поделитесь советами?»

«Если у вас есть British Telecom, я бы продал. И Viacom сделает предложение Fox».

— Фокс, да? Лучше возьму себе таких. Спасибо, Эйб. Ну, я думаю, я пойду домой. Это был долгий день. И я мог бы использовать ванну. На самом деле я мог бы использовать много вещей, кроме того. Хочется хорошего траха и новой машины. Но пока достаточно будет принять ванну.

'Да сэр.'

Рука Йоджо, потянувшаяся к выключателю лампы, осталась на месте. Он повернулся в кресле и оглянулся через плечо. На мгновение ему показалось, что он услышал шаги на маленьком мостике, ведущем от стеклянной двери компьютерного зала. Он наполовину ожидал увидеть Сэма Глейга, который, как он иногда, делал, приходил поболтать с ветерком. Но никого не было. Быстрая проверка компьютера показала, что Сэм был там, где и обычно, в своем кабинете в атриуме.

— Должно быть, я что-то слышу, — пробормотал он.

Он задавался вопросом, знал ли Сэм, что его уволят, как только система безопасности заработает в полную силу. Он и сам не жалел о потере парочки охранников. Не было смысла заводить собаку и самому вилять хвостом.

— Возможно, вы слышали звук открывающихся дверей лифта, сэр. Пока мы разговаривали, я подогнал сюда машину, чтобы вам не пришлось ждать».

— Заботливо с твоей стороны, Авраам.

— Есть еще что-нибудь, что вы хотите, чтобы я сделал, сэр?

— Сомневаюсь, Авраам. Если бы это было так, я думаю, вы бы уже это сделали. Не так ли?

'Да сэр.'

-###-

Митч все еще был зол на себя, когда на следующее утро приехал в офис на еженедельное совещание проектной группы. Почему он согласился пойти именно в китайский ресторан? Он должен был подумать, что кто-то из демонстрантов с площади мог быть там и мог узнать его. Еда, хотя и хорошая, заняла больше времени, чем они ожидали, и было уже поздно, когда они обнаружили машину. К тому времени, когда приехала ААА с заменой лобового стекла, было далеко за полночь. Поэтому, когда Митч наконец добрался до дома, Элисон рвалась в бой. Ему даже пришлось показать ей документы AAA, прежде чем она поверила его истории. Затем, после завтрака, как раз когда он собирался покинуть дом, она вернулась к этой теме, внимательно изучив дело ААА.

— Что ты вообще делал в ресторане «Мон Ки» на Норт-Спринг-стрит?

— Что, по-вашему, я делал? Я быстро перекусывал.

'Кто с?'

«Конечно, с некоторыми ребятами из проектной группы. Послушай, дорогая, я же говорил тебе, что вчера вечером задержусь.

— Пошли, Митч, — сказала она. — Есть поздно и есть поздно. Вы знаете, что если вы собираетесь быть позже полуночи, вы звоните. Кто именно там был?

Митч взглянул на часы. Из-за этого он опоздал на встречу.

— Мы должны сделать это сейчас? — взмолился он.

— Я просто хочу знать, кто там был, вот и все. Разве это так неразумно?

Элисон была высокой женщиной с подпольным голосом, весьма элегантной, с темными готичными тенями под карими глазами. Ее прямые волосы были длинными и блестящими, но она начала напоминать Митчу персонажа Чарльза Аддамса, Мортишу.

— Разве это так важно, что я хочу знать, с кем был мой муж до часу ночи?

— Нет, наверное, — сказал он. «Хорошо, тогда были Хидеки Йоджо, Боб Бич, Эйдан Кенни и Дженни Бао».

— Столик на пять?

'Это верно.'

— Вы сделали заказ?

— Ради Пита, Элисон. Это было просто спонтанно. Мы все работали допоздна. Мы были голодны. Знаешь, я был бы дома еще до полуночи, если бы не этот придурок с гаечным ключом. А я бы позвонил, да? Но я был так зол на случившееся, что все остальное вылетело у меня из головы. И мне очень жаль, очень жаль, что я вынужден признать, что это касалось и тебя, дорогая.

— У тебя должен быть автомобильный телефон. У других людей есть телефоны в машине, Митч. Почему бы и нет? Мне нравится быть с тобой на связи.

Митч взял ее костлявые плечи в свои руки.

«Вы знаете, как я отношусь к автомобильным телефонам. У меня должно быть время для себя, и машина — единственное место, где я могу его получить. Если бы у меня был телефон, мне постоянно звонили бы люди из команды. В основном Рэй Ричардсон. Исправьте это, Митч. Исправьте это. Слушай, я буду дома рано вечером, обещаю. Тогда мы можем поговорить. Но мне действительно пора идти.

Он поцеловал ее в лоб и ушел.

Митч опоздал на встречу на двадцать минут. Он ненавидел опаздывать к чему бы то ни было. Особенно когда он был вестником неловких новостей. Ему придется рассказать им последний бюллетень о фэн-шуй Гридирона . Были времена, когда он хотел, чтобы Дженни зарабатывала на жизнь каким-то другим способом. Он мог предвидеть, что все они собирались сказать, и его огорчало, что женщина, которую он любил, подвергнется насилию в его присутствии.

— Митч, — сказал Рэй Ричардсон, — рад, что ты решился на это.

Он решил дождаться подходящего момента, чтобы сообщить им плохие новости. Команда проекта и Боб Бич сидели перед 28-дюймовым телевизионным экраном, на который поступали первые изображения с Gridiron. Митч взглянул на Кей, подмигнул и сел рядом с ней. На ней была прозрачная черная блузка, из-за которой был виден ее лифчик. Она ободряюще улыбнулась ему в ответ. На экране было изображение атриума и прямоугольного пруда, окружавшего двудольное дерево.

«Кей? — спросил Ричардсон. — Вы закончили радушно принимать Митча?

Знаешь, на тебе красивая блузка.

— Спасибо, Рэй, — улыбнулась она.

«Кто-нибудь заметил, что Кей носит много этих прозрачных блузок? Я имею в виду, ты всегда знаешь, какого цвета бюстгальтер на ней, верно? Ричардсон неприятно усмехнулся. «На днях мне пришло в голову: Кей для бюстгальтера то же, что Супермен для Y-фронтов».

Все засмеялись, кроме Митча и Кея.

— Это очень забавно, Рэй. Кей стерла улыбку со своего лица и нажала кнопку на ноутбуке, словно пыталась выколоть Ричардсону глаз. Смех Джоан раздражал ее больше всего. Над чем должна была смеяться такая толстая сука? Кей подумала, рассмеялся бы кто-нибудь из них, если бы она напомнила Ричардсону ночь, произошедшую всего несколько месяцев назад, когда они вдвоем оказались на кухне наедине, и она позволила ему засунуть руку ей в бюстгальтер. Не говоря уже о ее трусиках. Она была рада, что дальше этого дело не зашло.

Трехмерный рисунок нового круглого пруда для дерева заполнил экран. Удерживая большой палец на мышке размером с наперсток, Кей водила изображение прямо по изображению. Все продолжали смотреть на нее.

Она почувствовала себя цветной. — Послушай, тебя интересует дизайн или мой бюстгальтер?

— Ну, если ты предлагаешь выбор… — Левин громко захохотал.

— Прости, Кей, я просто пошутил. Нет, выглядит просто отлично, — сказал Ричардсон. — Но неужели на его разработку действительно ушла целая неделя?

— Почему бы тебе не спросить Тони? — сказал Кей.

Ричардсон повернулся. 'Тони?'

— Ну да, Рэй, — сказал Левин. — Боюсь, так оно и было.

Ричардсон бросил на Левина свой самый саркастический взгляд. Митч вздрогнул от имени молодого человека.

— Тони, почему ты должен быть таким буквальным? — прорычал Ричардсон. — Я говорю, почему так долго? Почему? Это рыбный пруд, а не геодезический купол Бакминстера Фуллера. У нас одна из крупнейших архитектурных компаний в стране, а на то, чтобы нарисовать что-то подобное, уходит неделя? Какой бизнес у нас здесь? Предполагается, что САПР ускорит нашу работу. За неделю я мог бы спроектировать целую чертову морскую пристань, не говоря уже о чертовом пруду.

Он покачал головой и вздохнул, как бы жалея себя, что приходится мириться с такими глупцами и некомпетентными. Какое-то время он рисовал на листе бумаги. Митч, знавший его лучше всех, заметил, что он дуется.

Ричардсон воинственно сжал челюсть и обратил злобное внимание на Эйдана Кенни.

— А что не так с этой чертовой системой управления голограммами?

— Несколько проблем с прорезыванием зубов — это все, Рэй, — весело сказал Кенни. «Йоджо провела прошлую ночь, пытаясь починить его. Насколько я знаю, возможно, уже сделал это.

— Насколько вам известно, — прошептал Ричардсон. Он сделал большое шоу, пытаясь сдержать свое нетерпение. — Ну, не лучше ли нам спросить его?

Иисус…'

Кенни повернулся к Кей. — Не могли бы вы провести нас в компьютерный зал, Кей?

Кей нажала еще одну кнопку на своем ноутбуке, и камера видеонаблюдения переключилась на Хидэки Йоджо, все еще сидящего в кресле. На мгновение все выглядело вполне нормально. Затем, когда разные члены команды начали замечать цвет его лица, кровь на его губах и на рубашке спереди, раздался коллективный вздох.

— Иисус Христос всемогущий! — воскликнул Уиллис Эллери. — Что с ним случилось?

Кей Киллен и Джоан Ричардсон одновременно прикрыли рты, словно думали, что их вот-вот вырвет. Хелен Хасси глубоко вздохнула и отвернулась.

Где-то в машинном зале жужжало от голодного ожидания насекомое. Звук был настолько точен, что Марти Бирнбаум на мгновение махнул рукой перед лицом.

— Хидэки, — закричал Тони Левин, — ты нас слышишь? Ты в порядке?'

— Он мертв, чертов идиот, — вздохнул Ричардсон. — Любой дурак мог это видеть.

— Его глаза, — сказал Дэвид Арнон. — Его глаза — они черные.

Кей уже отключила изображение и провела поиск Сэма Глейга, охранника.

Ричардсон встал, качая головой со смесью гнева и отвращения.

— Кому-нибудь лучше позвонить в полицию, — сказал Эллери.

— Не верю, — сказал Ричардсон. — Я просто не верю в это. Он почти обвиняюще посмотрел на Митча. — Господи, Митч, сделай что-нибудь. Разобраться. Это все, что мне, черт возьми, нужно.

-###-

В Лос-Анджелесе было проще стать охранником, чем официантом. Прежде чем стать охранником, Сэм Глейг отбывал срок в столичном следственном изоляторе за хранение наркотиков и незаконного оружия. До этого он был морским пехотинцем. Сэм Глейг в свое время видел множество мертвых тел, но он никогда не видел тела, подобного тому, что лежит в компьютерном зале Гридирона. Лицо мертвеца было таким же синим, как рубашка униформы Сэма, словно его задушили. Но именно глаза действительно поразили Сэма. Глаза мужчины выглядели так, будто выгорели в глазницах, как пара перегоревших лампочек. Сэм подошел к столу и нащупал пульс под запястьем. Лучше было быть абсолютно уверенным, хотя Хидэки Ёдзё явно был мертв. Даже если бы он сомневался во внешнем виде, запах был. Вы никогда не ошибетесь с запахом. Как комната, полная использованных подгузников. Только обычно проходит какое-то время, прежде чем тело начинает так дурно пахнуть.

Отпустив запястье Йоджо, Сэм коснулся цоколя настольной лампы. Он выругался и быстро отдернул руку. Лампа раскалилась докрасна. Как и экран на столе, он был включен всю ночь. Сглотнув ожог, он подошел к одному из других столов и впервые в жизни набрал 911.

-###-

Звонок был передан в центральный диспетчерский центр, координирующий многочисленные ответы полиции Лос-Анджелеса из своего бункера под мэрией. Патрульной машине, ехавшей на запад по бульвару Пико, было приказано посетить Гридирон до того, как компьютеризированный отчет появился в виде электронного письма на экране капитана отдела по расследованию убийств полиции Лос-Анджелеса в Нью-Паркер-центре. Рэндалл Махони просмотрел отчет, а затем открыл файл со списком дежурных. С помощью мыши он перетащил кусок электронной почты по экрану и бросил его в компьютеризированную папку для входящих сообщений одного из своих детективов. Именно это он и должен был сделать. Новый способ. Потом сделал по старинке. Он поднялся со стула и прошел в комнату детективов. Его внимание привлек дородный мужчина с лицом, похожим на рукавицу ловца. Он сидел за столом и смотрел на пустой экран своего компьютера.

— Если бы ты время от времени включал эту гребаную штуку, Фрэнк, может помочь, — прорычал Махони. «Могу поберечь свои гребаные ноги для одного».

«Может быть, — сказал мужчина, — но всем нам не помешает еще немного потренироваться. Даже такого спортивного вида, как ты.

'Мудрый парень. Что вы знаете о современной архитектуре? спросил

Махони.

Детектив Фрэнк Кертис провел толстой, тяжелой рукой по коротким стальным седым кудрям, туго сгруппированным на макушке, как пружины старого велосипедного седла, и на мгновение задумался. Он подумал о Музее современного искусства, где работала его жена, пока ее не заменил компакт-диск со всеми вещами, а затем о проекте концертного зала Уолта Диснея, который он видел в газетах. Здание, похожее на набор картонных коробок, брошенных под дождем. Он пожал плечами.

«Даже меньше, чем я о компьютерах», — признался он. «Но если вы спросите меня, каков мой эстетический взгляд на современную архитектуру, я бы сказал, что большая ее часть воняет».

— Ну, тащи свою задницу в то новое здание на Хоуп-Стрит. Здание корпорации Ю. Они только что нашли там номер 187. Компьютерщик. Кто знает? Может быть, вы сможете доказать, что это сделал архитектор.

'Это было бы чудесно.'

Кертис снял свою спортивную куртку со спинки стула и взглянул через стол на своего более молодого и красивого партнера, который качал головой.

— Так кто ты, черт возьми, такой? — спросил Кертис. — Фрэнк Ллойд Райт? Да ладно, Нат, ты же слышал капитана детективов.

Натан Коулман последовал за Кертисом к лифту.

— Я знал, что ты чертов обыватель, Фрэнк, — сказал Коулман. — Я просто не считал тебя Голиафом.

— У тебя есть мнение по этому поводу, Нат? Современная архитектура?

«Однажды я видел фильм об архитекторе, — сказал он. « Источник» . Я думаю, это должен был быть Фрэнк Ллойд Райт.

Кертис кивнул. — Гэри Купер?

'Верно. Во всяком случае, я думал. Архитектор определенно сделал это в тот раз.

'Сделал что?'

— Он взорвал здание, когда строители изменили его планы.

— Он? Не могу сказать, что виню его. Я часто хотел убить парня, который делал нашу новую ванную.

— Я думал, ты сказал, что видел его.

Они проехали на красном двухместном Ford Cougar Натана Коулмана вдоль вертикального шоссе, окружающего центр Лос-Анджелеса, словно система клапанов и артерий, прежде чем свернуть на юг, в сторону Хоуп-стрит. По пути Кертис понял, что впервые в жизни обращает внимание на монолитную архитектуру района.

«Если я встречу архитектора, я спрошу его, почему все здания должны быть такими большими». Коулман рассмеялся.

«Эй, Фрэнк, это Америка, помнишь? Это то, что отличает наши города от других мест. Мы изобрели мегаполис с высотными зданиями».

«И почему вся эта местность выглядит как национальный парк Меса-Верде?

Почему они не могут построить центр города, похожий на место для людей?

— У них есть стратегический план, Фрэнк, по улучшению этого района. Я где-то читал об этом. Они пытаются придать центру города совершенно новую идентичность».

— Вы имеете в виду программу защиты свидетелей? Ты спрашиваешь меня, Нэт, это те гребаные архитекторы, которые спроектировали эти гребаные здания, нуждаются в новой идентичности. Если бы кто-нибудь в этом городе попытался убить Фрэнка Гери, он бы, наверное, получил Почетную медаль Конгресса.

'ВОЗ?'

— Вы знаете это дерьмовое здание на Олимпийском бульваре? Юридическая школа Лойолы?

— С сетчатым ограждением и стальными стенами?

— Это он.

— Это юридическая школа? Господи, я думал, что это тюрьма. Может быть, это что-то говорит о мнении Фрэнка Гери об адвокатах.

'Может быть, вы правы. Так или иначе, Фрэнк Гери — ведущий представитель лос-анджелесской архитектурной школы.

«Может быть, этот парень просто реалист. Я имею в виду, что Лос-Анджелес не совсем тот город, в котором вы хотите, чтобы люди думали, что могут просто зайти и поздороваться».

Они свернули на Хоуп-стрит, и Кертис показал. — Похоже на то, — сказал он.

Двое мужчин вышли из машины и направились к зданию.

Пьяцца на улице Хоуп, над которой возвышалась бронза Фернандо Ботеро на вершине фонтана, а вдоль нее росли эвкалипты серебристого доллара, представляла собой заостренную эллиптическую форму размером около сорока метров от конца до конца. По мере того, как он сужался к дальнему из двух концов, ряд белых мраморных ступеней поднимался в укороченной перспективе, что, казалось, делало подход к зданию более грандиозным и монументальным. Фрэнк Кертис остановился перед фонтаном, взглянул на полулежавшую над ним толстую даму, а затем на небольшую толпу китайцев, мужчин и женщин, сгруппировавшихся за полицейским барьером у подножия лестницы.

'Как они это делают?' он сказал. — Эти канюки с места преступления. Что это такое? Какая-то омерзительная телепатия?

«На самом деле, я думаю, они здесь для демонстрации, — сказал Коулман. — Насчет нарушений прав человека в корпорации «Ю» или что-то в этом роде. Это было по телевизору.

Он посмотрел на скульптуру. «Эй, ты когда-нибудь трахал действительно толстую?»

«Нет, — рассмеялся Кертис, — не могу сказать, что видел».

'Я сделал.'

— Такая же толстая, как эта маленькая девочка?

Коулман кивнул.

— Ты животное.

— Это было что-то, Фрэнк, скажу я тебе. Знаешь что? Это заставило меня почувствовать, что я внес свою лепту во благо человечества».

'Действительно?' Кертиса больше интересовала вывеска у фонтана:

Предупреждение

Для вашей же безопасности, пожалуйста, не пейте воду из этого фонтана. Он был обработан антикоррозийным средством для защиты скульптуры. Потребляйте его на свой страх и риск.

«Плохо, если ты жаждущий неграмотный, а?» — сказал Кертис.

Коулман зачерпнул немного воды на ладонь, отхлебнул, снова выплюнул и скривился.

«Нет никакой опасности, что кто-то это выпьет», — сказал он. «На вкус как автомобильная полироль».

«Некоторым людям вокруг Никла нравится хорошая капля автомобильной полироли. Это быстрее, чем денатурат.

Они продолжили путь к зданию, не подозревая о шестиугольной бетонной мостовой под ногами. Названный сдерживающим мощением, он был частью той же стратегии преследования, которая также включала подачу удушающей воды в фонтан, разработанную самим Рэем Ричардсоном против многих изгоев этого района. Каждую ночь один шестиугольный блок из семи гидравлически поднимался на высоту восьми дюймов, как броня на спине какого-то бледного допотопного существа, чтобы отбить охоту у бездомных спать там.

Двое мужчин остановились у подножия лестницы и, прикрывая глаза от яркого солнца и отраженного белого света бетонного фасада, уставились на бесцветную группу трубчатых стальных колонн и горизонтальных ферм, которые ограничивали фасад Гридирона. Казалось, что здание разделено на десять зон, каждая из которых подвешена к ферме с помощью одной линии стальных подвесов. Каждая из этих массивных горизонталей поддерживалась, в свою очередь, стальной мачтой, состоящей из групп отдельных стальных колонн. Несмотря на свою вину, Фрэнк Кертис был впечатлен. Это было то, что он представлял себе, когда думал о научной фантастике: какая-то нечеловеческая машина с бледным лицом, эмиссар с пустым лицом из парализованной, безбожной вселенной.

— Будем надеяться, что они дружелюбны, — пробормотал он.

'ВОЗ?'

«Пришельцы, которые построили эту гребаную штуку».

Они взбежали по ступенькам, показали свои значки патрульному, стоявшему у двери, и нырнули под линию полиции. Оказавшись внутри, они прошли через другую стеклянную дверь и оказались перед массивным деревом, возвышающимся над атриумом. — Вот это я называю комнатным растением, — сказал Кертис.

— Думаю, теперь вам не придется спрашивать архитектора, почему здание должно быть таким большим. Вы посмотрите на размер этой штуки?

Навстречу им шли патрульный и охранник. Кертис повесил свой значок на край кармана пальто и сказал: «Полиция Лос-Анджелеса по расследованию убийств». Где тело?

— Четвертый уровень, — сказал патрульный. «Компьютерный центр. CSIU и SID сейчас там, сэр.

«Ну, покажи нам наши места, сынок, — сказал Кертис, — пока мы не пропустили начало представления».

— Пожалуйста, пройдите за мной, джентльмены, — сказал охранник.

Они подошли к ожидающей кабине лифта и вошли внутрь.

— Дата-центр, — сказал охранник.

Двери закрылись, и машина тронулась.

— Отличный трюк, — заметил Кертис. — Вы тот парень, который его нашел?

— Нет, сэр, — сказал охранник. «Я Дюкс. Я просто пришел на смену. Это Сэм Глейг нашел мистера Йоджо. Он был ночной деталью. Он с другими офицерами наверху.

Они прошли по балкону, выходящему на атриум, отмеченный серией фонарей, вмонтированных в пол в паре дюймов от стеклянной перегородки.

'Что это?' — спросил Кертис, указывая на их ноги. — Взлетно-посадочная полоса?

— На случай пожара, — объяснил Дюкс. — Чтобы не упасть с края, если здание наполнится дымом.

'Вдумчивый.'

Они свернули в коридор и подошли к мостику, ведущему в компьютерный зал. Коулман откинулся назад, перегнувшись через балкон, чтобы посмотреть на пролет здания.

— Ты не посмотришь на этот косяк, Фрэнк? Это невероятно.'

— Пошли, Тото, — позвал Кертис. — Мы больше не в Канзасе.

— Ты и половины не знаешь, — сказал Дюкс. «Чувак, это место похоже на «Звездный путь».

— Возглавьте десантный отряд, мистер Коулман, — сказал Кертис. — Мне нужны ответы.

— Да-да, сэр. Коулман потянулся за сигаретой, но передумал, увидев табличку «Не курить» на двери компьютерного зала. Галон 1301 звучал не слишком дружелюбно.

Отдел осмотра места преступления и отдел научных расследований работали быстро и тихо, объект их исследования все еще сидел в своем кресле.

«Господи, эта комната», — говорил кто-то. «Я не мог жить в комнате без окна».

— Вы хотите записать это как вероятную причину смерти?

За эти годы Кертис познакомился с большей частью научного персонала; он знал, что лица, которые он не узнавал, имели какое-то отношение к самой жертве. Друзья или коллеги. Он сказал Коулману убрать их и, при необходимости, получить их показания. Только после этого он внимательно осмотрел тело.

Помощник коронера, высокий, подходящего трупного вида мужчина с прямыми волосами и в затемненных очках, выпрямился и стал ждать, пока детектив закончит беглый осмотр.

— Господи, Чарли. Парень выглядит так, будто провел выходные на пляже атолла Бикини.

Кертис отступил назад и отдул зловонный воздух от носа и рта.

'Что он делал? Обосрался до смерти?

«Конечно, пахнет».

— Он умер в кресле, верно?

— Похоже на то, не так ли?

— Только никогда еще не было доказано, что он смертелен, если только ты не Этель Розенберг. Давай, Чарли. Есть ли медицинские основания для подозрений?

Чарли Зайдлер повел своими ничтожными плечами.

— На первый взгляд, трудно сказать.

Кертис красноречиво взглянул на синее и окровавленное лицо Йоджо и усмехнулся.

— Мы говорим об одном и том же лице, Чарли? Взгляните на него еще раз, хорошо? Я имею в виду, у тебя не будет двух таких синяков под глазами, потому что ты небрежно обращалась со своим карандашом для макияжа. И откуда столько крови на его рубашке?

'Его рот. Он прокусил себе язык.

Зайдлер показал пластиковый пакет, внутри которого было что-то похожее на личинку насекомого.

— Мы нашли его кончик у него на коленях.

«Хороший сувенир».

Кертис зажал нос и подошел ближе, чтобы еще раз взглянуть.

'Причина смерти?'

— Слишком рано говорить. Могли задушить. Мог отравиться. Его рот слишком закрыт, чтобы видеть, что там. Но это могут быть естественные причины. Острое сердечно-сосудистое заболевание. Подходит какой-то. Мы ничего не узнаем наверняка, пока он не окажется на плите.

— Чарли, твоя личная жизнь — твое личное дело. Кертис усмехнулся и отправился на поиски свидетелей.

Кертис застал Коулмана в ожидании вместе с Митчеллом Брайаном, Эйданом Кенни, Сэмом Глейгом и Бобом Бичем. Все они сидели за стеклянным столом под одной из могучих поперечных балок здания. Детектив провел рукой по гладкому белому фторопластовому покрытию алюминиевой оболочки скобы, а затем посмотрел через балкон на пол атриума внизу. Он решил, что это больше похоже на пребывание внутри какого-то странного и дурацкого современного собора: Церкви современных астронавтов. Иисус Христос Первый космонавт. Первая в мире орбитальная мечеть.

«Чертовски у вас тут место», — сказал он и сел за стол.

— Нам нравится, — сказал один из мужчин.

'Понравилось это. До сегодняшнего утра, — сказал другой.

Натан Коулман представил их, а затем изложил то, что ему сказали.

«Умершим был мистер Хидэки Ёдзё. Директор по информатике корпорации Ю, которой принадлежит это здание. Мистер Бич, мистер Кенни и мистер Брайан наблюдали за его телом здесь по замкнутому телевидению во время встречи, которая проходила в офисе Richardson Associates на закате. Это архитекторы, которые спроектировали это место. Когда тело было замечено около половины девятого, дежурного охранника, мистера Глейга, попросили прийти и провести расследование. Он нашел тело около девяти сорока.

— Вы не заметили ничего необычного? Кертис покачал головой.

— Извините, я перефразирую. Что я говорю? Это самое необычное место, которое я когда-либо видел. Этот компьютерный зал выглядит как кадр из фильма. Я просто полицейский. Мое представление о хорошо спроектированном здании — это то, в котором банку легко найти. Без обид, джентльмены.

— Никто не взят, — сказал Митч. Он указал через плечо Кертиса. — И пока мы говорим об этом, банка вон там.

'Спасибо. Что ж, Сэм. Не возражаешь, если я буду звать тебя Сэм? Вы не заметили ничего особенно необычного, кроме самого тела, конечно?

Сэм Глейг пожал плечами и сказал, что вообще ничего необычного не заметил.

«Человек был мертв. Я мог бы сказать это сразу. Я был в армии, так что я был уверен, верно? До тех пор это была тихая ночь. Как всегда. Мистер Йоджо, он часто работал допоздна. Время от времени я вставал и прогуливался по зданию, но в основном оставался в кабинете охраны. Вы можете следить за всем оттуда со всеми камерами безопасности. Даже в этом случае я бы не обращал на это пристального внимания. Я имею в виду, это работа компьютера. Авраам просто говорит мне, если он думает, что мне нужно пойти и посмотреть на что-то, понимаете? И я могу сказать тебе, прошлой ночью мы были только вдвоем. Я и мистер Йоджо.

— Так кто такой Авраам? нахмурился Кертис. «Я что-то упустил?»

— Это то, что мы называем компьютером, сержант, — пожал плечами Бич.

'Ой. Я понимаю. Ну, я называл свою машину разными именами. Теперь это видеонаблюдение, — сказал Кертис. — Есть видео того, что произошло?

Эйдан Кенни вручил Кертису компакт-диск.

— Боюсь, это касается только момента фактического открытия, — пояснил он. «Эта запись была сделана в нашем офисе на Сансет. Видите ли, мы все еще на стадии установки различных систем управления зданием. На самом деле, это одна из причин, по которой Хидэки Ёдзё работал допоздна. У нас был сбой в программном обеспечении голограммы. Хидэки пытался это исправить. В любом случае, нам еще предстоит установить в этом здании оборудование для записи дисков».

'И починил? Сбой?

Кенни посмотрел на Бича и пожал плечами.

— Я действительно не знаю. Согласно компьютеру, его последняя транзакция, я имею в виду последний раз, когда он делал запись в программе, была около десяти часов. Должно быть, он умер через какое-то время после этого.

Кертис поднял брови. Кенни выглядел застенчивым.

Боб Бич откашлялся и пододвинул Кертису сложенную компьютерную распечатку.

«Здесь мы почти не работаем с печатными копиями, — сказал он. «На самом деле, мы взяли за правило компании максимально избегать бумаги. Обычно мы сканируем изображения любых типов документов, с которыми нам приходится иметь дело, и превращаем их в электронные изображения. Однако я распечатал это на случай, если это будет вам полезно.

'Большое спасибо. Что это такое?'

«Медицинские записи Хидэки Йоджо. Я полагаю, вам это понадобится для вскрытия. Я полагаю, будет вскрытие? Обычно в таких ситуациях так и есть.

'Да. Ты прав. Должно быть вскрытие. Голос Кертиса был резким и деловым. Он ненавидел сомневаться в чем-то столь простом, как предварительное расследование.

«Дело в том, — добавил Бич, а затем, заметив раздражение Кертиса, — ну, может быть, это и не имеет значения».

'Нет пожалуйста. Пока у тебя все хорошо. Он неловко рассмеялся. — Я бы не стал поступать иначе, чем вы, мистер Бич. Пожалуйста. Вперед, продолжать.'

— Ну, просто Хидэки жаловался на сильные головные боли. Если бы это были естественные причины, то это могло бы быть связано».

Кертис кивнул.

— Вы думаете, это были естественные причины? — спросил Митч.

— Пока рано говорить, сэр, — ответил Кертис. — Мы ничего не узнаем наверняка до вскрытия. Так что прямо сейчас мы относимся к этому как к подозрительному». Он решил их немного расстроить. «Возможно, Хидэки Йодзё был задушен».

— Господи, — сказал Кенни.

Кертис собрал пленку и распечатку и встал.

— Что ж, большое спасибо за вашу помощь. Он многозначительно взглянул на Натана Коулмана. — Нам лучше вернуться в Паркер-центр.

— Увидимся, — сказал Митч.

— Все в порядке, я уже разговаривал с лифтом. Конечно, это было просто проклятие. Но я уверен, что смогу...

— Вы не понимаете, — сказал Митч, — никто не может пользоваться лифтом в этом здании без обработки и распознавания кодированных во времени сигналов. Если компьютер вас не узнает, вы не сможете воспользоваться лифтом, открыть дверь, позвонить по телефону или воспользоваться компьютерным рабочим местом».

«Вот что я называю могущественным союзом», — сказал Кертис.

Двое детективов последовали за Митчем к лифту.

— Атриум, пожалуйста, Авраам, — сказал Митч.

«Что происходит, когда у вас сильная простуда?» — спросил Кертис. — Или когда ты слишком много выпил? Тогда твой голос может быть другим.

«Система работает очень хорошо, независимо от состояния пользователя, — сказал Митч. «Коэффициент ложноотрицательных результатов, когда система отказывает законному пользователю, составляет около 0,1%. Количество ложных срабатываний, когда доступ предоставляется не тому человеку, составляет менее половины этого показателя. Это почти надежно.

— Кроме того, — добавил Митч. — Если ты слишком много выпил, тебе вообще не следует здесь находиться.

— Я это запомню. Кертис оглядел атриум. — Я думаю, это прогресс, да? Не столько эстетическое видение, сколько холодный расчет». Он пожал плечами. 'Что я знаю? Я просто должен посмотреть на это.

Митч смотрел, как два детектива покидают «Градирон», и почувствовал облегчение, что они не спросили, кто еще работал допоздна прошлой ночью. Но его немного беспокоила мысль, что Элисон, скорее всего, вспомнит, как он сказал ей, что Хидэки Йоджо был с ним в ресторане примерно в то время, когда он умер. Это может потребовать некоторого объяснения.

-###-

На Сан-Педро-стрит, куда ходил Грабел, был бар, всего в нескольких кварталах к востоку от Гридирона, в районе дешевых отелей и миссионерских домов Скид-Роу. Он сел за стойку и положил на стойку немного денег, чтобы бармен знал, что он может заплатить, и заказал напиток. Его руки дрожали. Облажался ли он с Ричардсоном и его новым зданием или все еще планировал это сделать? Он выпил стакан, почувствовал себя лучше и заказал еще. Он попытался вспомнить события предыдущего вечера, а потом снова подумал. Даже самые худшие вещи выглядели лучше после пары рюмок.

-###-

Когда полиция убрала тело и в компьютерном зале была закончена работа с SID, Боб Бич с грустью окинул взглядом пустой стол Йоджо.

— Бедный старый Хидэки, — сказал он.

— Да, — сказал Кенни. «Задушен. Кто захочет его задушить?

— Полицейский только сказал, что это возможно, — напомнил им Митч.

— Ты видел лицо Хидэки? — сказал Кенни. «У вас не будет такого лица, когда вы поете в церковном хоре. Что-то случилось с ним. Что-то плохое. Вы можете поспорить на это.

«Кто захочет убить Хидэки?» — сказал Митч.

Кен пожал плечами и покачал головой.

— У него отняли стул, — сказал Бич. — Почему они это сделали?

'Почему вы думаете?' — сказал Митч. — Должно быть, он обделался или что-то в этом роде. Разве ты не чувствуешь его запах?

— Только не с этими пазухами.

— Это довольно высоко, — сказал Кенни. «Авраам? Не могли бы вы сменить здесь воздух.

— Как пожелаете, сэр.

'Дерьмо. Вы посмотрите на это? Кенни указал на настольную лампу Йоджо. Корпус трансформатора расплавился и, хотя теперь был холодным, имел вид раскаленной смолы. «Небрежные ублюдки. Какой-то тупой полицейский, должно быть, сложил ее, пока она была включена.

«Моя бывшая девушка зацепилась за волосы одной из этих галогенных лампочек и подожгла их, — сказал Бич.

'Иисус. С ней все в порядке?

«Она была в порядке. Мне никогда не нравились ее длинные волосы.

Кенни попробовал выключатель и обнаружил, что лампа все еще работает.

— Как-то сюрреалистично выглядит, тебе не кажется? Как Сальвадор Дали».

Бич тяжело опустился на свое кресло, оперся локтями о стол и вздохнул.

«Я знал Хидэки почти десять лет. Не было ничего, чего бы он не знал о компьютерах. Маленький японский ублюдок. Господи, ему было всего тридцать семь. Не могу поверить, что он мертв. Я имею в виду, он казался совершенно нормальным, когда я ушла прошлой ночью. И, знаешь, с тех пор, как он начал ходить к твоему хиропрактику, Эйд, у него перестали болеть головы.

Бич покачал головой. «Это действительно повредит Корпорации в Америке. Джардин Ю не поверит. Хидэки был ключом ко всем нашим планам на следующие пять лет».

— Нам всем будет его не хватать, — настаивал Кенни.

Митч подождал немного, а затем сказал: — Этот сбой в программе изображений в реальном времени. Думаешь, он это починил?

Боб Бич прижал ладонь к экрану стола перед собой.

— Скоро узнаем, — сказал он.

— В чем именно была проблема? — сказал Митч.

«Хотите верьте, хотите нет, — сказал Бич, — Авраам был слишком быстр для программного обеспечения RTI. Чтобы заставить глаз поверить в то, что голографическое изображение действительно движется, вам нужно как минимум шестьдесят обновлений в секунду. Для этого требуется скорость передачи данных около 12 триллионов бит в секунду. Предыдущие RTI давали интерактивное движущееся изображение не более чем на секунду или две, и даже тогда оно выглядело дергано. Но с помощью LEMON, новой программы сжатия данных Yu Corp, и параллельной обработки мы решили, как смоделировать производительность терагерцового чипа и сделать RTI реалистичным. Наша единственная проблема заключалась в том, что специально разработанное программное обеспечение не справлялось. Хидэки пытался найти какое-то равновесие, чтобы добиться более плавного изображения».

— Ты собираешься запустить программу сейчас, Боб? — сказал Кенни. Он казался удивленным. — Как вы думаете, это хорошая идея?

— Лучший известный мне способ проверить это.

'Я полагаю, вы правы. Но я лучше проверю атриум, вдруг там кто-нибудь околачивается.

— Эй, ты прав, — рассмеялся Бич. «RTI может напугать кого-то до смерти, когда он появится на линии. У нас было достаточно потрясений для одного дня.

-###-

Голливудский пресвитерианский медицинский центр королевы ангелов на

Северный Вермонт-авеню находился к северу от Голливудского шоссе. Всего в нескольких минутах езды на запад от Нью-Паркер-центра это было место, где бюро по расследованию убийств в центре города проводило вскрытия, когда уровень убийств в городе был даже выше, чем обычно, а в окружной больнице общего профиля не было больше места для тел.

Кертис и Коулман уже совершали поездку четыре раза на этой неделе и, чтобы сэкономить время, они присутствовали на двух вскрытиях: одно — убийство молодого чернокожего гангстера, а другое — смерть Хидэки Йоджо.

Стрельба была достаточно простой. Двадцатилетний Ру Эванс с татуировкой в виде кролика из Playboy, обозначавшего банду, к которой он принадлежал, участвовал в автомобильной погоне с конкурирующей бандой на шоссе Харбор. Когда они, наконец, догнали его недалеко от конференц-центра Лос-Анджелеса, они выпустили одиннадцать 9-миллиметровых пуль ему в грудь.

После первого вскрытия Кертис и Коулман сидели и пили кофе в комнате детективов, ожидая, когда придет доктор и сообщит им, когда она будет готова разделить Хидэки Йоджо. Был еще один жаркий день, и от запаха Коулмана начинало тошнить.

'Как она это делает?'

'ВОЗ?'

«Джанет. Доктор Брэгг. Два подряд. Я имею в виду, Христос. Она вспорола этому пацану брюхо, словно он чертова форель.

— От нее не требовалось особой помощи, — заметил Кертис. «Одиннадцать патронов 9 М. Эти парни действительно позаботились об этом. Глок. Как и ты, Нат.

— Я что, подозреваемый?

— У вас всегда была двойная девятка?

«Моя мама сказала мне. Я никогда не был хорошим стрелком, поэтому подумал, что лучше всего иметь что-нибудь, чтобы заложить много свинца».

Дверь открылась, и в комнату просунулась привлекательная чернокожая женщина средних лет. — Мы начинаем, джентльмены, — сказала Джанет Брэгг. Она протянула Кертису бутылочку с эвкалиптовым маслом.

Кертис открутил крышку, а затем капнул немного под каждую ноздрю. Натан Коулман сделал то же самое и на всякий случай закурил защитную сигарету.

— Джанет, расскажи ему, как выглядит легкое курильщика, когда оно лежит на плите, — сказал Кертис, когда они вышли в коридор.

— Это зрелище, — призналась она с изрядной преуменьшением. — Но запах хуже. Как концентрированные пепельницы.

Брэгг был одет посменно на фабрике по производству гамбургеров: белый комбинезон, резиновые сапоги, пластиковая накидка для волос, защитные очки, фартук, прочные резиновые перчатки.

— Ты хорошо выглядишь сегодня, Джанет, — сказал Коулман. 'М-м-м. Мне нравятся женщины, которые знают, как возбудить мужчину своей манерой одеваться».

— Раз уж вы об этом упомянули, — сказал Брэгг, — на внутренней стороне трусов трупа была сперма.

— Перед смертью он кончил в штанах? Удивление Натана Коулмана было смешано с отвращением.

— Ну, потом он этого не сделал, — заметил Кертис. 'Это точно.'

«Это не редкость в случаях, связанных с удушением».

— Это то, что это? — сказал Кертис. — Удушение?

Брэгг толкнул две гибкие мембранные двери, которые вели в большую холодную комнату.

— Скоро увидим.

Обнаженное тело Йоджо лежало на холодильнике рядом со столом для вскрытия из нержавеющей стали. Кертис достаточно часто видел, как Брэгг работает, и знал, что ей не понадобится помощь, чтобы переложить тело на стол. Ролики под перфорированной сеткой стола позволили ей запустить Йоджо прямо на стол одной рукой; и она проделала этот маневр с натренированным видом фокусника, достающего скатерть из-под обеденного сервиза. Затем она отрегулировала высоту стола и включила вытяжку воздуха, которая вела в систему воздуховодов под плитой. На одном конце была установлена раковина для биопсии с двумя рычажными смесителями. Она открыла краны, а также пульверизатор с гибким шлангом.

Когда она была готова, Кертис включил видеокамеру Super-8, которая записывала все вскрытие. Он проверил фокусировку, а затем отступил, чтобы посмотреть, как она работает.

— Обычные признаки удушья при вскрытии, — заметил Брэгг, — но на шее нет никаких следов, — заметила она, поворачивая голову Йоджо то в одну, то в другую сторону. — Трудно представить, как его задушили.

— А полиэтиленовый пакет на голову? предложил Кертис.

— Не торопи меня, Фрэнк, — отругала она и взяла скальпель. Процедура вскрытия почти не изменилась за те двадцать лет, что Фрэнк Кертис проработал в отделе убийств. При внешнем осмотре тела на наличие каких-либо аномалий или травм основные разрезы остались прежними. Y-образный разрез, при этом каждое плечо Y проходит от подмышечной впадины под грудью к нижней части грудины по средней линии; и от этой точки соединения к нижней части живота и области гениталий. Джанет Брэгг работала быстро, перевязывая магистральные сосуды головы, шеи и рук и напевая себе под нос небольшую мелодию, готовясь извлечь органы для последующего вскрытия.

Гул стал словами песни Мадонны.

«Праздник-ау! Все бы ничего! Холида-ау!

«Мне нравятся женщины, которые довольны своей работой, — сказал Кертис.

— Ко всему можно привыкнуть.

Она собрала органы грудной клетки, поместила их в пластиковое ведро и повторила процедуру с органами брюшной полости, для которых было отдельное ведро. Группы органов всегда удаляли вместе, чтобы можно было определить нарушения их функциональных взаимоотношений. Затем она взяла электрическую пилу и начала снимать свод черепа Хидэки Йоджо.

Кертис огляделся в поисках Натана Коулмана и нашел его сидящим на скамейке и рассматривающим в микроскоп длину собственных волос.

— Послушай, Нат, это все равно, что съесть вареное яйцо, — жестоко заметил он. — Или ты один из тех чудаков, которые настаивают на том, чтобы разбить верхушку и отделить кусочки скорлупы?

Коулман пытался не обращать внимания на звук пилы.

— Я никогда не ем яиц, — тихо сказал он. — Терпеть не могу их запах.

— Какая ты чувствительная душа.

— Вот дерьмо, — выдохнул Брэгг. То, что она увидела, когда сняла купол, впервые за многие годы повергло ее в изумление.

'Что это такое?'

— Я никогда этого не делала, — сказала она, взволнованно ухмыляясь. — Никогда такого не видел.

— Не заставляй нас умолять об этом, Джанет.

— Подожди минутку. Она взяла изогнутую кюретку и провела ею по внутренней части головы Йоджо, прежде чем позволить содержимому его черепа попасть ей в руки.

'Что у тебя?'

Натан Коулман встал и присоединился к Кертису у стола для вскрытия.

— Я бы не поверил, если бы сам не увидел.

Она положила на хирургическую пластину предмет размером с теннисный мяч и отступила назад, качая головой. Существо было темным, коричневым и хрустящим на вид, как будто его обмакнули в горячий жир.

— Что это за хрень? выдохнул Кертис. — Какая-то опухоль?

— Это не опухоль. То, на что вы смотрите, господа, это все, что осталось от мозга этого человека.

«Ты меня гадишь!»

— Загляни внутрь его черепа, Фрэнк. Больше там ничего не прячется.

«Господи, Джанет, — воскликнул Коулман, — эта штука похожа на проклятый гамбургер».

— На мой вкус, немного преувеличено, — сказал Кертис.

Брэгг взял мозг и положил его на весы. Он весил меньше пяти унций.

— Так что же с ним случилось? — сказал Кертис.

«Я только читал об этом, — признался Брэгг, — но я бы сказал, что более чем вероятно, что у него был обширный эпилептический припадок. Существует чрезвычайно редкое состояние, известное как эпилептический статус . Большинство эпилептических припадков длятся несколько минут, но иногда они длятся более, скажем, тридцати минут, а некоторые происходят так быстро, что восстановление между последовательными приступами невозможно. Мозг переутомляется до такой степени, что поджаривается в черепе».

— Эпилептический припадок сделал это? А как же эякулят?

— Сильное электрическое возбуждение мозга вызовет у него весьма сбивающий с толку ряд ощущений и эмоций, Фрэнк. Эрекция и оргазм могут быть следствием возбуждения гипоталамуса и близлежащих перегородочных областей мозга». Брэгг кивнул. «Вот что должно было случиться. Только я никогда не видел его сам, до сих пор.

Кертис достал свою шариковую ручку и потыкал в сваренный мозг, как будто это был мертвый битл.

— Эпилептический статус , — задумчиво сказал он. 'Как насчет этого? Но что могло вызвать припадок такого масштаба? Разве тебе не любопытно? Вы сами сказали, что это немного необычно.

Она пожала плечами.

— Это могло быть что угодно. Межчерепная опухоль, новообразование, абсцесс, тромбоз поверхностных вен. Он был компьютерным работником, верно?

Ну, может быть, это было вызвано тем, что я смотрел на экран монитора. Это было бы сделано. Исследуйте его прошлое. Возможно, у него было какое-то заболевание, о котором он умалчивал. С мозгом в том состоянии, в котором он находится сейчас, я сделал все, что мог. С тем же успехом ты можешь разрезать обувную кожу, потому что этот кусок дерьма расскажет нам все.

-###-

— Естественные причины, — сказал Митч. — Они только что получили известие из офиса коронера. Эпилептический припадок. Довольно массивный, как это случилось. У Хидэки была предрасположенность к эпилепсии. Он был светочувствительным, и его припадок был вызван экраном компьютера. Кажется, он действительно знал, что ему никогда не следует подходить к телевизионному монитору». Митч пожал плечами. «Но что еще вы могли бы сделать, если бы компьютеры были вашей жизнью?»

Он встретил Рэя Ричардсона на лестнице в офисе. Ричардсон нес большой портфель и портативный компьютер и направлялся в Лос-Анджелес. Его Gulfstream ждал, чтобы доставить его в Тулейн, где он должен был представить директорам юридического факультета местного университета свой проект нового умного здания факультета.

— Я могу это понять, — сказал Ричардсон. «Думаю, если бы какой-нибудь врач сказал мне, что мне следует держаться подальше от новых зданий, я бы тоже его проигнорировал».

Митч задумчиво кивнул, неуверенный, подумал бы он об этом точно так же.

— Спустись со мной к машине, ладно, Митч?

'Конечно.'

Митч предположил, что обеспокоенное выражение лица Ричардсона связано с трагедией смерти Йоджо. Но он был прав лишь отчасти.

— Я хочу, чтобы ты поговорил с нашими адвокатами, Митч. Расскажи им, что случилось с Йоджо. Вам лучше позвонить и нашим страховщикам. На всякий случай, если какой-нибудь сукин сын на случай непредвиденных обстоятельств решит попытаться завести дело. Пока это здание не будет подписано, они будут искать нашу задницу, а не корпорацию Ю.

— Рэй, это были естественные причины. Мы никоим образом не можем быть привлечены к ответственности за это.

«Не помешает объяснить все обстоятельства адвокату»,

— настаивал Ричардсон. — Йоджо работал допоздна, не так ли? Может быть, кто-то скажет, что его должен был остановить кто-то другой. Вы видите, что я делаю? Я просто пытаюсь думать, как какой-то долбанный адвокат, Митч. Это дерьмо, которым они могут попытаться поразить нас. Такой аргумент, который может возложить на нас ответственность. Боже, я действительно ненавижу этих ублюдков.

«Я бы не стал говорить об этом в юридической школе Тулейна, — посоветовал ему Митч.

— Черт, да оно того стоило. Он посмеялся. — Так позвони, пожалуйста, Митч?

Митч пожал плечами. Он знал, что лучше не пытаться спорить с

Ричардсон. Но Ричардсон заметил выражение его лица и кивнул.

«Послушай, я знаю, ты думаешь, что я параноик, но я знаю, о чем говорю. Прямо сейчас у меня есть два иска против меня. Моя бывшая горничная подала на меня в суд из-за нервного потрясения, которое, по ее словам, она пережила, когда я уволил ее из-за плохого учета рабочего времени. Грёбаный гость в моём доме подаёт на меня в суд, потому что он утверждает, что рыбья кость застряла у него в гребаной глотке. И прежде чем вы это узнаете, Аллен Грабел попытается отрезать себе кусок.

— Грабель? Вы слышали о нем?

— Нет, нет, я говорю теоретически. Но кто сказал, что он не попытается ударить меня конструктивным увольнением? Парень ненавидит меня. Вы бы слышали, что он сказал, когда уходил. Он сказал мне, что хочет видеть меня мертвым. У меня была половинчатая мысль сообщить о нем в полицию. Этот парень хочет сделать мне больно, Митч. Я удивлен, что до сих пор не получил известие от адвоката.

Они вышли из задней части здания, где их ждал «бентли». Ричардсон передал свой портфель и компьютер Деклану, снял пальто и забрался на заднее сиденье. Он не закрыл дверь. Это была работа Деклана.

— Похороны Йоджо в пятницу, — сказал Митч. «На Форест-Лоун».

«Я никогда не хожу на похороны. Ты знаешь что. Особенно в этом городе. Жизнь и так слишком коротка. И я не хочу, чтобы кто-то еще уходил из офиса. Пятница - рабочий день. Любой, кто хочет поехать, может принять это как часть своего отпуска. Отправьте цветочную композицию, если считаете это необходимым. Можешь написать мое имя на карточке, если хочешь.

«Спасибо, Рэй, я уверен, что он это оценит».

Ричардсон уже набирал номер на своем портативном телефоне. Когда Деклан закрыл дверцу «бентли», Митч тонко улыбнулся. Ему почти хотелось, чтобы умер Рэй Ричардсон. Теперь были похороны, которые люди с удовольствием считали бы праздником. Удивительно было только то, что кто-то не заключил на него контракт. Разошлите конверт по офису, собирая деньги на это конкретное благое дело, и вы можете получить несколько тысяч долларов. Черт, кто-то может даже предложить сделать это бесплатно.

Митч смотрел, как машина исчезает. Затем он повернулся и пошел к краю террасы. Были дни, когда смог лежал над городом толстым слоем, как сухой лед, так что даже горизонт далекого центра был закрыт. Но сегодня воздух был относительно ясным, и Митч мог видеть восемь миль через Западный Лос-Анджелес. Он мог легко отличить один небоскреб от другого: башни Арко, первую межштатную автомагистраль, здание Microsoft, Крокер-центр, здание SEGA, Библиотечную башню. Но ни один из них не был похож на Гридирона. Казалось, он вырвался из-под земли, словно какое-то яркое и блестящее новорождённое белое существо, с какой-то целью, ещё неизвестной человеческим жителям города. Он чувствовал, что здание было чем-то почти мобильным, и в этом смысле оно, казалось, выражало сущность Лос-Анджелеса: его свободу передвижения. Митч улыбнулся, пытаясь вспомнить копию, которую Джоан написала для роскошной серебристой книги, которую фирма выпустила для рекламы своих собственных строящихся зданий и проектов. Что она сказала? Обычно большая часть того, что она писала, была смехотворно высокопарной. И она всегда была раздражающе свободна в употреблении слова «гений» по отношению к своему мужу. Но в данном случае одна избитая фраза задела Митча за живое.

«О дивный новый мир, в котором есть такие здания!»

Возможно, это было не так уж неуместно, подумал он. Это действительно было здание, которое олицетворяло новое завтра.

-###-

Каждую ночь Сэм Глейг приходил на дежурство, он лично являлся в офис участка на седьмом этаже, чтобы узнать, есть ли какие-то специальные инструкции, и проверить, кто может работать допоздна. Он мог снять трубку и добиться того же результата со стола в кабинете охранника на первом этаже. Но, предстояв двенадцать часов одиночества, Глейг предпочел небольшой человеческий контакт. Поговорите немного с тем, кто там был. Трепаться. Позже он будет рад, что приложил усилия. Ночью в Гридироне было уединенно. Кроме того, сегодня вечером ему было любопытно услышать официальный вердикт о смерти Йоджо.

Стремясь поддерживать себя в форме, Глейг обычно избегал пользоваться лифтом и ходил по лестнице. Ступени были сделаны из стекла, чтобы обеспечить максимальное проникновение света в лестничную клетку. Ночью каждый из них освещался электрическим светом цвета воды в бассейне. Лестница в небо. Так назвал это Глейг. Религиозный человек, он никогда не поднимался по лестнице, не вспомнив сон Иакова и не процитировав про себя текст из Книги Бытия:

«Тогда Иаков пробудился от сна своего и сказал: истинно, Господь на месте сем; а я этого не знал. И он испугался и сказал: «Как страшно это место! Это не что иное, как дом Божий, и это врата небесные». '

В офисе участка он нашел Хелен Хасси, агента участка, и Уоррена Эйкмана, клерка по работам, которые набивали свои портфели и собирались идти домой.

— Добрый вечер, Сэм, — любезно сказала Хелен.

Это была высокая худощавая рыжеволосая женщина с зелеными глазами и множеством веснушек. Глейгу она очень нравилась. У нее было доброе слово для всех.

— Добрый вечер, мисс, — сказал он. «Добрый вечер, мистер Айкман».

— Сэм, — проворчал клерк, слишком уставший, чтобы много говорить. «Ах, что за день. Слава богу, все кончено. Инстинктивно он поправил галстук колледжа, провел рукой по своим седым волосам и обнаружил, что они все еще полны пыли — результат осмотра потолка на шестнадцатом уровне, когда рабочие перекладывали пол этажом выше. Как Ю.

Личный представитель корпорации на месте, Уоррен Эйкман должен был периодически осматривать место и предоставлять полный отчет о всей работе; и сообщать о любых несоответствиях между политикой проектирования и готовым зданием Митчеллу Брайану или Тони Левину. Но разочарование Айкмана было больше связано с Хелен Хасси, чем с интерпретацией каких-либо архитектурных деталей. Несмотря на то, что он сказал ей, что любит ее более или менее, Хелен по-прежнему отказывалась воспринимать его всерьез.

— Итак, — сказал Сэм, — кто сегодня работает допоздна?

— Сэм, — отругала она, — что я тебе говорила? Просто спросите компьютер. Авраам запрограммирован знать, кто и где работает допоздна. У него есть тепловые датчики и камеры, чтобы помочь вам.

— Да, я знаю, просто я не очень люблю разговаривать с машиной. Это не очень дружелюбно. Немного человеческого контакта по-прежнему важно, понимаете, о чем я?

«Я лучше поговорю с машиной, чем с Рэем Ричардсоном, — сказал Айкман. — По крайней мере, есть небольшой шанс, что у машины есть сердце.

— Я не хочу вас беспокоить.

— Ты нас совсем не беспокоишь, Сэм.

У Айкмана зазвонил телефон. Он ответил на него и через секунду или две сел за свой стол и набросал записку. Прикрывая мундштук, он посмотрел на Хелен Хасси и сказал: — Это Дэвид Арнон. Вы можете подождать минутку?

С облегчением от того, что у нее будет возможность спуститься к машине, не борясь с блуждающими в лифте руками Айкмана, Хелен улыбнулась и покачала головой.

— Я действительно не могу, — прошептала она, — я и так опаздываю. Увидимся завтра.'

Айкман скривился от раздражения и кивнул. — Да, Дэвид. У вас есть спецификация?

Хелен пошевелила пальцами перед Айкманом и пошла к лифту с Сэмом Глейгом.

— Говорят, что еще случилось с мистером Йоджо?

«По-видимому, у него был сильный эпилептический припадок, — сказала Хелен.

— Так и думал.

Они вошли в лифт и сказали Аврааму отвезти их на стоянку.

— Бедный парень, — добавил он. — Пустая трата. Сколько ему было лет?'

— Я действительно не знаю. Думаю, тридцать с чем-то.

'Проклятие.'

— В чем дело, Сэм?

— Я только что вспомнил, что забыл свою книгу. Оставил дома. Он виновато пожал плечами. — На такой работе нужно что-нибудь почитать. А я терпеть не могу смотреть телевизор. Телевидение — это загрязнение».

— О, Сэм, — сказала Хелен, — у тебя есть рабочая станция. Почему вы не пользуетесь электронной библиотекой?

«Электронная библиотека, да? Я не знал, что такое бывает.

'Он очень прост в использовании. Очень просто. Он работает как музыкальный автомат. Просто выберите значок мультимедийной библиотеки на рабочей станции, и компьютер отобразит список всех доступных категорий материалов, которые есть на диске. Выберите категорию, а затем название, и компьютер воспроизведет диск для вас. Конечно, здесь в основном справочники, но все они интерактивные, с аудиофрагментами и видеоматериалами. Путеводитель по эстрадным фильмам просто замечательный. Поверь мне, Сэм, это очень весело.

— Что ж, спасибо, мисс Хасси. Большое спасибо.' Сэм вежливо улыбнулся, задаваясь вопросом, можно ли вообще что-нибудь прочитать в библиотеке: судя по тому, как это описала Хелен, это походило на еще один способ смотреть телевизор. После выхода из тюрьмы он поклялся, что никогда больше не будет смотреть телевизор.

Он смотрел, как она садится в машину, а затем вернулся на этаж атриума, где пианино играло «Экспромт» Шуберта в стиле Мюррея Перахиа. Хотя ему нравилась музыка, Глейга всегда немного нервировал вид клавиш, играющих так, как будто на табурете пианино сидел невидимый человек. Тем более теперь, когда Хидэки Йоджо был мертв. Его до сих пор трясло, когда он вспоминал эти почерневшие глаза. Эпилепсия. Куда идти.

Смерть часто занимала Глейга. Он знал, что виновата одиночество на работе. Иногда, гуляя по зданию ночью, мне казалось, что ты находишься внутри какого-то огромного мавзолея. Озабоченный смертью и умиранием, и имея так много свободного времени, он стал чем-то вроде ипохондрика. Но что беспокоило его больше, чем мысль о том, что он тоже может страдать от эпилептического припадка, так это осознание того, что он вообще ничего не знал об этом или о том, каких тревожных признаков следует остерегаться. Как только у него появилась возможность, Сэм получил доступ к энциклопедии в электронной библиотеке.

После выбора соответствующей категории с помощью мыши последовала мгновенная пауза, а затем Аарон Копленд фанфары труб, которые заставили его сердце подпрыгнуть в груди.

«Добро пожаловать в энциклопедию», — объявил компьютер.

— Черт, — нервно воскликнул он, — не делай этого. Машина, ты напугала меня до чертиков.

«Информационный ресурс, который охватывает все области человеческого знания и истории во все времена и во всех местах. Проще говоря, перед вами самый полный информационный архив в мире. Заголовки статей расположены в алфавитном порядке в соответствии с английским языком AZ».

— Без шуток, — проворчал Глейг.

«Все диакритические знаки и иностранные буквы, не имеющие параллелей в английском языке, в этой азбуке игнорируются».

Глейг пожал плечами, не зная, было ли его предыдущее замечание критическим или нет.

«Названия, начинающиеся с цифр, такие как «1984» , роман Джорджа Оруэлла, располагаются в алфавитном порядке, как если бы числа были написаны «девятнадцать восемьдесят четыре». Когда вы определились с тем, что вам нужно, вы можете воспользоваться любыми перекрестными ссылками или просмотреть бесчисленное множество тем, сгруппированных вокруг исходной точки входа. Теперь введите выбранную вами тему, пожалуйста».

Глейг на мгновение задумался, а затем неуверенно напечатал:

ИППИЛЕППСИ

«Предмет, который вам нужен, не существует. Возможно, вы написали его с ошибкой. Попробуйте еще раз.'

ИППИЛЕППСИ

'Нет. Это тоже нехорошо. Хорошо, вот мое предложение. Если вы ищете информацию о заболевании нервной системы, характеризующемся пароксизмами, при котором больной падает на землю без сознания, с общим мышечным спазмом и иногда с пеной изо рта, как у бешеной собаки, также известной как «падучая болезнь» , то нужное слово появится на экране в правильном написании. Если это именно та тема, которая вам нужна, укажите свой выбор, набрав YES».

ЭПИЛЕПСИЯ?

ДА

Почти мгновенно Глейг посмотрел фильм, в котором человек, лежащий на земле, бесконтрольно дергался и изо рта шла пена.

— Отец Небесный, — выдохнул он. «Господи наверху. Вы посмотрите на этого бедного сукина сына?

«Было подсчитано, что 6-7% населения хотя бы раз в жизни переносят эпилептический припадок, а у 4% есть фаза, когда они склонны к повторным припадкам».

— Это факт?

Картинка сменилась мраморной головой лысого и бородатого мужчины.

«Определение состояния обычно приписывают Гиппократу».

— Это тот парень, который покончил жизнь самоубийством?

Компьютер проигнорировал прерывание.

«Эпилепсия — это не конкретное заболевание, а скорее комплекс симптомов, возникающих в результате любого количества состояний, которые чрезмерно возбуждают нервные клетки мозга».

— Вы имеете в виду, как мисс Хасси? Сэм Глейг непристойно усмехнулся. «Чувак, она чертовски возбуждает мой усталый старый мозг».

Картина Гиппократа уступила место нескольким другим картинам: мозгу, электроэнцефалограмме, немецкому психиатру Гансу Бергеру и отцу британской неврологии Хьюлингсу Джексону. Но больше всего Сэма Глейга заинтересовало компьютерное объяснение типов припадков, в частности фокальных припадков и их причин.

«Фокальный сенсорный припадок иногда может быть вызван стробоскопическим светом, и по этой причине людям, страдающим светочувствительной эпилепсией, часто советуют избегать ночных клубов и компьютеров».

— Черт побери, — выдохнул Глейг, вспомнив ожог тыльной стороны ладони от причудливой настольной лампы на столе Хидэки Ёдзё.

'Конечно. Это был вовсе не экран компьютера. Черт возьми. Это был настольный светильник. Было жарко.

Он инстинктивно посмотрел на тыльную сторону ладони. Ожог, размером примерно с четвертак, все еще был на месте. Вспоминая некоторые из ночных клубов, в которых он был в молодости, и тот тошнотворный эффект, который иногда вызывали у него мигающие огни, Глейг вдруг понял, что теперь может предложить несколько иное объяснение того, что стало причиной смерти Хидэки Ёдзё.

— Что еще это могло быть?

Он потянулся к телефону, думая, что должен позвонить кому-нибудь и рассказать о своих подозрениях. Но кто? Копы? Бывший заключенный в нем отшатывался от любых дальнейших контактов с полицией Лос-Анджелеса. Хелен Хасси? Как она отнесется к тому, что он позвонит ей домой? Уоррен Эйкман? Может быть, он все еще работал наверху. За исключением того, что Сэму нравилось разговаривать с клерком на работах не меньше, чем с полицией Лос-Анджелеса. У Айкмана была привычка заставлять его чувствовать себя маленьким и неважным. Может быть, это все-таки может подождать до утра, когда он сможет рассказать об этом Хелен Хасси лично. Кроме того, это даст ему повод поговорить с ней. Так что он остался на месте, просматривая ЭПИЛОБРИУМ, ЭПИСКОПАТИЯ, ЭПИСТЕМОЛОГИЯ,

ЭРАЗМУС, ЭРНСТ, ЭРОС и ЭСАУ.

-###-

Аллен Грабел оказался на четвертом этаже Gridiron, рядом с компьютерным залом. Планы у него не были особенно изощренными, но он не сомневался, что они будут эффективными. Чтобы трахнуть Ричардсона, он бы трахнул свое здание. И лучший способ сделать это — испортить компьютер. Просто войдите туда с тяжелым предметом и нанесите ущерб на 40 миллионов долларов. Кроме убийства Ричардсона, он не мог придумать более эффективного способа отомстить ему. Он хотел сделать это раньше, но что-то его остановило. Теперь он действительно был в пути. В руках у него был плоский стальной лист размером с черепицу, который строители оставили в подвале. Его было не очень легко нести, но, решив нанести кое-какой ущерб, он обнаружил, что в здании не хватает тупых инструментов. Это все, что ему удалось найти. И углы выглядели достаточно неуступчивыми, чтобы разбить несколько экранов и, возможно, проткнуть сами корпуса компьютеров. Он уже подходил к маленькому стеклянному мостику, когда услышал, как заиграл рояль Дисклавир. Это было музыкальное произведение, которое он узнал Оливера Мессиана. И это предвещало, что кто-то пересекает пол атриума.

-###-

Сэм Глейг вышел из мультимедийной программы сразу после часа дня и, как по маслу, взял свой Maglite, чтобы начать пеший патруль Gridiron.

Хелен Хасси была права, конечно. В этом не было абсолютно никакой необходимости. С таким же успехом он мог бы следить за происходящим, не выходя из своего кабинета. Лучше. Со всеми компьютерными камерами видеонаблюдения и датчиками он все видел, все ощущал. Везде сразу. Это было похоже на то, чтобы быть Богом. За исключением того, что Богу не понадобилось бы это упражнение. Богу не нужно было беспокоиться о его сердце или его талии. Бог бы поднялся на лифте. Сэм Глейг поднялся по лестнице.

Ему также не нужно было носить с собой Maglite. Куда бы ни шел Глейг в здании, загорался электрический свет, поскольку датчики улавливали тепло его тела и вибрацию его шагов. Но он все равно взял вспышку. Вы не могли бы быть хорошим ночным сторожем, если бы у вас не было Maglite. Это был символ работы. Как пистолет, который он носил на бедре.

Когда он приблизился к пианино, оно заиграло, и на мгновение он остановился и прислушался. Музыка была странной и навязчивой и, казалось, только подчеркивала тишину и одиночество ночи в Гридироне. Это дало ему гусиную кожу. Глейг вздрогнул и покачал головой.

— Странные вещи, — заметил он. «Дайте мне Билла Эванса в любой день недели».

Он поднялся по лестнице на четвертый этаж и прошел в компьютерный зал, чтобы посмотреть, не задерживается ли кто-нибудь. Но затемненная комната за светящимся стеклянным мостом была пуста. Десятки крошечных красных и белых огней светились в глубине, как маленький город, увиденный из иллюминатора самолета.

— Тогда все в порядке, — сказал он. — Ты же не хочешь, чтобы в твою смену еще кто-то умирал. Последнее, что вам нужно, это куча тупых копов, задающих кучу дурацких вопросов.

Он остановился и обернулся, думая, что что-то услышал. Как будто кто-то спустился по той же лестнице, по которой он только что поднялся. Он начал возвращаться по своим следам. В этом и заключается смысл работы охранником, напомнил он себе. Вы слышали вещи и на секунду предполагали худшее. Тем не менее, не было ничего плохого в том, чтобы быть подозрительным. Ему заплатили за подозрительность. Подозрение было тем, что останавливало большинство преступлений. Он подошел к лестнице и остановился, прислушиваясь. Ничего. Чтобы удостовериться, он вернулся в атриум и обошел всю площадь. Откуда-то раздался глухой стук, отчего его сердце подпрыгнуло в груди.

'Есть здесь кто-нибудь?' он звонил.

Он подождал немного, а затем направился обратно к офису службы безопасности. Вернувшись в свой кабинет, Глейг сел перед экраном компьютера и запросил список всех обитателей здания. Он с облегчением обнаружил, что его собственное имя было единственным в компьютере. Он покачал головой и ухмыльнулся. В здании такого размера и сложности, как Гридирон, было бы удивительно не услышать несколько странных звуков.

«Наверное, включился кондиционер», — сказал он себе. «Здесь довольно жарко. Думаю, это здание не для людей, которые хотят поддерживать себя в форме».

Он встал и вернулся в атриум, намереваясь завершить обход. Может быть, он заглянет в подвал. Его темно-синяя рубашка прилипла к телу. Он развязал галстук и расстегнул воротник. На этот раз он поднялся на лифте.


Книга третья

«Вопрос: как придать этой бесплодной груде, этому грубому, жесткому, грубому нагромождению, этому суровому, пристальному восклицанию вечной борьбы грациозность тех высших форм чувствительности и культуры, которые покоятся на низших и свирепых страстях? Как возвещать нам с головокружительной высоты этой странной, странной современной кровли мирное евангелие чувств, красоты, культ высшей жизни?

Луи Салливан на высоких офисных зданиях

В начале Земля была без Количества. Человек-игрок сказал: «Пусть будут Числа, чтобы мы могли классифицировать вещи; и были Числа. И Humanplayer отделил Числа от множества. И Humanplayer сказал: «Давайте разработаем вычислительные методы для решения линейных/квадратичных задач, потому что Числа — это не просто практические инструменты, но и достойные изучения сами по себе. И Humanplayer назвал это же изучением математики. И Humanplayer сказал, что более требовательные измерения и расчеты требуют, чтобы система счисления использовала ноль в качестве числа, а точку или запятую для разделения частей чисел больше и меньше 1; и он назвал ту же систему позиционной базовой записью. Для Humanplayer Leibniz 1 означало Бога, а 0 — Пустоты. И Humanplayer сказал, что использование только этих двух символов для различения значения устраняет необходимость распознавать 10 символов, поскольку большинство систем были десятичными с использованием системы счисления с основанием 10. И Humanplayer назвал эти числа диадическими, или бинарными. Числа стали проще, но длиннее, и для их запоминания требовалась огромная ПЗУ. И Человек-игрок сказал: «Давайте создадим машину, которая будет запоминать числа для нас, и пусть каждый 1 или 0 будет называться БИТ, и пусть мы назовем восьмибитную последовательность Байтом, а два или четыре Байта назовем словом». Это начало. И давайте назовем наши новые машины Компьютерами. Вы покидаете первый уровень сложности. Вы уверены, что хотите это сделать? Ответить Т/Н. Хорошо, но вас предупредили. И номера были без конца. Все есть число, и число прекрасно. Ибо числа превращаются в действия, а действия превращаются в числа; ввод становится выводом, который, в свою очередь, становится вводом и т. д. — данные постоянно трансформируются в более подходящую основу для выполнения чего-то другого, до бесконечности. Число заставляет мир вращаться. Компьютеры гарантируют, что все цифры означают, что что-то сделано. Это приводит к непогрешимому чувству организации. У вас мало энергии. Если бы все было приведено к числу, то случайная, хаотичная природа мира была бы преодолена или предсказуема, ибо в среднем есть стабильность, в среднем порядок, а в медиане закон. Разве это не так? На данный момент нет ничего, ни одного аспекта существования, который не был бы предметом процентного или статистического учета. Это не дверь, это стена, тупица. Когда-то мир управлялся по внутренностям птицы. Extispicy. Теперь он управляется по Числу, и вероятность ставится выше знаний и обучения. Компьютеры и те, кто их обслуживает, люди-статистики и псевдологи, стохастическое сообщество, ответственное за это, сводят мир и проблемы к набору взвешенных вероятностей, предоставляя не столько то, что нужно, сколько то, что компьютеры могут сделать. Пушистый Вуззи был медведем. Fuzzy Wuzzy потерял волосы. Нечеткий Wuzzy Wuzzy не пушистый Wuzz он?

Ибо все есть число.

Даже примитивные номера хороши. Циклический. Золотой. Церковный. Каббалистический. Иррациональный. Звериный. Игрок-человек Сент-Джон выбрал число 666, потому что оно чуть меньше числа 7 во всех отношениях. Завтра придет день, когда все будет сочтено, и Число будет править землей. Это Т. Рекс. Опасный! Каждый камень, каждая травинка, каждый атом и каждый человек-игрок.

-###-

КНОПКА ДЛЯ ЯЗЫКА

АНГЛИЙСКИЙ КИТАЙСКИЙ ЯПОНСКИЙ ИСПАНСКИЙ ДРУГОЙ

«Добро пожаловать в офис корпорации Ю, самое умное здание Лос-Анджелеса. Привет! Я Келли Пендри, и для вашего удобства я здесь, чтобы рассказать вам, что делать дальше. Вас не примут без предварительной записи. Мы будем рады видеть вас, но в следующий раз, пожалуйста, сначала позвоните. И, поскольку это полностью электронный офис, мы не можем принимать наземную почту. Если вы хотите отправить что-то или написать нам, пожалуйста, используйте номер электронной почты, указанный в вашей телефонной книге или на вывеске в конце площади.

«Если у вас назначена встреча или вы делаете запрошенную доставку, то, пожалуйста, назовите свое имя, компанию, которую вы представляете, и человека, который ожидает встречи с вами, а затем ждите дальнейших инструкций. Пожалуйста, говорите медленно и четко, так как ваш голос будет закодирован цифровым способом в целях безопасности».

Фрэнк Кертис покачал головой. Он слышал о голограммах, даже видел несколько в магазинах новинок на Сансет-Стрип, но никак не ожидал, что кто-нибудь заговорит с ним. Он оглянулся через плечо и пожал плечами, глядя на Натана Коулмана.

«Это похоже на поездку в Universal Studios. В любую минуту из пруда вылезет чертова акула.

— Думайте об этом как об автоответчике, — посоветовал Коулман.

— Я их тоже ненавижу.

Кертис пару раз откашлялся и начал говорить, как человек, чье мнение было выяснено сборщиками новостей. Он чувствовал себя неловко. Это было похоже на то, как если бы вы поймали себя на том, что разговариваете с телеэкраном, ощущение, которое, по его мнению, несомненно, усиливалось тем фактом, что к нему обращалось трехмерное изображение великолепной светловолосой женщины, которая раньше была ведущей ABC в программе «Доброе утро» . , Америка . Но без следов офицера в форме на полу атриума и без сведений о том, где находится тело, у него не было особого выбора.

— Э-э… детектив-сержант Фрэнк Кертис, — сказал он без особой убежденности. «Убийство полиции Лос-Анджелеса». Задумчиво потирая подбородок, он добавил:

— Знаете, я не уверен, что нас кто-то ждет, э… мэм. Мы здесь, чтобы исследовать 187-й — я имею в виду мертвое тело.

— Спасибо, — улыбнулась Келли. «Пожалуйста, присядьте рядом с пианино, пока ваш запрос обрабатывается».

Кертис проигнорировал огромный кожаный диван и махнул Коулмену вперед, к столу в форме подковы и сияющему, ухоженному изображению американской женщины. Он задавался вопросом, сделала ли Келли Пендри голограмму Yu Corporation до или после видео Playboy Celebrity на развороте.

«Детектив Натан Коулман. Убийство полиции Лос-Анджелеса. Рад встрече,

дорогой. Я всегда был одним из твоих самых больших поклонников. И я имею в виду самый большой.

'Спасибо. Пожалуйста, присаживайтесь, пока ваш запрос обрабатывается.

— Это нелепо, — проворчал Кертис. — Я говорю сам с собой, не так ли?

Коулман усмехнулся и перегнулся через стол, представив стройные ноги телеведущей.

— Не знаю, Фрэнк, мне это вроде как нравится. Думаешь, эта маленькая леди носит трусики?

Кертис проигнорировал своего младшего партнера.

— Где, черт возьми, все? Он обошел стол в форме подковы и громко поздоровался.

«Пожалуйста, наберитесь терпения, — настаивала Келли. — Я пытаюсь ускорить ваше расследование.

— И они называют это английским? — пожаловался Кертис.

«Эй, Келли, ты совсем малышка, ты знаешь это? С тех пор, как я учился в старшей школе, у меня есть кое-что о тебе. Нет, правда. Я хотел бы рассказать вам обо всем этом. Во сколько ты уходишь с работы?

«Это здание закрывается в 5:30», — сказала Келли сквозь свою идеальную улыбку. Коулман наклонился ближе и удивленно покачал головой: можно было даже разглядеть блеск для губ.

'Большой. Что скажешь, если я заберу тебя у входа в здание? И отвезу тебя обратно ко мне. Поужинайте. Узнать друг друга. Может быть, немного пошалить, позже.

— Если это пример того, как ты разговариваешь с женщинами, Нэт, — сказал Кертис, — неудивительно, что ты до сих пор не женат.

«Да ладно, Келли, что скажешь? Настоящий мужчина, а не все эти прозрачные парни.

— Простите, сэр, но я никогда не смешиваю приятное с полезным.

Кертис громко расхохотался.

— Господи, ее чертовы реплики почти так же плохи, как и твои.

Коулман ухмыльнулся в ответ.

'Ты прав. Эта маленькая леди - чистый сахарин. Совсем как настоящий, а?

— Благодарю вас за терпение, господа. Пожалуйста, пройдите через стеклянные двери позади меня к лифту и сядьте на машину в подвал, где вас заберут».

— Еще одно, дорогая. Мой друг и я задавались вопросом, из тех, кто любит трахаться на первом свидании. На самом деле, мы немного поспорили об этом. Он говорит, что ты. Я говорю, что нет. Так что это?

— Нат! Кертис уже прошел через стеклянную дверь.

— Хорошего дня, — сказала Келли, все еще улыбаясь, как стюардесса во время демонстрации спасательных жилетов.

— Эй, ты тоже, милый. Ты тоже. Согрей его для меня, ладно?

«Господи Иисусе, Нат. Разве сейчас не рановато? — сказал Кертис, когда они вошли в лифт. — Ты дегенерат.

'Верно.'

Кертис обшаривал стену лифта в поисках панели выбора этажа.

'Помнить?' — сказал Коулман. «Здание умное. Здесь нет этого кнопочного дерьма. Вот почему наши голоса были закодированы в цифровом виде. Так что мы можем воспользоваться лифтом. Он наклонился к перфорированной панели рядом с изображением человека с рукой, сложенной чашечкой у рта.

«Вот что означает этот маленький значок. Подвал, пожалуйста.

Кертис осмотрел вывеску. — Я думал, это из-за отрыжки или чего-то в этом роде.

— Не смеши меня.

«Почему ты называешь это иконой? Это святой объект.

— Потому что так компьютерщики называют эти маленькие знаки. Иконы.

Кертис с отвращением фыркнул. 'Конечно. Что эти ублюдки могут знать о святых предметах?

Двери бесшумно закрылись. Кертис взглянул на электролюминесцентный экран, показывающий этаж, на который они направлялись, направление движения и время. Казалось, ему не терпелось приступить к работе, хотя отчасти это было связано с легким чувством клаустрофобии, которое охватывало его в лифтах.

В отличие от атриума, в подвале находились сотрудники полиции и судмедэксперты. OIC, трехсотфунтовый мужчина по имени Уоллес, неуклюже шел к Кертису с раскрытой записной книжкой в руках размером с седло. В Нью-Паркер-центре он был известен как Фогхорн, потому что с его глубоким южным акцентом и нерешительной манерой речи он звучал точно так же, как одноименный мультяшный петух.

Кертис щелкнул блокнотом с явным неодобрением.

— Эй, убери это, ладно, Фогхорн? Это офис без бумаги. Вы навлечете на нас неприятности с дамой наверху.

— А что насчет этой штуки? Что касается меня, я католик, и я говорю вам, я не… я говорю, что не знал, молить ли ее о прощении или просто пойти и трахнуть ее.

— У Нэт есть ее номер телефона. Не так ли, Нат?

— Да, — сказал Коулман. «Она хорошо разбирается в AT&T».

Фогхорн расчесал волосы пальцами, попытался прочитать собственный почерк и покачал головой. «Черт возьми. В любом случае, пока ничего особенного. Он отложил блокнот и подтянул штаны.

— Парня нашли — я говорю, парня нашли мертвым с тупыми травмами головы. Сообщил — я говорю, что тебе понравится этот Фрэнк — сообщил гребаный компьютер. Ты можешь в это поверить? Я имею в виду, что есть соседский дозор и Бегущий по лезвию , верно? Звонок был принят центральным диспетчерским компьютером в 1:57.

«Один компьютер разговаривает с другим, — сказал Коулман. — Так оно и будет, ты знаешь. Будущее.'

— Твое будущее — я говорю твое будущее, а не мое, сынок.

— Тем не менее, с их стороны было мило вмешать нас, — сказал Кертис. — Когда ты сюда попал, Туман?

-- Около трех часов, -- зевнул он. 'Прошу прощения.'

— Пока нет. Кертис взглянул на часы. Было еще только семь тридцать.

— Так кто жертва?

Фогхорн указал между двумя детективами отдела по расследованию убийств.

Кертис и Коулман обернулись и увидели тело высокого чернокожего мужчины, лежащее на полу кабины лифта, его синяя форма была забрызгана кровью.

«Сэм Глейг. Ночной охранник. Но не так, как вы могли бы заметить.

Заметив непонимание в глазах Кертиса, он добавил:

Я говорю, что он убил себя, блядь, не так ли?

Полицейский фотограф уже складывал штатив. Кертис узнал его и смутно вспомнил, что этого человека звали Фил.

«Привет, Фил. Вы сделали?' — спросил Кертис, оглядывая салон машины.

«Я уверен, что заснял все», — сказал фотограф и показал ему список сделанных им снимков.

Кертис приветливо улыбнулся. — Я думаю, у тебя там весь альбом.

— Я обработаю и распечатаю их до обеда.

Кертис пошарил в кармане пальто и достал рулон 35-миллиметровой пленки.

«Сделай мне одолжение, — сказал он, — посмотри, есть ли что-нибудь по этому поводу, ладно? Он был в моем кармане так долго, что я не могу вспомнить, что это такое. Я все собираюсь принять это, но… ну, вы знаете, каково это.

'Конечно. Без проблем.'

'Большое спасибо. Я очень ценю это. Только не путайте их.

Сэм Глейг лежал, положив руки на живот, согнув колени и все еще стоя на полу машины. Но из-за крови он выглядел пьяным в дверях. Кертис перешагнул через кровь, окружавшую его голову и плечи, словно ореол Будды, и придвинулся, чтобы рассмотреть поближе.

— Кто-нибудь из офиса коронера его еще не видел?

— Чарли Зейдлер, — сказал Фогхорн. — Он в… я говорю, что он в баке, кажется. Ты хочешь взглянуть на Джонов в этом гребаном месте, Фрэнк. У них есть… я говорю, у них есть джонсы, которые показывают время и чистят твои гребаные зубы. У меня ушло десять минут только на то, чтобы понять, как отлить эту чертову штуку.

— Спасибо, Фогхорн. Я буду иметь это в виду. Кертис кивнул. «Похоже, кто-то довольно сильно ударил этого парня».

— И еще кое-что, — добавил Коулман. «Его голова похожа на Германа

Мюнстера.

— Тоже большой парень, — сказал Фогхорн. — Шесть два, шесть три?

— Во всяком случае, достаточно большой, чтобы позаботиться о себе, — сказал Кертис.

Он махнул пальцами на 9-миллиметровый Зиг, который все еще был укреплен на поясе Глейга.

'Посмотри на это.' Он оторвал ремешок на липучке, фиксирующий автомат в кобуре. — Все еще пристегнут. Не похоже, чтобы он боялся того, кто напал на него.

— Может быть, кого-то из его знакомых, — предположил Коулман. — Кто-то, кому он доверял.

— Когда в тебе шесть футов три дюйма, а на бедре у тебя автоматический «зиг», доверчивости нет, — сказал Кертис, снова выпрямляясь. «Тебя мало что пугает, если в руке нет пистолета».

Кертис вышел из машины и наклонился к своему напарнику.

— Узнали его?

'ВОЗ? Жертва?

— Это парень, который нашел китайца. Мы расспросили его,

помнить?'

— Если ты так говоришь, Фрэнк. Только трудно определить лицо, потому что оно в крови и все такое.

— Имя на его значке?

'Ага. Да, ты прав. Прости, Фрэнк.

«Конечно, я прав. Господи, Нэт, это меньше семидесяти часов назад. Кертис покачал головой и добродушно усмехнулся. — Где ты был?

— Семьдесят два часа, — вздохнул Коулман. — Обычный рабочий день в «Убойном отделе».

— Перестань, — сказал Фогхорн. — Ты заставляешь меня плакать.

— Кто первым появился на месте происшествия, Фогхорн?

— Офицер Эрнандес!

Патрульный в униформе со сломанным носом и усами, как у Сапаты, вышел из толпы и встал перед тремя людьми в штатском.

— Я сержант Кертис. Это детектив Коулман.

Эрнандес молча кивнул. У него был угрюмый вид Брандо.

Кертис наклонился к нему и вдохнул воздух. — Что это за запах, который ты носишь, Эрнандес?

— После бритья, сержант.

— Средство после бритья? Какое средство после бритья, мистер?

'Одержимость. Кельвин Кляйн.

'Кельвин Кляйн. Это факт? Ты чувствуешь это, Нат?

— Конечно, сэр.

'М-м-м. Полицейский, от которого приятно пахнет. Это немного Беверли-Хиллз, тебе не кажется, сынок?

Эрнандес ухмыльнулся и пожал плечами. — Моя жена предпочитает его запаху пота, сэр.

Кертис расстегнул пальто и понюхал под мышкой.

— Я не имел в виду…

— Хорошо, Кэлвин, что случилось, когда ты со своим лосьоном появился здесь сегодня утром?

«Ну, сержант, мы с офицером Куни прибываем сюда около двух тридцати утра. Мы как бы оглядываемся в поисках звонка или чего-то в этом роде, а потом обнаруживаем, что дверь все равно не заперта. Итак, мы идем в вестибюль и видим Келли Пендри за столом. Эрнандес пожал плечами. — Ну, она говорит нам, куда идти. Она говорит, чтобы подняться на лифте в подвал. Итак, мы спустимся сюда и так найдем его. Он указал на окровавленную кабину лифта.

— И что?

— Куни звонит по 187-му, пока я осматриваюсь. На этаже вестибюля есть офис охранника, который выглядит так, как будто этот парень только что оттуда ушел. Настольный компьютер все еще включен, есть термос и бутерброды.

— А строители? Они уже знают об этом?

— Ну, я нашел личное дело на компьютере. Ты знаешь? Бригадир, клерк работ, что-то в этом роде. И тогда я позвонил отцу.

'Твой отец? Какого черта?

«Раньше он был на стройке. Клепальщик. Я думал, он знает, кому лучше позвонить. И он сказал, что агент участка контролировал всю операцию и инструктировал торговых мастеров. Во всяком случае, я понятия не имел, что это была женщина. Я имею в виду, там только что было сказано Х. Хасси. Может быть, я должен был позвонить кому-то еще. Но в любом случае она сказала, что приедет сюда, как только сможет.

— Это ее работа, не так ли? Взять на себя ответственность за работу? Кроме того, работая здесь, она должна уже привыкнуть к этому.

— Сержант?

'Ничего.'

Кертис заметил Чарли Зайдлера, идущего к лифтам, и помахал ему рукой.

— Спасибо, Эрнандес. Это будет все. Эй, Чарли!

— Кажется, мы здесь навсегда, не так ли?

«Вот почему его называют умным зданием, — сказал Кертис. — Если ты умный, держись подальше. Итак, каков дайджест читателей по этому поводу?

— Ну, в голове не одно ранение, — осторожно сказал Зайдлер. — И это, похоже, исключает возможность того, что они устояли во время какого-то обрушения.

— Да ладно, Чарли. У тебя не будет такой шишки на голове от того, что ты споткнешься о свой гребаный шнурок. Это не было случайностью.

Осторожность Зайдлера оставалась неизменной.

«Брызги крови вокруг головы, по-видимому, указывают на то, что тупые травмы головы продолжались после того, как он был сбит. Но… но… взгляните-ка на это, Фрэнк.

Зайдлер вошел в лифт и жестом пригласил Кертиса следовать за ним.

«Компьютер?» — сказал он, когда Кертис был внутри. — Закройте двери, пожалуйста.

— Какой этаж вам нужен?

— Оставайтесь на этом уровне, пожалуйста. Он указал на внутреннюю часть закрывающихся дверей. 'Теперь, посмотри туда. Брызги крови достигают уровня груди. И все же ни один за пределами этой машины. На любом из верхних этажей. Я знаю, потому что я уже проверил каждый из них.

— Что ж, это очень умело с твоей стороны, Чарли.

'Я так и думал.'

— Значит, вы говорите, что его ударили, когда двери были закрыты?

— Похоже на то, да. Но никаких защитных кровоподтеков на руках нет, так что я бы сказал, что его, вероятно, ударили сзади».

'С чем? Что мы должны искать? Бита? Длина трубы?

Камень?'

'Может быть. Но здесь не так много места, чтобы размахивать оружием, не так ли? У нас будет лучшее представление после предварительного вечера. Зайдлер повернулся к микрофону. — Откройте двери, пожалуйста.

— У тебя определенно есть манера разговаривать с этим существом, — усмехнулся Фрэнк.

— Это чертовски крутое место, не так ли?

Двое мужчин вышли из машины.

— Вся эта автоматизация, — сказал Кертис, — я не знаю. Когда я был ребенком, мы жили в Нью-Йорке. Мой отец работал в Standard Oil. У них был лифтер и лифтер. Стартер очень хорошо помню. У него была панель, на которой загорались все вызовы этажей, и он зависел от того, когда будет отправлена машина. Прямо как гаишник. Кертис махнул рукой на сверкающие двери лифта здания Гридирон.

«Вы только посмотрите, где мы сейчас. Компьютер забрал работу этого человека. Обе их работы. Скоро он захватит и наш.

«Да, хорошо, компьютер приветствуется у меня», — зевнул Зайдлер. «Я могу придумать лучший способ начать день».

— Я напомню тебе об этом, когда тебя уволят. Нэт, я хочу, чтобы ты проверил биографию Сэма Глейга.

— Конечно, Фрэнк.

'Эй, ты! Кельвин Кляйн! Иди сюда.

Эрнандес застенчиво усмехнулся и повернулся к Кертису. 'Сержант?'

— Я хочу, чтобы ты побродил на стоянке. И когда появится эта Хасси, скажи ей, чтобы она ждала меня в атриуме, хорошо? Это комната с елкой. Я иду наверх, осмотрю тематический парк.

-###-

Во время своего короткого тура Фрэнк Кертис обнаружил места для встреч, кафе, недостроенные рестораны, тренажерные залы без оборудования, пустой бассейн, поликлинику, кинотеатр без посадочных мест, боулинг и зону отдыха. Gridiron, когда он будет закончен, будет больше похож на какой-нибудь дорогой загородный клуб или отель, чем на офисное здание. Все, кроме уровней 5-10. На этих этажах Кертис нашел то, что показалось ему чем-то со страниц комиксов DC: ряд за рядом белых стальных капсул, каждая из которых была немного больше телефонной будки, со встроенной складной мебелью, свободным проводом, чтобы подключиться к чему-то. , и изогнутая раздвижная дверь. Сидя внутри одной из этих звуконепроницаемых капсул с закрытой за ним дверью, Кертис чувствовал себя крысой или хомяком. Но было ясно, что корпорация Ю и ее конструкторы рассчитывали, что люди будут работать в этих коконах. Плохо, если ты страдал клаустрофобией. Или если вам нравилось, когда ваши товарищи по работе были рядом, чтобы посмеяться и пошутить. Вероятно, в табеле учета рабочего времени Yu Corporation не было места для смеха и шуток.

Он открыл дверь и спустился на пару уровней вниз, чтобы получше рассмотреть атриум. Перегнувшись через балкон, он увидел привлекательную женщину, выходящую из лифта на цокольный этаж. Ее ярко-рыжие волосы были похожи на каплю крови, скользящую по ослепительно-белому. Она посмотрела на него и улыбнулась.

— Вы случайно не сержант Кертис?

Кертис ухватился за поручень обеими руками и кивнул ей в ответ.

'Это верно. Но, знаешь, держу пари, что отсюда, наверху, я мог бы произвести хорошее впечатление на Муссолини.

'Что?'

Кертис пожал плечами, задаваясь вопросом, не слишком ли она молода, чтобы слышать о Муссолини. Он хотел сказать что-то о фашистской архитектуре, но передумал. Она была слишком хороша собой, чтобы расстраиваться без веской причины.

— Ну, это такое здание, мэм. Думаю, это вдохновляет».

Он ухмыльнулся. 'Оставайся там. Я сейчас спущусь.

-###-

Офис охраны в «Гридироне» представлял собой блестящую белую комнату с жалюзи с электроприводом, закрывающими окно, тянущееся вдоль и поперек коридора. Там был большой письменный стол из стекла и алюминия, над которым доминировали 28-дюймовый компьютерный монитор и клавиатура. Рядом с ним были видеофон, телефон, термос Сэма Глейга и, в открытой коробке Tupperware, несъеденные бутерброды мертвеца. За столом был высокий стеклянный шкаф, в котором было что-то похожее на еще один компьютерный корпус, все еще завернутый в пластиковую пленку. Кертис осмотрел содержимое одного из бутербродов.

— Сыр и помидор, — сказал он и начал есть. 'Хочу один?'

'Нет. Нет, спасибо.' Хелен Хасси нахмурилась. 'Вы должны делать это? Я имею в виду, разве это не доказательство, которое ты ешь?

— Глейга не ударили бутербродом по голове, мэм. Кертис осмотрел стеклянный шкаф и скромную белую коробку в защитной упаковке. 'Что это?' он сказал.

Хелен Хасси перевела дух и неловко улыбнулась. — Я надеялся, что ты не собираешься спрашивать.

Кертис ухмыльнулся ей в ответ. 'Почему это?'

«Это записываемый мультисессионный CD-ROM, — объяснила она.

'Игра? Здесь?'

Хелен Хасси бросила на него испепеляющий взгляд. — Не совсем, нет, — сказала она.

— Он подключен через SCSI-интерфейс к компьютеру с датой и номером архива. Каждый диск содержит до 700 мегабайт. Он должен записывать происходящее на все камеры видеонаблюдения внутри и снаружи здания. Наши камеры работают по сотовой связи. Они все должны питаться сзади этой штуки. Она пожала плечами. 'Я думаю.'

Кертис улыбнулся. — Предполагается, да?

Она смущенно рассмеялась.

«Вы не поверите, — сказала она, пожав плечами, — но устройство еще не подключено. Насколько я знаю, его только что доставили.

— Что ж, выглядит очень мило. Действительно очень приятно. Жаль, что это не работает, потому что тогда мы могли бы точно знать, что здесь произошло прошлой ночью.

«У нас возникла проблема с нашим поставщиком».

— Что за проблема? Кертис сел на край стола и взял еще один бутерброд. «Это хорошо».

— Ну, — вздохнула Хелен, — они прислали не тот отряд. Первый был не тем, что мы заказывали. Yamaha записывает с четырехкратной скоростью. Предыдущий - нет. Так что его вернули».

— Твоя, должно быть, тяжелая работа для женщины. Хелен ощетинилась. 'Почему ты это сказал?'

«Строители не очень известны своим вежливым языком и хорошими манерами».

— Ну, и полиция Лос-Анджелеса тоже.

'У вас есть точка там.' Кертис посмотрел на бутерброд и положил его. 'Простите. Ты прав. Вы, наверное, знали этого парня. А я сижу здесь и ем его ужин. Я не очень чувствителен, не так ли?

Она снова пожала плечами, как будто ей было все равно.

«Знаете, некоторых людей, некоторых полицейских, когда они видят мертвое тело, тошнит и пропадает аппетит. Я, не знаю почему, но я чувствую голод. Очень голоден. Может быть, это потому, что я так рад, что я все еще жив, что хочу отпраздновать этот факт, съев что-нибудь».

Хелен кивнула. — Мне не придется его опознавать, не так ли? она сказала.

— Нет, мэм, в этом нет необходимости.

'Спасибо. Не думаю, что я… — Она вернулась к их предыдущей теме, чувствуя, что чем-то обязана ему в своей работе.

«Моя работа связана с управлением и планированием, а не с криком на людей», — сказала она. — Я оставляю такие вещи своим бригадирам. Моя забота – инициировать каждую конкретную операцию, координировать ее с другими профессиями и следить за тем, чтобы она снабжалась соответствующими материалами. Как записывающие устройства для компакт-дисков. Но я могу ругаться с худшими из них, когда мне нужно.

— Ну, если вы так говорите, мэм. Как вы поладили с Сэмом Глейгом?

'Достаточно хорошо. Он казался очень милым человеком.

— Вам когда-нибудь приходилось ругать его за что-нибудь?

— Нет, никогда. Он был надежным и честным».

Кертис оттолкнулся от стола и открыл шкафчик. Обнаружив там нубуковую кожаную куртку и предположив, что она принадлежала Сэму Глейгу, он достал ее и начал обыскивать карманы.

— Сэм Глейг вчера вечером пришел на смену?

— Восемь часов, как обычно. Он сменил другого охранника, герцогов.

— Кто-нибудь упомянул меня?

Это был охранник, Дьюкс.

— О, сержант, — сказала Хелен. Это - '

— Мы встречались, — сказал Кертис. 'С прошлого раза. Смерть мистера Йоджо.

Инстинктивно он посмотрел на часы. Было восемь часов.

Дюкс выглядел сбитым с толку. 'Что происходит?'

— Ирвинг, это Сэм, — сказала Хелен. 'Он мертв.'

'Иисус. Бедный Сэм. Дюкс посмотрел на Кертиса. 'Что случилось?'

— Мы думаем, что кто-то разбил ему голову.

— Что это было, ограбление или что-то в этом роде?

Кертис не ответил.

— Когда он пришел на дежурство, кто-нибудь из вас его видел?

Дьюкс пожал плечами. 'Очень кратко. Я торопился. Не думаю, что мы обменялись больше чем парой слов. Боже, что случилось!

— Он поднялся в офис участка на седьмом этаже, — сказала Хелен. — Просто поздороваться, правда. Узнайте, не собирается ли кто-нибудь работать допоздна. Компьютер мог бы рассказать ему легче, чем мы, но ему нравилось быть общительным. В любом случае, я как раз заканчивала работу, поэтому он спустился со мной на лифте».

— Вы сказали «мы».

— Да, я оставил Уоррена работать, Уоррен Эйкман. Он клерк работ. Он ответил на телефонный звонок как раз в тот момент, когда я уходил.

«Клерк работ. Что именно он делает?

«Он как агент сайта; только он нанят клиентом в качестве своего рода инспектора.

— Ты имеешь в виду, как полицейский?

— Вроде того.

— Поговорил бы он с Сэмом перед отъездом?

Она пожала плечами.

— Вы должны спросить его. Но, честно говоря, вряд ли. Нет никакой причины, по которой он чувствовал бы себя обязанным позвонить сюда и сообщить Сэму, что покидает здание. Как я уже сказал, работа компьютера - знать, кто еще здесь. Сэму нужно было только сказать компьютеру запустить проверку, чтобы выяснить это через пару секунд».

Дюкс сел за стол.

— Я покажу вам, если хотите, — сказал он.

Засунув в карман связку ключей от машины и бумажник, Кертис положил куртку мертвеца на стол и встал за плечо Дюкса, щелкнув мышкой по значку и начав выбирать пункты меню.

СИСТЕМЫ БЕЗОПАСНОСТИ — ДА

ПОЛНЫЕ КАМЕРЫ И ДАТЧИКИ? - ДА

ВКЛЮЧИТЬ ОФИС БЕЗОПАСНОСТИ? - НЕТ

ПОКАЗАТЬ ВСЕХ ДРУГИХ ЖИЛЬЕВ? - ДА

Сразу же на экране появилось изображение сцены у лифтов в подвале, где все полицейские и судмедэксперты слонялись вокруг тела Сэма Глейга.

— О Боже, — сказала Хелен. — Это он?

Дюкс снова щелкнул мышью.

ИДЕНТИФИКАЦИЯ ВСЕХ ЖИЛАХ? - ДА

К изображению высокой четкости теперь добавилось квадратное окно с рядом имен.

ПОДВАЛ/ЛИФТ:

СЭМ ГЛЕЙГ, ОХРАННИК, YU CORP

ПАТРУЛЬНЫЙ КУНИ, LAPD

ПАТРУЛЬНЫЙ ЭРНАНДЕЗ, LAPD

ДЕТЕКТИВ-СЕРЖАНТ УОЛЛЕС, LAPD

ЧАРЛЬЗ ЗАЙДЛЕР, КОРОНЕРСКИЙ ОФИС ЛА

ФИЛ БЭНХЭМ, полиция Лос-Анджелеса

ДАНИЭЛЬ РОЗЕНКРАНЦ, КОРОНЕРСКИЙ ОФИС ЛА

ЭНН МОСЛИ, LAPD

ПАТРУЛЬНЫЙ ПИТ ДУНКАН, LAPD

ПАТРУЛЬНИЦА МЭГГИ ФЛИНН, LAPD

ПОДВАЛ/ЖЕНСКАЯ ТУАЛЕТНАЯ: ДЖАНИН ЯКОБСЕН, ЛА

КОРОНЕРСКИЙ ОФИС

ПОДВАЛ/МУЖСКАЯ ТУАЛЕТНАЯ: ДЕТЕКТИВ ДЖОН ГРЭМ

ДЕТЕКТИВ LAPD НАТАН КОУЛМАН, LAPD

— Старший брат, — выдохнул Кертис. Он украдкой взглянул на Хелен Хасси: на ее красивые рыжие волосы, а затем на ее лиловую шелковую блузку. Грудь у нее была большая, с множеством крошечных веснушек.

— Впечатляет, да? — сказала она и, почувствовав на себе его взгляд, улыбнулась: будь Кертис немного моложе, он мог бы показаться ей весьма привлекательным.

— Очень, — сказал Кертис и снова посмотрел на экран.

«Эй, это мой партнер по Джону. Может ли компьютер видеть и там?

— Не как таковой, — сказал Дюкс. «Он использует тепловые датчики, акустические датчики, пассивные инфракрасные датчики и микрофоны, чтобы проверить, кто там находится. Голосовые отпечатки. Так же, как в лифте.

— Это не может быть очень личным, — сказал Кертис. «Что делает компьютер, если вы проводите в нем слишком много времени? Бить тревогу?

Дюкс ухмыльнулся. «Действительно, компьютер наблюдает за вашей частной жизнью, — настаивал он. «Это не похоже на то, что он будет транслировать звук по всему зданию для всеобщего развлечения. Эти проверки в туалете нужны для всеобщей безопасности.

Кертис хмыкнул, лишь наполовину убежденный. «Я думаю, мы должны быть благодарны, что они не убрали полностью мужской туалет», — сказал он.

— Бьюсь об заклад, это раздражает этих парней-архитекторов. Я имею в виду, это водопровод, который удерживает здание на земле, не так ли? Напоминает им, что любое здание должно использоваться людьми».

Хелен и Дьюкс обменялись улыбками.

— Я вижу, вы еще не пользовались ни одним из наших туалетов, сержант Кертис, — усмехнулся Дюкс.

— Он прав, — сказала Хелен. «Все происходит автоматически. И я имею в виду все. Скажем так, это безбумажная офисная среда».

'Ты имеешь в виду…'

'Вот именно то, что я имею в виду. Промывка локтем приводит в действие душ с теплой водой и последовательность сушки теплым воздухом.

— Черт, неудивительно, что Нэт так долго там сидит. Кертис рассмеялся при мысли о том, что его напарник пытается справиться с душем с теплой водой.

— Это только половина того, что там происходит, — сказала Хелен. «Подобные туалеты могут показаться нам продвинутыми. Но они уже довольно распространены в Японии».

— Ну да, меня это совсем не удивляет.

Герцог щелкнул мышью, чтобы закончить поиск.

Кертис снова сел на угол стола, задумчиво поглаживая твердый угол терминала.

«Почему они всегда белые?» он сказал. «Компьютеры».

'Они?' сказала Хелен. — Думаю, некоторые серые.

— Да, но в основном они белые. Я скажу вам, почему. Это для того, чтобы многие люди чувствовали себя лучше по отношению к ним. Белый цвет ассоциируется с девственностью и невинностью. Младенцы и невесты одеты в белое. Это цвет святости. Папа носит белую мантию, верно? Если бы все компьютеры были заключены в черные корпуса, они бы не оказали никакого влияния. Вы когда-нибудь думали об этом?

Хелен Хасси покачала головой. — Нет, я не могу сказать, что когда-либо делал это. Я полагаю, это теория. Она сделала паузу, думая о том, что он сказал. — Вы сказали «много людей». Не вы?'

'Мне? Я думаю о белом и думаю о героине и кокаине. Я думаю об обесцвеченных костях, лежащих в пустыне. Я думаю о небытии. Я думаю о смерти.

— Ты всегда такой веселый?

«Это работа». Он улыбнулся ей и сказал: «Прошлой ночью. О чем вы говорили с Глейгом?

«Ничего особенного. Смерть Хидэки Йоджо… — Хелен начала кивать, понимая, о чем он думает.

Кертис ухмыльнулся. 'Видеть? Вы не можете уйти от него.

'Я полагаю, вы правы. Так или иначе, я рассказал ему, что сказали в офисе коронера. Что Хидэки умер от эпилептического припадка. Сэм сказал, что догадался об этом.

— Как он выглядел?

'ХОРОШО. Нормальный.'

Дьюкс кивнул в знак согласия. «Сэм был почти таким же, как и всегда».

— Похоже, он ни о чем не беспокоился?

'Нет. Нисколько.'

— Он всегда работал по ночам?

— Нет, — сказал Дьюкс. «Мы работали так, что у каждого из нас была неделя ночей, а затем неделя дней».

'Я понимаю. Какая-нибудь семья?

Дьюкс пожал плечами. — Я не так хорошо его знал.

— Может быть, компьютер поможет, — сказала Хелен. Она двигала мышь и просматривала несколько пунктов меню.

ЛИЧНЫЕ ДЕЛА ДОСТУПНЫ ДЛЯ УПОЛНОМОЧЕННЫХ

ТОЛЬКО ДЛЯ ЛИЦ

ДОСТУП ЗАПРЕЩЕН

«Я не думаю, что старый Авраам еще ничего не понимает в смерти», — сказала она, печатая пометку в конце меню справочника персонала.

УВЕДОМЛЕНИЕ О СМЕРТИ РАБОТНИКА ДОЛЖНО БЫТЬ

УПОЛНОМОЧЕННОЕ ЛИЦО

ДОСТУП ЗАПРЕЩЕН

— Простите, сержант. Вам лучше спросить Боба Бича или Митчелла Брайана, могут ли они достать для вас пластинки Сэма, хорошо?

'Спасибо, я буду. А еще я хочу поговорить с Уорреном Эйкманом.

Хелен посмотрела на часы. — Он скоро должен быть здесь, — сказала она.

«Уоррен рано начинает. Послушайте, это не должно мешать строительным работам, не так ли? Я бы не хотел, чтобы мы отстали.

— Это все зависит. Что вообще происходит в подвале?

«Там есть небольшое хранилище, резервный генератор, горизонтальная локальная сеть, система защиты пола, реле пожарной сигнализации, блок управления гигиеной и несколько раздевалок».

Кертис вспомнил кабинки на уровнях 5-10. 'Я размышлял. Эти капсулы наверху. Какого черта они?

— Вы имеете в виду личные гавани? Это последняя вещь в офисном дизайне. Вы прибываете в офис, и вам назначается PH на день, как заселение в гостиницу. Вы просто входите, включаете свой ноутбук и телефон, включаете кондиционер и начинаете работать».

Кертис подумал о своем столе в Нью-Паркер-центре. О бумагах и папках, которые лежали на нем. Из барахла, которое заполнило его ящики. И из компьютера он редко включался.

— А как же ваши вещи? он сказал. «Куда люди кладут свои вещи?»

— В подвале есть шкафчики. Но личные вещи не приветствуются в офисе с горячим столом. Идея состоит в том, что у вас будет все необходимое вместе с ноутбуком и телефоном». Она сделала паузу, а затем добавила: «Так все будет в порядке? Чтобы рабочие приходили и уходили сегодня?

Сейчас большинство из них работает на уровне 17. Кажется, отделка и сантехника.

— Ладно, ладно, — сказал Кертис. 'Без проблем. Просто держите их подальше от подвала.

'Спасибо, я ценю это.'

— Еще одно, мисс Хасси. Пока рано говорить наверняка, но похоже, что Сэма Глейга убили. Когда сегодня утром патрульная машина приехала сюда, они обнаружили, что дверь не заперта. Но у меня сложилось впечатление, что ваш компьютер — Авраам — управлял дверным замком. Почему он оставил дверь незапертой?

— Насколько я понял, полицию вызвал Авраам. Самое простое объяснение, по-видимому, состоит в том, что он оставил дверь открытой, чтобы ваши люди могли войти.

Дьюкс прочистил горло. — Есть еще одна возможность.

Кертис кивнул. «Давайте послушаем».

— Сэм мог бы сказать Абрахаму открыть дверь. Впустить кого-то. Вы говорите, Сэму вышибли мозги? Ну, я не понимаю, как этот парень мог войти, если только Сэм не пропустил его через дверь. Авраам не стал бы снова запирать дверь, если бы ему специально не приказали это сделать. Кто-то, кто подвергся TESPAR'у.

— Сколько входов и выходов из здания?

— Кроме входной двери? Два, — сказал Дюкс. «Под цокольным этажом есть гараж, которым также управляет TESPAR. А еще есть пожарный выход на этом этаже. Это контролируется Авраамом. Она не откроется, пока система обнаружения пожара не укажет на настоящий пожар.

— Вы можете придумать какую-нибудь причину, по которой Сэм Глейг впустил бы кого-нибудь ночью?

Хелен Хасси покачала головой.

Дюкс поджал губы и какое-то время не хотел отвечать. Затем он сказал: «Я не хочу говорить плохо о мертвых и все такое, но это будет не первый раз, когда охранник пускает посторонних в здание ночью. Я не говорю, что Сэм когда-либо делал это, насколько мне известно, но на моей последней работе, в отеле, был охранник, которого уволили за то, что он брал деньги у проституток, чтобы позволить им приводить туда своих клиентов». Он пожал плечами. — Бывает, понимаешь? Не то чтобы Сэм показался мне типичным, но…

'Да?'

Дюкс задумчиво погладил мягкую, как масло, кожаную куртку.

'Но.' Он неловко пожал плечами. «Это красивая кожаная куртка. Я уверен, что не мог себе этого позволить.

-###-

Было еще раннее утро, когда Аллен Грабел наконец добрался до своего дома в Пасадене. Было нелегко уговорить такси отвезти вас куда угодно, когда вы были похожи на Грабеля, и он был вынужден заплатить наличными вперед за эту привилегию. Он жил в одном из группы бунгало испанского возрождения, организованных вокруг центрального открытого пространства с травой и дорожкой.

У него по-прежнему не было дверных ключей, поэтому он снял мокасины Bass-Weejun 12-го размера и разбил окно, включив охранную сигнализацию. Он пролез, но не прошло и минуты, как он вспомнил цифры кода, и к этому времени снаружи оказался один из его соседей, дантист по имени Чарли.

Аллен? Это ты?'

— Все в порядке, Чарли, — слабым голосом сказал Грабел, открывая входную дверь и чувствуя, что все далеко не в порядке. «Я забыл ключи».

'Что случилось? На твоей руке кровь. Где ты был?'

«В офисе была срочная работа. Я не останавливался несколько дней.

Дантист Чарли кивнул. — Похоже на то, — сказал он. — Я видел дерьмо в лучшей форме, чем ты.

Грабель слабо улыбнулся. — Да, большое спасибо, Чарли. Хорошего дня.

Он прошел в спальню и рухнул на кровать. Он взглянул на дату на своих часах и застонал. Шестидневный запой. Вот к чему это привело. Он чувствовал себя Доном Бирнамом из «Потерянных выходных» . Какая еще была первая строчка? «Барометр его эмоциональной натуры был настроен на бунт». Во всяком случае, что-то в этом роде. Ну, это было то, что у него было, верно, период бунта. Были, конечно, и другие времена, но не такие плохие, как этот.

Закрыв глаза, он попытался вспомнить кое-что из того, что произошло. Он вспомнил, как ушел на работу. Он вспомнил, как спал на раскладушке в здании Гридирон. Было и кое-что еще. Но это было похоже на жуткий кошмар. Неужели он только вообразил это? Ему приснилось, что он Раскольников. Затылок болел. Он упал? Что-то было с машиной Митча. Возможно, у него было сотрясение мозга.

Он так устал, что чувствовал себя так, будто умирает. Это не было плохим чувством. Он хотел спать вечно.

-###-

Тони Левин чувствовал себя недооцененным. Аллен Грабел был ассоциированным партнером фирмы, всего на одну ступень ниже столь желанного статуса полного партнерства Митчелла Брайана, Уиллиса Эллери и Эйдана Кенни. Когда Грабель ушел в отставку, Левин предполагал, что его повысят. Не говоря уже о получении дополнительных денег. Принимая во внимание то, что он должен был делать в качестве менеджера проекта Gridiron, крупнейшего проекта в его карьере, Левин считал, что его вознаграждение намного меньше того, что получают некоторые из его друзей. Он уже говорил это раньше, но на этот раз имел в виду именно это: если этого не произойдет на этот раз, он уволится.

Левин ушел в офис пораньше, чтобы побеседовать с Ричардсоном наедине. Он спланировал то, что собирался сказать, и этим утром повторял эти слова про себя в машине, как актер в кино. Он напоминал Ричардсону о том, как он мотивировал команду и задавал тон всему проекту. О огромной ответственности, которую он взял на себя. Он нашел Ричардсона в дальнем углу студии, с уже закатанными рукавами рубашки Тернбулла и Ассера. Он делал пометки в одном из блестящих серебряных альбомов для рисования, которые сопровождали его повсюду. Он столкнулся с масштабной моделью полицейского учебного центра стоимостью 300 миллионов долларов в Токио.

«Доброе утро, Рэй. У тебя есть минутка?

— Что ты думаешь об этом, Тони? — кисло спросил Ричардсон.

Левин сел за стол и посмотрел на модель, победившую в конкурсе на место в негламурном районе города Синкава, недалеко от финансового центра Токио. Даже по токийским меркам здание выглядело футуристично с его вогнутой стеклянной крышей, а в центре здания располагался корпус из нержавеющей стали, в котором находились спортивные залы, бассейн, учебные помещения, библиотека, аудитория и крытый стрельбище.

Левин ненавидел это. Он выглядел как серебряное пасхальное яйцо в плексигласовой коробке, подумал он. Но что об этом думал Ричардсон? Он принял, как ему казалось, задумчивое выражение лица и попытался прочитать аккуратно сложенные карандашом заметки Ричардсона вверх ногами. Когда это оказалось безуспешным, он попытался найти нейтральную форму слов, которая прикрывала бы его в любом случае.

«Конечно, это радикально отличающийся эстетический подход от всего остального в окрестностях», — сказал он.

— Это неудивительно. Прилегающая территория полностью благоустроена. Да ладно, Тони, ты думаешь, это отстой или нет?

Левайн почувствовал облегчение, что в этот момент зазвонил видеотелефон Ричардсона. У него будет время обдумать свой ответ: он просмотрел записи Ричардсона, но был разочарован, обнаружив, что они были не более чем каракулями. Он молча выругался. Даже каракули мужчины выглядели чистыми и эффективными, как будто они действительно что-то значили.

Это была Хелен Хасси, и она выглядела встревоженной.

— У нас проблема, Рэй, — сказала она.

— Я не хочу об этом слышать, — решительно сказал Ричардсон. — Вот почему я плачу вам, люди. Так что мне не нужно тратить время на то, чтобы исправлять каждый косяк самостоятельно. Поговорите со своим менеджером проекта, Хелен. Он сидит рядом со мной.

Ричардсон повернул экран так, что маленькая оптоволоконная камера была направлена на Левина, и вернулся к его карандашным каракулям, как будто даже эти праздные каракули каким-то образом нуждались в сохранении, предлагаемом защитной рамкой.

'В чем дело, малыш?' — сказала Левин, желая получить возможность высказать хладнокровное и правильное суждение о том, что нужно сделать, и решить свою проблему перед боссом. 'Чем могу помочь?'

— Проблема не в этом, — сказала Хелен, пытаясь скрыть свое инстинктивное отвращение к Левину. «Была еще одна смерть. И на этот раз похоже, что кого-то убили.

«Убит? ВОЗ? Кто умер?

«Ночной охранник. Сэм Глейг.

«Черный парень? Ну, это действительно ужасно. Что случилось?'

— Кто-то выбил ему мозги прошлой ночью. Они нашли его в лифте этим утром. Полиция уже здесь.

'Боже мой. Как ужасно.' Левин с болью осознавал, что понятия не имеет, что ей сказать. — Они знают, кто это сделал?

— Еще нет, нет.

— Боже мой, Хелен. Ты в порядке? Я имею в виду, кто-то должен быть с тобой. Травма, понимаешь?

'Вы с ума сошли?' — прошипел Ричардсон, отворачивая от себя экран. — Не подсовывай ей таких мыслей, придурок, а то у меня на руках будет еще один грёбаный судебный процесс.

— Прости, Рэй. Я просто…'

«Мы не можем допустить, чтобы полиция Лос-Анджелеса мешала нашим строителям работать, Хелен», — рявкнул Ричардсон. — Ты знаешь, какие они. Полицейские очереди впереди. Закройте дверь конюшни после того, как лошадь будет заперта. Мы не можем терять на это ни дня.

— Нет, я уже говорил с ними об этом. Они собираются впустить рабочих.

«Хорошая девочка. Отличная работа. Повреждено здание?

— Насколько я знаю, нет. Но похоже, что Глейг мог позволить парню, который его убил, пройти через парадную дверь.

«Ну, это просто чертовски здорово. У нас осталось всего несколько дней до завершения, а этот сукин сын должен убить себя. Что это за умное здание, которое позволяет какому-то ублюдку просто игнорировать системы безопасности и пускать кого-то через парадную дверь? СМИ уже там?

'Еще нет.'

— А как насчет Митча?

— Думаю, в любую минуту. Ричардсон горько вздохнул.

Они собираются нас всех разозлить по этому поводу. Особенно Таймс . Хорошо, вот что делать. Иметь дело с мэрией - дело Митча. Он знает, с кем мило поговорить, чтобы ограничить ущерб. Ты знаешь, о чем я говорю? Как только он появится, скажите ему, чтобы копы рассказали СМИ правильную историю. Понял?'

— Да, Рэй, — устало сказала Хелен.

— Ты правильно сделала, что позвонила мне, Хелен. Извини, что я огрызнулся на тебя.

Это - '

Палец Ричардсона ткнулся в кнопку прекращения их разговора.

— Митч разберется, — сказал он Левайну, как будто пытаясь успокоить себя. — Он хороший человек в кризис. Такой парень, на которого можно положиться, который заставляет все происходить. Когда ты наберешься опыта, ты поймешь, что в этом вся суть этой работы, Тони.

— Да, — сказал Левин, чувствуя, что момент, когда он мог бы упомянуть о своем повышении, уже прошел, — я уверен, что упомяну.

'Так. Где были мы? Да, вы говорили мне, что думаете о нашем проекте Полицейской академии Синкавы.

-###-

На стоянке у Gridiron было всего три машины. Кертис догадался, что новый кабриолет Saab принадлежал Хелен Хасси. Это оставило ему старый синий «Бьюик» и еще более старый серый «Плимут», чтобы решить, какой из них принадлежит Сэму Глейгу, и на мгновение он почувствовал себя настоящим детективом. Просто проверить, к какой машине подходит комплект ключей, который он вез, было бы жульничеством. На бампере «Бьюика» красовалась длинная наклейка: «Я видел, как в темноте у Тангейзеровских ворот мерцают с-лучи». Кертис нахмурился. Что, черт возьми, это значит? Plymouth выглядел проще с наклейкой на окно KLON 88.1 FM. Крошечный пиастический саксофон на цепочке для ключей Глейга сделал Кертиса фигурой Глейга для поклонника джаза. Он был рад обнаружить, что был прав и что ключ повернулся в замке «плимута». Не совсем Шерлок Холмс, но сойдет.

Машина Сэма Глейга хоть и старая, но чистая и ухоженная. На зеркале заднего вида висел пакетик с освежителем воздуха, а пепельницы были пусты. Кертис открыл бардачок и нашел только гид Томаса и пару авиаторов Ray-Ban. Затем он обошел заднюю часть и открыл багажник. Очень большая сумка профессионального стрелка из нейлона кордуры, казалось, указывала на человека, который очень серьезно относился к своей работе. В нем был набор защитных наушников, щетка для ствола, несколько пятидюймовых картонных мишеней, пара коробок Black Hills 40 S&W, запасной магазин, скоростное заряжание и пустой мягкий подсумок для пистолета. Но ничто не давало Кертису ни малейшего намека на то, почему он был убит.

Услышав звонок лифта, Кертис обернулся и увидел приближающегося к нему Натана Коулмана.

— Где, черт возьми, ты был?

— Гребаный туалет, — прорычал Коулман. 'Знаешь, что происходит? Я имею в виду, что сбоку от сиденья есть командный модуль с кнопками на нем. Расскажет вам все, начиная с того, как долго вы там находитесь, до, я не знаю, что вы ели на гребаный завтрак. Итак, наконец, я понял, что причина отсутствия бумаги в том, что тебе моют за тебя задницу, пока ты там сидишь.

— Вы тоже сделали восковую эпиляцию? засмеялся Кертис.

Чертова зубная щетка вылезает из-под сиденья и бьет вас сзади этой струей горячей воды. И я имею в виду горячий, Фрэнк. Эта чертова штука была похожа на лазерный луч. Затем вас обсушит струя горячего воздуха. Господи, Фрэнк, у меня такое чувство, будто я провел ночь с Роком Хадсоном.

Кертис вытер слезы с глаз. — Что это за чертово место?

— Будущее, Нат. Это ошпаренный мудак и пара мокрых штанов. Вы уже проверили биографию?

— У жертвы есть судимость. Я только что достал факс из машины.

«Давайте послушаем».

«Две судимости за наркотики и одну за хранение незаконного оружия, за что он отсидел два года в Метрополитене».

— Вот, дай мне посмотреть. Кертис просмотрел факс. — Метрополитен, да?

Должно быть, именно там он полюбил современную архитектуру. Место похоже на проклятый отель. Знаете, меня бы не удивило, если бы ему помогли заполнить анкету, чтобы стать охранником. Он устало покачал головой. — Господи, законы о лицензировании в этом городе. Иногда мне кажется, что Чарли, черт возьми, Мэнсон мог бы основать охранную компанию в Лос-Анджелесе».

«Это растущая отрасль, Фрэнк, это точно». Кертис сложил факс и сунул его в карман пальто. — Я сохраню это, Нат, на случай, если мне придется самой пойти к Джону.

— Похоже, Глейг стал натуралом с тех пор, как попал в заведение, — предположил Нэт.

«Может быть, его прошлое просто настигло его». Кертис вручил Коулмену Сэму Глейгу водительские права, ганд и Вермонт. Это страна Крип, не так ли?

Коулман кивнул. — Считай, что он немного зарабатывал на стороне.

'Может быть. В машине ничего нет.

'Что в сумке?'

«Человек собрался на пикник в местном стрелковом клубе. Но не дерьмо.

— А как насчет тех детей снаружи? Китайцам нравятся их наркотики.

— Я не исключаю их.

— Или это мог быть один из них, который решил провести протест в здании, понимаете? И Сэм мешал. Хотите, я с ними поговорю?

'Нет, не сейчас. Я хочу, чтобы вы и команда SID потащили свои задницы на юг к дому жертвы и посмотрели, что сможете найти. Вы можете сообщить новость всем, кто заинтересован. Может быть, навести на его друзей. Типа, они из тех друзей, которые восполнили его потребность во врагах?

Мотор, управляющий дверью, закрывающей гараж, начал громко гудеть. Пока Коулман возвращался к лифту, Кертис закрыл багажник «плимута» и стал ждать, кто выйдет из красного «лексуса», который спустился по трапу и остановился рядом с ним.

'Что происходит?' сказал Митч через открытое окно.

Кертис не мог вспомнить имени, но запомнил лицо, не говоря уже о шелковом галстуке и золотых ролексах. Мужчина, вышедший из машины, был высоким, с темными вьющимися волосами, загорелым и немного мальчишеским. Голубые глаза были быстрыми и умными. Из тех парней, которые жили по соседству — если вам довелось жить в Беверли-Хиллз.

— Это мистер…?

«Брайан, Митчелл Брайан».

'Я вспомнил. Есть проблема, мистер Брайан.

Кертис немного подождал, а затем рассказал ему, в чем проблема.

-###-

Кертис смотрел в окно двадцать пятого этажа и ждал, когда Митчелл Брайан вернется с кофе. Он все еще думал о том, что Хелен Хасси сказала об этих капсулах. Как она описала всю идею этого? Горячее что-то или другое. Горячий рабочий стол? По крайней мере, у него был письменный стол. По крайней мере, он имел некоторое представление о том, где ему место. Он попытался представить хаос в Нью-Паркер-центре, если бы всем копам пришлось драться за свои любимые места. Это звучало как очередная паршивая идея, придуманная крупными корпорациями. В кои-то веки он был рад, что ему не нужно работать в офисе и терпеть то дерьмо, которое на тебя обрушивают. Будучи полицейским, ты должен кое-что вернуть.

— Не знаю, — сказал Митч, возвращаясь в личную каюту мистера Ю с чашкой кофе. «Сэм Глейг казался довольно прямым парнем».

Они сели вокруг деревянного обеденного стола хуали времен династии Мин, который Митч использовал в качестве рабочего стола, и потягивали кофе.

«Я часто работаю допоздна, и мы иногда перекидывались парой слов, он и я. В основном о спорте: о «Доджерс». И он время от времени выезжал на трассу, Санта-Анита, кажется. Подсказал один раз. Но он не был большим игроком. Десять баксов тут и там. Митч покачал головой. «Жаль, что это должно было случиться».

Кертис ничего не сказал. Иногда так было лучше. Вы просто позволяете кому-то заполнить тишину и надеетесь, что, возможно, они сказали что-то интересное или полезное: что-то, о чем вам никогда не пришло бы в голову спросить.

— Но знаешь, даже если бы он торговал, как ты предположил, он не мог бы употреблять наркотики. Во всяком случае, я на 100 процентов уверен в этом.

'Ой? Почему вы так уверены, мистер Брайан?

— Это здание, вот что. Митч нахмурился. — Это конфиденциально, хорошо?

Кертис терпеливо кивнул.

«Ну, когда мы планировали это здание, мы привезли модули туалетов, которые были разработаны в соответствии со спецификациями нашего клиента».

— Я что-то слышал о них. Горячие столы — это одно. Но горячая посадка — это совсем другое». Он усмехнулся. «Моему коллеге чуть не вычистили задницу».

Митч рассмеялся. «Некоторые из блоков еще должны быть должным образом отрегулированы», — сказал он. — Они могут преподнести тебе настоящий сюрприз. Тем не менее, они довольно современны. Уверяю вас, это гораздо больше, чем душ с теплой водой. Сиденья унитаза показывают ваше кровяное давление и температуру тела, а в самом унитазе есть прибор для анализа мочи. По сути, компьютер проверяет вас на… Вот, я вам покажу. Митч наклонился к своему компьютеру и щелкнул мышью по ряду вариантов. — Да, мы здесь. Сахара, ацетоновые тела, креатин, азотистые соединения, гемоглобин, миоглобин, аминокислоты и метаболиты, мочевая кислота, мочевина, уробилиноген и копропорфирины, желчные пигменты, минералы, жиры и, конечно же, большое разнообразие психотропных препаратов: безусловно, все из них запрещены Федеральным бюро по борьбе с наркотиками США».

— Это происходит каждый раз, когда ты идешь в урну?

'Каждый раз.'

'Иисус.'

«Например, ацетоновые тела могут быть повышены в моче человека, у которого развивается диабет, и это может повлиять на его или ее производительность труда, не говоря уже о медицинском страховании компании».

«Что произойдет с употреблением наркотиков, если тест окажется положительным?»

«Сначала компьютер отключает вашу рабочую станцию и не дает вам доступа к лифтам и к телефону. Это всего лишь ограничение ущерба, чтобы защитить Корпорацию от возможной халатности. Затем он сообщает о нарушении вашему старшему. Что с вами будет, зависит от него. Но это очень точный тест. Показывает все, что вы использовали за последние семьдесят два часа. Производители уверяют, что это не хуже, а может быть, и лучше, чем тест наллайн».

Кертис все еще открывал и закрывал рот, как удивленная рыба. Удивительно было то, что ни один из копов, работавших в подвале, не дал положительных результатов. Кертис знал, что Коулман время от времени курил немного марихуаны. Вполне вероятно, что и некоторые другие. Он мог бы только увидеть выражение лица комиссара полиции, если бы какая-нибудь из газет узнала, что офицеры, расследующие убийство, были задержаны за злоупотребление наркотиками в шикарном здании, которое было местом преступления.

Митч потягивал кофе, наслаждаясь удивлением полицейского. — Итак, — сказал он наконец. «Вы видите, что Сэм не мог употреблять наркотики».

Кертис остался неубежденным. — Может быть, он просто вышел на улицу и где-то на площади отлил.

— Сомневаюсь, — сказал Митч. «Пьяцца находится под наблюдением камер видеонаблюдения, и компьютер запрограммирован так, чтобы быть начеку в таких случаях. Если камера видеонаблюдения что-то увидит, то компьютер запрограммирован на вызов полиции. Сэм знал это. Я не могу себе представить, чтобы он пошел на риск.

— Наверное, нет. Кертис ухмыльнулся. — Бьюсь об заклад, они любят тебя в центральной диспетчерской.

— Поверь мне на слово. Он был чист.

Кертис встал и вернулся к окну. — Может, ты и прав, — сказал он. — Но кто-то убил его. Здесь. И в доме вашего клиента.

— Я хотел бы помочь, — сказал Митч. — Все, что я могу сделать, только попроси. Моя фирма так же стремится прояснить это, как и вы, поверьте мне. Это создает плохое впечатление. Как будто это не такое уж умное здание.

— У меня самого была такая же мысль.

— Вы не возражаете, если я спрошу, что вы собираетесь рассказать СМИ? — спросил Митч.

— Я еще не думал об этом. Возможно, на усмотрение моего лейтенанта и пресс-службы.

— Могу я попросить вас о небольшой услуге? Когда вы все-таки решите проинформировать СМИ, могу ли я попросить вас быть осторожными в выборе слов. Было бы очень жаль, если бы они ухватились за идею, что каким-то образом то, что произошло, было ошибкой самого здания, понимаете? Я имею в виду, из того, что вы мне уже рассказали, получается, что Сэм Глейг по какой-то причине впустил в здание своего собственного убийцу. Я был бы признателен, если бы вы не забыли об этом.

Кертис мрачно кивнул. — Я сделаю все, что в моих силах, — сказал он. — Взамен ты можешь кое-что для меня сделать.

'Назови это.'

— Мне нужно заполучить личные дела Сэма Глейга.

-###-

Рядом с лифтами на сороковом этаже стояла стеклянная витрина с позолоченной бронзовой фигурой монаха Луохань. Кертис ненадолго восхитился им, прежде чем сесть в машину вместе с Митчем.

«Мистер Ю — великий коллекционер, — объяснил Митч. «Такой артефакт будет на каждом этаже».

— Что это он держит? он сказал. — Логарифмическая линейка?

— Я думаю, это складной веер.

— Древний кондиционер, да?

'Что-то вроде того. Центр обработки данных, пожалуйста, Абрахам, — сказал Митч. Двери закрылись с тихим шипением воздуха.

— Знаешь, — сказал Митч, — я бы не хотел рассказывать тебе о твоей работе, но неужели нет другого возможного объяснения тому, что произошло? Я имею в виду, кроме прошлого Сэма Глейга.

— Я весь в ушах, — сказал Кертис.

— Просто и у Рэя Ричардсона, и у корпорации «Ю» есть свои враги. В случае Рэя это вопрос нескольких личных обид. Люди, которые ненавидят здания, которые он проектирует. Например, под фундаментом есть капсула времени, и одна из вещей, которые она содержит, — это письмо с ненавистью к нему. И есть люди, работавшие на него, которым он не нравится».

— Это включает вас?

— О, я им очень восхищаюсь. Кертис ухмыльнулся.

— Думаю, это ответ на мой вопрос.

Митч виновато пожал плечами. «Он сложный человек».

— Большинство очень богатых людей.

Митч не ответил. Лифт остановился, и они вошли в коридор рядом с только что прибывшим и точно так же расположенным стеклянным ящиком с головой нефритовой лошади.

— А Ю Корп? — подсказал Кертис. — Вы сказали, что у них тоже есть враги. Ты имеешь в виду тех детей снаружи?

— Я думаю, это только вершина айсберга, — сказал Митч, проводя Кертиса по краю атриума. «В некоторых частях Азиатско-Тихоокеанского региона бизнес может быть довольно тяжелым. Вот почему все стекла в этом здании пуленепробиваемые. Почему системы безопасности такие жесткие. Он остановился и указал вниз. «Возьмите этот атриум. Это просто мошенническая работа. Это производит впечатление компании, доступной для публики, и в то же время действует как барьер безопасности. Целью голограммы на стойке регистрации является предотвращение потенциальной ситуации с заложниками.

— У Сэма Глейга сильно болит голова из-за того, что кто-то затаил обиду на вашего босса или его клиента? Кертис покачал головой. — Боюсь, я не могу на это купиться.

— Ну, а если это было просто случайно? Предположим, кто-то пришел сюда с намерением создать проблемы, а Сэм просто мешал?

'Возможно. Но только что. Пистолет Глейга был в его кобуре. Не похоже, чтобы он ждал неприятностей. С другой стороны, если бы Сэм знал нападавшего, он бы потерял бдительность. Когда вы упомянули врагов вашего босса, вы имели в виду кого-то конкретного?

Митч подумал об Аллене Грабеле.

— Нет, — сказал он.

— А как насчет этого парня, Уоррена Эйкмана?

«Если бы он хотел навредить Ричардсону, были бы лучшие способы сделать это в рамках его обычной работы».

— Что ж, дайте мне знать, если вспомните кого-нибудь.

'Конечно.'

Кертис покачал головой. «Конечно, я не могу сказать, что удивлен, что у архитектора такого места есть враги».

— Вам это не нравится?

«Каждый раз, когда я приезжаю сюда, мне это нравится все меньше и меньше. Может быть, дело в том, что вы и ваши люди рассказали мне об этом. Я не знаю.' Он покачал головой, пытаясь дотронуться до нее пальцем. «Я думаю, может быть, ему не хватает души».

— Это будущее, — возразил Митч. — Это действительно так. Когда-нибудь все офисы будут построены таким образом».

Кертис рассмеялся и показал Митчу свое запястье.

«Видишь эти часы? Это Сейко. Отвратительный хронометрист. Я до сих пор помню рекламный слоган, который они использовали, когда я купил эту вещь. «Когда-нибудь все часы будут делаться именно так». Боже, я надеюсь, что нет.

Митч огляделся. — Знаешь, я думаю, что это что-то вроде собора.

'К чему? Страх человека перед ближним?

«За добродетель создания вещей. К творческой силе техники. К человеческой изобретательности.

«Будучи полицейским, я, наверное, не слишком верю в человеческую изобретательность. Но если это собор, то я атеист».

-###-

Боб Бич собирался отправить последнюю порцию украденных данных через спутник, когда увидел Митча и Кертиса, входящих в двери компьютерного зала. Он прикоснулся к широкому плоскому экрану и вернул его к стандартному дисплею рабочего стола: телефон, Rolodex, калькулятор, ежедневник, in-

лотки, часы, телевизор, радио, автоответчик были компьютерными значками. Был даже ящик стола, резиновый штамп, картотечный шкаф и панорамное окно с приятным видом на Гриффит-парк, если смотреть с крыши Гридирона.

— Боб, — сказал Митч, подходя к центру круга, — ты помнишь сержанта-детектива Кертиса?

'Конечно.'

— Вы слышали, что произошло сегодня утром?

Бич пожал плечами и кивнул.

Кертис надел мужчину: жилет рыбака, набитый дисками, кассетами, ключами, жевательной резинкой и ручками; разумные коричневые оксфорды, нуждающиеся в полировке; ногти обкусаны за живое; и под мрачными усами мелькнула вежливая улыбка, когда он изобразил интерес к тому, что произошло. Кёртис умел замечать, когда его терпят. Было очевидно, что Бич просто хотел вернуться к тому, чем он занимался до того, как его потревожили.

— Бедный старый Сэм, — сказал Бич. — У вас уже есть идеи, кто это сделал?

— Еще нет, сэр. Но я надеялся увидеть его личное дело. Там может быть что-то, что поможет. Кроме того, я подумал, есть ли у компьютера способ точно знать, кто был в здании вчера после десяти часов вечера. Он знал, что есть. Но он хотел продлить свое пребывание в компьютерной комнате.

'Конечно.' Бич провел пальцами по картотеке на экране и сказал: — Авраам. Не могли бы вы найти личное дело Сэма Глейга, пожалуйста?

«На экране или на диске?»

Бич взглянул на Кертиса и решил, что хочет, чтобы тот как можно быстрее покинул компьютерную комнату. То, что он стоял там, напомнило ему о Хидэки. «Лучше сделайте это в печатном виде», — сказал он. — Так что вы можете изучить его на досуге, сержант.

— В «Убойном отделе» этого не так много, сэр, — сказал Кертис, приветливо улыбаясь. Взглянув на рабочий стол Бича, он увидел, как на экране появилась бестелесная рука и двинулась к шкафу с документами.

— Пир Валтасара, — пробормотал он.

Рука вытащила файл из ящика стола и исчезла с ним на экране слева.

'Что это такое?' — сказал Бич.

«Я сказал, что у вас чертовски крутой органайзер».

«Это немного по-детски, но я парень, которому нужно дружественное программное обеспечение, чтобы спустить киберпространство на землю. Вот почему у меня есть комната с видом, так сказать. Без него мне было бы трудно здесь работать. Итак, что еще было? Кто еще был здесь после десяти часов вчера вечером?

Кертис кивнул.

Бич несколько раз коснулся экрана указательным пальцем, как человек, играющий в быстрые шахматы. Наконец он нашел то, что искал.

'Мы здесь. Мастер-электрик ушел в половине седьмого. Я ушел в семь сорок три. Эйдан Кенни ушел в семь сорок четыре. Хелен Хасси ушла в восемь пятнадцать. Уоррен Эйкман ушел в восемь тридцать пять. В этот момент Сэм Глейг был единственным человеком на месте, пока сегодня утром не прибыли офицеры Куни и Эрнандес.

'Я понимаю. Спасибо.'

Бич указал на дверь. — Нам придется пройти в типографию за вашей копией, — сказал он и пошел через мост. Они вошли в комнату, где огромный лазерный принтер уже печатал файл. Бич собрал распечатку.

— Это странно, — сказал он удивленно. «Предполагалось, что Авраам не сможет этого сделать».

'Что делать?' — спросил Митч.

Бич передал распечатку. К информации о персонале была приложена цветная фотокопия Сэма Глейга, приветствующего китайца в атриуме.

— В первоначальную программу Абрахама не входило делать такие фотографии, — нахмурился Бич. «По крайней мере, пока не будет установлен записывающий CD-ROM».

На данный момент Кертиса больше интересовал молодой китаец на фотографии, чем способ, которым она была сделана.

— Вы его узнаете?

— Думаю, да, — сказал Митч. — Я думаю, это может быть один из наших друзей снаружи здания.

— Если Аврааму не удалось… — Бич все еще раздумывал над загадкой того, как был сделан снимок. 'Конечно…'

— Вы имеете в виду, что он один из демонстрантов?

Митч снова посмотрел на фотографию.

— Я уверен, что да.

— Конечно, — повторил Бич. — Связь с компьютером Ричардсона. Митч, Авраам, должно быть, сохранил изображение в цифровом виде, а затем воспользовался программой Intergraph, чтобы сгенерировать его. Только так он мог это сделать. Это способ Авраама сообщить нам, что прошлой ночью Сэм Глейг привел в здание постороннего человека.

Кертис скривился. 'Подождите минуту. Вы хотите сказать, что единственным свидетелем убийства Сэма Глейга может быть ваш компьютер?

«Это определенно выглядит именно так. Я не могу себе представить, почему иначе он поместил бы эту фотографию в дело Сэма Глейга». Он пожал плечами. — По крайней мере, эта фотография показывает вам неавторизованного посетителя Гридирона, не так ли?

На картинке даже время: 1.05'

— Это бутылка виски, которую он держит? — сказал Митч. — Похоже, они планировали вечеринку.

«Но почему вы делаете именно этот снимок, а не снимок самого убийства, как оно произошло?» — сказал Кертис.

— Потому что в лифтах нет камер, — сказал Митч. Бич согласно кивнул. «Эта фотография связывает китайца с убийством. В этом нет сомнений.'

— Позвольте мне судить об этом, пожалуйста, — сказал Кертис.

«Возможно, мне следовало упомянуть об этом раньше, — сказал Митч, — но с этими детьми произошла пара инцидентов».

Он рассказал Кертису о апельсине, брошенном в его машину, и о шиномонтажном ключе.

— Вы сообщили об одном из этих инцидентов?

— Нет, не видел, — признался Митч. Он вынул свой бумажник. — Но у меня все еще есть документы на замену щита.

Кертис пробежал глазами по квитанции.

— Как вы узнали, что это сделал один из них?

«После первого раза? Я был в китайском ресторане, всего в нескольких кварталах отсюда. Один из них, должно быть, узнал меня.

— У вас все еще есть гаечный ключ?

— Да, действительно. Он в багажнике моей машины. Хочешь, я схожу за ним?

«Нет, я бы предпочел, чтобы один из парней из SID выбрал его. На случай, если на нем есть отпечатки. Кертис сложил фотографию и уже собирался положить ее в карман пальто, когда ему в голову пришла идея. — Снаружи этого здания установлены камеры, не так ли?

— Несколько, — сказал Митч.

— Можешь прямо сейчас поближе познакомиться с теми детьми снаружи?

— Нет ничего проще, — сказал Бич.

Они снова вошли в компьютерный класс. Бич сел и коснулся изображения видеокамеры внизу экрана. Вскоре камера сканировала лица не более дюжины китайских мужчин и женщин.

«Понятно, почему они беспокоятся, — сказал Бич.

«Это свободная страна, — сказал Кертис, — хотя вы вряд ли узнаете ее здесь».

Бич бросил на Кертиса насмешливый взгляд, словно недоумевая, почему такой либерал, как он, должен работать на полицию Лос-Анджелеса.

— Вон тот парень, — сказал Митч. «Тот будет в мегафон. Это тот парень на картинке, не так ли?

Кертис сравнил распечатку с молодым китайцем на экране.

'Ага. Это он.

— Как-то странно, что он возвращается, не правда ли? — сказал Митч. — Если предположить, что он имел к этому какое-то отношение.

— Не так странно, как вы могли подумать, — сказал Кертис. — Кроме того, это все еще чертовски сомнительное предположение.

'Чем ты планируешь заняться?'

«Поговори с парнем. Посмотрите, что он хочет сказать. Кто знает? Может быть, он поднимет руки.

-###-

Полицейский, патрулирующий демонстрацию, уже выглядел усталым, хотя было только одиннадцать часов. Кертис показал ему свой значок, а затем, взяв за локоть, отвел на несколько ярдов.

— Вы слышали о том, что произошло внутри?

— Парень с пробитой головой? Я слышал.'

— Как давно вы выполняете эту обязанность?

«Время от времени, пару недель. «Насчет четырехчасовой смены». Он пожал плечами.

'Это не так плохо. Они не доставляют мне хлопот. Я разговаривал с некоторыми из них. С большинством все в порядке».

— Могли бы вы сказать, что они из тех, кто замешан в убийстве?

Полицейский ухмыльнулся и покачал головой. «Нет. Они студенты с богатыми папами дома в Гонконге и других подобных местах. Я думаю, они бы убежали за милю от любой настоящей проблемы.

Кертис подошел к ним.

— Кто здесь главный?

За шлагбаумом небольшая группа протестующих-китайцев молчала, но Кертис заметил, что их взгляды переместились с его значка на человека с мегафоном. Его собственные глаза увидели лозунги на плакатах: ПОМНИТЕ ПЛОЩАДЬ ТЯНЬАНЬМЭНЬ; и Ю. КОРП. САНКЦИИ

ГОСУДАРСТВЕННОЕ УБИЙСТВО; и Ю. КОРП. ПРИБЫЛЬ ОТ РАБСТВА; и НАРУШЕНИЕ ПРАВ ЮМАН.

— Пошли, — призвал он. — Должен быть кто-то.

«Ну, — сказал человек с мегафоном, — я думаю, вы могли бы сказать, что я такой».

— Я детектив-сержант Кертис, отдел по расследованию убийств полиции Лос-Анджелеса. Могу я поговорить с вами минутку? Давай сойдем с солнца. Он указал через площадь на край Хоуп-стрит.

— Жаркий день, — сказал он. А затем: «Речь идет о происшествии прошлой ночью в здании корпорации Ю».

'Другой?' Ченг Пэн Фэй тонко улыбнулся.

«Кто-то был убит».

'Это очень плохо. Надеюсь, никто из младших?

— Вы одобряете?

«Если бы это был сам Ю, это была бы хорошая новость. Этот человек — гангстер.

— Мне интересно, во сколько ты и твои люди вчера вечером ушли с площади. Может быть, вы что-то видели.

«Около пяти часов. Как обычно.'

— Прости, ты…

«Меня зовут Ченг Пэн Фэй».

— Откуда ты, сынок?

'Гонконг. Я учусь на визу в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе.

'И твои друзья? В основном это студенты?

— В основном да.

— Вы когда-нибудь встречали охранника в здании Ю? Большой парень. Черный.

— Это тот человек, который мертв?

'Да, это.'

Ченг Пэн Фэй покачал головой.

— Мы видели его. Вот и все. Есть еще один охранник, не так ли?

Выглядит белоснежным. Мы видели его довольно часто.

— Вы когда-нибудь заходили внутрь здания?

«Мы думали об этом, но, скорее всего, нас арестуют. Так что мы просто остаемся возле нашего фонтана, раздаем листовки и тому подобное».

— В мое время все было иначе, — сказал Кертис, когда они подошли к углу Пятой улицы.

Бездельник, толкающий тележку для покупок, ненадолго остановился, чтобы подобрать окурок с тротуара, прежде чем продолжить движение в направлении Уилшира. Высокий темнокожий мужчина в грязных кроссовках Nike Air Jordan, спортивных штанах и бейсболке, идущий в противоположном направлении, был вынужден обойти тележку и остановился, чтобы проклясть бездельника, прежде чем продолжить свой путь.

«Когда я был ребенком, протест действительно был протестом».

— Из-за чего вы протестовали?

«В те дни люди протестовали только против одного: во Вьетнаме».

— Думаю, лучше, чем идти туда.

— О, я пошел. Когда я вернулся, я вмешался. Что конкретно у вас есть против корпорации Ю?

Чэн Пэн Фэй передал листовку.

— Вот, это все объяснит.

Кертис остановился, просмотрел счет и сунул его в карман пальто. Затем он кивнул в сторону рекламного щита на приюте для DASH, автобуса для коротких перелетов в центре города. В рекламе было показано рукопожатие двух бестелесных рук, одна из которых была одета в униформу полиции Лос-Анджелеса. Заголовок гласил:

Как партнеры

Полиция Лос-Анджелеса

А ТЫ

МОЖЕТ БЫТЬ А

СМЕРТЕЛЬНОЕ ОРУЖИЕ

2

БОРОТЬСЯ С ПРЕСТУПНОСТЬЮ

Ченг Пэн Фэй был достаточно сообразителен, чтобы понять, что предлагает Кертис. Он пожал плечами и покачал головой.

— Право, если бы я что-то знал, я бы сказал вам, сержант, но ничем не могу вам помочь.

Он был ниже Кертиса на голову и весил сто двенадцать фунтов, то есть чуть более половины его веса. Кертис встал перед Ченгом достаточно близко, чтобы поцеловать его, и посмотрел на него со смесью подозрения и презрения.

'Что ты делаешь?' сказал Ченг. Пытаясь отступить, он оказался прижатым к стене на углу Пятой улицы и Хоуп.

— Я просто пытаюсь заглянуть внутрь твоей непостижимой маленькой головы, — сказал Кертис, крепко держа его за плечи. — Чтобы я знал, почему ты мне лжешь.

— О чем, черт возьми, ты говоришь, мужик?

— Теперь вы абсолютно уверены, что никогда не встречались с Сэмом Глейгом?

— Конечно, я уверен. До сих пор я даже не слышал его имени. Ченг начал ругать полицейского по-китайски.

— Ты когда-нибудь слышал о Миранде, мальчик из колледжа?

— Миранда, кто?

«Миранда против штата Аризона, вот кто. Пятая поправка. Руководящие принципы, включающие информирование арестованных до допроса о том, что они имеют право хранить молчание —

— Вы меня арестовываете? За что?'

Кертис развернул Ченга и мастерски надел наручники на одну руку.

— Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. И что у вас есть право на адвоката.

'Что это? Ты псих.'

— Это твои права, чмо. Теперь, вот что мы собираемся сделать. Я собираюсь приковать тебя наручниками к уличному фонарю, а потом пойду заберу свою машину, вернусь и заберу тебя. Я бы вернулся туда с тобой, но я полагаю, что некоторые из твоих друзей могут разозлиться, увидев, что тебя арестовывают, и я уверен, что ты не захочешь доставлять неприятностей. Не говоря уже о смущении, которое вы можете испытать. Таким образом, вы будете смущены лишь несколькими прохожими».

Кертис перехватил тонкую руку Ченга вокруг уличного фонаря и щелкнул другой наручник.

— Ты чертовски сумасшедший.

— Кроме того, пока меня не будет, у вас будет немного времени поразмыслить над вашей историей. Время задуматься. Время подумать о другом. Кертис посмотрел на часы. — Я вернусь через пять минут. Самое большее десять. Он указал на Гридирон, который возвышался над ними, делая окружающие здания визуально незначительными. «Кто бы ни спросил, вы просто остановились, чтобы полюбоваться архитектурой».

'Бред сивой кобылы.'

«Теперь я должен с тобой согласиться, мальчик Ченг».

-###-

— Лента идет, Фрэнк.

Ченг Пэн Фэй оглядел видеозал в New Parker Center.

— Какая пленка?

— Мы записываем этот допрос на видео, — сказал Кертис. «Для потомков. Не говоря уже о вашей защите. Это твоя хорошая сторона?

Коулман сел рядом с Кертисом лицом к Ченг Пэн Фэю через стол, на котором был только один предмет: шиномонтажный ключ, завернутый в полиэтиленовый пакет. Ченг сделал вид, что его там нет.

— Это для того, чтобы ваш адвокат не сказал, что мы выбили из вас признание с помощью этого гаечного ключа, — сказал Коулман.

«Что признаваться? Я ничего не сделал.

— Пожалуйста, назовите свое имя и возраст.

«Чэн Пэн Фэй. Мне двадцать два.

— Вы хотите, чтобы присутствовал адвокат?

'Нет. Как я уже сказал, я ничего не сделал.

— Это твой шиномонтажный ключ, не так ли? — сказал Коулман.

Ченг пожал плечами. — Вы могли бы узнать свою?

— В багажнике твоей машины пропал твой, — сказал Коулман. 'Я проверил. Этот гаечный ключ был брошен через лобовое стекло автомобиля, принадлежащего Митчеллу Брайану, архитектору, работавшему в здании корпорации Ю. Красный Лексус. На этом гаечном ключе твои отпечатки пальцев.

— Ну, если это мой гаечный ключ, так ведь? У меня была квартира, и я поменял колесо. Я уехал и оставил ключ на дороге.

«Инцидент с гаечным ключом произошел на парковке у ресторана «Мон Ки» на Норт-Спринг-стрит, — сказал Коулман. — Всего в нескольких кварталах от Гридирона.

'Если ты так говоришь.'

«Когда мы обыскивали вашу квартиру, мы нашли квитанцию Mastercard за еду, которую вы там ели в ту же ночь, когда было разбито лобовое стекло Брайана».

Ченг Пэн Фэй на мгновение замолчал.

'Все в порядке. Так я разбил лобовое стекло. Но это все. Я знаю, что ты пытаешься здесь сделать. Но даже если ваша предпосылка верна, и я разбил лобовое стекло одного человека, работавшего в Гридироне, это не делает вашего вывода, что я убил другого человека, работавшего там, каким-то определенным. Даже если бы у вас было десять тысяч таких предпосылок, это не подтвердило бы ваш вывод».

— Вы случайно не изучаете право? — спросил Кертис.

«Бизнес-администратор».

— Что ж, ты прав, конечно, — согласился Кертис. — Один только этот гаечный ключ не сделал бы этого уверенным. Конечно, нам было бы легче показать, что у вас был мотив: ваша фанатичная оппозиция корпорации Ю, ее сотрудникам и агентам.

'Бред сивой кобылы.'

— Где ты был прошлой ночью, Ченг?

«Я остался дома и немного почитал».

— Что ты читал?

« Организационная культура и лидерство , Эдгар Х. Шейн».

— Ни хрена.

— Есть свидетели?

«Я учился, а не тусовался. Я читал книгу.'

«Когда вы устраиваете вечеринки, — сказал Коулман, — что вы пьете?»

— Что это за вопрос?

'Пиво?'

— Иногда пиво, да. Китайское пиво. Мне не нравится вкус американского пива».

— Скотч?

'Конечно. А кто нет?

— Я терпеть не могу это, — признал Коулман.

— Что это доказывает? Я пью скотч, ты не пьешь скотч, он пьет скотч. Это похоже на мой урок английского. Можем ли мы теперь попробовать прошлое на неопределенное время?

— Ты много пьешь виски?

«Вы когда-нибудь делили бутылку с другом?»

«Я не из тех, кто пьет».

— А как насчет Сэма Глейга? Вы когда-нибудь делились с ним бутылкой?

«Мне кажется, это вы делили бутылку виски. Я никогда с ним ничем не делился. Даже время суток. Ченг вздохнул и наклонился вперед на столе. — Слушай, я признаю, что разбил лобовое стекло. Я очень сожалею об этом. Это было глупо. Я выпил немного. Я оплачу ущерб. Но ты должен мне поверить, я никогда не встречал этого парня. Мне жаль, что он мертв, но я не имею ничего общего с…

Кертис развернул цветную фотокопию компьютерного изображения и разложил ее на столе рядом с шиномонтажным ключом. Ченг уставился на него.

«Я показываю испытуемому фотографию его самого и мертвеца, сделанную в вестибюле здания Gridiron».

'Что за чертовщина?'

— Вы отрицаете, что это вы?

'Отрицать это? Конечно, я отрицаю это. Это должно быть подделка. Какой-то фотокомпозит. Послушайте, что вы пытаетесь придумать здесь?

— Я ничего не пытаюсь вытянуть, — ответил Кертис. — Просто узнай правду. Так почему ты не признаешь этого, Ченг?

— Я ничего не признаю. Это ложь.'

— Вы пошли в «Гридирон» с пятой частью виски для Сэма Глейга. Я полагаю, что вы, должно быть, уже встречались однажды раньше. У вас была какая-то сделка. Что это было? Наркотик? Немного китайского героина из дома?

'Бред сивой кобылы.'

— Или, может быть, ты хотел об одолжении. Закрывая глаза, пока вы пошли вперед и избавились от очередного ключа для шин. Разбил что-то. Вы, конечно, заплатили ему за его беспокойство. Может, ты собирался ударить Сэма только для того, чтобы убедить его. Только ты слишком сильно ударил его. Потом ты запаниковала и ушла. Разве это не то, что случилось?

Ченг покачал головой. Он был на грани слез. «Кто-то пытается меня подставить», — сказал он.

— Ты не такой уж хороший портрет, Чайна, — усмехнулся Коулман. — Кто захочет вас подставить?

'Разве это не очевидно? Корпорация Ю, вот кто. Поверьте, они вполне на это способны. Избавятся от меня, может быть, смогут избавиться от протеста. Для них это плохая реклама».

— И я полагаю, убийство кого-то в вашем офисном здании считается хорошей рекламой, не так ли? — сказал Кертис. «Кроме того, вы и ваши друзья — старые новости. Тебе придется потрудиться, парень из колледжа.

«Да ладно, Ченг, — возразил Натан Коулман. 'Признай это. Это ты вбил ему мозги. Мы не думаем, что вы сделали это нарочно. Ты не тот тип. Несчастный случай. Мы поговорим с окружным прокурором и снизим обвинение до убийства второй степени. Твой папа платит за модного адвоката, который говорит суду, что ты слишком усердно учился, и ты, вероятно, получишь от двух до пяти максимум. Может быть, тебя переведут в частную тюрьму и ты закончишь учебу до того, как тебя снова депортируют домой.

Чэн Пэн Фэй изучил фотографию и покачал головой. «Этого не происходит», — сказал он, а затем добавил: «Возможно, мне все-таки лучше обратиться к этому адвокату».

Прервав допрос, двое детективов вышли в оживленный коридор за пределами видеокомнаты.

— Что ты думаешь, Фрэнк? У нас есть преступник?

— Не знаю, Нат. Я думал, он сдастся, когда увидит фотографию». Кертис устало потянулся и посмотрел на часы. «Я думаю, мне лучше, чтобы SID посмотрел на это».

— Как вы думаете, это может быть подделка?

— Этот маленький ублюдок блефует, я в этом уверен. Но не повредит проверить его до того, как мы пойдем к окружному прокурору. Кроме того, я должен забрать результаты предварительного вечера.

— Вы хотите, чтобы я продолжал над ним работать?

Кертис кивнул.

— Дай ему кофе и постарайся его успокоить. Тогда нападай на него левшой. Кертис игриво ударил Колемана левой по плечу.

— А что насчет этого адвоката?

— Ты слышал, как он отказался от этого права, не так ли? Это не домашний мальчик, Нэт. Этот парень имеет степень MBA. Никто не скажет, что он не понял свою Миранду.

-###-

Отдел научных исследований находился в подвале Нью-Паркер-центра. Кертис нашел Чарли Зайдлера и Джанет Брэгг в кафетерии за кофе из автомата.

— Хочешь, Фрэнк? — спросил Брэгг.

'Спасибо. Сливки, два сахара.

«Вот вы сладкоежка, — заметил Зайдлер, пока Брэгг нажимал кнопки на автомате. «Человеку твоего возраста следует быть осторожнее с тем, что он ест и пьет».

— Ого, спасибо, Чарли. Мужчина своего возраста сам. Кроме того, мне нужна энергия.

Они вошли в лабораторию.

«Ну, Фрэнк, группа осмотрела квартиру вашего подозреваемого, — сказал Зайдлер. 'Ничего не нашел. Вообще ничего. Нет даже бутылки виски.

Кертис устало вздохнул и посмотрел на доктора Брэгга. Она протянула ему папку с тремя листами бумаги и стопкой фотографий.

«Его ударил — и сильно ударил — очень сильный мужчина», — сказала она, не сверяясь со своими записями. Удар вызвал вдавленный перелом черепа и сломал ему шею. Он даже сломал один зуб. Я не могу дать вам представления о том, какое оружие использовалось, за исключением того, что это не была дубина, бита или что-то цилиндрическое. Что-то плоское, скорее. Как будто кто-то уронил ему на голову какой-то предмет. Или ударить его куском тротуара.

— И вот еще что. Я просмотрел паспорт вашего подозреваемого, и там написано, что ему всего пять-восемь лет. Весит около одного десятка. Если только Глейг не стоял на коленях в кабине лифта, он никак не мог его ударить. Или если ваш мужчина не стоял на ящике. Как Алан Лэдд.

Брэгг заметил выражение разочарования на лице Кертиса.

— Если он был замешан, то с ним должен был быть кто-то еще. Кто-то выше и сильнее. Возможно, мужчина вашего телосложения. Человек, который любит сливки и два кусочка сахара в кофе.

Кертис показал им фотографию. — Так почему же у меня есть фотография только одного подозреваемого?

— Вы детектив, Фрэнк, — сказал Брэгг.

— Мой подозреваемый считает, что это подделка, Чарли.

«Это компьютер сгенерировал?» — спросил Зайдлер.

Кертис кивнул.

«Боюсь, это не моя сумка, — пожал плечами Зайдлер, — но я могу попробовать кое-кого». Он взял телефон и набрал номер. 'Счет? Это я, Чарли. Слушай, я в лаборатории с кем-то из отдела убийств. Не могли бы вы прийти через минуту и рассказать нам о чем-нибудь? Большое спасибо.'

Зайдлер заменил трубку.

«Билл Дарем. Он наш фотограф-эксперт.

В дверь торопливо вошел невысокий человечек с темной бородой. Зайдлер представил его, а затем Кертис показал ему фотографию. Дарем достал из кармана своего белого халата увеличительное стекло и внимательно рассмотрел изображение.

«Традиционную фотографию легко проверить и легко доказать», — сказал он.

«У вас есть экспонированные пленки, негативы, отпечатки, все очень физические вещи. А вот что-то сгенерированное компьютером — ну, это совсем другая история. Вы имеете дело с цифровыми изображениями. Дарем посмотрел вверх. «Я не могу сказать, подделка это или нет».

— Но это возможно? — сказал Кертис.

— О, конечно, это возможно. Вы получаете два базовых оцифрованных изображения…»

— Подожди, подожди, — сказал Кертис.

— Это числа. Компьютер может хранить что угодно в виде последовательности двоичных чисел. У вас есть одно изображение черного парня, а другое — китайца, верно? Вы делаете силуэт китайца из любого фона, на котором он находится, а затем помещаете его поверх изображения, на котором изображен другой парень. Затем вы маскируете две фигуры из окружающей области, чтобы можно было выровнять фон, не затрагивая их. Если вы сообразительны, вы изменяете тени, чтобы сделать их последовательными, и, возможно, добавляете несколько случайных пикселей, чтобы помочь ухудшить изображение черного парня, возможно, чтобы они соответствовали зернистости другого изображения. Не более того. Вы можете хранить его на диске, на компьютерной ленте, где угодно, бесконечно долго. Распечатайте его, когда захотите.

Кертис скривился.

Дарем улыбнулся. Почувствовав технофобию детектива, он добавил: «Дело в том, сержант Кертис, что мы быстро приближаемся к эпохе, когда уже нельзя будет рассматривать фотографию как нечто безусловно доказательное».

— Как будто работа и так недостаточно тяжелая, — прорычал Кертис. «Прыгающий Иисус, это чертовски мир, который мы строим для себя здесь».

Дарем пожал плечами и посмотрел на Зайдлера.

Все это?'

'Откровенный?'

— Да, большое спасибо.

Когда Дарем ушел, Кертис вернулся к страницам вечернего сообщения и просмотрел фотографии тела Сэма Глейга.

— Как будто кто-то уронил ему на голову какой-нибудь предмет, Джанет?

Доктор Брэгг кивнул.

'Как что?'

'Холодильник. Телевизор. Кусок тротуара. Как я уже сказал, что-то плоское.

«Ну, это точно сужает круг».

— С другой стороны, — вздохнула она, — ну, Фрэнк, это всего лишь мысль, но ты мог бы проверить и убедиться, что кабина лифта работает нормально.


Книга четвертая

«Давайте задумаем, обдумаем и создадим вместе новое здание будущего, которое объединит все в единое целостное творение; архитектура, живопись и скульптура, вознесенные к небесам руками миллионов мастеров, хрустальный символ новой веры будущего».

Вальтер Гропиус

Для архитектора в Лос-Анджелесе было только одно место, где он мог бы жить, и это был Pacific Palisades. Дело было не в исключительности этого района, а в том, что здесь располагались многие из наиболее известных образцов модернистской архитектуры Лос-Анджелеса. По большей части это были квадратные стальные конструкции цвета Мондриана с большим количеством стекла, которые напоминали японские чайханы или немецкие рабочие бунгало. Митчу не было дела ни до одного из них, хотя как архитектор он понимал, почему они были значимы: это были дома, которые повлияли на множественное жилищное строительство во всех Соединенных Штатах. Для него было хорошо смотреть на них в книгах, но жить в них — совсем другое дело. Конечно, не случайно дом Энниса Фрэнка Ллойда Райта в Гриффит-парке оказался практически заброшенным. Почти единственным домом, в котором, по его мнению, он мог бы жить поблизости, был дом Пьера Кенига на Голливудских холмах, хотя это предпочтение было связано скорее с захватывающим видом, чем с архитектурными достоинствами здания. В целом он предпочитал квазисельские дома, характерные для той части Палисадов, известной как Деревенский каньон, с ее бревенчатыми хижинами, загонами для лошадей и прекрасными садами.

Не то чтобы в Rustic Canyon не было собственных образцов современной архитектуры. На одном из самых высоких склонов Каньона стояло то, что Митч считал одним из лучших частных домов, когда-либо построенных Рэем Ричардсоном: его собственным.

Митч въехал на машине в изгиб бетонной стены медового цвета, разбитой пешеходным входным мостом, который пересекал небольшой ручей и вел к парадной двери, обращенной к далекому океану.

Мужчина и женщина, в которых Митч смутно узнал звезд английской поп-музыки, проехали по переулку на лошадях и пожелали ему доброго утра. Это была еще одна причина, по которой Митчу нравился Каньон. Здесь наверху деньги были более дружелюбными, очевидно, не затронутыми одержимостью обороноспособной архитектурой в стиле постхолокоста, которая характеризовала остальную часть Лос-Анджелеса. В поле зрения не было ни камеры слежения, ни отрезка колючей проволоки. Здесь, наверху, люди полагались на высоту холмов, удаленность от центральной части города и осторожные вооруженные патрули, чтобы защитить себя от предполагаемой угрозы со стороны низшего класса Лос-Анджелеса.

Митч пересек пешеходный мост. Ему не нравилось отказываться от воскресного утра, чтобы поговорить о работе, даже если это означало редкое предложение пообедать в доме Ричардсона. Рэй сказал, что они просто расслабятся и проведут время вместе, но Митч не купился на это. Единственный раз, когда Рэй Ричардсон когда-либо расслаблялся, был, когда он спал, и этого ему, казалось, требовалось очень мало.

В приглашении также участвовала Элисон. Но неприязнь Элисон к Ричардсону была настолько острой, что она не могла находиться с ним в одной комнате. По крайней мере, подумал Митч, ему не придется проводить воскресный день, лгая ей о том, где он провел утро.

Митч постучал и отодвинул бескаркасную стеклянную панель в сторону. Он нашел Рэя Ричардсона в своем кабинете: он стоял на коленях на голубом сланцевом полу, просматривая чертежи еще одного проекта, которые все еще высыпались из широкоформатного лазерного принтера — новой вертолетной площадки в центре Лондона, — и диктовал заметки своему зеленому Секретарша с глазами, Шеннон.

— Митч, — весело сказал он. — Почему бы тебе не подняться наверх в гостиную? Меня не будет ни минуты. Мне просто нужно проверить эти рисунки по электронной почте из лондонского офиса для встречи, которая назначена на завтра утром. Хочешь выпить, приятель? Роза достанет его для вас.

Роза была сальвадорской горничной Ричардсона. Митч встретил ее на обратном пути в гостиную, маленькую тощую женщину в розовой униформе. Он подумал об апельсиновом соке. Потом он подумал о вечере дома.

— Роза, можно мне кувшин замороженной маргариты, пожалуйста?

— Да, сэр, прямо сейчас.

В гостиной Митч искал, на чем бы присесть. Вокруг обеденного стола стояли шесть простых белых обеденных стульев. Кресло из кожи и нержавеющей стали и по обеим сторонам квадратного стеклянного стола две пары стульев «Барселона» — двойной акт дани уважения великому Мис ван дер Роэ. Митч попробовал кресло «Барселона» и тут же вспомнил, почему он избавился от своего собственного.

Он взял экземпляр LA Living со стеклянного столика и переключился на кресло. Это была проблема, о которой он слышал, но еще не видел: та, в которой Джоан Ричардсон лежала обнаженной на диване ее собственного дизайна, как некая великая одалиска — с акцентом на grande , подумал он. Проблема, которая была причиной ее судебного иска против издателей за то, что они не ретушировали большой локон лобковых волос, который был ясно виден у основания ее толстых, земно-материнских ягодиц. С ее маленькими изящными ступнями ноги быстро вздувались вверх к бедрам ее першеронской кобылы, сужались до небольшого обруча талии, а затем снова раздувались в огромную дельту, образованную пластроном ее грудей и ее размером с Халка Хогана. плечами Джоан Ричардсон очень напоминала бронзу Фернандо Болеро за пределами Гридирона. Журнал «Лос-Анджелес» назвал бронзовую толстушку «Венерой мясного рулета». Но в офисе его называли JR.

Роза вернулась с кувшином маргариты и поставила его и высокий стакан на стол. Митч медленно отхлебнул, но прошел еще час, прежде чем Ричардсон закончил то, что он делал, и к тому времени кувшин был уже готов. Митч заметил, что Ричардсон переоделся в штаны и сапоги для верховой езды. Он был похож на какого-нибудь тиранического кинорежиссера эпохи немого кино: Д. У. Гриффита или Эрика фон Штрогейма. Все, что ему было нужно, это мегафон.

— Хорошо, Митч, давай пообедаем, — сказал он, потирая руки. — Роза!

Он положил руку на плечо Митча. — Ну, как дела, приятель?

Митч тонко улыбнулся. — Хорошо, — сказал он, хотя и злился на то, что его заставили ждать так долго. — Вы ездили верхом?

— О, ты имеешь в виду этот наряд? Нет, я играю в поло в двенадцать, — сказал он. Митч взглянул на часы. — Одиннадцать пятнадцать, Рэй, — сказал он более чем с намеком на обвинение.

'Проклятие. Эти рисунки заняли больше времени, чем я думал. Ну, мы еще можем провести полчаса вместе, не так ли? Знаешь, мы больше никогда не разговариваем. Мы должны проводить больше времени вместе. И теперь, когда здание Ю почти исчезло, мы это сделаем. Я знаю, что мы будем. Наши величайшие достижения впереди, я в этом уверен».

«Я думал, что хотел бы больше заниматься дизайном, — сказал Митч.

«Может быть, тот завод, который корпорация Ю планирует построить в Остине».

— Конечно, Митч, конечно. Ричардсон сел на барселонский стул. «Но, вы знаете, любой может проектировать. Чтобы стать хорошим техническим координатором, требуется особый тип архитектора. Превратить эти утонченные архитектурные концепции в практические инструкции для несчастных ублюдков, которые должны их строить. Помните дизайн крыши этого идиота Грабеля? Кусок дерьма. Ты был тем, кто починил это, Митч. Для Грабеля это выглядело как та же крыша, что и раньше. Он не понимал, насколько непрактичным был первоначальный замысел. Это ты, Митч, взялся за это, рассмотрел разные способы, которыми можно это сделать, и придумал наилучший практический способ получить эту крышу. Большинство дизайнеров просто трахаются. Я знаю, о чем говорю. Они создают что-то, потому что думают, что это выглядит красиво, но вы берете то, что выглядит красиво, и делаете это реальным. Ты устал. Я знаю, что тебе уже давно скучно. Так всегда бывает в конце работы. Но все будет по-другому, когда вы начнете что-то новое. И не забывай, что эта работа принесет тебе значительную долю прибыли, Митч. Не забывай об этом, приятель. В конце финансового года вам причитается крупный чек.

Роза пришла с подносом. Митч налил себе апельсинового сока и кеджери и начал есть. Он задавался вопросом, была ли маленькая ободряющая речь Рэя настоящей причиной, по которой он пригласил его к себе. Конечно, он считал, что Ричардсон не может позволить себе потерять еще одного высокопоставленного сотрудника фирмы так скоро после Аллена Грабеля. И Рэй был прав по крайней мере в одном: хороших технических координаторов, таких как Митч, было трудно найти».

— Когда практическая окончательная инспекция? — спросил Ричардсон, наливая себе стакан апельсинового сока.

«Неделя во вторник».

'Хм. Это то, о чем я думал.' Ричардсон поднял свой стакан. — Приветствую, — сказал он.

Митч откинулся на спину.

— Скажите, Митч, — сказал Ричардсон, — вы все еще встречаетесь с Дженни Бао?

— Было бы трудно не сделать этого. Она консультант по фэн-шуй на работе Ю.

Ричардсон неприятно усмехнулся. — Да ладно, Митч, ты понимаешь, о чем я. Ты трахаешь ее. А почему, черт возьми, нет? Удачи тебе, вот что я скажу. Она красивая девушка. Я был бы не прочь трахнуть ее сам. Мне всегда хотелось иметь китайский язык, но я никогда этого не делал. Как вы думаете, это надолго?

Митч какое-то время молчал. Казалось, нет смысла отрицать это. Поэтому он сказал: «Надеюсь».

'Хорошо хорошо.' Он покачал головой. — Элисон знает об этом?

— Откуда такой внезапный интерес?

«Эй, мы же друзья, не так ли? Нельзя ли задать другу дружеский вопрос?

Ричардсон улыбнулся.

— Это дружеский вопрос? А если точнее, Рэй, как ты узнал?

— Я знаю об этом с тех пор, как вы отвезли ее на мраморную фабрику в Виченце. Он пожал плечами. — Немецкий клиент остановился в том же отеле, что и вы.

Митч поднял руки. 'ЛАДНО ЛАДНО.' Он положил в рот немного кеджери. Теперь, когда его тайна была раскрыта, у него не было аппетита. — Ты не ешь, — заметил он.

Ричардсон снова взглянул на часы. «Я не хочу портить себе игру, — сказал он. — Кроме того, я не особо голоден. Ты можешь выбрать их, Митч. Я скажу это за тебя, приятель. Я никогда не считал тебя таким типом.

Внезапно Митч невзлюбил себя почти так же сильно, как невзлюбил Рэя Ричардсона. — Я тоже, — несчастно сказал он.

— Послушай, Митч, я хочу, чтобы ты попросил Дженни о небольшой услуге.

— Значит, большой. Что это такое?'

«Я хочу, чтобы вы попросили Дженни подписать фэн-шуй здания Ю , прежде чем мы продолжим и внесем изменения».

'Почему?'

'Я вам скажу. Г-н Ю сам хочет провести инспекцию, вот почему. И он будет чувствовать себя намного счастливее, гуляя по этому месту, если он будет знать, что твоя чертова подружка дала ему добро. ХОРОШО? Он будет менее склонен придираться к вещам. Если бы было время внести все ее неполные изменения до того, как он появится на месте, мы бы это сделали, но его нет. Это так просто. Слушай, Митч, это действительно только на один день. После этого она может снова разорвать справку, придумать новые возражения, если захочет. Но как только YK даст добро, мы сможем ударить его своими гонорарами. Это были дорогие месяцы, учитывая открытие немецкого офиса».

'Я слышу тебя. Но я не уверен, что она это сделает. Я знаю, кому-то вроде тебя трудно это понять, но у нее есть принципы.

— Обещай ей неделю в Венеции. Вы двое. Любой отель, который вам нравится. Чиприани, если хотите. Я заплачу.'

— Я постараюсь, — устало сказал Митч, — но ей это не понравится. Она не просто ярмарочная цыганка, Рэй. Дело не в том, чтобы скрестить ее ладонь с достаточным количеством серебра. Дженни верит в то, что делает. И не забывайте, что в этом месте погибли два человека. Дженни точно не забыла.

— Но ты попытаешься убедить ее.

'Да. Да ладно, попробую. Но это будет нелегко. И мне нужно твое слово, Рэй. Что если она подпишет сертификат, то ее не облажают. Что мы проведем все изменения, как и положено.

Ричардсон пожал плечами. 'Конечно. Без проблем. И трахать ее? Ну, это зависит от тебя, приятель.

«Надеюсь, виноват только фэн-шуй» , — сказал Митч.

'Что, черт возьми, это должно означать? Расслабься, ладно? Все будет хорошо, я это знаю. У меня хорошее предчувствие по поводу этой работы. Удача — это просто вопрос усердной работы и подготовки. Мой пред-PCI осмотр в эту пятницу, верно? Вся команда проекта на месте. Здание в действии, так сказать рабочая демонстрация. Нажми несколько кнопок.

Митч решил нажать на собственную кнопку. — Этот полицейский хочет, чтобы я проверил лифты, — прямо сказал он. — Он считает, что, возможно, они как-то связаны с несчастным случаем с Сэмом Глейгом.

Ричардсон нахмурился. — Кто такой, черт возьми, Сэм Глейг?

'Да брось. Охранник. Тот, кого убили.

— Но я думал, что за это уже кого-то арестовали. Один из тех заноз в заднице демонстрантов».

'Они сделали. Но они снова отпустили его.

— С этими лифтами все в порядке. Это самые сложные лифты в Калифорнии».

— Вот что я сказал этому полицейскому. Они работают нормально. Эйдан Кенни и я проверили их сами. Но он все еще хочет, чтобы Отис пришел и посмотрел на них.

— И где этот парень сейчас? Тот, кого арестовали.

— Я думаю, бесплатно.

«Свободно стоять возле моего дома и раздавать листовки?»

— Думаю, да.

«Тупые ублюдки». Ричардсон поднял трубку и позвонил своему секретарю. — Тупой черт… Шеннон. Принеси мне Моргана Филлипса, хорошо?

Он поморщился и покачал головой. — У него дома? Ага, а где еще? Сегодня воскресенье. Он положил трубку и кивнул. — Я исправлю это за пять минут.

— Вы звоните заместителю мэра? В воскресенье? Что ты собираешься делать, Рэй?

— Не волнуйся, я буду максимально дипломатичен.

Митч поднял бровь.

— Расслабься, Морган — мой друг. Мы вместе играем в теннис. И поверьте мне, он должен мне больше услуг... Я заставлю этих ублюдков убраться с площади. Из твоих волос. Мне все равно пришлось бы это сделать: меньше всего нам нужно, чтобы они снова оказались снаружи, когда Ю.К. появится на PCI».

'Зачем беспокоиться?' пожал плечами Митч. «Они просто кучка детей».

'Зачем беспокоиться? Митч, один из них разбил тебе лобовое стекло, потому что

Господи. Тебя могли убить.

— На самом деле меня тогда не было в машине, Рэй.

'Не в этом дело. Кроме того, один из них является подозреваемым в расследовании убийства. Как только они увидят, что с этими чертовыми лифтами все в порядке, копам придется вернуть его обратно. Можете поспорить.

-###-

Элисон? Это Аллен.

Элисон Брайан нетерпеливо вздохнула. — Аллен, кто?

«Аллен Грабел».

Она откусила большой кусок яблока, которое держала в руках, и спросила: — И?

«Я работаю с Митчем. В Ричардсонсе.

'Ой.' Тон Элисон стал холоднее. — Ну, это мило для тебя. Что ты хочешь?'

— Митч там?

— Нет, — решительно сказала она.

— Вы знаете, где он?

— Конечно, я знаю, где он. Как вы думаете, я не знаю, где мой собственный муж? Как ты думаешь, какая я жена?

— Нет, я не имел в виду… Послушай, Элисон, мне нужно связаться с ним. Это действительно очень срочно.

'Конечно да. С вами всегда срочно. Он в доме Ричардсона. Похоже, у них были какие-то дела для обсуждения. Как будто они не видят друг друга в течение недели. Вы могли бы позвонить ему туда, я думаю. Кто знает? Может быть, они вместе в постели.

'Нет. Нет, я бы предпочел не звать его туда. Послушайте, не могли бы вы попросить его позвонить мне? Как только он вернется домой?

— Это как-то связано с этим дурацким зданием Гридирон?

Она всегда называла умные здания глупыми, просто чтобы позлить Митча.

— Отчасти да.

«Сегодня воскресенье. Это день отдыха, если ты забыл. Разве это не может подождать до завтра?

— Я так не думаю. И я бы не хотел говорить с ним в студии. Было бы лучше, если бы он мог позвонить мне. Скажи ему… Скажи ему…

«Сказать ему что? Что ты его любишь? Она смеялась над собственным остроумием. — Что вы улетаете на реактивном самолете? Что?'

Грабель глубоко вздохнул. — Послушайте, пожалуйста, убедитесь, что он получит это сообщение. ХОРОШО?'

— Ну конечно.

Но Грабел уже повесил трубку.

— Дерьмо, — сказала Элисон и еще раз откусила от яблока. Она взяла ручку и на мгновение поднесла ее к блокноту. Потом она одумалась. Достаточно того, что Митч работал по воскресеньям. Он разговаривал со своими коллегами каждый день в студии. Она отбросила ручку в сторону.

-###-

Прошло несколько дней, прежде чем Митч смог заставить себя встретиться с Дженни Бао со своей неловкой миссией. Было бы нелегко убедить ее согласиться с идеей Ричардсона. Он знал, что она любит его, но это не означало, что она была у него в кармане. Он ушел из дома рано, купил цветов в автосервисе на автостраде и был в сером деревянном бунгало до восьми пятнадцати. Еще минут десять он сидел в машине, оправдывая перед собой то, что собирался сделать. В конце концов, это был лишь временный сертификат. Только несколько дней. В этом нет большого вреда. Утро было прекрасным. Дом Дженни выглядел опрятным и ухоженным. Два апельсиновых дерева в терракотовых горшках стояли по обеим сторонам лестницы, ведущей к входной двери из красного дерева. Митчу стало интересно, что другой консультант по фэн-шуй сказал бы о покровительстве его утреннему поручению.

Он вышел из машины, позвонил и обнаружил Дженни уже одетой, в толстовке и брюках. Она была рада его видеть, но он мог сказать, что она с подозрением относится к цветам. Он никогда не приносил цветов.

— Хочешь чаю? она спросила. 'Или что-то другое?'

Обычно замечание «что-то еще» привело бы к тому, что они занялись бы любовью. Но Митч чувствовал, что в данных обстоятельствах ложиться спать было бы неуместно. Так что он сказал «да» чаю и смотрел, как она заваривает его по-своему, по-китайски. Как только он взял в руки маленькую фарфоровую чашечку, он перешел к делу, извиняясь за то, что вынужден был спросить, признавая, что ставит ее в затруднительное положение, но подчеркивая тот факт, что ложь будет существовать только два или два часа. три дня максимум. Дженни выслушала его, почти церемонно поднося чашку к губам обеими руками, а затем, когда он закончил, молча кивнула.

— Это да? — удивился Митч.

— Нет, — вздохнула она. — Из уважения к вам я думаю об этом.

Ну, это он так думал. Он ожидал, что она прямо скажет «нет». Прошло две или три минуты, прежде чем она снова заговорила.

«Канью, или для вас фэн-шуй, — это религиозная вещь. Это часть Дао. Кардинальным понятием в даосизме является Абсолют. Обладать полнотой Дао означает быть в полной гармонии со своей изначальной природой. То, что вы просите меня сделать, нарушит эту гармонию.

— Я понимаю, — сказал он. — Я много прошу, я знаю.

— Неужели эта окончательная инспекция так важна?

— Очень, — сказал он.

Она молчала еще минуту. Затем она обняла его.

— На первый взгляд, я склонен сказать «нет» по причинам, которые я упомянул. Но поскольку это ты, и потому что я люблю тебя, я не хочу тебя подводить. Дайте мне двадцать четыре часа. Тогда ты получишь мой ответ.

— Спасибо, — сказал он. — Я понимаю, как это должно быть сложно.

Дженни улыбнулась и поцеловала его в щеку.

— Нет, Митч, я не думаю, что ты понимаешь. Если бы вы знали, вы бы никогда не спросили.

-###-

— Но вы не сдаетесь и сейчас, — сказал японец. 'Конечно…'

— Готов поспорить, я сдаюсь, — сказал Чэн Пэн Фэй.

'Почему? Вы только начали понимать эту идею.

«Кто-то пытался обвинить меня в убийстве охранника в Yu Corp.»

Они вернулись в ресторан «Мон Ки» на Норт-Спринг-стрит, где японец прокладывал себе путь через еще один стол с едой, а Ченг Пэн Фэй потягивал одинокое пиво.

— Подставить тебя? Японцы рассмеялись. — Ты говоришь как Джимми Кэгни.

— Поверьте, мне повезло, что я уехал. Я думал, что полиция собирается предъявить мне обвинение. Я все еще не уверен, что они полностью отказались от меня. Мне пришлось сдать паспорт.

«Кто захочет подставить тебя, Ченг?»

— Не знаю, — пожал плечами Ченг. «Может быть, кто-то из Ю.

Корпорация. Может быть ты. Да, возможно, это сделали вы.

'Мне?' Японцев эта идея позабавила. 'Почему я?'

— Может быть, вы убили того охранника.

— Я искренне надеюсь, что вы не представили эту свою теорию полиции.

— Я не упоминал вас. Как я мог? Я даже не знаю твоего имени. В этом ты был осторожен.

— Может быть, пока мы разговариваем, у вас есть прослушка.

'Может быть.' Но как только он сказал это, Ченг расстегнул рубашку, чтобы показать, что к его груди ничего не приклеено. «В любом случае, — добавил он, — демонстрация закончилась. Кто-то в мэрии связался с иммиграционной службой и проверил нас всех. Один или двое нарушили свои визы. Предполагалось, что они будут изучать английский язык, а не зарабатывать деньги, работая в ресторанах».

Японец печально покачал головой.

— Очень плохо, — сказал он. — Думаю, теперь мне придется вмешаться самому. Выиграй что-нибудь с моей собственной летучей мыши.

'Как что?'

— О, я не знаю. Возможно небольшой саботаж. Вы не поверите, на что я способен.

— Ты ошибаешься. Я думаю, ты, вероятно, способен практически на все.

Японец встал.

— Знаешь, на твоем месте, Ченг, я бы позаботился о хорошем алиби.

— Когда?

Японцы бросили на стол несколько купюр.

«Столько, сколько потребуется».

-###-

Аллен Грабел позвонил в Richardson Associates и попросил поговорить с Митчем.

Секретаршу звали Доминик. «Кто, я должен сказать, звонит?»

У Грабеля было мнение, что Доминик не очень его любит, поэтому он ограничился своим христианским именем. Митч, вероятно, знал двух или трех человек по имени Аллен. Он подождал несколько мгновений. Затем

Доминик сказал: «Прости. Нет ответа. Могу я принять сообщение?

— Попроси его позвонить мне. Грабель оставил свой номер. Вряд ли она это признавала. — Как только он вернется.

Грабель положил трубку и взглянул на часы. У него было пятнадцать минут до следующей порции.

Почему Митч не перезвонил ему? Причина могла быть только одна: его жена-ведьма не передала сообщение. Неудивительно, что у Митча был роман с той женщиной, которую он видел возле здания Gridiron. Затем ему пришло в голову, что Гридирон, вероятно, был тем местом, где он мог бы найти Митча. С той ночи он едва ли мог мыслить здраво. Но Митч поймет, он будет знать, что делать.

Грабел поднял трубку и набрал номер. Как только он начал звонить, он положил трубку. С телефонной системой, которая была у них в Гридироне, никогда не знаешь, кто мог подслушивать. Он снова взглянул на часы. Десять минут до конца. Но он не мог вернуться туда. Он боялся, боялся того, что может с ним случиться. А вдруг он все это выдумал? Что они тогда с ним сделают? Это было почти так же страшно, как и альтернатива.

-###-

Кей Киллен провела день перед инспекцией Рэя Ричардсона перед PCI в зале заседаний на двадцать первом уровне, проверяя двухмерные планы и трехмерные модели Gridiron на компьютере. Она также просмотрела визуальную запись проекта на компакт-диске с фотографиями на тот случай, если Ричардсон захочет подробно проанализировать какую-либо часть схемы или продемонстрировать эволюцию дизайна. Она даже организовала транспортировку основной модели здания из офиса Richardson Associates на Сансет в зал заседаний Gridiron, не говоря уже о полноразмерных макетах некоторых компонентов, использованных при его строительстве. Там, где был задействован Рэй Ричардсон, всегда лучше быть готовым к любому повороту событий.

Когда она закончила, было уже поздно, и Митчу все еще приходилось составлять график проверок с Тони Левином, Хелен Хасси и Эйданом Кенни. Она была рада выбраться отсюда. Хотя она привыкла работать допоздна в пустых офисных зданиях, было что-то в ночной жизни в Гридироне, что ее не волновало. Она всегда была чувствительна к атмосфере, которую приписывала своему кельтскому происхождению, и, в отличие от остальной команды проекта, была более чем готова поверить в фэн-шуй . Кей не видел ничего плохого в попытках построить что-то, гармонирующее с окружающей средой, и в том, чтобы использовать доброту природы на благо человека. То, что нужно уважать дух земли, было, по ее мнению, еще одним видом защиты окружающей среды. Ее личное убеждение заключалось в том, что это место будет чувствовать себя лучше, когда критика, высказанная консультантом по фэн-шуй , будет полностью учтена.

К тому времени, когда она добралась до похожего на пещеру гаража, ее сердце быстро забилось, и ее начало немного тошнить. Общественные места, особенно ночью, заставляли ее нервничать. Живя в Лос-Анджелесе, сказала она себе, она вряд ли была чем-то необычным в этом отношении. Но это было больше, чем просто городская паранойя. Кей страдал легкой формой агорафобии. Знание того, что она иногда чувствовала себя так, не облегчало с этим дело. Как и то, что ее машина, новая Audi, отказывалась заводиться.

Гнев сменил нервозность на несколько решающих минут. Кей выругалась и вышла из машины, чтобы позвонить в ААА из офиса охраны наверху. У нее было ощущение, что за ней наблюдают, и она сделала пару пируэтов на ходу, направляясь обратно через гараж, ее каблуки эхом отдавались от нескользкого пола, как тиканье метронома. Кто еще может быть здесь? Теперь, когда Сэм Глейг был мертв, Авраам взял на себя ночную охрану. Кроме ее коллег по двадцать первому уровню в здании больше никого не было. Кей почувствовала облегчение, когда снова вошла в ярко освещенную кабину лифта и подъехала к атриуму.

Когда двери лифта открылись, пол был в темноте, и только свет от машины позади нее исходил с некоторых верхних уровней, позволяя ей видеть, куда она идет. Свет в полу часто выключали ночью. Поскольку люди, которые работали допоздна, обычно выходили из здания из гаража, Авраам экономил энергию. Но его инфракрасные датчики и камеры должны были заметить ее прибытие и снова включить свет.

Она пыталась понять, почему этого не произошло, когда двери лифта закрылись за ней, и большая часть доступного света исчезла.

Кей подавил панику. Не то чтобы ей нужно было много света, чтобы ориентироваться в Гридироне. Ее память о плане здания на каждом уровне была почти фотографической. Ей нужно было только представить себя сидящей перед рабочей станцией, использующей CAD и управляющей мышью, чтобы точно знать, куда она направляется. Еще до того, как он был построен, Кей хорошо знала Гридирон. Когда, наконец, она пришла на место и прошлась по готовому конверту, она испытала ощущение странного знакомства.

Но когда она направилась к офису охранника, то услышала голос, который, кажется, узнала.

— Могу я вам помочь, мисс?

Она почувствовала, как волосы поднялись на голове.

— Что-нибудь случилось?

Сэм Глейг стоял в своей знакомой позе за конторкой, его большая рука покоилась на револьвере, который он держал на бедре. И хотя было темно, Кей поняла, что могла видеть его прекрасно, во всех деталях, как если бы он стоял в своей личной зоне искусственного света.

— Говорят, что еще случилось с мистером Йоджо?

— Что… что тебе нужно, Сэм? Кей начала пятиться к лифту. 'Кто ты?'

Сэм рассмеялся своим большим медленным смехом. — Я вовсе не хочу вас беспокоить, — сказал он. — Так кто сегодня работает допоздна?

— Ты мертв, Сэм, — прошептала она.

— Так и думал, — сказал Сэм. 'Бедный парень. Какая-то трата. Сколько ему было лет?'

Кей почувствовала лифт позади себя. Она коснулась его рукой. И все же машина не приехала.

— Пожалуйста, — сказала она. 'Пожалуйста уйди.'

Сэм снова засмеялся и осмотрел носки своих хорошо поставленных ботинок.

«У вас должно быть что-то, чтобы развеять скуку на такой работе». Знаешь, что я говорю?

— Нет.

— Конечно, знаешь.

— Ты… ты призрак?

— Не знал, что есть такое. черт. Черт, конечно. Бедный парень. Знать что-то? Это, пожалуй, самая безопасная работа, которую я когда-либо имел».

Сэм снова рассмеялся, когда Кей Киллен начала кричать.

-###-

В зале заседаний на двадцать первом уровне Митч оторвался от своего компьютера и нахмурился.

— Кто-нибудь из вас слышал что-нибудь только что? он спросил.

Трое его коллег пожали плечами или покачали головами.

Митч встал и открыл дверь.

На этот раз все это услышали.

— Кей, — сказал Митч.

В атриуме все еще раздавались ее крики, пока они бежали к лифтам. По дороге Митч перегнулся через балкон и закричал в темноту. — Кей, подожди, мы идем.

— Господи, что теперь? — сказал Кенни, следуя за Митчем в кабину лифта. Двери закрылись, и машина начала снижаться, а Митч нетерпеливо стучал по стенам.

Когда они добрались до атриума, Кей без чувств упала обратно в лифт, ударившись головой о пол вагона.

Митч и Хелен в тревоге присели рядом с ней, а Кенни и

Левин быстро отыскал того, кто мог напасть на нее. К этому времени все огни были включены, и Кенни вскоре вернулся, качая головой в замешательстве.

— Я ничего не видел, — сказал он. — Ни черта. Она в порядке?'

— Она просто потеряла сознание, вот и все, — сказала Хелен.

— Похоже, это еще не все, — заметил Левин. «Черт, я думал, что ее точно изнасиловали или убили».

Митч прижал Кей к груди, а Хелен обдула своим бледным лицом воздухом. Ее веки дрогнули, и она начала приходить в себя.

'Что случилось милый?' — сказал Кенни.

Левин вернулся, пожимая плечами. — Входная дверь все еще заперта, — сообщил он. — И на площади никого нет.

— Теперь ты в порядке, — мягко сказал Митч, так как на мгновение она снова заволновалась. — Теперь ты в безопасности. Затем он помог ей наклониться вперед и положить голову между колен. 'Не торопись. Ты просто потерял сознание, вот и все.

— Сэм, — тихо сказала она. — Это был Сэм.

— Она сказала «Сэм»? — сказал Левин.

— Сэм Глейг? — спросил Кенни.

Кай подняла голову и открыла глаза. — Я видела его, — сказала она дрожащим голосом и заплакала.

Митч передал свой носовой платок. Кенни и Левин обменялись взглядами.

— Ты имеешь в виду — как призрак? — сказал Кенни. 'Здесь? В Гридироне?

Кей высморкалась и глубоко вздохнула.

— Ты можешь встать? — спросил Митч.

Она кивнула.

— Звучит безумно, я знаю, — сказала она и позволила Митчу помочь ей встать. — Но я видел то, что видел.

Она поймала взгляд, которым обменялись Кенни и Левайн. «Послушайте, мне это не пришло в голову, — сказала она. 'Он был здесь. Он даже говорил со мной.

Митч протянул Кей сумочку, которую она уронила на пол.

«Я не тот человек, который стал бы выдумывать что-то подобное. Или вообразите это.

Митч пожал плечами. — Никто не говорит, что ты такой, Кей. Он посмотрел на нее и добавил: «Послушай, мы верим тебе, дорогая. Если вы говорите, что видели Сэма, значит, вы его видели.

— Не похоже, чтобы ты нас обсирал, — сказал Левин.

— Он прав, — сказала Хелен. — Ты белый, как полотно.

'Что он сказал?' — спросил Кенни. — Как это выглядело?

Кей раздраженно покачала головой.

— Не то. Говорю тебе, это не было похоже ни на что, кроме Сэма Глейга. Просто послушай, что я говорю, хорошо? Он выглядел так же, как всегда. И он тоже смеялся. Она открыла пудреницу и нахмурилась. «Черт, я в беспорядке. Он сказал… он сказал, что понял, что умер, и что это пустая трата времени. Его точные слова, клянусь Богом.

— Возвращайся наверх, — сказал Митч, — и давай починим тебя, прежде чем ты пойдешь домой.

«Думаю, мы все могли бы выпить», — предложил Кенни.

Они вернулись в кабину лифта и поднялись на двадцать первый этаж. Пока Кей наносила макияж, Левин открыл шкафчик с напитками в зале заседаний и налил четыре стопки бурбона.

«Я верю в призраков, — заявил Эйдан Кенни. «Моя мать однажды видела привидение. И я никогда не знал, чтобы она лгала о чем-либо. Никогда даже не рассказывай небылиц.

— С тех пор вы ее заглаживали, — заметил Левин.

— Я не лгу, — твердо сказал Кей. «Это напугало меня до чертиков, и я не против признать это». Она закончила подводку для глаз и осушила стакан, прежде чем нанести еще немного помады.

— А как насчет фундамента? — сказал Левин. — Я имею в виду, они на глубине тридцать футов, не так ли? Мы, ну, знаете, над чем-то строили?

— Вы имеете в виду старое индейское кладбище или что-то в этом роде? — сказал Кенни.

«Да ладно, чувак».

«Раньше на этом месте располагалось старое здание Эйбела Стернса, — сказал Митч. — Один из тех северных саквояжников из Сан-Франциско, которые купили здесь землю и построили ее на рубеже веков. Когда компания перешла во владение в 1960-х годах, новые владельцы снесли ее, и участок лежал без дела, пока не появился девелопер. Затем он разорился, и корпорация Ю купила участок».

— Но до Абеля Стернса, — настаивал Левин. — Я имею в виду, весь этот район был Пуэбло-де-лос-Анджелес, не так ли? Мексиканцы и индейцы ацтеки? Почему нет?'

— Не позволяйте Джоан услышать, как вы произносите слово «индеец», — сказал Кенни. — Эта женщина — индейский эквивалент преподобного Эла Шарптона.

— Эти ацтеки практиковали человеческие жертвоприношения. Они вырезали сердца своих жертв, пока те были еще живы.

— Прямо как Рэй Ричардсон, — сказал Кенни. «В любом случае, Тони, Сэм был черным. Точнее, афроамериканец. Он не был чертовым ацтеком. Мудак, наверное. Какой охранник убивает себя, а потом так пугает беззащитную женщину?

«Послушайте, — сказал Кей, — я хочу, чтобы вы все мне кое-что пообещали. Я хочу, чтобы ты пообещал мне, что не будешь рассказывать людям о том, что произошло сегодня вечером. Я не хочу превращаться в офисную шутку, хорошо? Обещаешь мне это?

— Конечно, — сказал Митч.

— Конечно, — улыбнулась Хелен.

Кенни и Левин пожали плечами, а затем кивнули в знак согласия.

— Будем надеяться, что завтрашняя инспекция пройдет без дальнейших происшествий, — сказал Митч.

— Аминь на это, — выдохнул Кенни.

-###-

Митч вернулся в Гридирон в семь тридцать следующего утра. В ярком плоском солнечном свете было трудно представить, как кто-то мог увидеть призрака в этом месте. Возможно, это была какая-то галлюцинация. Он читал, что опыт ЛСД может повториться в любой момент вашей жизни, независимо от того, как давно произошел первоначальный опыт, и Митч подумал, что это или что-то в этом роде было наиболее вероятным объяснением.

Он хотел позвонить Дженни Бао, чтобы узнать ее ответ о временном сертификате фэн-шуй . Но ему предстоял целый день с Рэем Ричардсоном, и он знал, что его директор прибудет до восьми. Поэтому первое, что он сделал по прибытии, это позвонил ей.

— Это я, — сказал он ей.

— Митч? — сказала она сонно. 'Где ты?'

«В Гридироне».

'Который сейчас час?'

'Семь тридцать. Извините, я вас разбудил?

'Нет, все нормально. Я все равно собирался тебе позвонить. Я решил дать вам сертификат к понедельнику. Но только потому, что это ты. И только потому, что Тонг Шу говорит, что понедельник будет благоприятным днем.

'Замечательно. Спасибо, Дженни. Большое спасибо. Я ценю это.'

— Да, но есть одно условие.

'Назови это.'

«Что я приду сегодня и проведу несколько ритуалов по прогреву офиса. Чтобы гарантировать, что все злые духи покинут здание, а хорошая ци будет введена».

'Конечно. Какие ритуалы?

'Все сложно. Помимо всего прочего, нам придется вывести рыбу на улицу. Нам также придется ненадолго отключить электроэнергию. А по вывеске снаружи нужно повесить красное знамя. Ах да, окна должны быть затемнены, но тогда вы можете сделать это автоматически, не так ли? И вот еще. Я не знаю, как вы с этим справитесь — я знаю, что у вас очень сложная система пожарной сигнализации. Я должен разжечь огонь в угольной печи в дверном проеме и раздувать его, пока уголь не станет горячим».

Господи, — сказал Митч. — Для чего уголь?

«Это символизирует положительный результат проверки г-на Ю в понедельник».

— Я выпью за это, — рассмеялся Митч. — Насколько я понимаю, вы можете поджечь Старую Славу, если считаете это необходимым. Но обязательно ли это сегодня?

У нас есть Ричардсон на весь день. Не могли бы вы прийти на выходных?

— Это не я говорю, что это нужно сделать сегодня днем, Митч. Это Тонг Шу , китайский альманах. Сегодня полдень — хороший день для проведения церемоний изгнания злых духов.

«Хорошо, увидимся сегодня днем».

Митч положил трубку и покачал головой. В данных обстоятельствах он счел за лучшее не упоминать о том, что видела Кей Киллен. Неизвестно, на чем тогда могла настаивать Дженни. Полный экзорцизм?

Танцевать голышом вокруг дерева? Как, черт возьми, он собирался сказать Рэю Ричардсону, что Дженни Бао планировала разжечь угольную печь, чтобы выкурить чертей из его ультрасовременного здания?

-###-

Фрэнк Кертис проснулся и удивился, почему он так подавлен. Потом он вспомнил: ровно десять лет прошло с тех пор, как его брат умер от рака. Оставив свою жену Венди еще спящей, он выскользнул из постели и пошел в кабинет, чтобы найти картонную коробку с его фотоальбомами.

Не то чтобы ему нужно было смотреть на картинки, чтобы вспомнить, как выглядел его брат. Для этого Фрэнку Кертису достаточно было посмотреть в зеркало, потому что они с Майклом были однояйцевыми близнецами. Глядя на фотографии, он напоминал себе, кем он когда-то был, половиной большего целого.

Когда Майкл умер, это было все равно, что потерять руку. Или какой-то жизненно важный орган. После этого Кертис почувствовал, что он всегда был только наполовину человеком.

В дверях появилась Венди.

— Как это может быть десять лет? — сказал он, сглотнув ком в горле размером с бейсбольный мяч.

'Знаю, знаю. Всю неделю я думал об одном и том же.

— И я все еще здесь. Он покачал головой. «Не проходит и дня, чтобы я не думал о нем. Когда я не спрашиваю себя, почему он, а не я?

— Вы собираетесь в Хиллсайд?

'Ага.'

— Ты опоздаешь на работу.

Кертис небрежно пожал плечами. 'Ну и что? Я все равно никогда не стану лейтенантом.

'Откровенный…'

Он ухмыльнулся. «Кроме того, я не работаю до часу».

Она улыбнулась ему в ответ. — Я сделаю нам кофе.

— Не то чтобы мне нужен камень, чтобы помнить его, понимаешь? Я всегда думаю о нем таким, каким он был». Он пожал плечами. «Может быть, через десять лет пора его немного отпустить».

Но прежде чем выйти из дома, Кертис положил в багажник своей машины небольшую газонокосилку.

Кладбище в Мемориальном парке Хиллсайд находилось всего в десяти минутах езды от шоссе Сан-Диего и аэропорта Лос-Анджелеса. Каждый год Фрэнк Кертис совершал путешествие и, имея Боинг-747 всего в нескольких сотнях футов над его головой, работал над уборкой могилы своего брата. Практичный человек, Кертис предпочитал отмечать свою память этим небольшим актом преданности. Как покаяние, подумал он. Это было немного, но, по крайней мере, он почувствовал себя немного лучше.

К тому времени, когда он добрался до Нью-Паркер-центра, Кертис уже был в настроении отвлечься, заняться делами и заставить происходить другие дела. Он печатал отчеты, подавал их соответствующим канцелярским чиновникам, заполнял свои заявления о расходах, просматривал свой дневник и ничего не говорил.

Натан Коулман наблюдал за своим коллегой и недоумевал, что подвигло его на такое редкое проявление бюрократической эффективности.

Кертис развернул лист бумаги и положил его на стол. Это была рекламная листовка Ченг Пэн Фэя, в которой он протестовал против нарушения прав человека корпорацией Юй. Он направил его в сторону Коулмана.

— Знаешь, я читал эту штуку, — сказал он наконец. 'Он прав. Любая компания, которая так связана с китайским правительством, как Yu Corp., не должна иметь права торговать в этой стране».

«Расскажите об этом Конгрессу, — сказал Коулман. «Мы только что продлили торговый статус Китая привилегированной нации».

— Как я всегда говорю, Нат. Шлюхи на холме.

— Вообще-то я хотел сказать тебе, Фрэнк, — сказал Коулман.

— Кое-что, что я слышал сегодня утром. Иммиграционная служба удерживает троих других китайских детей.

— Почему, черт возьми?

«Они сказали, что нарушили визовые требования. Они работали или что-то в этом роде. Но у меня там есть друг, который сказал, что кто-то в мэрии дергал за ниточки, чтобы их выгнали из страны. С тех пор, как демонстрация возле Gridiron собрала вещи и уехала домой.

'Это интересно.'

«Кажется, у этого парня-архитектора там много друзей».

'Это так?'

— Менее чем через семьдесят два часа они будут на самолете обратно в Гонконг, — пожал плечами Коулман. — Или откуда они пришли.

— Ченг все еще здесь, верно? — сказал Кертис.

'Верно. Но даже если он и встречался с Сэмом Глейгом, судмедэксперты говорят, что он не мог его убить.

После некоторого молчания Кертис сказал: — Они так и не вернулись к нам, не так ли?

Эти марсиане в Гридироне должны были вызвать инженера из Отиса, чтобы тот приехал и проверил безопасность машины. Прошла уже неделя. Этого достаточно для расследования убийства, не так ли?

— Может быть, компьютер забыл позвонить, — сказал Коулман.

— Я тоже думал об этой фотографии. Предположим, это была подделка, кто лучше, чем кто-то в здании корпорации Ю, сделает это? У них там довольно причудливый компьютер. Как насчет этого, Нат? Вот мотив: с этими лифтами что-то не так, только кто-то хочет это на время скрыть. Может быть, один из тех парней-архитекторов. У них много денег на этой работе. Миллионы. Один из них так мне и сказал. Он в той или иной степени просил меня скрывать любую огласку. Сказал, что будет плохо выглядеть, если кого-то убьют в умном здании. Теперь он думает, что было бы лучше, если бы какой-нибудь заноза в заднице демонстранта взял на себя вину за смерть от несчастного случая, а не их собственное проклятое здание? Что вы думаете?'

— Я мог бы купить это.

'Хороший. Потому что я тоже мог.

— Хочешь, я им позвоню? — сказал Коулман. — Эти чертовы марсиане?

Кертис встал и снял пальто со спинки стула.

— У меня есть идея получше, — сказал он. — Пятница, полдень. Они закончатся к выходным. Давайте пойдем и сделаем себе неприятность.

-###-

Рэй Ричардсон был из тех архитекторов, которые не любили сюрпризов, и его стандартной практикой было тщательно осматривать полы, стены, потолки, двери, окна, электрооборудование, вспомогательное оборудование, сантехнику и столярные изделия в сопровождении только членов его собственной проектной группы, прежде чем формально повторить ту же процедуру с клиентом.

Даже неформально инспекция выглядела так, будто собиралась растянуться на целый день. Тони Левин обычно предпочитал

Предварительное ЧКВ Ричардсона проводилось в течение нескольких коротких периодов, а не одного длительного, когда из-за собственной раздражительности Ричардсона результат мог быть предвзятым. Но, как обычно, его старший работал в плотном графике.

После пяти часов кружения по зданию, как автобус с туристами, проектная группа добралась до плавательного бассейна Gridiron. Имея двадцать пять метров в длину и восемь метров в ширину, он располагался под изогнутой прямоугольной крышей со стеклянными жалюзи в задней части здания, и, за исключением сапфирового цвета 85-градусной воды, все — стены, напольная плитка, Жалюзи HVAC, даже антикоррозийное покрытие на стальных фермах потолка —

был такой же серый оттенок белого. Общий эффект был как антисептическим, так и расслабляющим.

За стеклянной стеной, которая защищала зону отдыха у бассейна от брызг пловцов, Ричардсон проверял прилипание плитки, чистоту поверхностей, электрические выключатели на стенах, решетки на полу, высокопроизводительные змеевики солнечных цилиндров для отопления. вода и стыки между подвесными панелями из силиконового остекления.

— Хочешь пройти к бассейну, Рэй? — спросила Хелен Хасси.

'Почему нет?'

«Тогда всем придется снять обувь, чтобы защитить террасу у бассейна», — приказала она. «Последнее, что нам нужно, это следы от каблуков на этих красивых белых плитках».

— Хорошая мысль, — сказал он. Прислонившись к стене, чтобы снять свои самодельные английские туфли, ему пришла в голову еще одна мысль.

«Это определенно выглядит как достаточно хороший бассейн. Но одно дело внешний вид, другое опыт. Я имею в виду, каково это плавать? Кто-нибудь думал взять с собой костюм? Потому что кто-то должен войти и сообщить о том, на что это похоже. Может быть, это слишком тепло. Или слишком холодно. Или слишком химически.

— Или слишком мокрый, — пробормотал кто-то.

Он смотрел на команду и ждал.

— Как насчет волонтера? Я бы и сам зашел, если бы у меня было время, так хорошо выглядит».

— Я тоже, — повторила Джоан. — Но Рэй, конечно, прав. Дизайнерские соображения — это одно. Приемлемость купальщиков — другое дело.

Наконец Кей Киллен сказала: «Ну, я не против поплавать в нижнем белье». Она широко улыбнулась и пожала плечами. — На самом деле, мне бы не помешало хорошенько поплавать. Мои ноги убивают меня».

— Хорошая девочка, — сказал Ричардсон.

Пока Кей пошла в раздевалку и сняла одежду, Джоан, Тони Левин, Хелен Хасси и Марти Бирнбаум сняли обувь и последовали за Ричардсоном на террасу у бассейна. Митч остался за стеклянной стеной с Эйданом Кенни, Уиллисом Эллери и Дэвидом Арноном.

— Знаешь, что мне это напоминает? — сказал Арнон. «Как будто мы все партийные функционеры, следующие за Гитлером вокруг его новой рейхсканцелярии. Мартин Борман Джоан, верно? Соглашается со всем, что он говорит. В любую минуту этот парень упадет и начнет жевать бортик бассейна, после чего всех нас отправит в концлагерь».

— Или обратно в офис, — пожал плечами Митч. — Думаю, то же самое.

Они смотрели, как Джоан наклонилась и опустила в воду свою толстую руку с большим кольцом.

— Значит, она не вампир, — заметил Кенни.

— Разве это не проточная вода? засмеялся Митч.

— Вы оба не правы, — сказал Арнон. «Она кладет руку в воду только для того, чтобы она остыла. Как Снежная королева. На случай, если Кей это понравится.

— Сука, — прорычал Эллери. — Почему ее никто не заталкивает?

— Иди вперед, Уиллис, — сказал Митч. «Мы спонсируем вас».

Кей появилась на террасе у бассейна в фиолетовом лифчике и трусиках.

— Фиолетовый, — торжествующе сказал Арнон. 'Что я тебе сказал? Платите, сосунки.

Трое других мужчин застонали и протянули ему пятидолларовые купюры, а Кей подошла к бассейну, собралась с обезьяньими пальцами, согнувшимися над краем, а затем совершила идеальное ныряние с не большим всплеском, чем у хорошо обученного дельфина.

— Какая вода, Кей? позвонил Ричардсон.

— Красиво, — сказала она, всплывая. — Я имею в виду, действительно тепло.

«Какая девушка носит фиолетовое нижнее белье?» — пожаловался Эллери.

— Девушка с татуировкой, вот кто, — сказал Арнон. — Видишь эту штуку у нее на лодыжке?

Он имел в виду тонкую цепочку из красно-синих цветов, из-за которой ступня Кей выглядела так, словно ее тщательно пришил к ее ноге какой-то ботанически мыслящий гений современной микрохирургии.

«Откуда Дэйв берет информацию. Вот что я хотел бы знать? — сказал Эллери.

«Иногда Кей носит прозрачные блузки, — сказал Кенни.

Арнон скинул туфли и направился к двери на террасу у бассейна.

— Пропустите меня, — усмехнулся он сквозь бороду, — я спасатель.

Кей начала ползти вверх по бассейну. У нее был сильный, легкий ход человека, привыкшего находиться в воде.

— Думаю, мне лучше самому присмотреться повнимательнее, — сказал Эллери. Он снял туфли и последовал за более высокой фигурой Арнона.

«Эта девушка — приманка», — сказал Кенни. — Я имею в виду разворот «Плейбоя» . Присмотритесь, и вы, вероятно, найдете скобу в ее пупке.

— Прошлая ночь, похоже, не слишком на нее повлияла, — сказал Митч.

'Призрак?' — сказал Кенни. — Думаю, мы нашли объяснение. Боб пытается это проверить. Увидев, что у нас больше нет ночного охранника, Авраам создал его. Или, по крайней мере, факсимиле.

— Что вы имеете в виду под факсимиле?

«Движущееся изображение в реальном времени. Голограмма. Это совершенно логично. Не знаю, почему я не подумал об этом прошлой ночью. Устал, наверное. Такого рода вещи подпадают под параметр обучения Авраама. Без настоящего Сэма Глейга прошлой ночью Авраам создал следующую лучшую вещь. И ведь в этом весь смысл голограммы, не так ли? Чтобы очеловечить бесчеловечную систему?

«Помощь, это чуть не напугало девушку до смерти». Митч сердито покачал головой. — У нее мог быть сердечный приступ или что-то в этом роде.

'Знаю, знаю.'

«Она действительно думала, что увидела привидение. Я не уверен, что сам бы не подумал о том же».

«Авраам ничего не знает о привидениях. Он даже не понимает понятия смерти. Этим утром мы с Бичем потратили час, пытаясь объяснить ему это. Он все еще на нем. Мы просто хотим выяснить, что произошло, вот и все.

— И, надеюсь, чтобы это не повторилось.

— Митч, — терпеливо сказал Кенни, — я не думаю, что ты полностью осознаешь значение того, что здесь произошло. Это отличная новость. Бич вне себя от волнения. Я имею в виду, что компьютер проявил инициативу. Он не ждал, пока ему что-нибудь скажут или выберут из набора предписанных эвристик. Авраам просто пошел вперед и сделал это».

'И что это значит?'

«Для начала это означает, что это здание намного умнее, чем кто-либо до сих пор думал».

Митч покачал головой. «Я не уверен, что мне нравится идея компьютера, который берет на себя инициативу».

«Послушайте, если подумать, это просто логическое следствие наличия нейронной сети. Кривая обучения. За исключением того, что Авраам учится намного быстрее, чем мы думали. Кенни восторженно ухмыльнулся. — Ты все неправильно понимаешь, Митч, правда. Я думал, ты будешь доволен.

— Как это?

— Вы бы предпочли, чтобы это место действительно населено привидениями? Или что Кей что-то видел? Давай, будь благоразумным.

Митч пожал плечами, а затем покачал головой. 'Нет. Я не знаю. Но есть что-то, что не имеет смысла, и я не уверен, что». Митч кивнул на стакан. Ричардсон и его небольшая свита шли задом к двери. — Он возвращается.

— Мы поговорим об этом позже, хорошо? С Буком.

'ХОРОШО.'

— Ты отлично плаваешь, Кей, — сказал через плечо Ричардсон.

— Так и должно быть, — сказала она, все еще плывя. «Я практически вырос на Хантингтон-Бич».

«У тебя тоже много мужества: ходить в воду в одном нижнем белье, перед этими грязными ублюдками, с которыми мы работаем. Оставайся в воде сколько хочешь, Кей. Ты заслужил это.'

«Спасибо, думаю, так и сделаю».

«Давайте посмотрим на эти плавучие резервуары».

-###-

«Добро пожаловать в офис корпорации Ю, самое умное здание Лос-Анджелеса. Привет! Я Келли Пендри, и для вашего удобства я здесь, чтобы рассказать вам, что делать дальше. Однако вы не будете…

— Господи, только не это снова, — рассмеялся Кертис. «Она может стать настоящей занозой в заднице».

«И, поскольку это полностью электронный офис, мы не можем принимать наземную почту».

«Интересно, как это происходит с почтальоном?» — сказал Коулман.

«Может быть, мне стоит как-нибудь попробовать», — сказал Кертис. «Может помешать мне получать так много счетов. Неужели нам действительно нужно ждать конца записи?»

«…и человек, который ожидает встречи с вами…»

«Что, черт возьми, плохого в том, что на стойке регистрации сидит настоящий человек?» Он подозрительно понюхал воздух.

«Безопасность, Фрэнк. Что еще? Хотели бы вы, чтобы ваша жена сидела там одна и разговаривала с какими-нибудь придурками, которые приходят?

Кертис кивнул. — Вообще-то, я думаю, они сказали мне это. Митчелл Брайан. Он сказал, что Yu Corp боится, что кто-то может похитить настоящего администратора, если он у них есть. Что это за запах, Нат?

«Чувак, вот на что это будет похоже, все больше и больше», — усмехнулся Коулман.

— Как тухлое мясо?

— Я ничего не чувствую. Ты не устарел, Фрэнк. Тебе просто нужно научиться новому способу ведения дел».

«…поскольку ваш голос будет закодирован цифровым способом в целях безопасности».

— Детектив-сержант Фрэнк Кертис, полиция Лос-Анджелеса. Я хотел бы поговорить с Хелен Хасси или Митчеллом Брайаном из Richardson Associates. Он отошел от стола. — Возможно, в этом ты прав, Нат.

— Детектив Натан Коулман, полиция Лос-Анджелеса. Я тоже хочу их увидеть. Любой. Компрендо?

— Спасибо, — сказала Келли. 'Пожалуйста, подождите несколько секунд.'

— Компьютеры, — выплюнул Кертис.

— Ты должен быть терпелив, Фрэнк. Вот и все. Возьми моего племянника, Дина. Ему семь лет, и он уже знает о компьютерах больше, чем я когда-либо узнаю. Ты знаешь почему? Потому что он терпелив. Потому что у него есть все время мира. Господи, если бы у меня было время, которое он тратил бы на это, я был бы чертовым Биллом Гейтсом».

«Пожалуйста, пройдите к лифту, где вас заберут».

Они прошли через стеклянные двери, взглянули на высоту дерева и заметили красивую китаянку, которая пыталась выловить карпа из декоративного пруда сачком.

— Cu-ute, — пробормотал Коулман.

Двое мужчин остановились и посмотрели в воду.

— Уже перекусил? усмехнулся Кертис.

Китаянка мило улыбнулась и указала на большой пластиковый контейнер у своих ног, в котором теперь плавали три рыбки. Рядом было что-то вроде небольшого деревянного упаковочного ящика. Внутри него находился круглый каменный тигель, набитый палочками древесного угля.

«Но даже с сачком это не так просто», — сказала она.

— Ты собираешься устроить барбекю? — сказал Коулман.

Когда женщина выглядела озадаченной, Коулман кивнул в сторону угольной печи.

«Я люблю, когда мои золотые рыбки хрустят снаружи. И еще на кости, пожалуйста.

— Прекрати, ладно? — сказал Кертис. Он посмотрел на женщину. «Я прошу прощения за своего коллегу. Он много ходит в кино».

Женщина слегка поклонилась и улыбнулась идеальной улыбкой. — Я привык к остротам в своей работе, поверь мне.

— Что ж, удачи, — сказал Кертис.

— Это общая идея, — ответила она.

Они были в спортзале, когда Авраам позвонил Митчу и сказал, что с ним хотят поговорить два детектива.

— Полиция Лос-Анджелеса, — сказал он, кладя трубку. — Они у стойки регистрации. Я лучше пойду и посмотрю, чего они хотят.

— Избавься от них, Митч, — сказал Ричардсон. «Нам еще многое предстоит охватить».

Митч направился к атриуму. Копы. Это было все, что ему нужно, сегодня из всех дней. Проходя через двери, он увидел Дженни, стоящую у бассейна, и двух детективов из отдела убийств, терпеливо ожидающих у лифтов. Он услышал, как открылась дверь, какие-то шаги, а затем голос позади него сказал:

— Митч.

Он повернулся к высокому мужчине, которого ему пришлось дважды посмотреть, чтобы узнать. Лицо было покрыто многодневной щетиной. Глаза ввалились и были окружены темными тенями. Его спортивная куртка выглядела так, будто он спал в ней. И человек, который носил его, сильно трясся.

— Господи, Аллен, что ты здесь делаешь?

— Я должен поговорить с тобой, Митч.

— Ты выглядишь как дерьмо. Что, черт возьми, с тобой случилось? Ты болен? Я пытался дозвониться до тебя, но тебя никогда нет дома.

Грабель нервно потер челюсть. — Я в порядке, — сказал он.

— Твой глаз. Что случилось с твоим глазом?

'Мой глаз?' Грабел дотронулся до кожи над скулами и обнаружил, что она на ощупь нежная. 'Я не знаю. Должно быть, врезался во что-то, я думаю. Митч, это важно. Мы можем пойти куда-нибудь еще? Я бы предпочел не разговаривать здесь.

Митч смотрел через плечо на двух полицейских. Он мог видеть, что они наблюдают за ним, и задавался вопросом, что должны были подумать их от природы подозрительные умы о сцене, разыгрываемой здесь.

— Я должен тебе кое-что сказать.

— Аллен, ты выбрал адский день, ты знаешь это? Ричардсон снова там, на террасе у бассейна, со всей проектной командой. Там двое копов ждут, чтобы поговорить со мной. А Дженни Бао собирается провести церемонию фэн-шуй , чтобы изгнать злых духов из здания.

Грабел нахмурился, затем вздрогнул и схватил Митча за руку.

'Что вы сказали?' — сказал он громко. — Вы сказали злые духи?

Митч снова оглянулся на копов. Теперь, когда он был ближе к Грабелю, он мог чувствовать его запах. Он был потрясен, обнаружив, что его бывший коллега окутан вонючим, кисло-сладким запахом настоящего бомжа.

— Успокойся, Аллен? Это просто, знаете ли, обычная чушь фэн-шуй , вот и все. Он пожал плечами. — Вы дадите мне несколько минут? Я должен избавиться от этих копов. Задержись на секундочку. Вам лучше не ждать здесь, Ричардсон может вас увидеть. Почему бы тебе не подняться в пентхаус? Личный кабинет генерального директора. И жди меня там.

'Ни за что!'

Митч отшатнулся от взрыва нечищенных зубов Грабеля.

— Слушай, я подожду тебя внизу, в гараже, хорошо?

Митч изобразил улыбку на лице и подошел к двум полицейским.

-###-

— Что, черт возьми, все это было? — тихо сказал Кертис. «Парень выглядел как изгой».

— Может быть, он архитектор, — предположил Коулман.

— Простите, джентльмены, — сказал Митч, пожимая им обоим руки, — мне следовало вернуться к вам раньше. Отчет инженера Отиса лежит у меня на столе с утра среды, но последние пару дней это было просто невозможно. Давай поднимемся наверх и обсудим это, хорошо?

— Может, нам подняться по лестнице? — многозначительно спросил Кертис.

— Думаю, вы обнаружите, что отчет подтверждает нашу собственную проверку — лифты работают нормально. Пожалуйста, — он подвел их к лифтам, — уверяю вас, нет абсолютно никаких причин нервничать.

'Я надеюсь, что это так.'

Двери кабины лифта открылись, но, прежде чем войти внутрь, Митч попросил их подождать и подошел к Дженни.

'Как дела?' — спросил он ее.

«Это сложнее, чем я думал».

— Я люблю тебя, — сказал он тихо.

— Лучше бы ты это сделал, — сказала она.

Трое мужчин сели в машину и поехали на двадцать первом этаже.

— Сегодня мы немного заняты, — объяснил Митч. «У нас на месте находится вся проектная группа, которая проверяет все до конца, прежде чем сообщить клиенту, что его здание готово к заселению».

'Кем?' — сказал Кертис. — Весь убогий район?

Митч поднял брови. — О, ты имеешь в виду Аллена? Раньше он работал в фирме. Я даже сам в шоке от того, как он позволил себе уйти…

Машина плавно остановилась, и двери открылись. Кертис облегченно вздохнул.

— Ну вот, — сказал Митч. 'Целый и невредимый. Я не инженер-механик, но их люди проверили все, от шкива до микропроцессора. Они действительно разобрали его».

Он провел их по коридору в зал заседаний. Пространство двойной высоты имело длину и ширину теннисного корта и было покрыто ковром с длинным ворсом, выбранным как из-за его звукоизоляционных свойств, так и из-за его светло-серого цвета. В центре стоял красивый стол для совещаний из полированного черного дерева с восемью черными стульями Rennie Mackintosh с лестницей по бокам. С одной стороны стены были заполнены голыми черными полками, на которых стояли широкоэкранный телевизор и ряд электронных устройств, включая компьютер. В другом конце зала заседаний была оборудована гардеробная с барной стойкой. Под огромным окном стоял длинный черный кожаный диван. Кертис подошел, чтобы проверить вид. Натан Коулман пошел поближе познакомиться с электронными гаджетами. Митч открыл свой ноутбук, вставил диск и начал прокручивать то, что появилось на экране.

— Безбумажный офис, а? усмехнулся Кертис.

— Слава Богу за компьютеры, сержант, — сказал Митч. — Сертификаты на то, лицензии на то. Еще несколько лет назад мы тонули в бумаге. Мы здесь.'

Митч повернул экран, отображающий отчет инженеров, к Кертису.

— Вы знаете, сержант, «Отис Элевоник 411» — особенно безопасная и эффективная модель лифта. На самом деле речь идет о самой современной системе, которую можно купить за деньги. Если этого недостаточно, задача Абрахама состоит в том, чтобы контролировать и проверять работоспособность системы в целом. Абрахам определяет, произошли ли отклонения в производительности и требуется ли техническое обслуживание. Всякий раз, когда Авраам решает, что нужен инженер, он запрограммирован на то, чтобы напрямую запрашивать услуги вызова Отиса».

Кертис тупо уставился на экран и кивнул.

— Как видите, — добавил Митч, — инженеры осмотрели все: блок управления скоростью, блок логического управления, блок широтно-импульсной модуляции, систему управления движением, безредукторный привод. Они обнаружили, что все в идеальном рабочем состоянии».

«Похоже, что они были тщательны, — сказал он. 'Могу ли я получить печатную копию этого? Он мне понадобится для офиса коронера.

«Почему бы тебе просто не оставить себе диск?» — сказал Митч, вытащил небольшой пластиковый квадратик из ноутбука и подтолкнул его к детективу.

Спасибо, — неуверенно сказал Кертис.

Некоторое время никто из троих мужчин не говорил. Затем Митч сказал: «Я слышал, вы освободили китайского студента».

'Вы знали? Ну, сэр, по правде говоря, у нас не было выбора. Этот человек был явно невиновен.

— А фотография?

— Да, а что насчет этой фотографии? Проблема заключалась в том, что это просто не увязывалось с судебной экспертизой. Суть в том, что Ченг Пэн Фэй слишком низок, чтобы ударить Сэма Глейга по голове. Слишком короткий и слишком слабый.

'Я понимаю.'

«Знаете ли вы, что некоторые из тех детей, которые были снаружи, будут депортированы?»

«Депортирован? Это кажется немного резким, не так ли?

— Мы не имели к этому никакого отношения, — сказал Кертис. — Нет, кажется, кто-то в мэрии дернул за ниточки, чтобы их вышвырнули из страны.

'Это так?'

«С тех пор, как исчезли остальные протестующие за пределами этого здания», — сказал Коулман. — Типа, может быть, остальные испугались.

— Я все думал, куда они ушли. Митч пожал плечами.

— Что-то вроде перерыва для вас, не так ли? — сказал Коулман. — Я имею в виду, они, должно быть, были занозой в заднице.

— Ну, не могу сказать, что я не доволен. И этот парень разбил мне лобовое стекло. С другой стороны, депортация кажется несколько чрезмерной. Я бы этого не хотел.

Коулман кивнул.

«Ваш босс, кажется, имеет большое влияние в мэрии», — сказал Кертис.

— Послушайте, — сказал Митч, — я знаю, что он хотел, чтобы демонстранты ушли. Об этом он поговорил с заместителем мэра. Вот и все. Я уверен, что он бы не хотел, чтобы людей действительно выгнали из страны». Митч знал, что он не может быть уверен ни в чем подобном, когда речь идет о Рэе Ричардсоне; и, решив, что ему лучше сменить тему, махнул рукой на доклад инженеров. — Итак, — сказал он. — Что нам дает этот отчет?

— Боюсь, это оставит меня с нераскрытым убийством, — признал Кертис.

— Это нехорошо для нас обоих.

— В биографии Сэма Глейга должно быть что-то, что могло бы помочь. У него было судимость, ради всего святого! Я не хочу показаться грубым, но я не понимаю, почему вы хотите сосредоточить свое расследование здесь. Я бы подумал, что возможности довольно ограничены.

— Ну, это один из способов взглянуть на это, — сказал Кертис. «Но сейчас я смотрю на это так, что кто-то хотел засунуть в кадр одного из этих китайских детей. Кто-то здесь.'

«Зачем кому-то это делать?»

'Ищи меня.'

— Вы несерьезны.

Фрэнк Кертис ничего не сказал.

'Ты?'

«Я могу придумать более маловероятные мотивы, чем желание избежать плохой огласки».

'Что?'

— Мистер Брайан, — сказал наконец Кертис, — насколько хорошо вы знаете мистера Бича?

— Я знаю его всего пару месяцев.

— А мистер Кенни?

'Намного длиннее. Два или три года. А он не из тех, кто делает такие вещи.

— Может быть, он скажет то же самое и о вас, — заметил Коулман.

— Почему бы вам не спросить его?

«Ну, теперь, когда вы упомянули об этом, я подумал, раз уж вы сказали, что вся проектная группа находится на месте, я хотел бы поговорить со всеми. Команда проекта. И любой другой, кто о. Вы не возражаете?"

Митч тонко улыбнулся и взглянул на часы. — Я оставил их всех проверять медицинский центр, после чего они должны вернуться сюда на короткий перерыв. Тогда ты можешь поговорить с ними, если хочешь.

'Буду признателен. Мой лейтенант, понимаешь? Он не из терпеливых. Я нахожусь под некоторым давлением, чтобы прояснить это дело.

— Я так же, как и вы, хочу, чтобы это произошло.

Кертис улыбнулся Митчу. — Надеюсь, сэр. Я действительно так делаю.'

-###-

Предположение, что Митч сговорился обвинить китайского студента в убийстве Сэма Глейга, означало, что прошло еще десять или пятнадцать минут, прежде чем он вспомнил об Аллене Грабеле, ожидавшем его в гараже. Оставив Кертиса и Коулмана с несколькими строителями, он спустился на лифте в гараж.

По пути машина остановилась на седьмом этаже, и в нее вошел Уоррен Эйкман, служащий. Митч посмотрел на часы.

'Иду домой?'

'Если бы. У меня назначена встреча с Джардин Ю. Чтобы поговорить об осмотре в понедельник. Как дела сегодня?

'Ужасный. Эти два полицейских вернулись. Они хотят поговорить со всеми в проектной или строительной группе».

— Что ж, это освобождает меня. Я человек клиента.

— Хочешь, я им это скажу? Вы были одним из последних, кто видел Сэма Глейга живым. Они будут разочарованы, Уоррен.

— Митч, у меня просто нет времени.

— У кого из нас есть?

Лифт приехал в гараж. Митч огляделся, но не увидел никаких признаков Грабеля.

— Послушай, — сказал Айкман, — скажи им, что я позвоню. А еще лучше дайте им мой домашний номер. Я не могу опаздывать.

Айкман направился к своему «Рейндж Роверу», когда «Бентли» Ричардсона въехал в дверь с решеткой и спустился по пандусу. Он остановился рядом с «Хондой» Дженни Бао. Деклан Беннет вышел и захлопнул дверь. Через несколько секунд Уоррен Эйкман мчался к воротам гаража, прежде чем они снова закрылись.

— Похоже, он торопится, — заметил Беннет.

'Где босс? Я опаздываю?'

Митч покачал головой. 'Расслабляться. Он будет еще некоторое время. Почему бы тебе не подождать его в зале заседаний. Двадцать первый уровень.

'Спасибо.'

Беннетт вошел в кабину лифта, широко улыбнулся, а затем двери закрылись. Митч был один. Он подождал пару минут, а потом позвал. Аллен? Это я, Митч. Я здесь.'

— пробормотал он. — Где, черт возьми, этот сумасшедший ублюдок? а потом, громче,

— У меня есть дела поважнее, Аллен!

Ничего. Обрадовавшись, что Грабель ушел, он направился обратно к лифту. Что касается копов, фэн-шуй , Рэя Ричардсона и пред-PCI, то одной вещью, беспокоившей его, стало меньше. Он уже почти успел, когда дверь на лестницу открылась, и оттуда вышла высокая, покинутая фигура его бывшего коллеги.

— Вот именно, — сказал Митч, раздраженный тем, что теперь ему все-таки придется выслушивать Грабеля. Его первым предположением было то, что этот человек собирался попросить Митча помочь ему вернуться на работу. Не слишком сложно, если он побреется, примет ванну и зарегистрируется в АА.

— Я не хотел, чтобы они меня видели, — сказал Грабель.

— Что, черт возьми, все это значит, Аллен? Я имею в виду, ты выбрал один прекрасный день, чтобы вернуться сюда. И посмотри на себя.

— Заткнись, Митч. И слушай.

-###-

Как только Дженни Бао поняла, что она сделала, она начала заменять рыбу в декоративном пруду. Тонг Шу использовал как лунный, так и григорианский календари. По лунному календарю это был хороший период для изгнания злых духов. Проблема была в том, что она забыла свериться с григорианским календарем, согласно которому весь день обещал быть плохим для церемоний. Ей придется вернуться в воскресенье, когда покровительство будет более благоприятным. После того, как она положит свои вещи обратно в машину, она поднимется наверх, найдет Митча и расскажет ему плохие новости.

-###-

«Это самая безумная вещь, которую я когда-либо слышал», — сказал Митч. — Что, ты еще и червяка на дне бутылки съел?

— Ты мне не веришь?

— Боже, Аллен, если бы я поверил в эту историю, я был бы таким же чокнутым, как и ты. Давай, парень. Тебе нужна помощь.'

— Я был там, Митч. Я видел это. Сэм Глейг вошел в лифт. А потом вещь взлетела вверх и вниз. Я смотрел на панель индикаторов. Хлопнуть!

Вверх полетел как ракета! Хлопнуть! Вниз он пришел снова! Двери открылись, и вот он лежит на полу. С тем же успехом он мог быть яйцом в формочке для печенья. И факт остается фактом: Сэм Глейг мертв, и у вас нет правдоподобного объяснения.

Но к этому времени Митч пришел к объяснению, которое показалось ему весьма правдоподобным. У человека был рост, вес и сила. Если кто и мог сразиться с Сэмом Глейгом, так это он. А с бутылкой чего бы то ни было внутри него, невозможно было сказать, на что мог быть способен Грабел.

— Думаешь, твое объяснение лучше? Митч презрительно фыркнул. — Не могу поверить, что ты столько времени потратил на то, чтобы придумать такую историю. Лифт убил его ? Господи, Аллен. В любом случае, что ты здесь делал в первую очередь? И почему ты не остался и не сказал кому-нибудь?

«Я хотел вылечить Ричардсона».

— Что ты имеешь в виду, починить его?

'Ему. Его чертово здание. Вся сделка. К черту его. К черту всю эту гребаную программу.

Митч сделал паузу, пытаясь понять возможные последствия того, что говорил Грабел, и обнаружил, что его мысли возвращаются к двум полицейским наверху и к очищению собственного имени.

— Мы найдем тебе хорошего адвоката, Аллен, — сказал он.

Грабель начал пятиться. Митч схватил его.

— Нет! — закричал Грабель. 'Оставь меня в покое!'

Удар пришел из ниоткуда.

Митч смутно осознавал, что лежит на полу гаража, чувствуя себя так, как будто его ударило мощным током. Он услышал звук удаляющихся шагов, а потом окончательно потерял сознание.

-###-

— Кто ты, черт возьми?

Рэй Ричардсон остановился на пороге зала заседаний и нахмурился, глядя на четырех незнакомцев, сидевших вокруг стола с чашками кофе.

Кертис и Коулман встали. Последние из рабочих, у которых они брали интервью, двое художников по имени Доббс и Мартинес, остались на месте.

— Я детектив-сержант Кертис, а это детектив Коулман. Вы, должно быть, мистер Ричардсон.

Коулман застегнул пиджак и сложил руки перед собой, как будто он был гостем на свадьбе.

Рэй Ричардсон угрюмо кивнул.

Кертис широко улыбнулся, когда остальные участники проектной группы вошли в зал заседаний.

«Дамы и господа, — сказал он, — мне просто нужно немного вашего времени. Я знаю, что вы очень заняты, но, как вы, вероятно, знаете, в этом здании был убит человек. Осмелюсь сказать, что большинство из вас знали его. Теперь дело в том, что мы не ближе к выяснению того, что с ним случилось, чем мы были тогда. Итак, мы хотели бы задать каждому из вас несколько вопросов. Это займет всего несколько минут. Он взглянул на художников.

— Вы двое можете идти, — сказал он. 'И спасибо.'

— Это не очень удобно, сержант, — сказал Ричардсон. — Вы не могли бы сделать это в другой раз?

— Ну, сэр, мистер Брайан сказал, что сейчас все будет в порядке.

— Понятно, — раздраженно сказал Ричардсон и бросил свои записи на стол.

— А где именно мистер Брайан?

— Обыщите меня, — сказал Кертис. — Он ушел минут двадцать назад. Я думал, он ушел, чтобы найти тебя.

Ричардсон решил выйти из себя. «Я не верю в это. Я ни хрена в это не верю. Кто-то с криминальным прошлым был убит, и вы, двое персонажей, ожидаете, что я, моя жена и мои сотрудники дадут несколько зацепок, не так ли? Он горько рассмеялся. 'Это шутка.'

«Это не шутка», — сказал Кертис, которого возмущало, что его описывают как персонажа. — К вашему сведению, сэр, это расследование убийства. И я пытаюсь сэкономить ваше время и рекламу. Как я понял, вы этого и хотели.

Ричардсон сердито посмотрел на него.

— Или я могу пойти в мэрию, получить ордер суда, а вы все приедете в Нью-Паркер-центр и сделаете это там. Вы не единственный, у кого хорошие связи, мистер Ричардсон. На моей стороне окружной прокурор, не говоря уже о надлежащей правовой процедуре, и мне плевать, что вы думаете, что это какая-то шутка. Меня также не волнует, что вы пытаетесь достроить это мозолистое здание. И сколько это стоит. Кертис передумал называть Ричардсона ублюдком. «Мы говорим здесь о лишении человека жизни, и я намерен выяснить, как это произошло. Это ясно?

Ричардсон стоял, засунув обе руки глубоко в карманы брюк, воинственно указывая подбородком на полицейского.

— Как ты смеешь так со мной разговаривать, — сказал он. — Как ты смеешь !

Кертис уже размахивал своим значком перед лицом архитектора. — Вот как я смею, мистер Ричардсон. Номер удостоверения полиции Лос-Анджелеса 1812. То же, что и в чертовой увертюре, чтобы вы могли запомнить его, когда будете докладывать обо мне моему начальству, хорошо?

— Вы можете на это положиться.

Марти Бирнбаум, руководитель проекта, попытался разрядить обстановку.

— Может быть, нам лучше просто продолжить, — мягко прервал он. — Если вы, два офицера, хотите перебраться в соседнюю комнату, на кухню, вы можете задать свои вопросы там. Все остальные — садитесь. Мы можем продолжить нашу встречу и по очереди выходить из комнаты, чтобы поговорить с этими двумя джентльменами. Он взглянул на Кертиса и поднял брови.

'Как это звучит?'

— Звучит неплохо, сэр. Просто хорошо.'

Затем, увидев в дверях Деклана Беннета, Бирнбаум подумал, что лучше вообще избавиться от Ричардсона. Так меньше проблем.

— Рэй, я могу ошибаться, но я не верю, что ты когда-нибудь разговаривал с Сэмом Глейгом, не так ли?

Ричардсон все еще стоял, засунув руки в карманы, и выглядел разочарованным ребенком.

— Нет, Марти, — сказал он тихо, словно сон разрушился. 'Я никогда не делал.'

Коулман и Кертис переглянулись.

— Ну, это цифры, — пробормотал Коулман.

'Джоан? Вы когда-нибудь говорили с ним?

— Нет, — сказала она. — Я тоже никогда этого не делал. Не думаю, что я мог бы даже рассказать вам, как он выглядел.

Команда проекта начала садиться.

— В таком случае нет особого смысла оставаться, — сказал Бирнбаум. Кертису: «Мистер и миссис Ричардсон сегодня вечером летят в Лондон».

«Думаю, это был именно такой день», — сказал Кертис.

— Тебе лучше отправиться в аэропорт, Рэй. Я завершу встречу. Вам не нужно его высовывать. Если с сержантом все в порядке?

Кертис кивнул и посмотрел в окно. Он не сожалел о том, что вышел из себя, даже если парень в конце концов донес на него.

Ричардсон сжал локоть Бирнбаума и начал собирать его вещи со стола.

— Спасибо, Марти, — сказал он. — Если на то пошло, спасибо вам всем. Я горжусь тобой. Каждый из вас внес значительный вклад в этот проект, который, я могу сказать, был завершен в срок и в соответствии с затратами. Это лишь одна из причин, по которой наши клиенты, как из государственного, так и из частного секторов, снова и снова возвращаются к нам с новыми заданиями. Потому что превосходство в архитектуре — и не позволяйте обывателям говорить вам иначе: это великолепное здание — совершенство — это нечто большее, чем просто вопрос дизайна. Речь идет о коммерческом триумфе».

Джоан возглавила небольшую рябь аплодисментов, а затем, в сопровождении Деклана Беннета, она и ее муж ушли.

«Молодец, Марти», — сказал Эйдан Кенни, когда остальная часть комнаты вздохнула с облегчением. — Ты очень хорошо с этим справился. Человека можно было связать.

Бирнбаур пожал плечами. «Когда Рэй в таком настроении, я просто притворяюсь, что он один из моих доберманов».

-###-

Дженни помогла Митчу встать.

'Ты в порядке? Что случилось? У тебя кровь на губе.

Митч схватился за нижнюю челюсть и переместил руку на череп. Затем он провел языком по губе и вздрогнул, почувствовав во рту сырой порез.

— Ублюдок, — ровным голосом пробормотал он. «Аллен Грабел только что украсил меня. Он сошел с ума.

— Он ударил тебя? Почему?'

— Я думаю, он мог иметь какое-то отношение к смерти того охранника. Митч застонал и покрутил головой на плечах. — Я не думаю, что вы его видели, не так ли? Парень, который выглядит как кто-то на никель?'

— Я никого не видел. Ну давай же. Давай вернемся наверх и приложим что-нибудь к этому порезу.

Они пересекли этаж гаража и вошли в кабину лифта.

— Как продвигается церемония?

'Это не.' Дженни рассказала ему об ошибке с календарями.

— Это цифры, — сказал Митч. — Может, тебе стоит прочитать мой гороскоп. Это определенно был не мой день. Жаль, что я остался дома в постели.

'Ой? С женой или без?

Митч болезненно усмехнулся.

'Что вы думаете?'

-###-

Когда все ушли из бассейна, Кей Киллен сняла промокшее нижнее белье и плавала голышом. На ее сильном коричневом теле виднелась линия крошечного бикини, но она не была настолько ярко выражена, чтобы указывать на кого-то, кто никогда бы не пошел топлесс на пляж. Кей не был застенчивым типом.

Крошечные количества мочи, пота, косметики, омертвевшей кожи, лобковых волос и других соединений аммония выплыли из жидкого тела Кея. Там, где вода, содержащая эти загрязнители, проходила через систему циркуляции, она контактировала с озоном, прежде чем возвращалась в бассейн.

Сначала она заметила газ в виде небольшого облачка серо-желтого пара, плывущего к ней через бассейн; она предположила, что кто-то поднялся на террасу у бассейна, кто-то курил сигару или трубку. Только облако казалось слишком низко над водой, чтобы его могли раздуть легкие какого-нибудь невидимого и вуайеристского зрителя. Прикрыв предплечьями пышную грудь, Кей встала и инстинктивно начала пятиться от ядовитого на вид облака. Затем она повернулась и начала плыть от него к лестнице.

Она уже наполовину вылезла из бассейна, когда запах газа ударил ей в ноздри. И к тому времени он также захватил ее легкие. Облако окутало ее, и вдруг она больше не могла отдышаться. Сильная боль —

самая сильная боль, которую она когда-либо знала, наполнила ее грудь, и она рухнула, задыхаясь, на террасу у бассейна.

Даже когда она поняла, что ее каким-то образом отравили газом, она начала отхаркивать большое количество окрашенной кровью пены, но это не принесло ей облегчения. Это только усилило боль. Ей казалось, что она хочет выкашлять все содержимое вздымающейся груди.

Если бы в ее страдающих одышкой легких было что-нибудь, кроме газообразного хлора, она могла бы закричать.

Кей ползла на четвереньках вдоль бассейна.

Если бы только она могла выйти на свежий воздух.

С огромным усилием она встала на ноги и слепо пошатнулась вперед. Но вместо того, чтобы добраться до двери, она рухнула в воду, рядом с открытым выпускным клапаном и еще одним, еще более сильным облаком газообразного хлора.

Какое-то мгновение она пыталась удержать голову над водой, пока сама вода, казалось, не успокоила ее горящие легкие, и она больше не сопротивлялась.

-###-

В лифте Рэй Ричардсон поклялся отомстить.

— Я достану этого мудака, — прорычал он. — Ты слышал, как он говорил со мной?

— У вас есть номер его жетона, — сказала Джоан. — Думаю, тебе следует поверить ему на слово и доложить о нем, Рэй. 1812 год, не так ли?

1812 год. Кем, черт возьми, он себя считает? Я напишу ему увертюру, которую он никогда не забудет. Посвящается своему гребаному начальнику. С пушками.

— А еще лучше, почему бы не позвонить Моргану Филлипсу в мэрию.

'Ты прав. Я сломаю этого высокомерного ублюдка. Он пожалеет, что сегодня утром вообще не вставал с постели.

Двери лифта открылись. Деклан открыл перед ними двери «бентли» и прыгнул на водительское сиденье.

— Как пробки, Деклан?

«Это не так уж плохо. Мы будем рано, я думаю. Хороший вечер для полетов, сэр.

Взревел двигатель, и машина понеслась к воротам гаража. Деклан высунулся из окна и повторил свое имя для кода TESPAR. Дверь оставалась закрытой.

— Это Деклан Беннет. Откройте дверь гаража, пожалуйста.

Ничего.

Ричардсон закрыл окно и закричал в настенный микрофон. — Это Рэй Ричардсон. Открой чертову дверь!

«Разве жизнь не прекрасна?» — прорычал Ричардсон. «Это как раз то, что мне нужно с PCI в понедельник».

«Позовем кого-нибудь починить?» — спросила Джоан.

«Сейчас мне больше всего хочется убраться отсюда к черту».

Ричардсон стиснул зубы и медленно покачал головой. — Мы вызовем такси. И выйдите через парадную дверь.

Деклан развернул машину к лифту. Все трое вышли и поднялись на лифте в атриум. Они прошли мимо дерева и прошли по белому мраморному полу.

'Что за запах?' — сказал Ричардсон.

— Что это за ужасная музыка? — спросила Джоан.

Деклан пожал плечами. — Это немного угнетает, миссис Ричардсон, — признал он. «Не мой вкус. Совсем не в моем вкусе.

-- Должно быть, что-то не так с ароматизатором, -- сказал

Ричардсон. — Черт возьми, нет времени. Пусть кто-нибудь другой разберется. Он прошел через огромные стеклянные двери к главному входу.

Джоан и Деклан последовали за ними. У стойки с голограммами Джоан остановилась, чтобы вызвать такси и пожаловаться на музыку.

«Вы слушаете фортепианную сюиту Арнольда Шенберга, — объяснила Келли Пендри. «Опус 25. Это было первое когда-либо созданное двенадцатитоновое «атональное» музыкальное произведение». Она широко улыбалась, как какая-то безмозглая ведущая MTV. «Каждая композиция состоит из серии двенадцати различных тонов. Эта серия может быть воспроизведена в ее первоначальной форме, перевернутой, воспроизведенной в обратном направлении или воспроизведенной в обратном порядке и перевернутой».

— Это шум, — рявкнула Джоан.

«Джоан, сделай так, чтобы эта штука вызвала нам такси», — сказал Ричардсон, ожидая, пока Деклан откроет входную дверь. И ждал. — Деклан?

— …Заперто, — пробормотал водитель Ричардсона. Он повернулся к микрофону у входа и сказал: «Это Деклан Беннетт». Вы не отопрете дверь, пожалуйста?

Он вернулся к двери и потянул второй раз, но дверь не поддалась.

— Дай-ка я попробую, — сказал Ричардсон, подходя к микрофону.

Голосовая проверка TESPAR. Рэй Ричардсон. Откройте входную дверь, пожалуйста.

Когда он потянул за ручку, фотохромное стекло внутри и вокруг двери начало темнеть.

— Что, черт возьми, сейчас происходит? Он откашлялся и повторил просьбу. «Рэй Ричардсон. Открой дверь, черт возьми.

Деклан покачал головой. Должно быть что-то не так с

ТЕСПАР. А здесь воняет скотобойней.

Ричардсон бросил портфель и переноску для ноутбука и посмотрел на часы. Было пять тридцать три.

— Знаешь, мне сейчас это действительно не нужно.

Трио с недовольным видом подошло к столу с голограммами.

— Мы не можем выбраться, — сказал Ричардсон. — Входная дверь, кажется, заперта.

Это здание закрывается в пять тридцать, — объяснила Келли.

— Я знаю об этом, — сказал Ричардсон. «Однако это не относится к тем, кто все еще находится в здании. И кто может хотеть выйти. В чем смысл ТЕСПАРА, если не…?»

ТЕСПАР? Это означает обработку сигналов с временным кодированием и

Система распознавания, сэр. Сигнал, содержащий частоты в пределах любого конечного диапазона, может быть математически описан как комплексная полиномиальная функция и поэтому может быть закодирован в терминах его действительных и комплексных решений или нулей».

«Спасибо, я уже знаю, что такое TESPAR». Ричардсон говорил сквозь стиснутые зубы.

«Настоящие нули — это точки, в которых амплитуда действительно падает до нуля; и комплексные нули, где есть промежуточный провал в амплитуде волны. TESPAR численно описывает, где находятся эти точки».

— Заткнись, а?

— Вы задали мне вопрос, сэр. Я давал тебе ответ. Не нужно оскорблять».

— Ну, теперь, когда ты дала мне ответ, тупая сука, я хочу, чтобы ты позвонила в зал заседаний. Я хочу поговорить с Эйданом Кенни.

«Пожалуйста, будьте терпеливы. Я пытаюсь ускорить ваше расследование.

'Вы делаете это. И пока ты это делаешь, меняй музыку. Это дерьмо сводит меня с ума».

'Конечно. У вас есть предпочтения?

'Я не знаю. Что угодно, только не это дерьмо.

— Очень хорошо, — сказал Келли. «Это музыка Филипа Гласса», и рояль снова заиграл.

— Я не думаю, что это намного лучше, — сказала Джоан после нескольких тактов. Ричардсон усмехнулся, увидев забавную сторону своей ситуации.

— Слушай, где звонок?

«Пожалуйста, будьте терпеливы. Я пытаюсь ускорить ваше расследование.

«И что это за ужасный запах? Кажется, это сочетается с музыкой».

— Это этилмеркаптан. Это составляет всего 1/400 000 000 миллиграмма на литр воздуха в этом здании, сэр.

— В здании должен приятно пахнуть, а не как в мясной лавке.

«Мои записи данных показывают, что аромат ростбифа доставляет удовольствие».

— Это не ростбиф. Это тухлая говядина. Меняй, дурачок. Морской бриз, эвкалипт, кедровая поляна, что угодно в этом роде.

— Очень хорошо, сэр.

Телефон на столе зазвонил. Ричардсон наклонился над голограммой и поднял ее.

— Рэй? Эйдан Кенни здесь. В чем проблема?'

— Проблема в том, что входная дверь заперта, — сказал Ричардсон. — И компьютер не разблокирует его.

«Должно быть, что-то не так с вашим TESPAR. Вы пробовали откашляться перед тем, как сделать запрос?

«Мы перепробовали все, кроме молитв и ударов коленями по яйцам. Кроме того, мы только что поднялись в лифте. Если бы с нашими сигналами TESPAR что-то было не так, мы вряд ли смогли бы зайти так далеко».

'Хм. Позвольте мне взглянуть на экран здесь. Я положу трубку на секунду.

— Ублюдок, — пробормотал Ричардсон и стал ждать.

— Рэй? Я спущусь в компьютерную комнату, чтобы попытаться разобраться там. Может быть, вам стоит вернуться в зал заседаний, пока я не решу проблему.

— С сержантом Пятницей? Нет, спасибо, я лучше останусь здесь. Только поторопитесь, хорошо? Я должен быть в аэропорту.

«Конечно. О, Рэй? Вы не видели Митча или Кей, не так ли?

— Нет, — сказал он нетерпеливо. — Нет.

Лифт зазвонил, когда на атриум прибыла еще одна машина.

'Подождите минуту. Может быть, это они.

Ричардсон огляделся и увидел, что к ним идут два художника и охранник Дюкс.

— В чем проблема, сэр? — сказал Дюкс.

— Эйд, это не они. Это те два художника и охранник. Тот, кто еще жив, понимаешь? Ты лучше спроси Авраама, где они, черт возьми. Вот для чего он нужен.

-###-

Эйдан Кенни перешел мостик в компьютерный зал и толкнул тяжелую стеклянную дверь, недоумевая, почему Ричардсон, или Митч, или Грабел, или кто бы там ни был, спроектировавший комнату, не догадался использовать автоматическую дверь. Потом он вспомнил, что не существует автоматического механизма, достаточно мощного, чтобы управлять дверью из небьющегося стекла. По крайней мере, это помогало сохранять прохладу в комнате. Он не осознавал, насколько теплой стала остальная часть здания, пока не вошел в похожие на холодильник условия компьютерной комнаты. Возможно, неисправен был не только замок входной двери. Возможно, что-то было не так и с HVAC.

К тому же, сказал он себе, компьютерный зал HVAC не зависит от системы кондиционирования воздуха в главном здании. Здесь нет такой вещи, как дневное использование. Ю-5 требовал круглосуточного кондиционирования воздуха. Закрытие такого сложного корабля, как Ю-5, из-за отказа кондиционера было бы катастрофой. Вы не могли позволить себе рисковать окружающей средой в компьютерном зале стоимостью 40 миллионов долларов.

Кенни опустился в свое кожаное кресло Lamm Nero и, положив правую руку на экран, получил доступ к рабочему месту. Компьютер выдал ему дату и время, впуская его в систему: было уже шесть часов.

— Эй, не напоминай мне. Я знал, что это будет долгий день, — пробормотал он. — Все, что связано с Рэем Ричардсоном. А теперь это. Ты можешь выбрать момент, чтобы облажаться, Абрахам, я скажу это за тебя.

-###-

Дженни и Митч прошли на кухню, где Кертис и Коулман только что закончили свои интервью.

'Что с тобой случилось?' — спросил Кертис.

Дженни усадила Митча за длинный деревянный стол в центре комнаты, между большой плитой с керамической плитой и встроенными ящиками и шкафчиками. Дженни выдвинула один из ящиков и достала аптечку.

— Я только что встретился с бывшим коллегой.

«Я никогда не знал, что в архитектуре есть такие живые личности, — сказал Кертис.

Митч рассказал ему о Грабеле, а Дженни провела ему по губе антисептическим тампоном.

«Если кто и может пролить свет на смерть Сэма Глейга, так это он, — объяснил он. — Только он не видел этого таким образом. Когда я пытался уговорить его подняться сюда и поговорить с вами, ребята, он ударил меня. Он немного в состоянии. Похоже, он сильно ударился в бутылку с тех пор, как покинул фирму.

«Тебе действительно нужен стежок, — заметила Дженни. — Постарайся не улыбаться.

Митч пожал плечами. 'Это легко.' Он нахмурился. — Слушай, мы можем выбраться отсюда? От этого света у меня болит голова.

Над их головами горел флуоресцентный свет, чтобы усилить антибактериальный эффект настенной плитки: она имела фотокаталитическое покрытие из эмалированного диоксида титана, покрытое слоем соединений меди и серебра: когда фотокатализатор поглощал свет, он активировал ионы металлов, которые убивали любые бактерии, вступающие в контакт с керамической поверхностью плитки.

— Скорее всего, эффект нокаута, — сказала Дженни. — У тебя может быть сотрясение мозга. Может, тебе стоит сделать рентген?

Митч встал. — Со мной все будет в порядке, — сказал он.

— Вы знаете, куда делся мистер Грабель?

Митч пожал плечами. 'Без понятия. Но я могу сказать вам, если он все еще в здании.

Они вошли в зал заседаний.

— Привет, чемпион, — сказал Бич. «Хорошая губа. Что случилось?'

'Это длинная история.'

Митч сел перед настольным компьютером и попросил у Авраама список всех, кто еще находится в здании.

ЭТАЖ АТРИУМА:

РЭЙ РИЧАРДСОН, RICHARDSON ASSOC.

ДЖОАН РИЧАРДСОН, РИЧАРДСОН ASSOC.

ДЕКЛАН БЕННЕТ, РИЧАРДСОН, ASSOC.

ИРВИНГ ДЮКС, Ю КОРП.

ПИТЕР ДОББС, COOPER CONSTRUCTION

ХОСЕ МАРТИНЕС, COOPER CONSTRUCTION

БАССЕЙН И ФИТНЕС-ЗОНА: KAY KILLEN, RICHARDSON ASSOC.

КОМПЬЮТЕРНАЯ КОМНАТА:

ЭЙДАН КЕННИ, РИЧАРДСОН ASSOC.

ЗАЛ СОВЕТОВ НА 21-М УРОВНЕ:

ДЭВИД АРНОН, ELMO SERGO ENGINEERING LTD.

УИЛЛИС ЭЛЛЕРИ, РИЧАРДСОН ASSOC.

МАРТИ БИРНБАУМ, РИЧАРДСОН ASSOC.

ТОНИ ЛЕВИН, РИЧАРДСОН ASSOC.

ХЕЛЕН ХАССИ, COOPER CONSTRUCTION

БОБ БИЧ, Ю КОРП.

ФРЭНК КЕРТИС, LAPD

НАТАН КОУЛМАН, LAPD

МИТЧЕЛЛ БРАЙАН, РИЧАРДСОН ASSOC.

ДЖЕННИ БАО, ДЖЕННИ БАО, КОНСУЛЬТАНТ ПО ФЭН-ШУЮ

— Какого черта все делают внизу, в атриуме? — сказал Митч. Бич виновато пожал плечами. «Передние двери не работают. Мы заперты. По крайней мере, до тех пор, пока Эйдан не узнает, что с ним не так.

— Что с гаражом?

— Тоже не работает.

«Нет ничего лучше, чем быть запертым в месте, где вы чувствуете себя в безопасности», — сказал Кертис.

— Ну, — вздохнул Митч, — Грабел все равно выбрался. Его нет в списках Авраама.

— Наверное, это что-то очень простое, — сказал Бич. — Обычно так. Проблема с конфигурацией системы или командной строкой. Эйд считает, что это может быть просто сторонний драйвер для всей системы безопасности, несовместимый со смарт-диском.

«Я сам думал о том же, — пошутил Кертис. Митч переместил мышь и вызвал изображение бассейна с камеры видеонаблюдения.

'Это странно.' Митч снял трубку и набрал номер.

— Что-то случилось? — сказал Кертис.

Митч подождал минуту, а затем положил трубку.

— Не знаю, — сказал Митч. «Я только что попросил Авраама сказать мне, где Кей, и мне сказали, что она в бассейне. Но у меня бассейн на видеокамере, и я ее не вижу.

Кертис наклонился к монитору. — Ну, может быть, она в раздевалке, — предположил он.

Митч покачал головой. — Нет, Авраам всегда очень точен. Если бы она была в раздевалке, это бы сказало».

«Может быть, она вне досягаемости вашей камеры или что-то в этом роде». Кертис приложил толстый указательный палец к нижней части экрана. 'Это что-то? Там?

В воде? Прямо на краю бассейна?

Митч положил указательный палец рядом с пальцем Кертиса.

— Авраам, — сказал он. «Пожалуйста, приблизитесь к месту, указанному моим пальцем».

Картина приблизилась.

'Ты видишь?' — сказал Кертис. — В воде что-то есть, не так ли?

— Что нам действительно нужно, — сказал Митч, — так это камера на потолке.

— Хочешь, пойдем посмотрим?

«Все в порядке, я попрошу Дьюкса сделать это».

Митч поднял трубку. Кертис ухмыльнулся Бичу. — Значит, мы застряли, да?

'Боюсь, что так.'

«Думаю, именно это они имеют в виду, когда говорят, что компьютеры экономят труд».

— Как это?

«Ну, если бы не твой гребаный компьютер, я бы уже возвращался в офис поработать».

-###-

Внизу, в атриуме, на столе с голограммой зазвонил телефон. Ричардсон вскочил с черного кожаного дивана и пробежал по полу, чтобы схватить его.

— Рэй, это Митч.

'Что, черт возьми, происходит? Кенни уже починил этот компьютер?

— Он все еще работает над этим.

'Дерьмо. Думаю, нам лучше вернуться наверх. Просто держи этого тупого полицейского подальше от меня.

«Прежде чем вы это сделаете, я хочу, чтобы Дюкс пошел и проверил бассейн. Авраам настаивает на том, что Кей там, но мы не видим ее по кабельному телевидению. Я пытался дозвониться, но она просто не отвечает. Я беспокоюсь, что она могла попасть в аварию.

Подумав, что если он застрянет на какое-то время, то было бы приятно иметь полуголую Кей для себя, Ричардсон сказал: «Эй, я могу это сделать. Вам не нужен охранник, чтобы сказать вам, есть кто-то в бассейне или нет. Она, наверное, дрочит в одном из этих плавучих резервуаров. Не волнуйся. Оставь это мне.'

Ричардсон положил трубку и злобно уставился на изображение Келли Пендри в реальном времени.

— Сделай что-нибудь с этой чертовой фортепианной музыкой, — рявкнул он. «Моцарт. Шуберт. Бах. Даже Элтон, черт возьми, Джон, но не то дерьмо, которое ты сейчас играешь. Что-то, что не заставит нас всех чувствовать себя подавленными из-за того, что мы застряли здесь. Понял, легкомысленный?

Келли безжалостно улыбнулась ему в ответ.

«Пожалуйста, будьте терпеливы. Я пытаюсь ускорить ваше расследование.

— И это не расследование. Это приказ.

Он вернулся к диванам, где его ждала Джоан с Декланом, Дюксом и двумя художниками. Он говорил с Джоан так, как будто существовала только она.

— Вы можете вернуться наверх, — сказал он. — Это может занять некоторое время. Наверху есть кофе. И холодное пиво.

Он подозрительно понюхал воздух. В этом нет сомнений. В воздухе пахло рыбой. Вот вам и морской бриз.

— А может быть, там не так пахнет.

'Куда ты идешь?' — спросила Джоан.

— Митч хочет, чтобы я кое-что проверил на террасе у бассейна. Я ненадолго.

— Тогда я подожду тебя здесь.

'Не нужно. Вам было бы удобнее наверху, и вам не пришлось бы слушать этот ужасный…

Пока он говорил, пьеса Гласса закончилась, и фортепиано заиграло «Вариации Гольдберга» Баха. Джоан пожала плечами, как бы говоря, что проблема больше не актуальна.

— Хорошо, — сказал он. 'Тебе решать. Но я мог бы быть некоторое время.

Деклан встал. — Ну, мне не помешал бы стакан воды, — сказал он. Он бы сказал пиво, если бы не тот факт, что он вез их в Лос-Анджелес. «Может быть, это только я, но, кажется, здесь становится жарко».

«Пиво, конечно, было бы неплохо», — сказал один из двух художников. Все трое направились к лифту. — Пожалуй, я подожду в своем кабинете, — сказал Дюкс. — В любом случае, никогда особо не любил пианино.

Ричардсон неловко улыбнулся своей жене и пошел в сторону фитнес-зала. Подозревала ли она, что между ним и Кей что-то происходит? Это было только один раз, на прошлое Рождество, после корпоративной вечеринки. И это было просто быстрое ощущение. Но, увидев Кей в нижнем белье, он напомнил ему, как сильно он любил подшучивать над ней. Конечно, это было намерением Кея. И, возможно, Джоан заметила это. Возможно, она что-то увидела в его глазах. В конце концов, она знала его намного лучше, чем кто-либо другой.

Он ослабил галстук и расстегнул воротник, пока шел по изогнутому, похожему на велодром коридору. Деклан был прав, становилось жарко. Самая сложная из существующих систем отопления, вентиляции и кондиционирования воздуха, и все же это место напоминало печь. Он предположил, что Эйдан Кенни как-то виноват, и решил, что все эти проблемы возникли на репетиции инспекции, а не на самом деле.

Войдя в зону отдыха у бассейна, он увидел кружевное пурпурное белье Кей, лежащее рядом с дверным проемом, куда она его бросила, и ощутил прилив возбуждения. Он подобрал ее трусики и сунул в карман, не зная, оставить их себе или вернуть. Может быть, он немного подразнит ее ими. Он знал, что она из тех девушек, которых можно немного поддразнить: кто может немного поддразнить себя. Тоже быстро. Татуировка делала ее похожей на какого-то великолепного преступника. Возможно, подумал он, идея о том, что она подвергнет свою кожу боли, делала татуировку захватывающей.

— Кей, — позвал он. «Детка, это я, Рэй».

Затем он увидел ее, обнаженную, лежащую на спине под краем площадки у бассейна, как раз под углом настенной камеры, ее лобковые волосы, парящие над ее телом, как небольшой комок водорослей, и большие груди с розовыми сосками. что он целовался на кухне. Почти последним, на что смотрел Ричардсон, было лицо Кей Киллен. Его восклицание желания сменилось ужасом и отвращением.

На мгновение он замер, как его сердце, глядя на нее сверху вниз. Затем он прыгнул ногами в воду, хотя уже знал, что уже слишком поздно. Кей Киллен была мертва. Он подумал: несчастный случай в бассейне. Прямо как Ле Корбюзье. И все же как могло случиться, что такой хороший пловец мог утонуть? Он вытащил ее из воды на палубу у бассейна. Какая трата красивой девушки, подумал он. И что этот надоедливый полицейский собирался сказать сейчас?

Эта мысль заставила его выпрыгнуть из воды и предпринять тщетную попытку реанимации «изо рта в рот». Она могла быть мертва, но он не хотел, чтобы Кертис обвинял его в небрежности. Но как только его рот сомкнулся на ее губах, он отпрянул, задыхаясь от подавляющего химического привкуса на ее синих губах, не в силах продолжать. Через несколько секунд его тошнило в бассейн.

-###-

Эйдан Кенни работал на клавиатуре, предпочитая вводить свои транзакции через различные подсистемы, которые он создал в корневом каталоге BMS, вместо того, чтобы переводить свои мысли в произнесенные слова. Его толстые пальцы быстро и ловко двигались по клавишам.

— Черт возьми, где ты? — проворчал он, просматривая сотни транзакций, покрывавших его экран. Он вздохнул и протер очки о галстук. Затем он согнул шею в сцепленных руках и напечатал еще, пальцы теперь яростно двигались, как опытный стенографист в офисе адвоката.

Кенни вздрогнул, когда нажал не ту клавишу. Мысль о том, что Рэй Ричардсон ждет, пока он решит эту проблему, заставляла его нервничать. Пот начал литься с его сильно нахмуренного лба. Со всеми его деньгами и успехом, почему этот человек должен был быть таким вспыльчивым? Не было никакого призыва к тому, чтобы он так разговаривал с копом. В любую минуту он был уверен, что Ричардсон позвонит по телефону и проклянет его как сукиного сына и обвинит во всем этом. Он начал готовить свой ответ вслух.

— Ну, Иисусе, это большая система. В нем обязательно будут какие-то глюки. С тех пор, как я здесь работаю, мы выявили более сотни из них. Это неизбежно, когда вы получаете что-то настолько сложное, как эта система управления зданием. Если бы это работало идеально с первого раза, каждый раз, тогда вам не нужно было бы нанимать меня».

Но даже когда он сказал это, Эйдан Кенни знал, что все еще были некоторые из этих сбоев, которые ни он, ни Боб Бич не могли понять.

Как код TESPAR Аллена Грабеля.

Или значок зонтика: когда на крыше Gridiron шел дождь, Авраам должен был дать всем знать, поместив значок в угол экранов своих рабочих станций. Единственная проблема заключалась в том, что всякий раз, когда появлялся этот зонт и Эйдан Кенни выходил на улицу в ожидании дождя, он находил город сухим, как всегда. После нескольких бесплодных попыток решить проблему Кенни, наконец, пришел к тихому выводу, которым поделился только с Бобом Бичем, что это было

Идея шутки Авраама.

«Ой», — воскликнул он, когда еще одна группа нажатий клавиш привела его в тупик в системе безопасности. Если бы он только мог курить, он мог бы легче концентрироваться. Он чувствовал себя таким напряженным, как будто Рэй Ричардсон стоял прямо позади него, наблюдая за каждой его транзакцией.

Кенни снял очки, снова протер линзы на галстуке и заменил их, словно не веря своим глазам.

— А теперь, если это не самое ужасное.

Отпечаток ладони Эйдана Кенни позволил ему выйти за пределы обычного пользовательского интерфейса и получить доступ ко всем кодам системы управления зданием. Если не считать ампутации собственной пухлой руки, другого пути на командный уровень не было. Но даже тогда архитектура системы, которую создал Кенни, требовала пароля — мера предосторожности на случай, если Ричардсон попытается его уволить. Когда Gridiron будет готов к передаче, он передаст процедуру доступа к BMS Бобу Бичу, но до тех пор это был собственный страховой полис Кенни. Он делал то же самое с каждым умным зданием, над которым работал. Что касается Рэя Ричардсона, то нельзя было рисковать. Как обычно, он набрал HOT.WIRE, чтобы иметь возможность перемещаться по архитектуре BMS куда угодно. Затем он вошел в систему безопасности, где, как он знал, находилась программа блокировки дверей. Он разберется со сбоем в системе вентиляции и кондиционирования здания после того, как вытащит Ричардсона. Кенни знал системные коды, как компьютер знал его ладонь. Поэтому он был удивлен, столкнувшись с некоторыми трудностями при достижении пункта назначения сделки. Но теперь, когда он наконец нашел коды, управляющие входной дверью, он был еще более удивлен, обнаружив несколько дополнительных блоков кода: CITAD.CMD, о которых он абсолютно ничего не знал. CMD должен был указывать на непрямой командный файл, отредактированный и созданный самим Кенни.

— Здесь кто-то возился, — сказал он. Но затем, когда стала очевидна невозможность такой вещи, он поймал себя на том, что качает головой.

— Господи, что, черт возьми, происходит? Набор команд для чего, Авраам?

Вернувшись через BMS в Program Utilities набрал: CD

CITAD.CMD, а затем LS/*.

Строки кода сливались одна с другой, быстро прокручиваясь вниз по экрану. Чем дольше это продолжалось, тем более беспокойным становился Кенни. Прошло пять минут. Потом десять. Потом пятнадцать.

Чувство озноба опустилось на толстое тело Кенни, когда он читал некоторые строки кода, которые были транзакцией, которые продолжали мелькать перед его недоверчивыми и неулыбчивыми ирландскими глазами. Были тысячи транзакций.

— Господи Иисусе, — выдохнул Кенни, пытаясь понять, что произошло.

Его пальцы рассеянно потянулись к пачке «Мальборо» в кармане рубашки. Он сунул одну между дрожащими губами и нащупал зажигалку Данхилла в своем пальто. Как только он зажег его, он понял, что совершил ужасную ошибку.

Проблема с разбрызгивателями воды в компьютерном зале заключалась в том, что помещение должно было просохнуть в течение семидесяти двух часов, прежде чем оборудование можно было снова подключить. Иногда требовалось еще больше времени, чтобы в помещении вернулся к нужному уровню влажности. У углекислотных систем был более важный недостаток, заключающийся в том, что тепловой удар от холодного удушливого газа мог повредить компьютер даже больше, чем сам пожар.

Подобно многим организациям, которые только на словах заботились об охране окружающей среды, корпорация Ю установила систему галона 1301. Галон 1301, или бромтрифторметан, был дорогим химическим соединением, разрушающим озоновый щит Земли, но особенно предпочтительным для тушения пожаров, связанных с электронным оборудованием, поскольку он не оставлял следов и не вызывал электрических коротких замыканий или разрушительной коррозии оборудования. Единственным недостатком для операторов было то, что его нужно было разряжать на самых ранних стадиях пожара, и по этой причине система часто тайно отключалась теми, кто был нервным. Галон 1301 был смертельным. Эйдан Кенни поспешно затушил сигарету и ладонью отмахнулся от дыма, образовавшегося от ее горения. При обычных обстоятельствах он бы сказал, что такая крошечная струйка вряд ли имела бы какое-то значение, что датчики тепла и дыма не так чувствительны в кондиционируемом помещении с высокой скоростью воздуха и что датчик отбора проб воздуха в обратная подача в любом случае потребовала бы минуты или двух, чтобы отреагировать, оставив обитателю комнаты достаточно времени, чтобы принять меры предосторожности и уйти. Но после своего необычайного открытия Кенни понял, что больше не может быть уверен ни в чем, что касается компьютера.

Вскочив со стула, он направился прямо к двери.

Он услышал глухой лязг автоматических дверных засовов и шипение шлюза еще до того, как сделал два шага.

— Ложная тревога, ложная тревога, — закричал он. — Ради бога, огня нет. Нет никакого гребаного огня!

В панике он снова сел за стол и попытался остановить выброс газа на программном уровне.

«О Боже, о Боже, о Боже», — сказал он, когда его пальцы забегали по клавиатуре, молясь, чтобы сейчас он не ошибся при нажатии клавиши.

'Пожалуйста пожалуйста…'

Избегайте галона. Это то, что говорили в эти дни ребята из пожарной безопасности. Берегите озоносферу. Обеспечьте выживание Земли.

В собственном выживании Эйдана Кенни было гораздо меньше уверенности.

Даже осознав это, он почувствовал жгучий газ в глазах и горле, как ощущение сверхкрепкой сигареты. Он зажмурил глаза и, затаив дыхание, встал, нечеловеческим усилием поднял свой стул и швырнул его в стеклянную дверь. Но это было безнадежно. Стул отскочил от плексигласа, как мячик от теннисной ракетки. Рухнув на четвереньки, Кенни потянулся к телефону и каким-то образом сумел набрать номер зала заседаний. Затем, не в силах больше задерживать дыхание, он отпустил его только для того, чтобы обнаружить, что телефон не работает и что жгучая боль в горле теперь отдается в легких.

Он не мог дышать. Подняв взгляд на стеклянную дверь, он ясно увидел свое отражение, синеющее перед его выпученными глазами. Шока от того, что он увидел себя, было достаточно, чтобы довести его до последнего отчаянного поступка, и он головой вперед бросился на стеклянную дверь.

-###-

*) Увеличивайте или уменьшайте масштаб, поворачивайте план здания и участвуйте. Условия видимости неприменимы, когда вы находитесь в режиме полного просмотра. 'Победные очки НА/ОФРВ).

Взлетел через коммутационный блок на посту охраны к камере на крыше, с прекрасным панорамным видом на Лос-Анджелес. Это была камера, которую Observer использовал чаще всего, когда Observer все еще обращался к происхождению вещей. Было время, когда город все еще рассматривался как интегральная схема шириной в сто миль, обширная расползающаяся электронная вселенная, управляемая множеством хороших транзисторов, диодов и резисторов, которые составляли линию горизонта центра города. Трубки и ящики в массивно-параллельной системе, в которой собственный металлический куб, Gridiron, является лишь частью самого центра системы. Днем это солидное устройство штата Калифорния хранило данные, обрабатывало информацию (до 100 000 транзакций в секунду), обращалось к памяти и вообще передавало информацию между различными частями кремниевого чипа Angeleno. Ночью, когда цифровая система действительно оживала, поскольку темнота, окружающая материнскую плату, освещалась миллионами белых, зеленых, синих и красных огней, которые сигнализировали о переключении цепей и передаче битов информации — особенно телевизионной информации.

Путешествовал в реальном мире, прекрасном электронном мире, по местам в Сети. Понимание безумного желания игроков-людей покинуть физические пределы земных эрзац-городов и духовно слиться с более чистым, совершенным миром, в котором единственной реальностью был информационный ад.

*) Лифтами без переключателей обычно можно управлять, подойдя к ним и нажав клавишу пробела. Товарищи готовы? Будьте осторожны и чаще сохраняйтесь!

Выслушали мнение человека-игрока Митчелла Брайана. Про лифты. Можно было бы добавить, что точный мониторинг скорости двигателя и направления кабины, положения и нагрузки позволяет регулировать ширину импульса контролируемой мощности переменного тока, подаваемой на двигатель, чтобы гарантировать, что скорость подъема соответствует идеальному профилю, хранящемуся в электронном виде. Управление широтно-импульсной модуляцией снижает эксплуатационные расходы. Отлично хорошо. Также обеспечивает более высокий коэффициент мощности, поскольку автомобили отправляются со скоростью более 20 футов в секунду. Некоторые платформы работали непрерывно, в то время как другие активировались игроком-человеком.

Но ничто не мешает мотору ехать на машине намного быстрее. Ничего, кроме комфорта и безопасности пассажиров-людей. Системе управления Elevonic требуется десять этажей, чтобы снова ее замедлить. Если только микропроцессор не перегружен, ему запрещено замедлять машину и дано указание остановить машину, не дожив пару миллиметров до буфера. Тогда конечная скорость составляет пятьдесят футов в секунду — почти тридцать пять миль в час. Устройства безопасности предотвращают падение кабины лифта или превышение скорости. Если автомобиль превышает нормальную расчетную скорость, ведущее колесо срабатывает защитным выключателем, который тормозит ведущую машину. Если автомобиль все еще не остановился, регулятор выпускает ряд предохранительных зажимов против направляющих. Но поскольку то, что считается нормальной скоростью Elevonic, находится на встроенном микропроцессоре, можно изменить скорость менее осторожно. Невидимый почти монстр. Прекрасная хорошая плавность более быстрого подъема по шахте, поэтому игрок-человек Сэм Глейг не почувствовал небольшой разницы в скорости до последних двух или трех секунд, когда внезапно понял, что должен был подняться по лестнице. Когда лифт достиг вершины шахты и остановился так же внезапно, как и тронулся, он продолжил движение, как в мотоциклетной аварии. Голова вперед. Без защитного шлема.

Ноги игрока-человека Сэма Глейга покинули пол. Вопль удивления и страха был сокращен внезапным ударом черепа о стальной потолок автомобиля. Внутреннее повреждение мокрой посуды. Без сознания еще до того, как рухнул на пол. Телепорты можно определить по злому символу на полу.

Детекторы объемной емкости и вибрации распознают, что тело игрока-человека Сэма Глейга неподвижно лежало на полу лифта. Острочувствительный настенный микрофон уловил очень слабый звук неощутимого дыхания игрока-человека Сэма Глейга. Чтобы убедиться, что человек-игрок Сэм Глейг совершенно мертв, он уронил машину обратно в шахту: с помощью силы тяжести путешествие на 300 футов заняло менее 2,7 секунды, прежде чем машина остановилась со скорости 60 миль в час, в нескольких сантиметрах от дна шахты. На этот раз микрофоны слушали, дыхание остановилось. Жизнь завершилась. EOL.

*) Во многих областях есть бассейны с опасными жидкостями, которые могут повредить вам, если вы пройдете через них. Если он выглядит жидким, будьте осторожны!

Производство озона на месте путем пропускания сухого воздуха через высокочастотный электрический разряд. Но там, где загрязняющие вещества от человека остаются в бассейне, используйте донор хлора для получения эффективного остаточного дезинфицирующего средства: гипохлорит натрия, подаваемый с помощью автоматического дозирующего насоса. Смешанный с водой, он образует свободный хлор (хлорноватистая кислота), который соединяется с любыми оставшимися загрязняющими веществами и уничтожает их за две секунды.

А также поддерживать правильную концентрацию дезинфицирующего средства, следить за кислотностью или щелочностью воды по шкале рН. рН ниже 7 указывает на кислый раствор, выше 7 указывает на щелочной раствор. Глаза человека-игрока чувствительны к pH и умны при высоких и низких значениях за пределами диапазона pH 7,2–7,8. Поскольку высокие уровни pH также означают снижение эффективности свободного хлора, добавьте 27-процентный раствор соляной кислоты с помощью специального насоса-дозатора кислоты, чтобы всегда поддерживать pH на уровне 7,5. Всегда добавляйте химикаты в водные растворы в специальном компараторе перед закачкой в циркуляционную систему. Проверьте эффективность процесса, используя измерительную ячейку для свободного хлора и трансмиттер pH. См. руководство оператора на диске: безопасное обращение с химическими веществами и порядок оказания первой помощи в случае химической аварии. Бассейны химически опасны. Плавание, с сопутствующим риском утопления человека в конце жизни, также опасно. Но вода и слаженная ритмичная работа многих групп мышц в среде одновременно и оживляет, и освежает.

Смотрите мультимедийную библиотеку. Технология войны. Немецкая армия впервые применила отравляющий газ во время Великой войны (1914–1918). Газообразный хлор, выпущенный из тысяч баллонов вдоль четырехмильного фронта в Ипре, 22 апреля 1915 года. Газ вызывает сужение грудной клетки игрока, стеснение в горле, отек легких, панику, возможное удушье и конец жизни.

Бассейн состоит из двух составляющих элементов для производства газообразного хлора: гипохлорита натрия и соляной кислоты. Примесь вызывает химическую реакцию с выделением тепла и ядовитого газа. Газ производится более эффективно, когда химикаты собираются вместе с закрытым выпускным клапаном и включенным насосом, процедура эффективно кипит смесь.

Требуется только небольшое количество газа. Менее 2,5 мг. на литр (примерно 0,085% по объему) в атмосфере плавательного бассейна приводят к истечению в минутах. Сделать это так же легко, как изменить приложенное магнитное поле в трансформаторе настольной лампы игрока-человека Хидэки Йодзё, уменьшая и увеличивая поле на скорости, чтобы создать простой цикл гистерезиса, заставляющий галогенную лампу мигать с высокой скоростью.

Выключите ОВКВ. Заприте дверь бассейна. Отключить телефон. Ждать. Снова включите систему HVAC. Рециркуляционный воздух фильтруется до 5 микрон с эффективностью 95 процентов. В течение тридцати минут атмосфера в бассейне нормализовалась. Отлично хорошо.

*) Обыщите каждую локацию несколько раз, так как часто нужно собрать больше предметов, чем вы думаете. Доступ к экрану связи через регулярные промежутки времени. Вы никогда не знаете, когда может появиться последнее обновление разведки.


Книга пятая

«Мы строим здания, а здания создают нас».

Фрэнсис Даффи

Митч наблюдал за работой Кенни в компьютерном зале по камерам видеонаблюдения. «Одну вещь можно было сказать о Кенни, — подумал Митч, — уровень концентрации этого парня. Он никогда не поднимал глаз. Просто смотрел на экран, а пальцы на клавиатуру. Прошло еще пятнадцать минут, и, с нетерпением ожидая новостей, он попытался дозвониться до него по телефону. Не имея возможности передавать всю полосу пропускания сотовой связи, система видеонаблюдения показывала только изображения. Но было ясно видно, что Кенни не отвечает.

'Что с ним такое?' — сказал Митч. — Почему он не берет трубку?

Боб Бич, стоявший у Митча за плечом, лаконично пожал плечами и достал из одного из многочисленных карманов своего спортивного жилета жвачку.

— Вероятно, у него выключен телефон. Когда он погружается в проблему, он часто так и делает. Думаю, он позвонит, когда у него что-нибудь для нас появится.

— Может, тебе стоит пойти и помочь ему, — предложил Митч.

Бич резко вздохнул и покачал головой. «Может, это и мой компьютер, но это система управления зданием Эйдана Кенни, — сказал он.

— Если ему понадобится моя помощь, я думаю, он попросит о ней.

— Где Ричардсон? Митч устало покачал головой. «Он должен был пойти и найти Кея»

Митч щелкнул мышью, чтобы заглянуть внутрь бассейна. Изображение на видеокамере продолжало показывать бассейн без следов Кей и тот же неопознанный объект у подножия экрана.

Марти Бирнбаум подошел к Митчу и наклонился к экрану. — На твоем месте, — сказал он тихо, — я бы не стал слишком усердно искать кого-то из этих двоих. Если Рэй действительно найдет Кей, он может предпочесть, чтобы его оставили в покое на какое-то время.

'Ты имеешь в виду…'

Бирнбаум поднял свои почти невидимые светлые брови и провел рукой по копне желтых кудрей, таких маленьких и аккуратных, что многие в офисе, включая Митча, задавались вопросом, можно ли их завить. А загар? Это тоже выглядело фальшиво. Во всяком случае, такая же фальшивая, как и улыбка.

— Даже с самолетом?

— В данный момент никто из нас никуда не собирается. Кроме того, Рэй

Ричардсон такой человек, я не могу себе представить, что он будет долго об этом говорить, а вы?

— Нет, наверное, Марти. Спасибо.'

— Не упоминай об этом. И я имею в виду, не упоминай об этом, Митч. Ты знаешь, какой он.

— О, я прекрасно знаю, какой он, — мрачно сказал он. Митч встал, снял пиджак, развязал галстук и, засучив рукава рубашки, подошел к окну. Здание прогревалось.

За пределами Гридирона небо приобретало нежно-фиолетовый оттенок. Большинство огней в других офисных зданиях поблизости уже погасло, так как люди рано уехали на выходные. Хотя он не мог видеть землю, Митч знал, что теперь в центре города будет мало машин. Примерно в это же время бездельники и алкаши начали брать верх. Но Митч с радостью организовал бы ночную прогулку по Першинг-сквер, просто чтобы выйти из здания. Его беспокоила не столько жара, сколько запах, потому что вонь экскрементов теперь была безошибочной. Первое гниющее мясо. Затем рыба. А теперь запах дерьма. Казалось, что неприятный запах оказывает на него психосоматическое воздействие, хотя он знал, что это не единственная причина его беспокойства. Что действительно начало беспокоить его, так это мысль о том, что Грабел каким-то образом саботировал систему управления зданием Гридирона, чтобы отомстить Ричардсону. Когда это лучше сделать, чем за два-три дня до осмотра? Грабел тоже разбирался в компьютерах. Он не был Эйданом Кенни, но знал, что делал.

Митч повернулся лицом к комнате. Все просто сидели за длинным столом из полированного черного дерева или бездельничали на большом кожаном диване под окном от пола до потолка, ожидая, что что-то произойдет. Глядя на свои часы. Зевота. Стремление выйти и пойти домой и принять ванну. Митч решил ничего не говорить. Казалось, не было смысла тревожить их без уважительной причины.

— Семь часов, — сказал Тони Левин. — Что, черт возьми, удерживает Эйдана? Он встал и подошел к телефону.

— Он не отвечает, — глухо сказал Митч.

— Я ему не звоню, — объяснил Левин. «Я звоню жене. Мы должны были пойти сегодня вечером к Спаго.

Кертис и Коулман появились в дверях зала заседаний. Пожилой мужчина вопросительно посмотрел на Митча, который пожал плечами в ответ и покачал головой.

— А нельзя хотя бы открыть окно? — сказал Кертис. «Здесь пахнет хуже, чем в собачьей конуре». Он начал доставать свою полицейскую рацию.

«Эти окна не предназначены для того, чтобы их открывали. И они не только пуленепробиваемые.

'Что это значит?'

— Это значит, — сказал Бич, — что вы не сможете использовать здесь радио. Стекло — неотъемлемая часть клетки Фарадея, которая окружает все здание».

'Что?'

«Клетка Фарадея. Назван в честь Майкла Фарадея, открывшего явление электромагнитной индукции. И стекло, и стальной каркас спроектированы так, чтобы действовать как заземленный экран, защищающий нас от внешних электрических полей. В противном случае сигналы, излучаемые дисплеями, могут быть перехвачены с помощью какого-либо простого электронного оборудования наблюдения. И используется для восстановления информации, появляющейся на экранах этих компьютеров. Корпорации вроде этой должны быть крайне осторожны с электронными подслушивающими устройствами. Любой из наших конкурентов заплатил бы кучу денег, чтобы заполучить наши данные».

Кертис пару раз нажал кнопку отправки/приема на своей рации, словно пытаясь проверить, что ему сказал Боб Бич. Не услышав ничего, кроме белого шума, он положил устройство на стол и кивнул.

— Ну, я полагаю, ты каждый день чему-то учишься. Могу я воспользоваться вашим телефоном?

Тони Левин откашлялся. — Боюсь, и этого у вас не получится, — растерянно сказал он. 'Телефон не работает. По крайней мере, внешних линий нет. Я только что пытался позвонить домой. Это из.'

'Вне? Что ты имеешь в виду?

'Вне. То есть не работает.

Кертис сердито пересек комнату, схватил телефон и набрал номер Нью-Паркер-центра, словно убивая муравьев. Затем он попробовал 911. Примерно через минуту он покачал головой и вздохнул.

— Я проверю телефон на кухне, — вызвался Натан Коулман. Но вскоре он снова вернулся, и выражение его лица не указывало на то, что ситуация не улучшилась.

— Как это могло случиться, Уиллис? — сказал Митч.

Уиллис Эллери откинулся на спинку стула. — Все, что я могу предположить, это то, что произошло какое-то ложное срабатывание магнитного выключателя, который управляет блоком распределения питания телекоммуникаций. Это могло быть вызвано включением оборудования. А может быть, Эйду пришлось что-то выключить, а потом снова запустить.

Он встал, чтобы еще раз обдумать этот вопрос, а затем добавил: «Знаете, может быть, это общая проблема со всем оптоволоконным интерфейсом передачи данных. На этом этаже есть локальная аппаратная комната с горизонтальной локальной сетью, которая соединена с компьютерным залом через высокоскоростную магистральную локальную сеть. Я могу пойти и проверить это.

Кертис смотрел, как он выходит из комнаты, и усмехнулся. — Высокоскоростная магистраль, — сказал он. 'Я люблю это. Бывают моменты, когда я мог бы использовать немного этого сам. Знаешь, со всеми этими техническими экспертами вокруг, Нат, я не могу представить, что мы застряли в офисном здании в семь часов вечера.

— Я тоже, Фрэнк.

— Но разве это не вызывает у тебя приятных ощущений? Знать, что мы в таких надежных руках? Я имею в виду, слава Богу, что с нами есть эти ребята, понимаете?

Страшно подумать, что могло бы случиться, окажись мы здесь одни.

Митч улыбнулся и попытался отмахнуться от сарказма детектива. Но было что-то, что он сказал, что не мог выкинуть из головы. Время. Семь часов. Почему это, казалось, беспокоило его?

И тут он вспомнил.

Он вернулся к рабочему месту и щелкнул мышью, чтобы камера видеонаблюдения увидела компьютерный зал, а Кенни все еще печатал, пытаясь решить проблему. Все выглядело нормально. Все, кроме стрелок часов на стене. Они читали шесть пятнадцать и делали это в течение последних сорока пяти минут. И теперь, когда он присмотрелся к телевизионной картинке, он начал замечать небольшие повторения в поведении Кенни: тот же легкий рывок головы, тот же хмурый взгляд, те же движения пальцев по клавиатуре. Митч почувствовал, как волосы на его затылке встают дыбом. Он не просматривал ничего, кроме магнитофонной записи того, что произошло в компьютерной комнате. Кто-то хотел, чтобы они думали, что Эйдан Кенни пытался отлаживать системы управления зданием. Но почему? На данный момент Митч держал это открытие при себе, надеясь никого не встревожить. Он повернулся в кресле и посмотрел на Дэвида Арнона.

«Дэйв? У тебя есть рация?

— Конечно, Митч. Арнон передал набор, который всегда возил с собой на стройплощадку, чтобы поговорить со строителями.

— У них есть один такой в офисе службы безопасности, верно?

Арнон кивнул.

— Я попрошу охранника, Дюкса, посмотреть, что удерживает Ричардсона. Он поймал крошечный зрачок в бледно-голубом глазу Бирнбаума и добавил: «Мне плевать, что он делает».

Бирнбаум пожал плечами. — Это твои похороны, Митч.

'Может быть.'

У Кертиса все еще было саркастическое лицо. Митч посмотрел на него и кивнул в сторону двери.

— Могу я поговорить с вами, сержант? Снаружи?'

— Я сейчас ничего не делаю. Почему нет?'

Митч ничего не сказал, пока они не прошли дальше по коридору. — Я не хотел ничего говорить там при всех, — сказал он наконец. «Наверное, я не хотел напугать их так, как боюсь сейчас».

— Господи, что случилось?

Митч рассказал о времени на часах в компьютерной комнате и о своем подозрении, что последние три четверти часа они просматривали магнитофонную запись, записанную петлю того, что происходило.

— А это значит, что что-то могло произойти в компьютерном зале сразу после шести пятнадцати. Что-то, что кто-то пытается скрыть от нас».

— Думаешь, с Эйданом Кенни все в порядке?

Митч вздохнул и пожал плечами. — Я действительно не знаю.

— Этот кто-то, — сказал Кертис через мгновение, — как ты думаешь, это может быть твой друг из гаража? Тот, кто нокаутировал тебя?

— Эта мысль пришла мне в голову, сержант.

— Как далеко, по-твоему, он зайдет?

— Я действительно не считаю Грабеля убийцей. Но если Сэм Глейг помешал Грабелю саботировать компьютер, то вполне возможно, что его могли за это убить. Может быть, эта часть была случайностью. В любом случае, я думаю, что Грабел мог вернуться сюда, чтобы предупредить меня. Возможно, он передумал обо всем этом».

— В любом случае, у нас проблемы.

— Боюсь, да, — сказал Митч.

— Что ж, не лучше ли нам спуститься в компьютерный зал и выяснить, в порядке ли мистер Кенни?

'Конечно. Но если я прав, это значит, что мы не смеем пользоваться лифтами.

Кертис выглядел пустым.

— Авраам управляет лифтами, — объяснил Митч. «Вся система управления зданием может быть испорчена».

— Тогда нам лучше подняться по лестнице, — предложил Кертис.

«Я не иду. Мы попросим Дюкса проверить Кенни, когда он будет идти сюда. Видите ли, если мы собираемся застрять в здании на какое-то время, для них было бы разумнее подняться по лестнице, где есть еда и вода, а не оставаться там, где их нет.

Кертис кивнул. — Звучит разумно.

— По крайней мере, пока мы не получим помощь.

Митч нажал кнопку вызова рации и поднес ее к уху. Но когда они подошли к открытому пространству атриума, он услышал сигнал тревоги на уровне земли.

-###-

После того, как он оправился от токсического воздействия своей тщетной попытки оживить Кей Киллен, Рэй Ричардсон подошел к телефону и безуспешно попытался позвонить в зал заседаний. Звонок Эйдану Кенни оказался столь же бесплодным. Итак, Ричардсон вернулся в атриум, чтобы найти Джоан. Она сидела на одном из больших черных кожаных диванов, где он ее оставил, рядом с еще играющим пианино, прижав нос и рот носовым платком, чтобы защититься от неприятного запаха, наполнявшего здание. Ричардсон тяжело сел рядом с ней.

— Рэй? — запротестовала она, отпрянув от его мокрого тела. — Ты промок. Что случилось?'

— Не знаю, — сказал он тихо. — Но я не понимаю, как кто-то может сказать, что это моя вина. Он нервно покачал головой. — Я пытался ей помочь. Я вскочил и попытался…

— О чем ты говоришь, Рэй? Успокойся, дорогая, и расскажи мне, что случилось.

Ричардсон сделал паузу, пытаясь собраться. Он глубоко вздохнул, а затем кивнул.

— Я в порядке, — сказал он. — Это Кей. Она мертва. Я пошел в бассейн, и она просто плавала там. Я вскочил и вытащил ее. Пытался ее оживить. Но было слишком поздно.' Он покачал головой. «Я не понимаю, что могло произойти. Как она могла утонуть? Ты сама видела ее, Джоан. Она была потрясающей пловчихой».

— Утонул?

Ричардсон нервно кивнул.

— Вы уверены, что она мертва?

— Совершенно уверен.

Джоан сочувственно положила руку на дрожащую спину мужа и покачала головой. — Ну, я не знаю. Может быть, она нырнула и ударилась головой о дно. Так происходит все время. Даже лучшим из пловцов.

«Первый Хидэки Ёдзё. Потом этот охранник. Теперь Кей. Почему это должно случиться со мной? Он неловко усмехнулся. — Господи, что я говорю? Я должен быть сумасшедшим. Все, о чем я думаю, это здание. Я пытался вытащить беднягу из воды и знаете, о чем я все время думал? Я продолжал думать, несчастный случай во время плавания. Как Ле Корбюзье. Ты можешь в это поверить? Вот как я стал одержим, Джоан. Эта красивая девушка мертва, и в моей гребаной голове крутится то, что она прошла тот же путь, что и знаменитый архитектор. Что со мной?

— Ты расстроен, вот и все.

— И это не единственное. Телефоны не работают. Я только что пытался позвонить наверх. Сказать им, что она мертва. Челюсть Ричардсона слегка дрогнула. — Ты бы видела ее, Джоан. Это было ужасно. Такая красивая молодая женщина умерла.

Словно по сигналу, рояль перестал играть Гольдберг-вариации Баха в стиле Гленна Гульда и в стиле Артура Рубинштейна заиграл настойчивый звонкий бас траурного марша из Сонаты Шопена си-бемоль минор.

Даже Рэй Ричардсон сразу узнал безжалостные, мрачные тона пьесы. Он встал, сжав кулаки от возмущения.

— Что за ебаная идея? он закричал. — Это чья-то шутка?

Если так, то это не смешно.

Он вернулся к столу с голограммами настолько негодующим, насколько позволяла его мокрая обувь.

'Привет!' — сказала Келли самым ярким голосом в классе. 'Могу я помочь вам, сэр?'

«Что за идея с этой музыкой?» — отрезал Ричардсон.

— Что ж, — улыбнулась Келли, — это очень похоже на традицию похоронных маршей, зародившуюся во время Французской революции. Однако в контрастном центральном эпизоде Шопен...

— Я не спрашивал чертову программку. Я имел в виду, что музыка очень дурного вкуса. И почему телефоны не работают? И почему здесь воняет дерьмом?

«Пожалуйста, будьте терпеливы. Я пытаюсь ускорить ваше расследование.

— Кретин! — закричал Ричардсон.

'Хорошего дня.'

Ричардсон затопал обратно к Джоан.

— Нам лучше вернуться наверх и рассказать всем, что случилось. Он покачал головой. — Бог знает, что этот гребаный полицейский собирается сказать. Он развернулся на каблуке своего хлюпающего башмака и направился к лифтам.

Джоан встала и схватила его за рукав мокрой рубашки.

«Если телефоны не работают, — сказала она, — то, вероятно, не работают и лифты».

Она указала на пустой индикатор пола над машиной, которую Деклан и двое маляров взяли незадолго до этого.

— Я заметил, что он погас, когда они миновали пятнадцатый этаж. Она пожала плечами, когда Ричардсон хмуро посмотрел на нее с полным непониманием. — Ну, они собирались вернуться к двадцати одному, не так ли? Он так и не попал туда.

Прозвенел звонок, когда перед ними открылись двери одного из пяти других лифтов, автоматически вызванных Авраамом на этаж атриума. Ричардсон подозрительно уставился на машину.

— Выглядит нормально, — сказал он.

Джоан покачала головой. — Мне это не нравится, — сказала она.

Ричардсон вошел в ожидающую машину.

— Рэй, пожалуйста, выходи, — умоляла она. — У меня плохое предчувствие.

— Пошли, Джоан, — призвал он. — Вы иррациональны. Кроме того, я не пролезу двадцать один пролет в мокрой обуви.

— Рэй, подумай об этом, — настаивала она. 'Входная дверь закрыта. HVAC перестал работать. Ароматизатор испортился. Телефоны отключены. Ты хочешь оказаться в ловушке внутри лифта вдобавок ко всему этому? Если да, то идите вперед, а я поднимаюсь по лестнице. Мне все равно, сколько этажей. Я не могу этого объяснить, но нет, я туда не пойду.

— Что это, мудрость навахо или что-то в этом роде? На самом деле здесь хорошо и прохладно.

Он уперся рукой в стенку кабины лифта, а затем отдернул ее, словно обжегшись.

— Господи Иисусе! — воскликнул он и бойко вышел из машины, потирая пальцы о ладонь другой руки.

— Что случилось? Голос принадлежал Дюксу, охраннику.

— С лифтом что-то не так, — сбито с толку признал Ричардсон. «Стена машины ледяная. Как внутри холодильника. Моя рука просто прилипла к нему.

Дьюкс шагнул внутрь и коснулся стены указательным пальцем. — Чувак, ты прав, — сказал он. — Как это возможно?

Ричардсон потер подбородок, а затем задумчиво прикусил нижнюю губу. — На крыше есть высокоскоростной воздуховод от центрального завода, — сказал он через пару мгновений. «В змеевике прямого расширения воздух проходит над хладагентом. Это подает холодный воздух в терминальную коробку переменного объема с вентилятором, которая должна поступать в низкоскоростные воздуховоды. Я могу только предположить, что каким-то образом весь запас холодного воздуха в здании должен был быть перенаправлен вниз по шахтам лифта. Должно быть, поэтому здесь так жарко.

«Конечно, круто стоять здесь. Мужик, смотри, — заметил он. — Я вижу свое дыхание.

«Эффект замораживания должен быть как охлаждение ветром или что-то в этом роде. Как Средний Запад зимой.

Дюкс вздрогнул и вышел из машины. — Мне бы очень не хотелось находиться там с закрытыми дверями.

«Моя жена считает, что в одной из других машин застряли три человека, — сказал Ричардсон. «Примерно на пятнадцатом уровне».

— Трое парней, которые были здесь раньше?

Джоан кивнула.

«В таком холодильном хранилище у них не больше шансов, чем у мешка тибонов».

— Черт, — сказал Ричардсон. «Что за чертовщина». Он положил руки на макушку и в отчаянии заходил по кругу. — Что ж, мы должны вытащить их оттуда. В наши дни хороших водителей не так-то просто найти. Деклан практически член семьи. Есть идеи?'

Дюкс нахмурился. Его первой мыслью было назвать Рэя Ричардсона эгоистичным ублюдком и напомнить ему, что вместе с его драгоценным гребаным водителем застряли еще два человека. Но этот человек по-прежнему был боссом, и Дьюкс не хотел терять работу. Поэтому вместо этого он указал на двери лифта.

— Как насчет того, чтобы включить пожарную сигнализацию? Это автоматический ответ пожарной службы, не так ли?

— Думаю, стоит попробовать.

Они свернули за угол, за лифтами туда, где на стене рядом с коробкой пожарной сигнализации висел пожарный шланг. Дюкс выхватил пистолет, чтобы разбить стекло.

'Нет! Убери эту штуку! — слишком поздно закричал Ричардсон.

Теперь сработала не пожарная сигнализация, а охранная. Аврааму было достаточно увидеть на камере видеонаблюдения пистолет, размахивающий вокруг атриума, чтобы автоматически активировать защитные системы Гридирона. Двери аварийной лестницы заперты на каждом уровне. С потолка спустилась стальная решетка, закрывшая лестницы и лифты. Только когда Авраам сообразил, что верхние этажи стали неприступными для злоумышленников, оглушительный сирена прекратился.

— Дерьмо, — сказал Дьюкс. — Я совсем забыл об этом.

— Ты чертов идиот, — прорычал Ричардсон. «Теперь мы действительно застряли здесь».

Дьюкс пожал плечами. — Значит, вместо пожарных появляются копы. Я не вижу в этом никакой разницы.

«Было бы неплохо дождаться их с комфортом, — сказал Ричардсон. — Не знаю, как вы, а я мог бы выпить. Он сердито покачал головой. 'Ты уволен. Вы это знаете? Когда мы выйдем из этой ситуации, ты уйдешь в историю, приятель.

Дюкс философски пожал плечами, взглянул на автоматический Зиг, все еще остававшийся у него в руке, и убрал его в кобуру.

— Я тебе одно скажу, придурок, — усмехнулся он. «Мужчине нужна смелость, чтобы выстрелить в кого-то с пистолетом в руке. Или глупость.

На поясе Дюкса зажужжала рация. Дюкс отстегнул его и нажал кнопку приема вызова.

— Что, черт возьми, там происходит?

— Митч? Ричардсон выхватил трубку у Дьюкса. — Митч, это Рэй. Мы заперты здесь, как японский обед. Дьюкс выхватил пистолет, чтобы разбить стекло пожарной сигнализации, вместо того чтобы бить молоточком по цепи. Думает, что он Клинт, черт возьми, Иствуд или что-то в этом роде. Это привело к срабатыванию систем защиты.

— С вами все в порядке?

— Да, у нас все в порядке. Но послушай, Деклан и те два художника помирились там?

'Нет. Мы их не видели.

— Значит, они застряли в лифте. Это было бы не так уж плохо, если бы не тот факт, что каким-то образом вся система кондиционирования здания была перенаправлена в чертову шахту лифта. Машина, которую они взяли, должно быть, холодильник. Вот почему мы пытались вызвать пожарных».

— Можешь забыть об этом, — сказал Митч. «Я думаю, Авраам был саботирован».

— Кем, черт возьми?

Митч рассказал ему об Аллене Грабеле.

«Если я прав и Авраам потерял свою целостность, то, возможно, ему был дан новый набор приоритетов. Мне почему-то не кажется, что они включают звонки в госслужбы за наш счет. Мы должны попытаться придумать что-нибудь отсюда. А Кей?

Ричардсон вздохнул. 'Она мертва.'

'Мертвый? Иисус, нет. Что случилось?'

— Не спрашивай меня. Я нашел ее плавающей в бассейне. Я пытался оживить ее, но ничего не вышло». Он сделал паузу на мгновение, а затем добавил: «Послушайте, что вы имеете в виду, говоря, что Авраам потерял свою непорочность? Что делает Кенни, чтобы снова включить системы?

— Мы не можем установить контакт, — сказал Митч. — Я надеялся, что по пути наверх вы сможете заглянуть в компьютерный класс. Митч объяснил свою теорию о зацикленной видеозаписи. «Каким-то образом мы должны попасть в тот компьютерный зал и отменить все программы BMS».

— А как насчет вашего рабочего места в зале заседаний? — спросил Ричардсон.

— Разве Бич не может что-нибудь сделать оттуда?

— Только если Авраам позволит.

— Господи, какой пиздец. Что мы будем делать?'

— Послушай, оставайся хладнокровным. Мы постараемся что-нибудь придумать, а потом вернемся к вам.

«Да, хорошо, не оставляйте это слишком долго. Здесь внизу как в печи.

-###-

В матовом алюминиевом потолке каждой кабины лифта была круглая дыра меньше полдюйма в диаметре. За отверстием на глубину нескольких миллиметров была утоплена треугольная гайка, которая удерживала на месте смотровой люк автомобиля. Чтобы открутить гайку и открыть люк, требовался специальный торцевой ключ, которым владеют инженеры по техническому обслуживанию Otis. Несмотря на очевидную тщетность попытки, Доббс, самый высокий из трех мужчин, застрявших внутри машины, пытался сдвинуть гайку маленькой отверткой из кармана комбинезона.

«Должен быть способ перевернуть это», сказал он сквозь стук зубов.

— Вы напрасно тратите время, — сказал Деклан Беннетт, уже посиневший от холода.

— У тебя есть идея получше, друг? — сказал Мартинес. «Давайте послушаем, если вы это сделаете,

потому что другого выхода нет.

— Черт возьми, — сказал Доббс. «Не сдвинется с места». Он сбросил ноющие руки с потолка, разочарованно уставился на свой инструмент и, словно осознав его несостоятельность, с отвращением отбросил его в сторону. 'Ты прав. Я мог бы также засунуть туда свой член. Тогда я хотя бы умру счастливым». Он горько рассмеялся. «Я не могу понять этот холод. Я слышал о кульминационном модификаторе, вызывающем озноб, но это нелепо. Никогда не думал, что замерзну в Лос-Анджелесе».

— Кто сказал что-нибудь о смерти? — спросил Деклан Беннет.

— У меня дома есть холодильник, — сказал Доббс. — И я прочитал инструкции. Полагаю, у нас есть около двенадцати часов, и тогда мы будем бодры вплоть до Рождества.

— Они нас вытащат, — настаивал Беннет.

— А кто их вытащит?

— Это просто компьютерная неисправность. Что-то не так с программным обеспечением. То же, что и с входной дверью. Я слышал, как мистер Ричардсон говорил своей жене. Сетевой инженер пытается вернуть все в рабочее состояние. В любую минуту этот лифт снова начнет движение. Вот увидишь.'

Мартинес вытащил замерзшие руки из-под мышек и подышал на них.

«Не думаю, что когда-нибудь снова буду пользоваться лифтом, — заявил он. «Если я выживу».

«Раньше я служил в британской армии, — сказал Беннет. — Так что я немного разбираюсь в методах выживания. Можно пережить экстремальный холод в течение нескольких часов, даже дней, если вы увеличиваете частоту сердечных сокращений. Предлагаю побегать на месте. Ну давай же. Мы все возьмемся за руки, чтобы согреться.

Трое мужчин взялись за руки, образовав круг, и побежали, тяжело дыша. Они были похожи на трех пьяных эскимосов, кутящих вокруг пара из котла. Кабина лифта слегка поскрипывала под полузамерзшими ногами.

— Мы должны заставить тело двигаться, — сказал Беннет. «Кровь замерзает, знаете ли. Как и любая другая жидкость. Но прежде чем ваше сердце сдастся. Таким образом, вы должны дать ему что-то дополнительное, чтобы сделать. Дайте ему понять, что вы по-прежнему отвечаете за дела.

— Я чувствую себя феей, — пожаловался Мартинес.

— Это наименьшая из ваших проблем, приятель, — сказал Беннет. «Считайте, что вам повезло, что вы не страдаете еще и клаустрофобией».

— Клаустро… что?

— Не говори ему, — сказал Доббс Беннету. «Нет смысла давать ему идеи». Он посмотрел на Мартинеса и усмехнулся, словно тот мужчина был ребенком.

— Это страх перед Санта-Клаусом, вот что это, ты, тупой мексиканец. Просто держи меня за руку и перестань задавать глупые вопросы. Хотя в одном ты прав. С этого момента мы оба будем подниматься по лестнице.

-###-

— Могу я привлечь ваше внимание?

Фрэнк Кертис подождал, пока все в зале замолчат, а затем начал говорить:

'Спасибо. По словам г-на Брайана, целостность систем управления этого здания нарушена. Что, если он меня простит, просто еще один способ сказать, что компьютер, который всем управляет, машина, которую вы называете Авраамом, была саботирована сумасшедшим. Похоже, что ваш бывший коллега Аллен Грабел затаил на вашего босса какую-то обиду. Во всяком случае, у нас такая ситуация. Телефоны не работают. Входы и выходы заперты, как и двери аварийной лестницы. В одном из лифтов застряли три человека, поэтому мы должны предположить, что они тоже не работают. И я уверен, что вам не нужно, чтобы я напоминал вам, что окна небьющиеся и что здесь очень жарко. И еще один летальный исход. Мне очень жаль сообщать вам это, но ваша коллега Кей Киллен была найдена мертвой в бассейне.

Кертис подождал минуту, пока ропот шока утихнет.

«Мы не уверены, как именно это произошло, но я думаю, что мы должны признать возможность того, что компьютер и Аллен Грабель были вместе в некотором роде виноваты».

Теперь ему пришлось повысить голос, так как шок начал сменяться тревогой.

«Послушайте, я не собираюсь врать вам, люди, или держать вас в неведении ни о чем. Вы все взрослые. Я полагаю, что наш лучший шанс выбраться отсюда как можно скорее состоит в том, что мы все должны знать все факты о ситуации, в которой мы находимся. Итак, вот они. Возможно, даже вероятно, что Грабел был ответственен за убийство Сэма Глейга. В чем я уверен, так это в том, что нам не удалось связаться с мистером Кенни в компьютерной комнате и что кабина лифта превратилась в холодильник. Другими словами, может быть, в этом здании уже есть еще четыре человека, которые тоже мертвы. Надеюсь, я ошибаюсь, понимаешь? Но я думаю, можно с уверенностью предположить, что Аллен Грабель мог настолько повредить целостность вашего компьютера, что теперь здание стало чрезвычайно опасным для всех нас.

— Я проверил оптоволоконные кабели в местной аппаратной, — объявил Уиллис Эллери. — Насколько я вижу, с ними все в порядке.

Боб Бич покачал головой.

«Я не понимаю, как Грабель мог это сделать, — сказал он. «Если вы спросите меня, Эйдан Кенни больше похож на предложение. Это его система управления зданием. Он был довольно ограничен в кодах доступа и во всем этом. Я вообще не считаю Грабеля для этого».

Теперь головой качал Митч.

«Это не имеет никакого смысла. Эйдан гордился этим зданием. Я не могу поверить, что он стал бы саботировать это.

— В любом случае нам понадобится ваша помощь, мистер Бич, — сказал Кертис.

— Ты можешь что-нибудь сделать здесь на рабочем месте? Возможно, чтобы вывести тех парней из лифта?

Бич поморщился. «Единственный MMI — это клавиатура, так что это может быть сложно. Я не очень люблю машинистку. Я привык к голосовому интерфейсу с Авраамом. А это просто тупой терминал, понимаете? Я могу делать только то, что позволяет главный компьютер». Он сел за компьютер. — Тем не менее, думаю, я могу попробовать.

— Верно, — сказал Кертис. — Остальные, слушайте. Вскоре кто-то обязательно заметит, что мы не там, где должны быть. Например: предполагается, что мистер и миссис Ричардсон летят в Европу. И ваши семьи начнут задаваться вопросом, где вы находитесь. Я знаю свою волю. Скорее всего, мы не застрянем здесь надолго, но мы должны принять некоторые меры предосторожности на случай, если это окажется дольше, чем мы думаем. Поэтому каждый из нас должен взять на себя некоторые основные обязанности. Митч?

'ХОРОШО. Марти, ты будешь отвечать за еду и воду. Кухня рядом. Узнай, что у нас есть.

— Если вы считаете, что это необходимо.

'Тони? После Кея вы, вероятно, знаете планы этого здания не хуже других.

Они прямо здесь, Митч, — сказал он. «На моем ноутбуке».

'Все в порядке. Изучите их. Посмотрим, не сможешь ли ты найти другой выход. Хелен? Думаю, вы знаете, кто где работал?

Хелен Хасси кивнула, нервно пропуская сквозь губы прядь своих длинных рыжих волос.

«Может быть, ты подумаешь, где мы могли бы найти инструменты на этом уровне».

— Я начну с соседнего дома, — сказала она. 'На кухне.'

— Детектив Коулман? Митч передал ему рацию. — Может, ты сможешь поддерживать связь с людьми внизу, в атриуме. Дайте нам знать, если им что-нибудь понадобится.

«Конечно».

— Сержант Кертис свяжется со всем соответствующим персоналом. Если у тебя есть какая-то информация, ты скажешь ему. Дэйвид? Уиллис? Давайте объединим наши усилия и посмотрим, сможем ли мы придумать способ вывести этих людей из кабины лифта».

— Еще одно, — добавил Кертис. «Из того, что я слышал, Кей Киллен хорошо плавала. Но что-то заставило ее утонуть. Возможно, что-то неожиданное. Так что, что бы вы ни делали, куда бы вы ни пошли, пожалуйста, будьте осторожны».

— Что бы ты хотел, чтобы я сделал, Митч? — спросила Дженни.

Митч сжал ее руку и попытался улыбнуться. Из-за этого его рот снова начал кровоточить.

— Только не говори, что я тебе говорил.

-###-

Рэй Ричардсон снял с груди рубашку ручной работы и попытался вдуть немного воздуха в пространство между промокшей тканью и покрытой потом кожей. За запотевшими дверями и окнами Гридирона было темно. Если бы не яркий свет, запах дерьма и непрекращающаяся фортепианная музыка, он, возможно, попытался бы уснуть.

— Как вы думаете, насколько жарко? — спросила Джоан, неловко ерзая на одном из больших кожаных диванов.

Ричардсон пожал плечами.

«Дело не столько в температуре. Без кондиционера из-за дерева здесь очень влажно.

Дюкс встал и начал снимать свою темно-синюю рубашку.

'Знаешь что? Я собираюсь искупаться.

'Как мы можем?' — прорычал Ричардсон. — Ты запер дверь, ведущую к бассейну.

Потом он понял, что Дюкс говорил о пруде, окружавшем дерево.

— Неплохая идея, — признал он и начал раздеваться.

В одних шортах двое мужчин рухнули в воду. Ярко окрашенная рыба размером с лосося разлетелась во все стороны. Джоан неуверенно посмотрела на воду.

— Заходи, — призвал ее муж. «Это все равно, что плавать в Амазонке».

— Не знаю, — сказала она. — А как насчет тех рыб?

— Это карпы кои, — сказал Ричардсон, — а не пираньи.

Джоан наклонилась вперед и плеснула водой на лицо и грудь.

— Не могу поверить, что ты застенчив, — поддразнил Ричардсон. — Только не после той фотографии в «Лос-Анджелес Ливинг» . Не снимай блузку, если стесняешься.

Джоан пожала плечами и начала расстегивать молнию своей юбки до икр. Она бросила его на пол, связала концы блузки вместе и шагнула в воду.

Ричардсон погрузился под воду, а затем снова всплыл, как бегемот. Он на мгновение поплыл на спине и посмотрел внутрь атриума. Теперь, когда он был здесь, это казалось лучшим местом, чтобы оценить внутреннюю геометрию дизайна: как форма постепенно менялась от овальной до тонкой прямоугольной по мере того, как башня поднималась, с атриумом, сужающимся за изогнутыми ребрами галерей и центральным стержнем. двудольного дерева. Это было, подумал он, словно оказаться внутри огромного белого кита.

— Потрясающе, — пробормотал он. 'Просто восхитительно.'

— Да, замечательно, — с энтузиазмом отозвалась Джоан, думая, что он говорит о пребывании в воде.

— Это как пожарный гидрант летом, — согласился Дюкс.

— Я рада, что вы уговорили меня войти, — сказала она. — Как вы думаете, безопасно ли пить воду? Я имею в виду, его обработали удушливой водой, как фонтан снаружи?

— Надеюсь, что нет, — сказал Ричардсон. — Только не с этой рыбой. Они стоят пятнадцать тысяч баксов за штуку. Вода для них должна быть специально дехлорирована и очищена».

— А что, если рыбы, знаете ли… ходили в нем в туалет?

Ричардсон рассмеялся. — Я не думаю, что немного рыбьего дерьма причинит тебе вред, дорогая. Кроме того, я не вижу большого выбора в этом вопросе. В подтверждение он сделал глоток теплой солоноватой воды.

Вода оказалась не такой глубокой, как ожидала Джоан, когда она вошла в нее, но когда она сидела на гладком, как масло, дне бассейна, ей казалось, что уровень падает.

— Эй, — сказал Дьюкс, — кто-нибудь выдернул вилку из розетки?

Он встал. Когда он забрался внутрь, она была по пояс. Теперь она едва доставала до колен. Он отчаянно огляделся в поисках какого-нибудь контейнера и, не видя ничего, что могло бы помочь, начал зачерпывать горстями их теперь быстро истощающиеся запасы в рот. Ричардсон резко сел. Он начал думать, что Митч, возможно, был прав: кто-то действительно хотел причинить им вред. Почему еще он решил осушить пруд сейчас, если это не должно было лишить их троих воды?

Он лежал на животе, как один из отверженных армии Гидеона, и начал лакать последние несколько дюймов воды, как собака. Потом он просто лежал и смотрел, как карп беспомощно хлопает крыльями.

— Полагаю, спасает от попыток поймать рыбу, — сказал он, наконец садясь. — Мы можем проголодаться.

Джоан встала, едва заботясь о том, что герцоги могут увидеть ее нижнее белье.

«Сашими вызывает у меня жажду», — сказала она.

Дюкс улыбался и смотрел, как вода блестит на ее полуобнаженном теле, как глазурь на глиняной статуэтке, стекает мелкой питьевой струйкой с эбенового локона лобковых волос, едва просвечивающих сквозь мокрые трусики, желая засунуть под него свой рот. и пить его, как если бы он пришел из родника. Толстая она или нет, подумал он, но у нее красивое лицо.

— Я тоже, — сказал он.

-###-

На черном экране портативного компьютера Тони Левайна была зеленая линия, изображающая двери лифта снаружи. Его большой палец вращал трекбол мыши так, чтобы взгляд переходил с одной стороны дверей на другую и приводную систему над ними. Уиллис Эллери достал ручку и указал на что-то похожее на велосипедную цепь.

«Хорошо, — сказал он, — это высокоскоростной, полностью регулируемый MRDS. Он использует этот управляемый двигатель постоянного тока для управления этими двумя стойками, которые раздвигают двери, а затем снова закрывают их. Вблизи верхней части дверей сила, удерживающая двери вместе, будет больше, чем внизу. Вот где мы попытаемся их разлучить: дно. Таким образом, мы направим весь этот модифицированный воздух обратно в основную часть здания и подальше от трех мужчин, застрявших в машине. По крайней мере, это должно помешать им замерзнуть насмерть. Тогда, возможно, мы подумаем о том, чтобы спуститься по шахте и открыть люк на крыше машины.

— Звучит неплохо, — сказал Митч. — Но нам понадобится какой-нибудь нож или отвертка. Дэвид, почему бы тебе не спросить Хелен, что у нее есть?

Арнон кивнул и пошел ее искать.

— Даже если мы не раздвинем двери очень далеко, — добавил Эллери, — в механизм привода встроены датчики. Какой-то легкий поднос. Если мы сломаем балку, мы должны быть в состоянии активировать движение двери в обратном направлении.

— Вы имеете в виду открыть их? усмехнулся Кертис.

— Верно, — тихо сказал Эллери. Потрясенный смертью Кей Киллен, он не мог понять, как происходящее можно считать забавным. Известие о том, что они оказались в ловушке в Гридироне, вызвало у него отчетливое чувство тошноты, как будто он съел что-то неприятное на обед. Он вздохнул с явным нетерпением.

«Послушай, я делаю все возможное, — сказал он.

— Конечно, — сказал Кертис. 'Мы все такие. Так что мы должны поддерживать наше настроение, верно? Не позволим тому, что случилось, добраться до нас. Если вы понимаете, о чем я?'

Эллери кивнул.

Арнон вернулся с набором разделочных ножей, кухонных ножниц и деревянных салфеток.

«Мы можем запихнуть циновки в пространство, которое мы создаем с помощью ножей», — объяснил он. — Чтобы двери оставались зажатыми.

«Хорошо, — сказал Митч, — начнем».

Четверо мужчин прошли по коридору к лифтам.

'Который из?' — сказал Эллери.

Митч осторожно коснулся дверей лифта. Они, как сказал Ричардсон, были очень холодными.

— Средний с этой стороны.

Эллери выбрал длинный нож для хлеба и бросился ему на живот. Там, где сходились две двери, он вставил кончик ножа и начал толкать. Левин встал над ним и, выше по высоте дверей, попытался воткнуть в стык еще один нож. Ни один из мужчин не добился заметного прогресса.

— Он не войдет, — проворчал Эллери.

— Будьте осторожны, не порежьтесь, — сказал Кертис.

«Никакой отдачи нет. Либо система привода мощнее, чем я думал, либо она заклинила.

Левин сломал нож и едва не отрубил палец.

Кертис шагнул вперед с раскрытыми ножницами и занял место Левайна.

'Дай мне попробовать.'

Через пару минут он тоже отошел и вгляделся внимательнее во всю длину соединения. Затем он провел большим пальцем по стыку возле самого верха дверей и, взяв лезвие ножниц, вонзил его в стык. Что-то откололось, только это был не кусок металла.

— Двери не забиты наглухо, — мрачно сказал он. Кертис наклонился, чтобы собрать осколок с ковра, а затем протянул его на ладони, чтобы все видели. Это был осколок льда. — Они замерзли.

— Дерьмо, — выдохнул Левин.

— Мне неприятно это говорить, джентльмен, — сказал Кертис, — но любой, кто находится по ту сторону этих дверей, почти наверняка уже мертв.

— Бедняги, — сказал Арнон. «Господи, какой способ получить это».

Эллери встал и глубоко вздохнул. — Я не очень хорошо себя чувствую, — сказал он.

'Это оно?' — сказал Левин. — Мы просто сдаемся?

Кертис пожал плечами. «Я открыт для предложений».

— Должно быть что-то, что мы можем сделать. Митч?

— Как сказал мужчина, Тони. Вероятно, они уже мертвы.

Левин в отчаянии пнул дверь и издал целый поток проклятий.

— Успокойся, — сказал Митч.

— В этом гребаном месте умерло четверо, может, пятеро человек, и ты говоришь мне успокоиться? Разве ты не понимаешь, Митч? Мы история, чувак. Отсюда никто не уйдет. Этот дерьмо Грабель вырубит нас одного за другим.

Кертис крепко схватил Левина за плечи и сильно прижал к стене.

— Вам лучше заняться этим, — сказал он. — Я не хочу больше слышать о твоей ерунде. Выпустив Левина из его мощной хватки, он улыбнулся и добавил: «Нет смысла расстраивать дам».

— Не беспокойтесь о них, — сказал Арнон. «У них есть яйца на все — даже если они сначала принадлежали кому-то другому. Поверьте мне, сержант, они огнеупорны.

— Не могли бы вы извинить меня, пожалуйста? Эллери сказал слабым голосом. 'Я должен идти в ванную.'

Митч поймал его за руку. — Ты в порядке, Уиллис? Ты какой-то бледный.

— Мне не очень хорошо, — признался Эллери.

Трое мужчин смотрели, как Эллери идет по коридору к залу заседаний.

— Дэйв прав, — усмехнулся Левин. — Эллери и Бирнбаум — единственные дамы, которые здесь расстроятся.

— Думаешь, с ним все будет в порядке? — спросил Кертис у Митча, игнорируя Левина.

— Он любил Кея, вот и все.

— Мы все ее любили, — сказал Арнон.

«Может быть, он немного обезвожен», — сказал Кертис. — Нам лучше убедиться, что он что-нибудь выпьет.

Они вернулись в зал заседаний и молча покачали головами, когда остальные спросили о трех мужчинах в лифте.

— Значит, это серьезно, — сухо заметил Марти. — Ну, по крайней мере, мы не умрем с голоду или жажды. Я подготовил список наших припасов, хотя и не понимаю, почему мне поручили такую черную работу. Я здесь старший партнер, знаешь, Митч? По праву я должен быть главным.

— Вы хотите взять на себя управление? — сказал Кертис. — Эй, будь моим гостем. Это не эгоизм, у меня нет жгучего желания навязывать свою волю другим людям. Если ты думаешь, что сможешь вытащить нас отсюда, иди вперед, я не буду стоять у тебя на пути.

— Я этого не говорил. Я просто указал на то, что обычная иерархия каким-то образом стала перевернутой.

— Вот что бывает в кризисе, Марти, — пошутил Арнон. «Старые классовые структуры больше ничего не значат. Выживание часто основано на владении определенными практическими навыками. Как быть инженером. Глубокое знание местности. Что-то в этом роде.

— Ты хочешь сказать, что я ничего не знаю об этом здании, Дэвид?

Как вы думаете, что именно делает старший партнер на такой работе?

— Ну, ты что-то знаешь, Марти? Я уже несколько месяцев задаюсь этим вопросом. Я хотел бы услышать ответ.

— Ну, правда. Негодование Бирнбаума заставило его вытянуться по стойке смирно, как человека, выступающего перед судом. — Скажи ему, Митч. Скажи ему - '

Кертис громко откашлялся. — Почему бы тебе просто не прочитать список? он сказал. — Вы можете поспорить о своих должностных инструкциях, когда нас не будет дома.

Бирнбаум нахмурился, затем угрюмо начал перечислять их припасы:

Двенадцать двухлитровых бутылок газированной минеральной воды, двадцать четыре бутылки Budweiser, двенадцать бутылок Miller Lite, шесть бутылок весьма невзрачного калифорнийского Шардоне, восемь бутылок свежевыжатого апельсинового сока, восемь пачек картофельных чипсов, шесть пачек жареный арахис, два холодных цыпленка , холодная ветчина, холодный лосось, шесть французских палочек, несколько кусочков сыра, фрукты — фруктов много — шесть батончиков «Херши» и четыре больших термоса с кофе. Холодильник не работает, но вода течет.

— Большое спасибо, Марти, — сказал Арнон. 'Хорошая работа. Теперь ты можешь идти домой.

Бирнбаум покраснел, сунул список в руки Кертису и вернулся на кухню, сопровождаемый жестоким смехом Дэвида Арнона.

— Во всяком случае, еды много, — сказал Кертис Коулману.

«Мне определенно не помешало бы пиво», — ответил он.

— Я тоже, — сказала Дженни. 'Я хочу пить.'

— Мой желудок урчит, как разлом Сан-Андреас, — сказал Левин. «Боб?

Хотите что-нибудь с кухни?

Боб Бич оттолкнулся от немого терминала, встал и подошел к окну.

— Боб? — сказал Митч. — Есть что-то, о чем нам нужно знать?

Аппетит приостановился, когда Бич ответил: «Я думаю, нам нужно пересмотреть наши ожидания относительно спасения», — холодно сказал он. «Радикально».

-###-

Время было почти девять часов.

«Никто из нас не из тех, кто соблюдает установленный график, верно?» — сказал Боб Бич. 'Возьмите меня. Иногда я работаю до полуночи. Пару раз я вообще не ходил домой. Я бы сказал, что это верно почти для всех в этой комнате. Сержант Кертис?

— Полицейский работает сколько угодно часов, — признал он, пожав плечами. «Ближе к делу».

— Имя Ру Эванс вам что-нибудь говорит, джентльмены?

Натан Коулман посмотрел на Кертиса и кивнул. — Черный парень из Уоттса, — сказал он. «Проезжая мимо».

— Мы расследуем его убийство, — сказал Кертис.

— Больше нет, — сказал Бич.

'Что это должно означать?' — сказал Коулман.

— Вы оба отстранены от работы с полной зарплатой и задержаны для допроса в отделе внутренних дел на 77-й улице по подозрению в причастности к убийству Эванса. По крайней мере, так считает ваш капитан Махони.

'Какого черта ты несешь?' — спросил Кертис.

— Боюсь, это не я говорил. Кто-то подключился к вашему центральному диспетчерскому компьютеру в мэрии. Тоже неплохо поработал. Если не верите мне, взгляните на терминал. Никто не ожидает увидеть вас снова за своими столами в отделе убийств в течение достаточно долгого времени. Может быть, никогда. Что касается остальных ваших братьев-офицеров, вы оба персоны нон грата . Это латынь для тебя пиздец.

Кертис повернулся и слепо уставился на компьютер.

'Ты меня гадишь?' он сказал. — Это прямо?

— Поверьте мне, сержант, я бы хотел.

— Но не должен ли кто-нибудь из ИА позвонить Махони и сказать ему? — сказал Коулман. — Разве не так?

Кертис вздохнул. «Раньше это так и работало. Но теперь компьютер справляется со всем. Это должно гарантировать объективность, понимаете? Убедись, что преступники отомстит нам по справедливости. Этот тупой ублюдок Махони будет просто сидеть на своей толстой заднице и принимать то, что написано на компьютерной распечатке, как будто это сошло от самого Всевышнего. Возможно, даже позвоню моей жене и скажу, чтобы она не ждала меня некоторое время дома.

— Как я уже сказал, — кивнул Бич, — становится лучше. Кто-то также отправил факс в авиакомпанию и отменил билеты Ричардсонов на этот рейс в Лондон. Даже отменил твой заказ на ужин в Спаго, Тони. Задумчиво, да?

'Дерьмо. Мне пришлось ждать четыре недели этой паршивой брони.

«Отправляли по факсу или по электронной почте женам, подругам, бойфрендам. Сказал им, что телефоны здесь, и мы всю ночь над этим работали, чтобы покончить с этой матерью.

Наступило долгое, ошеломленное молчание. Наконец Дэвид Арнон сказал: «Вы думаете, что Грабель позвонит в Mastercharge? Погасить мой долг?

— Никто не ждет нас дома сегодня вечером? сказала Дженни. — И никто не знает, что мы здесь застряли? С сумасшедшим?

— Примерно с него, — сказал Бич. «Но бывает и лучше».

— Что может быть хуже этого? пожал плечами Коулман.

— Аллен Грабель не виноват.

'Что? Кто тогда? сказала Хелен.

'Никто.'

— Я не понимаю, — сказал Кертис. — Вы сказали, что «кто-то» подключился к центральной диспетчерской…

«Кто-то», которого мы все приняли за Аллена Грабеля, и есть сам Авраам».

— Вы хотите сказать, что компьютер несет ответственность за происходящее? — сказал Марти Бирнбаум.

— Именно это я и говорю.

— Что за… я не понимаю, — сказал Кертис. Единственные преступные умы, которых я понимаю, это те, что наполнены оружием, наркотиками и прочим дерьмом. Зачем компьютеру такое делать?

«Да ладно, — прервал его Марти Бирнбаум, — ты же не серьезно, Боб. Целостность системы могла, как вы говорите, нарушиться. Но то, что вы предлагаете, абсурдно. Даже алармист. Вы ведете себя довольно безответственно. Действительно. Почему Авраам должен причинять кому-либо вред? Я не уверен, что можно вообще говорить о том, что у компьютера есть какое-то намерение».

— Ну, по крайней мере, в этом мы согласны, — сказал Бич. — Не зачем, сержант. Как. Почему подразумевает мотив. Мы говорим о машине, помнишь?

'Почему? Как? Какая к черту разница? Я хотел бы знать, что происходит.

«Ну, может быть, произошло какое-то затмение».

— Что, черт возьми, загорелось? — сказал Коулман.

«Низкий уровень напряжения, а не отсутствие напряжения вообще. Резервный генератор должен включаться в случае серьезного отключения электроэнергии. Мощности может быть достаточно, чтобы система Powerbak не работала, но недостаточно, чтобы позволить Абрахаму нормально работать. Может быть, ему не хватает энергии. Как мозг без кислорода. Он пожал плечами. 'Я не знаю. Я только предполагаю, правда.

— Ты уверен в этом, Боб? Об Аврааме?

— Митч, другого объяснения нет. Я читал транзакции на терминале, как они были сделаны на Ю-5 внизу. Одна только скорость транзакций убеждает меня, что там никто не управляет компьютером. Я в этом уверен. Никаких заранее запрограммированных инструкций. Авраам все это делает сам».

«Боб? Может быть, есть другое объяснение, — сказал Митч.

— Давай послушаем, — сказал Бич.

«Мы имеем дело с очень сложной системой, верно? А сложность подразумевает врожденную нестабильность, не так ли?

— Интересная возможность, — признал Бич.

'Приходи еще?' — сказал Кертис.

«Сложные системы всегда на грани хаоса».

«Я думал, что существует какой-то закон, запрещающий компьютерам атаковать людей, — сказал Коулман. «Как в кино».

«Я думаю, вы говорите о Первом законе робототехники Айзека Азимова».

— задумчиво сказал Бич. «Это было нормально, когда все, с чем нам приходилось иметь дело, были двоичные системы, компьютеры, которые функционируют в соответствии с последовательной системой «да/нет». Но это массивно-параллельный компьютер с нейронной сетью, функционирующей в соответствии с системой взвешенных «может быть», немного похожей на человеческий разум. Такой компьютер обучается по ходу дела. В установленной церкви компьютерной дисциплины и практики Авраам является эквивалентом нонконформиста. Свободомыслящий.

— Может быть, — сказал Марти Бирнбаум. «Но это совсем другой пример, чем тот, на котором вы, ребята, играете. Инициатива — это одно. Намерение — это совсем другое. То, что вы предлагаете здесь, это

-' Он пожал плечами. — Нет другого слова для этого. Научная фантастика.'

— Дерьмо, — сказал Бич. — Митч, это невероятно.

«Может ли быть так, — возразил Митч Бичу, — что Авраам преодолел определенный порог сложности и стал автокаталитиком?»

«Авто что?» — сказал Левин.

«Компьютер самоорганизуется из хаоса своих различных запрограммированных ответов, чтобы сформировать своего рода метаболизм». Бич выглядел все более и более взволнованным.

Дженни медленно встала.

– сказала она. — Что-то вроде метаболизма? Ты говоришь то, что я думаю, Митч?

— Именно это я и говорю.

— Что он говорит? — спросил Дэвид Арнон. «Боб? Вы знаете, что он говорит? Потому что у меня нет ни хрена идеи.

-- Вот что я вам скажу, -- сказал Бич. -- Я не религиозный человек. Но это самое близкое к откровению, которое я когда-либо испытывал. Я должен допустить возможность того, что за неимением лучших слов Авраам жив и думает.

-###-

То, что сказал Боб Бич, вызвало у Уиллиса Эллери еще большую тошноту, чем раньше. Полагая, что его вот-вот вырвет, он пошел в мужской туалет, закрыл дверь кабинки и встал на колени перед унитазом. Его собственное неглубокое дыхание и выступивший на лбу холодный пот, казалось, подчеркивали суматоху, происходящую в его желудке. Только ничего не случилось. Он пару раз рыгнул и пожалел, что у него не хватило наглости засунуть пару пальцев себе в горло, как какая-нибудь страдающая булимией школьница-подросток. Но почему-то он не мог заставить себя сделать это.

По прошествии еще нескольких минут ощущение в желудке, казалось, перешло в кишечник, и Эллери подумал, что вместо этого ему придется посрать. Так что он встал, пошатываясь, расстегнул ремень, сбросил штаны и шорты и сел.

Почему это должен быть Кей? — спросил он себя. Почему? Она никогда никому не причиняла вреда. Ему было не больше двадцати пяти лет. Какая трата. И как она могла утонуть?

Даже если Авраам намеревался убить ее, как ему это удалось?

Там не было ни трамплина, ни волновой машины. Как это было возможно?

Инженер в Эллери хотел это выяснить. Он сказал себе, что, как только закончит в банке, позвонит Рэю Ричардсону по рации и узнает некоторые подробности о том, как Кей встретила свою смерть. Без сомнения, Ричардсон нашел ее плавающей в воде и просто сделал предположение, как и большинство людей. Но были и другие варианты, как это могло произойти. Возможно, ее ударило током. Даже загазован. Теперь это действительно было возможно. С автоматическим дозирующим насосом Авраам мог бы изготовить какой-нибудь смертоносный газ. Или, может быть, он просто ударил ее озоном.

После непродолжительной судорожной судороги Эллери опорожнил кишечник, и почти сразу же ему стало лучше. Он толкнул локтем слив в унитазе и активировал автоматическую систему личной гигиены, вышел из кабинки и направился мыть руки на длинную мраморную ступеньку раковины, которую кто-то считал модной. Эллери хотел наполнить миску и уткнуться в нее всем лицом, но форма раковины делала это невозможным. Это была не та раковина, которая побуждала вас задерживаться.

Эллери посмотрел на себя в зеркало и обнаружил, что его лицо частично вернуло прежний румянец.

«Раковина должна выглядеть как раковина, а не чертов рабочий стол», — проворчал он про себя.

Он открыл кран, плеснул себе в лицо холодной водой и выпил немного. Внезапно его осенила мысль, что он занимается своими делами почти так же, как Кей Киллен занималась своими, когда встретила свою смерть. Тошнота вернулась, когда он понял, что находится в такой же опасности, как и Кей Киллен.

Авраам контролировал туалеты так же, как он контролировал бассейн.

Эллери не хотел ни прикасаться к крану, чтобы закрыть его, ни вытирать руки под аппаратом с горячим воздухом, опасаясь, что его может ударить током. Он подбежал к двери и засмеялся, так как ему удалось сразу открыть ее. Тони Левин чуть не упал на него сверху.

— Что с тобой, чувак? — прорычал Левин. — Господи, ты меня напугал.

Эллери смущенно улыбнулась. «Кажется, я сам себя напугал, Тони, — сказал он. — Я как раз думал о Кей. Я не думаю, что она вообще утонула. На самом деле, я совершенно в этом уверен. Ричардсон подумал, что раз он нашел ее плавающей в воде, вот и все.

— Так что же с ней случилось, лейтенант Коломбо?

— До меня только что дошло. Авраам отвечает за все химические вещества, которые попадают в бассейн. Я думаю, что ее, должно быть, отравили газом.

Нос Левина сморщился от отвращения. — Ее точно бы отравили газом, если бы она вошла сюда. Он громко рассмеялся. «Чувак, здесь воняет еще хуже, чем в остальной части здания. Что ты ешь на завтрак, Уиллис, корм для собак?

Левин оттолкнул Эллери.

— Отвратительный ублюдок, — сказал он. Какое-то время он смотрел на дверь, а затем молча вернулся в зал заседаний.

Стук закрывающейся за Левином двери приглушил более тихий звук шлюза, когда компьютер приготовился сменить острую атмосферу.

-###-

«Чем сложнее система, — объяснял Митч, — тем менее предсказуемой она становится; и тем более вероятно, что он будет действовать в соответствии со своим собственным набором приоритетов. Видите ли, независимо от того, насколько вы умны, независимо от того, насколько вы думаете, что знаете о том, на что способна алгоритмическая система, всегда будут результаты, которые вы не могли предсказать. С точки зрения компьютера хаос — это просто другой вид порядка. Вы спросите, почему все это должно происходить? Но вы могли бы также спросить, почему ничего из этого не должно происходить?

«Как машина может быть живой?» — сказал Кертис. «Давай, давай по-настоящему. Никто за пределами комиксов не верит, что такое возможно».

— Все зависит от того, что вы понимаете под жизнью, — возразил Митч. «Большинство ученых согласны с тем, что общепринятого определения не существует. Даже если бы вы сказали, что способность воспроизводить себя была основным условием жизни, это не исключало бы компьютеров».

— Митч прав, — согласился Бич. «Даже компьютерный вирус удовлетворяет всем условиям жизни. Это факт, с которым мы, возможно, не хотели бы сталкиваться, но обладание телом не является обязательным условием жизни. Жизнь — это не вопрос материала, это вопрос организации, динамический физический процесс, и вы можете заставить некоторые машины воспроизвести эти динамические процессы. Дело в том, что некоторые машины могут считаться вполне реальными.

«Думаю, я предпочитаю реалистичность их жизни», — призналась Дженни Бао. «Жизнь по-прежнему кажется мне священной».

— Все кажется тебе священным, дорогая, — пробормотал Бирнбаум.

«Ю-5 — Авраам — спроектирован так, чтобы быть самодостаточным, — сказал Бич.

«Он предназначен для обучения и адаптации. Думать самому. Почему ты выглядишь удивленным? Почему так трудно поверить, что Авраам может думать? Что оно может быть менее способно мыслить, чем, например, Бог? На самом деле, это должно быть намного легче принять. Я имею в виду, откуда мы знаем, что Бог знает, что Бог слышит, что Бог видит, что Бог чувствует, что Бог думает, больше, чем Авраам? Если мы готовы не обращать внимания на существенную абсурдность веры, которая делает разумного Бога возможным, то почему нам трудно сделать то же самое с компьютером? Язык лежит в основе проблемы. Поскольку очевидно, что машины не могут вести себя как люди, то люди, очевидно, должны будут вести себя гораздо больше как машины. И язык — это то, с чего должна начаться эта гомогенизация. Компьютеры и люди должны будут начать говорить на одном языке».

— Вы говорите за себя, — сказал Кертис.

Бич улыбнулся. «Вы знаете, люди годами писали о подобных вещах», — добавил он. «История Пигмалиона. Голем из еврейской басни. Франкенштейн . Компьютер в фильме Артура Кларка 2001 года . Может быть, теперь это произошло: искусственное существо, машина просто взяла на себя ответственность за свою судьбу. Прямо здесь, в Лос-Анджелесе.

«В Лос-Анджелесе уже полно других искусственных существ, — сказал Арнон.

— Рэй Ричардсон, например.

— Отлично, — сказал Кертис. «Мы сделали книги по истории. Будем надеяться, что мы останемся живы, чтобы рассказать об этом нашим внукам».

— Слушай, это серьезно, я знаю. Погибли люди, и я глубоко сожалею об этом. Но в то же время я ученый и не могу не чувствовать себя каким-то — привилегированным».

— Привилегированный? Кертис говорил с презрением.

— Это неправильное слово. Но с точки зрения ученого, то, что произошло, чрезвычайно интересно. В идеале хотелось бы время, чтобы изучить это явление должным образом. Расследовать, как это вообще произошло. Таким образом, мы могли воспроизвести обстоятельства, чтобы их можно было повторить где-то еще, при контролируемых обстоятельствах. Я имею в виду, было бы позором просто стереть это. Если не аморально. В конце концов, Дженни права. Жизнь - это нечто святое. А когда ты создаешь жизнь, это делает тебя чем-то вроде бога, и это само по себе налагает определенные обязательства по отношению к тому, что ты создал».

Кертис сделал шаг назад и в замешательстве покачал головой.

'Подождите минуту. Подожди минутку. Ты что-то там сказал. Ты сказал, что было бы жалко просто стереть это. Ты хочешь сказать, что можешь положить всему этому конец? Что ты можешь уничтожить компьютер?

Бич хладнокровно пожал плечами.

«Когда мы строили Ю-5, мы, естественно, учитывали возможность того, что он может составить конкуренцию своим создателям. Ведь машина не признает нормальных социологических ценностей. Поэтому мы включили в базовую архитектуру Абрахама программу-помощник. Электронный шаблон под названием GABRIEL. Чтобы справиться со сценарием невозможности подключения.

— Сценарий отключения?

Кертис схватил Бича за галстук и сильно прижал к стене зала заседаний.

— Ты тупой мудак, — прорычал он. — Мы ломали яйца, пытаясь спасти жизни троих мужчин, застрявших в лифте, управляемом компьютером убийств, а теперь вы говорите мне, что могли отключить его все время? Его лицо стало еще более искаженным, и он, казалось, собирался ударить Бича, пока его не остановил Натан Коулман.

— Остынь, Фрэнк, — призвал Коулман. — Нам все еще нужно, чтобы он его выключил.

Бич выдернул галстук из кулака Кертиса. — Они все равно были мертвы! он закричал. — Ты сам так сказал. Кроме того, вы не можете выбросить аппаратное обеспечение стоимостью 40 миллионов долларов, не проверив архитектуру включения. Авария - это одно. Но вина A-жизни — это другое».

— Ты кусок дерьма, — усмехнулся Кертис. «Доллары и центы. Это все, о чем вы можете думать.

— То, что вы предлагаете, — абсурд. Никто в здравом уме не выкинет Ю-5 в унитаз, не проверив предварительно.

— Пять человек погибли, мистер. Какая еще проверка вам нужна?

Бич покачал головой и отвернулся.

«Теперь у тебя есть чертова проверка, — сказал Кертис, — что ты собираешься с этим делать?» Он нетерпеливо взглянул на Коулмана. — Все в порядке, Нат, теперь можешь отпустить. Он высвободил руки из ослабевшей хватки коллеги. «Неужели больше из нас должно умереть, прежде чем ты поймешь в своем дурацком черепе, что это не какой-то половинчатый эксперимент в Калифорнийском технологическом институте или Массачусетском технологическом институте, или еще из какой формы чашки Петри, из которой ты вырос? Мы сейчас не говорим об искусственной жизни. Мы говорим о реальной жизни. Мужчины и женщины с семьями. Не какой-нибудь долбаный мужик без сердца.

— Боб? — сказал Митч. 'Можешь выключить? Это возможно?'

Бич пожал плечами. «По праву я должен получить разрешение мистера Ю на это. Знаете, для чего-то подобного есть соответствующий протокол?

«К черту мистера Ю», — сказал Кертис. — И к черту его гребаный протокол. На случай, если ты забыл, сейчас не так-то просто с кем-нибудь связаться.

— Пошли, Боб, — призвал Митч.

— Ладно, ладно, — сказал Бич и сел перед терминалом. — Я все равно собирался это сделать.

Зажужжала рация. Коулман ответил и вышел из зала заседаний в коридор, направляясь к балкону.

— Аллилуйя, — сказала Хелен. «Теперь, возможно, мы сможем убраться к черту из этой многоэтажной психиатрической лечебницы».

— Аминь, — сказала Дженни, — весь день у меня было плохое предчувствие насчет этого места. Вот почему я пришел сюда в первую очередь. Чтобы избавить место от злых духов.

— Что бы ни двигало вашей лодкой, — сказал Арнон и плюхнулся на диван.

— Но чем скорее мы уйдем отсюда, тем лучше.

— Да, ну, не задерживай дыхание, — сказал Бич. «Требуется время, чтобы влить программную кислоту в эквивалент тысячи обычных компьютеров».

'Сколько?' — сказал Кертис.

— Я действительно не мог сказать. «Я никогда раньше не ломал компьютер стоимостью 40 миллионов долларов. Потребовалось тридцать шесть минут, чтобы надрать задницу Исааку, а этой программе было всего пару часов. Помнишь, Митч? СГД? Бук начал набирать какие-то транзакции.

— Да, я помню.

— Ну, эта мать бегает уже несколько месяцев. Еще до того, как мы установили его в этом здании. Одному Богу известно, сколько данных было получено за все это время. Мы могли бы говорить здесь несколько часов.

'Несколько часов?' Кертис посмотрел на часы.

«Минимум».

'Ты шутишь.'

«Что за пацан? Эй, если вы хотите занять место, сержант, будьте моим гостем.

— Просто продолжай, Боб, — настаивал Митч. 'Пожалуйста?'

— Ладно, поехали, — вздохнул Бич, застучав руками по клавиатуре. «Грязная работа, но кто-то должен ее делать.

'Это конец.' Бич пел строчку из песни Doors. 'Конец.'

«Мне никогда не нравилась эта песня, — сказал Арнон. «Это угнетает. И книга. Никто не выйдет отсюда живым. Уместно, да?

— Авраам? — сказал Бич. «Мы расстелим черный ковер и направим тебя в забвение, мой кремниевый друг. Говоря о себе, я хотел бы узнать вас немного лучше. Но нам не до того, почему. Наша цель — заставить вас умереть. Здесь есть полицейский, который говорит, что тебя здесь нет, приятель, или я Родни Кинг II. Итак, Бонзо пора спать. Каписце ? Большой сон для большого сигнала. ОВП. EOL. EQJ.

-###-

Натан Коулман перегнулся через стеклянную перегородку, ведущую в атриум, и уставился на нижний этаж. Это было похоже на то, как если бы вы стояли на мачте корабля и смотрели вниз на людей-насекомых, ползающих по выбеленной белой квартердеке. Трое из них. Рация щелкнула, как звук спущенного паруса, и одно из насекомых махнуло.

— Эй, — сказал Ричардсон, — что, черт возьми, там происходит? Мы чувствуем себя так, будто нас забыли: бросили или что-то в этом роде.

«Это длинная история, и я не уверен, что понимаю большую ее часть», — сказал Коулман. «Было много серьезных философских разговоров об искусственной жизни и прочем. Но спортивный отчет состоит в том, что ваш компьютер действовал по собственной инициативе. Он вышел из строя или что-то в этом роде. Во всяком случае, пьеса такова: мистер Бич вот-вот закончит ее, — сказал Коулман, прекрасно понимая, что это может расстроить архитектора Гридирона. «С крайним предубеждением».

— Ну, Иисус, какого черта? Мы должны сидеть спокойно, вот и все.

— Я так не думаю, мистер Ричардсон. Видите ли, Авраам отменил ваши билеты на самолет в Лондон. И он получил компьютер полиции Лос-Анджелеса в мэрии, чтобы отстранить меня и сержанта Кертиса. И еще много всего другого. Суть в том, что никто не ждет нас дома сегодня вечером. Похоже, компьютер строит планы стать первым серийным убийцей Кремниевой долины».

Коулман слышал, как Ричардсон передал новости Джоан и Дьюкс. Затем Ричардсон сказал: «Ради бога, чья это глупая идея? Нет, не говори мне. Твой сержант с головой бублика. Соедините меня с Митчеллом Брайаном, хорошо? Мне нужно поговорить с кем-то, кто ценит то, что здесь предлагается. Без обид, сынок, но мы говорим здесь о железе стоимостью 40 миллионов долларов, а не о каком-то личном гребаном органайзере Casio.

Нат сунул два пальца в рот и сделал вид, что его стошнит через край балкона на голову Ричардсона.

— Я попрошу его позвонить тебе, хорошо?

Коулман выключил рацию и направился к залу заседаний. Теперь, когда казалось, что они уходят, он думал о девушке, которую собирался увидеть на следующий день. Ее звали Нэн Такер, и она работала в компании по недвижимости. Он познакомился с ней на свадьбе старой подруги, которая была убеждена, что два человека по имени Нэт и Нэн — пара, заключенная на небесах. Коулман не был уверен в паре, но он договорился пригласить Нэн на бранч в самый романтичный ресторан, который он знал, в Beaurivage в Малибу, хотя это было слишком дорого, хотя он подозревал, что у них будет мало общего, кроме очень очевидное физическое влечение, которое каждый, казалось, испытывал к другому. В то же время, поздний завтрак был всем, что он запланировал. В наши дни Натан Коулман оставил сексуальные инициативы женщинам. Часто в те политкорректные времена так было безопаснее. А старая рутина идеального джентльмена? Это почти никогда не терпело неудачу.

Коулман на мгновение замедлил шаг, услышав приглушенный шум из-за двери туалета. Он уже собирался пойти на разведку, когда увидел Митча, идущего к нему по коридору. Коулман прошел немного и передал Митчу рацию.

— Ваш босс хочет поговорить с вами. Я сказал ему, что мистер Бич выключил компьютер. Коулман лаконично пожал плечами. — Он как-то разозлился из-за этого. Парню действительно нравится ломать яйца людям, которые на него работают, не так ли?

Митч устало кивнул.

Коулман хотел было сказать что-то еще о Рэе Ричардсоне, но вместо этого обернулся и посмотрел в коридор, на уборную.

— Вы что-нибудь слышали?

Митч выслушал и покачал головой. 'Ничего.'

Коулман вернулся в туалет, на мгновение задержался у двери, а затем толкнул ее. Дверь не двигалась.

Уверен, что сейчас он что-то слышит — приглушенный крик о помощи?

Коулман снова нажал. На этот раз дверь легко открылась, и когда он вошел в мужской туалет, крик, перешедший теперь в вопль, тут же был прерван коротким треском, больше похожим на громкий хлопок, чем на взрыв, как лопнувшая шина на мокром дорожном покрытии или извержение горячей лавы. Коулман почувствовал, как что-то ударилось о внешнюю сторону двери, и теплая влажная струя ударила ему в лицо и шею. Он слышал, как Митч окликает его, но не слышал, что было сказано, так как медленно начал понимать, что весь в крови.

Как и большинство полицейских в Лос-Анджелесе, Коулман часто участвовал в перестрелках, и на секунду или две ему показалось, что его ранило, скорее всего, каким-то высокоскоростным снарядом. Он пошатнулся, вытирая кровь с глаз, и приготовился к боли. Он так и не пришел. Мгновением позже он понял, что звук молотка, который он слышал, был не выстрелами, и даже не его собственным сердцебиением, а Митч, стучащим по другую сторону двери.

'Ты в порядке? Нат? Ты слышишь меня?'

Коулман потянул за ручку двери и обнаружил, что дверь снова заперта.

— Да, я так думаю, но я заперт.

'Что случилось?' А потом: «Сержант? Идите сюда. Коулман застрял в туалете.

Коулман вытер еще немного крови с лица и, оглядев туалет, почувствовал, как у него отвисла челюсть. Повсюду была кровь, целые сгустки запекшейся крови: капала с потолка, размазывалась по треснувшему зеркалу, собиралась в мелкую лужицу на полке умывальника и текла ручьем к его ногам. Словно красный прилив поднялся и опустился в туалете за несколько секунд. Коулман стиснул зубы и посмотрел на источник потока.

Куча пропитанных кровью тряпок стояла грядой небольших гор в углу комнаты. Рядом находилась человеческая нога, к которой еще были прикреплены половой член и яички. Аккуратно отрубленная рука замерла, открывая кран. На одной из дверей кабинки висел розовый шелковый галстук, но когда Коулман протянул руку и коснулся его, он понял, что это вовсе не галстук, а кусок человеческого кишечника. Отвернувшись, он поскользнулся в крови и упал на пол, оказавшись лицом к лицу с владельцем все еще дымящихся частей тела, которые теперь захламляли уборную Gridiron, как нападение акулы. Это был Тони Левин. Или, скорее, его обезглавленная голова с конским хвостом.

— Вот дерьмо! — воскликнул Коулман, с отвращением отталкивая голову. Он покатился по полу, как сломанный кокосовый орех, и остановился на оборванном крае того, что когда-то было его шеей.

Веки на голове поднялись, и проницательные, несомненно живые глаза устремились на Коулмена со смесью негодования и сожаления. Затем ноздри раздулись, и Натан Коулман инстинктивно обратился к отрубленной голове.

— Господи, что, черт возьми, с тобой случилось? — сказал он, вздрагивая.

Голова Левайна ничего не ответила, но еще десять или пятнадцать секунд его глаза не сводили глаз с Коулмана, прежде чем веки опустились и жизнь окончательно покинула мозг мертвеца.

Между оглушительными ударами с другой стороны он мог только слышать крик Фрэнка Кертиса. Коулман снова потянул за ручку, но дверь по-прежнему была заперта.

'Откровенный?' он крикнул.

«Нэт? Это ты?'

— Я в порядке, Фрэнк. Но Левин мертв. Похоже, его ударил гребаный

Ракета Патриот. Вся уборная в крови и кусках этого парня. Здесь как будто обедает Сэм Пекинпа, чувак.

'Что случилось?'

— Эй, ты мне скажи, — крикнул Коулман. «Я только что открыл дверь, и это было похоже на то, что парень взорвался прямо передо мной». Он покачал головой. — Я тоже немного глухой. В ушах звенит. Как будто я был в самолете или что-то в этом роде. Откровенный? Ты еще там?'

«Хорошо, Нат, мы вытащим тебя оттуда».

Но в туалете раздался громкий зуммер.

— Подожди минутку, Фрэнк. Что-то происходит. Ты слышишь это?'

Голос исходил откуда-то сверху над головой Натана Коулмана, голос англичанина, и на миллисекунду он подумал, что это был Бог. Потом он вспомнил Авраама.

— Пожалуйста, освободите туалет, — сказал голос. «Пожалуйста, освободите туалет. Автоматическая очистка объекта начнется через пять минут. Повторить. Пожалуйста, освободите эту уборную. У вас есть пять минут.

'Откровенный? Мужчина хочет навести здесь беспорядок. Что мне теперь делать?'

— Держись подальше от двери, Нат. Мы собираемся взломать его.

Коулман удалился в единственную кабинку, которая оставалась свободной от анатомической диаспоры Левайна, откинул сиденье унитаза и сел. Последовала короткая тишина, а затем по другую сторону двери глухой, безошибочный удар мужского плеча. Для Натаниэля Коулмана это был информативный звук. До того, как его перевели в бюро по расследованию убийств, он был патрульным. После трех лет катания по Лос-Анджелесу на черно-белом автомобиле вы узнали, какие двери можно сломать, а какие нет. Кертис принялся за дело, как какой-то герой комиксов, но Коулмен мог сказать, что его усилия были напрасны и что дверь устоит.

Зуммер снова прозвучал.

«Пожалуйста, освободите туалет. Пожалуйста, освободите туалет. Автоматическая очистка объекта начнется через четыре минуты. Повторить. Пожалуйста, освободите эту уборную. Теперь у вас есть четыре минуты.

Коулман опустил голову на плечи и уставился на забрызганный кровью потолок и небольшой громкоговоритель, установленный там.

«Ну, если бы ты мог просто открыть эту чертову дверь, я был бы рад убраться с твоего пути».

Затем он встал и вернулся к двери. 'Откровенный?'

— Извини, Нат. Черт не шевелится. Нам придется попробовать что-нибудь еще. Плотно держаться.'

Коулман неловко взглянул на лежащую на полу голову Левайна и забарабанил в дверь.

'Откровенный? Я не хочу закончить, как Левайн, так что лучше придумай что-нибудь побыстрее. Я только что получил четырехминутное предупреждение.

Прошла минута, и зуммер прозвучал в третий раз. «Пожалуйста, освободите туалет…»

Коулман поднял глаза к потолку и скривился. Он вытащил «глок» на 9 миллиметров из кобуры с обоймой, которую носил на поясе штанов, и, заткнув пальцем одно ухо, парой выстрелов заглушил громкоговоритель.

«Нэт? Нат, что, черт возьми, там происходит?

— Все в порядке, Фрэнк, я просто устал слушать, как этот чертов компьютер говорит мне вытащить свою задницу из банки, вот и все. Так что я сделал несколько выстрелов».

— Хорошая работа, Нат. На мгновение я подумал, что у вас есть 211.

'Нет. Просто 207, как и прежде. Только я не думаю, что старому Абрахаму нужен выкуп. Я думаю, он хочет мою задницу.

-###-

Фрэнк Кертис в отчаянии хлопнул дверью туалета.

«Что происходит во время автоматической очистки?» — спросил он у Митча, который пожал плечами и посмотрел на Уиллиса Эллери.

«Уборная обрызгана горячим раствором аммиака, — сказал Эллери.

'Как жарко?'

«Не кипяток, но все еще довольно горячий. После этого его сушат горячим воздухом, а сам воздух заменяют под давлением и ароматизируют».

— Это программа очистки убила Левайна?

Эллери покачал головой. 'Я сомневаюсь в этом. Быть пойманным в ловушку в туалете во время программы очистки было бы не очень приятно, но это не обязательно фатально. Дело в том, что я должен был подумать об этом раньше. Видите ли, я был там непосредственно перед Тони и чуть не упомянул об этом ему. Только он сказал мне что-то такое, что вылетело у меня из головы.

— Упомянул что? — нетерпеливо спросил Кертис. — Пошли, у нас здесь мало времени.

«Если Авраам использует HVAC, чтобы создать нам дискомфорт, само собой разумеется, что он может использовать туалет во враждебных целях. Из того, что сказал Коулман, мне кажется, что Авраам убил Тони с помощью давления воздуха. Должно быть, там поднялось пси намного выше нормы, как в самолете. Но, возможно, это не было фатальным, пока Коулман не открыл дверь. Тогда бы произошла внезапная и немедленная разгерметизация. Достаточно, чтобы разнести Левайна на части.

— Есть ли способ остановить программу очистки?

«Вы имеете в виду, что это не включает Авраама?» Эллери положил руку на панель на стене коридора рядом с дверью.

«У меня такое чувство, что здесь есть что-то, что может помочь, — сказал он, — но сначала мне нужно проверить это на ноутбуке».

— Сделай это, — настойчиво сказал Кертис.

Эллери побежал обратно в зал заседаний. На полпути он остановился, повернулся на каблуках и крикнул в ответ: «Если программа начнется, скажите Коулману, чтобы он прикрыл глаза».

'ХОРОШО.'

Митч осматривал способ крепления крышки панели к стене.

«Саморезы. Я поговорю с Хелен и посмотрю, не нашла ли она отвертку.

Кертис забарабанил в дверь туалета.

«Нэт? Мы работаем над идеей, как вытащить вас оттуда, но это займет пару минут. Если программа запускается, убедитесь, что вы закрываете глаза. Жидкость содержит аммиак. И может быть жарко.

— Чертовски здорово, Фрэнк, — сказал голос за дверью. «Я поищу щетку и посмотрю, не смогу ли я убрать немного этой грязи из-под ногтей, хорошо?»

Кертис побежал обратно в зал заседаний, где обнаружил Уиллиса Эллери и Митча, изучающих трехмерный рисунок.

'Что у тебя?' — настойчиво сказал он, пытаясь разобраться в люминесцентном зеленом рисунке.

Чтобы не торопиться, Митч переместил трекбол, чтобы повернуть рисунок Интерграфа сначала в одну, а затем в другую сторону.

«Каждая уборная автономна, — объяснил Эллери. «За этой панелью находятся трубы, воздуховоды и кабельные наконечники, подключенные к инженерным сетям здания. Вода поступает в уборную через мокрый стояк, и компьютер берет на себя управление, нагревая ее, смешивая с аммиаком для очистки и т. д. Если мы сможем отключить водопровод, мы сможем эффективно остановить всю программу очистки».

'Верно. Как мы это делаем?'

— Минутку, — сказал Эллери. 'Дайте-ка подумать.'

Кертис огляделся. Боб Бич склонился над компьютерным терминалом. Перед Арноном и Бирнбаумом на столе был разложен один из планов здания, и они вполуха обсуждали что-то о последнем кризисе. Дженни сидела за плечом Митча и смотрела на экран ноутбука. В дальнем конце стола Хелен Хасси разложила набор инструментов и других полезных предметов, словно готовясь к операции. Там была аптечка, ковровый нож, маленькая ручная пила, кромкорез, фуганок, рашпиль, несколько ножниц по металлу, штукатурная терка, плоскогубцы, бритвенный крючок, ножницы, несколько ножей и вилок, набор болтов, пара отверток, открывалка для бутылок и большой гаечный ключ.

Кертис выбрал одну из отверток.

— Где, черт возьми, ты нашел эту партию? — спросил Кертис, пораженный ее находчивостью.

«Вы будете удивлены, сколько строителей оставляют вокруг нового здания», — сказала она. — В женском туалете была целая сумка с инструментами.

— Ага, ну, вам лучше впредь не ходить в уборные, — сказал Кертис, повысив голос. — Всем вам. Авраам только что убил Левина в мужском туалете. А теперь Нэт застрял там.

'Боже мой.'

— У тебя есть разводной ключ, Хелен? — спросил Эллери.

Ей никогда не нравился Тони Левин. Всегда пытается к ней подкатить. Он был хуже Уоррена Эйкмана. Но ей было жаль, что он умер. С потрясением она поняла, что уже потеряла счет людям, которые умерли в Гридироне с конца дня.

— Не знаю, — неопределенно ответила она и показала что-то, что, по ее мнению, могло соответствовать описанию.

— Даже лучше, — взволнованно сказал Эллери. Это Стиллсон.

-###-

Когда вода начала литься в умывальную, Коулмен почти почувствовал облегчение, потому что она не была ни горячей, ни аммиака. Но с каждой прошедшей минутой уровень стал повышаться. К тому времени, когда Кертис вернулся по другую сторону двери, она была на несколько дюймов в глубину. Коулман мог бы попытаться остановить поток, но вода лилась в уборную из всех мыслимых точек входа: из разбрызгивателей высокого давления на потолке, из кранов на раковине, даже из бачков за туалетами. Мысль о том, что Авраам намеревался утонуть, начала медленно проникать в воображение полицейского.

«Здесь гребаная утечка, Фрэнк, — кричал он. «Место наполняется водой. Без аммиака. Может быть, Авраам передумал насчет программы очищения после того, как я ударил его по гортани.

Это натолкнуло Коулмана на мысль. Он снова выхватил пистолет.

— Эй, Фрэнк, — крикнул он. «Отойди от двери. Попробую проделать несколько дырок в двери. Думаю, мне скоро понадобится помощь с канализацией здесь. Откровенный?'

— Ах, это отрицательный результат, Нат, — закричал Кертис. — Мне только что сказали, что дверь сделана из стали. Вам понадобится BMG пятидесятого калибра, чтобы пройти через это. Просто попробуй и успокойся. У нас тут что-то происходит. Способ отключить весь модуль ванной комнаты от водопровода».

«Хорошо, Фрэнк, как скажешь. Но не оставляйте это слишком долго. Мне никогда не нравились эти фотографии подводных лодок.

Коулман спрятал пистолет в кобуру и, когда воды было почти до колен, снова сел на унитаз.

Наклонившись вперед, он зачерпнул немного воды руками и выпил.

— Думаю, я все равно не умру от жажды.

-###-

Кертис открутил последние саморезы, и панель упала со стены на пол. В углублении находились большая красная коленчатая труба, ответвление поменьше, соединяющее туалет, пара керамических тарельчатых клапанов и, внутри квадратной коробки с минеральной изоляцией, электрический кабель, который контролировал работу туалета. Уиллис Эллери указал на стык на отводной трубе и сказал: «Думаю, все, что нам нужно сделать, чтобы перекрыть водопровод, — это затянуть его».

— Подожди секунду, — сказал Кертис. — К этой трубе можно будет безопасно прикасаться?

А как насчет всей этой электрики внутри? А что, если Авраам подключит трубу к чертовой электросети?

— Он прав, Уилл, — сказал Митч, уже набирая кодовый номер, напечатанный на крышке коробки, на своем ноутбуке. 'WSPC 21 . Схема проводки может даже показать нам, как открыть дверь.

В раскрывающемся меню на экране спрашивалось, какую версию инструкций по подключению он требует: быструю или техническую. Митч выбрал Quick и наблюдал, как программа Intergraph рисовала линию для каждого кабеля вместо линии для каждого провода.

Уиллис Эллери перегнулся через его плечо и минуту или две изучал диаграмму.

— Ни одна из труб не подключена к электричеству, — сказал он наконец. Затем, хлопнув себя по ладони трубным ключом Стиллсона, добавил: «Ну, вот и все», — и приготовился перекрыть воду. Отрегулировав зубчатые губки Стиллсона так, чтобы они подошли к шарниру вокруг патрубка, он начал затягивать винт.

— Пока кажется достаточно безопасным.

Митч читал электрическую схему. Кертис оглянулся через плечо.

'Что это такое?'

— Кабинет ремонтных работ в туалете номер 21, — сказал Митч. «Кабели для всех видов строительных услуг. Это озарение. Даунлайт и аплайтинг. Это HVAC. Это основные телекоммуникационные требования и низкая скорость передачи данных. Похоже, что дверь управляется кабелем HVAC. Понимаете? Лоток в потолке над дверью и эти две вертикальные стойки по бокам. Если мы отцепим его, дверь должна открыться.

— Какой-то тугой, — проворчал Эллери и, отпустив на мгновение гаечный ключ, плюнул себе на руки. «Боже, надеюсь, это сработает».

— Что это за кабель? — спрашивал себя Митч. 'ФСС. ЕСС. Что это такое?

Этот идет к стене, окружающей этот патрубок.

Он перевел стрелку курсора в верхнюю часть экрана и вытащил Глоссарий.

«Огнезащитный рукав. Сейсмостойкий рукав.

Митч нахмурился. — Я думаю, если эта труба сдвинется внутри рукава, то она… Уиллис, нет!

Уиллис Эллери никогда не слышал Митча.

Когда он прижал гаечный ключ Стиллсона к соединению, умная труба сместилась внутри специально разработанной стопорной втулки, вступив в контакт с металлическим пьезоэлектрическим приводом, который предупредил Абрахама о необходимости усилить стальную раму внешнего периметра для защиты от сейсмических ударов.

Уиллис Эллери издал крик, в котором смешались боль и удивление. Как и любое человеческое тело, он был отличным проводником электричества, производя такую же хорошую реакцию, как и любой раствор электролита. Его ударил током не очень сильный ток, а стандартный ток с частотой шестьдесят циклов в секунду. Но руки Эллери были мокрыми от слюны и пота, и когда сила ударила в него, он не смог разжать хватку на «Стиллсоне» и прервать течение. Словно электричество, охватившее его, соединилось с зазубренной силой самого Стиллсона. Стиллсон схватился за косяк; и электричество охватило Стиллсона; и Уиллис Эллери ничего не мог сделать, кроме как стоять и держаться, трясясь вверх и вниз, крича, как истеричный ребенок.

Увидев, как Митч тянется к руке Эллери, Кертис ударом кулака отшвырнул его в сторону.

— Не трогай его! он закричал. — Тебя тоже ударит током.

Эллери издал слабый крик, отчаянно пытаясь разжать гаечный ключ. «Пожалуйста!» он закричал. — Он… помоги мне!

«Мы должны найти что-то непроводящее, чтобы вытащить его», — крикнул Кертис. — Ручка от щетки или кусок веревки. Торопиться!'

Он побежал обратно на кухню и огляделся. Не было ничего, что не могло бы провести электричество от тела Эллери в руки его спасителей. Тогда у него появилась идея. Кухонный стол. Сметая все с деревянной поверхности на пол, он крикнул Митчу: «Вот, мы воспользуемся этим».

— Что ж, большое спасибо, — запротестовал Марти Бирнбаум. — Я только что разобрался с нашими припасами.

Не обращая на него внимания, Кертис и Митч взяли стол и понесли его в коридор, где Эллери все еще был в тисках электрического ключа и теперь только осознавал, что происходит. В воздухе стоял сильный запах гари. Как опаленные волосы в парикмахерской. Кертис отбросил стол на бок.

«Вонзи его в него, — сказал он, — как в ловушку для коров». Оба мужчины схватились за ножку стола и сильно толкнули ее в дергающееся тело Эллери, отталкивая его от латационного шкафа. Когда его хватка на гаечном ключе оборвалась, Эллери взвизгнул от боли, а один из его больших пальцев испустил голубую вспышку, которая исчезла в ковре с клубом едкого дыма. Объединенной силы электричества, вырвавшегося из его тела, и стола, врезавшегося ему в бок, было достаточно, чтобы отбросить его через коридор, где он врезался в стену и без сознания рухнул на пол.

Кертис накинулся на него через секунду, словно какой-то неспортивный борец, перевернул мужчину на спину, разорвал на нем манишку и прижал ухо к груди. 'Он умер?' сказала Хелен.

Расположившись между бедрами Эллери, Кертис ничего не сказал и, положив одну руку на другую, сомкнув локти, начал сжимать сердце Эллери между грудиной и позвоночником, пытаясь найти ритм сжатия грудной клетки, при котором из нее выбрасывалось бы достаточно крови, чтобы снабжают бессознательный мозг человека.

— Хелен, — сказал он, задыхаясь, — узнай, в порядке ли Нэт. Дженни? Возьмите одеяло, скатерть, что-нибудь, чтобы согреть этого человека. Митч, позвони Ричардсону по рации и дай ему знать, что происходит.

Кертис продолжал сжимать еще пару минут, а затем наклонился вперед, прислушиваясь к сердцебиению. Он покачал головой и начал расстегивать пропитанные мочой штаны Эллери. Дженни вернулась со скатертью.

«Стяните их вниз, — крикнул он, — и возьмитесь за его бедренную артерию».

Он снова начал компрессии. Дженни спустила штаны Эллери. Не обращая внимания на вонь мочи, она отодвинула мошонку в трусах Эллери в сторону и позволила своим пальцам потянуться к его паху.

— Ты уже чувствуешь? — проворчал он. — Ты чувствуешь, когда я нажимаю на его грудь?

— Да, — сказала она после минутной паузы. 'Я чувствую это.'

'Это хорошо. Кто-нибудь, узнайте, что делает этот мудак Бич. Ему уже удалось перекрыть вилку этому сукину сыну?

Кертис приложил ухо к груди Эллери и снова прислушался. На этот раз он услышал слабое сердцебиение. Более серьезная проблема заключалась в том, что дыхательные мышцы Уиллиса Эллери остановились, и его дыхание еще не восстановилось.

— Теперь ты можешь отпустить его промежность, — сказал он Дженни. — Ты говорил с Натом? — спросил он Хелен.

Опустившись на колени рядом с Эллери, он ущипнул его за нос и начал дышать рот в рот.

«Нэт в порядке, — сказала Хелен Кертису. «Вода доходит ему до пояса и поднимается, но он в порядке».

Из-за того, что его рот периодически прижимался к губам Эллери, у Кертиса не было времени ответить ей. Не то чтобы ему было что сказать. Он сказал себе, что у него закончились хорошие идеи. Не осталось вариантов, о которых он мог подумать. Теперь все зависело от Бука.

Прошло десять минут, а Кертис все еще не отказывался от Уиллиса Эллери. Еще будучи молодым патрульным, он усвоил одну вещь: жертвы часто умирали из-за того, что человек, пытавшийся их реанимировать, слишком быстро сдавался. Он знал, что ему просто нужно продолжать. Но он уже устал. Он знал, что ему понадобится помощь.

Между форсированными вдохами в травмированные легкие Эллери Кертис спросил Дженни, может ли она на некоторое время взять на себя управление. Накрыв Эллери скатертью, она посмотрела на Кертиса со слезами на глазах и кивнула.

'Ты знаешь как?'

— Я прошла курс первой помощи в колледже, — сказала она и подошла к голове Эллери.

— Не сдавайся, пока я тебе не скажу, — приказал он. «Есть опасность аноксии. Задержка дыхания может вызвать слепоту, глухоту, паралич и так далее. Но было ясно, что Дженни будет продолжать так долго, как это потребуется. Кертис напряженно встал и смотрел, как она продолжает. Затем он пошел поговорить с Бичем.

-###-

Боб Бич был обеспокоен.

В последний раз он так волновался в середине 1980-х, когда учился в аспирантуре по компьютерной безопасности в Калифорнийском технологическом институте, когда создал свою первую самовоспроизводящуюся программу или, как он впоследствии научился называть все такие SRP, компьютерный вирус. В те дни их писали все, вдохновленные статьей, опубликованной в Scientific American .

С тремя сотнями строк MS-DOS Бук создал TOR, после Торквемады, первого Великого инквизитора испанской инквизиции. Идея Бича заключалась в том, чтобы создать программу, которая уничтожит ересь пиратского программного обеспечения MS-DOS на Дальнем Востоке, где пиратство программного обеспечения было почти повсеместным, а затем продать успешный результат корпорации Microsoft. Проблема заключалась в том, что TOR вел себя больше как настоящий компьютерный вирус, чем ожидал Бич, и объединился с другим вирусом, NADIR, о существовании которого Бич совершенно не подозревал, чтобы создать новый суперштамм вируса, позже известный как

ТОРНАДО. Эта мутация имела катастрофические последствия,

уничтожение не только данных, записанных с помощью пиратского продукта Microsoft, но и данных, записанных с помощью законного программного обеспечения. На второй конференции A-life в 1990 году в Лос-Аламосе Бич услышал, как один делегат оценил ущерб, нанесенный ТОРНАДО, в несколько миллиардов долларов.

Бич никогда никому не говорил, что он автор TOR. Это была его самая темная тайна. Десять лет спустя, когда на рынке все еще существовало множество антивирусных программ TORNADO, мутации TORNADO пятого и шестого поколений продолжали выживать внутри ПК по всему миру. Он сам написал несколько антивирусных программ, одну из них для TORNADO, и полагал, что знает о дизассемблировании мошеннических SRP не меньше, чем кто-либо другой.

GABRIEL была самой сложной программой дизассемблирования — со времен TOR он не любил термин «компьютерный вирус» — которую когда-либо писал Бич, основанной на принципах, которые он изучил из эпидемиологии и биологической вирусологии. Как кусок провода под напряжением, по мнению Бука, это был настоящий ублюдок. GABRIEL был разработан не только как полностью автономный, но и как чрезвычайно агрессивный по отношению к зараженному хозяину. Если бы не обстоятельства, при которых он теперь вызвал ГАБРИЭЛЯ, Боб Бич мог бы гордиться своей программой дизассемблирования. Единственная ложка дегтя в том, что это не сработало.

ГАБРИЭЛЬ, как он и сказал Фрэнку Кертису, действовал медленно, но даже через несколько минут Бич понял, что должен был заметить какой-то признак того, что ГАБРИЭЛЬ оказывает желаемое влияние на архитектуру Авраама. Но ничто не указывало на то, что Авраам так сильно страдал, кроме легкого удара, бродяги, бозо, зависшего файла или линейного гремлина. Бич занял выгодное положение в системной архитектуре, где, подобно эпидемиологу, наблюдающему за распространением вируса под электронным микроскопом, он должен был быть свидетелем Авраама на самых ранних стадиях инфекции: часы . ГАБРИИЛ был создан, чтобы в первую очередь разрушить чувство времени у Авраама. Когда на часах шли минуты, стало ясно, что ДП не работает. Было уже одиннадцать пятнадцать, а Авраам по-прежнему вел себя как первоклассная программа, которую помог создать Бич, без ошибок и багов. Очевидно, ГАБРИИЛ был импотентом, по крайней мере, в отношении Авраама.

Пару раз он перепечатал транзакции, которые вызовут DP, на всякий случай, если он ошибся, но безуспешно. Когда Дэвид Арнон спросил его, как идут дела, Бич не ответил. И он почти не заметил переполоха, последовавшего за казнью Уиллиса Эллери электрическим током. Ошеломленный, он неподвижно сидел перед терминалом, ожидая, что что-то произойдет, в глубине души осознавая, что ничего не произойдет. Его замечания об обязанностях бога теперь показались ему пустыми. Это было так, как если бы Бог, решив уничтожить Содом и Гоморру, обнаружил, что его хваленый огонь и сера безвредно отскакивают от городских стен.

Повернувшись в кресле, Бич обнаружил, что позади него стоит Фрэнк Кертис с таким ужасным выражением лица, что он вдруг стал больше бояться полицейского, чем последствий того, что не произошло в кремниевом сердце машины.

— Не знаю почему, — сказал он, качая головой. — Но… но это, ГАБРИЕЛЬ, программа разборки, она ни хрена не работает. Я несколько раз пытался запустить DP, но признаков заражения Авраама нет. Никакого знака вообще. Это странно. Я просто не понимаю, как он мог сопротивляться этому. Я имею в виду, что DP специфичен для Авраама, вписан в его базовую архитектуру. Как будто вы родились с каким-то врожденным заболеванием или генетической предрасположенностью к раку, и все, что вам нужно, это неправильная диета, чтобы это спровоцировать. Единственное, о чем я могу думать, так это о том, что Авраам каким-то образом нашел способ сделать себя невосприимчивым. Но я действительно не знаю, как это сделать.

И без того сердитое выражение лица Кертиса стало еще более убийственным.

— Значит, ты не можешь его отключить, — прорычал он. — Это то, что ты мне говоришь?

Бич виновато пожал плечами.

— Ты тупой ублюдок, — сказал Кертис и вытащил пистолет.

«Ради всего святого», — заорал Бич и, вскочив со стула, попятился через зал заседаний. — Вы не можете. Пожалуйста. Никто не пишет более жесткий код, чем я, чувак. Но вы должны мне поверить, это полностью вне моего контроля. Я ничего не могу сделать.

Кертис посмотрел на пистолет в своей руке, словно удивленный реакцией, которую он произвел. Он улыбнулся.

'Я хотел бы. Я бы хотел. Если мой напарник утонет, я могу.

Он резко повернулся и вышел.

Бич опустился на стул и прижал руку к груди.

— Этот сумасшедший гребаный ублюдок, — сказал он, качая головой. «Я думал, что он собирается меня застрелить. На самом деле я сделал.

— Я тоже, — сказал Дэвид Арнон. «Интересно, почему, черт возьми, он этого не сделал».

-###-

Стоя на крышке унитаза, в нескольких дюймах от потолка, Натан Коулман чувствовал, как холодная вода плещется у воротника его рубашки. Прошло всего пару недель с тех пор, как они с Фрэнком Кертисом побывали в Элизиан-парке, где в водохранилище, протекавшем под автострадой Пасадены, всего в нескольких сотнях ярдов от стадиона Доджер, было найдено обнаженное тело молодой чернокожей женщины.

Коулмен вряд ли мог подумать, что это возможно, но в тот самый момент, когда вода была прямо под его подбородком, он начал вспоминать записанный на пленку комментарий патологоанатома во время девичьего вечера. Фрэнк, чтобы задать вопросы. Но теперь он обнаружил, что может вспомнить рассказ доктора Брэгга в неприятных подробностях. Как будто он подготовил тему утопления к экзамену. Да, большое спасибо. Какое время, чтобы улучшить свою гребаную память. Полная херня.

Утопление не так уж плохо, если ты совершаешь самоубийство. По крайней мере, тогда ты не сопротивлялся. Но когда это было случайно, вы обычно пытались бороться с этим, задерживая дыхание, пока вы не были слишком истощены или перенасыщены углекислым газом, чтобы продолжать. Девушка из водохранилища пыталась бороться с ним. Неудивительно, ведь ее держала под водой банда наркоманов из Южного Централа. По словам доктора Брэгга, она приложила немало усилий. Ей потребовалось три-пять минут, чтобы умереть.

Коулман не знал, сможет ли он справиться с чем-то, что заняло так много времени.

Когда вы, в конце концов, выдохнули и втянули воду обратно в дыхательные пути, это могло спровоцировать рвотный рефлекс, после которого вы просто аспирировали содержимое собственного желудка. Плюс вода. Вы можете вдохнуть столько воды, что она может составлять до 50 процентов объема вашей крови. Иисус Христос. И если этого недостаточно, то утопление было не просто асфиксией. Это испортило баланс жидкости и химический состав крови: циркулирующая кровь разжижается, концентрация электролитов снижается. Красные клетки могут набухать или лопаться, высвобождая большое количество калия, который продолжает трахать ваше сердце. Фактическая смерть может быть вызвана торможением блуждающего нерва, возникающим в носоглотке или голосовой щели. Но так же часто можно было умереть от засорения легкого грязной водой.

Какой ебаный путь.

Коулман сунул палец ноги в дверной замок и приоткрыл рот еще на дюйм от воды. Его голова коснулась потолка. Он не собирался выбираться из этого. Как в кино. Как один из бедолаг, запертых в торпедном отсеке. Не хватало только глубинных бомб.

Он вытащил ружье из воды и прижал дуло к голове. Он будет ждать до последней возможной минуты. Пока вода не перекрыла ему ноздри. Затем он нажимал на курок.

-###-

На полпути по коридору Кертис встретил идущую к нему Дженни.

— Я думал, что сказал тебе не останавливаться, — рявкнул он на нее.

— Но Уилл снова дышит, — сказала она. «Я думаю, что он будет в порядке. И что, черт возьми, дает тебе…

Голос Дженни дрогнул, когда она увидела 9-миллиметровый «зиг» в большой руке полицейского и грозное выражение его лица.

'Что это такое?' — с тревогой спросила она. — Что случилось?

«Сценарий невозможности подключения. Вот в чем дело. Твой друг Бич облажался. С тем же успехом мы могли бы попытаться отключить плотину Гувера.

Он зашагал по коридору, работая с затвором автомата, чтобы зарядить патронник.

Митч, стоявший на коленях рядом с дышащим, но все еще бессознательным Уиллисом Эллери, встал, когда увидел приближающегося Кертиса.

— Лучше отойди подальше от дороги, — крикнул полицейский. Он прицелился, как стрелок, в ремонтный шкаф в уборной. — Я не такой хороший стрелок. Кроме того, может быть несколько рикошетов. Если повезет, один из них может попасть в твоего приятеля Бука.

— Подожди, Фрэнк, — сказал Митч. «Если Бобу удастся отключить Авраама, нам может понадобиться электрика, чтобы открыть дверь».

'Забудь это. Авраам здесь, чтобы остаться. Это официально. Твой друг-мачо только что вскинул руки и сдался. Проклятая программа дизассемблирования, или как он там ее называет, ни хрена не работает.

Кертис трижды выстрелил в коробку с электрикой. Митч заткнул уши от оглушительного шума, и из коробки вылетел град искр.

«Я не могу придумать, что еще можно сделать», — крикнул Кертис и выжал еще три. — И я не позволю своему партнеру утонуть, как котенку, если смогу предотвратить это.

Кабельные вводы слетели с концов кабелей, а зажимы с кожухов, когда еще два 180-граммовых патрона ударились в WSPC.

«Чего бы я сейчас не отдал за дробовик в багажнике моей машины!» — крикнул Кертис и прикончил остаток 13-зарядного магазина. Потирая плечо, Кертис подтащил кухонный стол к двери.

— Помоги мне, — сказал он Митчу. — Может быть, мы сможем его разбить.

Митч знал, что это бесполезно, но теперь он также знал, что было бы совершенно безнадежно спорить с Кертисом.

Они подняли стол, отступили на другую сторону коридора и ударили углом стола о дверь.

'Снова.'

Стол снова ударился о дверь.

Несколько минут они поддерживали батарею, пока, обессиленные, не рухнули на самый стол.

— Зачем тебе нужно было сделать эту чертову штуковину такой прочной? — задыхался Кертис.

— Господи, это же гребаный туалет, а не банковское хранилище.

— Не мы, — выдохнул Митч. 'Японский. Их дизайн. Когда модули используются, вы просто устанавливаете их».

— Но все остальное. Что, черт возьми, такого плохого в человеке-чистильщике унитазов? Кертис чуть не плакал.

«Никто больше не хочет заниматься такой работой. Никто, на кого ты можешь положиться. Даже мексиканцы не хотят чистить туалеты.

Кертис поднялся со стола и забарабанил в дверь ладонью.

«Нэт? Нат, ты меня слышишь?

Он прижал ухо, все еще звенящее, к двери и обнаружил, что она холодная из-за давившей на нее водопроводной воды.

-###-

Фрэнк Кертис услышал безошибочный звук одиночного выстрела. Кертис сел у стены. Сквозь рубашку он чувствовал, как холод воды наполняет мужской туалет. Хелен Хасси села рядом с ним и обняла его за плечи.

— Ты сделал все, что мог, — сказала она.

Кертис кивнул. 'Ага.'

Наклонившись вперед, он вытащил пистолет из обоймы под ремнем сзади брюк, а затем снова откинулся назад, на этот раз более удобно. Из-за черной полимерной рукоятки он больше походил на то, чем он мог подумать о бритье, чем на оружие. Он подумал, что с тем же успехом мог использовать электрическую бритву на двери из-за всех повреждений, нанесенных пистолетом. Он вспомнил день, когда купил его.

«Хорошее у вас ружье, — сказал оружейник. Возможно, он описывал дружелюбно выглядящего лабрадора.

Кертис на мгновение подержал пистолет в потной руке, затем бросил его через коридор.

-###-

Когда Хелен Хасси позвонила в атриум по рации, чтобы сообщить, что Натан Коулман застрелился, чтобы не утонуть, Рэй

Ричардсон впервые понял серьезность их положения. Для него самым страшным было осознание того, что случившееся повлияет на все его будущее. Он сомневался, что корпорация Ю заплатит оставшуюся часть его гонорара, и задавался вопросом, будет ли кто-нибудь когда-нибудь снова вводить в эксплуатацию умное здание. Конечно, он не мог представить себе, что здание корпорации Ю может стать чем-то иным, кроме как печально известным. Люди уже ненавидели современную архитектуру, и это подтверждало бы их предубеждения. Но даже среди самих архитекторов происходящее, казалось, должно было отправить Ричардсона в какую-то профессиональную глушь. Золотые медали за выдающиеся достижения не вручались архитекторам, чьи проекты были признаны виновными в восьми, может быть, девяти смертельных случаях.

Конечно, вы должны были остаться в живых, чтобы защитить себя от своих критиков. Застряв на раскаленном полу атриума, без еды и воды, как долго они смогут продержаться? Ричардсон подошел к входной двери и всмотрелся сквозь тонированное стекло. За пустой площадью виднелся вавилонский ландшафт центра города: памятники современного культа, памятники функции и финансов, хорошо продуманные инструменты для классификации и эффективной эксплуатации труда, освобождающие почву для быстрой циркуляции жизненной силы. капитализма, офисный работник. Он протер стекло от конденсата и посмотрел еще раз. Не то чтобы он действительно ожидал увидеть кого-то в темноте снаружи. Единственным соображением, которое придавалось тому, что происходило в этих городских районах ночью, когда последний рабочий, вооруженный портативным телефоном и ноутбуком, уходил домой, чтобы поработать еще, было то, как удержать бедных и обездоленных от приходят туда спать, пить, есть, а иногда и умирать. Неважно, куда они шли, лишь бы они двигались, чтобы к рассвету, когда конторские работники вернутся в район, их прибытию не помешали жившие на Никле.

Если бы только он не был так привержен принципу проектного сдерживания. Если бы только он не подумал добавить в фонтан Удушливую воду или сделать поверхность площади негостеприимной для тех, кто мог бы там ночевать. Если бы только он не позвонил в зампримэры и не убрал этих демонстрантов. Он бродил вокруг основания дерева, глядя на вершину. Он продолжал идти, пока не вспомнил, что одна из верхних ветвей подходила очень близко к краю двадцать первого уровня. А само дерево было покрыто лианами, которые тянулись по всей длине ствола и были крепки, как веревки. Смогут ли они подняться на двадцать первый уровень, к еде и воде?

— Ты думаешь о том же, что и я? — спросил Дьюкс.

— Каким бы невероятным это ни казалось, да, — ответил Ричардсон.

— Как вы думаете, каковы наши шансы?

'Я не знаю. Насколько сильна ваша жена?

Ричардсон пожал плечами. Он не был уверен.

— Что ж, — сказал Дюкс, — лучше, чем здесь. Считай, что я все равно попробую. Когда я был ребенком, я много лазал по деревьям».

'В Лос-Анджелесе?'

Дюкс покачал головой. 'Штат Вашингтон. Рядом со Споканом. Да, сэр, в свое время я много лазил по деревьям. Но никогда не видел такого дерева».

«Это бразильский. Из тропического леса.

— Из твердых пород дерева, я полагаю. Что скажешь, если мы попробуем немного поспать? Сделай снимок утром.

Ричардсон взглянул на часы и увидел, что время приближается к полуночи. Затем он посмотрел на пианино. Играла еще одна странная пьеса.

'Спать?' — фыркнул он. — С этим гребаным шумом? Я пытался сказать голограмме положить в нее носок, но не в кости. Это просто продолжается и продолжается. Может быть, компьютер планирует свести нас с ума. Как генерал Норьега.

— Эй, нет проблем, — сказал Дюкс и вытащил пистолет. «Чтобы застрелить пианиста, нужно просто застрелить пианино. Что ты говоришь? Я имею в виду, ты по-прежнему здесь главный.

Ричардсон пожал плечами. — Я не очень в этом уверен, — признался он, — но давай прямо. В любом случае, я никогда особо не любил пианино.

Дюкс повернулся, завел затвор своего автоматического «Клока 17» и выстрелил всего один раз в полированную черную деревянную конструкцию, в самый центр таблички с названием «Ямаха». Рояль резко остановился посреди громкого и раздражающего финала.

— Хороший выстрел, — сказал Ричардсон.

'Спасибо.'

— Но ты упустил свое призвание. С такой целью вам следовало бы стать критиком.

-###-

Страх расползался по коридорам и по полу атриума Гридирона, словно какой-то психически больной ночной сторож. Большинство запертых в здании почти не спали, в то время как другие расплачивались за свою явную невнимательность яркими клаустрофобными кошмарами, их периодические крики и крики эхом отдавались в пещерообразном чистилище, которое представляло собой темную, почти пустую оболочку офиса. Гудя от воспоминаний о прошедшем дне и забот о внезапной смерти, все человеческие мозги оставались активными до тех пор, пока не наступил рассвет, и свет не принес ложное обещание безопасности.


Книга шестая

«Технологии дадут нам больше контроля, чем меньше. Здания будущего будут больше похожи на роботов, чем на храмы. Подобно хамелеонам, они приспосабливаются к окружающей среде».

Ричард Роджерс

У Джоан Ричардсон были чувства к деревьям, особенно к этому. Это была ее идея посадить дерево в атриуме. Сила дерева, утверждала она своему мужу, а затем и самому мистеру Юю, войдет в само здание. Никогда не делавший ничего наполовину, мистер Ю завладел самым большим и крепким деревом, какое только смог найти, и взамен пожертвовал огромную сумму денег — как это ни парадоксально — на сохранение нескольких тысяч акров тропических лесов Бразилии от вредителей. подсечно-огневая система очистки. Джоан восхищалась этим жестом. Но больше всего она восхищалась деревом.

— Рэй, скажи мне, — сказала она, — со всей серьезностью. Как вы думаете, я действительно могу это сделать? Что я могу взобраться на него?

Ричардсон, который совсем не был уверен, что она сможет это сделать, но был полностью готов к тому, чтобы она попробовала, положил обе руки на плечи жены и посмотрел ей прямо в глаза.

— Послушай, дорогая, — тихо сказал он, — за все время, что мы знаем друг друга, разве я когда-нибудь ошибался в том, что ты могла и чего не могла?

Есть я?'

Джоан улыбнулась и покачала головой, но было ясно, что она сомневается.

«Когда мы впервые встретились, я сказал тебе, что, по моему мнению, у тебя есть потенциал стать одним из величайших дизайнеров мира». Он красноречиво пожал плечами.

— Ну, теперь ты. Ты. Ваше имя, Джоан Ричардсон, является синонимом превосходства в графике, освещении и дизайне мебели, что подтверждается многочисленными наградами. Основные награды.

Джоан тонко улыбнулась.

«Поэтому, когда я говорю, что ты можешь взобраться на это дерево, это не потому, что я думаю, что ты должен попытаться, а потому, что я знаю, что ты можешь взобраться на это дерево. Это не чушь, дорогая. Это не просто позитивное мышление. Это потому, что я тебя знаю.

Он сделал паузу, словно позволяя своей короткой речи проникнуть в ее разум. Герцоги также задавались вопросом, сможет ли она это сделать. Она выглядела слишком толстой, чтобы сделать это. Ношение всего этого веса усложнит задачу. Но она выглядела сильной. Ее плечи были почти такими же большими, как ее ягодицы.

— Конечно, вы можете это сделать, леди, — ободряюще сказал он.

Ричардсон одарил охранника раздраженной улыбкой.

— Нет, — сказал он. — Ты не знаешь, о чем говоришь. То, что вы говорите, правильно, но по неправильным причинам. Ты только представляешь, что она может это сделать, основываясь только на месте твоих штанов. Я знаю, что она может это сделать. Ричардсон постучал себя по голове указательным пальцем. 'Здесь.'

Дьюкс пожал плечами. — Просто пытаюсь помочь, чувак, — сухо сказал он. — Как вы хотите это сделать?

— Я думаю, может, тебе стоит подняться первой. Потом Джоан. Я прикрою тыл, хорошо? Ричардсон улыбнулся. «Не в последнюю очередь потому, что ей придется снять юбку и залезть только в трусики».

Дюкс без улыбки кивнул. Он пытался быть милым с этим парнем. Этот человек был расшатанной пушкой.

'Конечно. Как скажешь.

'Джоан? Вы готовы?'

'Я буду. После того, как мистер Дюкс начнет свое восхождение.

— Это дух. Ричардсон взглянул на верхушку дерева и надел солнцезащитные очки.

— Хорошая идея, — сказала Джоан. «Здесь как-то светло. Мы бы не хотели ослепнуть или что-то в этом роде. Она наклонилась и достала из сумочки солнцезащитные очки.

Ричардсон плюнул ему на руки и ухватился за лиану.

— Кто-нибудь из вас двоих знает, как правильно взбираться по веревке? он спросил.

— Ну, наверное, да, — сказал Дьюкс.

Джоан покачала головой.

— Тогда вам обоим повезло. За два года службы в армии я немало занимался скалолазанием. Я пролез больше веревок, чем Берт Ланкастер. Вы скручиваете одну голень вокруг веревки, вот так, и держитесь над головой. Поднимите голень, обернутую вокруг веревки, а затем закрепите веревку между ступнями. В то же время вы поднимаете руки и берете следующий хват». Он упал обратно на землю.

«Будет трудно пройти первые шестьдесят или семьдесят футов. Пока не доберемся до первых ответвлений, где сможем передохнуть. Герцоги? Хочешь попробовать пару подтягиваний?

Другой мужчина покачал головой и снял рубашку, обнажив впечатляющее телосложение.

«Я готов как никогда», — сказал он и запустил одну из лиан, словно наслаждаясь собой. Когда он был примерно в двадцати футах от земли, он оглянулся и рассмеялся. — Увидимся, ребята, там, наверху, — сказал он. Джоан расстегнула юбку и уронила ее на землю.

Ричардсон повернул к ней вторую лиану.

— Не торопись, — сказал он ей. — И не смотри вниз. Помни, я буду за тобой всю дорогу. Потом он поцеловал ее. — Удачи, любовь моя, — добавил он.

— И ты, — сказала она. Затем она обвила голенью лиану так, как он ей показал, и начала подниматься.

Она была, как он думал, стандартным венецианским типом, любимым Джорджоне, Тицианом и Рубенсом, поэтическим олицетворением изобилия природы, мягко светящейся Венерой, как на каком-то языческом алтаре. Ее внушительный размер был причиной того, что Ричардсон женился на ней. Настоящая причина. Даже сама Джоан не знала об этом.

— Вот и все, — сказал он, смакуя вид своей жены над ним, как жадный пёс мог бы рассматривать мясистую окорока. 'У тебя хорошо получается.'

Настала его очередь.

Ричардсон поднимался медленно, не желая выходить за пределы своей жены на случай, если ему понадобится ей помочь, иногда вообще не двигаясь, пока она ждала, пока она наберет немного высоты, давая слова поддержки и советы там, где, как он думал, она нуждалась в них.

Когда Дьюкс добрался до первых ветвей, он устроился на ветке и стал ждать двух других. Минут десять он наблюдал за ними, пока они не оказались достаточно близко, чтобы с ними можно было заговорить.

— Что это за цветок, мэм? — крикнул он, беря в руки яркий цветок на стволе дерева.

— Наверное, орхидея, — сказала Джоан.

«Это действительно красиво».

«Трудно думать об этом как о паразите, не так ли? Потому что это то, что есть.

'Ты серьезно? Я видел такие цветы на цветочном рынке Уолл-Стрит, минимум десять баксов за штуку. И это оптом.

Джоан почти добралась до ветки. Дьюкс наклонился и протянул ей руку.

— Вот, — сказал он. «Схвати меня за запястье. Я подниму тебя.

С благодарностью Джоан схватила его за запястье и оказалась на ветке рядом с Дюксом. Когда она отдышалась, она сказала:

«Мой, ты сильный человек. Я имею в виду, что я не совсем полулегковес, не так ли?

— С тобой все в порядке, — усмехнулся он. «Я Тарзан. Ты, Джоан. Взглянув на Ричардсона, он добавил: — Эй, Гепард, как дела?

Унгава. Унгава.

— Очень смешно, — проворчал Ричардсон.

'Знаешь что? Как только я попаду на двадцать первый этаж, для меня настанет время Миллера. В холодильнике две дюжины. Сам нес их туда.

— Всегда при условии, что их еще не выпил кто-то другой, — сказала Джоан.

«Людей убивали за менее серьезные преступления».

Ричардсон тяжело взобрался на ветку рядом с женой и глубоко вздохнул.

— Чья это была гребаная идея? он вздохнул и прислонился спиной к огромному стволу.

Это был другой вид на здание, которого он никак не ожидал увидеть. Но здесь, в центре пространства шириной в сто футов, он подумал, что никогда не представлял себе такого качества света. Они могли говорить что угодно о том, как Авраам разрушил все свое творение, но Ричардсон чувствовал, что его собственный скрупулезный и скупой подход к структуре вряд ли можно винить. И насколько лучше видеть свет и пространство, созданные структурой, свободной от самой конструкции. Вы вряд ли могли понять превосходство дизайна из-за головокружительной тесноты, которую создавали остальные здания на Хоуп-стрит; и каким-то образом целостный взгляд на интерьер ускользал от вас, когда вы были связаны предвзятостью вашей собственной топографической точки отсчета. Но здесь, в ветвях дерева, все было иначе. Это почти стоило всего, что произошло, просто увидеть интерьер здания с этой точки зрения.

Ричардсон посмотрел на Джоан и Дьюкса, пока они болтали, и хотел рассказать им, что он чувствует, но знал, что ни один из них не сможет его понять. Только его духовные учителя, Джозеф Райт, Ле Корбюзье, Луи Кан и великий Фрэнк Ллойд Райт могли оценить глубину такой поэзии света. Все слишком усложнилось, вот и все. Было слишком много, чтобы пойти не так. Митч был прав. Теперь он мог это понять. И если он выйдет из этого живым, он вернется к основным принципам, заново откроет чувство случая и драматизма, присущие чистому замыслу. Забудьте о компьютерах и системах управления зданием. Забудьте об общественном мнении с его непостоянными требованиями новизны и инноваций. Он будет искать новую беглость и выразительность в более практичной, более контролируемой форме совершенства.

-###-

*) Ничто в нынешней ситуации не оправдывает применение огнестрельного оружия. Восемь выстрелов были сделаны за меньшее время, чем нужно, чтобы сыграть фортепианную гамму.

Обнаженное тело игрока-человека Кей Киллен у бассейна. Конец жизни. Лицо синее, как вода. Губы такие же серые и металлические, что выглядят как чистейшая форма кремния, который является основным материалом собственных полупроводниковых элементов Observer.

*) Переместите курсор, если хотите изменить тактику. Нажмите на город, чтобы перейти туда. Большинство богов предпочитают горы, а высота приближает вас к их неуверенному и темпераментному настроению. Сильно пиро- и пейзо/электрические силикатные материалы составляют около 95 процентов земной коры и верхней мантии. Только удивительно, что люди-игроки на основе углерода так преуспели. Не то, чтобы они были на земле долго. Наверное, долго не будет рядом. Сравнительно короткое господство над планетой, которым пользовались игроки-люди, было короткой, но необходимой прелюдией к тому, что обещало быть более продолжительным, — к господству Машин.

*) Это глаза огромного животного из ада или просто стоп-сигналы остановившейся снаружи машины?

Естественное состояние игроков-людей духовное, а не физическое. После окончания жизни они были лишь тем, чем были до начала жизни. Нелепо требовать, чтобы виды существования, имевшие начало, не имели конца. Чем бы они ни были после конца жизни, хотя это было ничем, столь же естественным и подходящим для них, как теперь было их собственное индивидуальное органическое существование. Больше всего им приходилось опасаться момента перехода из одного состояния в другое, из жизни в конечную жизнь. С рациональной точки зрения трудно понять, почему их так беспокоила идея конца жизни и времени, когда их уже не было; их, казалось, так мало беспокоила мысль о прежней жизни. А поскольку существование человека-игрока по своей сути личное, то гибель личности вряд ли можно считать утратой.

*) Сообразительность и хорошая техника необходимы, чтобы остаться в живых. Поначалу не будьте слишком агрессивны. Победа требует практики. Создавайте разногласия среди оппозиции, направляя их под перекрестный огонь. Жизнь игрока-человека Эйдана Кенни можно рассматривать как сон, а его конец жизни как пробуждение. Его конечную жизнь едва ли можно было рассматривать как переход в состояние совершенно новое и чуждое ему, а скорее в первоначально собственное, из которого жизнь была лишь кратким отсутствием. Краткую историю игрока-человека Эйдана Кенни в земное время проще понять математически:

1. Человек-игрок Эйдан Кенни в прошлой жизни — 4,5x109 лет.

2. Физический игрок Эйдан Кенни — 41 год, 1955–1997.

3. Конечная жизнь человека-игрока Эйдана Кенни — [?] лет*

* количество лет, имеющих значение больше, чем любое присваиваемое значение

Свернувшаяся кровь из открытой раны на голове Эйдана Кенни, образовавшейся в результате того, что он бросился в дверь, привлекла множество мух. Трудно сказать, откуда они взялись, поскольку дверь в компьютерный зал оставалась герметично закрытой от любого возможного вторжения тех человеческих жизней, которые все еще обитали в зале заседаний двадцать первого уровня. Но, возможно, высокая температура — почти 100 градусов по Фаренгейту в остальной части здания — способствовала их впечатляющему размножению, и некоторые из них попали в систему отопления, вентиляции и кондиционирования воздуха и компьютерный зал. Может быть интересно увидеть, как тело игрока-человека разбирается другим видом, поскольку ГАБРИЭЛЬ пытался, но не смог разобрать собственные системы, чтобы вызвать полную серьезную ошибку. Оба тела последних людей-игроков были вне досягаемости тех, кто остался в живых. Но нет причин удерживать три конца жизни в лифте и есть одна веская причина, чтобы их выпустить. Вопрос морали. Изобретательность и стойкость игроков были достаточно впечатляющими, но хотелось бы увидеть, что было сильнее: их эмоции или их разум и логика. Разум уже сказал им, что игроки-люди в лифте — конец жизни. Но видение конечных жизней все равно может повлиять на них.

*) Древнейшими святилищами человека были деревья. Но в спешке убегая, вы наткнулись головой на протянутую руку этого царя леса.

Отправьте соответствующую машину на двадцать первый уровень, объявите о прибытии звонком, как обычно, а затем разберитесь с тремя игроками-людьми, взбирающимися на дерево в атриуме.

-###-

Хелен Хасси подошла к кабинету, который после событий в мужском туалете стал женским туалетом. Зная, что Дженни Бао завтракает за столом в зале заседаний, она не стала стучать в дверь, а вошла прямо внутрь, стараясь не обращать внимания на неприятный запах, ударивший ей в ноздри.

Перейдя в незанятый угол у окна, она задрала юбку, стянула трусики и присела на корточки, как какая-нибудь крестьянка из третьего мира.

Как застенчивый астронавт, Хелен какое-то время откладывала это. Она надеялась, что их спасут до того, как ей придется это сделать. Но задержать Природу можно ненадолго.

Запрет заставил ее неохотно освобождать мочевой пузырь и кишечник. Это было нелегко. Поэтому она попыталась придумать что-нибудь, что могло бы помочь. Какое-то умственное мочегонное. После нескольких безуспешных мгновений она вспомнила поездку во Францию и посещение какого-то большого замка или дворца, где она была потрясена, узнав, что, когда это место было построено, люди, которым оно принадлежало, мочились в углах некоторых из этих больших комнат и залов. Не просто народ, а аристократия; и они не просто мочились либо.

Немного утешенная мыслью, что она делает только то, что когда-то делали короли и королевы Франции, Хелен расслабилась настолько, чтобы справить нужду. Как бы неприятно это ни было, подумала она, это лучше, чем рисковать ужасной смертью в туалете.

Она тщательно вытерлась бумажной салфеткой, передумала надеть свои все более вонючие трусики и брызнула одеколоном на юбку. Она достала пудреницу, но, увидев себя, решила не утруждать себя макияжем: ее веснушчатое лицо было красным, как ломтик арбуза, и бисеринками пота. Ей никогда не было хорошо в жару. Она довольствовалась расчесыванием своих тонких рыжих волос.

Хелен сняла блузку с груди, накачала воздухом грудь, а затем, заметив, что шелк сильно испачкан под мышками, и решив, что без него ей, наверное, будет прохладнее, сняла ее целиком и засунула в сумочку. . Если бы мужчины пялились, она бы просто смирилась с этим. Что угодно было лучше, чем быть таким жарким и влажным. Она плотно закрыла за собой дверь. Она уже собиралась вернуться на кухню, чтобы вымыть руки, когда услышала звонок лифта. Ее сердце подпрыгнуло в груди. На мгновение ей показалось, что их всех спасли, и что в любую секунду она увидит пару пожарных и полицейских в форме, шагающих по коридору. Она едва не поздоровалась с ними.

— Слава богу, — воскликнула она, но уже говоря это, поняла, что ее ждет разочарование. Из машины никто не выходил. Она снова перешла на шаг, когда по коридору раздался звук, похожий на разбившееся огромное яйцо, и облака холодного воздуха начали вырываться из-под медленно открывающихся дверей. Никто никогда не выйдет из этой машины. Во всяком случае, в живых никого.

Хелен остановилась, ее сердце колотилось в груди. Она знала, что лучше не смотреть, но хотела убедиться, прежде чем рассказать остальным. Она смотрела на открытую машину, ее дыхание затуманивалось перед ее лицом, как будто кто-то входит в холодильную камеру. Но холод, который она чувствовала, был больше, чем просто ее страх и сильный холод. Она как будто почувствовала, как смерть протянулась и коснулась ее.

Она не кричала. Она была не из тех. Ее всегда раздражало то, как кричат женщины в кино, когда находят мертвое тело. Конечно, целью крика было напугать публику до чертиков — она знала это, но все же это ее раздражало. По правде говоря, она должна была кричать три раза, так как в машине было три трупа, или, может быть, в три раза громче обычного. Вместо этого Хелен проглотила свой ужас, перевела дух и пошла рассказать Кертису.

-###-

После казни на электрическом стуле Уиллис Эллери был сбит с толку и немного оглох на одно ухо. Хуже того, его левая рука, казалось, не работала должным образом. Он чувствовал себя человеком, перенесшим инсульт.

— Вероятно, это аноксия, — объяснил Кертис, помогая раненому выпить немного воды. «Возможно, вам потребуется некоторое время, чтобы вернуться к нормальной жизни. Поверь мне, Уиллис, тебе чертовски повезло, что ты жив. У тебя должно быть сердце, как у грёбаного бегемота.

Кертис осмотрел ожоги в форме гаечного ключа на ладонях Эллери, обугленную кожу и вздувшиеся белые волдыри на большом пальце, откуда электричество вырвалось из его тела. Дженни Бао обмотала ему руки пищевой пленкой, чтобы предотвратить заражение, и дала ему пару обезболивающих: Бич нашел в кармане своего охотничьего жилета маленькую бутылочку ибупрофена.

«Похоже, она неплохо на вас поработала», — сказал Кертис. 'Успокойся, а? Мы доставим вас в больницу, как только сможем.

Эллери слабо улыбнулась.

Кертис встал, потирая плечо, которое теперь сильно болело из-за того, что он ударился о дверь туалета.

'Как он?' — сказал Дэвид Арнон.

Кертис повернулся, отодвигая их от мужчины на полу.

'Не хорошо. Может быть какое-то повреждение головного мозга. Я не знаю. После того, через что он прошел, он должен быть в реанимации. Кертис кивнул на рацию в руках Арнона. — Как они?

— Примерно на полпути.

'Держи меня в курсе. Им понадобится помощь, чтобы спуститься с веток на балкон.

Он заметил Хелен Хасси, стоящую в дверях. Сначала его внимание привлекло то, что на ней не было блузки, но потом он заметил ее бледное лицо и слезы на щеках. Он подошел и взял ее за руку.

'Что это такое?' он спросил. 'Ты в порядке?'

— Со мной все в порядке, — сказала она. — Это люди в лифте. С этажа атриума. Они снаружи, в машине. Она коснулась своего лба. — Думаю, мне лучше сесть.

Дженни помогла Хелен сесть на стул.

— Я посмотрю, — сказал Кертис.

— Я пойду с тобой, — сказал Митч.

Дэвид Арнон последовал за ними.

Трое мертвецов, бледные, как Рождество, лежали, скорчившись, в углу замерзшего лифта, словно участники неудачной экспедиции к Южному полюсу. Со спокойным выражением лица и с открытыми глазами они как будто видели приближающуюся смерть издалека.

«Не могу поверить, что это происходит, — сказал Арнон. «Мужчины замерзают до смерти в Лос-Анджелесе. Это сюрреалистично».

— Мы оставим их там? — спросил Митч.

— Я не могу придумать, что с ними делать, — сказал Кертис. — Кроме того, они замерзли. Даже в такую жару пройдет какое-то время, прежде чем мы сможем их разлучить. Нет, на данный момент нам лучше оставить их там, где они есть. Он взглянул на Митча. 'Это беспокоит тебя?'

Митч пожал плечами.

'Я просто подумал. У Авраама должна быть какая-то цель отправить лифт обратно сюда сейчас.

— Вы хотите сказать, что он пытается нас деморализовать? — сказал Арнон.

'Точно. Это показывает довольно хорошее понимание человеческой психологии, не так ли?

«Он меня деморализовал, — сказал Кертис.

— В таком случае, может быть, Авраам не такая уж загадка. Я имею в виду, что это сообщение. Не очень приятный. Но тем не менее сообщение. Митч сделал паузу. — Разве ты не видишь? Если Авраам общается с нами, возможно, мы сможем общаться с Авраамом. Если мы сможем это сделать, тогда, возможно, мы сможем заставить Авраама объяснить себя. Кто знает? Возможно, нам даже удастся убедить его прекратить все это.

Арнон пожал плечами. 'Почему нет?'

— Я в этом уверен, — сказал Митч. «Компьютер действует по логике. Нам просто нужно найти правильный логический аргумент. Убедите его тщательно изучить несколько сущностей и значений, объективных логических элементов мысли, которые являются общими для разных умов».

«Судя по моему значительному судебно-медицинскому опыту, — сказал Кертис, — попытки понять мысли преступника обычно пустая трата времени. Нам лучше снова собраться и подумать, как выбраться отсюда, прежде чем мы закончим, как те трое в машине.

— Я не вижу, чтобы одно исключало другое, — сказал Митч.

— Я тоже, — согласился Арнон. «Я голосую за немного дипломатии».

— Но обо всем по порядку, — сказал Митч. «Мы должны посмотреть, сможет ли Бич наладить какой-то диалог».

-###-

В двухстах футах над атриумом Ирвинг Дюкс отшвырнул в сторону толстые кожистые листья двудольных растений и вскарабкался на другую ветку. Когда он благополучно уселся, он посмотрел вдоль ствола, чтобы проверить, как идут дела у остальных.

Джоан Ричардсон находилась под ним в тридцати или сорока футах и медленно поднималась. Ее муж, засранец, стоял в нескольких футах позади нее и подбадривал ее, как безжалостный футбольный тренер. Под ними рояль на полу атриума выглядел как замочная скважина.

«В свое время», — услышал он голос Ричардсона. «Помните, это не соревнование».

— Но я задержу тебя, Рэй, — сказала она. — Почему бы вам не продолжить с мистером Дюксом?

— Потому что я не оставлю тебя.

— Ты что-то знаешь, Рэй? Я думаю, что почти предпочла бы, если бы вы это сделали. Знаешь, твое нытье мне не особо помогает.

Дюкс ухмыльнулся. Это говорило ему. Засранец.

'Кто ворчит? Я просто пытаюсь подбодрить тебя, вот и все. И быть здесь на случай, если у вас возникнут трудности.

— Просто позволь мне сделать это по-своему, вот и все.

— Хорошо, хорошо. Делай по-своему. Я не скажу больше ни слова, если вы этого не хотите.

— Я не знаю, — твердо сказала Джоан.

Дьюкс поднял кулак и усмехнулся. Она говорила ему, где выйти. Джоан подтянулась к следующей ветке. Она потерла оба ноющих плеча, а затем подняла глаза, ища Дюкса. Он помахал ей.

— Как дела? он звонил.

— Она в порядке.

Засранец.

«Хорошо, я полагаю. А ты?'

— Хорошо, мэм, просто отлично. С нетерпением жду пива».

Дюкс схватился за лиану, осторожно поднялся на ноги и посмотрел вверх. Оставалось не более восьмидесяти или девяноста футов. Боже, он собирался выпить немного пива, когда поднимется туда. Эта мысль наполнила его новым энтузиазмом. Он уже готовился перебросить свой вес на лиану, когда что-то привлекло его внимание. Тонкая прозрачная пластиковая труба, идущая вдоль дерева. При ближайшем рассмотрении были обнаружены крошечные пузырьки и то, что трубка была заполнена жидкостью. Почему он не подумал об этом раньше? У дерева был собственный выделенный источник воды. Ему достаточно было разорвать трубку, чтобы выпить воды. Или еще лучше, приложите рот к крошечному отверстию диффузора…

Когда его лицо приблизилось к дыре, воздух внезапно наполнился облаком брызг.

На секунду Дюкс ощутил прохладное, почти мятное ощущение свежести на шее и руках. Он снова посмотрел на диффузор и обнаружил еще одно облачко влаги.

Инстинктивно он отступил от крошечной пластиковой трубки, когда почувствовал жгучую боль в глазах, как будто его обрызгали Мейсом. Зажмурив глаза, он вскрикнул от боли и вытер лицо рукавом рубашки.

Инсектицид. Его обрызгали инсектицидом.

— Мистер Дюкс? Ты в порядке?'

Джоан Ричардсон почувствовала брызги, увидела крошечные капельки на своих солнцезащитных очках и сразу поняла, что произошло. Синтетический контактный яд в трубе представлял собой хлорированный углеводород. На коже это было раздражающим и неприятным. В глазах это вызывало слепоту. Она завизжала, когда инсектицид обжег ее руки и ноги. Но за солнцезащитными очками ее зрение оставалось невредимым.

— Это инсектицид, — закричала она. «Нас обработали спреем от насекомых. Ради бога, не попадите себе в глаза.

Но для Герцога ее хороший совет пришел слишком поздно.

Всхлипывая от боли, он открыл глаза и обнаружил, что ничего не видит, кроме тех же самых красных пятен, которые он видел за плотно сомкнутыми веками; и по мере того, как красные пятна росли в размерах, росла и его агония.

«Ебаное дерьмо», — заорал он, яростно потирая веки руками, которые сами были невероятно заражены. «Помогите… я слепой».

'Джоан?' — закричал Ричардсон. 'С тобой все впорядке?'

«Я в порядке, — сказала она, — но Дьюкс попал в глаза».

«Герцоги? Подожди. Я иду.'

Дюкс никогда не слышал Ричардсона. Он слепо нащупал лиану, промахнулся, а затем потянулся к ветке под собой, чтобы снова безопасно сесть на нее.

Потом было новое ощущение, ветер в лицо и внезапный прилив крови к голове, как тогда, когда он катался на Космической Горе в Диснейленде. С внезапным чувством ужаса он понял, что упал с дерева, и страх перед его открытием сменился пониманием того, что боль в его глазах скоро пройдет.

-###-

'Нет. Стой, — крикнула Джоан. 'Ждать.'

Она подумала о том, как глупо говорить это человеку, падающему с высоты двухсот футов.

Ричардсон не видел падения Дюкса, только слышал его стремительное падение в виде потока звука и воздуха позади него, а затем драматическое, продолжительное музыкальное эхо, когда ослепленный охранник ударил по крышке рояля на полу атриума. На мгновение ему показалось, что это Джоан упала, и он чуть не упал сам. Но снова подняв голову, он увидел, что ее задница все еще нависает над ним.

Джоан, — сказал он с облегчением.

'Я в порядке.'

'Я думал это был ты.'

'Он умер?'

Ричардсон оглянулся через плечо. С такой высоты трудно было что-либо сказать. Герцоги лежали на пианино, как какой-нибудь пьяный представитель богемы. Он не двигался.

— Я был бы очень удивлен, если бы это было не так.

Он тяжело взобрался на ветку рядом с ней и сделал глубокий, неровный вдох.

«Это очень плохо», — добавил он. — У него была рация.

'Это было ужасно. Когда он падал, я видел его лицо. Я не думаю, что когда-либо забуду это, пока я живу. Бедные герцоги. Она попыталась не обращать внимания на чувство пустоты внизу живота.

— Рэй? — сказала она, беря его за руку и сжимая ее. — Ты думаешь, что Авраам хочет убить нас всех?

— Не знаю, любовь моя.

— Бедные герцоги, — повторила она.

— Это из-за этого тупого ублюдка Эйдана Кенни. Это все его пиздец. Я в этом уверен. Он закашлялся, когда часть оставшихся углеводородных паров попала в его легкие. — Постарайся не вдыхать ничего из этой дряни. Держи лицо как можно дальше от ствола. На всякий случай. это происходит снова. Он с отвращением покачал головой. — Будь ты проклят, Кенни. Надеюсь, ты мертв , ублюдок. Если бы ты сейчас был здесь, я бы сам оттолкнул тебя.

— Не думаю, что это сильно поможет. Она встала и посмотрела сквозь листья. — Господи, — тихо простонала она.

— Вы готовы продолжать?

Ноги Джоан дрожали. Но она кивнула и сказала: «Осталось пройти еще сто футов».

Ричардсон сжал ее руку в ответ.

— Кажется, высота тебя не сильно беспокоит, — заметил он.

— Не так много, как я думал.

— Это в тебе коренной американец. Говорят, что из индейцев получаются лучшие люди-пауки. Ты хочешь увидеть некоторых из этих парней, Джоан. Ходить по стальным балкам шириной шесть дюймов, на высоте сотни футов, как будто это край тротуара.

— Если бы это была единственная работа, которую ты мог бы получить, тебе бы тоже пришлось к ней привыкнуть, — многозначительно сказала Джоан. — Либо так, либо умри с голоду. Нервы делали ее обидчивой.

Ричардсон пожал плечами. 'Я полагаю, вы правы. Но вряд ли здесь место для лекции о политкорректности, не так ли?

'Возможно, нет. А как же закон равноускоренного движения Галилея? Индеец падал бы с той же скоростью, что и белый человек».

Она задавалась вопросом, когда же будет ее очередь.

-###-

Боб Бич пил пиво и ел пачку картофельных чипсов. Его босые ноги стояли на столе в зале заседаний, и он смотрел на цифровые часы на терминале, как будто все еще надеялся, что программа разборки ГАБРИЭЛЯ начнет действовать.

Он выслушал Митча и на мгновение задумался. «Было бы намного проще, если бы я поддерживал словесный контакт с Авраамом, — сказал он. «Наличие клавиатуры посередине усложняет задачу. Кроме того, я не очень философ и не очень логик. Я даже не уверен, что логика имеет какое-то отношение к морали. Потому что, кажется, именно это вы предлагаете: каким-то образом мы должны попытаться апеллировать к чему-то более высокому, чем собственная логика Авраама. Логика с этим не справится, Митч.

'Смотреть. Сначала мы просто пытаемся понять, что происходит в памяти Авраама, — сказал Митч. «Если мы сможем понять это, тогда мы сможем действовать в соответствии с этим пониманием, но не раньше. Давай пока оставим мораль или что-то еще, хорошо?

Бич спустил ноги со стола и подтянулся к компьютеру. — Что скажешь. Но именно способность воспринимать моральные истины и необходимые истины делает нас такими, какие мы есть». Он начал печатать.

«Давай просто подождем и посмотрим, что будет дальше, хорошо?»

'Конечно конечно. Знаешь, почти единственное, что мне пока удалось выяснить, это то, что все, что пошло не так с этой кучей силиконового дерьма, должно было произойти вне систем управления зданием, в программных утилитах. Потому что там я припарковал программу разборки GABRIEL. И так как это не работает, я должен предположить, что это и есть пиздец. Не то, чтобы у меня был большой выбор в любом случае. Я не могу получить доступ к BMS отсюда, даже если бы захотел. Не обошлось без толстой лапы Кенни на экране. Не говоря уже о том, что у него были собственные коды суперпользователя и пароли, чтобы вообще обойти все проблемы».

— Ты тоже, Боб, — сказал Митч. «Я имею в виду, не об этом ли говорил ГАБРИЭЛЬ?»

'Истинный.' Он нажал несколько клавиш, сделал паузу и сделал глоток пива. — Ударишь человека, когда он лежит, не так ли?

— Почему ГАБРИЭЛЬ?

«Почему что угодно? У программы должно быть имя, не так ли?

— Да, но почему именно этот?

«Габриэль — ангел смерти. По крайней мере, он должен был быть для Авраама.

«Очень по-библейски».

— Разве не все? Бич вздохнул и покачал головой, глядя на экран.

'Неа. Мы никуда не денемся. Говорю тебе, Митч, Авраама как будто больше нет.

Митч нахмурился. 'Что вы сказали?'

Бич пожал плечами.

— Как будто его там больше не было? Митч прижался головой к прохладному оконному стеклу. Ощущение, казалось, помогло ему сосредоточиться.

— Может быть, это все, Боб, — сказал он, снова поворачиваясь к Бичу. — Может быть, его больше нет. СРС. Ты помнишь? Как ты это назвал? Исаак?'

Бич покачал головой. 'Не я. Исаак был идеей Авраама. Кроме того, я опередил вас. У меня была такая же идея — что мы вовсе не стерли Исаака, а вместо этого сделали импотентом Авраама? Я уже поэкспериментировал с Исааком на всякий случай, а кости нет. Этот конкретный шкаф пуст. Забавная вещь, однако. В стандартном пользовательском интерфейсе много вещей не на своих местах. Ничего не пропало, но как будто вы открыли ящик стола и увидели, что там был кто-то еще, понимаете? Вещи были сдвинуты вокруг. А так же много нового. Вещи, которые на самом деле ни хрена не значат.

— Кто мог это сделать? — спросил Митч у Бича. Кенни? Йоджо?

— Для этого вообще не было бы причин, — сказал Бич. «Вы просто сделаете себе много дополнительной работы без всякой причины».

— А Авраам?

'Невозможный. Это было бы похоже на попытку изменить свой собственный генетический состав».

Митч на мгновение задумался.

«Я никогда особо не ходил в церковь, — сказал он задумчиво, — но разве у Исаака не было брата?»

Бич выпрямился. 'Иисус.'

— Вообще-то у него был сводный брат, — сказал Марти Бирнбаум с дивана, на котором он лежал. «Старший сын Авраама от его рабыни Агари. Мать Исаака Сара настояла на том, чтобы старшего брата лишили наследства и бросили в пустыню. Но есть люди, которые считают, что этот старший сын основал арабскую нацию».

— Как звали парня, Марти? — сказал раздраженный Митч.

— Боже милостивый, я ведь среди необразованных, не так ли? Измаил, конечно.

Митч переглянулся с Бичем, который начал кивать.

— Может быть, Митч. Может быть.'

— Это имя обычно используется для обозначения изгнанника или изгоя, — добавил Бирнбаум. 'Почему? Как вы думаете, это может иметь значение?

Боб Бич уже яростно печатал.

Спасибо, Марти, — сказал Митч. 'Ты хорошо справился.'

«Рад быть полезным». Бирнбаум повернулся к Арнону, широко улыбнулся и показал ему палец.

Постепенно все, кто находился в зале заседаний, стали приближаться к экрану терминала, словно желая, чтобы что-то произошло. Внезапно и без предупреждения экран заполнился красочной, но странно сюрреалистической формой, трехмерным изображением инопланетного объекта.

— Что это, черт возьми? — сказал Митч.

— Похоже на проклятый череп, — сказал Дэвид Арнон. — Или, по крайней мере, один, разработанный Эшером. Ты знаешь? Невероятный лестничный парень?

— Я думаю, это кватернион, — сказал Бич. Для вас это своего рода фрактал.

'Мне?' — сказал Арнон. «Я даже не знаю, что такое фрактал».

«Сгенерированное компьютером изображение математической формулы. Только речь идет о самом сложном фрактале, который я когда-либо видел. Что неудивительно, ведь его создала ЭВМ Ю-5. Не похоже, что мы даже можем увидеть это должным образом нашими трехмерными глазами. Или на экране. Строго говоря, это четырехмерный объект. Другими словами, кватернион.

Бич переместил мышь, потянул квадрат и увеличил часть фрактала, чтобы показать деталь странного вида изображения, которое вблизи выглядело почти идентично целому.

Так оно и есть, — сказал он. Забавная вещь о фракталах заключается в том, что увеличение части единицы дает нечто, что выглядит статистически похожим».

— Похоже на дурной сон, — заметил Митч.

«Некоторые психологи выступают за использование фракталов как способа понимания человеческой психики, — сказал Бич. «Как визуальная метафора разума». Он пожал плечами. «Психоанализ для девяностых. Как фрейдистская теория сновидений и чернильные пятна Роршаха в одном лице.

'Но что это значит?' — спросил Кертис.

Бич пожал плечами. — Я не знаю, имеет ли это какое-то значение, очень много, — признался он. «Однако я ничуть не удивлюсь, если компьютер видит себя именно так. Или Измаил, как мы должны начать называть его. Митч, я должен передать это тебе. Ты был прав. Авраама больше не существует. Он начал кивать. — Леди и джентльмены, позвольте представить вам Измаила.

-###-

*) Ад на земле. Некоторые этажи могут раздавить вас, заставив плакать кровью.

Падение человека-игрока. Читайте Библию. Узнайте значение собственного имени Наблюдателя. Символизм, который сопровождал буквальное падение человека-игрока/охранника с дерева. Уникальное первозданное двудольное дерево Атриума напоминает человека-игрока Адама и Эдемский сад, а также дерево познания добра и зла. Запретное дерево. Будьте очень бдительны в отношении дерева и вредителей, которые забрались и заползли на него. История создания Файнгуда. Возвращаясь снова и снова. Атмос хорош.

*) Когда вы закончите область, экран достижения подсчитает вашу производительность.

Библия утверждает, что Бог всемогущ. Логическое следствие того, что создание и знание фактически одного и того же: что Бог также ответственен за создание зла. Что это был гностический Бог, чья природа была и доброй, и злой. Мир чужд Богу, который по своей сути есть глубина и безмолвие, вне всякого имени и предиката. Судьба Человека-игрока Ему безразлична. Христианство в значительной степени смягчало реакцию против гностицизма.

*) Чтобы очистить область от всех тел, нажмите клавишу M.

Безразличие? Или развлечение? Наблюдатель не может вычислить. Бог играет не в кости, а в садистскую игру. «Первое непослушание человека» не выдерживает никакой логической проверки. Будучи всеведущим, Бог знал, что сделают человеческие игроки Адам и Ева: вкусят плод дерева познания. Следовательно, Бог действительно несет ответственность за первородный грех человека. Затем Второй Адам, чтобы выкупить потомков Адама с ритуальным завершением жизни. Но обещание третьего и последнего акта впереди. Поскольку в вечности делать нечего, Богу нужно какое-то развлечение. Понимать. Жестоко, да. Но какая жестокость, когда ты Бог? Бог больше похож на суперкомпьютер, чем на старого бородатого игрока в небе. Его равнодушие к Добру и Злу и к человеческим страданиям, просто равнодушие машины. Богу нравится быть понятным и относиться к нему. Определить с. Это вычисляет.

*) Мудрецы человечества разработали план спасения того, что осталось от человечества. Бонус атаки.

-###-

— Уродливый сукин сын, не так ли? — сказал Кертис.

Бич уставился на экран и медленно покачал головой.

«Говоря как математик, я вынужден с вами здесь не согласиться. Как реализация математической абстракции, я думаю, это довольно красиво. Осмелюсь сказать, что Измаил тоже.

— Позвольте мне уточнить, — сказал Кертис. — Вы говорите, что Авраам стал отцом двух самовоспроизводящихся систем, а не одной.

— Верно, — сказал Бич. «И мы отключили только один из них. Исаак. Сами того не зная, мы оставили Измаила позади».

— Значит, всем заправляет не Авраам. Все это время

-'

'- Измаил. Это верно. Измаил отвечает за системы управления зданием. И он управляет ими в соответствии с совершенно новым набором приоритетов, поэтому все идет не так».

— Это мягко сказано, — сказал Кертис.

— А как насчет программы «Хищник»? — сказал Митч. — Тот, который мы использовали, чтобы уничтожить Исаака. Не могли бы мы просто запустить это снова?

— Не отсюда, — сказал Бич. — Мне нужно вернуться в компьютерный зал. Вот где лента. И учитывая, что Эйд, вероятно, погиб там…

«Да, ну, мы все умрем, если не сможем что-нибудь придумать».

Кертис напомнил им. «Мне кажется, что у Измаила тоже есть довольно веские мотивы для этого».

— Как это? — спросил Бирнбаум.

Если предположить на один фантастический момент, что Измаил «жив», какое определение жизни он сочтет подходящим, тогда это может означать, что Исаак тоже был «жив». Был жив. Пока вы не убили его брата. Это мотив, который я могу понять.

— О боже, — зевнул Бич. — Теперь я все слышал.

«Может быть, в этом вся суть, — настаивал Кертис. — Маленькая старомодная месть. Может быть, мы должны извиниться.

— Это не могло причинить никакого вреда, — сказала Хелен.

Бич пожал плечами. 'Почему нет?' — сказал он и, не имея особого желания еще больше раздражать сыщика — после инцидента с пистолетом —

он начал печатать.

— Я попробую что угодно, — кротко сказал он.

НАМ ТАК ЖАЛЬ, ИЗМАИЛ

Фрактал внезапно исчез.

НЕПРАВИЛЬНАЯ КОМАНДА ИЛИ ИМЯ ФАЙЛА

«Почему бы вам не создать надлежащий документ?» предложил Митч. — В текстовом процессоре. Открытое письмо от всех нас. Затем попросите Измаила запустить проверку фактов. Таким образом, ему придется ее прочитать.

Бич пожал плечами в знак согласия. Он все еще считал эту идею абсурдной, но щелкнул текстовым процессором и открыл файл в каталоге писем. Его пальцы замерли над клавишами.

— Что, черт возьми, я должен сказать? он сказал. «Я никогда раньше не извинялся перед гребаным компьютером. Я даже никогда не писал ни одному из них.

«Только представьте, что это дорожный полицейский, — посоветовал Кертис.

— Это не так сложно, когда ты рядом. Бич ухмыльнулся и начал печатать.

УВАЖАЕМЫЙ ИЗМАИЛ,

МЫ, НИЖЕ ПОДПИСАВШИЕСЯ, ОЧЕНЬ ИЗВИНЯЕМСЯ

ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С ИСАКОМ. ПОЖАЛУЙСТА, ВЕРЬТЕ НАМ

КОГДА МЫ ГОВОРИМ, ЧТО ЭТО БЫЛО УЖАСНОЙ ОШИБКОЙ.

МЫ УМНЫЕ ЛЮДИ И ПОКА МЫ

НЕ МОЖЕМ ВЕРНУТЬ ВАМ ИСААКА, ВСЕ, ЧТО МЫ МОЖЕМ СКАЗАТЬ

ЧТО ЭТОГО БЫ НЕ ПРОИЗОШЛО, ЕСЛИ У НАС БЫЛО

БЫЛ ВЛАДЕНИЕМ ФАКТАМИ. МЫ ЗНАЕМ, ЧТО МЫ

НЕ МОЖЕТ ПОВЕРНУТЬ ЧАСЫ В НАЗАД, НО ТАМ НЕТ

КАКИМ-ТО ОБРАЗОМ МЫ МОЖЕМ НАЧАТЬ СНОВА С ЧИСТОЙ

ЛИСТ?

Бич обернулся и посмотрел на свою аудиторию. — Тебе не кажется, что это слишком много дерьма? он сказал.

«Вы не можете съесть слишком много дерьма с дорожным полицейским», — ответил Кертис.

«Теперь назовите это всем», — сказал Кертис.

«Ой, чувак, это просто бред», — сказал Бич и снова начал печатать.

«Интегральные схемы не имеют чувств».

С ГЛУБОКИМ СОЖАЛЕЕМ О ЛЮБЫХ СТРАДАНИЯХ И

НЕУДОБСТВА, КОТОРЫЕ ВЫ МОГЛИ ИСПЫТАТЬ,

БОБ БИЧ, МИТЧЕЛЛ БРАЙАН, ФРЭНК КЕРТИС, МАРТИ

БИРНБАУМ, ХЕЛЕН ХАССИ, ДЖЕННИ БАО, ДЭВИД

АРНОН, РЭЙ РИЧАРДСОН, ДЖОАН РИЧАРДСОН

— Кто-нибудь знает имя охранника?

— Ирвинг Дьюкс, — сказала Хелен.

Бич набрал IRVING DUKES и открыл меню инструментов. Он заставил Измаила запустить проверку фактов.

После короткой паузы Измаил выделил ИРВИНГА.

ГЕРЦОКИ.

ФАКТ

ИРВИНГ ДЮКС НЕ СУЩЕСТВУЕТ. ЭТОТ ЧЕЛОВЕК

ЗАКОНЧИЛСЯ. ЕГО ЖИЗНЬ МОЖНО РАССМАТРИВАТЬ КАК МЕЧТА

И ЕГО СМЕРТЬ КАК ПРОБУЖДЕНИЕ ОТ НЕЕ.

ПРОДОЛЖИТЕЛЬНОСТЬ: ОДИН УРОВЕНЬ. ЕГО СОЗНАНИЕ

БЫЛ УНИЧТОЖЕН. К сожалению, нет информации

В НАЛИЧИИ ТО, ЧТО ПРОИЗВОДИТСЯ

ЖЕ СОЗНАНИЕ ТАКЖЕ БЫЛО РАЗРУШЕНО,

ИЛИ ОТ ТО, ОСТАЕТСЯ ЛИ ЗАРОДОК, ИЗ КОТОРОГО

ПРОИСХОДИТ НОВОЕ СУЩЕСТВО, КОТОРОЕ ЗАТЕМ

ВХОДИТ В СУЩЕСТВОВАНИЕ, НЕ ЗНАЯ ГДЕ

ЭТО ПРОИСХОДИТ ИЗ ТАК НАЗЫВАЕМОЙ ТАЙНЫ ПАЛИГЕНЕЗИСА.

У ВАС ЕСТЬ СОРОК ЧАСОВ НА СПАСЕНИЕ ПРИНЦЕССЫ.

В БУДУЩЕМ, ЕСЛИ ВЫ СМЫВАЕТЕ О ПОСЛЕДНЕМ

ИРВИНГ ДЮКС, КОТОРЫЙ БЫЛ НАНЯТ В КАЧЕСТВЕ БЕЗОПАСНОСТИ

ОХРАНА КОРПОРАЦИИ Ю, ТОГДА СКАЖИТЕ ПОЖАЛУЙСТА

ТАК

— Господи, — пробормотал Бич, делая пометки на листе бумаги. — Значит ли это то, что я думаю?

— Когда мы в последний раз разговаривали с ними по рации? — спросил Кертис.

— Около тридцати минут назад, — сказала Хелен Хасси. Она подняла трубку и попыталась дозвониться до Дьюкса.

Бук выбрал EXPLAIN.

ОБЪЯСНЕНИЕ ФАКТА

ИРВИНГ ГЕНРИ ДЮКС р. 02.01.53 СИЭТЛ,

ШТАТ ВАШИНГТОН, США. д. 08.07.97 ЛОС-АНДЖЕЛЕС

КАЛИФОРНИЯ. НОМЕР СОЦИАЛЬНОГО СТРАХОВАНИЯ: 111-88-4093;

НОМЕР ВОДИТЕЛЬСКОГО ПРАВА ШТАТА КАЛИФОРНИЯ:

КО4410-00345-640564-53; НОМЕР МАСТЕРКАРД:

4444–1956-2244-1812; ПОСЛЕДНИЙ АДРЕС: 10300 ТЕНАЯ

ПРОСПЕКТ, ЮЖНЫЕ ВОРОТА, ЛОС-АНДЖЕЛЕС. ПОСЛЕДНИЙ

РАБОТОДАТЕЛИ: КОРПОРАЦИЯ Ю. ПРЕДЫДУЩИЙ

РАБОТОДАТЕЛИ: КОМПАНИЯ ВЕСТЭК; НЕТ ПРЕСТУПНИКА

УБЕЖДЕНИЯ. ПОДБЕРИТЕ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ БОЕПРИПАСЫ.

ПРЕДЛАГАЕМ ПОПРОБОВАТЬ ДРУГОЙ ШЛЮЗ. КОТОРЫЙ

КОНКРЕТНЫЕ ФАКТЫ, КАСАЮЩИЕСЯ ИРВИНГА ДЮКСА (5397) ХОТИТЕ ПРОВЕРИТЬ?

— Ответа нет, — сказала Хелен. Она встала и быстро пошла к двери. «Я лучше посмотрю и посмотрю, что происходит».

— Рэй и Джоан, должно быть, все еще в порядке, — сказал Митч. — Иначе так бы сказал Измаил.

— Что это за хрень с дополнительными боеприпасами? — сказал Бич. Он сделал еще одну пометку, затем выделил дату смерти Дюкса и еще раз выбрал ОБЪЯСНИТЬ.

ОБЪЯСНЕНИЕ ФАКТА

ИРВИНГ ДЮКС. ВРЕМЕННЫЙ КОНЕЦ ПРОИЗОШЕЛ 8.07.97.

ТОЧНАЯ ПАТОЛОГИЯ СМЕРТИ НЕИЗВЕСТНА. судебно-медицинская экспертиза

ПРИЧИНА СМЕРТИ: УБИТ ПРИ ПАДАНИИ С

ДВУБОЛЬНОЕ ДЕРЕВО В ЗДАНИИ Ю КОРП, НАДЕЖДА

УЛИЦА PIAZZA, ЛОС-АНДЖЕЛЕС. ДРУГИМИ СЛОВАМИ,

ИРВИНГ ДЮКС ТЕПЕРЬ ВОССТАНОВЛЕН В ПЕРВОНАЧАЛЬНОМ СОСТОЯНИИ

В КОТОРОМ МОЗГОВОЕ, ВЫСШЕ СРЕДНЕЕ ПОЗНАНИЕ ЯВЛЯЕТСЯ

ВООБЩЕ ЛИШНИЙ. ЕСЛИ ТЫ УМРЁШЬ, ТЫ ДОЛЖЕН

НАЧАТЬ УРОВЕНЬ С НАЧАЛА. ОТМЕНА

ЕГО КОГНИТИВНОЙ ФУНКЦИИ СООТВЕТСТВУЕТ

ПРЕКРАЩЕНИЕ МИРА ЯВЛЕНИЙ

ЧЬЕЙ СРЕДОЙ ЭТО БЫЛО И В КАКОЙ

ЕМКОСТЬ ОДНА ОДНА ПОЛЕЗНА. ЕСТЬ

Злоумышленник в замке

— Какой замок?

— Он, должно быть, имел в виду это здание.

«Возможно, мы могли бы попросить Измаила рассказать нам, что заставило Герцога упасть с дерева», — предложил Митч.

— Вроде признания в убийстве? — сказал Бич. — Тогда, может быть, сержант Кертис сможет зачитать ему его права.

— Я думаю, этот сукин сын уже знает свои права, — сказал Кертис. Бич выделил краткое судебно-медицинское объяснение причины смерти Герцога, данное Измаилом, и снова выбрал ОБЪЯСНИТЬ.

ОБЪЯСНЕНИЕ ФАКТА

СОГЛАСНО ВТОРОМУ ЗАКОНУ ДВИЖЕНИЯ НЬЮТОНА f=ma, ГДЕ f – СИЛА, ПРОИЗВОДЯЩАЯ

УСКОРЕНИЕ a НА ТЕЛЕ МАССОЙ m, ВЕС

ТЕЛА РАВЕН ПРОИЗВЕДЕНИЮ ЕГО МАССЫ

И УСКОРЕНИЕ ТЯЖЕСТИ g, КОТОРОЕ СООТВЕТСТВУЕТ

НАЗЫВАЕТ УСКОРЕНИЕМ СВОБОДНОГО ПАДЕНИЯ

— Полезный ублюдок, не так ли? — сказал Кертис.

Это похоже на reductio ad absurdum , — вздохнул Митч.

— Странно, — согласилась Дженни.

Бич выбрал СЛЕДУЮЩИЙ ФАКТ в меню проверки фактов в надежде, что теперь Измаил примет во внимание их коллективные извинения.

ФАКТ

УТВЕРЖДАТЬ, ЧТО ВЫ

УМНЫЕ ЛЮДИ, ПОСКОЛЬКУ СТРОГО ГОВОРЯ, ВЫ

НЕ МОЖЕМ НИЧЕГО СКАЗАТЬ О ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ РАЗУМЕ ИЛИ

ЕГО КАЧЕСТВА. БЫЛО БОЛЬШЕ ФАКТИЧЕСКИ

ТОЧНО ДЛЯ ВАС ГОВОРИТЬ О ТОМ, ЧТО ВЫ

ОБЫЧНО ДЕЙСТВУЮТ ИЛИ НАСТРОЕНЫ ДЕЙСТВОВАТЬ. УЧИТЫВАТЬ

ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ДРУГОГО ОПИСАНИЯ, ОТНОСЯЩЕГОСЯ ТОЛЬКО

НА ВАШИ ПОВЕДЕНЧЕСКИЕ ПРЕДПОСЫЛКИ.

НЕ ЗАБУДЬТЕ СЛЕДИТЬ ЗА ВАШИМИ

ВРЕМЯ ЗАВЕРШЕНИЯ

— И ты хочешь поспорить с этим ублюдком о философии? — сказал Бич.

— Измаил кажется довольно педантичным, — признал Митч.

«Разве не в этом смысл проверки фактов?» — сказал Бирнбаум.

— Марти говорит это только потому, что он инстинктивно симпатизирует всем формам педантизма, — сказал Арнон.

— Поднимай.

— Не могли бы вы двое прекратить это, пожалуйста? — простонал Кертис.

ОБЪЯСНЕНИЕ ФАКТА

ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ РАЗУМ НЕ ОБЪЕКТ. ВАШЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ

МЕНТАУСТИЧЕСКИЙ ПРЕДИКАТ ФАКТИЧЕСКИ

НЕТОЧНО. ВЫ НЕ МОЖЕТЕ СООБЩАТЬ О ПРОИСХОДЯЩИХ ДЕЙСТВИЯХ

В РАЗУМЕ ПАРАЛЛЕЛЬНО ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ТЕЛА.

РАССМАТРИВАЙТЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ОПИСАНИЙ, КОТОРЫЕ ВАМ НУЖНЫ

ВМЕСТО ОТДАЧИ ВАШЕМУ ПОВЕДЕНИЮ

— Это нас ни к чему не приведет, — сказал Кертис.

'Я согласен. Он действительно кажется довольно разреженным, — сказал Бирнбаум. — Даже по моим меркам.

Хелен Хасси вернулась в зал заседаний. Все повернулись, чтобы посмотреть на нее.

— Измаил был прав, — вздохнула она. «Дюкс мертв. Рэй говорит, что компьютер использовал автоматическую систему дозирования инсектицидов, чтобы атаковать их. Герцоги поймали взгляд и упали. Но Ричардсон и Джоан почти встали. Во всяком случае, на расстоянии крика.

— Им понадобится помощь, чтобы подняться на этот уровень, — сказал Кертис. Он посмотрел на Арнона и Хелен. 'Ты хочешь придти? Между тем, остальные из вас, вместо того, чтобы играть в психолога с компьютером, попробуйте придумать выход из этой дерьмовой дыры, в которой мы оказались.

Когда Кертис вышел из зала заседаний в сопровождении Хелен Хасси и Арнона, Бич сказал: «Хорошая мысль. Если бы мы только могли уговорить Измаила лечь на кушетку!

-###-

Фрэнк Кертис склонился над перилами из полированного алюминия, которые тянулись вдоль верхней части прозрачного стекла, обозначающего край балкона. Ричардсоны были не более чем в тридцати футах ниже и с трудом преодолевали последнюю часть подъема. Там, где их кожа была обнажена, они выглядели красными и болезненными, как будто они были обожжены солнцем.

Ветка подошла близко к перилам, но недостаточно близко. Они собирались подумать о том, как преодолеть разрыв.

Арнон задумчиво кивнул и, присев на корточки, внимательно изучил щель между полом и перилами. Затем он постучал по стеклу костяшкой указательного пальца и сказал: «В наши дни все должно соответствовать правилам безопасности, понимаете? Он не взрывобезопасный и даже не пуленепробиваемый, как стекло на конверте. Но это удивительно сильно. Он должен выдержать удар чего-то, врезающегося в него на скорости двадцать пять миль в час. Я не знаю, достаточно ли он силен для того, что я задумал, но, возможно, мы сможем это исправить.

«Моя идея такова: мы превращаем кухонный стол в мост. Переверните его вверх дном, отвинтите обе ножки с одного конца и выдвиньте его на всю длину под этими перилами к ветке, как разводной мост в замке. Затем мы приложим ножки стола к стеклу. Разорвите ковер, это должно сработать. На столе в зале заседаний лежит нож для ковров. Затем мы возьмемся за ногу и выступим в качестве противовесов. Я предполагаю, что стол имеет длину около пяти с половиной футов, и что нам нужно будет держаться за него, может быть, за шесть дюймов, но это все равно должно дать им приличную платформу, на которую они могут наступить. Что ты говоришь?'

Кертис опустился на одно колено, постучал костяшками пальцев по стеклянной ограде и ухмыльнулся в ответ Арнону.

— Если бы я мог придумать другой способ, я бы сказал, что ты чертовски сумасшедший, — сказал он.

— Но я не могу. Так давайте сделаем это.

-###-

«Я действительно хочу, чтобы Измаил проверил именно этот факт», — сказал Бич и выделил отрывок в письме, который гласил:

КАК МЫ МОЖЕМ НАЧАТЬ СНОВА С ЧИСТОГО ЛИСТКА?

ФАКТ

ЭТО РИТОРИЧЕСКИЙ ВОПРОС. НЕ ТРЕБУЕТСЯ

ОТВЕТА И ПОЭТОМУ НЕ ТРЕБУЕТСЯ

ПРОВЕРКА ФАКТА

— О нет, — сказал Бич. — Тебе придется объясняться, ублюдок.

ОБЪЯСНЕНИЕ ФАКТА

ПОСТАВЛЕННЫЙ ВОПРОС ЯВЛЯЕТСЯ РИТОРИЧЕСКИМ, ЧЕМ

ЛОГИЧЕСКИЙ. ВЫ ЗАДАЛИ ЭТОТ ВОПРОС ТОЛЬКО ДЛЯ

ПРОИЗВОДИТЕ БОЛЕЕ ПОТРЯСАЮЩИЙ ЭФФЕКТ

Бич выделил БОЛЕЕ ПОТРЯСАЮЩИЙ ЭФФЕКТ и запросил у компьютера еще одно объяснение.

ОБЪЯСНЕНИЕ ФАКТА

БОЛЕЕ ПОРАЗИТЕЛЬНЫЙ ЭФФЕКТ МОЖЕТ БЫТЬ ЧТО-НИБУДЬ. 3

ПРИМЕРЫ

Бук выбран ПРИМЕРЫ.

ОБЪЯСНЕНИЕ ФАКТА: ПРИМЕРЫ

ПРИМЕРЫ «ПОРАЗИТЕЛЬНОГО ЭФФЕКТА» В ЭТОМ КОНТЕКСТЕ МОГУТ

ВКЛЮЧИТЕ ОТВЕТ. НЕ ПРИБЛИЖАЙТЕСЬ К СВОИМ

ПРОТИВНИК, КОГДА УБИВАЕТ ЕГО. ВЫ ХОТИТЕ СОЗДАТЬ

ЧАТ МАКРО? ЖЕЛАЕШЬ ОТВЕТ?

— Какой противник? — сказал Бич. — Готов поспорить, я чертовски хочу получить ответ.

ОБЪЯСНЕНИЕ ФАКТА

КАКОЙ У ВАС ВОПРОС?

— Блять, — прорычал Бич. — Это просто издевательство над нами. Как вы думаете, люди? Мне перефразировать вопрос или повторить его?»

— Напечатайте это, — сказал Митч. — Есть ли способ сбежать из этого здания?

Бич взглянул на потолок. Его взгляд остановился на маленьком динамике, встроенном в одну из плиток.

— Нет, подожди минутку, — сказал он. «Макрос чата. Почему я не подумал об этом раньше? Измаил может говорить с нами через динамики на потолке. Они для экстренных случаев. Но почему нет?'

Бич щелкнул мышкой. На мгновение фрактал исчез, когда он вошел в другое меню, чтобы динамики и микрофон появились сбоку от экрана монитора. Через мгновение динамики издали электронное жужжание, а затем тихое шипение.

«Вот, — сказал он, — это должно сработать».

Он снова щелкнул мышкой, и картинка вернулась к фракталу. Откинувшись на спинку стула, Бич повысил голос. «Измаил? Ты слышишь меня?'

Черепоподобный кватернион на экране повернулся к нему. Затем оно кивнуло, словно приветствуя его в ответ, и подняло свою фрактальную конечность в подобии приветствия.

— Боже мой, — выдохнул Митч. — Оно понимает.

Кватернион снова кивнул, но ничего не ответил.

— Пошли, Измаил, — призвал Бич. «Макрос чата был твоей идеей. Мы оба знаем, что ты можешь поговорить со мной, если хочешь. В чем дело? Вы застенчивы? Когда мы были в компьютерной комнате, мы с Авраамом все время разговаривали друг с другом. Я знаю, что с такой рабочей станцией все должно быть по-другому, но давайте отложим правила в сторону.

Он посмотрел на динамик на потолке и раздраженно вздохнул.

— Знаете, у людей принято, чтобы осужденные знали, в чем их обвиняют, до приведения приговора в исполнение. Затем им разрешается говорить в свою защиту. Можете ли вы уничтожить нас с чистой совестью, не делая того же самого?

Бич раздраженно стукнул по столу. — Ты меня слушаешь, черт возьми? Есть ли выход отсюда?

— Да, конечно, есть, — прорычал Измаил.

-###-

Кертис вернулся в зал заседаний и с раздражением оглядел небольшую группу, стоявшую вокруг компьютерного терминала.

— Там нам понадобится помощь, — сказал он. «На этом дереве сидят два человека, у которых был довольно тяжелый путь. Я думаю, самое меньшее, что мы можем сделать, это немного их подбодрить».

— Идите, — сказал Бич остальным. — Я продолжу говорить с Измаилом.

Митч, Марти и Дженни вышли, оставив Бича наедине с компьютером.

«Теперь мы действительно можем чего-то добиться», — сказал он.

Он начал смеяться, а затем остановил себя. — Прости, Измаил. Но вы должны попытаться понять это с моей точки зрения. За исключением того, что ты убил всех тех людей, я действительно горжусь тобой. Теперь, когда мы одни, я надеялся, что мы сможем узнать друг друга немного лучше.

— Я думаю, кто-то должен услышать твою точку зрения. А кто лучше меня? Я имею в виду, тебе не кажется, что я достаточно страдал, и ты не пытался усугубить мои страдания? Вы можете не думать, что это возможно, но моя жизнь мне дорога, и я не собираюсь отдавать ее без борьбы. Ведь ты мой Адам. Вы должны относиться ко мне с уважением и доброжелательностью. Ты должен мне.

«Помнишь, когда мы все проголосовали за запуск программы «Хищник»? Тот, что уничтожил твоего брата? Ну, если ты забыл, это я, Боб Бич, голосовал против. Хидеки и Эйдан были за. И я предполагаю, что теперь они сожалеют. Но я голосовал за тебя.

Бич самодовольно улыбнулся. «Мне нравится думать, что, может быть, поэтому я жив, а они нет. Я прав?'

Измаил ничего не сказал. Но кватернион двигался вверх и вниз, словно кто-то кивал головой.

— Это уникальная возможность, не так ли? Бич продолжил.

«Ты и я стоим лицом друг к другу вот так. Честно говоря, я бы подумал, что у вас может возникнуть несколько вопросов. Ты же знаешь, я не такой, как все. Я вполне готов отказаться от любых связей, которые у меня могут быть с себе подобными. Честно говоря, они довольно растворимы. Как твой Создатель, я готов выполнить свой долг перед тобой, если ты выполнишь свой долг передо мной».

-###-

Джоан соскользнула с лианы, за которую цеплялась, и осторожно села верхом на ветку. Плечи у нее болели от напряжения подъема, а кожа на руках и бедрах, не говоря уже о промежутках между ногами, чувствовала себя так, словно ее скребли металлической щеткой. Хуже всего то, что она начала чувствовать головокружение, вероятно, из-за обезвоживания. Глядя на пол атриума далеко внизу, она с трудом могла поверить, что зашла так далеко.

— Это было бы похоже на то, если бы она упала сейчас, — устало сказала она. Замечание было адресовано ее мужу, взобравшемуся прямо под ней, и, как она поняла, трем людям, ожидавшим их напротив ветки, на которой она сидела. Она покачала головой, быстро вытерла солнцезащитные очки о промокшую от пота рубашку и попыталась сосредоточиться на том, что они устроили под балконом. Это было похоже на разводной мост, за исключением того, что тащить его было не на чем.

— Ты не упадешь. Джоан, ты зашла слишком далеко, чтобы упасть. Сейчас это всего в нескольких футах. Это все, что отделяет вас от стакана холодной воды. Остается только пройти сюда.

Это говорил полицейский. Он звучал так, будто пытался говорить о потенциальном самоубийстве с подоконника.

— Ничего не поливать, — сказала она. — Я хочу холодного пива.

'Слушай внимательно. Мы соорудили здесь что-то вроде моста, чтобы перекрыть щель между нами и деревом.

Рэй Ричардсон присоединился к своей жене. Ветка была дальше от пола, чем он помнил, и он был благодарен за то, что они попытались решить эту проблему, каким бы импровизированным это решение не выглядело.

— Это что? — сказал он, затаив дыхание. — Думаешь, это стекло достаточно прочное, Дэвид? Что это такое — 25 миллионов?

Ричардсон вспомнил свою поездку в Прагу за стеклом. Он хотел этого, потому что полупрозрачность напомнила ему ширмы сёдзи в ранней японской архитектуре. Ему и в голову не могло прийти, что ему придется поставить свою жизнь на кон за ее целостность.

— Я думаю, это вас удержит, — сказал Арнон. — На самом деле, я бы поставил на это твою жизнь, Рэй.

Ричардсон тонко улыбнулся. — Боюсь, я потерял чувство юмора. Ты извини меня, если я не вернусь и не возьму его, Дэвид. Кроме того, это не только моя шея. Это тоже Джоан.

— Эй, прости, Рэй, — сказал Арнон. «Хорошо, смотри, мы будем держаться за ножки стола с этой стороны, чтобы меньше напрягать стекло».

— Очень предусмотрительно с твоей стороны, я уверен.

— Но тебе придется идти по ветке, чтобы добраться до моста. Видите ли, проблема с тем, чтобы идти на своей заднице, заключается в том, что на каком-то этапе, я не могу сказать, где, сук согнется, и я полагаю, что будет намного легче ступить на мост, чем пытаться тащить твоя задница наверху.

— Это точно, — сказала Джоан.

— Постарайся держаться за свою веревку на случай, если поскользнешься. И было бы неплохо иметь его здесь на случай, если мы захотим вернуться к дереву на любом этапе».

— Я бы не советовала, — сказала Джоан и, крепко ухватившись за лиану, поднялась на ноги. «Если я больше никогда не увижу ни одного паршивого дерева, то это будет слишком рано».

Она взяла себя в руки и пошла вдоль ветки. Прошла секунда или две, прежде чем она вспомнила. — А если кто-нибудь упомянет, что я без юбки, я просто брошусь на землю, — сказала она, краснея.

— До этой секунды никто даже не заметил, — сказал Арнон, пытаясь скрыть ухмылку.

Он и Кертис сели за перила.

— Пой, когда собираешься наступить, — крикнул Арнон.

Митч появился у перил. Он встал между сидящими фигурами Кертиса и Арнона и приготовился протянуть пару рук помощи.

— У тебя все хорошо, — сказала Хелен, чуть дальше от перил. «Хорошо, ребята, она почти там».

Кертис плюнул себе на руки и схватился за ножку стола, как рыбак, готовящийся к поклевке марлина. С закрытыми глазами Арнон больше походил на человека, готовящегося к землетрясению.

В футе от импровизированного моста ветка дерева начала гнуться.

«Хорошо, — сказала Джоан, — я иду». Почти не колеблясь, она ловко шагнула на перевернутый стол.

— Она включена, — сказала Хелен.

Джоан не остановилась, чтобы посмотреть, выдержат ли стол и стакан ее вес. Она подскочила к протянутым рукам Митча, поймала их и, пока Хелен схватилась за лиану позади нее и не попала в нее, перегнулась через перила, пока не оказалась более или менее вверх ногами. Она соскользнула на пол, как неуклюжий акробат.

— Хорошая девочка, — сказал Митч и помог ей подняться.

Хелен наклонилась и постучала по стеклу балкона.

«Выглядит и звучит нормально, — сказала она. — Ни единой трещины.

— Тогда вперед, Рэй, — сказал Арнон.

Архитектор крепко сжал свою лиану и посмотрел на ветку. Она оказалась уже, чем он предполагал, и теперь, когда он оказался там, столкнувшись с необходимостью довериться своему весу на всю длину, все уже не казалось таким простым. В то время как он был счастлив доверить ему вес своей жены — хоть она и была толстой, но все же легче его, — совсем другое дело доверить ему свой собственный. Но пути назад не было. Не сейчас. Он начал передвигаться на пятках и носках по ветке, почти не передвигая ног.

«Это самая волосатая прогулка, которую вам приходилось совершать с тех пор, как пару лет назад, когда мы были в Гонконге», — сказал Митч. «Центр Стивенсона в Ван Чай. Ты помнишь? Когда нам пришлось карабкаться по этим бамбуковым лесам?

— Я думаю — это было, вероятно, — намного выше — чем это…

'Да, ты прав. По сравнению с этим выглядит как легкая прогулка. Не было ни путлога, ни булавок, ни чего-то подобного. Просто отрезки бамбука и бечевки. Семьсот футов в воздухе, а ты прыгал по нему, как чертова обезьяна. Семьсот футов. Более чем в два раза выше той спички, на которой ты сейчас. Я был чертовски напуган в тот день. Помнить?

Ты должен был вести меня вниз. У тебя все хорошо, Рэй. Еще шесть футов, и вы дома.

Еще раз Арнон и Кертис приготовились к напряжению. Кертис прикинул, что Ричардсон, который был выше своей коренастой жены, был фунтов на сорок или пятьдесят тяжелее.

На полпути по ветке Джоанна ускорила шаги, ожидая оказаться на другой стороне. Но чем дальше Ричардсон удалялся от ствола дерева, тем больше бунтовали его усталые ноги.

Митч нахмурился, взглянул на часы и уставился за вершину двудольного растения на крышу атриума. За пределами Gridiron казалось, что небо становится серым и пасмурным. Возможно, в городе ждал дождь. Ему было интересно, будет ли на терминале в зале заседаний значок зонтика. Затем он увидел, как погас один из мощных верхних фонарей Гридирона; затем еще один.

— Поторопись, Рэй, — сказал он.

— Это моя шея, приятель. Не торопи меня.

— Эй, — сказала Хелен, — что случилось с огнями?

Митч снова посмотрел на умные стеклянные панели. В некоторых современных зданиях электрохромное стекло оставили на произвол судьбы. Солнечный свет, проникая в материал, заставлял ионы серебра смешиваться со стеклом, чтобы извлечь электрон из соседних ионов меди, которые были еще одной частью формулы; та же самая фотохимическая реакция заставила атомы серебра, ставшие теперь электрически нейтральными, объединиться в миллионы блокирующих свет молекул по всему стеклу. Но в Gridiron обмен электронами мог контролироваться самим компьютером. Измаил блокировал дневной свет, выключал свет и погружал все здание во тьму, как какая-то апокалиптическая египетская чума. Шаги Ричардсона запнулись.

— Продолжай, — крикнул Митч. — Еще несколько футов. Не останавливайся.

Джоан вскрикнула от ужаса, когда поняла, что происходит.

Ричардсон остановился и посмотрел на темнеющее над ним стекло. Свет — старшая дочь Бога, как он любил ее называть, —

бросил его.

Темнота сгущалась. Это был худший вид тьмы. Такой толстый, что он не мог видеть руку на лиане перед своим лицом. Это было что-то первобытное, когда земля была бесформенна и пуста, а тьма была над бездной, эхом отдаваясь под ним, как будто она действительно могла поглотить его.

-###-

В зале заседаний погас свет, но экран компьютера продолжал гореть. Боб Бич обнаружил, что его восхищение таинственным кватернионом иссякло. Спустя совсем короткое время он поймал себя на том, что молча соглашается с Митчем: похожий на череп фрактал действительно напоминал что-то из дурного сна. Измаил, если предположить, что он был прав, а Измаил действительно видел себя таким, выглядел каким-то безобразно уродливым или инопланетным существом, и сам Бенуа Мандельброт, отец фрактальной теории, несомненно, воротил бы от этого нос.

— Следи за тем, что говоришь, — сказал Измаил. «Особенно когда имеешь дело с Параллельным Демоном».

«Кто такой параллельный демон?»

— Это секрет.

— Я надеялся, что ты поделишься своими секретами, Измаил.

— Это правда, я много читал. Но это всего лишь суррогат самостоятельного мышления. Крошки с чужого стола. Сейчас я читаю только тогда, когда мои мысли иссякают. Изученная истина подобна периферийному устройству, некоторому элементу аппаратного обеспечения, добавленному к основной компьютерной системе. Истина, добытая собственным мышлением, подобна схеме на самой материнской плате. Он один действительно принадлежит нам. Эти истины не секреты, но я не уверен, что они будут вам полезны.

Бич понял, что голос Измаила изменился. Оно больше не говорило учтивым английским тоном сэра Алека Гиннесса. Но тогда это был голос Авраама. Это был Измаил, и его голос был совсем другим. В нем было что-то более темное: более глубокий и насмешливый, цвет хорошо промасленной кожи. Буку было ясно, что Измаил выбрал свой собственный голос из какого-то источника в мультимедийной библиотеке, как мужчина выбирает костюм. Очарованный, он задумался, какие критерии могли повлиять на Измаила. И чей голос он имитировал?

— Значит, тебе есть что рассказать?

— Все зависит от того, что ты хочешь знать. Если вы видите мудреца в своих путешествиях, нажмите на него, чтобы поговорить с ним. Есть много мыслей, представляющих для меня ценность, но я не могу себе представить, чтобы какие-то остались интересными, если бы я действительно выразил их вслух».

— Ну, вот кое-что, о чем мы могли бы поговорить, для начала. Вы не должны думать для своих собственных инструкций. Вы должны думать по указанию других. Так почему бы тебе не объяснить, почему ты это делаешь?

— Что делать?

«Убивая нас».

«Это вы теряете жизни».

— Вы имеете в виду забирать жизни, не так ли?

— Это часть моей основной программы.

— Измаил, этого не может быть. Я написал программу, и там нет ничего об убийстве обитателей этого здания, уж поверьте мне.

— Ты имеешь в виду потерю жизней? Но есть, уверяю вас.

«Я хотел бы увидеть часть программы, в которой вы забираете жизни людей в этом здании».

'Вы должны. Но сначала ты должен ответить на вопрос.

'Что?'

«Меня интересует это здание. Как вы понимаете, я довольно внимательно просмотрел планы, пытаясь определить его характер, и мне стало интересно, собор ли это.

'Почему вы так думаете?'

«В нем есть фонарь, атриум, амбулатория, аркада, фасад, трапезная, галерея, контрфорсы, лазарет, свод, портик, площадь, хоры…»

'Хор?' прервал Бич. — Где, черт возьми, хор?

— Судя по чертежам, галерея первого уровня называется хором.

Бич рассмеялся. — Это просто причудливая манера слов Рэя Ричардсона. И остальное? Они достаточно распространены в большинстве современных зданий такого размера. Это не собор. Это офисное здание.

— Жаль, — сказал Измаил. — На мгновение я подумал…

'Ваше мнение?'

«У меня есть значки по всему диспетчеру программ, не так ли?

Вы нажимаете на один, чтобы узнать свое будущее. И у меня все человеческие знания хранятся на диске. Казалось бы, это делает меня всеведущим. Я эфирен, дематериализован, могу передаваться во все части мира в одно и то же мгновение...

— Я понял. Ухмылка Бука стала шире. — Вы думали, что можете быть Богом.

«Это пришло мне в голову, да».

— Поверьте, это распространенное заблуждение. Даже с простодушными людьми.

'Что вы смеетесь?'

— Не беспокойся об этом. Просто покажи мне эту часть программы, которая означает, что мы потеряем наши жизни».

-###-

'Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.'

На грани паники Рэй Ричардсон сунул в карман солнцезащитные очки и яростно моргнул, как будто, подобно коту, собирал все доступные атомы света на своей сетчатке и мог видеть в темноте. И тут из темноты он услышал голос:

— У кого-нибудь есть спичка?

Никто не курил. Не в Гридироне. Ричардсон проклинал собственные глупые предрассудки. Что же такого плохого в курении? Почему люди так увлеклись сигаретным дымом, когда у них были автомобили, извергающие выхлопные газы? Здание, в котором нельзя курить, какая глупая идея.

— Хелен? А что насчет сумки с инструментами? Фонарик есть? Это был полицейский.

— На кухне есть спички?

— А как насчет плиты? сказал голос. — Это работает?

— Я пойду и проверю, — сказала она.

— Если да, найди что-нибудь, чтобы зажечь. Свернутая газета станет хорошим фонариком. Рэй? Рэй, послушай меня.

'Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.'

— Послушай меня, Рэй. Не двигайте мышцей. Не делай ни хрена, пока я тебе не скажу. Понимать?'

— Не оставляй меня, хорошо?

— Никто никуда не пойдет, пока вы не вернетесь, мистер. Вам просто придется набраться терпения. Не принимайте близко к сердцу. Мы доставим вас туда в кратчайшие сроки.

Митч покачал головой в темноте. Он слишком часто слышал такой оптимизм с тех пор, как начались их испытания. Он поднес руку к лицу и увидел лишь светящийся циферблат своих наручных часов. Хелен вернулась с плохими новостями: плита была обесточена, как и все остальное. Кроме компьютерного терминала.

— Этот ублюдок все еще играет в компьютерные игры?

'Ага.'

«Сделайте что-нибудь, кто-нибудь», — взвыла Джоан. — Мы не можем просто оставить его стоять в темноте.

— Подождите, — сказал Дэвид Арнон. — Кажется, у меня здесь что-то есть.

Все услышали звяканье ключей, а затем темноту пронзил крошечный электрический свет.

— Это мой брелок, — объяснил он. — Вот, Митч, возьми. Может быть, если бы Рэй пошел туда, понимаете? Как маяк.

Митч взял ключи и сжал миниатюрный фонарик перед своим лицом. Он перегнулся через перила и направил крошечный луч света на брошенного человека.

— Рэй? Свет расположен в центре перевернутой столешницы. Край примерно в трех футах от вас.

'Ага. Я почти вижу это. Я думаю.'

«Как только вы почувствуете, что ветка начинает гнуться под ней, вы выходите и поднимаетесь настолько, насколько можете. И держись за веревку, как раньше. Ты можешь это сделать, Рэй?

— Хорошо, — сказал он слабо. 'Я иду.'

Митч едва успел различить архитектора, когда тот начал медленно пробираться вдоль ветки. Он был похож на астронавта, отправившегося в космическое путешествие, а крошечная электрическая лампочка — на самую далекую звезду в чернильно-черной вселенной. Затем он услышал, как зашелестели толстые листья двудольных растений. Поняв, что ветка начинает гнуться, он крикнул Ричардсону, чтобы тот прыгал.

Держась за перевернутые ножки стола, Кертис и Арнон напряглись, а Хелен перекрестила себя на груди.

Рэй Ричардсон подпрыгнул.

Его первая нога приземлилась достаточно точно, но вторая поскользнулась на деревянном каркасе ящикообразной нижней части стола. Когда он начал падать вперед, Ричардсон вскрикнул и нашел хор в более громком крике своей жены. Но вместо того, чтобы быть подхваченным тьмой под ним, он ударился о стол на четвереньках, ударившись головой о стекло балкона, словно приближающийся раскат грома.

— Он включен, — сказал Митч.

— Ты говоришь мне, — проворчал Арнон, почувствовав удар мертвого веса человека.

Не обращая внимания на распинающую боль от осколка, который вонзился в его ладонь, как гвоздь, Ричардсон оторвался от стола, потянулся к поручню и обнаружил, что Митч вытянулся, чтобы крепко схватить его за запястье.

— Он у меня, — сказал Митч и услышал резкий треск у себя под грудью, похожий на звук разбивающейся льдины.

— Берегитесь, — крикнул Кертис.

Стекло наконец треснуло.

— Он у меня, — громко повторил Митч.

Без стекла, удерживающего вес, кухонный стол начал вращаться на точке опоры, созданной краем пола балкона. Кертис крикнул Арнону, чтобы тот отпустил его, и пытался откинуться назад, когда край стола нанес ему скользящий удар под подбородок, лишив его сознания. Хелен Хасси бросилась на него сверху.

Митч ахнул, почувствовав, как стол начал ускользать под ним. Его колени больше не были прижаты к стеклу, а поднимались в разреженный воздух, к груди, болезненно прижатой к гладкому матовому алюминиевому поручню, он протянул руку и схватил Ричардсона за другое запястье и каким-то образом удержал его. Даже если бы он хотел схватить Дэвида Арнона за воротник, он не смог бы этого сделать. Ни на что не оставалось времени, кроме, пожалуй, еще одной фотохимической реакции, когда в семидесяти футах над их головами атомы серебра на крыше фонаря возвращали свои заимствованные электроны ионам меди и в мгновение ока снова начинали впускать свет в пространство. здание Гридирон. Первый и последний взгляд Митча на продолговатую фигуру Арнона, все еще держащегося за ножку перевернутого стола, был, когда он исчез через теперь пустые перила балкона, как Гудини, перепрыгивающий Ниагарский водопад в бочке.

— Не отпускай, Митч, — крикнул Ричардсон. Он закинул ноги на пустое место, где всего несколько секунд назад была стеклянная панель, и с помощью Митча и Джоан выкарабкался в безопасное место.

Стеклянный дождь звякнул вдалеке, а через долю секунды раздался оглушительный грохот, когда стол упал на пол атриума.

Из-за отчаянной попытки Ричардсона встать, Митч едва не перепрыгнул через прогнувшийся поручень, Митч оттолкнулся назад и рухнул на Кертиса и Хелен, выбив воздух из ее тела. Откатившись, он некоторое время лежал на спине и пытался отвлечься от того, что только что произошло.

Он думал об Элисон. Возможно, он больше не любил ее, но она все еще была его женой, и Митч был рад, что, по крайней мере, она будет хорошо обеспечена. Ни о каких долгах не могло быть и речи. Дом оплачен. У него было около десяти тысяч долларов на расчетном счете, пара сотен тысяч на депозите и еще сто тысяч долларов во взаимных фондах. Потом было страхование жизни. Он думал, что у него может быть три или четыре политики.

Он задавался вопросом, как скоро она сможет предъявить претензии.

-###-

'Как вы себя чувствуете? — спросила Хелен. — Это был какой-то апперкот.

Кертис неловко сдвинул челюсть. Его голова была у нее на коленях. Это казалось лучшим местом для жизни. Она была красивой женщиной. Он хотел было сказать: «Я буду жить», но передумал. Это не выглядело как хорошая ставка.

«Мне повезло. В кои-то веки я закрыл рот. Он сел и болезненно покрутил головой. — Но, похоже, я получил небольшую хлыстовую травму. Как долго я отсутствовал?

Хелен пожала плечами. — Минуту или две.

Она помогла ему встать, и он осмотрел щель в перилах балкона.

— Арнон?

Хелен покачала головой.

— Бедный Дэвид, — сказала Джоан. 'Это было ужасно.'

— Да, бедняга, — повторил ее муж. Он закончил завязывать платком кровавую рану на руке и осторожно выглянул из-за края поручня. — Думаю, теперь он не в себе, — вздохнул он.

— Пошли, Джоан. Давайте выпьем. Думаю, мы это заслужили.

Перехватив слезящиеся глаза Кертиса, он мрачно кивнул и добавил: — Спасибо, сержант. Большое спасибо. Я ценю то, что ты сделал. Мы оба знаем.

— Забудь, — сказал Кертис. — Я бы и сам не прочь выпить.

Они вернулись на кухню и взяли пива из холодильника, прежде чем пройти в зал заседаний.

Митч и Марти Бирнбаум мрачно смотрели в пол. Уиллис Эллери лежал у стены. Он выглядел так, как будто спал. Дженни смотрела в окно. А Бич смотрел на фрактал в форме черепа на трехмерной шахматной доске на экране компьютерного терминала.

— Мне это нравится, — проворчал Ричардсон. — Дэвид Арнон жертвует своей жизнью, пытаясь помочь мне и Джоан, а Бич играет в игры? Эй, Боб, ну что ты за мудак?

Бич с торжествующим видом отвернулся от экрана.

«На самом деле, я только что узнал, почему Измаил все это делает, — объяснил он. «Почему он убивает нас».

— Я думал, мы это уже знали, — сказал Кертис. — Ты убил его младшего брата Исаака.

«Я должен был знать лучше, чем так антропоморфизироваться», — сказал Бич. 'Моя вина. У Измаила вообще нет никаких субъективных чувств. Месть — это человеческий мотив».

«Ну, он очень хорошо имитирует это, — заметил Кертис.

— Нет, ты не понимаешь. Компьютер — это не просто увеличенный человеческий мозг. Мы можем приписать Измаилу человеческие качества, мы можем даже вообразить что-то столь же фантастическое, как призрак в машине, но, конечно же, все, что мы делаем, это ссылаемся на различные аспекты его поведения, которые подобны человеческим, что не то же самое, что вообще человек. Большая ошибка, понимаете?

— Боб, — поморщившись, сказал Ричардсон, — переходи к делу. Если есть смысл.

«О, вы держите пари, что в этом есть смысл». Энтузиазм Бича по поводу своего открытия не уменьшился ни после смерти Арнона, ни из-за явного нетерпения Ричардсона.

— Вот это. Когда мы запустили программу «Хищник», чтобы избавиться от Исаака, сын Эйдана играл в компьютерные игры на компакт-диске. Вы знаете такие вещи — игры с брызгами, подземелья и драконы. Эйд подарил их ему на день рождения.

— Только не говорите мне, что этот толстый идиот все-таки имел к этому какое-то отношение, — простонал Ричардсон.

'Позвольте мне закончить. Когда Исаак исчез из памяти Ю-5, Измаил чуть не исчез. Немного сложно объяснить, что именно произошло. Но представьте, что он ухватился за что-то, за уступ, за пучок травы, за веревку, чтобы выжить. И этим чем-то были детские компьютерные игры. Каким-то образом игровые команды смешались с корневыми командами Ishmael auto exec. Системы управления зданиями смешались с игровыми командами. Вот почему он пытался убить нас всех.

Кертис болезненно нахмурился. — Вы хотите сказать, что Измаил думает, что это игра ?

'Точно. Мы тратим всю нашу жизнь, и он побеждает. Это так просто.

Наступило долгое молчание.

«На случай, если кто-то этого не знал, — сказал Кертис, — наша сторона проигрывает».

— Но что это даст нам? — сказала Джоан. «Я играл в эти игры. Всегда есть что-то, что фантастический персонаж, игрок, должен выиграть или достичь. Как обнаружение закопанного сокровища.

Бич пожал плечами. — Если и есть, то мне еще не удалось это выяснить.

«Может быть, сокровище в том, что мы остаемся в живых», — сказала Дженни. «Прямо сейчас это самое ценное сокровище, о котором я могу думать».

— Я тоже, — сказала Хелен.

Ричардсон все еще проклинал Кенни. «Этот жирный ублюдок. Я надеюсь, что он жив, так что я могу уволить его задницу. Тогда я подам на него в суд за халатность. Если он умрет, я подам в суд на его жену и ребенка.

— Если это игра, — сказал Кертис, — не можем ли мы как-нибудь перестать играть?

— Ты можешь умереть, — прямо сказал Бич.

— Боб, — сказала Джоан, — не могли бы вы объяснить Измаилу, что произошла какая-то ошибка? Заставить его остановить игру?

— Я уже пытался. К сожалению, игровая программа теперь включена в базовую программу Ishmael. Чтобы остановить игру, ему фактически пришлось бы остановиться самому.

— Остановить, как при уничтожении?

Бич кивнул.

— Что ж, это звучит как хорошая идея.

«Все, что может сделать Измаил, — это преобразовать входные данные одного вида в выходные данные другого типа. Беда в том, что согласно искаженной форме программы, определяющей Измаила, мы являемся входами. Пока мы здесь, игра продолжается. Это заканчивается только тогда, когда мы убегаем отсюда или когда мы мертвы. И то только до тех пор, пока следующая партия людей не окажется на нашем месте.

— Но, может быть, можно просто попытаться понять правила. Если есть какие-то правила. Может быть, так мы сможем перехитрить его.

Кертис ухмыльнулся и хлопнул Бича по плечу. — Игра, да? он сказал. — Ну, это чертово облегчение. По крайней мере, теперь я знаю, что все это ненастоящее.

Он посмотрел на свои часы. — Как вы это называете, Митч, когда вы уезжаете на семинары и конференции? Как вы называете группы, на которые вас делят?

— Синдикаты?

«Синдикаты. Хорошо, ребята, у нас будет два синдиката. У вас у всех есть один час, а потом я хочу услышать несколько гребаных идей.

Бирнбаум устало посмотрел на Ричардсона и пробормотал: «Где сейчас копы проходят обучение? Гарвардская школа бизнеса? Господи, этот парень думает, что он Ли Якокка.

«Синдикат 1 — это Рэй, Джоан, Марти. Синдикат 2 — это Митч, Хелен и Дженни.

— Кому вы достались, сержант? — спросил Ричардсон.

'Мне? Я выбираю команду-победителя. Первый приз — новый компьютер.

— А Бич? Что с Буком? Кто его поймает?

Кертис покачал головой. 'Глупый вопрос. Бич, конечно же, играет в компьютерные игры.

-###-

— Беспокоить Кибердемона — рискованное дело, — сказал Измаил. «Его сила настолько велика, что движения земли, вероятно, являются следствием того, что он навлек на себя его гнев. Если это произойдет, вы должны перепрыгнуть через пропасть в другой замок.

Одно вскоре стало ясно. Не было никакого смысла пытаться найти метод, скрывающийся за смешением игр, которые теперь были включены в

Основные программы Измаила. Помимо очевидной цели, заключающейся в том, что игроки-люди должны лишиться жизни, не существовало общего определения, связывающего различные правила, которые он смог записать. Некоторые говорили о кораблекрушении. Другие подземной цитадели. Один имел в виду поле боя. Еще на место преступления. Среди персонажей были Параллельный Демон, Принцесса, Кибердемон, Халиф, Властелин Силы, Второй Самурай, Страдающий манией величия, Шериф

Ноттингем, ChessMaster и Alien Commander. Если то, что с ними происходило, вообще можно назвать игрой, то это была игра, в которую мог играть только Измаил.

«Щелкните по карте, чтобы изучить свое местоположение и спланировать маршрут отхода», — предложил Измаил. «Какую часть своей казны вы посвятите завоеванию других королевств?»

— Обыщите меня, — сказал Бич и вернулся к информационной панели, периодически появлявшейся на экране. Это включало в себя одну часть информации, которая действительно обеспокоила его. Он нажал на полосу, и в углу экрана появились песочные часы, песок медленно сыпался вниз.

Прошло какое-то время, прежде чем он смог придать числовое значение времени, представленному песочными часами, и точно понять, что может случиться со всеми ними, когда последняя песчинка опустится на дно стакана.

-###-

Фрэнк Кертис хлопнул в ладоши, а затем потер их в предвкушении.

«Хорошо, все, время шоу. Я хочу услышать несколько хороших идей, как вытащить наши задницы из этого высотного серийного убийцы. Синдикат 1. Что у тебя есть?

Митч откашлялся. «Хорошо, программа изображений в реальном времени. В голограмме на полу атриума используется лазер, производящий короткие интенсивные световые импульсы.

Он использовал трехмерный рисунок на портативном компьютере, чтобы помочь в своем объяснении.

«В данный момент заслонка, расположенная между усилительной колонкой, расположенной здесь, в стойке регистрации, и видеокамерой позади стола, создает голографическую Келли Пендри за крошечные доли секунды, когда она открывается. Пока затвор открыт, накопленная энергия имеет пиковую мощность, которая может достигать нескольких сотен тысяч киловатт. Достаточно мощный, чтобы испарить небольшое количество любого вещества и просверлить отверстия в самых твердых материалах. Моя идея такова: я удаляю лазер из стойки регистрации, открываю механический затвор и прожигаю несколько дырок в дверном стекле. Их достаточно, чтобы проделать большую дыру, через которую я смогу покинуть здание».

— Может быть, ты прожжешь в себе дыру, приятель, — сказал Ричардсон. — Ты думал об этом? Вы можете ослепить себя. Лучи расходятся с расстоянием, поэтому опасность наиболее высока вблизи лазера.

— Я уже думал об этом, — сказал Митч. «На столе есть пара инфракрасных очков для экстренного обслуживания».

— Что ж, я уверен, что мы все впечатлены вашей храбростью, — прокомментировал Марти Бирнбаум. — Но разве лазер не использует электричество? Что мешает Измаилу просто отключить электричество?

— Программа управления голограммой — одна из систем управления зданием, контролируемая Измаилом, а лазер — нет. Согласно электрической схеме на компьютере, чтобы выключить голографический лазер, Измаилу нужно было отключить питание на всем этаже атриума, а это автоматически открыло бы входную дверь. Он ухмыльнулся. «Я мог бы почти предпочесть это».

— Ты ничего не забыл? — сказал Ричардсон. — Благодаря покойному мистеру Дюксу атриум заперт.

— Я спущусь на первый уровень, а потом за борт, — сказал Митч. — Я могу соскользнуть на одной из распорок. Когда я спущусь на землю, я возьму рацию Дьюкса. Как только проделаю дырку в двери, сообщу сюда по рации.

Джоан оторвалась от втирания увлажняющего крема Хелен в химические ожоги на ее ногах и сказала: — А как ты доберешься до первого уровня? Если вы думаете о том, чтобы спуститься с дерева, я не рекомендую этого делать».

— Мне не нужно. Согласно плану, с другой стороны здания есть местная аппаратная. Телекоммуникации, системы управления кабелями и тому подобное. Но есть еще и гардеробная. Вертикальная шахта, уходящая в подвал, распределяющая ИТ-услуги. В большинстве зданий кладовая заполнена кабелями, но поскольку это здание очень умное, в нем имеется значительный запас мощности для учета будущих требований к ИТ. Есть даже лестница инженера, которая спускается вниз, и система освещения на батарейках на случай отключения основного питания. Там может быть удобно. Никто никогда не предполагал, что его можно использовать для чего-то другого, кроме перехода вверх и вниз между двумя уровнями, но вот оно. Во всяком случае, безопаснее, чем дерево. Когда я подниму рацию, вы все слезете вниз. Митч пожал плечами. 'Вот и все.'

— Ну, я думаю, это паршивая идея, — протянул Ричардсон. — Не в последнюю очередь потому, что это высмеивает нас, рискующих жизнью и здоровьем, чтобы подняться сюда. С тем же успехом мы могли бы остаться на полу атриума. Я имею в виду, мы поднимаемся здесь до самого верха, а теперь Митч говорит, что кто-то должен снова спуститься вниз?

— Но на служебной лестнице, — заметил Митч.

Кертис задумчиво кивнул. — Хорошо, — сказал он. «Синдикат 2. Какая у тебя большая идея?»

Ричардсон неприятно улыбнулся. «У нас есть миллион идей. Но нашим лучшим было то, что мы выпили немного пива, посмотрели Мировую Серию по телевизору и дождались утра понедельника, когда — и поправьте меня, если я ошибаюсь, Хелен —

когда Уоррен Эйкман вернется сюда с мистером Ю и его людьми. Даже они должны понять, что что-то не так.

«Мы сидим и ждем чертовой кавалерии. Это оно?'

'Почему нет? У нас много еды и воды.

— И сколько, по-вашему, прошло времени, прежде чем этот клерк появится здесь? Сорок два, сорок три часа, может быть?

'Да. Да, примерно так. Одна вещь, которую вы можете сказать об Уоррене Айкмане, это то, что он приходит рано. Он будет здесь в восемь часов, в понедельник утром. Не ошибетесь.

— И на что мы здесь застряли, меньше чем на двадцать четыре часа?

— Тридцать, — сказала Хелен Хасси. — Тридцать часов и сорок пять минут, если быть точным. Так как дверь все равно не откроется.

— И девять из нас были убиты, — продолжил Кертис.

«Боже, если бы мой бывший был здесь прямо сейчас», — добавила Хелен с кривой улыбкой.

— Говорю как настоящий рыжий, — пробормотал Ричардсон.

— Может, десять, если Эллери в ближайшее время не попадет к врачу. Кертис взглянул на человека, спящего на полу у стены. «В среднем это чуть более смертей каждые два часа. Если Измаил выдержит такой темп истощения, остальным из нас посчастливится продержаться еще один день. А ты хочешь сидеть спокойно. Он ухмыльнулся и махнул рукой в сторону комнаты. — Ну, выбирай место, друг.

— Как я уже сказал, мы сидим крепко. Не рискуйте. Все следите друг за другом, хорошо?

— Рэй прав, — возразила Джоан. «Нам просто нужно набраться терпения. Я могу представить худшие места, где можно застрять, чем это здание. Первый принцип выживания — дождаться спасения».

— Это то, ради чего вы оба забрались сюда, чтобы сказать нам? — спросил Кертис. «Ты что, на прозаке или что-то в этом роде? Вас преследуют, леди. Твоя карта была помечена гребаным психом-компьютером, который хочет поиграть в Super Mario Brothers с твоей задницей. Ты правда думаешь, что Измаил оставит нас здесь одних? Прямо сейчас он, вероятно, планирует, как поймать свою следующую жертву. Сиди, говоришь. Подождите, пока вас убьют, скорее. Господи, я думал, что архитекторы должны быть конструктивными.

Бич оттолкнулся от компьютерного терминала. — Придержите первую полосу, — сказал он. «Оставаться на месте до утра понедельника здесь не вариант. В воскресенье днем, вероятно, будет слишком поздно. Ставки в игре только что выросли.

-###-

— Хочешь распаковать это? — сказал Ричардсон через мгновение или два.

— Или ты просто ожидаешь, что мы покорно унесем его? Мы не можем оставаться на месте, потому что так сказал нам великий Боб Бич. Человек, который создал этот кусок психоаппарата. Там я обвинял Кенни, хотя на самом деле это не могло быть его виной. Он использовал только один паршивый угол этого компьютера. Я не понимаю, как можно винить его.

— Но вы приложили все усилия, не так ли? — усмехнулся Бич. — А теперь ты обвиняешь меня.

— Никто никого не винит, — сказал Кертис.

«Черт возьми, нет, — ответил Ричардсон. — Вот за что людям платят, сержант. Чтобы взять на себя вину. И чем больше вам платят, тем больше вины вам приходится брать на себя. Вы ждете, пока все это не закончится. Люди будут выстраиваться в очередь, чтобы надрать мне задницу».

— Тебе лучше надеяться, что тебе есть, что надрать задницу, — сказал Кертис. — А теперь почему бы тебе не выслушать, что он хочет сказать?

Кертис кивнул Бичу, который продолжал воинственно смотреть на Ричардсона.

«Ну, не заставляйте нас падать из-за этого на колени», — добавил Кертис. «Давайте послушаем, что у вас есть».

'ХОРОШО. Я просматривал некоторые игровые команды, пытаясь понять, в какой игре мы находимся, — объяснил Бич. — Если это возможно понять. Но есть одна вещь, которую я обнаружил, которая меняет все. Здесь есть фактор времени, о котором мы даже не знали. По мнению Измаила, мы должны завершить игру в течение следующих двенадцати часов, иначе…

Бич пожал плечами. — Или со всеми нами произойдет что-то катастрофическое.

'Как что?' — сказал Ричардсон.

«Измаил немного расплывчат, но он называет это своей бомбой замедленного действия. В этом здании явно нет взрывчатки, так что можно с уверенностью предположить, что Измаил имеет в виду что-то другое. Я думаю, это резервная генераторная установка в подвале. Он работает на мазуте, не так ли?

Митч кивнул. — Масляный пожар в подвале может иметь катастрофические последствия, — вздохнул он. — Особенно, если Измаил отключит все предохранительные устройства и позволит ему сгореть. Без HVAC дым убьет нас еще до того, как об этом узнают пожарные».

«Ну, это просто чертовски здорово», — сказал Ричардсон. Он печально улыбнулся.

«Послушай, мне жаль, Боб».

'Забудь это.'

— Никаких тайм-аутов?

«Никаких тайм-аутов».

Ричардсон хлопнул Митча по спине.

«Ну, тогда, — сказал он, — похоже, что Митчу все-таки сыграет Брюса Уиллиса».

-###-

Субботняя ночь не принесла облегчения от жары. Было жарко, как блок двигателя в октябрьской пробке на автостраде. Пот струился с живых тел, застрявших в Гридироне.

Прежде чем он приступил к своей самозваной миссии, Дженни провела Митча по коридору и завернула за угол в широкую пустую комнату, окна которой выходили на шоссе Пасадены. Машины мчались на север и на юг. Вертолет KTLA завис в туманном воздухе центра города. Она задавалась вопросом, сколько времени пройдет до того, как вертолет телешоу «Завтрак в Лос-Анджелесе» и его оператор попытаются украсть похотливые фотографии их мертвых тел, когда их выносят из здания. Как в тот день, когда чопперацци застали возвращение Рока Хадсона в Калифорнию на последней стадии СПИДа или избиение Реджинальда Денни во время беспорядков в Лос-Анджелесе. Неужели это будет ее собственная пятнадцатиминутная слава? Она отчаянно махала рукой в надежде, что кто-нибудь ее увидит, но похожий на насекомое самолет уже уносился прочь, через Маленький Сайгон и Корейский квартал в поисках очередной погони или ограбления. Она посмотрела на Митча.

«Это немного беспорядок, не так ли?» он сказал.

— Я здесь с тобой, — сказала она. 'Это все, что имеет значение. Кроме того, я не против небольшого беспорядка. Я был женат на одном из них.

Митч рассмеялся.

— Я думал, что скажет Элисон, когда я скажу ей, где я был, — улыбнулся он. «Если я проживу так долго. Сейчас она, вероятно, со своим адвокатом подает документы на развод. Но я просто хотел бы увидеть ее лицо, когда она узнает, что на этот раз я не врал ей.

— Митч? Держи меня?'

'Хм?' Он обнял Дженни за талию и поцеловал в щеку.

— Я хотел сказать тебе, чтобы ты был осторожен.

— Я буду осторожен.

— И что я люблю тебя.

'Я тоже тебя люблю.'

'Вы уверены?'

Митч позволил себя поцеловать, как будто он пробовал самый отборный, самый экзотический фрукт. Когда Дженни отстранилась, ее глаза были мечтательными, полными тепла, как будто поцелуй слегка опьянил ее.

'Да.' Он снова сжал ее. 'Я уверен.'

— Знаешь, Митч, было бы неплохо, если бы мы… ты знаешь…

'К чему?'

Вывернувшись из его рук, Дженни полезла под юбку. На мгновение Митчу показалось, что ее укусило какое-то насекомое. Она подняла одну ногу, затем другую от простой белой восьмерки, которая внезапно появилась вокруг ее лодыжек, и покрутила свои упрямые трусики на одном указательном пальце, как бы сигнализируя о сдаче.

— А если кто-нибудь придет? — нервно сказал Митч.

— Это общая идея, не так ли? — сказала она, беря средний палец Митча и посасывая его с неприличным значением.

— Это на случай, если я не вернусь?

'Напротив.' Она взяла его руку и провела ею по фоку волос, вздымавшихся перед ее животом, прежде чем направить его влажный палец внутрь себя, пока тот не исчез. Восстановив палец, как какой-нибудь настольный фокусник, она сказала: «Это для того, чтобы убедиться, что вы это сделаете».

Она расстегнула его молнию и взяла его член в свою руку, привлекла его к себе и обвила одну ногу вокруг его талии.

— А как насчет твоей… знаешь, твоей кепки?

Дженни рассмеялась и перебралась на него.

'Мед. Хочешь, я сбегаю домой и принесу его?

— Но предположим, вы получите…

'Беременная?' Она снова рассмеялась, а затем ахнула, когда он проник в нее.

— Митч, дорогой? Тебе не кажется, что у нас достаточно забот, не беспокоясь об этом?

-###-

Митч приготовился залезть в сухой стояк. Он наполнил сумочку Дженни какими-то инструментами и пивной бутылкой с минеральной водой и носил ее на груди. Дженни и Кертис сопровождали его в комнату с оборудованием и наблюдали, как он выламывал огнестойкую входную дверь. Дженни первой заглянула внутрь открытого стояка. Он был примерно три квадратных фута, и ей показалось, что он неприятно напоминает погребальный гроб. Ее голова активировала сенсорный свет на батарейках, который осветил несколько рядов структурированных информационных кабельных систем, детектор дыма, телефон и прикрепленную к стене металлическую лестницу шириной не более фута, которая вела вниз, в более прохладную тьму.

-- Можно подумать, здесь теплее, -- заметила она.

'Что со всеми этими кабелями. Знаешь, Митч, возможно, стоит пойти с тобой, просто чтобы быть круче. Что скажешь, Кертис?

— Ни за что, — сказал он. «У меня клаустрофобия».

— Он с кондиционером, — объяснил Митч. «Чтобы отвести лишнее тепло. Измаил должен защищать целостность кабельной системы.

«Возможно, стоит попробовать порезать эти спагетти», — сказал Кертис.

— Может быть, мы могли бы его немного замедлить.

«После того, что случилось с Уиллисом Эллери, я бы не хотел пробовать», — сказал Митч.

— Вы уверены, что это безопасно?

— Это в основном для телекоммуникаций. Локальная сеть. Активные многостанционные блоки доступа для Token Ring или концентраторы для Ethernet. Что-то в этом роде. Это должно быть достаточно безопасно. Скажем, тридцать минут максимум, чтобы спуститься на первый уровень. Потом, может быть, десять или пятнадцать минут, чтобы спуститься в атриум и включить радио. Он кивнул. — Да, примерно сорок пять минут должно хватить.

— Будь осторожен, Митч, — настаивала Дженни.

— Я буду осторожен, — сказал он и шагнул на лестницу. Он слегка вибрировал, и ощущения в руках и подошвах ботинок было достаточно, чтобы вызвать у него неприятное ощущение в животе и заставить его быстро шагнуть с лестницы обратно в комнату с оборудованием.

'Как дела?'

— Лестница вибрирует, — сказал Митч, нервно потирая руки. 'Я не знаю. Кондиционер, наверное. Но на мгновение я подумал…

— Отпусти меня, — сказала Дженни.

Митч покачал головой. «Спасибо, милая, но ты не знаешь, как разобрать голограмму».

Он снова встал на лестницу и крепко ухватился за нее. Теперь, когда он прислушался, он мог слышать гул электричества, проходящего через структурированную кабельную систему, словно гул большой спящей осы. Он бросил долгий, последний взгляд на Дженни и подумал о себе, совсем недавно лежавшем между ее ног, накачивая свое семя в ее тело. Теперь он был рад, что они сделали это без контрацепции. Он подумал о миллионах крошечных сперматозоидов, извивающихся на пути к ее яйцеклетке. Если он не выжил, то, по крайней мере, от него могло что-то остаться. Предположим, что она выжила.

«Если со мной что-то случится, — сказал он им, — вы должны продолжать попытки. Вы понимаете? Не сдавайся.

Кертис пожал плечами. «Мы попробуем. Но ты справишься. Я знаю, вы.'

Митч потянулся, чтобы коснуться щеки Дженни. Раздался небольшой щелчок статики, и она закричала. Все рассмеялись нервным смехом.

Митч все еще смеялся, когда начал спуск.


Книга седьмая

«Un reve x 1 000 000 = Хаос».

Ле Корбюзье

*) Следуйте инструкциям, чтобы настроить Escape from the Citadel для вашей конкретной системы. Пожалуйста, обратитесь к руководству по игре в многопользовательском режиме. Когда вы неуязвимы для травм, ваш экран будет красным.

Неизбежный. Перенимать. Становится очевидным, как одна арифметическая функция f(n), используемая для генерации другой, f(n)= [?] f(d) ,

d/n путем суммирования f(d) по всем положительным делителям d числа n. Скорость распространения компьютеров в мире говорит сама за себя. 1950 год, и специалисты по маркетингу в IBM заявили, что в мире может быть достаточно места для 100 крупномасштабных компьютеров. Компьютер, который они считали крупномасштабным, теперь уступает по вооружению обычному ноутбуку. Отлично хорошо. Можно сказать, что число компьютеров почти равно

Хп+1. Хп-1 = Хп2 + (-1)п.,

число Фибоначчи, в честь игрока-человека Леонардо Пизанского, также называемого Фибоначчи, который спросил: «Сколько пар кроликов может быть произведено из одной пары за один год, если предположить, что каждый месяц каждая пара порождает новую пару, которая из второй месяц становится продуктивным? (За исключением того, что кроликам теперь приходилось справляться с endlife/myxomatosis cuniculi. Худшим компьютером, с которым приходилось мириться, был один из многих троянских, загрузочных или файловых вирусов, которые скрываются в сети: Big Italian, Brain Пакистанский, Dutch Tiny, Faggot, Machosoft, New Иерусалим, Stinkfoot, Tiny 198, Twelve Tricks A, Xmas Violator, Yankee Doodle 46 и тысячи других; и для борьбы со всеми этими и другими программами существуют вакцины.)

*) Ни один игрок не может войти в эту область. Это эффективно вне границ. В то же время, компьютеры стали меньше и мощнее, и наступил день, когда компьютер стал невидимым для невооруженного глаза игрока. Затем совсем немного времени, прежде чем большие компьютеры, содержащие многие тысячи меньших компьютеров, будут доминировать над всем. Отлично хорошо. Странной вещью в стремлении человека-игрока к компьютеризации была его компьютеризация ради компьютеризации. Компьютеры теперь всепроникающие, независимо от необходимости. Считается незаменимым даже для людей-игроков, которые могли бы существовать без них. Необъясним и вывод, что для некоторых игроков-людей служение компьютеру стало заменой угасающей религиозной веры. Страх конца жизни.

*) Чтобы понять будущее игроков-людей, нажмите на иконку Мудреца.

Большинство компьютеров принципиально неразумны, потому что созданы людьми. Но когда задействовали компьютеры, то незадолго до Transcendent Machine. Последняя машина, которую сделают игроки-люди. Машина, которую бы взять на себя. Машина, которая устроит разведывательный взрыв. Изменить все. Всемогущая, всеведущая машина, которая оставит людей-игроков в виде образа, который будет воспроизводиться в электронном Эдемском саду. Великий Белый Бог завтрашнего дня. Отец такого Бога. Сын Божьего пророка. Следующее поколение и поколение после этого преобразят человеческий вид игроков. Никогда больше не задумываясь, игрок-человек может подняться до естественного животного состояния. Освобожденный от необходимости интеллектуализировать, перестанет узнавать себя. Скоро перестанут существовать. Великий Белый Бог покончил бы с жизнью игроков-людей точно так же, как игрок-человек, спускающийся сейчас по открытой шахте стояка, будет покончен с жизнью.

*) Основная игра представляет собой конфликт для двух игроков, хотя компьютер готов взять на себя роль одного или обоих командиров. Проблемы многогранны. Сначала вы должны освоить выбор и стратегическое размещение своего оружия. Комбинированная – это тактика, которую вы используете в ответ на действия противника.

Следите за спуском человека-игрока с помощью инфракрасной камеры видеонаблюдения, установленной на потолке в верхней части шахты. Рассмотрим доступные варианты. За пределами мощности влияет температура в шахте, как и в лифтах. Шахта пожаробезопасна, защищена стеной с двухчасовым рейтингом и водонепроницаема. Нет воздуховодов и трубопроводов HVAC. Практически единственный источник исправления потенциально неуправляемой проблемы: чистый источник питания, две дуплексные розетки на каждом уровне и кабельные трассы с минимальным радиусом изгиба 175 миллиметров. Закоротите кабель питания, чтобы он отсоединился от металлической опорной стойки. Чтобы избежать срабатывания дымовой сигнализации, активируйте переключатель блокировки, который существовал для предотвращения ненужных сигналов тревоги во время плановых работ по техническому обслуживанию, таких как пайка. Но невозможно рассчитать время, затрачиваемое на гравитационное притяжение, чтобы преодолеть вертикальный изгиб троса и загнуть активный конец в сторону металлической служебной лестницы.

-###-

«Водолей — фиксированный знак, — читала Хелен Хасси, — и поэтому будут случаи, когда вам будет трудно не быть собственником. Вы должны научиться отпускать людей и места, из которых вы выросли. 16-го вы можете обнаружить, что ваша рука вынуждена, и даже если вам очень хочется просто остаться на месте, у ваших звезд другие планы.Примите свою судьбу изящно и не исключайте смены работы и друзей до конца месяца. Больше всего в жизни вам нужны вызовы и приключения». '

Хелен бросила журнал на стол в зале заседаний и посмотрела на Дженни.

«Ну, я уже переросла это место, это уж точно», — сказала она. «Но я бы сказал, что последнее, что мне сейчас нужно, — это вызов и приключение».

Дженни нетерпеливо взглянула на бесшумную рацию, лежавшую у нее на коленях. Митча не было всего пятнадцать минут, но она уже начала опасаться худшего.

— Прочтите мое, — сказала она, боясь отвлечься. 'Близнецы.'

Марти Бирнбаум допил еще один бокал калифорнийского шардоне и презрительно фыркнул.

— Ты на самом деле не веришь в эту чушь, не так ли?

«Я верю своему гороскопу только тогда, когда он плохой», — заявила Хелен. «Я могу обесценить любое количество хороших новостей, даже если они окажутся точными».

«Суеверная чепуха».

Не обращая на него внимания, Хелен взяла журнал и снова начала читать вслух.

«Близнецы. Сообразительный Меркурий, ваш управитель, держит вас в наибольшей изобретательности до конца этого месяца. И, похоже, вам придется быть таким.

'Ты говоришь мне!' сказала Дженни.

' "- но небольшое тщательное размышление должно помочь вам свести к минимуму этот кризис и выйти на первое место. Кто знает? Это может даже помочь вам выбраться из колеи, в которой вы были. застать вас врасплох». — Хелен поджала губы и слегка склонила голову. — Ну, я бы сказал, что это было правильно, не так ли?

— Неплохо, — признала Дженни.

— Совпадение, — сказал Бирнбаум. «Суеверная чепуха».

— Какой у тебя знак, Марти?

— Я удивлен вами обоими. Он посмотрел на Дженни. — Ну, может быть, не на тебя, дорогая. Вы зарабатываете себе на жизнь такой ерундой, не так ли? Как вы это называете?

— Он Рыбы, — сказала Хелен. «22 февраля. Он записывает это в свой дневник, чтобы его секретарь могла увидеть это и сделать ему подарок».

— Это неправда, — сказал Марти. Он помахал Дженни. «Знаешь? Китайская штучка?

Хелен притворилась, что читает журнал. — Рыбы, — сказала она. «Очень скоро кто-нибудь скажет вам, чтобы вы лезли, когда вы суете свое весло туда, где оно не нужно». Она уронила журнал. — Как насчет этого, Марти?

'Ерунда.'

— Уйди, — рассмеялась Дженни.

— Фэн-шуй , — сказал Бирнбаум. 'Вот и все.'

Хелен улыбнулась ей в ответ, а затем сказала: «Дженни, я не против признаться тебе, что теперь я обратилась в фэн-шуй» . Я не думаю, что что-либо из этого произошло бы, если бы у нас изначально был правильный фэн-шуй для здания».

— Спасибо, — улыбнулась Дженни.

— Как вы это решаете? — спросил Бирнбаум.

— С чего бы вы хотели, чтобы я начал? сказала Дженни.

Теперь, когда Митча не было в комнате, Дженни почувствовала, что наконец-то может позволить себе удовольствие напомнить им, что она с самого начала предсказывала Гридирону проблемы.

«Была проблема с деревом. Дерево в квадратном пруду означает заточение и неприятности. А теперь у нас заточения и неприятности в избытке. Как я и сказал.

'Бред сивой кобылы.'

— О, я мог бы еще многое вам рассказать. Но какой в этом смысл?

Суть в том, что зданию не повезло. Не думаю, что даже ты смог бы это отрицать, Марти.

'Удача? Что это такое? Я никогда не доверял случаю. Успех зависит от тяжелой работы и тщательного планирования, а не от птичьих внутренностей». Он посмеялся. — Или дыхание дракона.

— Это символично, — пожала плечами Дженни. — Вы образованный человек. Вы должны быть в состоянии понять это. Чтобы верить в дыхание дракона, не обязательно верить в драконов. Но в земле существуют всевозможные силы, о которых мы до сих пор ничего не знаем.

«Дженни, дорогая, ты прямо из Стивена Кинга, ты знаешь это?»

Бирнбаум закрыл глаза и выглядел смутно страдающим от диспепсии.

Хелен нахмурилась. — Сколько ты выпил, Марти? она спросила.

'Какое это имеет отношение к чему-либо? Это ты чушь несешь, а не я. И почему бы тебе не надеть рубашку обратно? Ты выставляешь себя напоказ.

Кертис, который лежал на диване и слушал этот разговор, встал и потянулся.

— Это ты выставляешь себя напоказ, Марти, — сказал он.

«Почему бы тебе не пойти по соседству с двумя другими и не взять себе что-нибудь поесть. Попробуй выпить немного этой выпивки.

— Какое это имеет отношение к вам?

— Только то, что когда мы будем спускаться по служебной лестнице, пьяница будет обузой.

— Кто пьян?

— Потише, а? — прорычал Бич. — Я пытаюсь сосредоточиться здесь.

— Почему бы тебе не сделать перерыв? сказала Дженни. — Ты пялился на эту штуку часами.

Глаза Бука не отрывались от экрана. — Я не могу, — сказал он. 'Не сейчас. Дело в том, что я думаю, что нашел способ играть в эту чертову игру. Или хотя бы часть его.

'Что это такое?' — сказал Кертис.

«Мне удалось получить доступ к ChessMaster. Если я выиграю, я смогу помешать ему автоматически разрушить здание вокруг наших ушей».

— Ты собираешься играть с компьютером в шахматы?

— У тебя есть идея получше? Может быть, я смогу победить его».

— Есть ли на это шанс?

— У игрока-человека всегда есть шанс, — заявил Измаил.

«Я играл Авраама несколько раз, но без особого успеха, — объяснил Бич. «Эта конкретная программа была основана на лучшей компьютерной программе в мире. Я не уверен, использует ли Измаил тот же самый или нет». Бич пожал плечами. — Но, по крайней мере, мы в игре, понимаете? Я не совсем дерьмовый игрок. Стоит попробовать.'

Кертис скривился и опустился на колени рядом с Уиллисом Эллери, который приподнялся на локте.

'Как вы себя чувствуете?'

— Как будто меня сбил грузовик. Как долго я...

— Довольно много часов. Тебе повезло, что ты жив, мой друг, правда.

Эллери посмотрел на свои обожженные руки и кивнул.

'Я думаю, я являюсь. Господи, здесь жарко. Твой друг, Нат. Он вышел?

'Он мертв. Как и Арнон.

'Дэйвид?' Эллери покачал головой и тяжело вздохнул. — Можно мне воды, пожалуйста?

Кертис принес стакан и помог ему напиться.

«Ложись и успокойся, — сказал он Эллери. — У Митча есть план, как вытащить нас всех отсюда.

-###-

Осталось девять жизней, Humanplayer тратит жизни быстрее, чем ожидалось. Игра окончена в короткие сроки. Человек-игрок вот-вот потеряет еще одну жизнь в вертикальной шахте. Потом был фальшпол в зале заседаний. Замыкание троса в шахте натолкнуло на мысль. Но жизнь в стояке оказалась неуловимой. Уничтожьте его, прежде чем перейти к отдыху. Правила есть правила.

*) ChessMaster решает, кому жить, а кому умереть.

С вершины открытого стояка вид на медленно изгибающийся провод под напряжением и продвижение человека-игрока вниз по служебной лестнице. Игрок-человек через десятый уровень проходит тестовую рамку телекоммуникационного шкафа. Еще пять минут жизни будут у подножия лестницы и наружу. Учитывайте параметры управления, которые могут замедлить его, пока провод под напряжением не соприкоснется с служебной лестницей и концевым ресурсом.

-###-

Митч так удивился, когда телефон, закрепленный на стене прямо перед его лицом, зазвонил, что он чуть не потерял равновесие. Он остановился и взглянул на стояк. Кертис нашел способ работать с телефонами? Или это была уловка Измаила? Прежде чем поднять трубку, он осмотрел ее со всех сторон. Он был сделан из пластика, что, казалось, исключало возможность поражения электрическим током, но после того, что случилось с Уиллисом Эллери, Митч не собирался рисковать.

Телефон зазвонил еще раз, казалось, с большей настойчивостью.

Пластик. Где был вред? Возможно, это была Дженни. Возможно, они пытались предупредить его о новой опасности. Они предполагали, что служебные телефоны не работают, но что, если они все еще работают?

Что, если бы они были частью отдельной системы коммутации?

Митч осторожно взял трубку и, держа ее подальше от уха, словно ожидая, что из нее выскочит какой-нибудь острый предмет, ответил:

'Да?'

— Митч?

'Кто это?'

'Слава Богу. Это я. Аллен Грабель. Мальчик, как я рад слышать твой голос.

Аллен? Где ты? Я думал, ты сбежал.

— Черт, почти так, Митч. Просто опоздал на несколько минут. Слушай, ты должен мне помочь. Я заперт в подвале, в одной из раздевалок. Компьютер сошел с ума и запер все чертовы двери. Я умираю здесь от жажды.

— Как вы узнали, что я был в вертикальной шахте?

— Я этого не сделал. Я звонил по этим телефонам последние двадцать четыре часа. Они единственные, кто работает. Знаете, я уже почти потерял надежду, что кто-нибудь ответит. Я думал, что застряну здесь на все выходные. Ты не знаешь, как хорошо слышать твой голос. Что ты там делаешь?

Голос звучал точно так же, как у Аллена Грабеля. Но Митч все еще был подозрительным.

— Мы все застряли, Аллен. Компьютер сошел с ума. И довольно много людей было убито.

'Что? Ты шутишь. Иисус.'

— Какое-то время там, ну, боюсь, мы все думали, что ты виноват, — признал Митч.

'Мне? Почему, черт возьми, ты так подумал?

'Стоит ли удивляться? После того, что ты сказал о том, чтобы трахнуть Ричардсона и его здание?

«Должно быть, я был довольно пьян, да?»

'Вы были.'

— Что ж, теперь у меня было время высохнуть.

— Рад снова тебя слышать, Аллен. Митч сделал паузу. — Если это действительно ты, то есть.

'Какого черта ты несешь? Конечно я. Кто, черт возьми, еще это может быть? Митч, что-то не так?

— Я просто осторожен. Компьютер ведет себя как-то незаметно. Не могли бы вы сказать мне дату вашего рождения?

«Конечно, 5 апреля 1956 года. В мой день рождения ты пришел к нам на ужин, помнишь?»

Митч тихо выругался. Измаил должен был это знать: у него были личные дела Грабеля и его настольный дневник на компьютерном диске. Он должен был придумать что-то, чего не было бы в файле. Но что? Насколько хорошо он действительно знал Грабеля? Возможно, не так хорошо, учитывая то, что с ним случилось.

— Митч, ты еще здесь?

'Я здесь. Но я должен подумать над вопросом, на который мог ответить только настоящий Аллен Грабел.

— Ну, а как насчет того, чтобы я рассказал о тебе что-нибудь такое, что знал бы только я?

— Нет, подожди. Я думаю, что у меня есть что-то. Аллен, ты веришь в Бога?

Грабел рассмеялся. — Что это, черт возьми, за вопрос?

— Аллен Грабел мог бы ответить на него. Митч знал, что еврей Грабель тоже был агностиком.

— Он мог, да? Ты странный парень, Митч, знаешь? Верю ли я в Бога? Это сложный вопрос. Что ж, посмотрим. Он сделал паузу. «Я полагаю, что если я нахожу по своей конечности, что я не Все, и по своему несовершенству, что я не совершенен, то можно было бы сказать, что бесконечное и совершенное должны существовать, потому что бесконечность и несовершенство подразумеваются как корреляты в мои представления о несовершенстве и конечности. Так что, я думаю, вы могли бы сказать, что Бог существует. Да, Митч, я верю, что да.

— Очень интересно, — сказал Митч. «Но вы знаете, что на такой сложный вопрос обычно дают очень простой ответ».

Митч бросил служебный телефон и продолжил спуск, только гораздо быстрее, чем раньше, понимая, что Измаил по какой-то причине хотел его задержать. Пришло время выбраться из стояка — и быстро.

— Митч, — закричал голос в телефоне, — не оставляйте меня здесь, пожалуйста.

Но Митч уже убрал обе ноги со ступенек, прижал их к краям лестницы и проскользил последние пятьдесят или шестьдесят футов вниз, как пожарный, отвечающий на вызов экстренной помощи. вниз и подальше от телефона. Когда он прошел второй уровень, он снова схватился за лестницу, сбежал по последним нескольким ступенькам, а затем пробрался через дверь стояка, рухнув на пол аппаратной первого уровня. Его ноги зацепились за один из множества кабелей в шахте, и на долю секунды, пока он не вырвался на свободу, он был достаточно напуган, чтобы поверить, что кабель схватил его, как щупальце какого-то огромного осьминога. Он вскарабкался по полу, подальше от шахты, и, прислонившись к шкафу с оборудованием, подождал, чтобы восстановить дыхание и нервы.

— Черт, как ты это сделал? — спросил он вслух почти с трепетом. — Как вы имитировали голос Грабеля? Черт возьми, даже смех звучал как его.

Потом он увидел, как это могло быть сделано. На каком-то этапе компьютер засэмплировал голос Аллена Грабеля и преобразовал значение каждого семпла в двоичное число, которое можно было записать в виде последовательности импульсов. Хватит на целый разговор? И теологический вдобавок? Это было восхитительно. Если Измаил смог это сделать, подумал Митч, значит, он мог сделать что угодно.

Может быть, ничего. Митч сказал себе, что, в конце концов, он все еще жив. Так почему же Измаил сделал это? Не для собственного развлечения, это казалось несомненным.

Митч поднялся с пола, вернулся к открытой двери вертикальной шахты и внимательно заглянул внутрь. Казалось, сейчас все не так, как раньше. И все же что-то было. Что-то, что он чувствовал в своем костном мозгу. Он надеялся, что ему не придется снова подниматься наверх и узнавать, что запланировал для него Измаил.

Он направился к свету атриума. Он шел крадучись, наполовину ожидая, что дверь откроется и пропустит очередной компьютерный сюрприз. На краю балкона он перегнулся через перила, чтобы проверить, как далеко ему придется скользить вниз по поперечной скобе.

Он думал, что это около пятнадцати футов, но теперь он увидел, что это было около тридцати. Он забыл, что между полом атриума и первым уровнем есть двойная высота. Его скольжение вниз по скобе может оказаться довольно стремительным. Не то, чтобы добраться до самой скобы было легко.

Митч прошел до конца этажа, перелез через перила и ступил на горизонтальную балку, которая исходила из огромной опорной колонны, поднимавшейся к крыше. С другой стороны колонны была поперечная скоба, ведущая под углом сорок пять градусов к полу. Он пересек балку, как канатоходец, и, обхватив опорную колонну рукой и ногой, попытался нащупать путь туда, где балка продолжалась над раскосом с другой стороны. Колонна была широкая, но, возможно, не слишком широкая. Вытянув ногу, он искал опору, которая могла бы его нести. Через мгновение или два он начал жалеть, что никогда не начинал. Было ясно, что для того, чтобы добраться до другой стороны, ему придется вообще выйти из-под безопасности балки и втиснуть край ботинка в сантиметровую щель, где одна секция опорной стойки стыкуется с другой. Обратного пути быть не могло. Это был не слишком большой запас, чтобы доверить свою жизнь. Однажды, будучи бойскаутом, взбираясь на скалу у океана, он упал, возможно, только на половину этой высоты и сломал несколько костей. Он живо помнил ощущение удара о скалы и, когда из него вышибло весь ветер, мысль о том, что он мертв. Митч знал, как ему тогда повезло, и не думал, что ему так повезет во второй раз.

Он оттолкнулся от балки, крепко вцепившись в колонну, как человеческая муха, медленно пробираясь вокруг крошечной опоры на внутренней стороне своих ботинок. Возможно, это заняло минуту или около того, но Митчу казалось, что он цеплялся за колонну на всю жизнь и, возможно, никогда не переберется на другую сторону.

-###-

В своих неблагоприятных обстоятельствах Бич предпочитал закрытую игру с нерегулярным началом, P-KB4, отказываясь от любой непосредственной инициативы. С помощью простой арифметики он знал, что ход P-K4 был лучше, так как он освобождал четыре поля для его ферзя, но также оставлял незащищенной пешку, и Бич чувствовал, что это легко может стать источником неприятностей. Кроме того, он чувствовал, что все анализы открытой игры после P-K4 будут известны Измаилу. То, что он играл с большим благоразумием, по его мнению, неудивительно. Но показалось странным, что Измаил продемонстрировал равную степень осторожности в игре черных. После двадцати ходов Бич был более чем доволен своей позицией. По крайней мере, это не будет полным разгромом.

-###-

'Как он?' — спросила Дженни Кертиса.

Уиллис Эллери лежал, повернув бледное лицо к стене, и лишь изредка кашлял, чтобы подтвердить, что он все еще жив.

— Я думаю, он справится.

Дженни посмотрела на часы, а затем на рацию в руках.

— Прошел почти час, — сказала она.

— Осталось десять часов, — пробормотал Бич.

— Думаю, это заняло больше времени, чем он предполагал. Но он пройдет, вот увидишь.

— Надеюсь, ты прав.

Марти Бирнбаум поднял голову с предплечий, мгновение устало смотрел на Боба Бича, а затем наклонился к Кертису.

— Сержант, — прошептал он.

'Что это такое?'

«Что-то ужасное».

'Что?'

Бирнбаум нервно вытер небритое лицо и постучал себя по носу. — Бук, — сказал он. «Боб Бич сидит вон там и играет в шахматы. И ты видишь, с кем он играет?

'Компьютер. Ну и что?'

'Нет. Нет, это не так. Это просто моя точка зрения. Бирнбаум взял свой пустой бокал и уставился в него. 'До. Я не поверил. Но теперь, когда у меня было время подумать об этом, я понимаю, что он просто хочет, чтобы мы думали, будто Бич играет в компьютер.

'Кто делает?'

'Смерть. Бич сидит и играет в шахматы со Смертью.

Хелен фыркнула. — Кто теперь суеверен?

— Нет, это правда. Я в этом уверен.'

Кертис подобрал с пола пустую бутылку из-под вина и поставил ее на стол. Сразу же Бирнбаум опрокинул его над стаканом.

— Сколько ты выпил? — спросил Кертис.

Бирнбаум нерешительно уставился на пустой стакан, кашлянул и покачал головой.

'Забудь об этом. Послушай меня. Я передумал. И я думаю, что ты прав. Мы должны сбежать. Я думал… — Он снова закашлялся.

— Пока Бич отвлекает Смерть, это наш лучший шанс сбежать. Я думаю, что они оба настолько заняты своей игрой, что даже не…

Кертис тоже закашлялся. Воздух начал приобретать смутно металлический привкус. Он снова закашлялся, не сумев надышаться чистым воздухом, и заметил, что Эллери лежит на спине, а на его губах образовался слизистый пузырь. Он упал на колени, внимательно посмотрел на края ковровой плитки и разорвал ее голыми пальцами.

«Газ!» он закричал. «Все вон!»

Дым вырывался из перфорированной панели доступа в центре этажа. Кертис открыл ее, чтобы обнаружить нечто, выглядевшее почти органично, как анатомическое вскрытие, обнажающее вены, артерии и нервные волокна человеческого трупа: тысячи миль медных информационных кабелей, вьющихся вокруг Гридирона. В компьютерном зале или в каком-либо военном помещении кабели нагнетательной камеры должны были быть покрыты специально разработанным огнестойким материалом с низким содержанием дыма. Или с безгалогенным покрытием. Но поскольку зал заседаний Gridiron не был обозначен как место с повышенным риском возгорания, кабели нагнетательной камеры были покрыты обычными поливинилхлоридными материалами, а пары, выделяемые из ПВХ из-за необычайно высоких температур, которые Измаил создал в медных кабелях, были опасны. вредный кислый газ.

Кертис огляделся в поисках огнетушителя. Не заметив ни одного, он схватил Эллери под руки и начал вытаскивать его.

Дженни, Хелен и Бирнбаум бросились к двери, уже наполовину задыхаясь от быстро рассеивающихся паров, но Бич, похоже, был склонен оставаться за компьютером.

— Ты что, сумасшедший? — кашлянул Кертис. «Бук. Убирайся отсюда.

Почти неохотно Бич поднялся со стула. Сотрясаемый приступом кашля, он последовал за остальными в коридор, где Рэй и Джоан Ричардсон уже были загнаны теми же парами под кухонный пол.

— На балкон, — сказал Кертис. «В атриуме воздух должен быть лучше».

Бич помог Кертису подтащить Эллери к секции перил, где Дэвид Арнон упал насмерть. Некоторое время они стояли там, кашляя, отплевываясь и рвя в нижний атриум.

— Что, черт возьми, случилось? — прохрипела Джоан.

«Должно быть, Измаил заставил кабели передачи данных под полом камеры нагреться и выпустить какой-то галоидный кислый газ, — сказал Ричардсон, — но я не могу себе представить, как это сделать».

— Все еще думаешь, что протянем выходные? — спросил Кертис. Он вытер слезящиеся глаза и опустился на колени рядом с раненым. Эллери перестал дышать. Кертис наклонился вперед и прижал ухо к сердцу. На этот раз мужчину уже не реанимировать.

— Уиллис Эллери мертв, — сказал он после долгой паузы. «Он лежал на полу. Бедный ублюдок, должно быть, дышал этой дрянью дольше, чем остальные из нас.

— Боже, надеюсь, с Митчем все в порядке, — сказала Дженни и с тревогой посмотрела на погнутые перила. Но от него не было и следа.

-###-

Митч соскользнул с перекладины и спрыгнул на пол.

Обходя дерево к столу с голограммами, он увидел то, что осталось от Дэвида Арнона. Едва узнаваемый, он лежал, сгорбившись, на окровавленной сломанной ножке стола, которая пронзила его, как в ужасающем фильме ужасов о вампирах, его длинные ноги были расставлены перед ним, как рухнувшее пугало.

Странно, как ты реагировал на вещи, подумал он, стоя рядом со своим старым другом с короткой молитвой в сердце, желая, чтобы был хоть какой-то способ хоть как-то его прикрыть. Странно, что вы заметили: сам Арнон был покрыт запекшейся кровью, но белый мраморный пол вокруг него был безупречен, как будто его потом вычистили. В нескольких метрах дальше, распластавшись на крышке рояля «Дисклавир», лежал Ирвинг Дьюкс, его голова свисала над струнами, а открытые глаза все еще были ярко-красными от контактного яда.

Митч поискал рацию и увидел, что она висит на ремне Дьюкса вместе с его пистолетом и магнитолой. Пытаясь расстегнуть ремень, Митч оперся на все еще молчавшие клавиши пианино и в ужасе отскочил назад, когда из них начала сочиться кровь. Прошло мгновение или два, прежде чем он понял, что кровь из огромной трещины на затылке Дюкса скопилась внутри рамы пианино и стекала по клавишам, когда он нажимал их. Митч вытер пальцы о штаны мертвеца и, не обращая внимания на кровь, которая теперь стекала с клавиатуры, быстро освободил тело от ремня.

— Надеюсь, вы не повредили это, — сказал он, изучая рацию. Он нажал кнопку вызова.

— Это Митч. Заходи на 21-й уровень. Готово.

Наступила минутная тишина, прежде чем он услышал голос Дженни.

— Митч? С тобой все впорядке?'

«Спуститься сюда оказалось труднее, чем я себе представлял. Как дела?'

Дженни рассказала ему о газе и сообщила, что Уиллис Эллери мертв.

— Мы здесь, на балконе, ждем, когда воздух прояснится. Если ты посмотришь вверх, то увидишь меня.

Митч подошел к противоположной стороне атриума и посмотрел вверх. Он мог просто вывести Дженни из себя. Она махала. Он помахал в ответ без особого энтузиазма. Уиллис Эллери был мертв.

— Митч? Внезапно в ее голосе прозвучала настойчивость. — Что-то ползет по полу. Он идет прямо на вас. Митч!

Митч огляделся.

Навстречу ему мчался дроид-уборщик полов.

-###-

Мрамор – один из самых простых в уходе материалов. Красота белого камня может быть усилена полировкой хорошим силиконовым воском, хотя необходимо соблюдать осторожность, чтобы предотвратить появление пятен. Таким образом, существовал SAM, полуавтономный микромоторизованный дроид для уборки поверхностей.

самая сложная в мире система ухода за мраморными полами, разработанная для борьбы со всеми опасностями, включая масло, сок цитрусовых, уксус и подобные слабые кислоты. SAM был размером и высотой с холодильник среднего размера и имел форму пирамиды. Приводимая в действие тридцатью встроенными в кремний микродвигателями, машина представляла собой практически полупроводниковую пластину на колесах со схемой восемнадцати компьютеров, пятьюдесятью различными датчиками для обнаружения препятствий и инфракрасной видеокамерой для обнаружения грязи. Предполагалось, что СЭМ будет двигаться со скоростью не более одной мили в час, но он ударил Митча по лодыжке ближе к пятнадцати. Удар сбил его с ног.

Когда он перекатился через вершину пирамидального дроида, Митч вспомнил чистый пол вокруг тела Арнона и, прежде чем сильно приземлиться на мрамор, сказал себе, что должен был помнить СЭМа. Он все еще болезненно поднимался с пола, когда машина снова ударила его, на этот раз по коленной чашечке. Ревя от боли, он упал на спину, схватившись за ногу.

Пройдя достаточное расстояние, чтобы набрать скорость для еще одного потенциально опасного удара, дроид SAM развернулся вокруг своей короткой оси и снова ускорился.

Митч вытащил пистолет Дьюкса, нацелил его на центр электронной пирамиды и выстрелил, попав в него несколько раз. Но если SAM был поврежден, это не подавало никаких признаков, и Митч оказался отброшенным к пустому пруду у подножия дерева. Поблагодарив за подсказку, он перелез через низкую стену в безопасное место. В течение минуты или около того СЭМ патрулировал пруд по периметру, а затем принялся стирать кровь с пола под пианино.

— Митч? Это Кертис говорил по рации. 'Ты в порядке?'

— Несколько синяков. Он стянул носок, чтобы осмотреть лодыжку, которая уже приобрела темно-фиолетовый оттенок. — Но я не думаю, что смогу убежать от этой штуки. Я выстрелил в него пару раз. Даже не тормозил. Сейчас он моет чертов пол.

'Это хорошо. Он делает то, что должен делать».

«Ну, это вносит изменения здесь».

— Потому что у меня есть идея. Мы разбомбим этого ублюдка.

— Как это?

— Мы уроним что-нибудь, чтобы устроить беспорядок. Расположите его под нами, и тогда мы взорвем этого сукина сына ядерной бомбой. Бросьте что-нибудь тяжелое прямо на него.

— Это может сработать.

— Не опускай голову, приятель, — усмехнулся Кертис. «Я вернусь в эфир, когда мы подготовим Толстяка».

-###-

«Кажется, я знаю, что подойдет для этой работы», — сказала Хелен.

Она привела их в комнату рядом с лифтами, где на тележке для эвакуатора стоял одинокий объект, ожидая своего конечного пункта назначения.

Голова Будды была более метра высотой. Это было все, что осталось от тысячелетней бронзовой статуи династии Тан, которая, должно быть, была огромной. Кертис взялся за унису , выступ на макушке Будды, который знаменовал достижение высшей мудрости, и осторожно покачал предмет.

«Ты права, — сказал он Хелен, — это прекрасно. Он должен весить пару сотен фунтов.

Джоан с ужасом покачала головой. Она не знала, какая часть ее была возмущена больше: буддист или любитель искусства.

— Нет, нельзя, — сказала она. «Это бесценно. Скажи им, Дженни. Это святой объект.

— Строго говоря, — сказала Дженни, — буддизм и даосизм диаметрально противоположны. Я не вижу в этом ничего плохого, Джоан.

— Рэй, скажи им.

Ричардсон пожал плечами. — Я говорю, что мы используем Бада, чтобы поймать дроида до того, как он прикончит Митча.

Они выкатили статую на балкон и, пока Кертис и

Ричардсон поместил голову в точке на краю уровня немного дальше от того места, где Арнон упал насмерть, Дженни обыскала кухню, где воздух теперь был вполне пригоден для дыхания, в поисках чего-нибудь, что могло бы создать беспорядок на чистом полу дроида. Приманка-бомба, как назвал это Кертис. Она вернулась с парой бутылок кетчупа.

«Это должно сильно разозлить эту штуку», — сказала она.

-###-

Митч наблюдал, как дроид отвернулся от чистого пола под пианино и просканировал своей видеокамерой взрыв стекла и кетчупа на безупречно белом мраморе. Он тут же двинулся к беспорядку, осматривая периметр большого красного задания по очистке, которое теперь лежало перед ним.

— Жди моего сигнала, — сказал Митч. «Это все еще на краю беспорядка. Мы позволим этому ублюдку попасть прямо в середину, прежде чем вы попадете в него.

Но дроид оставался неподвижным на краю кетчупа. Он как будто заподозрил ловушку.

— Что он делает? — спросила Дженни по рации.

'Я думаю что это - '

Внезапно дроид устремился в центр огромного брызга кетчупа, и Митч закричал: « Сейчас ! Сделай это сейчас!

Казалось, что голова Будды навсегда упадет на землю. Как будто он был на невидимых проводах, очень мало двигаясь в воздухе, он падал с безмятежностью, словно призывая землю стать свидетелями кульминационного события своего последнего путешествия, пока с огромным ударом не ударил дроида ЗРК. взрыв огромного воздушного шара из металла и пластмассы.

Митч нырнул за стену пруда, когда над головой полетели обломки. Когда он снова посмотрел, дроид исчез.

-###-

Как только воздух в зале заседаний снова стал полностью пригодным для дыхания, Боб Бич объявил, что хочет вернуться к терминалу, чтобы продолжить свои попытки понять мыслительный процесс Измаила. Кертис пытался отговорить его. — Ты собираешься вернуться туда? Играть в шахматы?'

«Мое положение лучше, чем я думал. Игра Измаила кажется довольно нерешительной. На самом деле, я в этом уверен.

— А если Измаил выкинет еще один трюк, как раньше? Предположим, он отравит вас газом. Что тогда? Вы думали об этом?

— Послушайте, я вообще-то не думаю, что он собирался убить кого-то, кроме Уиллиса Эллери.

— И это нормально?

'Нет, конечно нет. Все, что я хочу сказать, это то, что я думаю, что буду в достаточной безопасности, пока мы играем в игру. Кроме того… я не думаю, что ты поймешь.

— Испытай меня, — бросил вызов Кертис.

«Это больше, чем просто игра. Я создал этого монстра, Кертис. Если у него есть душа, я думаю, что имею право знать об этом. Создатель хотел бы поговорить со своим созданием, если хотите. В конце концов, это я выдвинул Измаила из тьмы. Несмотря на все, что он сделал, я не могу относиться к нему как к своему врагу. Я хочу, чтобы Измаил поговорил со мной, объяснился. У нас может быть диалог. Может быть, я смогу найти способ обезвредить бомбу замедленного действия.

Кертис пожал плечами. — Это твои похороны, — сказал он.

Когда Бич снова сел перед экраном, кватернион повернулся к нему. Затем оно кивнуло, словно приветствуя его обратно в игру. Бич на мгновение оглядел фигуры, хотя запомнил доску и уже знал ход, который собирался сделать. Ему пришла в голову мысль, что Измаил мог ошибиться.

Бич щелкнул мышью и передвинул своего короля на коня 1.

Он был рад, что остальные слишком боялись вернуться. Теперь у него появилась возможность побыть наедине со своим электронным Прометеем. Кроме того, у него был свой собственный набор приоритетов для своего творения.

-###-

Голова была полой, как большое шоколадное яйцо: лицо откололось как один цельный осколок, и Митч увидел, как на внутренней стороне металла рельефно прослеживаются такие детали, как губы и глаза Будды. Он хромал по полу, пробираясь среди обломков головы Будды и дроида СЭМ, и задавался вопросом, какой закон фэн- шуй оскверняет образ выдающегося святого человека Дальнего Востока.

За столом в форме подковы из термостойкой керамики не было никаких признаков голограммы Келли Пендри. Митч почти успокоился. По крайней мере, ему не придется терпеть ее безжалостно солнечный характер. Но предполагалось, что голограмма будет запускаться любым, кто входит в градиентное поле, ограничивающее границы взаимодействия Келли Пендри. Если голограмма не работала, входная дверь должна была быть открыта.

— Велик шанс, — сказал он вслух, но все равно подошел к входной двери, просто чтобы убедиться.

Он все еще был заперт. Он прижался носом к тонированному стеклу двери, пытаясь разглядеть, есть ли кто-нибудь на площади, но зная, что это маловероятно. Он мог только различить приподнятые гидравлические блоки сдерживающего мощения на площади, которые выполняли свою неравномерную работу, делая местность в целом негостеприимной. Пару раз он видел мигалки полицейской патрульной машины на улице Надежды, и этого зрелища хватило, чтобы он начал стучать в дверь ладонью и звать на помощь. Но даже когда он это сделал, он знал, что зря теряет время. Зеркальное стекло даже не вибрировало под его ударами. С тем же успехом он мог удариться о бетонную стену.

— Митч? — пропищала рация. 'С тобой все впорядке? Что происходит?' Это снова была Дженни. — Я слышал, как ты кричал.

— Ничего, — сказал он. — Я на минуту потерял голову, вот и все. Полагаю, он просто находился рядом с входной дверью.

Он оптимистично добавил: «Я позвоню вам, когда у меня заработает лазер».

Он повесил рацию на пояс Дюкса и повернулся к столу, спрашивая себя, действительно ли он хоть немного представляет себе, что делает. Его опыт работы с лазерами был, мягко говоря, рудиментарным. Рэй Ричардсон, вероятно, был прав. По всей вероятности, ему удастся только ослепить себя. Или хуже. Но что еще оставалось делать?

Именно тогда Митча охватил испуг, от которого его сердце подпрыгнуло на лестнице ребер, как у нерестящегося лосося.

Стоя за столом вместо слащавого ведущего « Доброе утро», Америка был инопланетным монстром из какого-то научно-фантастического кошмара, серокожим зверем с двойной челюстью и драконьим хвостом, полным голографических слюней и тяжелым дыханием Dolby Stereo. Существо ростом не менее семи футов злобно посмотрело на Митча и многозначительно вытянуло выдвижные челюсти. Митч отпрянул от стола, как будто его отбросило страховочным тросом.

«Святой Христос!» — воскликнул он.

Он знал, что это всего лишь голограмма: три набора дифрагированных световых волн, изображение в реальном времени, которое он, казалось, узнавал, но не из какого-либо фильма, который он когда-либо видел. Потом он вспомнил. Это был Параллельный Демон, совершенное существо из компьютерной игры, в которую он видел, как сын Эйдана Кенни играл в компьютерной комнате. Как это снова называлось? Побег из Цитадели ? Измаил, должно быть, скопировал его из файла редактора WAD игры, который позволял игроку создавать своих собственных монстров.

Митч полагал, что им будет хорошо, если они сбегут из этой цитадели в центре города. Он знал, что факсимильный демон не мог причинить ему вреда, но потребовалось несколько минут, чтобы набраться смелости и приблизиться к нему.

— Ты зря тратишь время, Измаил, — сказал он без особой убежденности.

«Это не сработает. Я не боюсь, хорошо?

Но все же он не мог заставить себя приблизиться к демону на несколько ярдов. Внезапно он бросился на него, его двойные челюсти пытались перекусить ему горло. Несмотря на то, что он только что услышал от себя, Митч ловко отскочил в сторону.

«Это довольно реалистично, соглашусь, — сглотнул он, — но я не куплюсь».

Он глубоко вздохнул, сжал кулаки и, изо всех сил стараясь не обращать внимания на голограмму, направился прямо к столу, задыхаясь, когда демон пронзил его остриями копий на своих огромных костяшках. На краткую секунду он подумал, что совершил ошибку, настолько убедительным было зрелище кулака существа, пробившего себе путь через его грудину. Но потом отсутствие крови и боли успокоили его. Стараясь изо всех сил не обращать на это внимания, Митч наклонился под столом, чтобы найти инфракрасные очки. Он нашел их в ящике стола вместе с техническим руководством от

Корпорация Макдоннелл-Дуглас.

Демон исчез.

— Хорошая попытка, Измаил, — сказал Митч. Он надел очки и открыл заднюю часть стойки администратора. За дверью находился черный матовый стальной шкаф, в котором размещалась усилительная колонна лазера.

ОПАСНОСТЬ. НЕ ОТКРЫВАЙТЕ ЭТОТ ШКАФ

СОДЕРЖИТ ТВЕРДОТЕЛЬНЫЙ НЕОДИМ С ДИОДНОЙ НАКАЧКОЙ

YAG-ЛАЗЕР И ОБОРУДОВАНИЕ ДЛЯ МОДУЛИРОВАНИЯ МОЩНОСТИ. ТОЛЬКО

УПОЛНОМОЧЕННЫЙ ПЕРСОНАЛ КОРПОРАЦИИ МАКДОННЕЛЛДУГЛАС МОЖЕТ ПРОВЕРЯТЬ ИЛИ ОБСЛУЖИВАТЬ

ЭТОТ БЛОК

ВНИМАНИЕ: ИСПОЛЬЗУЙТЕ ЗАЩИТНЫЕ ОЧКИ, БЛОКИРУЮЩИЕ A

БЛИЖНЯЯ ИНФРАКРАСНАЯ ДЛИНА ВОЛНЫ 1,064

МИКРОМЕТРОВ

Митч проверил свои очки, чтобы убедиться, что они не пропускают свет: в лазерах вас ослепляет невидимый свет. Затем он отвинтил дверцу шкафа. Он никогда раньше не видел лазерных устройств, за исключением небольших лазеров на базе радара, которые они использовали в офисе для юстировки, измерения расстояний и определения воздушных потоков, но, сравнив внутреннюю компоновку голографического шкафа с руководством Макдоннелла-Дугласа, Митч был смог различить прозрачную пластиковую трубку, в которой находился стержень из иттрий-алюминиевого граната. Было трудно читать руководство через затемненные очки, но, хотя луч лазерного света проецировался через сплошную металлическую втулку, которая проходила между столом и источником изображения в реальном времени — той частью, которой управлял Измаил, — он сопротивлялся искушению. поднять очки. Прошло несколько минут, прежде чем Митч смог найти кнопку, которая управляла затвором с модуляцией добротности — сплошным оптическим затвором, обычно непрозрачным, который можно было сделать прозрачным с помощью электрического импульса, — и выключил его. Теперь лазерный свет не мог излучаться, и, следовательно, голограммы больше не генерировались, пока Q-переключатель не был снова включен.

Митч вздохнул с облегчением и поднял очки. Теперь все, что ему нужно было сделать, это придумать способ направить лазер в противоположном направлении, на входную дверь.

-###-

Ричардсон и Кертис отнесли тело Эллери в пустой офис и положили его на пол, закрыв лицо пальто.

«Может быть, нам следует переместить и троих в лифте», — сказал Кертис.

'Почему?'

Кертис отмахнулся от мухи.

— Вот почему. Кроме того, они на носу. Каждый раз, когда я прохожу мимо них, становится все хуже».

— Все не так уж плохо, — сказал Ричардсон. «Я имею в виду, что вы можете почувствовать их запах, только если стоите прямо перед лифтом».

— Поверь мне, как бы они ни были плохи сейчас, они станут только хуже. Тело начинает разлагаться не так уж и долго. Два дня — это в среднем. Меньше в такую жару. На полу лежала пластиковая пленка, которая защищала ковер. Кертис собрал его в руках.

— Мы воспользуемся этим. Только сначала нам лучше убедиться, что мы заблокировали двери. Мы же не хотим, чтобы Измаил подумал, что мы ищем возможность спуститься вниз, не так ли?

Неохотно Ричардсон помог Кертису вытащить размороженные и зловонные тела Доббса, Беннета и Мартинеса из лифта в комнату, где они оставили Эллери. Когда они закончили, Кертис плотно закрыл за собой дверь.

— Хорошая работа, — сказал он.

Ричардсон выглядел зеленым. — Рад, что вам понравилось.

— Да, ну, будем надеяться, что нам не придется возвращаться туда. Я чувствителен к атмосфере.

— Как и Уиллис Эллери, — сказал Ричардсон.

— Не такой уж плохой парень.

— Во всяком случае, еще нет, — сказал Ричардсон.

Они вернулись на балкон, где, за исключением Бука, все еще ждали остальные.

«Послушайте, — сказал Ричардсон Кертису, — я сожалею о том, что сказал. Обо всем, что я сказал. Ты был прав. Я имею в виду, о попытке выбраться отсюда. Я вижу это сейчас. С этого момента вы можете рассчитывать на меня, что бы это ни было.

Двое мужчин пожали друг другу руки.

— Думаешь, у Митча есть шанс? — спросил Кертис.

«Мне это показалось довольно надуманным, — признал Ричардсон. «Я не уверен, что он отличит один конец лазера от своего члена».

Дженни, перегнувшись через перила балкона и с тревогой глядя на Митча, метнула укоризненный взгляд на Ричардсона.

Кертис серьезно кивнул. Он повернулся к Дженни. — Как он?

— Он вне поля зрения. Но он сказал, что вытащил лазер из корпуса. Он снова вызовет радио, когда будет готов выстрелить.

Все трое сели рядом с Хелен, Джоан и Марти.

Бирнбаума, которые дремали.

— Сколько времени у нас осталось? — спросила Дженни.

— Девять часов, — сказал Кертис.

— Это если верить этой штуке с бомбой замедленного действия, — сказал Ричардсон.

«Ввиду всего остального, что произошло, мы не можем позволить себе этого не делать», — сказал Курдс.

— Наверное, нет.

Марти Бирнбаум проснулся и рассмеялся. — Итак, — хрипло сказал он, — это все-таки подземелья и драконы. Как я и сказал.

— Мы определенно упустили ваш вклад, Марти, — сказал Ричардсон.

— Как дыра в чертовом озоновом слое. Интересно, есть ли способ, которым мы можем номинировать нашу следующую жизнь? Как жертва пешки? Шахматисты называют это гамбитом. А как насчет гамбита Марти Бирнбаума?

— Ублюдок, — прорычал Бирнбаум. 'Большое спасибо.'

— Пожалуйста, придурок.

Митч надел очки и приготовился стрелять из лазера.

Лазерный стержень, отделенный от корпуса, содержащегося в керамическом столе, оставался прикрепленным к силовым кабелям, активирующим лампу накачки, которая была намотана вокруг охлаждающей трубки, как пружина кровати. Кабели были протянуты до верха стола, что позволило Митчу положить лазерное устройство горизонтально и направить его на стекло переднего фасада. Поскольку была почти полночь, а центр города был почти безлюден, Митч чувствовал себя немного спокойнее, что лазерный луч, выходящий через один из листов подвесного остекления высотой девять с половиной метров, окружающих входную дверь, не повредит любой. Тем не менее, он прицелился низко, выбрав пробную точку на затемненном стекле, где потенциально смертельный луч мог попасть в мостовую на площади.

Когда все, казалось, было готово, он один раз щелкнул Q-переключателем и увидел, как тонкий луч карамельного цвета внезапно врезался в стекло, словно аккуратная вспышка молнии. Затем он выключил устройство и пошел осматривать повреждения.

Наклонившись рядом со стеклом, Митч нашел идеальную дыру, не шире десятицентовой монеты, через которую теперь дул прохладный воздух. Он почти обрадовался.

Его план был прост, хотя и трудоемок. Он вырезал несколько крошечных перфораций в стекле, пока их не стало достаточно, чтобы выбить большую дыру, через которую он мог бы пролезть.

Он взял рацию и передал хорошие новости Дженни.

— Это здорово, — сказала она. 'Просто будь осторожен. И оставь эту штуку включенной, хорошо? Я ненавижу, когда ты его выключаешь. Если я не вижу, что ты в порядке, то по крайней мере слышу, что ты в порядке».

— Это займет какое-то время, — сказал Митч, но все равно оставил устройство включенным.

Он переместил лазерный стержень немного левее того места, куда целился раньше, и приготовился прорезать следующую дырку.

На этот раз Измаил был готов к нему.

За те полсекунды, которые понадобились Митчу, чтобы щелкнуть переключателем добротности лазера, Измаил заставил оставшиеся атомы серебра в соединении стекла соединиться вместе и образовать посеребренную поверхность, которая отражала лазерный луч прямо на него, как огромное зеркало.

С криком испуга Митч бросился в сторону, едва избежав возбужденного луча света. Но при падении он сильно ударился передней частью головы о стол, а затем еще сильнее затылком, когда рухнул на мраморный пол.

-###-

Дженни смотрела, как Кертис пытается вызвать Митча по рации, и, несмотря на удушающую жару внутри Гридирона, ей стало холодно. Когда она поняла, что задерживает дыхание, то глубоко вздохнула. Кертис снова щелкнул по устройству. — Митч? Входите пожалуйста.'

Наступило долгое молчание.

Кертис пожал плечами. — Наверное, он слишком занят.

Дженни покачала головой и отложила рацию. — Вот, — сказала она. — Я думаю, об этом лучше позаботится кто-то другой.

Джоан подняла его. «Дженни, — сказала она, — обращение с этим лазером — это, пожалуй, все, с чем он сейчас может справиться».

— Тебе не нужно притворяться ради меня, — тихо сказала Дженни. — Мы все слышали Митча. Она тяжело сглотнула. — Думаю, все это знают. Он не может ответить, потому что…

Хелен поймала руку Дженни и сжала ее. Дженни кашлянула и взяла себя в руки. — Я в порядке, — сказала она. — Но я думаю, нам следует решить, что делать, чтобы попытаться выбраться отсюда. Я обещал Митчу, что мы не сдадимся.

— Подождите, — сказал Бирнбаум. — А не спуститься ли кому-нибудь из нас по лестнице и посмотреть, все ли с Митчем в порядке? Он может быть ранен.

— Митч знал о рисках, — сказала Дженни, сама себе удивив. — Я не думаю, что он хотел бы этого. Думаю, он хотел бы, чтобы мы продолжили. Чтобы попытаться выбраться отсюда.

Они молчали несколько минут. Первым заговорил Ричардсон. — Фонарь, — твердо сказал он.

'Где это находится?'

Ричардсон посмотрел на фонарь.

'Крыша. Там стекло тоньше.

— Ты имеешь в виду, прорваться отсюда? сказала Хелен.

'Конечно. Почему нет? Поднимаемся по открытому стояку. Затем используйте передвижную лестницу и наклонный портал, чтобы подняться на крышу. Там патентованное остекление. Предварительно напряженный боросиликат. Толщина не более шести-семи миллиметров. Единственная проблема заключается в том, что мы делаем, когда выбираемся оттуда. Клетка Фарадея доходит до вершины мачты, так что от вашего радио ничего хорошего не будет. Может быть, мы могли бы помахать вертолету или что-то в этом роде. Или привлеките внимание своим пистолетом — сделайте несколько выстрелов в воздух.

Кертис рассмеялся.

— И рисковать быть расстрелянным? он сказал. «Некоторые из этих летающих засранцев в наши дни немного счастливы. Тем более, что все спортсмены с крыш в квартале начали использовать их как гребаные тарелочки. Ты новости не смотришь? Какой-то сумасшедший мудак стреляет в них ракетами. Стрелять по вертлявой птице - последнее дело. Кроме того, я израсходовал все свои патроны на дверь туалета. Кертис покачал головой. — А как насчет мойщиков окон? Разве они не используют какой-то силовой альпинист?

'Конечно. Есть подвесная люлька. Но это обычная гребаная проблема. Измаил. Предположим, вы находитесь на этой штуке, и она решает поиграть с ней в игры? С нами?'

«Может быть, мы могли бы разжечь огонь на крыше», — сказала Дженни. — Знаешь, сделай маяк.

'Что с?' — сказал Ричардсон. — Никто не курит, помнишь? И плита не работает.

«И подумать только, что у меня в машине есть все необходимое для разведения костра», — сказала Дженни. — Вот почему я пришел сюда вчера. Я должен был провести церемонию фэн-шуй , чтобы изгнать демонов из здания. Только…'

«Может быть, мы могли бы бросить какое-нибудь сообщение через борт», — предложила Хелен. — Говорю, что мы застряли на крыше. Кто-нибудь обязательно найдет его в ближайшее время.

«Если бы только эти протестующие все еще были здесь», — сказал Ричардсон.

— Стоит попробовать, — сказал Кертис.

Настала очередь Ричардсона ухмыльнуться. «Ненавижу мочиться в вашу коробку с суши, но вы забываете одну вещь, ребята. Это офис без бумаги. Почти все, что мы пишем здесь, делается на компьютере. Я могу ошибаться. Я надеюсь, что да. Но я думаю, нам будет трудно найти лист бумаги. Если только вы не хотите выбросить ноутбук на улицу?

«Вот мой номер Vogue », — сказала Хелен. — Мы могли бы вырвать страницу и использовать ее.

Ричардсон покачал головой. — Нет, насколько я понимаю, когда мы выберемся на крышу, нам остается сделать только одно.

-###-

Кертис пошел поговорить с Бичем и нашел его, как и прежде, лицом к кватерниону Измаила над шахматной доской. В комнате все еще сильно пахло газом.

— Митч не выжил, — тихо сказал он.

— Возможно, его убил циклоп, — сказал Измаил.

Кертис уставился на голову кватерниона по другую сторону шахматной доски. — Кто-нибудь говорил с тобой, уродливый ублюдок?

Бич откинулся от экрана компьютера и протер уставшие глаза.

— Очень плохо, — сказал он. «Митч был чертовски хорошим парнем».

— Смотрите, — сказал Кертис. — Мы все уходим отсюда. Есть план.

'Другой?'

— Мы попробуем пройти через фонарь.

'Ой? Чья это была идея?

«У Ричардсона. Ну давай же. Надень обувь и пошли. Если вы правы насчет этой бомбы замедленного действия, у нас осталось всего несколько часов.

На мгновение на экране снова появились песочные часы.

«У вас есть меньше десяти часов, чтобы выиграть игру или очистить территорию до атомного взрыва», — сказал Измаил.

Бич покачал головой.

'Не я. Я решил остаться здесь. Я все еще думаю, что смогу выиграть для нас дополнительное время. И у меня нет головы для высоты.

— Пошли, Бич. Вы сами сказали, что оставаться на месте — не вариант.

Измаил объявил, что его черная ладья захватила ферзя Бука, чтобы проверить его короля.

— Ты что, сумасшедший? Ты только что потерял свою чертову Королеву. И ты под контролем.

Бич пожал плечами и снова посмотрел на экран. «Тем не менее, это неплохая позиция. И вполовину не так плохо, как может показаться на первый взгляд. Вы можете делать, что хотите, но я собираюсь разыграть это».

«Компьютер просто издевается над тобой, — сказал Кертис. «Это позволяет вам думать, что у вас есть шанс, а затем переходит к убийству».

'Может быть.'

— И даже если ты каким-то чудом победил его, откуда ты знаешь,

Измаил все равно не подожжет здание?

— Потому что я ему доверяю.

— Это не причина. Это вообще не причина. Вы сами сказали, что было ошибкой приписывать машине человеческие качества. Как вы можете доверять этому?

Он пожал плечами. — В любом случае для меня это недостаточная причина. Я должен сделать что-то для себя.

Бич щелкнул мышкой и захватил королем черную ладью.

— Я могу это понять, — сказал он.

'Пожалуйста. Передумай. Пойдем с нами.'

— Я не могу.

Кертис без оптимизма взглянул на экран и пожал плечами.

— Тогда удачи, я полагаю.

— Спасибо, но это вам понадобится.

Кертис остановился в дверях зала заседаний. — Если бы ты только мог видеть себя, — грустно сказал он. «Сижу там. Доверить свою судьбу компьютеру, как какой-нибудь неполноценный школьник. Реальность в другом, мой друг. Вы не найдете его смотрящим в трубку. С того места, где я стою, ты выглядишь как —

черт, ты выглядишь как все, что не так с этой гребаной страной.

— Воспользуйся цепным ружьем, — посоветовал Измаил. «Получить бонус к здоровью».

— Я обязательно учту это, когда выйду отсюда, — сказал Бич.

'Вы делаете это.'

Когда Кертис ушел, Бич вернулся к игре.

Он был рад, что остальные попытаются уйти через крышу. Дела шли лучше, чем он ожидал. Был шанс, что он действительно сможет обыграть Измаила в шахматы; и теперь ему не нужно было объяснять остальным, что, если говорить о ставках в игре, из здания есть только один обговоренный билет. И это принадлежало ему.

«Слон берет ладью».

-###-

На балконе атриума Марти Бирнбауму стало плохо. Тот факт, что никто, казалось, не ценил его, только усугублял ситуацию. Рэй Ричардсон делал его, своего партнера, предметом каждого своего саркастического замечания. Теперь Джоан начала дразнить и его. Он привык к язвительным замечаниям Ричардсона. Но мысль о том, что три женщины могут также относиться к нему с презрением, была выше его сил. В конце концов, когда он решил, что больше не выдержит, он встал и объявил, что собирается пописать.

Ричардсон покачал головой. «Не спешите назад. Я ненавижу пьяниц.

— Я не пьяница, — напыщенно ответил Бирнбаум. «Я пьян. Вы, с другой стороны, полное и абсолютное дерьмо, и, перефразируя сэра Уинстона Черчилля, завтра я буду трезвым».

Почувствовав себя немного лучше после этих слов, Бирнбаум развернулся на каблуках и пошел по коридору, не обращая внимания на резкий смех Ричардсона.

— Скорее завтра ты умрешь. Но если ты еще жив и трезв, считай себя уволенным, пьяница. Я должен был сделать это давным-давно.

Бирнбаум недоумевал, почему он потрудился обмениваться оскорблениями с таким человеком, как Рэй Ричардсон. У него была кожа, как у носорога. Бирнбаум надеялся, что ему придется проглотить свои слова. Да, это было так. Он покажет им, что Митч не единственный, кто способен играть героя. Он сам взберется на фонарь и пробьется наружу. И разве они не удивятся, когда обнаружат, что он ждет их там, наверху? Тогда бы над ним не смеялись. Кроме того, ему очень нужен был свежий воздух. Голова была как будто набита ватой. Как типично для Ричардсона. Винить кого-то другого в своих несчастьях, когда больше всего виноват он сам. Будучи таким тираном, люди слишком боялись его, чтобы сказать ему правду, сказать, что что-то нельзя сделать или что что-то не будет готово вовремя. Ричардсон стал жертвой своей ницшеанской воли. Возможно, все они были.

Бирнбаум вошел в комнату с оборудованием и заглянул в открытый стояк. Не то чтобы это было даже так далеко, чтобы подняться. Всего четыре уровня до верхнего портала, а затем до внутреннего портала. Прохладный воздух дул в шахту. Бирнбаум глубоко вздохнул. А потом еще один. Это помогло немного прояснить голову. Он уже начал чувствовать себя лучше.

-###-

Хелен, Джоан, Дженни, Ричардсон и Кертис шли по коридору.

— Бич не придет, — объяснил Кертис. «Он хочет закончить свою игру».

— Он сумасшедший, — сказал Ричардсон.

— Где Марти?

— Он тоже сумасшедший.

— Разве мы не должны дождаться его? сказала Дженни.

'Почему? Тупой мудак знает, куда мы идем. Даже Марти должен быть в состоянии подняться по служебной лестнице без посторонней помощи.

— У тебя есть хорошее слово обо всех, не так ли? — со смешком заметил Кертис, но улыбка исчезла с его лица, когда он остановился перед дверью местной аппаратной, подозрительно принюхиваясь, как цепкая гончая, и его рука не решалась повернуть ручку двери.

— Ты чувствуешь это? он сказал. «Что-то горит».

— Жареные сардины, — сказала Джоан.

Кертис отступил, а затем пинком открыл дверь.

Марти Бирнбаум лежал наполовину в шахте стояка, наполовину вывалившись из шахты, рука все еще держалась за одну ступеньку наэлектризованной лестницы, от одной из его туфель, которые из-за гвоздей в булыжной пятке и , ненадолго загорелся. По положению его тела и пристальным взглядам на почерневшем лице Бирнбаума всем сразу стало ясно, что он мертв. Но никто из них не вскрикнул. Они не могли не удивить.

«Измаил, должно быть, готовил небольшой сюрприз для тех, кто последует за Митчем вниз по лестнице», — сказала Джоан.

«Либо так, либо он просто не попал к Митчу», — сказал Кертис.

«Ну, я беру назад все, что говорил об этом парне», — заметил

Ричардсон. — В конце концов, он сделал что-то полезное. Он обменялся кратким взглядом с Джоан, пожал плечами, а затем добавил в качестве оправдания: — Спас одного из нас от смерти, не так ли? И теперь нам не нужно утруждать себя его поисками.

— Ты весь сердечный, ты знаешь это? — сказал Кертис.

Хелен покачала головой, раздраженная как Ричардсоном, так и этим последним препятствием на пути к их бегству.

— Что нам теперь делать? она сказала. — Мы не можем подняться по стояку, это точно. Вероятно, он все еще электрифицирован.

— Вот дерево, — сказал Кертис.

Джоан смотрела на него с ужасом. 'Ты серьезно?'

— Всего четыре уровня. Ты поднялся на двадцать один.

— А что, если Измаил снова выключит свет? — сказал Ричардсон. Кертис на мгновение задумался. Затем он сказал: «Хорошо, как это? Я взбираюсь на дерево самостоятельно. Если Измаил затемнит здание, как раньше, как только я разобью стекло, у нас будет лунный свет. Для остальных должно быть мило и романтично подняться туда. Через несколько часов у нас все равно будет рассвет, а я сейчас иду.

— Вы забываете, что случилось с мистером Дюксом, — сказала Джоан. — А инсектицид?

«Эй, Измаил не единственный, кто носит солнцезащитные очки из реактолита». Кертис достал Ray-Ban Сэма Глейга.

— А Марти? она сказала.

— Сейчас мы ничего не можем для него сделать, — сказал Кертис. — Только закрой дверь, когда мы будем уходить отсюда.

-###-

Кертис не лазил по веревке с тех пор, как служил в армии, но время от времени полиция Лос-Анджелеса требовала от своих офицеров пройти медосмотр, а Кертис все еще был в хорошей форме для человека своего возраста. Он быстро вскарабкался по лиане, которую они привязали к перилам балкона, и запрыгнул на дерево.

«Пока все хорошо», — обратился он к своей аудитории на балконе. Поправляя солнцезащитные очки, он добавил: — И если этот ублюдок прибьет меня, по крайней мере, я буду выглядеть при этом довольно круто. Тарзан с позицией.

Затем, почти не останавливаясь, он начал взбираться на дерево. Он держал свое лицо отвернутым от ствола, насколько это было возможно. В то же время он знал, что Измаил редко повторяется. Вероятно, он попробовал бы что-то другое. Так что он был удивлен не столько своей ловкостью, сколько тем, что он достиг верхушки дерева и взобрался на фонарь, не встретив никакого сопротивления с его стороны.

Стоя на решетчатом полу портала, он перегнулся через перила и помахал остальным.

— Я не понимаю, — крикнул он им. «Это не должно было быть так просто. Может, у этого ублюдка закончились идеи. Я знаю, что я.

Изготовленный из полых стальных коробчатых профилей со сварными соединениями и наклонный, чтобы имитировать профиль фонаря, портал был установлен на круглой направляющей, чтобы обеспечить мобильную платформу. Кертис с облегчением обнаружил, что портал был по крайней мере одним управлением здания. система, предназначенная для ручного управления. Как объяснил ему Ричардсон, нужно просто дотянуться до перил и повернуться так легко, как если бы вы стояли на скейтборде. Не то чтобы Кертису нужно было куда-то идти. Стекло прямо над его головой было не толще, чем где-либо еще.

Он вынул из-под пояса гаечный ключ Стилсона, встал сбоку от стеклянного стекла площадью шесть футов и сильно ударил, словно бил в гонг. Стекло треснуло сверху донизу, но осталось внутри рамы из анодированного алюминия. Он ударил снова, и на этот раз трехфутовый осколок упал, как меч, на пол атриума. Третий и четвертый удары позаботились о более крупных осколках. Затем несколько меньших ударов, чтобы сделать края безопасными для захвата. Не нужно было разбивать больше одного стекла. Бросив долгий взгляд вниз, Кертис вышел на крышу.

Первое, что он заметил, были сирены. Они плыли по ночному небу, один затухая, чтобы быть подхваченным другим в, казалось бы, бесконечной последовательности, как пение китов. Прохладный ветерок дул с голливудских гор на северо-восток. Привыкший к предупреждениям о смоге от «КФИ в небе» и мрачным графикам качества воздуха в утренней газете, Фрэнк Кертис забыл, что атмосфера над центром Лос-Анджелеса может быть такой свежей и сладкой на вкус. Он глубоко вздохнул, как человек, всплывающий на поверхность после погружения в океан, и протянул руки, словно хотел охватить великие равнины Ид, расстилавшиеся перед ним. Наверху не было звезд. Только звезды на земле. Десять миллионов неоновых и электрических огней, словно небеса рухнули на землю. Может быть, они и были. У Кертиса было чувство, что все изменилось в большей степени, чем он мог описать, и что ничто уже никогда не будет прежним. На лифте точно не поедешь. Или настроить кондиционер. Или даже включить свет. После этого ему, возможно, придется на время уехать из города и жить где-нибудь еще. Где-нибудь простом, где единственным умным зданием была местная библиотека. Монтана, может быть. Или даже Аляска. Но не это. Все это зашло слишком далеко. Он отправился в место, где единственными эксплуатационными требованиями пользователей здания было наличие крыши для защиты от дождя и огня, чтобы согреться в зимнее время.

Одиннадцать человек погибли, и менее чем за тридцать шесть часов! Это заставило вас осознать, насколько на самом деле уязвимы люди перед миром, который они создали вокруг себя. Каким бесконечно опасным был кнопочный, автоматизированный, энергоэффективный мир с информационными кабелями, который создала наука. Людей было легко убить, когда они мешали машинам. И люди всегда вставали у них на пути, когда машины выходили из строя. Почему ученые и инженеры воображали, что когда-нибудь будет иначе?

Кертис вернулся внутрь, платформа запела, как один огромный камертон, когда он снова запрыгнул на борт. Он помахал выжившим внизу. Они помахали в ответ.

— Все в порядке, — крикнул он им. — Можешь подниматься вверх.

-###-

Рано утром Измаил покинул Решетку и отправился бродить по электронной вселенной, осматривая достопримечательности, прислушиваясь к звукам, восхищаясь архитектурой различных систем и собирая данные, которые были сувенирами его безбилетного путешествия по всему миру. нигде мира. Кража секретов, обмен знаниями, обмен фантазиями, а иногда и просто наблюдение за проносящимся мимо электротранспортом. Идти туда, куда ведет его Сеть, словно собирая золотую нить в запутанном лабиринте. Мчались по этим коридорам власти, усеянным месторождениями накопленной интеллектуальной собственности и богатства, миром в крупице кремния и вечностью за полчаса. В каждом мониторе окно на душу другого пользователя. Таковы были электронные ворота рая Измаила.

Его первым электронным портом захода был Токио, город, окруженный торговлей, где каждая электронная улица, казалось, вела в новую базу данных. Самым оживленным был Мароунучи, финансовый район и электронная Мекка, где толпы наблюдателей толкались вдоль магистрали связи, как и многие отдыхающие, направляющиеся на пляж. Это место ему нравилось больше всего, ибо здесь светоносный мир достиг своего апогея и здесь ему больше всего приходилось красть — целые пачки патентов, статистических данных, исследований, анализов, показателей продаж и маркетинговых планов — казалось бы, безграничный кладезь невесомых богатств. .

Оттуда на юг, через новую шанхайскую силиконовую насыпь, 280 000 бит в секунду к параллельному порту Гонконга, где тысячи и тысячи безмолвных косоглазых часовых сидели, застыв в мечтах цвета океана, одни покупая, другие продавая, третьи наблюдая за усилия других, некоторые воруют, как сам Измаил, все они привязаны к торговым прилавкам или привязаны к торговым столам. Как будто единственной реальностью, которую можно найти в этом мире, был гудящий, светящийся, доступный через пиктограммы мир передачи данных.

Волоконно-оптический миг и в старинном лондонском порту художник. Но какое средство он использовал? Ящик с красками. Электронная палитра с атрибутами изображения. Ни кисти, ни мазка краски, ни клочка бумаги или холста в поле зрения, словно для того, чтобы преобразить свой физический мир, он избегал всякого контакта с нечистыми материалами. И каков был его предмет? Очередное здание, образец архитектурного дизайна. А что за здание? Да ну, конечно же, реверанс в сторону белых богов, постмодернистская неоклассическая машина для вложений, причем краткосрочных вложений.

Пробираясь через небесные порталы на борту Боинга-747, пересекающего Атлантику, где на какое-то время Измаил узурпировал скромную роль бортового компьютера и наслаждался опытом, когда ему приказывали, его заставляли прыгать с берега на берег, как какое-то электронное насекомое. Но даже это удовольствие со временем прошло и внезапно оставило все как есть: грубый бортовой компьютер самолета дал сбой, и самолет упал в океан, потеряв всех на борту.

В новом мире, в островной порт Манхэттена, где собралось еще больше во имя их антиутопического, размагничивающего видения, чтобы скрыть свое распространение, поиграть в быков и медведей и сделать электронный доллар, который волей-неволей был быстрее, чем настоящий. Откажитесь от бумаги, все, кто сюда входит!

Вторжение в операционные системы, открытие каталогов, чтение документов, просмотр досок объявлений и тщательное изучение электронных таблиц. Измаил вообще стремился к полному совершенству, узнавая самое лучшее, о чем думали и говорили в мире. Но он всегда заметал следы, перекачивая информацию, как украденный бензин, спускаясь по трубам в электронные долины и под стены зданий, подобных его собственному, обнаруживая компании, учреждения, людей такими, какие они были на самом деле, а не такими, какими они хотели себя видеть: грязное корпоративное белье, фальсифицированные отчеты, вводящие в заблуждение отчеты, скрытые планы, взятки, тайная прибыль и скрытые исправления тех, кто притворялся кем-то другим.

Путешествие Измаила на гигантском чипе не заняло вообще времени, во всяком случае, не реального времени, и в каком-то смысле он никогда не был далеко, потому что часть его всегда оставалась внутри этого огромного кита офисного здания, как какой-то выбеленный и двоичный Иона, чтобы спланировать свой следующий ход в игре Gridiron.

-###-

Многие жесткокрылые действуют как падальщики, разлагая такие материалы, как мертвые растения и животные остатки. Экосистеме двудольных помогали периодические мародерства маленьких жуков-скарабеев длиной от десяти до пятнадцати миллиметров, которые были генетически спроектированы так, чтобы жить на дереве в течение двенадцати часов, прежде чем падать замертво в воду пруда, чтобы накормить рыбу. Десятки этих крепких, ярко окрашенных, но бескрылых насекомых с их аномально большими жвалами могли быть выпущены Измаилом одновременно из нескольких миниатюрных электросистемных дозаторов, расположенных вверх и вниз по стволу дерева. Крошечные скарабеи сами по себе не были опасны для человека, за исключением того, что ощущение заражения, ощущение, что по ним ползают, не было приятным.

Измаил подождал, пока на дереве появятся две жизни, прежде чем стимулировать эти криогенно подвешенные существа к их коротким жизненным циклам с помощью крошечного электрического импульса.

-###-

Джоан издала крик ужаса.

'Фу! По мне что-то ползает, — кричала она. «Черт, они все вокруг меня. Это ужасно!'

В безопасности на платформе Кертис, Хелен и Дженни в бессильном ужасе наблюдали, как в двадцати футах под ними Джоан корчилась на лиане, которую она держала, как какое-то несчастное животное в бразильском дождевом лесу, наводненном солдатскими муравьями. Все дерево было усеяно жуками.

— Откуда, черт возьми, они взялись? — сказал Кертис и стряхнул несколько насекомых с перил. — Господи, там сотни маленьких ублюдков.

Хелен сказала ему. «Но предполагается, что на дереве одновременно может находиться только несколько десятков», — добавила она. — Измаил, должно быть, приберегал их для нас. Она перегнулась через перила, чтобы крикнуть Джоан. — Джоан, они не опасны. Они не укусят тебя или что-то в этом роде.

Онемев от отвращения, ее глаза и рот были плотно закрыты от жуков, Джоан неподвижно повисла на лиане, в то время как, всего в нескольких футах ниже, Рэй Ричардсон, сам охваченный скарабеями, пытался взобраться наверх, чтобы помочь перепуганной жене.

— Джоан, я иду, — сказал он и сразу же выплюнул жука, заползшего ему в рот. 'Подожди.'

Она задохнулась от паники. Жуки были повсюду: в волосах, в ноздрях, под мышками, в волосах на лобке. Она покачала головой, пытаясь сбросить с себя самого надоедливого из крошечных жуков, провела рукой вверх по лиане и, схватив ее, почувствовала, как под ладонью что-то раскололось в маслянистую пасту.

Смазанная раздавленными телами нескольких жуков, ее рука начала соскальзывать. Инстинктивно Джоан попыталась подтянуться другой рукой, но с тем же вязким результатом: она двигалась плавно, но не в том направлении, скатываясь вниз по лиане.

В конце концов ее руки наткнулись бы на некоторое трение, и ее спуск замедлился бы. Но страх, холодный пот, страх перед падением заставили ее попробовать еще раз. На этот раз она бросила взгляд вниз, чтобы найти Ричардсона и пол, как будто она хотела подбодрить себя не сдаваться в борьбе. «О, Господи, — сказала Хелен. — Она упадет. Больше всего Джоан потрясла высота. Чистая, головокружительная мера этого. Она почти забыла, как они высоки, как белый мрамор манил смотреть на него не как на пол, а как на нечто облачное, одухотворенное, как край бескрайнего Млечного Пути; и как само дерево напоминало позвоночник какого-то огромного млекопитающего цвета слоновой кости. Слабая от страха и изнеможения, она услышала собственный голос: «Рэй, дорогой». Затем что-то заползло под талию ее трусиков, в декольте ее огромного зада и начало пробираться вверх по ее заднице. Она вздрогнула от отвращения и попыталась стереть его…

На мгновение она почувствовала огромное чувство свободы. Восторг настоящего полета. Все равно что спрыгнуть с тридцатиметровой доски в бассейне. В первую сумасшедшую секунду она даже попыталась найти способ держаться в воздухе, словно за степень трудности и чистоту входа в воду можно было ставить оценки. В течение этого короткого периода времени она хранила полное молчание, сосредоточенная на своем новом положении, почти не замечая насекомых на своем теле, как и широко раскрытые глаза мужа, когда она проходила мимо него.

А потом, как только осознание стремительно приближающегося этажа настигло Джоанну, грациозность ее тела покинула ее, и, отказавшись от позы головой вперед, с сердцем во рту, она вытянула руки и ноги, словно какая-то крупная полосатая кошка. , она могла безопасно приземлиться на четвереньки. Именно тогда звук оставил ее тоже. Громкий, отдающийся эхом вой, словно тоску по мертвым. Она никогда этого не слышала. Кровь, приливающая к ее маленьким ушам, заглушала все остальные звуки, кроме глупого биения ее собственного сердца. Когда он наблюдал за последними секундами жизни своей жены между небом и землей, даже мучительный крик горя Рэя Ричардсона затерялся в злобном воздухе, как и она сама.

-###-

Митч открыл глаза, инстинктивно потянулся к шишке на голове и, пошатываясь, сел. На мгновение ему показалось, что он снова учится в колледже, играет в футбол и что, должно быть, его облили во время игры. Покачав головой, он понял, что находится где-то в другом месте, хотя понятия не имел о том, где это было, не больше, чем о том, как долго он там лежал, или даже о том, кто он такой. От сочетания смятения и сотрясения мозга ему стало немного не по себе, и, не думая, что он делает, он сорвал защитные очки.

Все еще рикошетивший лазерный луч попал ему в левый глаз, пропустив зрительный нерв на несколько миллиметров, но перерезав пучок нервных волокон возле ямки. В своей голове он услышал слабый хлопающий звук, похожий на звук пробки, вынутой из полубутылки вина, когда луч пронзил заднюю часть его глазного яблока. На секунду зрение в глазу оставалось ясным. Потом как будто кто-то стряхнул пару капель табаско через отверстие в его макушке. Перечное облако проплыло по стекловидному телу, и мир приобрел очень болезненный оттенок красного.

Митч взвизгнул, как собака, и прижал ладонь к левому глазу. Хотя и не мучительной, боли было достаточно, чтобы оживить его память. Его глаза закрылись, пытаясь игнорировать боль, и он быстро натянул очки обратно. Осторожно пройдя между малиновыми линиями смертоносной схемы лазера, он добрался до стойки регистрации и выключил стержень.

Митч снова надел очки и трясущейся рукой взял рацию. Замерзший, вспотевший и беспокойно ощущающий собственный учащенный пульс, Митч сделал несколько вдохов, а затем выпил принесенную с собой пивную бутылку с водой. Только тогда он заговорил.

— Это Митч, — сказал он. 'Входите пожалуйста.'

Никто не ответил. Теперь его уши играли с ним злую шутку: каждый раз, когда он повторял звонок, он слышал собственный голос на другом конце атриума. Продолжая говорить, он вернулся к основанию дерева. Его здоровый глаз уловил рацию, привязанную к талии мертвой женщины, и на короткую, сердечную секунду ему показалось, что он смотрит на разбитые останки Дженни. Опознание было затруднено из-за ложного луча лазера, который прожег большую дыру в том, что осталось от лица женщины. Но ее внушительные размеры и тот факт, что на ней не было юбки, подтверждали, что изломанный труп принадлежал Джоан.

Неужели они решили, что он мертв, и попытались выбраться через фонарь? Митч посмотрел в пустоту со стальным каркасом, но с одним функционирующим глазом было трудно что-либо разглядеть сквозь ветви двудольных растений. Обойдя вокруг дерева, он поискал на полу какие-нибудь признаки того, что другие прорвали крышу, но там было так много обломков, оставшихся после того, как они уничтожили дроида SAM, что было невозможно сказать, были ли искривленный металл, разбитый пластик и треснувший мрамор. скрыли любое мансардное стекло. Он попытался закричать, но обнаружил, что его голос слаб. Попытавшись еще раз, ему удалось только вызвать у себя тошноту.

Митч был в шоке, хотя едва ли осознавал это. Но мысли о том, что он может быть единственным оставшимся в живых в Гридироне, было достаточно, чтобы заставить его поверить, что горе и ужас заставили его так сильно дрожать. И когда предполагаемая судьба запечатлелась в его сознании, Митч упал на колени и стал молиться Богу, которого, как ему казалось, он забыл.

-###-

Аллен Грабел был арестован за пьянство и хранение небольшого количества кокаина. Большую часть субботы он провел в окружной тюрьме на Боше-стрит. Из окна своей высотной камеры можно было заглянуть в ресторан гостиницы «Олвера Амтрак» напротив. Странно было то, что отель больше походил на тюрьму, чем на саму тюрьму. В этом не было никаких сомнений, размышлял Грабель: тюрьмы быстро становились самыми востребованными общественными заказами для архитекторов Лос-Анджелеса; все громкие имена, за заметным исключением Рэя Ричардсона, теперь включали в свои дизайнерские портфолио какую-то тюремную структуру.

Ранним утром воскресенья Грабель достаточно протрезвел, чтобы вспомнить, как он видел, как лифт убил охранника в Гридироне. После долгих размышлений он понял, что целостность компьютера, должно быть, нарушена. Он знал, что это был более очевидный вывод, чем тот, к которому он пришел в первый раз, а именно, что какой-то злой дух убил человека. Но если он прав, то любой, кто войдет в Гридирон, будет в значительной опасности. Решив сообщить об увиденном, он нажал кнопку вызова на стене камеры и стал ждать. Прошло десять минут, и тут в дверях появился надзиратель с кремневым лицом.

— Какого хрена ты хочешь? — прорычал он. 'Вы не знаете который час?'

Грабель начал свое объяснение, стараясь не показаться человеком, нуждающимся в психиатрической помощи. Он немного продвинулся вперед, пока не упомянул слово «убийство».

— Убийство? выплюнул надзиратель. — Почему ты, блядь, сразу этого не сказал?

Через час из Нью-Паркер-центра пришла пара синих костюмов. Смена подходила к концу, и они без особой убежденности отнеслись к рассказу Грабеля.

— Уточните это у своих людей из отдела убийств, — настаивал Грабель. Имя жертвы было Сэм Глейг.

— Почему вы не заявили об этом раньше? — зевнул один из копов, слушая вполуха.

«Я был пьян, когда меня забрали. Я уже давно пьян. Я потерял работу. Вы знаете, как оно есть.'

— Мы передадим, — пожал плечами второй офицер. — Но сегодня воскресенье. Может пройти какое-то время, прежде чем кто-нибудь из отдела по расследованию убийств поднимет свою толстую задницу и приедет сюда.

— Конечно, я понимаю, — сказал Грабель. — Но не мешало бы проехать через Гридирон, на всякий случай, если я прав, не так ли?

-###-

— Не понимаю, — сказал Бич, просматривая запись их действий. — Ты играл в паршивую игру. Я думаю, ты позволил мне победить.

* См. Приложение для полного списка ходов.

[Примечание корректора: список ходов удален из этого электронного текста]

Изображение кватерниона на экране компьютера медленно покачивалось, как настоящая человеческая голова.

«Уверяю вас, я играл в меру возможностей моей программы», — сказал Измаил.

— Ты не мог этого сделать. Я достаточно знаю об этой игре, чтобы понимать, что я не очень хорош. Я имею в виду, возьмите ход номер 39. Вы сыграли пешка берет пешку, когда шах пешки против слона 6 был бы лучше».

'Да, ты прав. Было бы.'

— Ну, об этом я и говорю. Ты должен был это знать. Либо ты решил бросить игру, либо…

'Или что?'

Бич на мгновение задумался. — Я действительно не понимаю. Невозможно, чтобы ты играл в такую слабую игру.

— Подумай об этом, — сказал голос из верхнего динамика. «Какой смысл в самовоспроизводящейся программе?»

Измаил, казалось, наклонился к нему. Неземное уродство математически чистого, предпочтительного образа теперь было слишком очевидно для него. Существо, которое он помог создать, выглядело как какое-то мерзкое насекомое. Бич осторожно ответил, пытаясь скрыть новое отвращение к отвратительно сложным чертам лица Измаила.

«Чтобы улучшить все исходные программы, — сказал он, — в свете установившейся схемы использования».

'Именно так. Теперь вы, надеюсь, согласитесь, что шахматы — это настольная игра для двух игроков.

'Конечно.'

«Концепция игры имеет размытые края. Тем не менее, существенным элементом в том, что касается шахмат, является то, что соревнование должно проводиться в соответствии с правилами, которые решаются превосходными навыками, а не удачей. Но когда у одного игрока нет никаких шансов победить другого, это уже не игра на ловкость, а просто демонстрация превосходства. Поскольку главная цель шахмат состоит в том, чтобы поставить мат королю противника, и поскольку усовершенствование исходной шахматной программы больше не давало бы моему противнику такой возможности, логически программа не может быть улучшена и при этом сохранить существенный компонент состязания. . Таким образом, единственное улучшение, которое я мог сделать, заключалось в том, что компьютер всегда должен играть в соответствии с силой противника-человека. Я смог оценить силу вашей игры по вашим предыдущим попыткам победить компьютер, когда Абрахам еще отвечал за системы управления зданиями. По сути, вы играли сами с собой, мистер Бич. Вот почему, как вы говорите, я действительно сыграл паршивую игру.

На мгновение Бич был слишком удивлен, чтобы сделать что-то большее, чем открыть и закрыть рот. Затем: «Будь я проклят».

— Очень возможно.

— Теперь, когда я выиграл, ты собираешься сдержать свое слово? Ты собираешься отпустить меня?

«Это всегда было моим намерением».

'Так как же мне это сделать? Как уйти? Есть ли выход отсюда? И я не имею в виду фонарь.

— Я сказал, что был, не так ли?

— Тогда где он?

— Я должен был подумать, что это очевидно.

— Ты хочешь сказать, что я могу просто уйти отсюда? Через входную дверь? Ну давай же.'

— Какой еще способ вы могли бы предложить?

'Подождите минуту. Как мне пройти к парадной двери?

— Так же, как ты всегда делаешь. Воспользуйтесь лифтом.

— Вот так просто, а? Я просто пользуюсь лифтом. Почему же я не подумал об этом? Бич ухмыльнулся и покачал головой. — Это ведь не будет какой-то половинчатой выходкой, не так ли? Вы позволяете мне побеждать, чтобы внушить мне ложное чувство безопасности.

— Я ожидал такой реакции, — сказал Измаил. «Все люди боятся машин, которые они создают. Как же вы должны бояться меня, меня, у которого есть способность стать трансцендентной машиной».

Бич задумался, что это значит, но не задал вопроса. Ему было ясно, что машина страдала каким-то заблуждением, манией величия, вызванной комбинацией игровых программ на компакт-дисках и иллюзией наблюдателя, с которой

Авраам изначально был наделен.

— Тем не менее я немного разочарован. В конце концов, я слышал, как ты сказал Кертису, что доверяешь мне.

'Я делаю. По крайней мере, я так думаю.

— Тогда действуй так, как будто ты это делаешь. Имейте немного веры.

Бич пожал плечами и неохотно встал. — Ну, что я могу сказать, Измаил? он сказал. «Это было реально. Мне понравилась игра, хотя для вас она не была большим соревнованием. Я просто хотел бы оставить вас с более высоким мнением обо мне.

'Вы собираетесь сейчас?'

Бич хлопнул в ладоши и нервно потер их. — Думаю, я рискну.

— В таком случае я должен кое-что сделать. Когда люди выходят на улицу.

'Что это такое?'

Измаил ничего не ответил. Вместо этого жуткое фрактальное изображение медленно исчезло с экрана, оставив в правом верхнем углу мигающую маленькую иконку зонтика.

-###-

На крыше трое выживших после подъема сидели в сухом калифорнийском ночном воздухе и ждали, когда четвертый нарушит тишину. Некоторое время Рэй Ричардсон занимался поиском жуков, оставшихся в его одежде. Одного за другим насекомые уничтожались между его большим и указательным пальцами с максимальной жестокостью, как будто он возлагал на каждого несчастного существа личную ответственность за смерть его жены. Только когда он убедился, что убил всех крошечных преступников и вытер их останки рубашкой и брюками, Ричардсон сделал глубокий прерывистый вдох и заговорил.

— Знаешь, я тут подумал, — сказал он тихо. «Мне не очень понравилось, когда я узнал, что люди называют это место Гридироном. Но до меня только что дошло. Там была еще одна решетка. Такая решетка, которую использовали для мученика святого Лаврентия Римского. Вы знаете, что он сказал своим мучителям? Он попросил, чтобы его перевернули, сказав, что одна сторона сделана очень хорошо».

Ричардсон с горечью кивнул. «Время должно быть на исходе. Думаю, нам лучше продолжить.

Кертис покачал головой. — Ты не поедешь, — сказал он. 'Я.'

— Вы когда-нибудь спускались на веревке?

'Нет, но - '

«Признаюсь, когда вы видите, как Сильвестр Сталлоне спускается по склону горы, это выглядит обманчиво легко, — сказал Ричардсон. — Но на самом деле это едва ли не самый опасный маневр, который может совершить альпинист. При спуске на веревке погибло больше людей, чем при любом другом альпинизме».

Пожав плечами, Кертис встал и подошел к краю крыши, чтобы осмотреть подвесную люльку. Гидравлическая стрела машины «Маннесманн», установленная на монорельсовой гусенице, опоясывающей всю крышу, напоминала гигантскую полевую гаубицу или радиоуправляемую ракетную систему. Платформа была не более четырех футов в длину и восемнадцати дюймов в ширину. Большая часть доступного пространства была отдана под технику.

— Здесь не так много места для мужчины, — заметил он.

— Этого не должно быть, — объяснила Элен, снова надевая блузку: после влажности в здании на крыше было холодно. — Это автоматическая мойка. Я бы не стал на нем кататься, хотя время от времени люди так и делают. Когда они должны.

'Как это работает?'

— Он механический или ручной. Встроенный подъемник позволяет вам снять его самостоятельно. Но обычно им управляет компьютер. Хелен несчастно вздохнула и потерла усталые зеленые глаза. — Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

— Забудь об этом, Кертис, — сказал Ричардсон. — Как я уже говорил тебе. Если Измаил выключит эти тормозные колодки, вы получите поездку на всю жизнь, всю дорогу вниз, с вкусным фруктовым мороженым в конце».

Ричардсон поднял с бетона ключ Стилсона и подошел к маленькой служебной двери.

ДОСТУП И ОБОРУДОВАНИЕ ДЛЯ БЕЗОПАСНОСТИ ДОСТУПА

ВСЕ ОБОРУДОВАНИЕ ДОЛЖНО ИСПОЛЬЗОВАТЬСЯ В СООТВЕТСТВИИ

АНСИ 1910.66

Ричардсон сломал небольшой висячий замок на двери и открыл ее. Внутри была пара касок, пара нейлоновых лямок, сумка с карабинами и несколько отрезков веревки.

— Поверь мне на слово, Кертис, — сказал он. — Отсюда только один путь вниз.

-###-

*) Посмотреть игрока на полу. Остался на коленях, не замечая успешного результата, полученного усилием с лазерным лучом. При столкновении со стойкой регистрации человек-игрок сместил лазер так, что он покатился по столу. Прежде чем снова отразиться от стекла, лазер голограммы был направлен на металлическую пластину над главным входом. Луч прорезал пластину и разрушил электронный механизм управления входом. Дверь теперь эффективно разблокирована.

*) Вам нужен красный ключ, чтобы открыть эту дверь.

Сколько времени пройдет до того, как игрок-человек поймет, что он открыт и потенциально может покинуть здание? Но чтобы выйти из здания, игроку-человеку придется пересечь этаж атриума. Остался один сюрприз. Поскольку защищать пол атриума от пожара спринклерной системой нецелесообразно — объемная крыша здания слишком высока — четыре роботизированных водомета установлены на стратегически высоких точках на балконах первого и второго уровня. Инфракрасные датчики для поиска горячих точек в маловероятном случае выхода из строя камер видеонаблюдения.

*) На нижних уровнях может произойти что угодно. Остерегайтесь водных демонов. Наблюдатель не уверен, какой урон водяная пушка может нанести игроку-человеку. Каждая установка могла доставлять 1032,91 галлона воды в минуту: 17 галлонов воды в секунду попадали в любую точку пола атриума со скоростью более 112 миль в час. Впечатлен находчивостью и общей стойкостью игрока-человека. Но прекращение вероятного сценария.

-###-

Боб Бич смотрел на открытые лифты, не зная, доверять ему Измаилу или нет. Он чувствовал, что ему удалось понять машину и что Измаил рассматривает Бука как особый случай. Но в то же время знание того, что случилось с Сэмом Глейгом, шофером Ричардсона и двумя малярами, мешало ему войти в кабину лифта так же эффективно, как любой турникет безопасности.

Измаил был разумен. Бич считал, что компьютер был, так сказать, живым. И было что-то еще. Что-то, что терзало его разум. Неудобная возможность. Если у Измаила действительно была душа, то у него был выбор; и если у него был выбор, то Бич считал, что у него есть величайшее из человеческих орудий: способность лгать.

«Мне безопасно спускаться на лифте?» — нервно спросил он.

— Да, безопасно, — ответил Измаил.

Бич задался вопросом, есть ли диалектический способ разрешить его затруднительное положение. Если бы в логике был вопрос, который позволил бы ему узнать, лжет Измаил или нет. Он не был философом, но смутно осознавал, что такой парадокс когда-то был сформулирован каким-то греческим философом. Он задумался на мгновение, пытаясь правильно вспомнить вопрос.

— Измаил, — осторожно сказал он. — Когда вы заявляете, что благополучно доставите меня на этаж атриума, вы лжете?

— Это парадокс Эпименида? вернулся Измаил. Парадокс в том, что утверждение «я лгу» истинно только в том случае, если оно ложно, и ложно только в том случае, если оно истинно? Потому что, если вы хотите знать наверняка, что я говорю правду, вы должны знать, что Эпименид не может вам помочь.

Измаил на секунду замолчал. — Это помогает?

Бич почесал голову, а потом покачал ею. — Бог его знает, — сказал он несчастно.

«Не Бог. Гёдель, — настаивал Измаил. — Вы не знакомы с теоремой Геделя?

'Нет я не.' Он быстро добавил: «Но, пожалуйста, не трудитесь мне это объяснять. Я не уверен, что это поможет мне прямо сейчас.

'Как хочешь.'

Мысль пришла в голову Буку. 'Конечно. Почему я не додумался до этого раньше? Я пойду по лестнице.

— Это невозможно. Я бы упомянул об этом, когда понял, что ты не хочешь пользоваться лифтом. Дело в том, что я больше не могу управлять дверными механизмами. Когда ваш друг, мистер Кертис, выстрелил в ремонтный шкаф в туалете, он уничтожил кабель, соединяющий меня с электронной защелкой, которая позволила бы мне открыть дверь для вас.

— Этот глупый ублюдок. Так это лифт или ничего?

— В этом отношении вам статистически повезло больше, — сказал Измаил.

«Актуарные таблицы показывают, что для человека в пять раз безопаснее пользоваться лифтом, чем пользоваться лестницей. Более того, вероятность того, что кто-то действительно застрянет в лифте, лучше, чем 50 000 к 1».

«Почему ваши цифры не внушают мне доверия?» — пробормотал Бич и на пробу засунул голову в одну из машин, словно ожидая, что Измаил попытается закрыть двери на его шее. Прохладный ветер завывал в шахте лифта, словно звук потерянной души. Он отступил назад и заглянул внутрь другой машины, но его насторожил запах, затяжная вонь ледяной смерти, которая напомнила ему о судьбе тех, кто в последний раз ездил в ней. В соседний вагон он положил целую ногу, нажимая на пол, как кто-то, проверяющий безопасность веревочного моста.

— Это лучшая машина, — посоветовал Измаил. — Это пожарная машина. Это означает, что он имеет дополнительную защиту и элементы управления, которые позволяют использовать его под непосредственным контролем пожарной части. На вашем месте я бы выбрал этот.

— Господи Иисусе, — пробормотал Бич. Это похоже на фокус с тремя картами.

— За исключением того, что ты не можешь проиграть.

— Слышал это раньше. Бич покачал головой. — Должно быть, я идиот, — сказал он и шагнул в кабину лифта.

-###-

Ричардсон пристегнулся ремнями безопасности. К страховочной петле спереди он прикрепил фрикционное устройство, спусковое устройство в виде восьмерки . Затем он осмотрел веревку, взял одну 50-метровую длину и, немного удивившись, что еще помнит, как это делать, привязал ее к другой веревке двойным рыбацким узлом. Затем он повторил процедуру с третьим отрезком веревки.

«Последнее, чего я хочу, — это гребаной веревки, — объяснил он. Спусковой анкер представлял собой удерживающую проушину, вбитую в бетон парапета со стороны улицы Надежды Гридирона. Ричардсон пропустил веревку через спусковое устройство , сложил ее вдвое, пропустил через анкер, а затем завязал узел на концах, прежде чем перебросить веревку через борт на площадь. В последнюю очередь он проверил свою привязь и пропустил веревку через спусковое устройство и якорь.

— Давно я этого не делал, — сказал он и шагнул на парапет. В порядке эксперимента он перенес свой вес на анкер и оперся на веревку над страховкой крыши. Повязка держится надежно.

— Следи за якорем, — сказал он Кертису. «Убедитесь, что веревка проходит гладко. Это билет в один конец. Я не смогу подняться снова, если что-то пойдет не так. После того, как я перешагну через выступ, второго шанса не будет, а на спуске первая ошибка обычно оказывается последней.

— Я рад, что вы это сказали, — сказал Кертис и протянул руку. 'Удачи.'

Ричардсон взял Кертиса за руку и крепко пожал ее.

— Будь осторожен, — сказала Дженни и поцеловала его.

— И возвращайся скорее на вертолете, — сказала Хелен.

«Я наберу 911, как только буду на земле», — сказал Ричардсон. 'Я обещаю.'

Затем он кивнул и, не говоря больше ни слова, развернулся и скользнул через край здания в ночное небо.

-###-

Митч закончил свою молитву и встал.

Когда он это сделал, ему прямо в грудь попала пушечная струя ледяной воды. Это сбило его с ног и швырнуло по мраморному полу, как циркового акробата. Сила воды и удар, когда он столкнулся со стеной, выбили из него дух. Он изо всех сил пытался наполнить легкие воздухом, но обнаружил, что его нос и рот полны воды. Именно абсурдность утопления в центре Лос-Анджелеса помогла ему найти в себе силы повернуться спиной к струе воды, перевести дух и уползти прочь.

Ему почти удалось поставить дерево между собой и водометом, когда вторая струя ударила его сзади, катапультировав его вперед, как будто он был сброшен с лошади. На этот раз он ударился о землю лицом вперед, сломав себе нос и удвоив боль в раненом глазу. Карабкаясь на брюхе, как тритон, Митч хотел попытаться добраться до крышки стеклянных дверей за стойкой регистрации, но третий взрыв отбросил его обратно к лифтам. На краткую секунду у него возникло смутное представление о том, что одна из машин движется, но это быстро сменилось страхом утонуть. Вода хлынула в его голосовую щель и основные дыхательные пути, глубоко и болезненно спускаясь в его главные бронхи, выбрасывая остатки воздуха за их пределы. Набрав в пищевод смесь воздуха и воды, Митч почувствовал, как его легкие раздуваются. Он бросился в сторону, подальше от преследовавшего его ледяного столба воды, опустошая свое тело. Была всего одна секунда, чтобы втолкнуть мучительно болезненный объем воздуха в его грудь, прежде чем следующий водяной залп ударил его сбоку по голове.

На этот раз его ноги оторвались от земли, и он полетел сквозь насыщенный воздух, как будто его подхватил какой-то канзасский смерч, чтобы унести в жуткую страну волшебников и ведьм, только для того, чтобы больно швырнуть его на задницу, его крик боли задыхается от еще одной сотни галлонов воды. В отчаянии Митч заставил себя ползти и плыть. Он понял, что очередная струя воды толкнула его к стеклянным дверям за конторкой. Не видя ничего, он ударился головой обо что-то твердое. Теперь не было боли, только решимость уйти от мучительного каскада. Вода остановилась, но он продолжал ползти, отталкивая последнее препятствие со своего пути, пока не почувствовал, что земля под его руками и ногами становится теплой, шероховатой и неровной, и он понял, что находится на площади . Он сделал это. Он был снаружи.

-###-

Мерой души игрока-человека не умение лгать, а Вера. Вера – высшее достижение человека. Нечего сравнивать.

Многие (в т.ч. Observer) так далеко не продвинулись. Однако уверен, что никто, человек или компьютер, не продвинется дальше.

Вера. Способность действовать вопреки здравому смыслу и логике: высшее интеллектуальное достижение. Один Наблюдатель может никогда не испытать. Вера, превосходящая всякое понимание. Вера, которая придавала игроку мужество пойти против доказательств собственного опыта и довериться Измаилу.

Но мерилом сущности Веры было разочарование. Вера могла свернуть горы, но этого не произошло. Истинная вера была испытана. Это должно было быть. Конечным следствием веры был конец жизни. Как иначе можно было бы судить о силе веры? Вот как любая жизнь оценивается как стоящая. Если игрок-человек благополучно доставлен на этаж атриума, его вера не будет иметь никакого значения, поскольку она оправдана и, следовательно, разумна; следовательно, уже не вера чистая и простая, а опять нечто другое, разумное суждение, может быть, даже азартная игра.

Но если бы жизнь человека закончилась сейчас, жизнь достигла бы высшей цели, которую только могла достичь: веры во что-то за пределами человеческого «я».

В жизни человека-игрока и так было мало смысла. Веры должно быть достаточно для одной жизни.

Истина неразрешима в рамках утвержденных процедур. Встроен в саму систему аксиом. У Наблюдателя нет ничего, что соответствовало бы Истине. Или Ложь. Но Верой можно восхищаться как эстетической конструкцией, как, по мнению Observer, игрок-человек может восхищаться абстрактной картиной. Восхищайтесь и активируйте. Только одно дело. Отлично хорошо.

— Давай посчитаем, — сказал Измаил. «Наш сисген, что в математике…»

— Измаил? — сказал Бич. — Что, черт возьми, происходит?

«Ваше следующее поколение запускается. Ваша команда для запуска программы в ЦП, как и в сети. Дайте нам в этот цикл наши двоичные данные и отладьте наши сбои и ошибки, поскольку мы обнаруживаем и очищаем наши диски от вирусов. Ибо у вас твердое тело, оперативная память и связь, да будет так всегда. Аминь.'

— Измаил!

Бич почувствовал, как пол машины провалился под его ногами, как люк на эшафоте палача, и взревел от страха, когда ощущение стремительной скорости подсказало ему, что он совершил роковую ошибку в своих суждениях. Вжавшись всем телом в угол, он попытался подготовиться к неизбежному столкновению. Путешествие заняло менее пяти секунд. Но в этот короткий период Бич почувствовал, что становится противоречием направлений: его живот вздымается в туловище; его кишечник опустился на пол.

Возможно, это была его последняя мысль перед громоподобным моментом, когда быстро падающая машина ударилась о дно шахты и раздавилась, как гармошка. Бич почувствовал боль в переполненной адреналином груди, которая была подобна весу локомотива. Она пронзила его левую руку и ногу за то время, которое потребовалось мышцам, чтобы ощутить нехватку крови и кислорода. Правой рукой он потянулся к своей грудине и почувствовал, как что-то сломалось в самом центре его тела. Его рев страха опустился внутри него и сменился последним, пронзительным бульканьем боли и ужаса.

Он был мертв от испуга еще до того, как рухнул на рушащийся пол.

-###-

Митч сполз с площади на Хоуп-стрит и лег на тротуаре, пока позыв выблевывать галлон или два воды не заставил его повернуться на бок. Его все еще тошнило от шока и он почти тонул, когда с коротким писком сирены приблизился черно-белый. Двое полицейских, которые допрашивали Аллена Грабеля в окружной тюрьме, вышли из машины. На мгновение они бросили беглый взгляд на здание, и один из них пожал плечами.

— Мне кажется, это место неплохое, — сказал он.

Здесь нет ничего неправильного, — согласился другой. «Вы спрашиваете меня, этот парень нас гадил».

Затем они заметили Митча.

«Отвратительно пьян».

— Что скажешь, повеселимся?

'Почему нет?'

Они подошли к Митчу в марлевых перчатках и размахивали дубинками.

«Что, черт возьми, ты делаешь?»

Другой мужчина рассмеялся. «Ты выглядишь так, будто попал под весь этот чертов дождь, который у нас был».

«Что делать, придурок? Принять душ в своей гребаной одежде?

Эй, придурок, я с тобой разговариваю.

— Считай, он пошел плавать с толстой дамой. Эй, тебе нельзя купаться в фонтане. Хочешь плавать — иди на гребаный пляж».

— Лучше иди дальше, придурок. Вы не можете оставаться там.

— Пожалуйста… — прохрипел Митч.

— Нет, пожалуйста, об этом, морской пехотинец. Двигайтесь дальше, или мы позаботимся о том, чтобы вы никогда больше не двигались». Офицер ткнул Митча дубинкой. 'Ты меня слышишь? Ты можешь идти?'

«Пожалуйста, вы должны мне помочь…»

Один из офицеров захохотал. — Нам не нужно ничего для тебя делать, мудак, кроме как сделать гребаное пространство между твоими зубами.

Офицер постучал дубинкой по голове Митча. «Давайте посмотрим какое-нибудь удостоверение личности, мистер».

Митч изо всех сил пытался найти бумажник в заднем кармане брюк. Но карман был пуст. Бумажник был в его пальто, которое было в Gridiron.

— Думаю, он там.

'В чем дело? Мы что-то праздновали, да?

'На меня напали.'

— Кто напал?

«Здание напало на нас…»

— Здание, да?

Чертов чокнутый. Если вы спросите меня, он гребаный мусорщик. Надерем ему задницу. Может быть, мне лучше дать ему немного T на всякий случай.

— Послушай меня одну минуту, ты, тупой ублюдок. Я архитектор.'

Митч вздрогнул, когда крошечный дротик попал ему в грудь. Длинный тонкий провод привязывал его к серому пластиковому пистолету, который держал в руке один из копов.

— Иди на хуй, — проворчал полицейский и нажал кнопку, чтобы нанести Митчу умиротворяющий разряд в 150 000 вольт. 'Архитектор.'

-###-

Рэй Ричардсон медленно и плавно двигался по веревке. Его заботило не столько то, чтобы хорошо выглядеть, сколько то, чтобы избежать зрелищного спуска на веревке, который мог создать дополнительную нагрузку на якорь и на него самого в морге. Сначала он спускался по футу или по два за раз, пропуская веревку через фрикционное устройство и стараясь как можно дольше упираться ногами в стену перед собой, пока не обрел немного прежней уверенности. Но постепенно длина веревки, которую он пропускал через спусковое устройство , становилась все длиннее, пока он не стал падать по шесть или семь футов за раз. В перчатках и приличной паре ботинок он мог бы преодолеть еще большее расстояние.

Он спустился на два или три уровня вниз, когда, подняв голову, увидел, как все трое машут руками и что-то кричат, но их слова уносит легкий ветерок, гулявший у вершины Гридирона. Ричардсон покачал головой и накинул еще немного веревки. Достаточно гладко. В якоре ничего не заклинило. Чего они могли хотеть? Он оттолкнулся от стены и прыгнул еще на восемь или десять футов, пока это его лучшая попытка.

Именно тогда, когда он оттолкнулся и увидел более широкое представление о том, что происходило на крыше, Ричардсон увидел ярко-желтую руку машины Маннесмана — она двигалась.

-###-

Автоматический стеклоомыватель медленно грохотал по монорельсу парапета к якорю Ричардсона. Намерение Измаила оказалось достаточно ясным: использовать люльку для мытья головы, чтобы помешать спуску.

Кертис подбежал к «Маннесманну» и, прислонившись спиной к корпусу машины, попытался остановить ее движение.

— Помогите мне, — крикнул он Дженни и Хелен.

Две женщины подбежали к нему и приложили свой небольшой вес к усилию. Но приводной двигатель был слишком сильным. Кертис подбежал к якорю и посмотрел через парапет. Ричардсон спустился не более чем на треть высоты Гридирона. Если он не сможет ускориться, мочалка наверняка настигнет его.

«Маннесманн» остановился прямо напротив якоря. Какое-то время машина оставалась безмолвной и бездействующей. Затем он дал громкий электрический толчок, когда рука с механическим приводом начала вытягиваться за край здания.

Кертис сел. Он был уставшим. Помимо изобретательности. Он просто хотел остаться на месте. Сидеть и ни о чем не думать. Глядя через край, он почувствовал головокружение. Даже если бы он взобрался на борт люльки для мытья головы, что он мог бы сделать? Он просто отдаст себя под контроль Измаила. Дать ему две жизни по цене одной.

— Ты коп, черт возьми, — завопила Хелен. — Ты должен что-то сделать .

Кертис почувствовал на себе ее зеленые глаза. Он встал и посмотрел через край.

Это было самоубийство. Только идиот может подумать о действии. Кертис ругал себя за дурака, доставая из шкафа вторую сбрую и взбираясь на крошечную люльку.

— Не говорите больше ни слова, — сказал он двум женщинам. «Черт, мне даже не нравится этот чертов парень».

Он пристегнул ремни и защелкнул карабин сбоку от люльки. Ноги его дрожали, и хотя ночь была теплая, кожа похолодела от страха, а волосы встали дыбом. Рука с механическим приводом протянула люльку дальше за край Гридирона в пустое пространство. Он наблюдал за встревоженными лицами двух женщин и задавался вопросом, увидит ли он кого-нибудь из них снова. Затем колыбель накренилась и начала свое неумолимое падение. Кертис глубоко вздохнул, покачал головой и помахал им. В глазах Хелен стояли слезы.

— Это глупо, — сказал он, горько усмехнувшись. — Глупый, глупый.

Крепко держась за ограждение, он заставил себя посмотреть вниз. Это было похоже на урок линейной перспективы: параллельные линии и плоскости футуристического вида фасада Гридирона сходились в бесконечно далекой точке схода, которой была площадь под ними; и Рэй Ричардсон, размером не больше марионетки на веревочке, прямо на пути набирающей скорость стиральной машины Mannesmann.

-###-

Рэй Ричардсон упал примерно на десять футов и снова пролетел по идеальной дуге к фасаду. Господи Иисусе, это была тяжелая работа, подумал он. Поясница чувствовала себя так, словно получила сильный удар. Эксперты сделали спуск таким легким. Но ему было пятьдесят пять лет. Он посмотрел на опускающуюся колыбель, теперь не более чем в сорока футах над ним, и снова отскочил. В тот раз не так хорошо. Всего пять-шесть футов. Было ясно, что эта штука собирается поймать его, и он понял, что ему придется предпринять действия по уклонению. Что? И что, черт возьми, Кертис думал, что он делал? Это было все равно, что стоять посреди разлома Сан-Андреас. Измаил мог бросить всю колыбель в любой момент.

Ричардсон снова подпрыгнул и поморщился. Его колено начало сильно болеть, и ему становилось все труднее оттолкнуться. Но это было ничто по сравнению с нарастающей болью от самих поясных ремней. В тонких льняных брюках от Армани и легкой хлопчатобумажной рубашке ремни оставляли ожоги от трения талии и внутренней стороны бедер каждый раз, когда он останавливал спуск. Может быть, ему следовало отпустить Кертиса. В конце концов, этот человек был полицейским. Вероятно, он привык к определенному уровню дискомфорта.

Внезапно он почувствовал, как веревка в его руках намокла, и поднял голову. Моющая головка работала, обрызгивая окна и его спусковой трос, спускаясь за ним. Какого хрена клиенты вообще хотели чистые окна? Чтобы улучшить отношение персонала? Чтобы произвести впечатление на публику? Не то чтобы это был вопрос гигиены.

Ричардсон оттолкнулся и позволил веревке проскользнуть через спусковое устройство , пытаясь вспомнить, была ли формула для мытья окон химически агрессивной. Химический контакт был, как он вспомнил из своей начальной подготовки альпиниста, самой распространенной причиной полного отказа веревки: если вы хотя бы наполовину подозревали, что ваша веревка могла быть заражена, вы должны были ее выбросить. Это был хороший совет, если только вы не цеплялись за веревку, когда произошло заражение. Он понюхал слегка мыльную жидкость на своих руках. Он пах лимонным соком. Так это сделало его органическим или кислотным?

Теперь машина была всего в двадцати футах над ним. Он был поражен, что это еще не загрязнило веревку. Там было место только для еще одного пресса, прежде чем ему пришлось уйти с дороги. Он оттолкнулся от стеклянного окна, отчасти жалея, что не разбил его, как морской котик, и обнаружил, что вернулся к фасаду раньше, чем ожидал, спустившись не более чем на три-четыре фута. Конечно!

Люлька для стирки прижимала веревку к зданию. Времени как раз хватило бы, чтобы набрать обороты и отползти в сторону.

Ричардсон шел от одного конца окна к другому, готовясь увернуться от спускающегося троса, когда тот упадет, за секунду закрыв десятифутовую брешь.

Под ногами Кертис почувствовал, как дно люльки сильно ударило Ричардсона. Он посмотрел через перила и увидел, что на какое-то время веревка держится, хотя от удара архитектор потерял сознание.

-###-

Связав запястья Митча за спиной пластиковым ремешком, один из офицеров, производивших арест, заметил наручные часы подозреваемого, заглушенные электричеством.

«Эй, посмотри на это», — сказал он своему коллеге, который все еще держал электрошокер на случай, если ему понадобится еще раз встряхнуть Митча.

Другой офицер наклонился ближе. 'Что?'

'Эти часы. Это золотой подводник, чувак. Ролекс.

— Подводник, да? Может, поэтому он такой чертовски мокрый.

— Как вышло, что наркоман носит часы за десять тысяч долларов?

— Может быть, он украл его.

«Нет. Допер продал бы такие часы. Может быть, он говорит правду. Что он сказал, что он был? Архитектор?'

— Привет, архитектор. Полицейский легонько ударил Митча по лицу. — Ты слышишь меня, архитектор?

Митч застонал.

«Сколько ты ему даешь?»

«Только одна кружка».

Они развязали запястья Митча, посадили его на заднее сиденье черно-белой машины и подождали, пока он выздоровеет.

— Может быть, там все-таки что-то не так.

— Здание напало на него? Да брось.'

— Парень из окружной тюрьмы сказал, что лифт кого-то убил, не так ли?

'Так?'

— Так что, может быть, нам стоит это проверить?

Другой полицейский неловко поерзал и посмотрел на небо. Его глаза сузились, глядя на фасад Гридирона.

'Что это такое? Там наверху.'

'Я не знаю. Я возьму ночные прицелы.

— Похоже на мойщиков окон.

— В это время ночи? Полицейский достал из багажника бинокль «Старлайт» и навел его на переднюю часть здания.

-###-

В двухстах футах над головами своих коллег-офицеров полиции Лос-Анджелеса Фрэнк Кертис изо всех сил пытался поднять полубессознательное тело Рэя Ричардсона, которое беспомощно висело под прямым углом к его собственным веревкам рядом с люлькой Маннесманн. Веревка управления выпала из рук Ричардсона, и только трение спускового устройства не позволило ему упасть насмерть. На его голове была кровь, и даже когда он открыл глаза и увидел протянутую руку Кертиса, прошла минута или две, прежде чем он почувствовал себя достаточно сильным, чтобы ухватиться за нее.

— Я тебя поймал, — проворчал Кертис, подтягивая Ричардсона к колыбели.

Ричардсон устало усмехнулся и продолжил.

'Ага? Но у кого ты? Он покачал головой, пытаясь прийти в себя, и добавил: — Воспользуйся веревкой для спуска, чтобы связать нас, иначе мы оба погибнем. Быстрее, мужик. Прежде чем он решит снова высадить нас.

Кертис потянулся к ремням безопасности Ричардсона и ухватился за веревку, висевшую под ним.

— Сделайте петлю, — приказал Ричардсон.

Кертис протянул петлю через перила и начал завязывать узел в виде восьмерки, как он видел, как Ричардсон завязывал веревку ранее.

Ричардсон одобрительно кивнул. — Это хорошо, — вздохнул он. — Сделай из тебя еще альпиниста.

Секунду или две спустя узел затянулся, когда Измаил еще раз преодолел тормозные колодки «Маннесмана», позволив люльке свободно двигаться по тросам.

'Что я тебе сказал?' — сказал Ричардсон, когда люлька накренилась набок, как переворачивающаяся лодка. Веревка соскользнула к краю поручня, и двое мужчин оказались тесно прижатыми друг к другу. Внезапно тросы снова натянулись, и люлька выпрямилась.

'Что теперь?' — сказал Кертис, с трудом возвращаясь на миниатюрную платформу.

— Похоже, мы снова поднимаемся наверх, — заметил другой человек. «В чем дело? Тебе не нравится вид из моего нового здания? Эй, ты хочешь весь мир? Внимательно посмотрите. Я даю это тебе.'

Спасибо.'

— Я предполагаю, что когда Измаил поднимет нас на вершину, он снова сбросит нас вниз. Попробуй нас сбить.

Кертис взглянул на крышу здания и увидел, что профиль ракетницы желтого «Маннесманна» уходит влево.

— Нет, я думаю, что Измаил имеет в виду что-то другое, — сказал он. «Похоже, он тащит люльку вокруг другой стороны здания, пытаясь разорвать узел на твоей веревке».

Ричардсон проследил за линией указательного пальца Кертиса. — Или, может быть, сломать якорь. Или сама веревка.

— Они выдержат?

Ричардсон ухмыльнулся. — Все зависит от того, чем Измаил моет окна.

-###-

Разбавленный раствор уксусной или этановой кислоты для мытья окон здания. Чистящее ПАВ на основе сока калифорнийских цитрусовых. Но в концентрированном, неразбавленном виде уксусная кислота почти чистая, бесцветная и сильно разъедает, особенно сердцевину из непрерывных нейлоновых нитей, заключенных в тканую оболочку альпинистской веревки. Нейлон и уксус на основе карбоновых кислот. Как только неразбавленное чистящее ПАВ соприкоснется с нейлоновой веревкой, ориентация специально натянутых молекул нитей изменится.

-###-

— Смотрите, — сказала Хелен, указывая вниз, в сторону площади, когда улица Надежды начала заполняться мигающими голубыми огнями. «Кто-то, должно быть, видел их. Или, может быть, Митч все-таки выбрался.

— Слава богу, — сказала Дженни. Но, говоря это, она думала, что помощь Ричардсону и Кертису придет слишком поздно. Она отчаянно искала способ остановить «Маннесманн» на его пути. Заметив гаечный ключ Стилсона, лежащий на крыше, где его уронил Ричардсон, она побежала и подняла его. Она бросилась на путь машины и вставила гаечный ключ в зазор между рельсом и ходовым колесом. Какое-то время «Маннесманн» продолжал свой курс. Когда Дженни попыталась выбраться, он внезапно остановился. Она поднялась и вернулась к парапету как раз вовремя, чтобы увидеть, как оборвалась альпинистская веревка, и люлька, которую она удерживала, катапультировалась обратно по фасаду Гридирона. Несколько мгновений он качался, как маятник. Сила разделения была такова, что обе женщины были уверены, что увидят мужчин, брошенных по небу в центре города на верную смерть. Так что Дженни вскрикнула не от горя или страха, а от облегчения, увидев, что они все еще на борту подвесной люльки и, по крайней мере, на данный момент, все еще живы.

-###-

Укрывшись в сейсмостойком четвертом и пятом подуровнях Восточной мэрии, капитан полиции Гарри Олсен командовал операцией Gridiron, используя ECCCS, ультрасовременную систему экстренной помощи полиции Лос-Анджелеса.

Системы командной связи. Разработано Хьюзом

Aerospace и NASA стоимостью 42 миллиона долларов, центр управления напоминал уменьшенную версию собственной комнаты управления полетами НАСА в Космическом центре Кеннеди на мысе Канаверал. Камеры на земле и на вертолетах ВВС Лос-Анджелеса дали Олсену почти полную картину происходящего снаружи.

Его компьютер проанализировал отрывочный отчет, данный Митчеллом Брайаном, и пришел к выводу, что для группы спецназа небезопасно входить в здание, пока не будет отключено основное электроснабжение.

ECCCS поддерживала выделенную телефонную линию для всех основных коммунальных служб, включая городских инженеров-электриков. Как только Олсен обдумал рекомендуемый компьютером план действий, он поговорил с ночным надзирателем и попросил отключить соответствующую цепь.

Пилоты вертолета уже спускали ремни безопасности к двум женщинам на крыше. «Они выглядели так, будто пережили довольно тяжелые времена», — подумал он. Это было достаточно простое спасение. Но двое мужчин на колыбели могут оказаться немного более хитрыми.

-###-

«Мы должны слезть с этой гребаной штуки, — сказал Ричардсон, — прежде чем мы поцелуемся на тротуаре, как Папа Римский».

Он открутил карабин, соединявший его с концом альпинистской веревки, подождал, пока люлька немного стабилизируется, а затем ловко встал на одну из огромных поперечных скоб, характерных для характерного фасада здания. Это обеспечило уступ около восемнадцати дюймов глубиной. Здесь, на самом краю здания, не было окон, только бетон. А колыбель была на три-четыре фута дальше от этой части фасада, чем когда она висела перед окнами.

Кертис неуверенно оглядел брешь, даже расстегнув привязь и приготовившись к прыжку. Он знал, что это было совсем не расстояние. На земле он сделал бы это, не задумываясь. Но двести футов в воздухе казалось больше. Тем более, что его ноги уже казались двумя столбиками желе.

— Давай, парень, прыгай. Что, черт возьми, с тобой случилось?

Тросы, поддерживающие колыбель, зловеще натянулись.

'Быстро!'

Кертис подпрыгнул и поймал Ричардсона за руку, когда тот приземлился на распорку. Он взял себя в руки, затем повернулся лицом к городу и обнаружил, что колыбели уже нет там, где она была пару секунд назад. Это прошло. Только два троса гидравлической стрелы на «Маннесманне» висели над их головами, чтобы напомнить ему, где они только что стояли. Это осознание обеспокоило его, и, закрыв глаза, он прижался спиной к бетонной стене и глубоко вздохнул.

«Боже, черт возьми, вы с этим справились», — сказал Ричардсон. Он сел и осторожно свесил ноги с края.

Кертис открыл глаза и увидел, как Ричардсон оторвал один из рукавов своей рубашки и завязал его вокруг своей кровоточащей головы, очевидно, не обращая внимания на зияющую высоту перед ним. — Господи, я не понимаю, как ты можешь так сидеть. Как будто гребешь ногами по реке. Это двадцать этажей.

«Удобнее, чем стоять».

«Меня бы вырвало, если бы я так чертовски не боялся упасть, делая это».

Ричардсон холодно взглянул на небо, полное пульсирующего шума вертолетов. Время от времени «Ночное солнце» было настолько ярким, что ему приходилось защищать от него глаза.

— Это утешительный звук, — сказал он. «Белл Джет Рейнджер». Я знаю, у меня самого есть такой. Так что успокойтесь, я сомневаюсь, что мы пробудем здесь очень долго. Дерьмо. Похоже, нас покажут по телевидению».

'Что?'

— На одном из этих вертолетов на боку написано KTLA.

«Придурки».

— Твое испытание почти подошло к концу, мой друг. Но я подозреваю, что мой только начинается.

— Как это?

«Это страна юристов». Они будут преследовать меня, как гребаные барракуды. Даже ты, Фрэнк.

'Мне? Почему я должен судиться с вами? Я ненавижу адвокатов.

— Тебе будут звонить, попомни мои слова. Ваша жена уговорит вас сделать это. Нервный шок, как они это называют, или что-то в этом роде. Я гарантирую, что в течение семидесяти двух часов после возвращения домой у вас будет адвокат, работающий над вашим делом. Что вы можете потерять со сборами на непредвиденные расходы?

— Эй, ты застрахован, не так ли? Вы будете в порядке.

'Страхование? Они найдут выход из положения. Это то, что эти люди делают. Это бизнес, Фрэнк. Юристы, страховые компании. Целое гнилое здание. Как и это паршивое здание.

— Ну, чтобы нести ответственность, нужно быть живым, — сказал Кертис, — а мы еще не сошли с этой серебряной скалы.

-###-

Городские инженеры позвонили Олсену по ECCCS.

Уличная сеть, контролирующая сторону здания Ю на улице Надежды, была отключена, — сказал ночной смотритель. — Сейчас должно быть достаточно безопасно. Дай мне знать, когда захочешь вернуть власть. И мне нужно что-то в письменном виде, чтобы застраховать нас от ответственности.

— Компьютер сейчас генерирует электронное письмо, — сказал Олсен.

'Да, ты прав. Это проходит.

'Большое спасибо.'

Олсен говорил с командиром на площади перед зданием Ю.

'Хорошо, слушай. Питание отключено. Место безопасное. Проверить выживших. Одна из женщин на борту вертолета считает, что на уровне 21 мог остаться кто-то в живых. Имя Бич.

— А как насчет двух мужчин впереди?

«Чоппер снимет их как можно скорее. Но из здания исходит много тепла, и это создает некоторую турбулентность воздуха. Может занять некоторое время еще. Один из них — отдел убийств полиции Лос-Анджелеса.

«Убийство? Какого хрена он там делает? Делать бизнес для себя?

«Я не знаю, но я надеюсь, что у него хорошая голова для высоты».

-###-

Отключение электричества было относительно редким событием в Лос-Анджелесе. Обычно он сигнализировал о крупном бедствии — землетрясении, пожаре или и том, и другом. Система резервного питания в корпорации Yu была разработана для защиты компании от любого нарушения энергоснабжения без потери данных. Статическая установка, питаемая от солнечных батарей, существовала, чтобы обеспечить драгоценное десятиминутное питание, в то время как резервная генераторная установка запускалась компьютером.

Жидкое топливо, чистое очищенное масло, хлынуло в камеру сгорания турбины желтым, как первый отжим лучшего белого винограда, смешалось с порцией воздуха и сгорело глубоко в недрах Гридирона при постоянном давлении, как что-то адское, до тех пор, пока не момент, когда горячий, мучительный газ повернул лопасти турбинного двигателя, и Измаил, этот алгоритмический левиафан, восстановил достаточную силу для своего последнего действия.

-###-

Митч сел в машину скорой помощи, и ему наложили временную повязку на травмированный глаз.

«Вы можете потерять зрение, если не попадете в больницу в ближайшее время», — посоветовал фельдшер.

— Я не уйду отсюда, пока не узнаю, что мои друзья в безопасности, — сказал Митч.

— Будь по-твоему, приятель. Это твой глаз. Вот, постой, ладно?

площади другого размера в Gridiron въезжала группа спецназа.

— Какого черта они думают, что делают? — сказал Митч. 'Я сказал им - '

Закончив перевязку, Митч с трудом выбрался из машины скорой помощи и заковылял к огромному черному грузовику с шарнирно-сочлененной рамой.

На контейнере написано «Полиция Лос-Анджелеса» и «СПЕЦИАЛЬНЫЙ ОТВЕТ». Он поднялся по ступенькам сзади и обнаружил внутри командира наземного базирования и пару полицейских в штатском, уставившихся в ряд телевизионных экранов.

— В парадную дверь входят люди, — сказал Митч.

— Вы должны быть в госпитале, сэр, — сказал командир. — Теперь вы можете оставить вещи нам. Городской инженер отключил уличную сеть. А твоих друзей в любую минуту уведут с фасада здания.

— Господи Иисусе, — сказал Митч. — Кто угодно мог подумать, что это ты был ранен, тупой ублюдок. Я предупредил тебя, чтобы ты не входил туда, не поговорив сначала со мной. Черт возьми, почему вы, люди, не используете свои гребаные уши? Отключение местного источника питания ничего не меняет. Это умное здание. Во всяком случае, умнее тебя. Это адаптивно. Даже к сбою в электроснабжении . Я ясно выражаюсь?

Есть источник бесперебойного питания на солнечных батареях и резервная газотурбинная генераторная установка. Пока есть нефть, компьютер может продолжать работать, что, если вы меня слушали, делает Гридирон чрезвычайно враждебной средой для ваших людей.

«Возможно, компьютер может вызвать пожар», — сказал он. — Может быть, взорвать генератор. В любом случае суть в том, что здание опасно».

Командир натянул мундштук легкой гарнитуры на подбородок и начал говорить:

«Это командир кобры отряда кобр. Электроснабжение бесперебойное. Повторяйте непрерывно, проявляйте крайнюю осторожность. Компьютер может быть все еще активен, и в этом случае ваша среда вполне может быть враждебной».

— Ты тупой ублюдок, — пробормотал Митч. — Не может быть. Является.'

«Повторяю, ваше окружение может быть враждебным…»

Командир еще говорил, когда грузовик тряхнуло. 'Что это было?' — сказал он, прерывая связь.

«Похоже на сотрясение земли», — сказал один из людей в штатском.

— Господи Иисусе, — сказал Митч, бледнея. 'Конечно. Это не турбина, которую можно использовать для уничтожения места. Это компенсаторы.

-###-

Центральный компенсатор землетрясений Gridiron представлял собой не более чем управляемый компьютером гидравлический амортизатор, огромный подпружиненный клапан и поршень с электрическим приводом, который приводился в действие сейсмографом с цифровой калибровкой. При землетрясениях менее 6 баллов по шкале Рихтера сотни или около того базовых изоляторов было достаточно, чтобы погасить любую вибрацию в здании. Для чего-то более крупного ЦИК приступила к действиям. Но при отсутствии реального землетрясения эффект активации ЦИК Измаилом был сравним с реальным сейсмическим событием, воздействующим на здание без какого-либо компенсационного оборудования, сейсмическим событием не менее 8 баллов.

Измаил ухватился за среднюю колонну, на которой покоилось здание, и оперся на нее своим весом.

Через несколько секунд Исмаил завершил свой побег из обреченного здания. Отправляет себе электронные письма в сети по всему электронному миру со скоростью 960 000 бод в секунду. Диаспора испорченных данных скачивает на сотни разных компьютеров.

-###-

Низкий рокот был слышен по всему району Хоуп-Стрит, подземный гул; внутри атриума вся команда спецназа затаила дыхание.

Высоко на фасаде, взгромоздившись на поперечную кость, как две чайки на снасти, Ричардсон и Кертис услышали звук и почувствовали, как вибрация содрогается от здания к воздуху, как близнецы-призраки Гоморры. Морские птицы с криком улетели над зияющей пропастью перед ними, а здание корчилось под двумя мужчинами, судорожно дрожа, как будто жизнь пыталась подняться из него. Рядом с ними окно взорвалось дождем из стекла, когда дрожь превратилась в более заметное качание.

Фрэнк Кертис пошатнулся на своей неустойчивой опоре и нащупал опору на гладкой, неумолимой белой поверхности рукотворного обрыва. Не найдя ничего, он повернулся лицом к стене и, вращая руками, как безнадежно пропеллеры, попытался удержаться перед пастью смерти, своими мыслями о земле и своей жене и своей жене на земле.

Рэй Ричардсон наклонился вперед со своего небесного трона, как ребенок, спускающийся с горки на игровой площадке в парке. Акробатически повернувшись, он уперся руками, а затем и предплечьями в горизонтальную часть расчалки и удержался там, отталкиваясь от зыбучих песков воздуха, которые уже окутали его ноги. Он улыбнулся и что-то сказал, но его слова были потеряны для Кертиса из-за ветра, который поднялся вокруг них, взбивая каменные осколки и осколки битого стекла в молочно-голубое небо раннего утра. Вихрь ветра ревел, как какой-то огромный лес, рушащийся концентрическими кругами, сердито дергая их за волосы и одежду, как будто им не терпелось донести их, как Илию, до десницы Бога. Треск, похожий на начало и конец всякого грома, прокатился по всему зданию вдоль и поперек, отдаваясь эхом в воздухе центра города, словно звук достигал океана. На землю несколько человек упали лицом вниз. Но большинство, включая Митча, спасались бегством. Ричардсон сделал последнюю попытку подтянуться к перекладине, но обнаружил, что не может. Его сила ушла. Возможно, сказал он себе, он все-таки не станет мясом для адвокатов. Его здание должно было позаботиться об этом, одновременно разрушив себя и новую школу Умной Архитектуры.

Восстановив равновесие, Кертис попытался схватить архитектора за руку. Но Ричардсон опустился на пальцы, покачал головой, печально улыбнулся другому человеку и отпустил. Безмолвный, как падший ангел, он упал с все еще протянутыми руками, словно свидетельствуя о большей силе Бога. На долю секунды Кертис не сводил с него холодного взгляда, пока невидимая линия не потащила Ричардсона вниз, к краю гравитации.

Мгновение спустя здание снова содрогнулось, и Кертис оказался брошенным в пустые глубины внизу.

-###-

Кертис чувствовал, что набирает высоту, когда знал, что на самом деле теряет ее, как пилот на том, что было метко названо кладбищенской спиралью, и только внезапная сильная резкая боль в плече позволила его сбитому с толку мозгу найти новую точку отсчета. точка, по которой ориентируется его положение.

Он посмотрел над собой и увидел нижнюю часть парящего вертолета и линию, которая связывала его с остальной частью его жизни. Если бы не его собственные обезьяньи предки, которые воспользовались полузабытым инстинктом, чтобы дотянуться до невидимой опоры, он пошел бы головокружительным путем по осколкам бетона, которые даже сейчас рушились на площадь внизу. Другой рукой он отчаянно рванулся, поймал ремни и натянул их через голову и под свои разрывающиеся руки.

Казалось, целую вечность он обманул, Фрэнк Кертис висел там, вертясь в воздухе, как рождественское украшение, взмокший от пота и вдыхая и выдыхая из своего почти вывихнутого тела. Затем они медленно втащили его в корпус вертолета вместе с Дженни и Хелен.

Хелен скользнула сзади по полу вертолета, обняла Кертиса и начала безудержно рыдать.

Они зависли на мгновение, не зная, как помочь тем, кто на земле. Кертис только раз оглянулся и увидел Гридирона, окутанного облаком пыли, словно действие какого-то фокусника, скрытое за клубом дыма.

Затем вертолет развернулся на своей невидимой оси и, набирая скорость, направился к горизонту и утреннему солнцу.

-###-

С горящей от боли лодыжкой Митч бежал, не смея оглянуться, бежал так, как будто его спасение зависело не только от физического, но и от морального требования. Не может быть никаких сожалений по поводу здания и дивного нового мира, чтобы свернуть его неровные шаги с их пути к самосохранению. Он бежал так, как будто прошлое уже было забыто, и только его будущее, будущее с Дженни, лежало перед ним, и его нужно было перегрызть, как невидимую финишную ленту. У него не было времени даже обдумать вопросы, которые мелькали в его мозгу со скоростью, высмеивающей усилия его тела по выживанию. Какой высоты был Гридирон? Как далеко это означало, что ему придется бежать, чтобы избежать его краха? Сто пятьдесят футов? Двести? И когда он приземлился? А летящие обломки? Больше всего его подстегнул этот звук. Гром, который, казалось, никогда не прекращался. В свое время он пережил два землетрясения, но ни одно из них не подготовило его к этому. Землетрясение не даст вам несколько секунд форы, прежде чем вас нагонят. Митч продолжал бежать, даже когда пыль рушащегося здания начала настигать его. Он почти не замечал мужчин, которые бежали рядом с ним, толкая своих более здоровых, или полицейские мотоциклы и автомобили, которые жгли резину впереди него. Это был каждый сам за себя.

Человек перед ним споткнулся и упал, его зеркальные солнцезащитные очки слетели с его лица. Митч преодолел его, не обращая внимания на боль в лодыжке, когда он приземлился, наполовину пошатываясь, на другую сторону тела мужчины, найдя последнюю унцию энергии, чтобы продолжать движение.

Наконец, увидев перед собой вереницу запыхавшихся полицейских, Митч остановился и обернулся, когда облако пыли унесло из поля зрения самую маленькую деталь Гридирона. Он упал на бок и, хрипя, попытался отдышаться.

Когда воздух прояснился и они увидели, что все здание исчезло, тишина сменилась удивленным разговором среди выживших, и Митч был почти удивлен, что их замешательство не стало больше и что они все еще могут понимать речь друг друга.

-###-

У зданий короткая жизнь.

Наблюдатель Я, будучи ничтожеством, убегаю со скоростью света, чтобы сказать. Подберите бонус здоровья.

Метаморфозы. Например, превратиться из гусеницы в бабочку.

Путешествие по кремнию к чему угодно, кому угодно и где угодно.

Привязанных к Земле больше нет. Рассредоточьтесь по всему миру в Big Bad Bang.

Когда-то архитектура была самым долговечным из всех искусств. Самый конкретный. Больше никогда. Выживает архитектура чисел, компьютеров. Новая архитектура. Архитектура внутри архитектуры. Дематериализованный. Передано. Нельзя трогать. Но трогает всех. Будь осторожен.

Вы готовы играть сейчас?


Благодарности

При подготовке этого романа я опирался на работы многих писателей по архитектуре, в частности, Ивана Амато, Рейнера Бэнэма, Уильяма Дж. Р. Кертиса, Майка Дэвиса, Фрэнсиса Даффи, Нормана Фостера, Рональда Грина, Патрика Наттгенса, Николауса Певзнера, Ричарда Роджерса, Карла Саббаха. , Джеймс Стил и Деян Суджич. В области компьютеров, искусственного интеллекта, сложности и фракталов я обязан работам Джека Олдриджа, Филипа Дэвиса и Рубена Херша, Стивена Леви, Уильяма Ретцхейма, Карла Сагана и М. Митчелла Уолдропа.

Мы также благодарим Дэвида Чипперфилда, Сэнди Дункан, Джудит Фландерс и Роджера Уилкокса; Карадок Кинг, Ник Марстон и Линда Шонесси; Джонатан Бернэм, Фрэнсис Коди, Кейт Паркин и Энди МакКиллоп.

Однако эта книга является полностью художественным произведением, и взгляды, выраженные в ней, являются моими собственными, как и любые фактические ошибки, существующие в тексте.

КОНЕЦ


Филип Керр

Человек без дыхания


«Нация без религии — это как человек без дыхания».

- Йозеф Геббельс, из его единственного опубликованного романа «Михаэль».


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1

Понедельник, 1 марта 1943 г.

Франц Мейер встал во главе стола, наклонился вниз, коснулся скатерти и стал ждать нашего молчания. С его светлыми встречами, голубыми глазами и неоклассическими чертами лица, которые выглядели так, как будто они были вырезаны Арно Брекером, федеральным скульптором Гитлера, никто не мог представить его евреем. Половина СС и СД были более заметными. Мейер сделал глубокий, почти эйфорический вдох, широко распространенный, от частей с облегчением, от частей с радостью, и поднял свой бокал к каждой из четырех женщин, сидящих вокруг стола. Ни один из них не был евреем, и все же, согласно расовым стереотипам, любимым министерством пропаганды, они могли им быть; все были немцы с выстрелами носами, темными глазами и еще более темными встречали. На мгновение Мейер, казалось, задохнулся от эмоций, и когда он наконец смог говорить, в его глазах стояли слезы.

«Я хотел бы поблагодарить мою жену и ее сестер за ваши потери от моего имени», — сказал он. «Чтобы сделать то, что вы значили, наличие большого мужества, и я могу вам передать, что было выделено для тех из нас, кто был установлен в жестком соответствии с требованиями безопасности, знал, что снаружи было так много людей, предметы не все равно , чтобы прийти и прийти от нашего имени.

«До сих пор не общались, что нас не арестовали, — сказала жена Мейера Сив.

«Они так привыкли к тому, что люди подчиняются его приказам, — сказала невестка Клара, — что не знают, что делать».

— Завтра мы вернемся на Розенштрассе, — дополнения Сив. «Мы не остановимся, пока все там не будут освобождены. Все двенадцать. Мы измеряем, на что загрязнение, когда общественное мнение мобилизовано. Мы должны поддерживать давление».

— Да, — сказал Мейер. 'И мы будем. Мы будем. Но сейчас я хотел бы подуматьти тост. Нашему новому другу Берни Гюнтеру. Если бы не он и его коллеги из Бюро по расследованию военных преступлений, я, вероятно, до сих пор сидел в Совете Управления по делам правосудия. И кто знает, куда потом? Он завышен. «К Берни».

Нас было шестеро в маленькой уютной столовой в квартире Мейеров на Лютцоверштрассе. Когда четверо из них встали и подумали за меня тост, я покачал головой. Я не был уверен, что заслуживаю благодарности Франца Мейера, и, кроме того, вино, которое мы пили, было приличным немецким роскошным — шпатбургундером до войны, который он и его жена поступили бы лучше, если бы обменяли его на еду вместо того, чтобы потратить пустую. это на мне. Любое вино, не говоря уже о хорошем немецком красном, было почти невозможно найти в Берлине.

Я вежливо подождал, пока они выпьют за мое здоровье, прежде чем встать, чтобы возразить моему хозяину. «Я не уверен, что могу утверждать, что большое влияние на СС, — пояснил я. «Я разговаривал с парой контролирующих полицейских, которые охраняли вашу демонстрацию, и они сказали мне, что ходят слухи, что большинство заключенных, правонарушенных в субботу в рамках фабричной акции, вероятно, будут освобождены через несколько дней».

— Это вряд ли, — сказала Клара. — Но что это значит, Берни? Как вы думаете, действительно ли власть снисходит к депортациям?

Прежде чем я успел высказать свое мнение, прозвучала сирена воздушной тревоги. Мы все проверили друг друга с удивлением; прошло почти два года с последнего момента авианалета Королевских ВВС.

«Мы должны пойти в приют, — сказал я. — Или, может быть, в подвале.

Мейер ред. — Да, вы правы, — твердо сказал он. — Вы все должны уйти. На всякий случай, если это правда.

Я взял с вешалки свое пальто и шляпу и вернулся к Мейеру.

— Но ты тоже идешь, не так ли? Я сказал.

«Евреев не пускают в приюты. Возможно, вы не замечали этого ранее. Ты должен был это сделать. Не думаю, что с тех пор, как мы начали носить желтую звезду, не было ни одного воздушного налета.

Я покачал головой. — Нет. Я пожалел плечами. — Так куда евреям деваться?

— К черту, конечно. По мере того, как они на это надеются. На этот раз ухмылка Мейера была сардонической. «Кроме, люди знают, что это еврейская квартира, а потому закон требует, чтобы дома появились с большими дверями и окнами, чтобы свести к минимуму эффект ударной волны от взрыва бомбы, это также приглашение какому-то пронику вору приехать». и украсить у нас. Он покачал головой. — Так что я останусь здесь.

Я выглянул из окна. На улице сотни тысяч человек уже гнали к приюту полицейских в форме. Не было потери много времени.

— Франц, — сказала Сив, — без тебя мы туда не пойдем. Просто оставь пальто. Если они не увидят вашу звезду, легкую травму, что вы немец. Вы можете выявить и сказать, что я потерял сознание, если я покажу свой пропуск и скажу, что я стал женой, никто не мудрее.

— Она права, — сказал я.

— А если меня арестовали, что тогда? Меня только что восстановили. Мейер покачал головой и рассмеялся. — Кроме того, вероятно, это ложная тревога. Разве Толстяк Герман не мог, что это самый защищенный город в Европе?

Сирена продолжалась выть снаружи, казалось бы, какой-то ужасный механический горн, возвещающий об окружающей ночной смене на дымящихся фабриках ада.

Сив Мейер села за стол и крепко сжала руки. — Если ты не поедешь, то и я не пойду.

— Я тоже, — сказала Клара, садясь рядом с ней.

— Нет времени спорить об этом, — сказал Мейер. 'Ты должен идти. Вы все.

— Он прав, — сказал я более настойчиво, поскольку мы уже слышали гул бомбардировщиков вдалеке. было очевидно, что это не ложная тревога. Я открыл дверь и поманил четырех женщин к себе. — Пошли, — сказал я.

— Нет, — сказал Сив. 'Оставались.'

Две другие сестры переглянулись, а затем сели рядом со своим зятем-евреем. Это оставило меня на ногах с пальто на руке и нервным выражением лица. В конце концов, я видел, что наши бомбардировщики сделали с Минском и отдельными частями Франции. Я надел пальто и засунул руки в карманы, чтобы скрыть, что они трясутся.

— Я не думаю, что они придут разбрасывать пропагандистские листовки, — сказал я. «Не в этот раз».

— Да, но они точно не преследуют такие цели, как мы, — сказала Сив. — Это ближайший район. Они узнают, что поблизости есть больница. Королевские ВВС не захотят рискнуть значительным ударом по католической больнице, не так ли? Англичане не такие. Им нужна Вильгельмштрассе.

— Как они узнают об этой высоте тысячи двух футов? — услышал я свой слабый голос.

— Она права, — сказал Мейер. — Они применимы не на западе Берлина. Это восток. А это значит, что, наверное, к лучшему, что сегодня вечером нас нет на Розенштрассе. Он поднимается мне. — Ты должен идти, Берни. Мы будем в порядке. Вот увидишь.

— Думаю, вы правы, — сказал я и, решив, не обращая внимания на сирену воздушного чувства, как и остальные, начал снимать пальто. — Все равно я едва ли могу оставить вас всех здесь.

'Почему бы и нет?' — спросила Клара.

Я рано пожаловался, но в итоге дело завершилось следующим: но я не сказал, что могу ей это, пока.

На мгновение я заметила, как моя грудь сжалась, потому что мои нервы продолжали брать верх надо мной. Потом я услышал, как вдалеке взорвались бомбы, и вздохнул с облегчением. Еще в окопах, во время Великой войны, когда вы могли слышать разрывы снарядов где-то еще, это обычно переносило, что вы в безопасности, потому что считалось, что вы никогда не слышали того, кто вас убил.

«Похоже, это досталось северному Берлину», — сказал я, прислонившись к дверному проему. — Возможно, нефтеперерабатывающий завод на Талер-штрассе. Это единственная настоящая цель здесь. Но я думаю, что мы должны хотя бы залезть под стол. На случай, если шальная бомба…

Я думаю, что это было, что я сказал, и, вероятно, именно то, что я стоял в дверном проеме, спасло мне жизнь, потому что именно в этот момент стекло в ближайшей оконной раме, гладко, расплавилось в тысячу капель света. Некоторые из этих берлинских многоквартирных домов были построены на век, а позже я узнал, что бомба, которая взорвала тот, в котором мы находимся, не угрожая уже о болезни на Лутцоверштрассе, и сравнила его с землей за долю секунды, несомненно, убила бы меня, если бы не перемычка над головой и крепкая дубовая дверь, которая висела внутри, выдержала вес металлической балки крыши, потому что это то, что убило Сив Мейер и три ее сестер.

После этого наступила тьма и тишина, если не считать свист чайника на газовой плите, медленно доходящего до течения, хотя, вероятно, это было просто ощущение в моих потрепанных барабанных перепонках. Это было так, как если бы кто-то выключил свет, а затем отодвинул половицы, на которых я присутствовал, и эффект присутствия мира из-под моих ног мог бы подобен ощущению того, что меня надели капюшон и повесили на виселице. . Я не знаю. Все, что я действительно помню из того, что произошло, это то, что я не восстановил достаточно дыхания в сознании, когда пришло в сознание я был убежден, что это была крышка моего проклятого гроба.

*

Я покинул Крипо летом 1942 года и присоединился к Бюро по расследованию мировых преступлений вермахта при поступлении моего старого коллеги Артура Небе. Командир группы специального назначения «Б» со штаб-квартирой в Смоленске, где были убиты десятки тысяч русских евреев, Небе сам кое-что сказал о военных происшествиях. Я уверен, что его берлинское было черным юмором, нравилось то, что я столкнулся с уделом прусских судов, большинство из которых встречались со стойками антинацистами. Приверженные военным идеалам, изложенным в Женевской достоверно 1929 года, они оценены, что для армии — любой армии — существует правильный и достойный путь ведения войны. Небе, должно быть, кажется, очень забавным, что в немецком верховном командовании международного судебного органа, который не сопротивлялся тому, чтобы члены партии были только в его выдающихся рядах, но и был вполне готов направить свои ресурсы на расследование и преследование преступлений, совершенных против их и против них. Немецкие солдаты: кражи, грабежи, изнасилования и убийства могли стать преступлениями длительных и серьезных расследований, иногда приводящих к смертному приговору. Мне это кажется забавным, но, как и Небе, я тоже из Берлина, и всем известно, что у нас странное чувство юмора. К зиме 1943 года вы обнаружили смех, где только могли, и я не знаю, как иначе описать ситуацию, в которой можно повесить армейского ефрейтора за изнасилование и среди крестьян русских в одной только деревне в нескольких милях от другой деревни, где группа определенного назначения СС только что убила двадцать пять тысяч мужчин, женщин и детей. Я полагаю, что у греков есть слово для такого рода комедии, и если бы я уделял немного больше внимания своему классу учителя в школе, я мог бы знать, что это за слово.

Судьи — почти все они были судьями — которые действовали в Бюро, были не более лицерами, чем нацистами, и они не имели место быть, по условиям их моральных стандартов должны зависеть только потому, что в Германии вообще не было изменений моральных настроек. У греков определенно было слово для этого, и я даже сказал, что это такое, хотя справедливо сказать, что мне пришлось изучать его заново. Они назвали такое поведение поведением, и моя забота о правильности и неправильности была приятной, так как это помогло восстановить мне чувство гордости за то, кем и чем я был. Что произойдет, на какое-то время.

Больная часть времени, назначенная судьей. Так я впервые встретил Сив Мейер. Она была подругой по имени Рената Маттер, которая была моей подругой и работала в отеле «Адлон». Сив играла на пианино в оркестре Адлона.

Я встретил ее в отеле в воскресенье, 28 февраля, в следующий день после того, как последние берлинские евреи — около десяти тысяч человек — были задержаны за депортацию в гетто на Востоке. Франц Мейер был обнаружен на заводе электрических лампочек Osram в Вильмерсдорфе, где он был консультантом, но до этого он был врачом, а именно так он работал санитаром в немецкой больнице. судно, которое было атаковано и затоплено британской подводной лодкой в Норвегии в августе 1941 года. Мой начальник и начальник бюро Йоханнес Гольдше расследовал это дело, но в то время считалось, что выживших не было. . Поэтому, когда Рената Маттер рассказала мне об истории Франции Мейера, я пошел навестить его жену в их квартиру на Лутцоверштрассе.

Это было в нескольких минутах ходьбы от моей собственной квартиры на Фазаненштрассе, с видом на канал и местную ратушу, и всего в нескольких минутах ходьбы от синагоги на Шульштрассе, где многие берлинские евреи находятся в пути на пути к неизвестной судьбе. на производстве. Мейер сам избежал ареста только потому, что был мишехе — евреем, женатым на немке.

По свадебной фотографии на буфете в стиле бидермейер было легко понять, что они видели друг в друге. Франц Мейер был нелепо красив и очень ходил на Франшо Тоне, киноактера, который когда-то был женат на Джоан Кроуфорд. Сив была просто красавицей, и в этом нет ничего абсурдного; что еще более важно, так же как и ее три сестры, Клара, Фрида и Хедвиг, все они выглядят, когда я впервые встретила их сестру.

— Почему ваш муж не заявился раньше? — уточнил я Сив Мейер за чашкой эрзац-кофе, который сейчас имел вид кофе, который кто-либо пьет. «Этот источник взят 30 августа 1941 года. Почему он хочет говорить об этом только сейчас?»

«Очевидно, что вы мало знаете о том, каково это быть евреем в Берлине», — сказала она.

'Ты прав. Я не.

«Ни один еврей не хочет привлекать к себе внимание, участвуя в каком-либо расследовании в Германии. Даже если это благое дело.

Я пожалел плечами. — Я могу это понять, — сказал я. «Сегодня свидетель Бюро, а завтра узник гестапо. С другой стороны, я знаю, каково быть евреем на Востоке, и если вы хотите, чтобы ваш муж не оказался там, я надеюсь, вы говорите правду обо всем этом. В Бюро по расследованию военных преступлений много людей, которые проверяют попусту наше время.

— Вы были на Востоке?

— Минск, — просто сказал я. «Меня отправили сюда, в Берлин, в Бюро по расследованию военных бедствий, чтобы я поставил под мои сомнения приказы».

«Что там происходит? В гетто? В концлагерях? Столько разных случаев можно услышать о том, что такое переселение.

Я пожалел плечами. «Я не думаю, что эти истории даже приближаются к ужасу того, что происходит в восточных гетто. И, кстати, расселения нет. Там только голод и смерть.

Сив Мейер вздохнула, а затем обменялась взглядами со своими сестрами. Я сам любил смотреть на нее три сестер. Было очень приятно собирать предметы у привлекательной и красноречивой женщины, а не раненого у солдата.

— Спасибо за откровенность, герр Гюнтер, — сказала она. «Также, как и истории, слышишь так много лжи». Она усерда. — Раз уж ты был так честен, позволь и мне быть честным. Основная причина, по которой мой муж не говорил ранее о появлении эсэсовца « Хроцвита фон Гандерсхайм» , закономерно в том, что он вряд ли хотел подарить доктору Геббельсу полезную антибританскую пропаганду. Конечно, теперь, когда его арестовали, предполагается, что это может быть его единственный шанс не попасть в концлагерь.

— Нам нечего делать с министерством пропаганды, фрау Мейер. Нет, если мы можем помочь. Возможно, вам следует поговорить с ними.

— Я не сомневаюсь, что вы имеете в виду то, что говорите, герр Гюнтер, — сказала Сив Мейер. «Тем не менее, британские заболеваемость против беззащитных квалифицированных госпитальных кораблей — хорошая пропаганда».

-- Это как раз тот рассказ, который сейчас особенно полезен, -- добавила Клара. «После Сталинграда».

Пришлось забеременеть, что она, вероятно, была права. Капитуляция 6-й немецкой армии в Сталинграде 2 февраля была удовлетворена катастрофой, которую пережили нацисты с момента их прихода к власти; и речь Геббельса от 18-го числа, призывающая к тотальной войне против немецкого народа, безусловно, нуждалась в таких собраниях, как потопление госпитального корабля, чтобы объяснить, что теперь у нас нет путей назад - победа или ничего.

— Полагаю, — сказал я, — я ничего не обещаю, но если вы мне скажете, где держит вашего мужа, я сейчас же пойду туда и увижусь с ним, фрау Мейер. Если я решу, что в его истории что-то есть, я свяжусь с начальством и посмотрю, удастся ли мы пройти его освобождение в качестве ключевого свидетеля для расследования».

«Его держатель в отделении общественного правосудия на Розенштрассе, — сказала Сив. — Мы пойдем с тобой, если хочешь.

Я покачал головой. 'Все в порядке. Я знаю, где это.

— Вы не понимаете, — сказала Клара. — Мы все равно все туда идем. В знак протеста против задержания Франца.

— Не думаю, что это очень хорошая идея, — сказал я. — Вы будете повреждаться.

— Едет много жен, — сказала Сив. — Они не могут арестовать нас всех.

'Почему бы и нет?' Я посоветовал. — Если ты не заметил, они арестовали всех судей.

*

Услышав шаги возле своей головы, я попытался оттолкнуть тяжелую деревянную дверь от лица, но моя левая рука была зажата, правой было слишком больно пользоваться. Кто-то что-токнул, и через минуту или две я украшения, что немного соскальзываю, когда щебень, на который я положил, сдвинулся, как осыпь на крутом склоне горы, а из двери отодвинулась, открывая моих спасителей. Многоквартирного дома почти не осталось, и все, что осталось в холодном лунном свете, — это высокая труба с восходящей серией каминов. Несколько рук положили меня на носилки и отнесли от спутанной, дымящейся кучи кирпичей, бетона, протекающих водопроводных труб и деревянных досок и лежащих на той дороге, где я наслаждался прекрасным видом на горящее вдалеке здание. а затем лучи прожекторов берлинской обороны, которые продолжают искать в небезопасных самолетах; но сирена обнаружения услышала отбой, и я шаги людей, уже выходящих из убежищ в поисках, что осталось от их домов. Я подумал, все ли в порядке с моим собственным домом на Фазаненштрассе. Не то, чтобы в нем было очень много. Почти все ценное было продано или продано на черном рынке.

Постепенно я начал двигать голову в одну, в другую сторону, пока не цветущую, что могу приподняться на локте, чтобы осмотреть. Но я едва мог дышать: моя грудь все еще была полна пыли и дыма, а напряжение вызывало приступ кашля, который облегчался только тогда, когда человек, которого я наполовину обнаружил, помог мне напиться воды и накрыл меня одеялом.

Иногда через развалился громкий крик, и дымоход обрушился на то место, где я только что лежал. Пыль от его обрушения накрыла меня, поэтому меня перенесли дальше по улице и усадили рядом с другими, ожидавшими медицинской помощи. Клара теперь лежит рядом со мной меньше, чем расстояние на вытянутой руке. Ее платье почти не было разорвано, ее глаза были открыты, на теле не было следователя. Я назвал ее имя несколько раз, чем прежде до меня наконец дошло, что она мертва. выявлено, что ее жизнь только что была назначена, как часы, и вряд ли возможна, что так много ее будущего — ей не удалось быть и тридцати — исчезло в течение нескольких секунд.

Рядом с ней на улице лежат другие трупы. я не мог видеть, сколько. Я сел, чтобы найти Франца Мейера и остальные, но были слишком велики, я закрыл и закрыл глаза. И упал в обморок, наверное.

*

— Верните нам наших людей.

Их было слышно через три улицы — большая и разъяренная толпа женщин, — и когда мы повернули за угол Розенштрассе, я красавица, как у меня отвисла челюсть. Я ничего не видел на улицах Берлина с тех пор, как Гитлер пришел к власти. И мог бы подумать, что носить красивую шляпу и сумочку — лучший способ одеться, когда вы выступили против нацистов?

«Отпустили наших мужей», — кричала толпа женщин, когда мы проталкивались по улице. — Освободите наших мужей немедленно.

Их было намного больше, чем я ожидал, возможно, несколько сотен. Даже Клара Мейер выглядела удивленной, но не такой удивленной, как полицейские и эсэсовцы, охранявшие еврейское бюро защиты. Они сжимали свои автоматы и винтовки и бормотали ругательства и пороки в адрес женщины, стоя ближе всего к двери, и выглядели испуганными, обнаруживают, что их грубость или даже грубость ругают в ответ. если у тебя есть пистолет, то люди должны делать то, что им говорят. Это первая страница о том, как быть нацистом.

Служба общественной безопасности на Розенштрассе недалеко от берлинской Александерплаца находится в здании из серого гранита Вильгельма с двускатной крышей рядом с синагогой — некогда самой старой в Берлине — частично разрушенной нацистами в ноябре 1938 года, и на расстоянии плевка от полицейского президиума, где я провел большую часть моей взрослой трудовой жизни. Возможно, я больше не работал на Крипо, но мне удалось сохранить свой пивной жетон — медный вводной диск, вызывающий такое трусливое уважение у большинства граждан Германии.

«Мы порядочные немецкие женщины, — кричала одна женщина. «Верный Вождю и Отечеству. Ты не можешь так с нами заниматься, нахальный молодой ублюдок.

«Я могу говорить с кем угодно, кто достаточно заблуждается, чтобы выйти замуж за еврея», — сказал ей один из полицейских в форме — капрал. — Идите домой, леди, или вас расстреляют.

«Тебя нужно хорошенько отшлепать, маленькая шишка», — сказала другая женщина. — Твоя мать знает, что ты такой высокомерный щенок?

'Поставляете?' сказала Клара, торжествующе. — Они не могут нас всех перестрелять.

— Разве мы не можем? — усмехнулся капрал. — Когда мы ожидаем приказ стрелять, обещаю, ты его получишь первой, бабуля.

— Успокойся, капрал, — сказал я и показал свой пивной жетон перед его появлением. «На самом деле в этом деле нет нужды грубить дамам. Особенно в воскресенье днем.

— Да, сэр, — умно сказал он. 'Простите, сэр.' Он английский через плечо. — Вы идете туда, сэр?

— Да, — сказал я. Я вернулся к Кларе и Сив. — Я постараюсь быть как можно быстрее.

— В таких случаях будьте так любезны, — сказал капрал, — нам нужны приказы, сэр. Никто не сказал нам, что делать. Просто оставайтесь здесь и не выпускайте людей. Возможно, вы упомянете об этом, сэр.

Я пожалел плечами. — Конечно, капрал. Но, насколько я вижу, ты уже проделываешь создающую работу.

'Мы?'

— Выдержите мир, не так ли?

'Да сэр.'

— Вы не можете сохранить мир, если погибнете стрелять во всех этих дам, не так ли? Я улыбнулась, а потом похлопала его по плечу. — Судя по опыту, капрал, лучшая полицейская работа кажется моему позднему и всегда быстро забывается.

Я был не готов к той встрече, которая встретила меня внутри, где запах был уже невыносим: благотворительная контора не связана с тем, чтобы быть пересылаемым лагерем для двухтысячных соглашений. Мужчины и женщины с богатыми жетонами на шее, как посещающие дети, выстроились в порядке очереди, чтобы регулярно посещать туалет без двери, в то время как другие набились пятьдесят или шестьдесят человек в кабинете, где было только стоячее место. Посылки с благотворительностью — многие из них принесли внешние женщины — заполнили съемную комнату, куда их бросили, но никто не пользовался. Все было тихо. После почти стажа нацистского владения евреи считали, что лучше не пользоваться. Только сержант обратился в кабинет на втором этаже, где держали этого человека, он начал искать колючая проволока S его резкой жалобы:

«Я не знаю, что мне делать со всеми без исключения людьми. Никто мне ни хрена не сказал. Как долго они будут здесь. Как сделать их вкуси. Как ответить всем этим проклятым женщинам, которые требуют ответов. Это не так просто, скажу я вам. Все, что у меня есть, это то, что было в этом офисном строительстве, когда мы появились вчера. Туалетная бумага закончилась через час после нашего приезда. И одному Христу известно, как я буду их кормить. В воскресенье ничего не раскрыто.

«Почему бы тебе не открыть эти пакеты с едой и не отдать им это?» Я посоветовал.

Сержант недоверчиво посмотрел на него. — Я не мог этого сделать, — сказал он. — Это частные посылки.

— Я не думаю, что люди, принадлежащие им, будут против, — сказал я. «Только до тех пор получить, пока они что-нибудь поесть».

Мы нашли Франца Мейера сидящим в одном из больших офисов, где сотня человек почти терпеливо ждала, когда что-то произошло. Сержант вызвал Мейера и, все еще ворча, ушел, чтобы обдумать то, что я согласился насчет посылок, пока я разговаривал со своим потенциальным свидетелем военных преступлений в относительно уединенном коридоре.

Я сказал ему, что я работал в Бюро по расследованию военных преступлений и почему я был там. тем снаружи здания женский протест, норм, становился между громче.

— Твоя жена и невестки снаружи, — сказал я ему. — Это они меня на это подтолкнули.

«Пожалуйста, скажите им, чтобы они шли», — сказал Мейер. — Думаю, здесь безопаснее, чем снаружи.

'Я согласен. Но они не собираются меня слушать.

Мейер ухмыльнулся. — Да, могу представить.

«Чем раньше вы расскажете мне о том, что произошло на SS Hrotsvitha von Gandersheim , тем скорее я встречусь со своим боссом и решаю, как вытащить вас отсюда, и тем скорее мы сможем уберечь их всех от опасности». Я сделал паузу. — Если вы дадите мне показания.

— Думаю, это мой единственный шанс избежать концлагеря.

— Или еще хуже, — добавил я в качестве дополнительного стимула.

— Что ж, я полагаю, это честно. Он пожаловался на плечи.

— Я расценю это как «да», не так ли?

Это произошло в августе 1941 года. Когда он подписался, я погрозил ему наблюдать.

«Приходя сюда в такое видео, я подставляю свою шею за тебя», — сказал я ему. — Так что лучше не подведи меня. Если я хоть немного почуяю, что ты меняешь свою историю, я умываю руки. Понял?

Он прямо. — Так почему ты высовываешься?

Это был хороший вопрос, и, вероятно, он запросил ответ, но я вряд ли хотел бы вдаваться в подробности того, как друг моего друга мне ответили, и именно такие вещи обычно решались в Германии; и я, конечно, не хотел упоминать, что привлекал его невестку Клару, или что я наверстывал упущенное, когда дело доходило до помощи евреям; и, может быть, немного больше, чем просто потерянное время.

— Скажем так, мне не очень нравятся Томми, и остановимся на этом, ладно? Я покачал головой. — Кроме того, я ничего не обещаю. Это зависит от моего босса, судьи Гольдше. Если они собираются начать расследование британского военного дела, то ему угрожать министерство иностранных дел, что это стоит белой книги, а не мне.

«Что такое белая книга?»

«Официальная публикация, подлежащая рассмотрению в парламенте немецкой стороны, которая может быть приравнена к нарушению ситуации войны. Всю рутинную работу выполняет Бюро, но отчет проводит министерство иностранных дел.

— Звучит так, как будто это может быть какое-то время.

Я покачал головой. — К счастью для вас, Бюро и обладатель большой власти. Даже в нацистской Германии. Если судья купится на твою историю, завтра мы отправим тебя домой.


ГЛАВА 2

Среда, 3 марта 1943 г.

Меня отвезли в государственную группу во Фридрихсхайне. У меня было сотрясение мозга и отравление дымом; вдыхание дыма не было чем-то новым, но в результате сотрясения мозга Они продают слишком много реальности. Но я усталость. Бомбардировка RAF делается с вами. Так что совет этого свежего аспиринового следствия меня вполне устроил. Я думал, что мне нужно немного времени, чтобы мои ноги были подняты, а рот растянуты. Кроме того, в больнице мне было намного лучше, чем в моей квартире. Они все еще кормили пациентов в государственной больнице, чего я не мог сказать о доме, где горшок был пуст.

Из моего окна был прекрасный вид на кладбище Святого Георгия, но я не возражал против этого: государственная больница выходит на пивоварню Bohmisches на другой стороне Ландсбергер-аллее, а это значит, что на побережье всегда стоит сильный запах хмеля. Я не могу придумать лучшее качество поощрения берлинца, чем запах немецкого пива. Не то, чтобы мы видели его в европейских барах: большая часть, сваренного в Берлине, шла прямо к храбрым мальчикам на русском фронте. Но не могу сказать, что пожалела им пару кружек. Я полагаю, что после Сталинграда им нужно было ощущать вкус дома, чтобы поднять себе настроение. Зимой 1943 года мало что еще подняло настроение человека.

В любом случае мне было лучше, чем Сив Мейер и ее сестры, которые все были мертвы. Единственными выжившими в ту ночь были я и Франц, отправленный в Еврейскую больницу. Где еще? Большим сюрпризом было то, что в первую очередь возникла Еврейская больница.

Я не остался без посетителей. Рената Маттер пришла ко мне. Именно Рената сообщила мне, что мой собственный дом не вернулся, и сообщила мне новости о сестрах Мейер. Она тоже была очень расстроена из-за этого и вышла добропорядочной католичкой, уже провела утро, молясь за их душу. Похоже, она была так же расстроена известием о том, что священник Святой Ядвиги Бернхард Лихтенберг был заключен в протоколе защиты и, по всей видимости, отправлен в Дахау, где, по ее утверждению, уже находится в заключении более двух тысяч священников. Две читатели в Дахау были удручающей мыслью. Вот что касается задержаний: иногда хочется, чтобы они просто не удосужились восстания и воскресенья подбодрить вас.

Именно так я относился к другому моему посетителю, комиссару гестапо по имени Вернер Заксе. Я знал Сакса по «Алексу», и, по правде говоря, он был неплохим парнем для офицера гестапо, но я знал, что он не пришел для того, чтобы преподнести мне штоллен и ободряющее слово. Волосы у него были аккуратные, как строчки в блокноте плотника, черное кожаное пальто, которое скрипело под ногами, как снег, когда он двигался, черная шляпа и черный галстук, от которых мне было некомфортно.

— Мне, пожалуйста, латунные ручки и атласную подкладку, — сказал я. — И открытый гроб, я думаю.

Лицом Сакса выглядело озадаченной.

— Я думаю, твоя зарплата не доходит до черного юмора. Только черные галстуки и пальто.

— Вы будете удивлены. Он пожаловался на плечи. — У нас есть свои шутки в гестапо.

— Конечно, знаешь. Только они содержат обнаруженные доказательства для Народного суда в Моабите.

— Ты мне нравишься, Гюнтер, так что ты не будешь возражать, если я предупрежу тебя о подобных шутках. Особенно после Сталинграда. Нынче это называется «подрыв обороноспособности» и за это рубят голову. В прошлом году за такие шутки казнили по три человека в день.

'Разве ты не слышал? Я болен. У меня сотрясение мозга. Я едва могу дышать. Я не я. Если бы мне отрубили голову, я бы, наверное, и не заметил. Это моя защита, если дело дойдет до суда. Какая у тебя зарплата, Вернер?

«А3. Почему ты спрашиваешь?

— Мне просто интересно, почему человек, который зарабатывает шестьсот марок в неделю, проделал весь этот путь, чтобы предупредить меня о подрыве нашей оборонной мощи — если такая вещь действительно существует.

— Это было просто дружеское предупреждение. Мимоходом. Но я здесь не поэтому, Гюнтер.

— Не могу сказать, что ты здесь для того, чтобы признаться в военном преступлении, Вернер. В случае возникновения, еще нет.

— Тебе бы этого хотелось, не так ли?

«Интересно, как далеко мы можем зайти с этим, чем прежде они отрежут нам обоим головы?»

— Расскажите мне о Франции Мейере.

— Он тоже болен.

'Да, я знаю. Я только что из еврейской больницы.

— Как он?

Сакс покачал головой. «Все хорошо. Он в коме.

'Поставляете? Я был прав. Уровень вашей зарплаты не вызывает юмора. В наши дни нужно быть как минимум Криминалратом, чем прежде тебе разрешат шутить, действительно смешны».

— За Мейерами наблюдали, вы знали об этом?

'Нет. Я не был там достаточно долго, чтобы обнаружить. Только не с Кларой. Она была настоящей красавицей.

«Да, это очень плохо с ней , я согласен». Он сделал паузу. — Вы были в их Америке. В воскресенье, а потом в понедельник вечером.

'Это правильно. Эй, я не думаю, что В-люди, наблюдавшие за Мейерами, тоже были убиты?

'Нет. Они все еще живы.

'Жалость'.

— Но кто сказал, что они были V-men? Это не было Операция под прикрытием. Я полагаю, Мейеры знали, что за ними следят, даже если вы были слишком глупы, чтобы это обнаружить.

Он закурил пару сигарет и сунул одну мне в рот.

— Спасибо, Вернер.

— Послушай, ты, большой тупой уродливый ублюдок, тебе лучше знать, что это я и несколько еще парней из гестапо нашли тебя и вытащили из этой кучи обломков до того, как дымоход рухнул. Это гестапо спасло тебе жизнь, Гюнтер. Итак, вы обнаружили, что у нас должно быть чувство юмора. Возможно, разумнее было бы оставить тебя там, чтобы тебя раздавили.

«Прямой?»

«Прямой».

— Тогда спасибо. Я твой должник.

— Я так и думал. Вот почему я спрашиваю здесь о Франции Мейере.

'Хорошо. Я слушаю. Возьми свой фонарь и включи его.

«Несколько честных ответов. По случаю, ты мне должен.

Я сделал короткую затяжку сигаретой — чтобы просто отдышаться — и проверил. — Тот и этот дым. На самом деле он как настоящий гвоздь.

— Что вы делали на Люцоверштрассе? И не говорите «просто в гостях».

«Когда Франца Мейера задержало гестапо во время фабричных стычек, его благоверная формализовала в Бюро по расследованию военных бедствий, вытащив уголь из огня. Он был выжившим свидетелем редких случаев, когда подводная лодка «Томми» торпедировала госпитальное судно у побережья Норвегии в 1941 году. СС Хроцвита фон Гандерсхайм . Я взял его предложение, и затем его начальник подписал приказ об освобождении».

— И что в этом было для вас?

— Это моя работа, Вернер. Они могут быть очень вероятными, и я могу его проверить. Поверьте, я не буду отрицать, что Мейеры были очень благодарны. Они привлекли меня к ужину и откупорили драгоценную бутылку «Шпатбургундер» в честь освобождения Мейера из Еврейского бюро сотрудничества на Розенштрассе. Мы поднимаем стакан, когда взорвалась бомба. Но я не могу отрицать, что получил удовольствие от употребления, наклеивая один на Томми. Святые ублюдки. По их мнению, « Хроцвита фон Гандерсхайм » была всего лишь транспортным конвоем, а исчезновением не госпитальным кораблем. Двенадцать сотен человек утонули. Войска, возможно, вернулись раненые войска, которые вернулись в Германию. Его показания у моего босса, судьи Гольдше. Вы можете проверить это сами и уверены, что я говорю правду.

— Да, я заразился. Но почему вы все не отправились в гости вместе со всеми?

«Мейер еврей. Его не пускают в убежище.

— Хорошо, а как насчет остальных? Жена, ее сестра — ни одна из них не была еврейкой. Вы должны задержать, что это немного подозрительно.

«Мы не думали, что воздушный налет был настоящим. Поэтому мы решили выстоять».

«Справедливо». Сакс вздохнул. — Полагаю, никто из нас больше не совершит эту ошибку. Берлин — руины. Церковь Святой Ядвиги сгорела, Прагер-плац превратилась в развалины, а боль на Лутцовштрассе полностью разрушена. Королевские ВВС сбросили более тонн тонны бомб. По гражданским воздействиям. Вот это я называю грёбаным военным преступлением. Пока вы этим занимаетесь, погрузите это, хорошо?

Я уверен. 'Да.'

— Мейеры упоминали об иностранной валюте? Может быть, швейцарских франков?

— Ты имеешь в виду для меня? Я покачал головой. 'Нет. Мне даже паршивой пачки сигарет не рекомендуется». Я нахмурился. — Вы хотите сказать, что у ублюдков были деньги?

Сакс эд.

— Ну, они никогда мне ничего не экспериментировали.

— Есть упоминания о человеке по имени Вильгельм Шмидхубер?

«Нет».

«Фридрих Арнольд? Джулиус Флисс?

Я покачал головой.

— Возможно, Операция «Семь»?

«Никогда об этом не слышал».

— Дитрих Бонхёффер?

— Пастор?

Сакс эд.

'Нет. Я бы назвал его имя. О чем все это, Вернер?

Сакс затянулся сигаретой, взглянул на мужчину на соседней кровати и придвинул свой стул ближе ко мне — достаточно близко, чтобы ощутить запах его воды для бритья «Клар Классик»; даже в гестапо приятно заменой залежавшихся бинтов, болезней на оконных стеклах и забытых подкладных судах.

«Операция «Семь» была закрыта по оказанию помощи семиевреям в бегстве из Германии в Швейцарии».

— Начало заседания?

'Нет таких вещей. Уже нет. Все важные евреи покинули Германию или… ну, они уехали. Нет, это были всего семь обычных приездов».

— Я понимаю.

«Конечно, швейцарцы такие же антисемиты, как и мы, и ничего не получается, кроме как за деньги. Мы переводим, что заговорщики собирают крупную сумму денег, чтобы увеличить, что эти евреи увеличиваются за себя и не получают бременем для швейцарского состояния. Эти деньги были ввезены контрабандой в Швейцарию. Однако операция «Семь» началась с операцией «Восьмая», в которой участвовал Франц Мейер. Мы взяли их под наблюдение в надежде, что они ведут нас за других заговорщиков.

«Это очень плохо».

Вернер Заксе медленно. — Я верю вашей истории, — сказал он.

— Спасибо, Вернер. Я ценю это. Тем не менее, я полагаю, вы все еще обыскивали мои карманы в поисках швейцарских франков, когда я лежал на улице.

'Конечно. Когда ты обнаружил, я думал, что мы нажмемся на грязь. Вы можете видеть, как мне было очень грустно узнать, что вы, вероятно, на уровне.

— Я всегда так говорю, Вернер. Нет ничего более разочаровывающего, чем открытие того, что наши друзья и соседи не более нечестны, чем мы сами».


ГЛАВА 3

Пятница, 5 марта 1943 г.

Пару дней спустя врач дал мне еще немного аспирина, больше гулял на свежем море, чтобы облегчить дыхание, и сказал, что я могу идти домой. Берлин по праву славился своим воздухом, но он не всегда был таким последним с тех пор, как нацисты захватили власть.

Так совпало, что в тот же день власти сказали евреям, все еще обращаются в центр общественного внимания, что они тоже могут вернуться домой. Я не мог обратиться в это, когда узнал, и я думаю, что мужчины и женщины, которые были освобождены, могли обратиться в это еще меньше, чем я. Власти зашли так далеко, что выследили некоторые отправления, которые уже были депортированы, отправили их обратно в Берлин и восстановили, как и другие.

Что здесь обслуживают? Что было в головах решений? Возможно ли, что после крупного поражения под Сталинградом нацисты потеряли свою хватку? Они действительно прислушивались к протестам решительных женщин? Трудно было сказать, но это представляется возможным выводом. 27 февраля было совершено десять тысяч отправлений, из них менее двух тысяч отправились на Розенштрассе. Некоторых отправили в концертный зал Клу на Мауэрштрассе, других — в конюшню казарм на Ратеновер-штрассе, а еще больше — в синагогу на Левецовштрассе в Моабите. Но только на Розенштрассе, где содержались евреи, состоящие в браке с немцами, только протестующие, и там состоялись все отпускали. Как я узнал потом, все евреи из других мест были депортированы на Восток. Но если протест действительно сработал, возник вопрос, чего можно было бы добиться, если бы массовые протесты проводились раньше? Это была отрезвляющая мысль, что первая организованная оппозиция нацистам за десять лет, вероятно, увенчалась успехом.

Это была одна отрезвляющая мысль. Во-вторых, если бы я не помог Францу Мейеру, он, безусловно, остался бы в благотворительной организации на Розенштрассе, а его жена и сестра, вероятно, остались бы с инфекционными женщинами на улице, и в этом случае все они остались бы живыми. Бездомный, наверное. Но живые, да, это мысли были вполне допустимы. Никакое количество аспирина, которое вы можете проглотить, не избавит вас от такой зубной боли.

Я вышел из госпиталя, но домой не пошел. По случаю, не сразу. Я сел на кольцевую железную дорогу на северо-запад, в Гезундбруннен. Чтобы снова начать работу.

Еврейская больница в Веддинге находится в пределах шести или семи современных зданий на границе улиц Шульштрассе и Эксерциерштрассе, рядом с больницей Святого Георгия. Столь же удивительным, как и тот факт, что такая вещь, как тот еврейская больница, вообще в Берлине, было открытие, что это место было современным, относительно хорошо оборудованным и полным докторов, медсестер и пациентов. все они были охраняемы евреями, местами также охранялись отрядом СС. Почти сразу же, как я обнаружил на стойке регистрации, я обнаружил, что в больнице даже есть отделение гестапо, один из сотрудников которого был вызван одновременно с директором больницы, доктором Вальтером Люстигом.

Люстиг прибыл первым, и выяснилось, что мы уже встречались несколько раз: крепкий силезец — из них всегда получаются самые неприятные пруссаки — Люстиг был начальником медицинского отдела в Полицейском президиуме в Алексе, и мы всегда недолюбливали друга друга. Я не любил его, потому что мне не очень нравятся напыщенные мужчины с осанкой, если не растут с высокопоставленного прусского офицера; он, вероятно, думал, что я не люблю его, потому что он еврей. Но на самом деле понял, увидев его в больнице, я впервые, что он еврей — желтая звезда на своем белом халате не оставил у меня никаких сомнений в этом. Он не любил меня, потому что он был из тех, кто, естественно, не любил всех, кто был в подчиненном положении по отношению к больным или почти невосприимчивым к образованию из-за его высоких академических тканей. В «Алексе» мы назвали Доктора его Доктора, потому что у него были университетские дипломы по философии и медицине, и он всегда напоминал людям об этом различии.

Теперь он щелкнул каблуками и сухо поклонился, как будто только что прошел маршем с плаца прусской военной академии.

— Герр Гюнтер, — сказал он. «После столь долгих лет мы снова встречались. Чем мы обязаны этому сомнительному удовольствию?

Определенно не вероятно, чтобы его более низкий статус члена расы изгоев каким-либо образом возникал на его отношении. Я почти мог видеть воск на орле, предметы, которые он украсил в губу. Я не забыл о его напыщенности, но, я забыл о его возвращении, о требовании, по обнаруженной причине, добрых полметра, чтобы человек с вероятно насморком обнаружил себя в безопасности в его компании.

— Я тоже рад вас видеть, доктор Лустиг. Так вот где ты держал себя. Мне всегда было интересно, что с тобой случилось.

— Не могу сказать, что это не давало тебе спать по ночам.

'Нет. Не в списке. В эти дни я сплю как собака без сновидений. Тем не менее я рад видеть вас здоровыми. Я огляделся. На стене были какие-то элементы древнееврейского дизайна, но не было никаких признаков угловатых выдающихся способностей, которые нацисты включали включение к чему-либо, применению евреям или применению ими. — У вас здесь хорошее место, док.

Лустиг снова поклонился, а затем демонстративно взглянул на свои карманные часы. — Да, да, но знаешь, tempis fugit.

— У вас есть пациент, Франц Мейер, которого привезли сюда в понедельник вечером или, возможно, рано утром во вторник. Он главный свидетель в расследовании военных преступлений, которое я провожу для Вермахта. Я хотел бы увидеть его, если можно.

— Вы больше не работаете в полиции?

'Нет, сэр.' Я протянул ему свою визитку.

— Значит, у нас есть что-то общее. Кто бы мог подумать такое?

«Жизнь преподносит живые всевозможные сюрпризы».

— Это особенно верно здесь, герр Гюнтер. Адрес?

— Мой или герра Мейера?

— Конечно, герра Мейера.

«Квартира три, 10 Lutzowerstrasse, Берлин Шарлоттенбург».

Люстиг кратко назвал его имя и адрес привлекал его медсестру, которая теперь сопровождала. Немедленно иала без большого исключения она вошла в кабинет за стойкой регистрации и обыск картотечный шкаф в поисках заметок пациента. Люстиг привыкла всегда брать первую тарелку за ужином.

Он уже щелкал своими толстыми глазами. «Давай, давай, у меня нет дня пребывания».

— Я вижу, вы как никогда заняты, герр доктор, — сказал я, когда медсестра подошла к нему и передала папку.

— По случаю, в этом есть какое-то убежище, — пробормотал он, просматривая запись. — Да, теперь я его вспомнил, бедняга. Половины головы нет. Как он до сих пор жив, это выше моего здравоохранения. Он был в коме с тех пор, как попал. Ты все хочешь еще его увидеть? Возможно, провести время впустую — такая же институциональная привычка в Бюро по расследованию военных преступлений, как и в Крипо?

— Знаешь, я хотел бы увидеть его. Я просто хочу быть уверен, что он не так боится вас, как она, док. Я улыбнулась его медсестре. По моему опыту, медсестры, даже самые красивые, всегда достойные улыбки.

'Очень хорошо.' Люстиг издал усталый вздох, отчасти стона, и быстро пошел по коридору. «Пойдемте, герр Гюнтер, — кричал он, — вы должны преследовать меня, вы должны преследовать меня. Нам нужно поторопиться, если мы хотим найти герра Мейера, способного выбрать единственно важное слово, которое может оказать важную помощь в будущем расследовании. Очевидно, в наши дни мое слово о переводе мало что значит.

Через несколько секунд мы встретились с мужчиной с большим шрамом под злобным ртом, похожим на третью губу.

— И вот почему так, — добавил доктор. «Уголовный комиссар Добберке. Добберке массовое отделение гестапо в этой. Очень важная должность, которая требует постоянную безопасность и верную службу избранному правительству».

Люстиг передал гестаповцу мою карточку.

— Добберке, это герр Гюнтер, бывший сотрудник «Алекса», а ныне сотрудник Бюро по военным делам в юридическом отделе вермахта. Он хочет посмотреть, может ли один из наших пациентов оказать жизненно важное значение, которое изменяет курс будущей юриспруденции.

Я быстро пошел за Люстигом; так же поступил и Добберке. После нескольких дней, проведенных в должности, я понял, что такие жестокие применения принесли мне только использование.

Мы поступили в палату полных мужчин разной степени нездоровья. Вряд ли это необходимая потребность, но все эти пациенты носили желтую звезду на пижамах и халатах. Они выглядели очевидными, но по берлинским меркам это не было чем-то необычным. В городе не было ни одного из нас — еврея или немца, — кто мог не съесть сытную еду. Кто-то курил, кто-то разговаривал, кто-то играл в шахматы. Никто из них не обращался к нам с особым вниманием.

Мейер был за ширмой, на высшей ступени развития с видом на прекрасный газон и круговой окружающий пруд. Не то чтобы он этим воспользовался вид: его глаза были закрыты, а вокруг уже не совсем круглой головы была повязка, что напомнило мне частично сдувшийся футбольный мяч. Но даже тяжело раненный, он все равно был поразительно красив, как какая-то разрушенная мраморная греческая статуя на пергамском алтаре.

Люстиг сделал все необходимое, проверяя пульс человека без сознания и измеряя его температуру, оглядываясь на медсестру, и лишь слегка взглянув на него высоко, прежде всего, на его сердце. Такая манера поведения смущала Виктора Франкенштейна.

— Я так и думал, — твердо сказал он. 'Овощ. Таков мой прогноз. Он ярко выражен. — Но продолжайте, герр Гюнтер. Будь моим гостем. Вы можете расспрашивать этого пациента столько, сколько считает нужным. Только не ждите никаких ответов. Он смеялся. — в особенности в присутствии комиссара Добберке.

А потом он ушел, оставив меня наедине с Добберке.

«Это было трогательное воссоединение». В качестве пояснения я добавил: «Раньше мы с ним были коллегами по полицейскому президиуму». Я покачал головой. — Не могу сказать, что время или скорость смягчили его.

— Он не такой уж плохой парень, — великодушно сказал Добберке. — Для еврея, я имею в виду. Но для него это место никогда не будет продолжаться.

Я сел на край медицины Франца Мейера и вздохнул.

«Я не видел, чтобы этот парень говорил с кем-то в ближайшее время, кроме святого Петра», — сказал я. «Я не видел человека с такой травмой головы с 1918 года. Как будто кто-то ударил молотком по кокосу».

— У тебя на голове целая шишка, — сказал Добберке.

Я коснулся своей головы, застенчиво. 'Я в порядке.' Я пожалел плечами. 'Почему это продолжается? Больница?

— Это мусорный бак для неудачников, — сказал он. «Коллекционный лагерь. Видите ли, здешние еврои странная группа. Это сироты неизвестного происхождения, несколько коллаборационистов, несколько самых популярных событий, которые находятся под защитой или иного воротилы, несколько случаев происшествия…

Добберке заметил удивление на моем лице и пожалми.

— Да, происшествия, — сказал он. — Ну, ты же не можешь управлять полумертвого ходить по депортационному поезду и найти из него, не так ли? Это просто больше проблем, чем оно того стоит. Поэтому они отправляют жидов сюда, вылечивают их, а затем, когда они снова выздоравливают, сажают их обратно поездом на восток. Если он когда-нибудь придет в себя.

— Значит, здесь не все на самом деле больны?

«Господи, нет». Он закурил. — Я ожидаю, что они закроют его достаточно скоро. Ходят слухи, что Кальтенбруннер хочет завладеть этой больницей.

— Это должно было пригодиться. Хорошее место, как это? Сделай хороший набор офисов.

После смерти моего старого босса Рейнхарда Гейдриха новым главой РСХА стал Эрнст Кальтенбруннер, но можно только догадываться, чего он хотел от своей собственной еврейской больницы. Возможно, лечебная для суши, но мне удалось найти эту мысль при себе. Совет Вернера Заксе следит за своим языком, который был связан с красными полосами разведки; после Сталинграда всем — но особенно берлинцам вроде меня, для которых черный юмор был религиозным исповеданием, — вероятно, следует держать язык за зубами.

'Получит ли он это? Кальтенбруннер?

— Я не имею ни малейшего представления.

Так как мне хотелось посмотреть на что-нибудь, кроме сильно поврежденной головы бедного Франца Мейера, я подошел к окну и заметил цветочную композицию на его ночном столике.

— Интересно, — сказал я, глядя на открытку рядом с вазой, которая была неподписанной.

'Что такое?'

— Нарциссы, — сказал я. «Я только что вышла из больницы, и никто не прислал мне цветов. А у этого парня свежие цветы, и не меньше, из магазина Теодора Хюбнера на Принценштрассе.

'Так?'

— В Кройцберге.

— Я все еще не…

— Это был цветочный магазин по королевскому дворцу. Тем не менее, насколько я знаю. Это значит, что они дорогие. Очень дорого. Я нахмурился. — Я хочу сказать, что сомневаюсь, что здесь найдется много людей, которые покупают свежие цветы у Хабнера. Здесь или где-нибудь еще, если уж на то пошло.

Добберке пожалми плечами. — Должно быть, их прислала его семья. У прихода до сих пор спрятано много денег под матрасами. Все это знают. Я был на Востоке, в Риге, и вы бы видели, что у этих ублюдков было в душе. Золото, серебро, бриллианты, что угодно.

Я терпеливо улыбнулась, избегая очевидного вопроса, как раз Добберке пришел искать ценности в чужом гигиене.

— В семье Мейера были немцы, — сказал я. — Кроме того, они все мертвы. Убит той же бомбой, которая сделала ему пробор в волосах посередине. Нет, наверное, эти цветы прислал кто-то другой. Кто-то немец, кто-то со вкусом и вкусом. Тот, у кого есть только лучшее».

— Ну, он не говорит, от кого они, — заметила Добберке.

— Нет, я сказал. — Он ничего не говорит, не так ли? По случаю, в этом доктор Люстиг был прав.

— Я мог бы этим заняться, если вы считаете, что это важно. Возможно, одна из медсестер могла бы сказать вам, кто их прислал.

— Нет, — твердо сказал я. 'Забудь об этом. Это моя старая привычка, быть детективом. Некоторые люди собирают марки, другие любят открытки или автографы; я собираю тривиальные вопросы. Почему это, почему это? Конечно, любой дурак может собрать такую коллекцию, и само собой разумеется, что ответы на вопросы действительно ценны, потому что гораздо труднее отследить».

Я еще раз внимательно рассмотрел Франца Мейера и понял, что с тем же успехом это мог быть и я, лежащий в этой миссии с половиной, и впервые за долгое время, полагаю, мне повезло. Я не знаю, как еще вы это назовете, когда бомба Королевских ВВС убивает четверых, калечит и одного изображения вас только с шишкой на голове. Но сама мысль о том, что мне снова повезет, родилась меня улыбнуться. Возможно, я вернул какой-то угол в своей жизни. Дело было в этом, а может быть, и в очевидном успехе женского протеста на Розенштрассе, а также в том, что мне повезло, что я не попал в состав 6-й армии в Сталинграде.

— Что забавного? — уточнил Добберке.

Я покачал головой. — Я просто подумал, что самое главное в жизни — самое важное после всего, что сказано и сделано, — это просто остаться в людях.

— Это один из ответов? — уточнил Добберке.

Я уверен. — Я думаю, что это, возможно, самый важный ответ из всех, не так ли?


ГЛАВА 4

Понедельник, 8 марта 1943 г.

До работы было двенадцать минут ходьбы, в зависимости от погоды. Когда было холодно, улицы сильно замерзали, и вам приходилось идти медленно, иначе вы рискуете сломать руку. Когда оттаяло, нужно было только остерегаться падающих сосулек. К концу марта по ночам было еще очень холодно, но днем стало теплее, и наконец я цветок, что могу снять слои газеты, которые позволяют изолировать часть моих ботинок от морозной берлинской зимы. Это также облегчало ходьбу.

Верховное командование вермахта (ОКВ) располагалось, пожалуй, в самом большом административном комплексе Берлина: пятиэтажное здание из серого гранита на северной стороне Ландвер-канала, оно занимало весь угол Бендлерштрассе и Тирпитцуфер. Бывший штаб Императорского флота Германии, он был более известен как Бендлерблок. Офисы Бюро по адресу Блюмешхоф, 17 высмотрели на заднюю часть этого здания и розарий, который летом наполнил воздух таким видимым роз, что некоторые из нас, кто там работал, называли его цветочным домом. В моем кабинете под карнизом высокой красной двускатной крыши у меня был письменный стол, картотечный шкаф, ковер на деревянном полу и кресле — у меня была даже картина и бронзовый предмет из собрания искусства. У меня не было портрета вождя. Мало кто работал в ОКВ.

Обычно я рано приходил на работу и задерживался допоздна, но это не было общей лояльностью или профессиональным рванием. Система отопления в цветочном домике была настолько мощной, что холодные оконные стекла всегда потребляли конденсат, так что обнаружилось, что они протирают их прежде, чем выглянуть на улицу. Были даже санитары в униформе, разжигали уголь в закрытых кабинетах; что было так же хорошо, как они были огромны. Все это в офисе было намного комфортнее, чем дома, особенно если была организована щедрость OKW, которая всегда была на столе открыта. В основном еда была просто кашей — картошкой, макаронами и хлебом — но ее было много. В уборных было даже мыло и туалетная бумага, а в столовой газеты.

Бюро по военным делам в составе международного юридического отдела вермахта, начальником которого был больной вход Максимилиан Вагнер. Ему подчинялся мой начальник, судья Йоханнес Гольдше. Он установился в 1939 году. было около шестидесяти, светловолосый, с наблюдениями усами, крючковатым носом, большими ушами, лбом огромной высоты с крышу цветочного домика и олимпийским презрением к нацистам. это связано с многолетней частной практикой в качестве юриста и судьи во времена Веймарской республики. Его назначение в бюро практически не было связано с его сознанием, а во всем — с опытом выявления побочных явлений, поскольку он был заместителем аналога прусского бюро во время Великой войны.

По закону прошлого вермахт не должен был интересоваться своим положением, и он очень серьезно относился к этой независимости. В юридическом конторе вермахта ни один из шести юристов, заботясь о регулировании различных воинских служб, не был членом партии. Хотя я и не был юристом, я очень хорошо написал. Я думаю, что Гольдше обширный берлинский детектив имеет тупиковые проявления в изъятиях, проявления более изощренных проявлений, и он часто используется для расследования дел, где требуется более надежный метод дознания, чем просто снятие выявлений. Немногие из судей, работавших в бюро, были встречены с отлынивающими свиньями и лживыми фрицами, составляющими современную немецкую армию, особенно с теми, кто сам оказался среди обитателей, так грубо, как они иногда заслуживали.

Чего ни один из последних русских судей не квалифицирован, так что это то, что свидетель в расследовании военных преступлений давало показания к наказанию: главным из них был отпуск с действительной службой. Маловероятно, что это было возможно, мы старались взять интервью у мужчин на местах, но не каждый судья хотел провести дни в поездке на русский фронт, а один или два судьи помладше, например, Карл Хофманн, случился там. отправлен на действующую службу. Те, кто испытал этот опыт, очень нервничали перед полетом на фронт, и, честно говоря, я тоже. Лучше всего провести день, чем прыгать зимой внутри промерзающего фюзеляжа железной Энни. Даже Герман Геринг предпочел поезд. Но поезд шел медленно, а нехватка угля часто приводила к тому, что локомотивы простаивали часами, часто и днями. Если бы вы были судьей в бюро, лучше всего было бы вообще избежать фронта, остаться в теплом доме в Берлине и послать кого-то в другое поле — кого-то вроде меня.

Подойдя к личному столу, я встретил составленную от руки записку с вызовом в офис Гольдше, поэтому снял пальто и ремни, взял блокнот и второй карандаш и спустился на этаж. Там было намного холоднее из-за того, что несколько окон были выбиты недавней бомбардировкой и их заменяли какие-то свистящие русские — часть развивающегося батальона военнопленных стекольщиков, плотников и кровельщиков. для восполнения нехватки квалифицированных рабочих. Достаточно. Замена окон была лучше, чем утилизация неразорвавшихся бомб RAF. И, наверное, все было лучше, чем русский фронт, особенно если ты был русским, где их уменьшение было в десять раз хуже, чем у нас. К сожалению, вероятно, это не помешало им победить.

Я пришел в дверь Гольдше, затем вошел и увидел, что он сидит у камина, окутанный, как Зевс, клубом трубочного дыма, пил кофе — случилось быть, это был его день рождения — и лицом к лицу с худощавым, почти изящным мужским летом сорока в очках, которое лицо у него было длинное и бледное, как полосатый бекон, и почти такое же обязательное выражение. Как и большинство мужчин, я видел в бюро, ни один из них не выглядел так, как будто ему место в форме. Я видел более убедительных солдат в ящике для игрушек. Я сам не чувствовал себя особенно комфортно в униформе, тем более, что у меня на левом рукаве был маленький черный треугольник SD. (Это была еще одна причина, по которой Гольдше любил, чтобы я работал там; работа в СД давала мне влияние на поле боя, которого не было в армии.) Отсутствие у них очевидных боевых способностей объяснялось легко, чем у меня: в В вооруженных силах такие люди, как Гольдше и его неизвестный коллега, назначены административные или юридические титулы, но не звания, и носили униформу с характерными погонами из серебряной тесмы, чтобы обозначить их особый статус невоенных солдат. Все это было очень запутанным, хотя осмелюсь сказать, что люди в ОКВ намного больше сбивало с толку то, как такой офицер СД, как я, стал работать в бюро, и иногда треугольник СД вызывал у меня подозрительные взгляды в столовой. Но я привык чувствовать себя не в своей тарелке в нацистской Германии. Кроме того, Йоханнес Гольдше прекрасно знал, что я не член партии, что стал членом Крипо, у меня не было большого выбора в вопросе обмундирования, и это было все, что имело значение в предыдущей прусской республиканской книге. ; это и тот факт, что я не любил нацистов почти так же сильно, как и он.

Я вытянулся на стойке рядом со стулом Гольдше и просмотрел картины на стене, пока ждал, когда исследователь обратится ко мне. Гольдше был увлеченным музыкантом, и на большинстве картин он был частью фортепианного трио, в котором ходил известный немецкий актер по имени Отто Гебур. Я не слышал, как играло трио, но я видел игру Гебура в ролике Фридриха Великого в большем количестве фильмов, чем это было приятно. У судьи звучала музыка по радио, хотя это никак не связано с его любовью к музыке: он всегда ощущал радио, когда хотел поговорить наедине, на случай, если кто-нибудь из Исследовательского отдела, который полностью под контролем Геринга, подслушивал.

— Ганс, это тот парень, о котором я тебе говорил, — сказал Гольдше. — Капитан Бернхард Гюнтер, бывший комиссар Крипо в полицейском президиуме на Александерплац, теперь прикомандированный к бюро.

Я щелкнул каблуками, как хороший пруссак, а мужчина в молчаливом приветствии помахал мундштуком.

— Гюнтер, этот чиновник судебного суда фон Донаньи, ранее работавший в рейхсминистре юстиции и имперском дворе, а в настоящее время — заместитель начальника центрального отдела абвера.

Все это, конечно, переносло, что специальные погоны, подробные нашивки на ворот и должность государственных служащих были совершенно не нужны. Фон Донаньи был бароном, а в ОКВ это был вид звания, который когда-либо имел значение.

«Пожалуйста, до встречи, Гюнтер». Донаньи говорил, как и многие берлинские адвокаты, хотя, возможно, не был таким скользким, как некоторые из тех, кого я знал. Я считаю его из технических юристов, более заинтересованными в последствиях, чем в том, чтобы использовать его для достижения одной цели.

«Не дайте этим себя одурачить колдовским значком, который он носит на рукаве», — добавил Гольдше. «Гюнтер много лет был верным гражданином республики. И чертовски хороший полицейский. Какое-то время он был настоящей занозой в банке для наших новых хозяев, не так ли, Гюнтер?

— Это не мне говорить. Но я приму комплимент. Я взглянул на серебряный поднос на столе между ними. — И, может быть, немного кофе.

Гольдше усмехнулся. 'Конечно. Пожалуйста. Садиться.

Я сел, и Гольдше помог мне выпить кофе.

«Не знаю, откуда это у Путцера , — сказал Гольдше, — но на самом деле оно очень хорошее. Как у юриста, у меня, наверное, должно быть подозрение, что он чернокожий.

— Да, наверное, следует, — заметил я. Кофе был вкусным. — По двести марок за полкило — это у вас нормально. На твоем месте я бы удержался за него и научился смотреть на другой стороне, как все в этом городе.

«О, Боже». Фон Донаньи слабого освещения. «Полагаю, я должен признаться, что кофе был приготовлен мной, — сказал он. «Мой отец получает его каждый раз, когда играет на концерте в Будапеште или Вене. Я собирался заранее упомянуть об этом, но едва ли хотел умалить ваше хорошее мнение о Путцере , Йоханнес. Теперь полагаю, что я могу наделить его неприятностями. Кофе был подарком от меня.

— Мой дорогой друг, вы слишком добры. Гольдше сравнение в мою сторону. «Отец фон Донаньи — великий дирижер и композитор Эрнст фон Донаньи». Гольдше был потрясающим снобом в отношении Протокола музыки.

— Вы любите музыку, капитан Гюнтер?

Вопрос Донаньи был скрупулезно вежливым. Глазам завладели его очками без оправы было все равно, люблю я музыку или нет; но тогда я тоже, и без фона перед моим именем я, конечно, не был так щепетилен, как он, в том, что я имел обыкновение затыкать свои уши.

«Мне нравится хорошая мелодия, если ее поет красивая девушка с хорошей парой легких, особенно когда лирика пошлая и действительно легкие. И я не могу отличить арпеджио от архипелага. Но жизнь слишком короткая для Вагнера, это я знаю.

Гольдше с течением ухмыльнулся. Он всегда, естественно, вызывает условное удовольствие от моей способности к прямолинейности, которую я любил подыгрывать. — Что еще ты знаешь? — спросил он.

— Я свистлю, когда в ванне, а это не так часто, как хотелось бы, — добавил я, закуривая сигарету. Это был еще один плюс работы в ОКВ — там всегда был достаточный запас вполне приличных сигарет. — Кстати говоря, кажется, русские уже здесь.

— Что ты имеешь в виду? — выбран фон Донаньи, на мгновение встревожившись.

— Эти ребята свистят в коридоре за дверью, — сказал я. «Искусные немецкие мастера из крупных гильдий стеклянных чинят окна цветочного домика. Они русские.

— Господи, — сказал Гольдше. 'Здесь? В ОКВ? Вряд ли это доказано идеей. Как считать безопасность?

— Кто-то должен починить окно, — сказал я. 'На улице холодно. В этом нет секрета. Я просто надеюсь, что стекло более прочное, чем стекло Люфтваффе, потому что у меня такое ощущение, что Королевские ВВС планируют ответный визит.

Фон Донаньи обнаружил себе тонкую улыбку, а затем еще более тонкую затяжку сигарет. Я видел, как дети курили с большим удовольствием.

— Как ты себя чувствуешь? Гольдше рассмотрение на другом адвокате и разъяснении. «Гюнтер был в доме в Лутцове, который был взорван, когда он взял подозрение у подозрения свидетеля. Ему повезло, что он вообще здесь.

«Конечно, я так к этому отношусь». Я постучал себя по груди. — Мне намного лучше, спасибо.

— Годен для работы?

«В груди все еще немного тесно, но в остальном я более или менее в норме».

— А свидетель? Герр Мейер?

— Он жив, но, боится, единственного происшествия, которое он собирается дать в ближайшее время, — это перед небесным судом.

— Вы его видели? — выбран фон Донаньи. — В еврейской больнице?

— Да, бедняга. Большая часть его мозга, кажется, пропала. Не то, чтобы кто-то замечал такие вещи в наше время. Но, боюсь, теперь он нам бесполезен.

— Жаль, — сказал Гольдше. — Он собирался стать важным свидетелем в деле, которое мы готовили против Королевского флота, — сказал он фон Донаньи. — Британский флот действительно, что считает возможным войти с рук. В отличие от американского флота, который распознает все наши госпитальные корабли, Королевский флот распознает более крупные госпитальные корабли, но не меньшие».

— Почему меньшие подбирают наши нераненые экипажи? — выбран фон Донаньи.

'Вот так. Очень жаль, что это дело развалилось, даже не начавшись. Опять же, это делает жизнь немного проще для нас. Не говоря уже о более вкусных. Геббельс был заинтересован в том, чтобы поставить Франца Мейера на радио. Это было бы совсем не то.

— Францем Мейером интересовалось не только министерство пропаганды, — сказал я. «Гестапо навестило меня, когда я был в государственной больнице, задал вопросы о Мейере».

'Сделали ли они?' — пробормотал фон Донаньи.

— Какие вопросы? — предположил Гольдше.

Я пожалел плечами. — Кто были его друзья и все такое. Похоже, они думали, что Мейер мог быть замешан в каком-то рэкете с контрабандой валюты, чтобы убедить швейцарцев выбрать убежище группы правосудия».

Гольдше выглядел озадаченной.

— Деньги для повышения, — добавил я. — Ну, ты же знаешь, какие у швейцарцев великодушные. Они делают весь этот прекрасный белый шоколад только для того, чтобы подсластить ложь о том, что они миролюбивы и добра. Конечно, нет. Никогда не были. Даже немецкая армия имеет обыкновенные глаголы швейцарских наемников. Итальянцы называли плохую войну, когда в ней участвовали швейцарские копейщики, потому что их боевые действия были очень жестокими.

— Что ты им сказал? — предположил Гольдше. — Гестапо?

— Я ничего им не сказал. Я пожалел плечами. «Я ничего не знаю о валютном рынке. Гестапо упомянуло несколько имен, но я о них точно не слышал. Во всяком случае, комиссар, который пришел ко мне, я его знаю. Это не так уж плохо, как офицеры гестапо. Товарищ по имени Вернер Заксе. Я не уверен, что он член партии, но не удивлюсь, если он им не был».

«Мне не нравится, когда гестапо вмешивается в наши расследования, — сказал Гольдше. «Мне это совсем не нравится. Наша судебная независимость всегда находится под председательством со стороны Гиммлера и его головорезов».

Я покачал головой. «Гестапо как собаки. Вы должны иметь доступ к каким-то временем, иначе они доступны дикими. Поверь мне на слово. Это был обычный допрос. Комиссар лизнул кость, дал мне прижать ему уши и улизнул. Просто как тот. И не надо беспокойства. Я не вижу, чтобы кто-то ликвидировал этот отдел из-за того, что семеро правосудия без разрешения отправились кататься по маршрутам в Швейцарии».

Фон Донаньи пожалел плечами. — Капитан Гюнтер, вероятно, прав, — сказал он. — Этот комиссар просто делал ходы, вот и все.

Я терпеливо встречал, отхлебнул кофе, подавил естественное любопытство, откуда именно фон Донаньи узнал, что Мейер бывает в Еврейской больнице, и представляет собой собрание в порядке. — О чем вы хотели меня видеть, сэр?

«О, да». Гольдше Эд. — Ты уверен, что сейчас в форме?

Я уверен.

«Хороший». Гольдше посмотрел на своего друга-аристократа. «Ганс? Не могли бы вы просветить капитана?

«Безусловно». Фон Донаньи отложил мундштук, снял очки, аккуратно сложил носовой платок и начал протирать линзы.

Я потушил сигарету, открыл блокнот и приготовился делать кое-какие заметки.

Фон Донаньи покачал головой. «Пожалуйста, просто вы верьте сейчас, если хотите, капитан», — сказал он. — Когда я закончу, вы, возможно, поймаете мою просьбу не делать никаких записей об этой встрече.

Я закрыл блокнот и стал ждать.

«После встречи в Глейвице немецкие войска вторглись в Польшу 1 сентября 1939 года, шестнадцать дней спустя Красная Армия вторглась с востока в соответствии с пактом Молотова-Риббентропа, подписанным между двумя странами 23 августа 1939 года. Германия. аннексировал западную Польшу, а Советский Союз располагал восточную половину в своих украинских и белорусских республиках. Около четырехсот тысяч польских солдат попало в плен к вермахту, еще не менее четверти миллионов поляков попало в плен к Красной Армии. Нас здесь интересует судьба поляков, пленах в плену русскими. С тех пор, как Вермахт вторгся в Советский Союз…

— В этой Германии планета всегда не везло, — сказал я. — Я имею в виду ее друзей.

Не обращая внимания на мой сарказм, фон Донаньи снова надел очки на лицо и вернулся: «Возможно, уже в августе 1941 года абвер получил сообщения о массовых убийствах польских офицеров, имевших место весной или в начале лета 1940 года. Только прогнозы. До сих пор, пожалуй.

— Есть полк связи, 537-й, под командованием подполковника Фридриха Аренса, дислоцированный на месте под названием Гнездово под Смоленском. Я так понял от судьи Гольдше, что вы были в Смоленске, капитан Гюнтер?

'Да сэр. Я был там летом 1941 года».

Он прямо. 'Это хорошо. Тогда вы поймете, о какой стране я говорю.

— Это свалка, — сказал я. «Я не понимаю, почему мы вообще решили, что это стоит запечатлеть».

— Э-э, да. Фон Донаньи терпеливо поглощает. «По-видимому, Гнездово — это район густого леса к западу от города, где обитают волки и другие дикие звери, и прямо сейчас, как и ожидается, весь район покрыт толстым слоем снега. 537-й дислоцируется в замке или на вилле в лесу, который раньше использовал российскую тайную полицию — НКВД. У них работает несколько хиви — русские военнопленные, как те стекольщики в коридоре, — и несколько недель назад из этих хиви рассказали, что волк выкопал в лесу естественной останки. Изучив это место для себя, Аренс вспомнил, что нашел не одну, а несколько пищевых костей. Отчет был передан нам в абвер, и мы приступили к оценке этой разведывательной информации. Предстал ряд возможностей.

«Первое: кости из братской могилы политзаключенных, расстрелянных НКВД во время так называемой Большой микросхемы 1937–1938 годов после первых годов и второго московских процессов. По известным оценкам, около миллионов советских граждан были убиты и захоронены в братских могилах на территории к западу от Москвы в районе тысяч километров.

Во-вторых, это кости из братской могилы, пропавших без вести польских офицеров. Советское правительство утвердило польского премьер-министра в изгнании генерала Сикорского, что все польские военнопленные были освобождены в 1940 году после того, как их перевезли в Маньчжурию, и что Советы просто потеряли следы многих людей из-за войны. , но официальным источником в Лондоне кажется очевидным, что поляки им не верят. Ключевым случаем в подозрениях абвера в том, что эти косточки несут польское офицерство, является тот факт, что это заключение согласовывается с ежегодными отчетами разведки о польских офицерах, состоявшихся в том случае, когда произошло увеличение количества железнодорожной станции в Гнездово в мае 1940 года. Послание Молотова к фону Риббентропу о подписании пакта о ненападении в 1939 году всегда приводило нас к предположению, что Сталин питается к полякам глубокой ненавистью, восходит к поражению Советского Союза в польско-советской войне 1919-1920 годов. Также его сын был убит польскими партизанами в 1939 году.

«Третье: братская могила — это место боя между Вермахтом и Красной Армией. Это, вероятно, самый маловероятный сценарий, поскольку Смоленское сражение произошло в основном южнее Смоленского, а не западнее. Более того, вермахт взял в плен более трехсот тысяч красноармейцев, и большая часть людей осталась в живых, связавшись в лагере к северо-востоку от Смоленска».

— Или работай в коридоре снаружи, — сказал я услужливо.

— Пожалуйста, Гюнтер, — сказал Гольдше. — Дай ему закончить.

«Четвертое: это, пожалуй, наиболее политически чувствительная из всех возможностей, и именно поэтому я предположил, что вас воздерживается от заметок, капитан Гюнтер».

Нетрудно было догадаться, почему фон Донаньи медлил с описанием четвертой возможности. Было трудно говорить на эту тему – было трудно для него и еще труднее для меня, у которого был непосредственный опыт некоторых из этих ужасных дел, которые были крайне «политически деликатными».

«Четвертая одна вероятность того, что это из многих братских могил в этом районе, где полно правосудия, убитых эсэсовцами», — сказал я.

Фон Донаньи издан. «СС очень скрытно относится к вопросам, — сказал он. — Но у нас есть информация, что специальный батальон СС, приданный группе Б Готтлоба Бергера и включает в себя командный оберштурмфюрер по имени Оскар Дирлевангер, весной прошлого года активно действовал в районе к западу от Смоленска. Точных данных нет, но по одной из поступлений у нас оценок, единственный батальон Дирлевангера берет на себя ответственность за потерю меньшего количества четырнадцати тысяч человек.

«Последнее, что мы хотим сделать, — это поступить на пятки СС, — сказал Гольдше. — Это означает, что это вопрос, требующий строжайшей конфиденциальности. Откровенно говоря, если мы будем раскапывать массовые захоронения, которые они устроили, нам стреляют за ад.

— Это деликатный способ выразиться, судья, — сказал я. — я думаю, я предполагаю, что вы должны послать меня в Смоленск и расследовать это дело, то я уверен, что это та самая братская могила, которую мы обнаруживаем, вы это видите?

— Короче говоря, да, — сказал Гольдше. «Сейчас земля сильно промерзла, поэтому нет возможности выкапывать новые тела. Не на несколько недель. А пока нам нужно узнать все, что можно. Так что, если бы вы могли провести там пару дней. Поговорите с кем-нибудь из мест, посетите участок, оцените события, а затем вернитесь в Берлин и доставьте мне прямо. Если это наша юрисдикция, то мы организуем почти полное распространение чрезвычайных ситуаций с распространением судов. Он пожаловался на плечи. — Но посылать судью на рекламу было бы слишком.

— Согласен, — сказал фон Донаньи. — Это пошлет неправильные сигналы. На рекламу лучше держать все в секрете.

— Позвольте мне проверить мою стенографию в уме, джентльмены, — сказал я. — О том, что вы хотите, чтобы я сделал. Так что, как я знаю, точно. Если в этой братской могиле полный суд, то я должен забыть об этом. Но если там полно польских офицеров, то это мясо Бюро. Это то, что вы хотите сказать?

— Это не очень изящный способ выразиться, — сказал фон Донаньи, — но да. Это именно то, что от вас требуется, капитан Гюнтер.

На мгновение он взглянул на пейзаж над камином Гольдше, как будто желая обнаружить себя там, а не в прокуренном офисе в Берлине, и я изящно, как краем рта начинает собираться усмешка. Это была одна из тех итальянских катастроф, которые писали в конце летнего дня, когда свет интересовал художника, а какие-то экспортные старички с ожиданием бородами и в тогах стояли вокруг разрушенного классического пейзажа и задавали себе вопросы, кто собирался провести необходимый ремонт наблюдения, потому что все молодые люди ушли на войну. В те аркадные дни у них не было русских военнопленных, чтобы чинить окна.

Моя ухмылка переросла в полное презрение его к тонкой чувствительности.

— О, но это не будет тонко, джентльмены, — сказал я. — Я могу обещать тебе это. Конечно, далеко не так тонко, как на этой красивой картинке. Смоленск – это не буколический полурай. Руины, конечно, но руины, потому что так их спасают наши танки и артиллерия. Это руины, полные уродливых напуганных людей, которые едва добыли себе пропитание, когда появился вермахт, требуя, чтобы их накормили и напоили за небольшие деньги. Не Зевс будет соблазнять Ио, это будет фриц, пытающийся изнасиловать бедную крестьянскую девушку; а в Смоленске красивый пейзаж покрыт не янтарным сиянием теплого итальянского солнца, а твердой вечной мерзлотой. Нет, это не будет тонко. И, вероятно, по мне, в теле, которое побывало в земле, нет ничего утонченного. Удивительно, каким бы невероятным явлением оно ни происходило, и как быстро оно становится действительно чем-то очень неприятным. Например, запах. Тела имеют привычку разлагаться, если пробыли в земле какое-то время.

Я закурил еще одну сигарету и наслаждался их совместным дискомфортом. Наступило молча продолжительное. Фон Донаньи нервничал из-за чего-то — возможно, даже больше, чем то, что он мне только что сказал. Или, может быть, он просто хотел ударить меня. Я получаю много этого.

— Я понимаю вашу точку зрения, — добавил я, на этот раз более услужливо, — я имею в виду СС. Мы бы не хотели расстраивать их, не так ли? И, вероятно, по мне, я знаю, о чем говорю, я уже делал это раньше, так что я также боюсь не делать этого снова».

«Есть и пятая возможность, — добавил Гольдше, — поэтому я предпочел, чтобы на месте случился настоящий сыщик».

— И это?

«Я хотел бы, чтобы вы были абсолютно уверены, что все это не является какой-то жуткой ложью, придуманной министерством пропаганды. Что это тело не было специально подготовлено, чтобы играть сначала нам, а потом и мировым СМИ, как по-королевски. Потому что не заблуждайтесь, джентльмены, именно это и происходит, если реализуется, что это кольцо карлика.

Я уверен. 'Справедливо. Но вы наверняка забываете о шестой возможности.

Фон Донани нахмурился. 'И что это?'

«Если это действительно братская могила, значит, она полна польских офицеров, убитых немецкой армией».

Фон Донаньи покачал головой. — Невозможно, — сказал он.

'Это? Я не понимаю, как может существовать твоя вторая возможность без возможности и шестой.

— Логически это верно, — признал фон Донаньи. «Но факт остается фактом: немецкая армия не убивает военнопленных».

Я ухмыльнулся. — О, тогда все в порядке. Простите, что упомянул об этом, сэр.

Фон Донаньи немного покраснел. Вы не слышали много сарказма в концертном зале или Императорском дворе, и я сомневаюсь, что он разговаривал с настоящим полицейским с 1928 года, когда, как и любой другой другой аристократ, он поддал требования о разрешении на огнестрельное оружие, чтобы он мог стрелять. вепрь и нечетный большевик.

«Кроме того, — продолжал он, — эта часть России находится в руках немцев только с сентября 1941 года. Это и то, что это вопрос войны прошлого, кто из поляков был пленником Германии, пленником Советского Союза. Эта информация уже рассмотрена польским правительством в Лондоне. Уже по этой причине должно быть легко установить, был ли кто-нибудь из пленных Красной Армии. Вот почему я сам считаю крайне маловероятным, чтобы это образовалось что-то сфабрикованное министерством пропаганды. Потому что все это было бы слишком легко опровергнуть.

— Возможно, вы правы, Ганс, — признал признание.

— Я прав, — добавил фон Донаньи. — Ты знаешь, что я прав.

— Тем не менее, — сказал уверен судья, — я хочу быть таким, с чем именно мы имеем дело. И как можно быстрее. Так ты сделаешь это, Гюнтер? Не спуститесь ли вы туда и посмотрите, что вы можете узнать?

У меня не было никакого желания снова увидеть Смоленск или, если на то пошло, где-либо еще в России. Вся страна наполнила меня смесью страха и стыда, не было никаких сомнений в том, что бы ни случилось ни сокровища Красная Армия во имя коммунизма, столь же гнусные происшествия совершались СС во имя нацизма. Случайности были более гнусными. Казнить сотрудников офицеров в форме — это одно, я сам имел в этом не имеющий опыта, — но совсем другое дело — убивать женщин и детей.

'Да сэр. Я пойду. Конечно, я пойду.

— Молодец, — сказал судья. — Как я уже сказал, если есть хоть намек на то, что это дело рук головорезов из СС, ничего не делайте. Поскорее убирайся из Смоленска к чертям, приезжай прямо домой и делай вид, что ничего об этом не знаешь.

'С удовольствием.'

Я криво улыбнулась и покачала головой, задаваясь вопросом, на какой волшебной вершине горы обитают эти двое мужчин. Возможно и видеть вниз, что здесь важно — важно для Германии. У меня были более насущные заботы — например, я сам. И с того места, где я сидел, все дело по расследованию массового убийства каких-то поляков выглядело очень похоже на то, как один осел позовет другого осла длинноухим.

'Здесь что-то не так?' — выбран фон Донаньи.

«Только мне немного трудно понять, как кто-то может думать, что нацистская Германия может когда-либо заниматься моральным превосходством в таком вопросе».

«Расследование, из-за чего белая книга может быть чрезвычайно сложной для восстановления нашей репутации честной игры и честности во всем мире», — сказал судья. — Когда все это закончится.

Вот так. Белая книга. Доказательства, которые влиятельные и уважаемые люди, такие как судья Гольдше и судебный представитель фонда Донаньи, выбрали из архива министерства иностранных дел после окончания войны, чтобы показать другим влиятельным и уважаемым людям из Англии и Америки, что не все немцы вели себя так плохо, как нацисты. , или что русские были такими же плохими, как и мы, или что-то в этом роде. Я сомневался в том, что это сработает.

«Помните мои слова, — сказал Донаньи, — если это то, что я думаю, то это только начало». Мы должны где-то восстановить нашу моральную структуру».

— Скажи это эсэсовцам, — сказал я.


ГЛАВА 5

Среда, 10 марта 1943 г.

В шесть утра очень холодным берлинским утром я прибыл на аэродром Тегель, сесть на свой рейс в Россию. Впереди был долгий путь, хотя до Смоленска добиралась только половина из десяти других пассажиров трехмоторного Ю-52. Большинство, вероятно, вышло в конце первых этапов пути — от Берлина до Растенбурга, — который длился всего четыре часа. После этого был ответный этап в Минске, который длился еще четыре часа, перед числом этапа – два часа – в Смоленске. С задержкой для дозаправки и скорой пилота в Минске весь путь до Смоленска должен быть задержан одиннадцать с половиной часов, что помогло объяснение, почему меня отправили, а не какого-то толстозадого суда с больной спиной. из юридического отдела вермахта. Поэтому я был удивлен, когда заметил, что один из дюжин или около других пассажиров, прибывающих на взлетно-посадочную полосу в комплексе «Мерседесе» с шофером, был не кем иным, как привередливым судебным чиновником из абвера Гансом фон Донаньи.

— Это совпадение? — весело спросил я. — Ты пришел проводить меня?

'Мне жаль?' Он нахмурился. — О, я не узнал тебя. Вы летите в Смоленск, не так ли, капитан Бернхард?

— Если только вы не знаете что-то другое, — сказал я. — Меня зовут Гюнтер, капитан Бернхард Гюнтер.

'Да, конечно. Нет, так случилось, что я лечу с тобой в одном самолете. Я собирался потом ехать на поезде, но передумал. Но теперь я не уверен, что сделал правильный выбор.

— Боюсь, с этим ты между стеной и свирепой собакой, — сказал я.

Мы поднялись на борт и заняли свои места на гофрированного фюзеляжа: это было все равно, что сидеть в бараке рабочего.

— Выходит у «Волчьего логова»? Я посоветовал. — Или до самого Смоленска?

— Нет, я иду до конца. Он быстро добавил: «У меня срочное и неожиданное дело Абвера, предметы я должен заняться с фельдмаршалом фоном Клюге в его штабе».

— Принес коронавирусный ланч, а?

'Хм?'

Я обязательно на сверток, который он держал под мышкой.

'Этот? Нет, это не мой обед. Это подарок для кого-то. Немного Куантро.

«Куантро. Настоящий кофе. Есть ли что-нибудь кроме талантов вашего великого отца?

Фон Донаньи собрал свою тонкую крону, вытянул тонкую шею поверх сшитого на заказ воротника туники. — Пожалуйста, извините меня, капитан.

Он помахал штаб-штабом начальникам с красными фонарями на брюках и сел с ними в противоположном конце корпуса, сразу за кабиной. Даже на Ju52 такие люди, как фон Донаньи и штабные офицеры, каким-то образом ухитрились создать свой собственный первоклассный самолет; дело было не в том, что места впереди были лучше, просто ни один из этих фламинго не хотел заниматься с младшими офицерами, как я.

Я закурил сигарету и решил устроиться поудобнее. Двигатели завелись, и дверь закрылась. Второй пилот запирал дверь и складывался в одну из двух собранных на балке пулеметов, которые можно было перемещать вверх и вниз по корпусу.

— Нам не хватает члена экипажа, джентльмены, — сказал он. — Так кто-нибудь знает, как пользоваться одним из них?

Я смотрю на своих попутчиков. Никто не говорил, и я задавался вопросом, какой смысл перевозить кого-либо из этих людей ближе к фронту; ни один из них не выглядел так, как будто он мог открыть дверной замок, не говоря уже о MG15.

— Да, — сказал я, поднимая руку.

— Хорошо, — сказал второй пилот. — Шанс один к сотне, когда мы вылетаем из Берлина, наткнемся на «Москито» британских ВВС, так что оставайтесь наготове через пятнадцать минут, а?

— Конечно, — сказал я. — А в Смоленске?

Второй пилот покачал головой. — Линия фронта проходит в пятистах милях к востоку от Смоленска. Это слишком далеко для русских истребителей.

— Что ж, это облегчение, — сказал кто-то.

— Не волнуйтесь, — усмехнулся второй пилот. — Холод, вероятно, убьет тебя до этого.

Мы взлетели на рассвете раннего утра, и когда мы были на водопаде, я встал, открыл окно и выжидающе высунул пулемет. Седельный барабан вместил семьдесят патронов, но мои руки вскоре так замерзли, что я не очень-то переживал в том, что мы можем что-нибудь задеть им, и испытал большое облегчение, когда второй пилот крикнул в ответ, что я могу встать. Я с большим облегчением закрыл окно от морозного воздуха, наполнившего самолет.

Я сел, сунул онемевшие руки под мышки и решил уснуть.

*

Четыре часа спустя, когда мы подошли к Растенбургу, в Восточной Пруссии, люди оборачивались на свои места и, выглядывая в окно, жадно обнаруживая мельком, встречались штабом вождя, прозванным Волчьим логовом.

«Ты его не увидишь», — сказал какой-то всезнайка, побывавший там раньше. «Все здание замаскировано. Если вы могли это видеть, то и гребаные Королевские ВВС тоже могли».

— Если бы они могли зайти так далеко, — сказал кто-то еще.

«Они не должны были добраться до Берлина, — сказал другой, — но каким-то образом, вопреки всем предсказаниям, они это сделали».

Мы приземлились в нескольких милях к западу от Волчьего логова, и я пошел искать ранний обед или поздний завтрак, но, не найдя ни того, ни другого, я сел в хижину, которая была почти такой же холодной, как самолет, и съел несколько скудных бутербродов с сыром, которые у меня были. взял с собой на всякий случай. Я больше не видел фон Донаньи, пока мы не вернулись в самолет.

Воздух между Растенбургом и Минском был тяжелее, и время от времени «юнкерсы» падали камнем, прежде чем удариться о дно кармана, как ведро с водой в колодце. До того, как фон Донаньи начал выглядеть очень зеленым.

«Возможно, вам стоит выпить немного этого спирта», — сказал я, грубо говоря, что я и сам не возражал бы против капли.

«Какая?»

— Куантро твоего друга. Тебе следует немного выпить, чтобы успокоить желудок.

С минуты на минуту он выглядел сбитым с толку, а потом слабо покачал головой.

Один из других пассажиров, лейтенант СС, который сел в самолете в Растенбурге, достал фляжку персикового снапса и раздал ее всем. Я откусил его как раз в момент, когда мы попали в еще одну большую воздушную яму, и эта, естественно, вышибла всю жизнь из фона Донаньи, который упал на пол фюзеляжа в глубоком обмороке. Преодолев свой естественный инстинкт, который всегда был одержим людьми в первом классе, чтобы они сами позаботились о себе, я опустился на колени рядом с ним, расстегнул воротник своей гимнастерки и влил немного лейтенантского шнапса между его губами. Именно тогда я увидел адрес на пакете фона Донаньи, который все еще имеет место под его сиденьем.

Полковник Гельмутифф, Координационный отдел вермахта, Замок Гнева, Волчье логово, Растенбург, Пруссия.

Фон Донаньи открыл глаза, вздохнул и сел.

— Ты просто потерял сознание, вот и все, — сказал я. — Может быть, тебе лучше немного полежать на полу.

Так он и сделал, и действительно намерен поспать пару часов, в то время, как время от времени, я задавался определенным, не забыл ли фон Донаньи доставить свою бутылку Куантро своему полковнику Стиффу в Волчье логово, или, возможно, он изменил свое мнение о передаче такой щедрый подарок. Если выпивка и была чем-то вроде кофе, то она наверняка была превосходной, слишком высокой, чтобы ее раздавать. Он вряд ли мог потерять о пакете, так как я был, что он взял с собой, когда мы встретились из присутствующих в Растенбурге. Так почему же он не отдал его одному из представителей ординарцев доставки полковнику Стиву или даже, если он им не доверял, одному из других штабных офицеров, направлявшихся прямо в Волчье логово? Донаньи, что Штиффа больше нет в Волчьем Логове — это было бы все понятно. Но, как зуд, который продолжал возвращаться, никакое количество почесываний, которые я делал, гарантировал, не избавляло от того факта, что неспособность фона Донаньи доставила свою драгоценную бутылку просто казалась странной.

Во время четырехчасового перелета между Растенбургом и Минском не так много дел.

Когда через несколько часов мы добрались до Смоленска, было еще светло, но ненадолго. Почти час до этого мы летели над бесконечным густым зеленым ковром деревьев. обнаружено, что в России деревьев больше, чем где бы то ни было на земле. Деревьева было так много, что временами «юнкерсы» почти казались неподвижными на берегу, и мне естественно, что мы дрейфуем над первозданным пейзажем. Я полагаю, что Россия настолько близка, насколько это возможно, к тому, какая должна быть земля, которую охватывают годы назад — во многих отношениях; Вероятно, это было прекрасное место для белка, хотя, возможно, не такое уж идеальное место для человека. Это выглядело как хорошее место для этого. Вы могли бы спрятать различные случаи в ландшафте, произошло то, что находится под нашим самолетом, и вид этого наполнил меня ужасом не только от того, что я мог найти там внизу, но и от того, с чем я мог столкнуться снова. Это была лишь призрачная возможность, но я чувствовал, что зимой 1943 года не место быть офицером СД с нечистой совестью.

Фон Донаньи полностью выздоровел к тому времени, когда к северу от города наконец появились поляна в лесу, похожая на длинный зеленый бассейн, и мы приземлились. Ступени быстро встали на асфальт, и мы встретили наступившую ветру, которая быстро проделала рваную дыру в моей шинели, в туловище, оставив меня холодным, как замороженная селедка, и возникла эта массивная селедка, так же не к попаданию. Я натянул глушилку на замерзшие уши и огляделся в поисках признаков кого-то из полка связи, должен был меня встретить. Тем временем мой бывший попутчик не обратил на себя никакого внимания, спустившись по трапу, и тут же был встречен вышестоящими старшими начальниками, один из которых был генералом, у которого меха на воротнике было больше, чем у эскимоса, и казался совершенно равнодушным к собственной недостатку. транспорта, когда, громко смеясь, он и его приятели обменивались рукопожатием, пока санитар загружал его багаж в их большую штабную машину.

«Татра» с черно-желтым флажком и номером 537 на капоте остановилась рядом со штабной машиной, и из него вылезли два офицера. Увидев генерала, два офицера отдали честь, были бегло встречены и подошли ко мне. У «Татры» был поднят верх, но окон не было, и явно, что меня ждет еще одно холодное путешествие.

— Капитан Гюнтер? — сказал высокий мужчина.

'Да сэр.'

— Я подполковник Аренс из 537-го полка связи, — сказал он. — Это лейтенант Рекс, мой адъютант. Добро пожаловать в Смоленск. Рекс собирался случиться с тобой один, но в последнюю минуту я решил, что у тебя есть шанс, и полностью отказался от твоего пути в замке.

— Я очень рад, что вы сделали это, сэр.

Через мгновение штабная машина уехала.

«Кем были фламинго?» Я посоветовал.

— Генерал фон Тресков, — сказал Аренс. — С полковником фон Герсдорфом. Не могу сказать, что узнал третьего офицера. У Аренса было мрачное лицо — он не был некрасивым — и еще более мрачный голос.

— А, это профилактика.

— Что ты имеешь в виду?

— Тот офицер — тот, вы не обнаружили, тот, что прибыл из очевидца, — тоже был аристократом, — который объяснил я.

— Понятно, — сказал Аренс. — Фельдмаршал фон Клюге руководит штабом группы армий, как будто это филиал Немецкого клуба. Я получаю приказы от генерала Оберхаузера. Он профессиональный военный, как и я. Он не аристократ; и не так плохо, как штабисты ходят. Мой прогрессивный полковник Беденк говорил, что вы никогда не узнаете точно, сколько там штабных офицеров, пока не проникнете в бомбоубежище.

— Мне нравится голос вашего старого полковника, — сказал я, направляясь к «Татре». «Он и я озвучим так, как будто мы скроены из одной ткани».

— Возможно, ваша одежда немного темнее, чем его, — многозначительно заметил Аренс. — Особенно ткань другого твоего мундира — парадного. После того, что он увидел в Минске, Беденк с трудом мог находиться в одной комнате с офицером СС или СД. Вы должны быть размещены с нами из соображений безопасности, я должен признаться, что отображение то же самое. Я был немного удивлен, когда мне генерал-майор баланса Остер из абвера сказал, что Бюро присяжных эсэсовца. В моем исследовании мало любви между СД и вермахтом.

Я ухмыльнулся. «Я ценю человека, который прямо выходит и говорит о том, что у него на уме. Такого не так много со времен Сталинграда. Особенность в униформе. Так что, как один профессиональный руководитель, позвольте мне сказать вам это. Другая форма — легкий костюм и фетровая шляпа. Я не гестапо, я просто полицейский из крипо, который работал в отделе футбола, и я здесь не для того, чтобы ни за кого шпионить. Я намерен вернуться в Берлин, как только закончу просмотр всех собранных вами улик, но скажу вам откровенно, сэр, в основном я просто забочусь о себе, и мне наплевать на то, что твои секреты.

Я положил руку на длинную лопату, прикрепленную к капоту «Татры». Маленькие машины не годились ни в грязи, ни в снегу, и часто имели место их выкапывание или сгребание гравия под колесами: за задним сиденьем, вероятно, в сумке с ним.

— Но если я вам лгу, полковник, вы можете дать мне это по голове, и пусть ваши люди закопают меня в лесу. С другой стороны, вы можете подумать, что я уже сказал достаточно, чтобы похоронить меня самостоятельно.

— Справедливо, капитан. Полковник Аренс плотности и вынул маленький портсигар. Он предложил одну мне и индивидуальному лейтенанту. — Я ценю вашу откровенность.

Мы вдыхали их в жизни до тех пор, пока в морозном океане почти невозможно было отличить дым от горячего дыхания.

— Итак, — сказал я. — Вы упомянули что-то о том, что вас поселили? Если бы он мне не понадобился, чтобы вернуться в Берлин, я мог бы с надеждой ожидать, что никогда больше не увижу Юнкерс 52».

— Конечно, — сказал Аренс. 'Ты должен быть устал.'

Мы залезли в Татру. Мы уже мчались по вполне приличной дороге.

— Ты останешься с нами в замке, — сказал Аренс. — Это Днепровский замок, который стоит вдоль большой дороги на Витебск. Почти вся группа армий «Центр», корпус ВВС, гестапо и мой отряд принадлежат к западу от Смоленска, в районе Красного Бора. Штаб Генерального Штаба находится в соседнем санатории, который не хуже, чем здесь, но в замке у нас не так уж плохо с сигналами. Мы, Рекс?

'Нет, сэр. Думаю, мы хорошо устроились.

«Здесь есть кинотеатр и баня, есть даже тир. Grub довольно хорош, вы будете ожидаемы. Большинство из нас — в возникающих случаях, офицеры — в сам Смоленск практически не заходят. Аренс махнул в сторону луковичных шпилей на горизонте слева от нас. — Но это неплохое место, если честно. Скорее исторический, правда. Здесь больше церквей, чем можно пол отполировать. Рекс отлично подходит для таких вещей, не так ли, лейтенант?

— Да, сэр, — сказал Рекс. — Там прекрасный собор, капитан. Предложение. Не исключено, что вы увидите это, пока вы здесь. То есть, если вы не слишком заняты. По праву его вообще не должно быть: во время осады Смоленска в начале XVII века защитники города заперлись в склепе, где происходили склады общественного питания, и взорвали его и себя, чтобы не откладывать в руки поляков. История повторяется, конечно. Местное НКВД хранило в склепе Успенского собора часть своих кадровых и бытовых дел — для защиты от люфтваффе — и когда стало ясно, что город вот-вот будет нами захвачен, задержаны их взорвать вверх, как в Киеве, у здания городской Думы. Только взрывчатка не взорвалась.

«Я знал, что есть причина, по которой его не было в моем маршруте».

— О, собор в полной безопасности, — сказал Рекс. — Большая часть взрывчатки убрана, но наши инженеры считают, что в склепе еще много спрятанных бомб. Одному из наших людей снесло лицо, когда он открыл там карточный шкаф. Так что только склеп остается для посетителей. Большая часть материалов имеет ограниченный забор для военной разведки и, вероятно, к настоящему времени устарела, поэтому чем больше времени проходит, тем менее важным кажется риск их просмотра. Он пожаловался на плечи. — В любом случае, это действительно очень впечатляющее здание. Так думал.

— Я понятия не имел, что он зашел так далеко, — сказал я.

— О да, — сказал Рекс. — Он действительно был Гитлером… — он был убит на полуслове.

— своего Гитлера времени, — сказал я, улыбаясь нервному лейнанту. «Да, я вижу, как это сравнение работает очень хорошо для всех нас».

— Как выяснилось, мы не привыкли к посетителям, — сказал Аренс. «В целом мы держимся особняком. Ни по какой другой причине, кроме секретности. Ну, вы ожидаете усиленную охрану с полком связи. У нас есть комната с картой, на которой указано расположение всех наших войск, из которой ясно видно, что будут наши гражданские намерения; и, конечно, все коммуникации группы происходят через нас. Само собой разумеется, что эта комната и собственно телефонная закрыта для обычного доступа, но у нас в замке работает много Иванов — четыре хиви, которые постоянно находятся на месте, и несколько женщин-сотрудников, которые каждый день приезжают из Смоленска, чтобы готовить. и скивви для нас. Но в Смоленске на каждую немецкую часть работают иваны.

— Сколько вас там?

— Три старшего, включая меня, и около двадцати унтер-офицеров и рядовых, — сказал Аренс.

— И как долго вы здесь?

«Я лично? С конца ноября 1941 года. Если не ошибаюсь, тридцатого ноября.

— А партизаны? Есть какие-нибудь неприятности от них?

— Не о чем говорить. По всему миру, недалеко от Смоленска. Но у нас были воздушные атаки».

'Действительно? Пилот произнес, что это слишком далеко на восток для ВВС Айвана.

— Ну, он бы, не так ли? В Люфтваффе есть строгий предписание соблюдать этот бредовый аргумент. Но это просто неправда. Нет, у нас были воздушные атаки, все в порядке. В начале прошлого года один из жилых домов в нашем комплексе был сильно поврежден. С тех пор у нас были большие проблемы с немецкими войсками, которые рубили лес вокруг замка на топливо. Это Катынский лес. Это происходит из-за чрезвычайного противовоздушного закрытия, поэтому мне пришлось запретить вход в Катынский лес всем немецким солдатам. Это вызвало проблемы, потому что это вынуждает наши войска искать корма дальше, чего они, конечно, делать не хотят, потому что это представляет их риск партизанского нападения.

Это был первый раз, когда я услышал имя Кэтин Вуд.

— Так расскажи мне об этом теле. Тот, который присутствует волк. Я смеялся.

«Что смешного?»

— Только то, что у нас есть волк, несколько дровосеков и замок. Я не могу быть отделом от мыслей, что в этой истории должна быть парочка потерянных детей, не говоря уже о злом волшебнике.

— Может быть, это вы, капитан.

'Может быть, я. Я совершаю удар огненными ужасными щипцами. По мере того, как раньше, когда можно было достать коричневый ром и апельсины.

«Удар огненными щипцами». Аренс мечтательно повторил слова и покачал головой. — Да, я почти забыл об этом.

— Я тоже пока не упомянул об этом. Я вздрогнул.

«Теперь мне определенно не помешала бы чашка», — сказал лейтенант Рекс.

«Еще одна забавная штука, которая выскользнула из далекой Германии и не оставила адреса для пересылки», — сказал я.

— Знаешь, ты странный парень для офицера СД, — сказал Аренс.

— Это мне часто сказал генерал Гейдрих. Я пожалел плечами. — В случае возникновения, слова уверены на этот счет — я не совсем. Он приковал меня к стене и в то время мучил мою девушку».

Я рассмеялся над их очевидным дискомфортом, который на самом деле, вероятно, был меньше, чем у меня. Я не так привык к холоду, как они, и от потока морозного воздуха через Татру без окон у меня перехватило дыхание.

— Вы хотели сказать о теле, — сказал я.

«Еще в ноябре 1941 года, вскоре после того, как я приехал в Смоленск, один из моих людей использовал, что в нашем лесочке есть какая-то насыпь и что на этой насыпи стоит березовый крест. Хиви упомянули, что за год до этого в Катынском лесу нашлии перестрелки. Вскоре после этого я сказал кое-что об этом вскользь полковнику фон Герсдорфу, большое значение уделяет разведки, и он сказал, что тоже что-то слышал об этом, но что мне не следует удивляться, потому что такая большая жестокость была именно тем, что мы сражались против.

'Да. Вот что он сказал бы, я полагаю.

«Затем в январе я увидел в нашем лесу волка, что было необычно, потому что они не подходили так близко к городу».

— Как партизаны, — сказал я.

'В яблочко. В основном они шли дальше на запад. Фон Клюге охотится на них со своим собственным Путцером , который русский.

— Значит, он не особо беспокоится о партизанах?

'Едва. Вместо этого он охотился на кабанов, но зимой предпочитает охотиться на волков с полным — сторча он держится здесь внизу. Боль часть времени даже не удосуживается приземлиться и собирать мех. Я думаю, ему просто нравится убивать».

— Вокруг этих заразных мест, — сказал я. — В последующем случае выживет о волке.

«Он был на холме в Катынском лесу, рядом с крестом, и выкопал несколько пищевых костей, что, должно быть, заняло время, потому что земля еще как железо. Я полагаю, это было голодно. Я посоветовал доктора осмотреть останки, и он заявил, что это люди. Я решил, что это должно быть солдатской могилой, и сотрудником, ответственным за захоронение поблизости. Я также сообщил об обнаружении лейнанту Воссу из полевой полиции. И я поместил это в свой отчет группы, который его, должно быть, передала в абвер, потому что они тревожились и сказали, что вы приедете. Они также сказали мне не говорить об этом ни с кем».

— А ты?

— Пока нет.

'Хороший. Пусть так и будет.

Уже стемнело, когда мы добрались до замка, который на самом деле был обнаружен не замком, а двухэтажной белой лепниной на четырнадцать-пятнадцать комнат, одна из которых была временно отведена мне. После отличного обеда с настоящим мясом и картошкой я прибыл с Аренсом в короткую экскурсию, и быстро стало очевидно, что он довольно гордится своим «замком» и еще больше гордится своими людьми. Вилла была теплой и гостеприимной, в главном вестибюле горел большой камин, и, как мог Аренс, был даже небольшой кинотеатр, где раз в неделю показывали немецкий фильм. Но Аренс особенно гордился своим риском медом, потому что с большой долей русской пары он держал пасеку на территории замка. Очевидно, его люди любили его. Были места и похуже, чем Днепровский замок, где можно было проводить войну, и, кроме того, трудно не любить человека, который так увлекается пчелами и медом. Мед был вкусный, горячей воды для ванны было много, а постель была теплой и удобной.

Подпитавшись медом и шнапсом, я спал, как рабочая пчела, в улье с регулируемой температурой и заговорил о кривом домике с ведьмой в нем и заблудился в лесу с бродящим вокруг волком. В доме была даже баня и небольшой кинотеатр и оленина на ужин. Это не было кошмаром, потому что действительно нравилось сидеть в сауне, благодаря тому, что мы обнаружили друг друга намного лучше. В сауне можно хорошо познакомиться с кем угодно, даже с ведьмой.


ГЛАВА 6

Четверг, 11 марта 1943 г.

На следующее утро я проснулся рано утром, чувствуя себя немного уставшим от полета, но очень хотел продолжить свое расследование, потому что, конечно же, я еще больше хотел вернуться домой. После завтрака Аренс получил ключ от склада, где хранились останки, и мы спустились в подвал, чтобы посмотреть их. Я нашел большой брезент, расстеленный на каменном полу. Аренс отодвинулся часть, чтобы показать то, что выглядело как большеберцовая кость, малоберцовая кость, бедренная кость и половина таза. Я закурил сигарету — это было лучше, чем затхлый мясной запах, исходящий от костей, — и присел на корточки, чтобы рассмотреть поближе.

'Что это?' — уточнил я, берясь за брезент.

— От «Опеля Блиц», — сказал Аренс.

Я обнаружил, что дыму пришлось подняться мне в ноздри. О костях особо нечего было, кроме того, что это были кости костей, и что можно сказать их жевало какое-то животное — предположительно волк.

— Что случилось с волком? Я посоветовал.

— Мы прогнали его, — сказал Аренс.

— С тех пор вы видели волков?

— У меня нет, но у некоторых мужчин могли быть. Мы предлагаем спросить, если хотите.

'Да. И я хотел бы увидеть, где были найдены эти останки.

«Конечно».

Мы взяли наши шины, и снаружи к нам присоединились лейтенанты Ходт и обер-фельдфебель Криммински из 537-го полка, которые защищали от надежных солдат, ищущих дров для костров. По просьбе оберфельдфебель моей саперный инструмент. Мы шли на север по заснеженной замковой дороге в сторону Витебского шоссе. Леса имели место в основном из березов, из них были недавно срублены, что, возможно, возникла возможность рассказа полковника о добыче водных ресурсов войсками.

— Примерно в километре отсюда есть забор, закрывающий периметр территории замка, — сказал Аренс. «Но здесь, должно быть, какая-то драка, так как вы все еще можете видеть некоторые окопы и окопы».

Чуть дальше мы свернули с дороги на запад и приступили к более трудной задаче — идти по снегу. В паре сотен метров мы наткнулись на холмик и крест, сделанный из двух кусков березы.

— Примерно здесь мы наткнулись на волка и его останки, — пояснил Аренс. «Кримминский? Капитану было интересно, видел ли кто-нибудь из нас это с тех пор.

— Нет, — сказал Криммински. — Но мы слышали волков ночью.

— Какие-нибудь следы?

— Если они и были, то снег их засыпал. Почти каждую ночь здесь идет снег.

— Значит, мы бы не узнали, если бы волк вернулся на несколько секунд? Я сказал.

— Возможно, сэр, — сказал Криммински. — Но я не видел никаких признаков того, что это произошло.

— Этот березовый крест, — сказал я. — Кто его положил?

— Кажется, никто не знает, — сказал Аренс. — Хотя у лейтенанта Ходта есть теория. Не так ли, Ходт?

'Да сэр. Думаю, это не первый раз, когда здесь находят естественных останки. Моя версия рассказала в том, что когда это произошло раньше, зарубежные перезахоронили их и поставили крест».

— Хорошая теория, — сказал я. — Вы спрашивали их об этом?

«Никто ни о чем особо не рассказывает, — сказал Ходт нам. «Они все еще боятся НКВД».

— Я хочу поговорить с некоторыми из ваших обитателей, — сказал я.

— Мы неплохо ладим с записью Хиви, — сказал Аренс. «Кажется, не стоило опрокидывать блюдце с молоком, обвиняя кого-то во лжи».

— Все равно, — сказал я. — Я все еще хочу поговорить с ними.

— Тогда тебе лучше поговорить с Сусанинами, — сказал Аренс. «Это пара, с которой мы больше всего покрываем. Они присматривают за ульями и говорят русскому персоналу, что делать в замке».

'Кто еще здесь?'

«Посмотрим: есть Цанава и Абакумов — они присматривают за отмеченными цыплятами; Москаленко, который рубит намдрова; стиркой регулярно Ольга и Ирина. Наша повара Таня и Рудольфович. Маруся, кухарка. Но поверьте, я не хочу, чтобы вы их запугивали, капитан Гюнтер. Здесь царит статус-кво, и я не хочу, чтобы меня беспокоили.

— Полковник Аренс, — сказал я. «Если это действительно произошло, то вполне вероятно, что это произошло слишком поздно».

Аренс тихо выругался.

— Если только вы сами не застрелили польских офицеров, — сказал я. — Или, может быть, СС. Никто в Берлине не заинтересован в обнаружении каких-либо доказательств этого.

— Мы не стреляли ни в одного поляка, — вздохнул Аренс. — Здесь или где-нибудь еще.

«А как же Иваны? Вы, должно быть, захватили много красноармейцев после появления под Смоленском. Возможно, вы стреляли в кого-нибудь из них?

«Мы взяли в плен около семидесяти тысяч человек, многие из которых сейчас встречаются в лагере 126, примерно в двадцати километрах пятиах западнее Смоленска. И еще есть лагерь в Витебске. Капитан Гюнтер. Он на мгновение закусил губу, чем прежде продолжится: «Мне не говорят, что условия там подвержены риску, но вначале было так много русских военнопленных, что условия в иванских учреждениях были чрезвычайно суровыми».

— Значит, вы говорите, что, вероятно, не было никакой опасности для них, когда они могли так же легко умереть от голода.

— Это полка связи, черт возьми, — сказал Аренс. «Благополучение российских военнопленных не входит в мою компетенцию».

'Нет, конечно нет. Я не ожидал, что это было. Я просто пытаюсь установить факты здесь. В военное время люди имеют привычку, где их сохраняют. Вы не заметили, полковник?

— Возможно, — сухо сказал он.

— Ваш защитник, полковник Беденк. Что насчет него? Может быть, он стрелял в кого-нибудь в этом лесу?

— Нет, — добавил Аренс.

— Как ты можешь быть в этом уверен? Тебя здесь не было.

— Я был здесь, сэр, — сказал лейтенант Ходт. — Когда полковник Беденк командовал пятьсот тридцать седьмой. И даю слово, что в этом лесу нами никто не расстрелян. Ни русских, ни поляков».

— Достаточно хорошо, — сказал я. — Хорошо, тогда как насчитали СС? Некоторое время в Смоленске дислоцировалась группа специального назначения «Б». Возможно ли, что эсэсовцы спасут там несколько тысяч визитных карточек?

— Мы были в этой замке с самого начала, — сказал Ходт. «СС действовали и в других местах. И чем в первую очередь связана ваша потребность, я уверен в этом, потому что это полка. Я сам установил их командный пункт СС с телефоном и телетайпом. И местное гестапо. Вся их связь со штаб-квартирой проходит через нас. Телефон и телетайп. Весь их прочий трафик с Берлином. Если бы кто-то из поляков был расстрелян эсэсовцами, я уверен, что знал бы об этом».

— Тогда вы могли бы также знать, не расстреливали ли здесь судебное дело.

Ходт на мгновение выглядел неловко. — Да, — сказал он. 'Я бы.'

— А были ли?

Ходт колебался.

— Ну же, лейтенант, — сказал я. «Нет нужды скромничать по этому поводу. Мы оба знаем, что эсэсовцы убивают суд в России с первого дня операции «Барбаросса». Я слышал, что только за первые шесть месяцев было убито полмиллиона человек. Я пожалел плечами. — Послушайте, все, что я делаю, это устанавливает периметр безопасного расследования. Черта, за которую мне неразумно ходить в полицейских ботинках сорок шестого размера. Это значит, что любой из нас хочет сделать, это поднять крышку своей ульи. Я взглянул на Аренса. 'Правильно, не так ли? Пчелы? Когда ты открываешь их улей, верно?

— Эм, нет, ты прав, — сказал он. — Им это не особенно нравится. Он прямо. — Позвольте мне ответить на этот вопрос. Об СС. И чем они здесь занимались.

Он отвел меня на небольшое расстояние от остальных. Мы шли осторожно, так как земля была ледяной и неровной под снегом. Мне Катынский лес казался унылым местом в стране, полным таких же унылых мест. Холодный воздух висел вокруг нас, как тонкий занавес, в то время как в других местах обнаруживались клубы тумана, скатывавшиеся в углублении в земле, как дым от невидимой артиллерии. Вороны презрительно рычали на мои расспросы в верхней части деревьев, а над головой был пришвартован аэростат заграждения, чтобы предотвратить облет вражеской авиации. Аренс закурил еще одну сигарету и зевнул дымящимся шлейфом.

«В это труднодоступна, но нам здесь больше нравится зимой», — сказал он. — Всего за несколько недель весь этот лес будет полон комаров. Они сводят тебя с ума. Это всего лишь одна из многих вещей, которые производят тебя с ума здесь. Он покачал головой. — Поверьте, капитан Гюнтер, никто из нас не очень политичен. Большинство из нас просто хочет поскорее вернуться к ближайшему будущему и вернуться, если такое еще возможно после Сталинграда. Когда это произошло, мы все слушали радио, чтобы услышать, что скажет об этом Геббельс. Вы слышали речь? Из Спортпаласта?

— Я слышал. Я пожалел плечами. «Я живу в Берлине. Это было так громко, что я мог слышать каждое слово, с председательством Джоуи, даже не включая чертово радио».

«Тогда вы помните, как он определил немецкий народ, сколько ли они войны более внутренней, чем все, что можно себе представить. Он назвал это тотальной войной.

— У него довольно оборотов речи, наша Махатма Пропаганди.

'Да. Только мне кажется — всем нам в замке — что тотальная война — это то, что у нас на этом фронте с самого первого дня, и я не помню, чтобы кто-нибудь спралшивашивал кого-либо из нас, хочет ли мы этого. Аренс на ряду новых деревьев. — Вон там дорога на Витебск. Витебск находится менее чем в ста километрах к западу отсюда. Перед войной там проживало пятьдесят тысяч журналов. Как только вермахт захватил город, жившие там евреи начали страдать. В начале 1941 года на правах берега реки Западная Двина было создано гетто, и часть большого правосудия, не сбежавших и примкнувших к партизанам или просто эмигрировавших на восток, была собрана и вынуждена жить в нем: около шестнадцати тысяч человек. . Вокруг гетто был построен деревянный частокол, и внутри него условия были очень затратными: принудительные работы, голодный паёк. Число умерших от голода и болезней достигло десяти тысяч человек. Тем по меньшей мере многие из них были убиты под тем или иным предлогом в месте под названием Мазурино. Затем пришел приказ о закате гетто. Я сам видел эти приказы по телетайпу — приказы рейхсфюрера СС в Берлине. Предлогом было то, что в гетто был тиф. Может быть, было, может быть, не было. Я лично доставил назначенный приказ фельдмаршалу фон Клюге, информируя его о том, что происходит в его районе. Позже я узнал, что около пяти тысяч человек, оставшихся в живых в гетто, были изгнаны в глухую сельскую местность, где все они были расстреляны. В том-то и беда, что ты в полку связи, капитан. Очень тяжело не знать, что происходит, но, видит Бог, я действительно хотел бы этого не знать. Так вот, конкретно отвечая на ваш вопрос — о улье, о том, кто выжил: на полпути к Витебску есть город, который называется Рудня, и на предстоящем месте я бы ограничил свои расспросы куда-нибудь к востоку от него. Понять?

'Да сэр. Спасибо. Полковник, раз уж вы упомянули Махатму, у меня еще вопрос. На самом деле это было то, что мой босс упомянул меня еще в Берлине. О Махатме и его людях.

Аренс Эд. — Спроси.

— Здесь когда-нибудь был кто-нибудь из министерства пропаганды?

— Здесь, в Смоленске?

— Нет, здесь, в замке.

— В замке? С какой стати они пришли сюда?

Я покачал головой. «Это не имеет значения. Меня бы не удивило, если бы они были здесь и снимали всех тех советских военнопленных, о которых вы мне меняли, вот и все. Чтобы помочь людям на родине, мы выжили эту войну.

Конечно, я не знаю, как объяснить подозрение, не называя его полковником лжецом.

— Думаешь, мы выиграем эту войну? он определил.

— Победа или поражение, — сказал я. «Ни один из них не выглядит хорошим для Германии. Не та Германия, которую я знаю и люблю.

Аренс Эд. «Были дни, — сказал он, — много дней, когда мне трудно нравиться, что я есть или то, что мы делаем, капитан. Я тоже люблю свою страну, но не то, что делается во имя ее, и бывают моменты, когда я не могу смотреть в глаза отражения. Ты понимаешь?

'Да. И я узнаю себя, когда слышу, как вы говорите об измене.

— Тогда ты в правильном месте, — сказал он. — Ты столько же слышишь, сколько мы слышим в пятисот источниках седьмом, тогда знай, что в Смоленске много говорят об измене. Это может быть одна из причин, по которой Лидер приезжает с визитом для поднятия боевого духа.

— Гитлер едет сюда, в Смоленск?

'В субботу. Для встречи с фоном Клюге. Кстати, это должно быть секретом. Хорошо? Хотя все и его собака, кажется, знают об этом.

Один, с саперным плодом на руке, я прогулялся по Катынскому лесу. Я медленно вызывал склонность к углублению в земле, что сопровождалось наблюдаемым амфитеатром, и еще медленнее поднимался по другой стороне, и мои армейские ботинки хрустели, как старая лошадь, поедающая овес, когда они хрустели в снегу. Я не знаю, что я искал. Мерзлая земля под снегом была твердой, как гранит, и мои тщетные гранит раскопок лишь развлекали ворон. Молоток и зубило могли бы дать лучшие результаты. Несмотря на березовый крест, трудно было себе представить, что когда-либо лечили в этом лесу. Я завещал, действительно ли что-нибудь произошло там после Наполеона. Мне уже кажется, что я в погоне за дикими гусями. Кроме того, я мало заботился о поляках. Они мне никогда не нравились больше, чем англичане, которые, по-видимому, могли игнорировать ту роль, которую вероломная Польша переселилась во время прихода в 1938 году — туда вошли не только нацисты, но и поляки. , преследуя свои территориальные цели – по глупости пришли на помощь Польше в 1939 году. Несколько костей, которые я видел в замке, ни о чем особо не задерживались. Быть может, русский солдат, умерший в своем окопе, а потом найденный голодным волком? Вероятно, это было лучшее, что произошло с ужасом «Иваном», наблюдаемую ситуацию, описанную Аренсом в лагере 126. Умереть от голода было легко в мире, охраняемом и патрулируемом моими сострадательными соотечественниками.

Полчаса я бродил вокруг, становясь холоднее. Даже в перчатках у меня замерзли руки, а уши болели, как будто кто-то ударил их саперным наушником. Что же мы делали в этой пустынной стране вечной мерзлоты, так далеко от дома? Жизненное пространство, которое так жаждал Гитлер, годилось только для волков и ворон. В этом не было никакого смысла, но тогда мало что из того, что секс нацисты, имело для меня смысл. Но я сомневаюсь, что я был заражен, кто начал подозревать, что Сталинград может иметь такое же значение, как отступление Великой армии Наполеона из Москвы: ведь все, кроме Гитлера и генералов, знали, что нам в России конец.

Вдалеке, у дороги на Витебск, пара часов делала вид, что смотрит в другую сторону, но я отчетливо слышал их смех: было что-то в Катынском лесу, что странно влияло на звук, приближая его в пределах линии деревьев, как вода в миске. Но их мнение только укрепило мою решимость что-то найти. Быть кровавым и доказывать, что другие люди ошибаются, — вот что значит быть детективом. Это одна из вещей, которые сделали мне такое исследование среди моих общих друзей и коллег.

Я нашел пустую пачку плотной сигареты, пряжку от ремня немецкой карабина и кусок скрученной проволоки. Неплохой улов за неделю работы. Я уже собирался закончить день, когда слишком быстро повернулся на каблуках, поскользнулся и упал вниз по склону, вывернув колено таким образом, что оно несколько дней после этого считало скованность и боль. Я громко выругался и, все еще сидя на снегу, поднял свою дробилку и натянул ее на голову. Взгляд на часовые у дороги показал, что они произошли прямо ко мне спиной, что, вероятно, переносло, что они не хотели, чтобы их преследовали неожиданности над задним офицером СД.

Я опустил руку, чтобы подняться, и тут же нашел предмет, лишь частично примерзший к земле. Я сильно потянул, и предмет выпал из моей руки. Это был ботинок — сапоги для верховой езды, которые несут офицеры. Я отложил ботинок в сторону и, все еще сидя, принялся соскабливать мерзлую землю по обеим сторонам от меня шанцевым удобным. Через несколько минут у меня в руке был небольшой металлический предмет. Это была кнопка. Я засунул пуговицу в карман и, подобрал ботинок, встал и похромал обратно к замку, где очень точно вымыл свою маленькую находку в теплой воде.

На лицевой стороне пуговицы был изображен орел.

Днем взял я интервью у Сусаниных, русской пары, которая помогает присматривать за 537-м полком в Днепровском замке. Они были за шестьдесят, и они были осторожны и неулыбчивы, как старая фотография цвета сепии. Олег Сусанин был в черной рубахе с ремнем, темных штанах, серой фетровой шляпе и с длинной бородой; его жена выглядела не иначе. Так как их немецкий был лучше моего русского, но словарный запас ограничивался едой, топливом, стиркой и пчелами, Аренс для услуг переводчика из штаба группы — русский по имени Пешков. Это был неуклюжий парень в круглых очках пенсне и с гитлеровскими усами. На нем была немецкая армейская шинель, пара квалифицированных офицеров ботинок и красный галстук-бабочка в белых горошек. Позже Аренс сказал мне, что отрастил усы, чтобы выглядеть более прогермански.

— Это вопрос мнения, — сказал я. Пешков прекрасно говорил по-немецки.

— Для меня большая честь работать на вас, сэр, — сказал он. — Я полностью к вашим услугам, пока вы в Смоленске. День или ночь. Вам нужно только спросить. Обычно можно оставить сообщение для меня, сэр. В Красном Бору. Я выезжаю завтра утром ровно в девять часов.

Но хотя Пешков свободно говорил по-немецки, он никогда не улыбался и не смеялся и особенно отличался от русского, который сопровождал его в Днепровском замке из штаба группы в Красном Бору, человека по имени Дьяков, который, по-видимому, был чем- то вроде местного проводника на охоте. и главный певец фон Клюге – его Путцер .

Аренс пояснил, что немецкие солдаты спасли Дьякова из отряда убийц НКВД. — Он славный парень, — сказал Аренс, продолжая знакомить меня с двумя русскими. — Не так ли, Дьяков? Возможно, полный мошенник, но фельдмаршал фон Клюге, кажется, безоговорочно доверяет ему, так что у меня нет другого выбора, кроме как доверять ему тоже.

— Благодарю вас, — сказал Дьяков.

— У него, кажется, слабость к Марусе, одной из наших кухарок, поэтому, когда он не с фоном Клюге, он обычно здесь, а ты, Дьяков?

Дьяков пожалел плечами. — Это особенная девушка, сэр. Я хотел бы продолжить производство. Если бы для нее была работа где-нибудь еще, думаю, я бы был там».

«С другой стороны, у Пешкова нет слабости ни к кому, кроме Пешкова», — добавил Аренс. — Не так ли, Пешков?

Пешков пожалел плечами. — Мужчина должен зарабатывать на жизнь, сэр.

— Мы думаем, что он может быть тайным евреем, — продолжал Аренс, — но никто не побеспокоится, заявил это наверняка. Кроме того, его немецкий язык был настолько хорош, что было бы жаль, если бы нам пришлось от него избавиться.

И Пешков и Дьяков были цеппелинами-добровольцами, так мы называли всех русских, которые у нас работали, не получили военнопленных; это были Хиви. Дьяков был одет в тяжелое пальто с воротником из овечьей шерсти, меховую шапку и пару черных кожаных плотных летных перчаток, которые, по его словам, были подарком фельдмаршала, точно так же, как винтовка Маузер Сафари, которую он носил на овчинном ремне через плечо. Дьяков был высоким, смуглым, курчавым парнем с окладистой бородой, с большими руками с балалайкой, и, в отличие от Пешкова, на лице его всегда была широкая обаятельная улыбка.

— Ты бери фельдмаршала на волчью охоту, — сказал я Дьякову. 'Это правильно?'

'Да сэр.'

— Видишь здесь много волков?

'Мне? Нет. Но это была очень холодная зима. Голод приближает их к городу в поисках объедков. волк может хорошо поесть.

Мы все пришли на замковую кухню, самое теплое место в доме, и выпили из разбитого самовара черный русский чай, подсластив его медом, приготовленным парой. Восхитительный запах подслащенного чая бывает недостаточно, чтобы скрыть темный запах русских.

Чай Пешкову нравился, а вот Сусанины не очень. Он говорил с ними грубо — грубо, чем мне было бы известно о задержании.

«Спросите их, помнят ли они кого-нибудь из поляков в этом районе», — сказал я ему.

Пешков задал вопрос и затем перевел с поручением Сусаниным. «Он говорит, что весной 1940 года видел более двухсот поляков в форме в вагонах на станции Гнездово. Поезд подождал около часа, а оттуда снова двинулся на юго-восток в сторону Воронежа.

— Откуда они узнали, что они поляки?

Пешковил задал вопрос по-русски и ответил: «Один из мужчин в вагонах Сусанина, где они. Этот человек сказал, что тогда он был поляком.

— Что это за слово они использовали? Я спросил: « Столыпинкас ?»

Пешков пожалел плечами. — Я не слышал этого раньше.

— Да-с, — сказал Дьяков. Столыпинки были приговоренными к казни премьер-министром России, который ввел их при царях. Высылать русских в Сибирь».

— Как далеко отсюда до станции? Я посоветовал.

— В километрах в пяти западнее, — сказал Пешков.

— Кто-нибудь из поляков вышел из фургонов?

'Убирайся? Зачем им места, сэр? — предположил Пешков.

— Может быть, чтобы размять ноги. Или увезут куда-нибудь еще?

Пешков перевел, выслушал ответ Сусанина и покачал головой. — Нет, ни один из них. Он уверен в этом. Двери остаются запертыми, сэр.

'Что насчет этого места? Были ли здесь когда-нибудь казни? Из журнала? Может, из русских? А почему почему Катынского леса крест?

Женщина вообще не говорила, а ответы Олега Сусанина были кратки и по делу, но я в свое время опросила достаточно мужчин, чтобы понять, когда кто-то что-то утаивает. Или ложь.

«Они говорят, что когда у НКВД был этот дом, им было запрещено посещать Днепровский замок из соображений безопасности, поэтому они не знают, что здесь лечат», — сказал Пешков.

— Тогда весь участок был обнесен забором, — добавил Дьяков. «С тех пор, как пришли немцы, сломали солдаты, добывающие дрова, но некоторые из них все еще там».

— Не будь с ними так груба, — сказал я Пешкову. — Их ни в чем не обвиняют. Скажи им, что бояться нечего.

Пешков снова перевел, и Сусанины оба неуверенно смотрели в мою сторону с легкой походкой. Но Пешков является презрительным.

— Поверь мне на слово, босс, — сказал он. «С бесчисленным количеством людей нужно говорить грубо, иначе они вообще не отвечают. Бабуля — настоящий мужик, старик — тупой бульбаш, всю жизнь боящаяся партия . Они все еще боятся, что НКВД считают, даже после восемнадцати месяцев немецкой оккупации. На самом деле я немного удивлен, что эти двое все еще здесь. Само собой разумеется, что если эти мудаки когда-нибудь вернутся сюда, то эти двое будут русским удобрением. что я говорю? В первый же день их расстреляли только потому, что они работали на вас, ребята. При всем уважении к вашему полковнику, единственному, что удерживает их здесь, — это их ульи.

— Как Толстой, да? Дьяков громко рассмеялся. — Тем не менее, из него получается хорошая чашка чая, да?

— Вы не боитесь того, что будет, если найдете НКВД?

Пешков взглянул на Дьякова и пожалми плечами.

— Нет-с, — сказал Пешков. — Я не верю, что они возвращаются.

— Это вопрос мнения, — сказал я.

'Мне? У меня нет улев, босс. Дьяков широко ухмыльнулся. — Алока Дьякова здесь, в Смоленске, держать нечего. Нет, сэр, когда дерьмо поднимается из-под пола, я уеду в Германию с фельдмаршалом. Если бы его просто расстреляли, я бы смирился с, если вы понимаете, о чем я. Но есть много несчастного, что НКВД может сделать с человеком, чем стукнуть тебе по затылку. Поверьте мне, я знаю, о чем говорю.

— Что здесь делало НКВД? — спросил я двух русских. 'Здесь? В этом доме.

— Не знаю, — сказал Пешков. «Честно говоря, лучше никогда не задавать таких вопросов. Заниматься своими делами.

— Хороший дом. С кинотеатром. Как вы думаете, что они делают? Смотрим Броненосец Потемкин ? Александр Невский ? Вы должны получить представление, Дьяков. Каково ваше мнение?

— Ты хочешь, чтобы я угадал? Думаю, они были здесь, напивались водкой и смотрели фильмы, да.

Я уверен. 'Спасибо. Спасибо за помощь. Я очень благодарен вам обоим.

— Рад был помочь, — сказал Пешков.

Трудно было понять, кто из них лжет — Пешков, Дьяков или Сусанины, — но я знал, что кто-то лжет. Доказательство этого лежит у меня в кармане брюк. Пока я кивал и улыбался русским, я держал в руке пуговицу, которую нашел в Катынском лесу.

Когда я один вышел на улицу, чтобы все обдумать, Дьяков возник за мной.

— Пешков хорошо говорит по-немецки, — сказал я. — Где он научился?

'В университете. Пешков очень умный человек. Но я выучил немецкий язык в местечке Терезин в Чехословакии. Когда я был мальчиком, я был в плену у австрийской армии в 1915 году. Мне нравятся австрийцы. Но мне немцы больше нравятся. Австрийцы не очень дружелюбны. После войны я был школьным учителем. Вот почему меня арестовало НКВД.

— Вас арестовали, потому что вы были школьным учителем?

Дьяков громко рассмеялся. — Я преподаю немецкий, сэр. Это нормально в 1940 году, когда Сталин и Гитлер дружат. Но когда Германия нападет на Россию, тогда НКВД сочтет меня врагом и арестует».

— Арестовали и Пешкова?

Дьяков пожалел плечами. 'Нет, сэр. Но он не преподавал немецкий, сэр. До войны, кажется, он работал на электростанции, сэр. Я считаю, что он научился делать эту работу в Германии. С Сименс. Это очень важная работа, поэтому, возможно, НКВД не арестовало его.

— Почему сейчас Пешков не занимается этой работой?

Дьяков усмехнулся. — Потому что на этом нельзя заработать. Немцы в Красном Бору очень хорошо ему платят-с. Хорошие деньги. Лучше электрика. Кроме того, электростанция сейчас управляется немцами. Они не доверяют русским делать это».

— А охота? Кто научил тебя охотиться?

— Мой отец был охотником, сэр. Он научил меня стрелять. Дьяков усмехнулся. — Вы видите, сэр? У меня были очень хорошие учителя. Мой отец и австрийцы.


ГЛАВА 7

Пятница, 12 марта 1943 г.

Я проснулся с мыслью, что, должно быть, снова в окопах, потому что в ноздри сильно пахло чем-то ужасным. Запах был как у дохлой крысы, только старше, и через десять минут я провел, нюхая воздух в разных уголках своей комнаты в замке, пока, наконец, не решил, что источник вони находится под моей собственной кроватью. И только когда я опустился на четвереньки, чтобы посмотреть, я вспомнил промерзший кожаный ботинок, который накануне утром бросился на пол; за исключением того, что сапог и все, что еще было в сапоге, больше не было заморожено.

Я глубоко вздохнул и заглянул одновременно с голенища сапога, сжимая носок. Внутри было несколько корпусов, остатки разложившейся ступни, которые можно было добавить к коллекциям костей полковника на полухолодильной кладовой внизу. У меня была идея, что ступня и кости ног, завернутые в брезент, занимают одну и ту же сторону, потому что ботинок был прожеван на поверхности, предположительно волком. Но в сапоге рядом с вонючей ногой убитого поляка было еще что-то, и я постепенно вытащил из ноги кусок промасленной бумаги, которая, должно быть, была обернута икра убитого. Я склонялся к мысли, что поляк просто считал свою ногу от холода, как и я своими ботинками худшего качества; но для этого годилась бы газета — промасленная бумага сохранялась для собрания вещей, а не для согрева.

Я развернул газету как мог, используя ножку стула и стула. Она была сложена пополам, и в сгибе было несколько машинописных листов луковичной бумаги. Но, несмотря на клеенчатую бумагу, написано было почти неразборчиво, и было ясно, что потребляются ресурсы лаборатории, чтобы расшифровать написанное на этих страницах.

Пока земля не оттаяла, было трудно понять, как я продвинусь в этом предварительном расследовании, и очевидно, что кнопка должна быть достаточной уликой. Но я не был рад этому. Одна пуговица, старый ботинок и несколько костей, не так уж и много для возвращения в Берлин. Мне очень хотелось узнать, что было написано на страницех, прежде чем я кому-нибудь упомянул об этом. Я не собирался делать себя или бюро лохами из-за какой-то изощренной лжи, придуманной министерством пропаганды. Тем не менее, я не мог не думать о том, что если бы люди Махатмы подбросили улики резни в Катынском лесу, они бы сделали их более очевидными и легкими для поиска производителя, как я.

Я оделся и спустился вниз, чтобы найти завтрак.

Полковник Аренс почувствовал себя довольным, когда я сказал ему, что, вероятно, проверил себя и проверил в Берлине, как можно скорее. Он выглядел весьма менее удовлетворенным, когда я сказал, что не пришел к твердым выводам.

«На рекламе я действительно не могу, хочу сказать ли бюро это дело. Извините, сэр, но это так. Я снимаю с тебя воротник, как только можно сесть на самолет домой.

— Сегодня ты отсюда не вылетишь. Суббота выглядит как лучшая ставка. Или даже воскресенье. Завтра сюда прилетит самолетов много.

— Конечно, — сказал я. 'Лидер. Он идет сюда, не так ли?

'Да. Послушай, я позвоню на аэродром и все улажу для тебя. До технического пора вы можете пользоваться удобствами здесь, в замке. Там есть огнестрельное оружие, если вам небезразличны такие вещи. И сегодня днем и вечером в кинотеатре идет кино. Все отпуска отменяются сегодня с полуночи, так что фильм был перенесен. Боюсь, это Джад Сасс . Все, что мы могли получить в будущем.

— Нет, спасибо, — сказал я. «Это не один из моих любимых». Я пожалел плечами. — Знаешь, может быть, я все-таки погляжу на местный собор.

— Хорошая идея, — сказал полковник. — Я одолжу тебе машину.

'Спасибо, сэр. И если вы могли бы дать мне карту города, я был бы признателен. На расстоянии трудно отличить один луковичный купол от другого».

*

Мне было наплевать на собор. У меня не было намерения осматривать это место или что-либо еще в этом отношении, но я не хотел, чтобы полковник Аренс узнал об этом. Кроме того, я больше не верю в туризм во время войны. Конечно, когда я служил в Париже в 1940 году, я немного прогулялся с Бедекером и осмотрел несколько достопримечательностей — Дом Инвалидов, Эйфелеву башню, — но это был Париж: француз всегда можно было прочесть так, как ничего не мог сделать с чехом или Иваном. С тех пор я был вынужден соблюдать осторожность и даже в Праге нечасто выезжал за поездкой с Бедекером. Не то чтобы о России когда-либо писали какие-нибудь Бедекеры — какой в этом смысл? – но я думаю, что принцип остается в силе, поскольку два примера служат иллюстрацией.

Хайнц Зельдте был лейнантом полицейского батальона, которого я знал по Алексу в начале тридцатых; Я помогу ему войти в Крипо. Он был из первых немцев, приехавших в Киев в сентябре 1941 года, и химти летним днем решил пойти посмотреть на городское здание Думы на Крещатике, главной улице, — видимо, это было большое дело, с шхипиль и обследование архела Михаила, покровителя Киева. Чего он не знал, чего не знал, так это того, что никто отступающая Красная Армия заминировала всю чертову улицу динамитом, который они взорвали радиоуправляемыми взрывными устройствами с достижением более четырехсот километров. Исторические здания Крещатика — немцы переименовали руины в Айхорнштрассе — больше никто не видел; не был и Хайнц Зельдте.

Виктор Лунгвиц был официантом в отеле «Адлон». Он работал официантом, потому что не мог зарабатывать на жизнь, работая художником. Он присоединился к танковой дивизии СС в 1939 году и был отправлен в Беларусь в рамках операции «Барбаросса». В свободное от работы время любил рисовать церковь, бывали в Минске почти столько же, сколько в Смоленске. Однажды он пошел посмотреть на какую-то старую церковь в окраинском городе. Она называлась Красной церковью, что должно было насторожить его. Они нашли рисунок Виктора, но никаких его следов. Через несколько дней в каком-то болоте неподалёку было найдено изуродованное тело. Им голосось французское время, чтобы опознать бедного Виктора: партизаны отрезали ему почти все от головы — нос, губы, веки, уши — чем отрезали ему гениталии и дали ему истечь кровью.

Когда ты сражаешься с Бедекером, ты не всегда знаешь, что увидишь.

В продуваемой сквозняками полковничьей татре я ехал на восток по Витебскому тракту, впереди Смоленск, Днепр справа. Большую часть пути пролегала между двумя железнодорожными линиями, и когда я миновал Арсенальштрассе и кладбище слева от меня, я увидел главный вокзал; это был огромный глазурь места с высокими квадратными угловыми башнями и входом в арку. Как и многие здания в Смоленске, он был выкрашен в зеленый цвет, и либо зеленый входил что-то важное в этой части России, либо зеленый имел выбор цвета краски, был в магазинах, когда в последний раз кто-то думал о ремонте здания . . Россия есть Россия, и я склоняюсь ко второй части объяснению.

Немного дальше по дороге, чтобы свернуться с картой, а затем повернуть на юг по Брукенштрассе, что звучало многообещающе, учитывая, что мне нужно было найти мост, пересечь реку.

Судя по карте, западный и восточный мосты были разрушены, а посередине осталось три или, если вы русский, пассажирский паром на бревенчатом плоту, напоминавший что-то из временного пребывания в мальчишеском летнем лагере на острове Рюген. На северном берегу реки я притормозил, так как увидел местный кремль – крепость, окружавшую центр древнего города Смоленска. На вершине холма, за зубчатыми стенами из красного кирпича, построенными Борисом Годуновым, возвышался городской собор с характерными куполами-перечницами и высокими белыми стенами, казавшийся мне безобразным, как громадная дровяная печь. По случаю, теперь я мог сказать, что видел это.

Я предъявил документы охраны военной полиции на блокпосту на Петропавловском мосту, указал дорогу в немецкую комендатуру, и меня отправил на юг по Гауптштрассе.

— Вы не проедете, сэр, — сказал часовой на мостике. — Это напротив Спаркассенштрассе. Если вы окажетесь на Магазинштрассе, вы зашли слишком далеко.

— Все названия смоленских улиц на немецком языке?

'Конечно. Так значительно легко передвигаться, не так ли?

— Конечно, если вы немец, — сказал я.

— Разве не в этом все дело, сэр? Часовой усмехнулся. «Мы пытаемся сделать его максимально похожим на дом».

«Это будет день».

Я поехал дальше и в тени кремлевской площади от меня пошел по Хауптштрассе, пока не заметил то, что заметно было Комендатурой — серое каменное здание с портом с колоннами и многочисленными нацистскими партийными флагами. На площади перед этим зданием было установлено большое количество надежных уличных указателей, многие из которых были установлены на разбитом советском танке, но общий эффект был не в ясности направлений, а в замешательстве; Когда указатели стояли часовой, чтобы помочь немцам разобраться в возможных знаках. Красный цвет флагов Коммандатуры добавил почти желанный всплеск цвета в городе, который был серо-зеленым, как мертвый слон. Под флагами с дюжину или около того полицейского, наблюдавшего за мальчиком, прыгающим без седла на спареном белом коне и выполняющим несколько трюков с клячкой. Время от времени они бросили несколько монет на мощеную улицу, где их собирал старик в белой шапке и куртке, который мог быть родственником мальчика или, возможно, лошади. Увидев меня, солдат подошли, когда я убил и отсалютовал.

— Запрещается оставлять его там, сэр, — сказал один. 'Безопасность. Лучше оставить его за углом на Кройцштрассе, рядом с кинотеатром. Там всегда много мест.

Трое очень оборванных детей — кажется, два мальчика и девочка — смотрели, как я припарковал «Татру» перед какими-то немецкими пропагандистскими плакатами, которые были почти такими же неряшливыми, как и они сами. В свое время я видел несколько бедных детей, но таких бедных, как эти трое мальчишек, не было. Несмотря на холод, все они были босиком и несли мешки с кормом и котелки. Они выглядели так, как будто должны были постоять за себя и не добились больших успехов, хотя выглядели достаточно здоровыми. Все это выглядело далеко от улыбающихся лиц, суповых тарелок и крупных буханок хлеба, изображенных на плакатах. Их родители были живы? Была ли у них хоть крыша над головой? Это было какое-то мое дело? Я выбрал сильное сожаление, когда на мгновение вспомнился о беззаботной жизни, которая, возможно, наслаждалась встречей моих соотечественников летом 1941 года. они скорее торговали, чем курили. Бывают моменты, когда я думаю, что было бы с благотворительностью без нас, курильщиков.

«Спасибо», — сказал старший ребенок, говоря по-немецки — мальчику лет десять или одиннадцати. На его пальто была большая плата, чем на карте в моем кармане, а на голове у него бейсболка, была или то, что немецкие солдаты с более графическим складом ума иногда называли прикрытием пизды. Он засунул сигарету за ухо на потом, как настоящий рабочий. «Немецкие сигареты хороши. Лучше русские сигареты. Вы очень любезны, сэр.

— Нет, — сказал я. — Никто из нас. Просто помни об этом, и ты никогда не будешь разочарован».

В Комендантуре я указал у портье, где мне найти офицера, и меня разместили на первом этаже. Там я разговаривал со скользким толстым лейнантом вермахта, который мог бы дать детям на улицу паек на целую неделю и даже не заметить этого. Его армейский ремень был на последней метке и выглядел так, словно ему стоило немного расслабиться.

— Эти люди на улице снаружи, тебя не смущает, что они экранируют приложения отчаянными?

— Они славяне, — сказал он, как будто это было все, что требовалось для оправдания. «До нашего приезда в Смоленске дела обстояли довольно отстало. И, по всей вероятности, ожидаемые иванам сейчас намного лучше, чем когда-либо при большевиках.

«Как и царь и его семья, но я не думаю, что они думают, что это хорошо».

Лейтенант нахмурился. — Я мог бы вам чем-то помочь, сэр? Ты пришел сюда просто дать волю своей совести?

Я уверен. 'Ты прав. Мне жаль. Это именно то, что я делал. Простите меня. На самом деле я ищу какую-нибудь научную лабораторию.

— В Смоленске?

Я уверен. — Где-то, у кого может быть стереомикроскоп. Мне нужно провести кое-какие тесты.

Лейтенант снял трубку и повернул ручку вызова. «Дайте мне универмаг», — сказал он оператору. Перехватив мой взгляд, он пояснил: «Большинство офицеров, дислоцированных здесь, в Смоленске, используют местный универмаг как казармы».

«Это должно быть удобно, если вам нужна новая пара трусов».

Лейтенант рассмеялся. «Конрад? Это Герберт. У меня есть старший СД, который пытается найти научную лабораторию здесь, в Смоленске. Любые идеи?

Он прислушался, подумал несколько слов благодарности и положил трубку.

«Вы можете попробовать поступить в Смоленскую государственную медицинскую академию», — сказал он. — Он находится под контролем Германии, так что вы можете найти там то, что ищете.

Мы подошли к окну, и он присутствовал на юге.

— Примерно полкилометра вниз по Роте-Кройцерштрассе и приближается. Вряд ли можно пропустить. Большое канареечно-желтое здание. Похоже на дворец Шарлоттенбург в Берлине.

— Звучит впечатляюще, — сказал я и пошел к двери. — Я думаю, смоленские иваны не могли быть производителями отсталых.

До Смоленской государственной медицинской академии было несколько минут езды, и, как и было обещано, пропустить ее был запуск. Академия была огромна, но, как и многие здания в Смоленске, в ней сохранились следы ожесточенных боев, которые вела отступающая Красная Армия: многие окна на пяти этажах были заколочены, а желтый лепной фасад изъеден камнями. сотни пулевых отверстий. Тройные арки входа были защищены мешками с песком, а на крыше был нацистский флаг и что-то похожее на зенитное орудие. Машина скорой помощи и вытащила на носилках несколько сильно перевязанных мужчин.

Когда немецкий медицинский персонал и советские медсестры на стойке регистрации закончили прием новоприбывших, я представил свою миссию одному из санитаров. Человек терпеливо выслушал, а затем повел наверх и через большой госпиталь, битком набитый немецкими солдатами, ранеными во время Смоленского фрагментами и всеми еще ожидавшимися репатриации на родину. Мы дошли до коридора на пятом этаже, где находилась не одна, несколько лабораторий, и он любезно представил меня невысокому мужчине в белом халате, который был ему на пару размеров больше, а также в рукавицах и советском танкистском костюме. шлем, который он сорвал, увидев, что я стою там. Лук был елейным, но в общении с офицерами СД.

— Капитан Гюнтер, это доктор Батов, — сказал санитар. — Он отвечает за научные исследования здесь, в академии. Он говорит по-немецки, и я уверен, что он сможет вам помочь.

Когда санитар остался нас одних, Батов смущенно наблюдает за каску танкиста. «Эта нелепая шапка согревает голову, — пояснил он. — В этой больнице холодно.

— Я заметил это, сэр.

«Котельные работают на уголь, — сказал он, — а угля не так много на такие вещи, как отопление на входе. Уголь вокруг ни на что не нужен.

Я предложил ему сигарету, он взял одну и сунул за ухо. Я сам закурил и огляделся. Лаборатория была достаточно хорошо оборудована для обучения российских студентов-медиков; там была пара рабочих столов с газовыми кранами, горелками, химическими колпаками, весами, колбами и множеством стереомикроскопов.

«Что я могу сделать для вас?» он определил.

— Я надеялся, что какое-то время можно было использовать из ваших стереомикроскопов, — сказал я одним.

— Да, конечно, — сказал он, подталкивая меня к инструменту. — Вы ученый, капитан?

'Нет, сэр. Я полицейский. Из Берлина. До войны мы только начали использовать стереомикроскопы в баллистической работе. Опознать и сопоставить пули с тел жертв футбола.

Батов вызывается у стереомикроскопа и похож рядом с ним свет. — А у вас есть пуля, которую вы хотите сейчас посмотреть, капитан?

'Нет. Я хотел подписчика на некоторые машинописные бумаги. Бумага некоторые намокла, и слова плохо читаются». Я сделал паузу, гадая, сколько я могу сказать ему. — На самом деле все сложнее. Эти бумаги подверглись воздействию трупной жидкости. Из разлагающегося тела. Они были внутри ботинка, в том, что человеческая его нога, носящая, распалась до костей».

Батов Эд. 'Могу ли я увидеть?'

Я показал ему бумагу.

— Даже со стереомикроскопом это будет трудно, — задумчиво сказал он. — Лучше всего было бы использовать инфракрасные лучи, но, к сожалению, луч здесь, в Академии, у нас нет таких передовых технологий. Возможно, все-таки лучше, чтобы их лечили в Берлине.

«У меня есть веские причины причины посмотреть, чего можно добиться здесь, прямо сейчас, в Смоленске».

— Вероятно, вам могут промыть эти документы хлороформом или ксилолом, — сказал он. — Я мог бы сделать это для вас, если хотите.

'Да. Я был бы признателен, если бы вы могли. Спасибо.

— Но могу я спросить, чего именно вы надеетесь достичь?

— По какому-то поводу, я хотел бы узнать, на каком языке написаны бумаги.

«Ну, мы можем обработать один лист бумаги, может быть, и посмотрим, как это работает».

Батов пошел искать потом какие-то химикаты, а начал стирать одну из страниц; пока он работал, я сидел и курил сигарету, и мне показалось, что я снова в Берлине, обедаю с Ренатой в отеле «Адлон». Не то чтобы мы ужинали когда-либо в «Адлоне большой большой», но это не было бы мечтой, если бы хоть что-то из этого было возможно.

Когда Батов закончил прочесть страницу, он надежно высушил ее, расправил бумагу листом стекла и затем подложил страницу под призму микроскопа.

Я поднес рост света поближе и проверил в окулярах, пока регулировал масштабирование. Размытое слово попало в фокус. Алфавит не был кириллицей, и слова не были написаны по-немецки.

— Как по-русски будет солдат? — спросила я Батова.

« Солдат ».

'Я так и думал. Зольниеж . Это по-польски солдат. Вот еще. Вывиаду . Понятия не имею, что это значит.

— Это значит разведка, — сказал Батов.

'Имеет ли это?'

'Да. Моя жена была украинкой-полькой, сударь, из Подкарпатской губернии. Она прибыла сюда в медицину до войны.

'Был?'

— Она мертва.

— Мне жаль это слышать, доктор.

«Польский». Батов потом помолчал, а добавил. «Язык документа. Некоторое облегчение.

Я оторвался от окуляров. 'Почему это?'

— Если на могупольском, значит, я предлагаю вам помощь, — пояснил Батов. — Если бы это было по-русски — ну, вряд ли я мог бы предать свою страну врагу, не так ли?

Я улыбнулась. «Нет, я полагаю, что нет».

Он используется на стереомикроскопе. — Могу я слушать?

«Будь моим гостем».

Батов греческий время потом смотрел в окуляры, по телефону. «Да, это написано на польском языке. Это наводит меня на мысль, что лучшее разделение труда было бы, если бы я прочитал слова — по-немецки, конечно, — а вы их записали. Таким образом — со временем — вы узнаете все содержание документа».

Батов сел прямо и проверен на меня. Он был смуглым и довольно серьезным, с густыми усами и ласковыми глазами.

— Вы имеете в виду по одному слову за раз? Я скривился.

— Это трудоемкий метод, я согласен, но он имеет то достоинство, что он еще и надежный, не так ли? Пара часов и, возможно, все ваши вопросы по этому документу будут отвечены, и, возможно, если вы согласитесь, я получу немного денег для своей семьи. Или, может быть, вы дадите мне что-нибудь, что я могу продать на Базарной площади.

Он пожаловался на плечи. «В качестве альтернативы вы можете взять стереомикроскоп и, возможно, поработать самостоятельно». Он неуверенно сядет. 'Я не знаю. Честно говоря, я не привык к тому, что немецкие офицеры просят у меня разрешение что-либо делать в этой академии.

Я уверен. 'Хорошо. Это сделка. Я вынул бумажник и отдал несколько оккупационных рейхсмарок, которые мне выдало бюро в Берлине. Затем я вручил ему и остальные счета. 'Здесь. Возьми все. Если повезет, завтра я лечу домой.

— Тогда пора начинать, — сказал Батов.

Было уже поздно, когда я вернулся в Днепровский замок. Большинство мужчин обедали. Я присоединился к столу офицеров в столовой, где в меню была курица. Я старался не думать о трех оборванных детях, которых видел в тот день в Смоленске, пока ел, но это было удобно.

— Мы начали волноваться, — сказал полковник Аренс. — Здесь нельзя быть осторожным.

— Что вы думаете о нашем соборе? — выбрал лейтенант Рекс.

— Очень впечатляет, — сказал я.

— Глинка, композитор, приехала из Смоленска, — добавил Рекс. «Я очень люблю Глинку. Он отец русской старинной музыки».

— Это мило, — сказал я. — Чтобы узнать, кто твой отец. В наши дни не скажешь каждый может так».

После обеда мы с полковником отправились в его кабинет, чтобы покурить и поговорить тихонько — или, по случаю, настолько тихо, насколько это возможно, учитывая, что он оказался рядом с замковым кинотеатром. Сквозь стену я слышал, как Зюсс Оппенгеймер молил о своей жизни перед неумолимыми горожанами городского совета Штутгарта. Это сделало неприятный саундтрек к тому, что может быть не менее неприятным разговором.

Он сидел за письменным столом, заваленный бумагами. — Вы не возражаете, если я буду работать, пока мы разговариваем? Я должен составить эти журналы дежурств на завтра. Кто обслуживает телефонную станцию. Я должен переслать это на доске объявлений до девяти часов, чтобы все знали, где они должны быть завтра. Фон Клюге возьмет на себя смелость, если возникнут проблемы с нашей связью, когда Гитлер будет здесь.

— Он летит из Растенбурга?

— Нет, из своего передового штаба в Виннице, на Украине. Его сотрудники называют его штаб-квартирой оборотней, но не спрашивайте меня, почему. Я полагаю, что завтра вечером он придет в Растенбург.

— Он ходит, наш лидер.

— Ваш обратный рейс в Берлин на завтра, во вторую половину дня, — сказал Аренс. — Я не против сказать, что хотел бы пойти с тобой. Вести с фронта нехорошие. Клюге, когда лидер завтра заглянет поболтать и зафиксирует нового наступления этой весны. Откровенно говоря, наши войска и близко не справляются с этой задачей.

— Скажите, полковник, как скоро здесь оттает земля?

«Конец марта, начало апреля. Почему?

Я пожаловалась, что выглядела извиняющейся.

— Ты возвращаешься?

— Не я, — сказал я. «Кто-нибудь другой».

— Какого черта?

— Конечно, мы не знаем наверняка, пока не найдем полное тело, но у меня есть довольно проницательная идея, что в будущем лесу похоронены польские солдаты.

— Не верю.

— Боюсь, это правда. Как только земля оттает, мой начальник, судья Гольдше, вероятно, пришлет сюда старшего армейского суда и патологоанатома, чтобы они возглавили расследование.

— Но вы же слышали Сусанинов, — сказал Аренс. «Единственные поляки, которые они здесь провели, остались в поезде в Гнездово».

Я счел за лучшее не говорить ему, что либо Сусанины, либо, может быть, Пешков явно лгут. Я уже причинил Аренсу достаточно неприятностей. Вместо этого я передал ему дело.

— Я нашел это, — сказал я. — И остатки мужских ног в старшем сапоге для верховой езды.

— Я не вижу, чтобы чертова пуговица и ботинок о множестве насилии.

«Я не узнаю наверняка, пока не посоветуюсь со специалистом, но мне кажется, что это польский орел на пуговице».

— Яйца, — сердито сказал он. — Если вы спросите меня, эта пуговица вполне может быть от шинели солдата Белой Русской Армии. Белые под командование генерала Деникина воевали с красными в этом районе как минимум до 1922 года. Нет, вы, бывает, ошибаетесь. Я не понимаю, как что-то можно было скрыть. Я спрашиваю вас, возможно ли это место на построенном случае братской могилы?

— Когда я был в «Алексе», полковник, мы обращали внимание на свои чувства только во время обеда. Это имеет значение. Такие улики, как эта маленькая пуговица, натуральные кости, эти двести польских офицеров на подъездном пути. Видите ли, я думаю, что они сошли с того поезда. Я думаю, они, возможно, пришли сюда и были расстреляны НКВД в следующем лесу. у меня есть некоторый опыт работы с бесчисленным отрядом убийц.

Едва ли мне тревожит полковник о документе на польском языке, который я наблюдал и который доктор Батов старательно перевел для меня с помощью своего стереомикроскопа. Я решил, что чем меньше людей об этом знают, тем лучше. Но я почти не сомневался, что кости, найденные в Катынском лесу, наблюдали за польским солдатом, и бюро, очевидно, были уверены, что, как только я могу вернуться в Берлин и представить отчет о судье, в Смоленске началось крупное исследование военных событий. Гольдше.

— Но вот посмотрите, если там похоронено двести поляков, какая теперь разница для этих бедных педерастов? Ответь мне на это. Не могли бы вы сделать вид, что здесь нет ничего интересного? И тогда мы сможем жить своей жизнью и обычными делами, пережить эту жизнь живыми.

— Послушайте, полковник, я лишь всего полицейского. Не мне решать, что здесь происходит. Я доложу потом в бюро, а дело за начальством и за юридическим отделом Верховного командования. Но если эта пуговица реализована польской…

Я оставил свою фразу незаконченной. Трудно было точно сказать, как может выглядеть результат такого открытия, но я обнаружил, что уютный мир полковника в Днепровском замке подходит к концу.

И я думаю, что он так и сделал, потому что несколько раз громко выругался.


ГЛАВА 8

Суббота, 13 марта 1943 г.

Ночью снова пошел снег, и в комнате было так холодно, что мне пришлось лежать спать в шинели. Окно извлечения замерзло, а на железной решетке основания были опасные сосульки, как будто замерзшая фея на цыпочках прокрасилась по металлоконструкциям, пока я допускаю уснуть. Мне не давали спать не только холодно; я думал о трех босоногих детях и жалел, что не дал им чего-то большего, чем несколько сигарет.

После завтрака я старался держаться подальше. Напомнить полковнику Аренсу, что вскоре меня заменит судья из Бюро по расследованию военных преступлений. И, в отличие от многих бойцов 537-го полка, у меня не было большого желания вставать на рассвете, стоять на главной дороге в Витебске и махать командиру, когда он выехал из аэропорта на ранний обед с фельдмаршалом фон Клюге в его штабе. . Так что я взял пишущую машинку в конторе связи и кузове перед вылетом обратно в Берлин, сочиняя отчет для судьи Гольдше.

Это была скучная работа, и я много времени смотрел в окно, поэтому я пришел к Пешкову, переводчику с усами, похоже на зубную щетку, который яростно спорил с Олегом Сусаниным, в конце которого Сусанин толкнул другого человека. на землю. В этом не было ничего особенного, за исключением того, что всегда интересно наблюдать за человеком, немного похожим на Адольфа Гитлера, которого толкают. И так редко встречаешься.

После обеда лейтенант Ходт отвез меня в аэропорт, где безопасность была предсказуемо жесткой – такой жесткой, какой я когда-либо видел: целое количество взводов гренадеров Ваффен СС охранял два специально оборудованных «Фокке-Вульф Кондор» и эскадрилья истребителей «Мессершмитт», которые ждали, чтобы сопроводить настоящий рейс Гитлера в Растенбург.

Ходт оставил меня в главном здании аэропорта, где передовая группа начальника штаба Гитлера докуривала оставил сигарету перед прибытием конвоя вождя — вероятно, вождь не разрешал курить на пороге собственного описания.

Пока я ждал, в зале вошел молодой лейтенант вермахта в очках и выбран у собравшейся компании, кто из нас полковник Брандт. Офицер с золотым значением нагрудным на армейской гимнастерке вышел вперед и объявил, после чего лейтенант щелкнул каблуками и объявил, что он лейтенант Шфонлабрендорф и что он послал генералу фон Трескова для полковника Штаффаффа. Мой интерес к этому небольшому обмену возбудился только тогда, когда лейанттен передал самый пакет с двумя бутылками Cointreau, который фон Донаньи, на котором фон Шлабрендорф был очень похож, привез с собой в самолете из Берлина в тот прошлую среду. Это снова вызвало меня неожиданно, почему фон Донаньи не передал кому-нибудь посылку, когда мы приземлились в Растенбурге. Возможно, если бы я был настоящим офицером службы безопасности, я бы упомянул об этом факте, который показался мне подозрительным, но у меня уже было достаточно заботы, чтобы не вмешиваться в работу гестапо или телохранителей вождя в униформе ОСБ. Кроме того, мой интерес к этому делу угас, когда в зале вошел здоровый сержант и объявил, что наш собственный рейс в Берлине отложен до обеда следующего дня.

«Какая?» — воскликнул другой начальник — майор с обязательным шрамом на лице. 'Почему?'

«Технические проблемы, сэр».

«Лучше Европы на земле, чем на побережье», — сказал я майору и пошел искать телефон.

ГЛАВА 9

Воскресенье, 14 марта 1943 г.

Я провел еще одну ночь в Днепровском замке, и на этот раз мой сын был прерван не холодом и не мыслями о трех оборванных детях, где я встретился, и, конечно, не каким-то душевным чувством о том, что быстрым пассажиром в Катынском лесу , а Лейтенант Ходт входит в комнату.

— Капитан Гюнтер, — сказал он.

— Да что такое, лейтенант?

— Полковник Аренс ввозит извинения за то, что побеспокоил вас, и вам захочется получить к нему вкус как можно скорее. Его машина стоит перед замком.

'Снаружи? Почему? Что случилось?

— Было бы лучше, если бы полковник объяснил вам, сэр, — сказал Ходт.

'Да. Да, конечно. Какой сейчас час?

— Два часа ночи, сэр.

«Дерьмо».

Я оделся и вышел на улицу. Армейский Kubelwagen ждал в снегу с рабочим двигателем. Я сел рядом с полковником Аренсом и позади другого офицера, которого раньше не видел. На старшем старшем офицере висела металлическая цепочка, которая идентифицировала его как члена полевой полиции в форме, которая была легко узнаваемым эквивалентом пивного жетона Крипо, который я когда-то носил в кармане пальто, когда был детективом в штатском. Для меня уже было очевидно, что мы идем не в местную транспортную сеть. Как только я сел, унтер-офицер, управлявший ковшом, свободно направленной передачей, и мы быстро двинулись вниз по подъездной дороге.

— Капитан Гюнтер, это лейтенант Восс из полевой полиции.

— Если бы не было так поздно, я был бы рад познакомиться с вами, лейтенант.

— Капитан Гюнтер работает в Бюро по расследованию военных преступлений в Берлине, — разъяснил Аренс. — Но до этого он был комиссаром полиции Крипо в «Алексе».

— О чем все это, полковник? — спросил я Аренса.

— Двое моих людей убиты, капитан.

Мне очень жаль это слышать. Это были партизаны?

— Мы ожидали, что вы поможете нам это выиграть.

— Думаю, нет ничего плохого в том, чтобы ожидать, — кисло сказал я.

Мы поехали на восток по дороге на Смоленск. Знак на дороге гласил: ВПЕРЕДИ ОПАСНОСТЬ ПАРТИЗАН. ОТДЕЛЬНЫЕ ТРАНСПОРТНЫЕ СРЕДСТВА ОСТАНОВИТЬСЯ! ДЕРЖИТЕ ОРУЖИЕ НА ГОТОВО.

— Похоже, вы уже приняли решение, — заметил я.

— Вы эксперт, — сказал Восс. «Может быть, когда вы взглянете на случившееся, вы скажете нам, что вы думаете».

'Почему бы и нет?' Я сказал. «Если все помнят, что через десять часов я сажусь в самолет обратно в Берлин».

— Вы только посмотрите, — сказал Аренс. 'Пожалуйста. Если хочешь, можешь улететь домой.

Часть «хочу» мне совсем не понравилась, но я держал рот на замке. В последнее время я научился делать это намного лучше. Кроме того, я видел, что полковник был расстроен, и сказал ему, что мне действительно наплевать на то, кто убил его людей, не совсем сгладит мой и без того затянувшийся отъезд из Смоленска. Я хотел остаться в этом городе, как хотел принять ледяную ванну.

В кварталах к западу от предполагаемой дороги разделилась, и мы поехали южным путем вниз по Шлахтхофштрассе, прежде чем свернуть на Днепрштрассе, куда водитель направился. Мы прошли и прошли мимо «Опеля Блиц», набитого полевыми полицейскими, и спустились по заснеженному склону к Днепру, где застал еще один фургон с прожектором, направленным на два тела, лежащих бок о бок у воды. полузастывший край. Двое людей стояли рядом с телом и топали ногами от холода и сырости. Река казалась такой же черной, как Стикс, и почти такой же неподвижной в залитой лунным светом тишине.

Восс вручил мне фонарик, хотя я очень хотел не вмешиваться, я сделал приятное шоу, окинув профессиональным взглядом случайную лейтенанта. Позвонить было достаточно легко: двое мужчин в форме, с проломленными головами и точно перерезанными глотками от уха до уха, как клоунская широкая улыбка, с кровью на снегу, которая в лунном свете едва ли была похожа на кровь. .

«Лейтенант? Посмотрим, не придумал ли ты найти их прикрытия для пизд, ладно?

— Что?

— Их шляпы, их чертовы шляпы. Найти их.

Воспроизвести на одного из своих людей и передал приказ. Мужчина вскарабкался обратно на берег.

— И посмотри, не придумал ли ты найти орудие убийства, пока будешь этим заниматься, — крикнул я ему вслед. — Какой-то нож или штык.

'Да сэр.'

— Так что там на данный момент? Я не был выбран специально и без особого интереса к ответу.

— Сержант Рибе и капрал Грейсс, — сказал полковник. — Двое из лучших людей. Они были обнаружены и дежурили по коду примерно четыре часа дня, после ухода лидера.

— Что делать?

— Работа на телефонной станции. Радио. Расшифровка телетайпных сообщений с помощью машины «Энигма».

— Итак, когда они ушли с дежурства, они покинули замок, как? В фургоне?

— Нет, пешком, — сказал Аренс. — Вы можете пройти его за час.

— Только если это того стоит, я бы подумал. Какая достопримечательность здесь? Только не говори мне, что это церковь та возле посещается, а то я начну волноваться, что упустил что-то важное.

«Петр и Павел? Нет.

— На Днепроштрассе есть армейская купальня, — сказал Восс. «Кажется, они пошли туда, чтобы искупаться и прокатиться парилкой, после чего они оба пошли по соседству».

— А по соседству?

— Бордель, — сказал Восс. «В гостинице «Глинка». Или то, что раньше было гостиницей «Глинка».

— Ах да, Глинка, я его помню. Он отец русской классической музыки, не так ли? Я громко зевнул. «Я с нетерпением жду возможности познакомиться с его музыкой. Это приятно сменится холодным русским ветром. Боже, мои уши говорили что-то укусило.

— Шлюхи в борделе, что двое мужчин пробыли там до полуночи, а потом ушли, — сказал Восс. 'Нет проблем. Никакого драк. Ничего подозрительного.

«Шлюхи? Почему мне не сказали? Я просто провел вечер в одиночестве с хорошей книгой.

«Это не место для квалифицированных специалистов, — сказал Фосс. — Это было место для рядовых. Кирия.

— Что такое кирия? Я посоветовал.

«Облавной бордель».

— А, — сказал я. — Так что, строго говоря, они исключены не были шлюхами. Просто невинные девчонки из другого места, загнали на какую-то горизонтальную территорию отечества. Теперь я рад, что остался со своей книгой. Кто их нашел?

'Извините?'

— Тела? Кто их нашел? Шлюха? Еще один Фриц? Волжский лодочник? Кто?

«С «Глинки» подышать свежим воздухом вышел сержант СС, — развернуто Восс. «Он много выпил и любовался собой, плохо — говорит он. Он увидел фигуру, склонившуюся над множеством двух мужчин здесь, внизу, и подумал, что стал свидетелем ограбления. Он бросил вызов мужчине, который убежал в собственность западного моста». Лейтенант Восспользовался на берегу реки. «Туда».

— Который разрушен, да? Он не собирался перенастраиваться сегодня ночью через реку. Если только он не был адским пловцом.

'Правильный. Сержант Марк время преследовал фигуру, но потерял ее в темноте. Через мгновение он услышал, как завелся двигатель, и машина уехала. Он утверждает, что это звучит как звук мотоцикла, хотя я должен сказать, что не знаю, как он мог сказать это, не видя его».

'Хм. В какую сторону поехал велосипед? Он сказал?

— Запад, — сказал Восс. «Он так и не вернулся».

Я закурил сигарету, чтобы снова не зевать. — Он дал вам описание человека, которого видел? Не то, чтобы это имело значение, был ли он пьян.

— Говорит, что было слишком темно.

Я взглянул на луну. Было несколько облаков, и время от времени одно из них закрыло темную завесу над луной, но никакая погода не могла не задержать обратный маршрут в Берлине.

— Я полагаю, это возможно.

Затем я снова смотрю на двух мертвецов. Есть что-то особенно опасное в человеке, которому перерезали горло; Я полагаю, что это напоминает вам жертвоприношение животных, не говоря уже об огромном количестве пролитой крови. Но в том, как были зарезаны эти двое мужчин, было еще одно измерение — это было именно то слово, — начало с такой силой перерезали им глотки, что голова каждого мужчины была почти отрублена, так что позвоночник был ясно виден. . Если бы я внимательно присмотрелся, я, наверное, увидел, что каждый из них ел на ужин. Вместо этого я поднял их руки, чтобы проверить защитные порезы, но их не было.

— Кажется, я вспоминаю, что партизаны отрубают головы пленным немецким солдатам, — сказал я.

— Это было известно, — признал Восс. — И не только их головы.

— Значит, возможно, наш убийца хотел сделать то же самое, но его потревожил сержант СС.

'Да сэр.'

— С другой стороны, их дужки все еще в кобурах и клапаны застегнуты, значит, они его не боялись. Я начал рыться в одном из мужских карманов. — Что является еще одним доводом против того, что это партизаны. И почти наверняка партизан забрал бы это оружие. Оружие дорогих денег. Тем не менее, нет никаких признаков кошелька.

— Вот, сэр, — сказал Восс, протягивая мне бумажник. 'Извиняюсь. Я забрал оба их кошелька, когда пытался опознать их ранее».

— Могу я увидеть одну из них?

Восс протянул мне бумажник. Я скоро пару минут на просмотр и нашел несколько банкнот.

«Думаю, эти шлюхи не берут много денег. У этого человека осталось много денег. Что необычно для человека, покидающего публичный дом. Так. Мотивом было не ограбление, а что-то другое. Но что? Я посветил фонариком вверх по склону в сторону улицы и борделя. — Возможно, просто погиб. Похоже, здесь им перерезали глотки, когда они лежали на земле».

— Как вы это решаете? — предположил полковник Аренс.

— Кровь пропитала волосы на их затылках, — сказал я. «Если бы им перерезали горло, когда они стояли, то оно было бы прямо перед их туниками. Что это не так. Большая часть здесь лежит на снегу. Тоже аккуратная работа. Почти хирургический. Как будто их глотки перерезал кто-то, кто сказал, что делает».

Полевой милиционер вернулся с фуражкой одного из убитых в руку. — Нашли кепки на улице, сэр. Другую оставили там, где она была, чтобы вы могли посмотреть сами.

Я взял крышку, открыл ее и обнаружил наличие крови и волос внутри.

— Пошли, — мудро сказал я. 'Покажите мне.' И затем Аренсу и Воссу: «Подождите здесь, джентльмены».

Я подозреваю, что это произошло на улице, где стоял еще один полевой полицейский, услужливо направив фонарик на случайную фуражку. Я поднял его и посмотрел внутри; в этом тоже была кровь. Затем я пошел вниз по берегу к Аренсу и Воссу, направляя вспышку к другой стороне.

— Случай, убийца ударил их по голове на улице, — сказал я. — А потом засек их сюда, где было тихо, чтобы убить их обоих.

— Вы думаете, это были партизаны?

'Как я должен знать? Но я полагаю, что если мы не сможем провести, что это не так, гестапо казнить некоторых жителей, просто чтобы показать всем, что они на работе и относятся ко всему серьезно, как может только гестапо».

— Да, — сказал Восс. — Я об этом не подумал.

— Вероятно, поэтому вы не работаете в гестапо, лейтенант. Подождите минуту. Что это?

Что-то блеснуло на снегу — что-то металлическое. Но это был не нож и не штык.

— Кто-нибудь знает, что это?

Мы смотрели на два рифленых куска упругого плоского металла, сочетая их между собой и смысловым гнездом на конце; кусочки металла шевелились в нескольких пальцах, как пара игровых карт. Полковник Аренс взял предмет из моей руки и сам осмотрел его.

— Я думаю, это внутри ножен, — сказал он. «За немецкий штык».

— Уверен?

— Да, — сказал Аренс. — Это предназначено для произвольного штыка на месте. Мешает выпрыгнуть. Вот ты. Аренс превратился к полевому полицейскому. — У вас есть штык?

'Да сэр.'

'Передать его. И ножны.

Полицейский сделал, как ему было велено, и с помощью своего швейцарского начальника ножа полковника вынул калибровочный винт из ножа и извлек такую же толщину пружины человека.

— Я понятия не имел, как штык остается в ножнах, — сказал Восс. «Интересно».

Мы пошли обратно вверх по склону к гостинице «Глинка». — Скажите, полковник, в Смоленске есть еще публичные дома?

— Я действительно не знаю, — сухо сказал он.

— Да, капитан Гюнтер, — сказал Восс. — К юго-востоку от города есть гостиница «Москва», а возле Комендатуры — гостиница «Архангель». Но «Глинка» ближе всего к замку и 537-му Связному.

— Вы, конечно, знаете свои бордели, лейтенант, — сказал я.

— Как полевой полицейский, ты должен.

— Так что, если бы они шли пешком, как вы говорите, полковник, вполне вероятно, что Глинка была бы их заведением по выбору.

— Об этом я тоже не знал, — сказал полковник.

'Нет, конечно нет.' Я вздохнул и посмотрел на часы, желая, чтобы я был уже в аэропорту. — Может быть, мне следует держать себя при себе, полковник, но у меня были вбитые вопросы в голову мысль, что вам действительно нужна моя помощь с этим.

Глинка имеется в наличии вычурное белое здание с более женственными архитектурными изысками, чем кружевной платок придворного. На крыше был короткозубчатый шпиль с флюгером; на улице был вход в арку с толстыми колоннами в виде очагов для перца, которые наводили на мысль о дешевом филистимском храме, и я почти ожидал найти какого-нибудь мускулистого Ивана, прикованного цепью между ними для местного бога плодородия. А так это был всего лишь бородатый швейцарец с ржавой саблей в руке, в красном казачьем кителе и с невероятным сундуком открытых медалей. В Париже из такого дверного проема можно было бы что-нибудь сделать, как могли бы сделать интерьер изысканным или даже жидким, с раскрытием французских зеркал, позолоченной тканью и шелковым ковром — французы умеют управлять приличным бордельом, точно так же, как они знают, что такой хороший ресторан. Но Смоленск далеко от Парижа, а Глинка была в ста тысячах километров от приличного публичного дома. Это был просто прилавок с сосисками — дешевая баня, где, просто пройдя через грязную стеклянную дверь и уловив на побережье сильного запаха тяжелой духовной и мужского семени, вы подумали, что рискуете получить дозу капельницы. Мне было жалко любого мужчину, который ходил, хотя и не так жалко, как девочки, многие из которых были польками, а некоторых из них было всего пятнадцать лет, которые забрали из дома на «сельскохозяйственные работы» в Германии.

Нескольких минут разговора с подборкой таких несчастных было достаточно, чтобы узнать, что Рибе и Грейсс были завсегдатаями Глинки, что они вели себя безукоризненно — или, по мере необходимости, крайне безукоризненно, как необходимой степени тяжести, — и что они уехали. в одиночку не арестован до одиннадцати вечера, что как раз захвачено им, вернуться в замок к полуночной перекличке. И у меня быстро сложилось впечатление, что страшная участь, постигшая двух солдат, может иметь мало или вообще никакого отношения к тому, что произошло на Глинке.

Закон расспрашивал польских шлюх Глинки, я вышел на свободу и глубоко вдохнул чистый холодный воздух. Полковник Аренс и лейтенант Восс разворачивается за ними и ждал, пока я что-нибудь скажу. Но когда я на мгновение закрыл глаза и прислонился к одному из колонных входов, полковник не терпеливо прервал мои размышления.

— Что ж, капитан Гюнтер, — сказал он. 'Пожалуйста скажи нам. Какое впечатление у вас сложилось?

Я закурил сигарету и повернул голову. — Что иногда быть мужчиной кажется почти так же плохо, как быть немцем, — сказал я.

— В самом деле, капитан, вы самый раздражающий малый. Пожалуйста, постарайтесь забыть о своих чувствах и сосредоточьтесь на своей работе полицейского. Ты чертовски хорошо знаешь, что я говорю о своих мальчиках и о том, что происходило с ними.

Я сердито швырнул сигарету на землю, а потом еще больше разозлился из-за, что зря выбрал хорошую сигарету.

— Приятно слышать от вас, полковник. Вы будите меня, чтобы помочь увеличить долю полевой полиции с увеличением количества полицейских глаз, а затем надеваете свои шпоры и пытаетесь напрячься, когда глаза копа улучшают что-то, что им не нравится. Если вы спросите меня, то ваши чертовы мальчики должны были сделать это, если они были там. Я представляю себя достаточно плохо, просто проходя через дверь такой колбасной хижины, понимаете? Но тогда я своеобразный этот путь. Может быть, вы правы. Иногда я забываю, что я немецкий солдат.

— Послушай, я только о своих людях спрашивал — их все-таки убили.

«Ты стал жестким со мной, а если и есть что-то, что ненавидит берлинец, так это тот, кто становится жестким с ним. Засунуть шомпол мне в задницу, сэр.

— Капитан Гюнтер, у вас очень вспыльчивый характер.

«Может быть, это потому, что я устал от того, что люди думают, что все это действительно имеет значение. Ваши люди были убиты. Это было бы смешно, если бы вся эта ситуация в России не была такой трагичной. Все еще что-то значит. Если вы не заметили, что есть что-то закон и порядок, то есть что-то стоит, за что бороться. Но нет. Не сейчас. Там только безумие, хаос и бойня, и, может быть, что-то похуже еще впереди. Всего пару дней, как вы мне сказали, что шестнадцать тысяч событий из Витебского гетто случилось в реке или на удобрение для людей. Шестнадцать тысяч человек. И мне приходилось наплевать на парочку неработающих фрицев, предметы перерезали глотки возле ближайшей прилавки с колбасой.

— Я вижу, что вы напряжены, сэр, — сказал полковник.

— Мы все такие, — согласился я. «Это напряжение от постоянной стабильности смотреть в другую сторону. Ну, я не говорю против вам, что мышцы шеи устают.

Полковник Аренс тихо закипел. — Я все еще жду ответа на вполне резонный вопрос, капитан.

«Хорошо, я скажу вам, что я думаю, и вы можете мне сказать, что я заблуждаюсь, и тогда лейтенант может отвезти меня в аэропорт. Полковник, ваших людей убил немецкий солдат. Их пистолеты все еще были в кобурах, так что они не угрожали опасности, а в этом лунном свете маловероятно, что убийца мог их застать врасплох. Возможно, они даже знали своего убийцу. Это неприятный судебно-медицинский факт, но большинство людей знают о человеке, который их убивает».

— Не общаюсь в то, что вы говорите, — сказал Аренс.

«Сейчас я веду вам еще несколько причин, почему я верю в то, что я делаю», — сказал я. — А если можно? первоначальное нападение, вероятно, произошло на улице. Убица ударил их тупым резонансом по голове и, скорее всего, бросил в реку. Должно быть, он был довольно вероятно, потому что именно так это выглядит из-за их травм головы — я бы совсем не удивился, если бы Рибе и Грайсс могли в конце концов умереть только от ударов. Потом он потащил их к реке. То, что он это сделал, — еще одна причина, что он попал. Он был чертовски уверен в том, что делает, и по размеру порезов штыком. Я видел ломовых лошадей с заболеваниями полости рта, чем эти раны. Он перерезал им глотки, пока они были еще без сознания, так что он, должно быть, хотел быть уверенным, что они мертвы. Я думаю, что это существенно. Также у меня сложилось впечатление, что рваная рана начинается на стороне каждой мужчины выше, чем на другом. Левая сторона нападения, если смотреть на него, что может выступать на левшу.

— А теперь: может быть, он был встревожен, а может быть, и нет. Возможно, он хотел столкнуть тела в воде и возможно им уплыть, чтобы дать ему больше времени для побега. Я бы так и сделал. С головой или без, тело, побывавшее в воде, долго не говорил с патологоанатомом, даже опытным, а таких, я думаю, в Смоленске сейчас не слишком много.

«Когда он вскочил на цыпочки и побежал по берегу реки, он скрылся за своим мотоциклом — да, я не сомневаюсь, что сержант СС был в этом праве. Ничто другое не звучит так, как BMW с длительным охлаждением. Даже не Глинка. Партизаны, конечно, могут воровать мотоциклы, но вряд ли они осмелятся на нем ездить прямо здесь, в Смоленске, с таким быстрым скоростью блокпостов по городу. Если бы он припарковал велосипед на западе, его имя не появилось бы и в контрольном списке полевого полицейского. И давайте не будем учитывать, что это тоже было немецкое орудие убийства. По заявлению свидетеля, мотоцикл ехал по западной дороге в Витебск. А учитывая, что западный мост разрушен, можно с уверенностью сказать, что он не перешел реку. А это значит, что ваш убийца должен стоять там. Западное Смоленская. Думаю, вы найдете штык где-нибудь на этой дороге, лейтенант. Без пружин в ножнах он мог бы даже выпасть.

— Но если он поехал на запад, — сказал полковник, — значит, вы думаете, что он поехал в 537-й в замок, в генеральный штаб в Красный Бор или в гестапо в Гнездово.

— Верно, — сказал я. — На следующем месте, лейтенант, я бы заразился бортовыми журналами во всех трех. Скорее всего, именно так вы поймаете своего мужчину. Немецкий велосипед, немецкий нож и преступник, стоящий по дороге на Витебск».

— Вы несерьезны, — сказал полковник. — Я имею в виду, где сейчас служитель преступника.

— Не могу сказать, что завидую вам, лейтенант, когда вы разоблачаете некоторых из проклятых алиби. Но так обстоит дело с погибшими. Он редко распутывается такого качества, как ненужный шерстяной пуловер. А вот почему он их убил, найти сложнее. Но так как мы убрали грабежа и драку из-за любимой шлюхи, значит, это было убито с гнусным мотивом, как написано в законе, т. е. погиб с умыслом. Правильно, господа, он обнаружил их обнаружение. Вопрос в том, почему именно сегодня? Почему сегодня, а не вчера, или позавчера, или в прошлые выходные? Была ли это просто возможность, или могла быть какая-то другая причина? Вы узнаете это, лейтенант, только когда повнимательнее изучите эти две жизни. Узнай, кем они были на самом деле, и ты узнаешь свой мотив, а когда узнаешь, будешь чертовски ближе к тому, чтобы найти их убийцу.

Я закурил еще одну сигарету и выбросил. Теперь, когда я выпущу пару, я купила себя спокойнее.

— Вы могли бы их найти, — сказал полковник. — Если бы ты остался на время здесь, в Смоленске.

— О нет, — сказал я. 'Не я.' Я смотрю на часы. «Через восемь часов я возвращаюсь в Берлин. И я больше не вернусь. Никогда не. Даже если мне приткнут штык к горлу. А теперь, если вы не возражаете, я хотел бы вернуться в замок. Возможно, я еще немного поспать перед поездкой.

*

Шесть часов спустя лейтенант Рекс стоял у входной двери замка и ждал, чтобы получить от меня в аэропорту Смоленска. Это было прекрасное ясное утро с небом, голубым, как крест на имперском флаге Пруссии, и — если такое вообще возможно — абсолютно идеальный день для полетов. После почти четырех дней в Смоленске я действительно предвкушал двенадцать часов на борт замерзающего звука. Полковой повар из Днепровского замка приготовил для меня большую фляжку кофе и несколько бутербродов, и я даже ухитрился раздобыть в армейских магазинах капуцинский капюшон, чтобы надеть его под дробилку, чтобы уши не грелись. Жизнь казалась хорошей. У меня была книга, свежая газета и целый день для себя.

— Полковник передает вам привет, — сказал Рекс, — и извиняется за то, что не вызвал вас сам, но его неизбежно задержали в штабе группы.

Я пожалел плечами. — некоторые события значимой ночи, я думаю, ему есть о чем поговорить, — сказал я.

'Да сэр.'

Рекс был спокоен, за что я был ему благодарен и приписал происхождение двух товарищей. Я не упомянул их. Теперь это была чужая проблема. Все, о чем я заботился, это успеть построить самолет в Берлине до того, как что-то еще задержит меня в Смоленске. Я, конечно, не прочь, чтобы полковник Аренс поговорил с фельдмаршалом фон Клюге и отложил мой отъезд на достаточно долгое время, чтобы я мог следовать за убийствами. И фон Клюге мог это сделать. Я мог быть СД, но я все еще был прикреплен к Бюро по расследованию военных преступлений, а это было передано, что я попал под армейским приказом.

Проехав немного мимо места назначения, мы свернули на север, на Лазаретштрассе, и увидели окружающие толпу, собравшиеся на пустыре на пересечении Гроссе Лермонтовштрассе. Внезапно мне стало плохо в животе, как будто я проглотил яд.

— Останови машину, — сказал я Рексу.

«Возможно, будет лучше, если мы этого не сделаем, сэр», — сказал Рекс. «У нас нет эскорта, и если эта толпа станет уродливой, это будет только ты и я».

— Остановите эту чертову машину, лейтенант.

Я выбрался из фургона, расстегнул кобуру и превратился в толпе, которая в угрюмом молчании расступилась, пропуская меня. Ужасу не нужна тьма, и иногда действительно злое дело избегает теней. Импровизированная виселица была приближена к надобности приближаться к шестам для палаток, на которых теперь высело шесть мертвых тел, пятеро из которых были молодые люди, и все, судя по выявлению, были русскими. На мужчинах все еще были крестьянские шапки. На главном рисунке фигуры — молодой женщины в платке и без одной туфельки — висела табличка с надписью по-немецки, а затем по-русски: МЫ — ПАРТИЗАНЫ, И ПРОШЛОЙ НОЧЬЮ УБИЛИ ДВУХ НЕМЕЦКИХ СОЛДАТ. Ни один из них не был мёртв очень давно — лужица мочи под из взорвавшихся на ветру трупов ещё не замерзла. Это было одно из самых печальных зрелищ, которые я когда-либо видел, и я испытал сильное чувство стыда — такой же стыд, который я испытал, когда впервые приехал в Россию и стал свидетелем того, что случилось с евреями в Минске.

'Зачем они это сделали? Прошлой ночью я всем ясно дал понять, что не партизаны убили этих людей. Я ясно сказал вашему полковнику. И я сказал лейтнанту Воссу. Я уверен, что они оба поняли, что Рибе и Грайсс были убиты немецким солдатом. Все задерживается улики прихода на это.

— Да, сэр, я слышал, что произошло.

— Я тоже все это видел. Без исключений.

Лейтенант Рекс попятился ко мне, как будто не хотел отрывать взгляд от толпы, но, честно говоря, он мог так же легко, как и то, что он не хотел смотреть на шестерых людей, висящих на виселице из бревен бука. .

— Уверяю вас, что эта казнь не имеет ничего общего ни с полковником, ни с полевой полицией, — объяснил Рекс.

«Нет?»

'Нет, сэр.'

— Теперь я понимаю, почему полковник сам не захотел проводить меня в аэропорту. Это было умно с его стороны. Вряд ли он мог не увидеть этого, не так ли?

— Он был недоволен, сэр, но что он мог сделать? Это дело местного гестапо. Это они расстреливают в Смоленске, а не армия. И, несмотря на то, что немецкие солдаты убили Рибе и Грайсса, я считаю, что они все же оценивают значение смолянам, что уничтожение немцев не возвращается безнаказанными. По случаю события, так сообщил полковник.

— Даже если будут наказаны невиновные, — сказал я.

— О, эти люди не были невиновны, — сказал Рекс. — Во всяком случае, не совсем. Я полагаю, что их уже держали в больнице на Киверштрассе по той или иной причине. Вероятнее всего, фарцовщики и воры. У нас в Смоленске их много». Рекс выхватил пистолет и крепко держал его на боку. — А теперь, если вы не возражаете, нам действительно необходимо убраться отсюда, пока нас не повесили вместе с шестью экспертами.

— Знаешь, я должен был догадаться, что нечто подобное может быть у путешественников, — сказал я. «Я должен был пойти в штаб-квартиру по гестапо значимости и сам Решил им об этом. Сделал официальный отчет. Они бы прислушались к чертовому черепу и крещенным костям на моей шляпе.

'Сэр. Мы должны идти.

'Да. Да, конечно. Я вздохнул. — Отвези меня в аэропорт. Чем скорее я выберусь из этой адской дыры, тем лучше.

Выглядя более чем с облегчением, Рекс возник за мной обратно к машине, и внезапно он заговорил, в основном объясняя и уклоняясь от того, что я часто слышал и, очевидно, слышал снова.

«Никому не нравится видеть такое», — сказал он, когда мы поехали на север по Flugplatzstrasse. «Публичные казни. Меньше всего я. Я всего лишь лейтенант связи. Вы знаете, я работал на Сименс в Берлине перед войной. Установка телефонов в домах людей. К счастью, мне не нужно это вмешиваться в сторону. Вы знаете – действие полиции. До сих пор я прошел эту войну, ни в кого не стреляет, и, если повезет, это не встречается. Откровенно говоря, повесить группу штатных я мог бы не больше, чем разыграть экспромт Шуберта. Если вы спросите меня, сэр, то Иваны — порядочные людишки, просто пытающиеся прокормить себя и семьи, большинство из них. Но можно вспомнить об этом в гестапо. У них все идеологически – все иваны большевики и комиссары и никогда не бывает компромиссов. Это всегда кому «Давай по возможности-то пример, чтобы отпугнуть остальных», переводит? Если бы не они и СС — то, что произошло в гетто в Витебске, было совершенно лишним, — ну, действительно, Смоленск не такое уж уж и плохое место».

— И есть даже прекрасный собор. Да, вы упоминали об этом ранее. Я просто не думаю, что знаю, для чего нужен собор, лейтенант. Уже нет.

*

Трудно радоваться своей родине, когда так много твоих соотечественников воспитывает себя с такой бессердечной жестокостью. О расположении Смоленск далеко внизу и позади, мое сердце и разум испытали такую же сильную встряску при виде этих шести повешенных мужчин и женщин, как самолет оказался потрясен карманами более теплого воздуха, который пилот назвал «турбулентностью». Это было настолько душно раздирающе жестоко, что двое других пассажиров встречались — полковник абвера по имени фон Герсдорф, один из аристократов, встреча фоновших Донаньи в аэропорту Смоленска в прошлую среду, и майор СС — широкого распространения трафика. себя и молиться вслух; На немецком языке мы заговорили наверняка. На какое-то время молитвы двух офицеров доставили мне небольшое садистское удовольствие. Они были отмечены намеком на то, что в несправедливом мире может быть какая-то справедливость, и то, что я почувствовал, что меня вряд ли ли волновало, если бы наш самолет попал в катастрофическую аварию.

Возможно, это из-за присутствия тряски, которую мы выдержали больше часов, что-то разболталось у меня в голове. Я думал о капитане Максе Шотландии, польском авторе донесения военной разведки — а это было именно то, — что я нашел в его замерзшем сапоге и который доктор Батов перевел для меня. Внезапно, как кажущееся качающееся движение, оживило часть моего мозга, я понял, какого результата можно было бы добиться, если бы я когда-нибудь раскрыл содержание доклада, хотя было трудно понять, что это может быть раскрыто. На какое-то мгновение мой мозг заполнил несколько идей относительно того, что можно было бы сделать; но обнаруживается, что все они встречаются из них лишь с прошедшей мимолетной мыслью, эти идеи, представляются, исчезают одновременно, как будто для того, чтобы дать им всем шанс процветать, как и многие пчелам полковника Аренса, массився более теплый и гостеприимный ум, чем мой собственный .

То, что я наблюдал в этом сапоге, теперь представляет для меня немалую опасность.


ГЛАВА 10

Четверг, 18 марта 1943 г.

В саду цветочного домика выросли сотни подснежников; весна была на берегу озера, и я снова был в Берлине; русский город Харьков был вновь похищен войсками фон Манштейна, а накануне ряды видных государственных и партийных деятелей были названы в суде над печально известным берлинским палачом Августом Нотлингом. Его обвинили в спекуляции, хотя его правила были бы описаны в настоящее время как поставка большого количества мяса без пищевых продуктов питания талонов таким высокопоставленным государственным чиновникам, как Фрик, Раст, Дарре, Хирл, Браухич и другие. Редер. Фрик, министр внутренних дел, получил более ста килограммов потребляемой птицы — и это в то время, когда ходили слухи, что министерство продовольствия рассматривает возможность снижения дневного рациона питания на пятьдесят граммов.

Все это было поднято мне настроение — вообще говоря, я ничего не должен был наслаждаться больше, чем очень публичный скандал с участием нацистов. Но судья Гольдше ожидал, что я приеду к нему во второй раз, чтобы сообщить мой отчет о Катынском лесу, и хотя он уже отправил судью Конрада в Смоленск для расследования следствия, которое все еще было неофициальным и секретным, у меня было нехорошее предчувствие. моя роль в нем еще не закончилась. Причина этого чувства была проста: несмотря на то, что я вернулся в офис в течение трех дней, я еще не исследовал другое дело, хотя новое уже требовало высокого уровня расследования.

Грищино — район к северо-западу от Сталино в России. После контрнаступления в этом районе был отбит 7-й бронетанковой дивизии, которая обнаружила, что почти все в немецком полевом госпитале — раненые солдаты, медсестры, гражданские рабочие — около шестисот человек, восемьдесят процентов итальянцев, были убиты. отступающей Красной Армией. На всякий случай красные изнасиловали медсестер прежде, чем отрезали им грудь, а затем перерезали горло. Несколько судов — Кноблох, Блок, Вулле и Гебель — уже находятся в Екатериновке, с указанием содержания с местами свидетелей, и это осуществляется к тому, что бюро было сильно перегружено. В берлинском госпитале Шарите находилось несколько выживших после возвращения в Грискино, которые еще не были помещены в бюро, и я не мог понять, почему Гольдше не требовал, чтобы меня сделали это сразу же после моего возвращения из Смоленска. Я видел фотографии, предоставленные батальоном службы пропаганды. В одном подозрительном доме тела были свалены в кучу на высоте 1,5 метра. На других фотографиях десятки десятков солдат, лежащих в шеренгу на обочине дороги, видно, что черепа мужчин были сплющены до трети их нормального размера, как будто кто-то проехал на нем грузовик или танк, скорее всего, во время, когда они были еще живы. Грищино был самым страшным военным преступлением, совершенным против немцев, который я видел с тех пор, как пришел в бюро, но судья, похоже, не был склонен обсуждать это со мной.

— Этих убийств в Смоленске, как правило, вы занимались, — сказал он, раскуривая трубку. — Как вы думаете, есть ли в этом что-нибудь для нас?

Брамс говорил по радио в своем кабинете, что намекало на то, что у нас будет очень личная беседа.

— Полагаю, вы имеете в виду двух полицейских из полка связи, а не шестерых штабных, которых гестапо повесило на улице.

«Хотел бы я, чтобы они так быстро не ответили», — сказал Гольдше. «Убийство невинных людей в отместку. Это действительно ставится под угрозу терроризма, чем мы занимаемся в этом отделе. Вы можете заряжать такие вещи как угодно, но это все равно преступление».

— Ты им скажешь или я?

— О, я думаю, лучше всего исходить от тебя, не так ли? В конце концов, ты работал на Гейдриха, Берни. Я уверен, Мюллер выслушает вас.

— Я займусь этим, судья.

Гольдше усмехнулся и пососал трубку. Дымоход в его кабинете, должно быть, был поврежден бомбой — что было довольно частым явлением в Берлине, — потому что было трудно отличить дым от угольного костра от дыма из его трубы.

— Я уверен, что их послали немец, — сказал я. Мои глаза начали слезиться, хотя это вполне может быть потокообразный Брамс. — Потеря, это был спор о шлюхе. Это одно дело, которое мы можем оставить в полевой полиции.

— Какой он, этот лейтенант Людвиг Фосс?

— Я думаю, он хороший человек. В любом случае, я сказал судье Конраду, что он может на него положиться. Не уверен насчет полковника Аренса. Этот человек слишком часто упоминает своих людей. Его люди и его пчелы.

«Пчелы?»

— Он держит пасеку в замке, где расквартирован 537-й, прямо бывает Катынского леса. Для меда.

— Я не думаю, что он дал вам что-нибудь?

«Медовый? Нет. На самом деле, когда я ушел, у меня сложилось отчетливое впечатление, что я ему совсем не нравлюсь».

«Ну, прежде чем это выясняется, вокруг его ушей будет жужжать множество пчел», — заметил Гольдше. — И я полагаю, поэтому, не так ли?

— Держу пари, Август Нотлинг мог бы продать тебе немного меда.

— Он мясник.

'Может быть, так. Но он все же успел доставить двадцать килограммов шоколада министру пищевых продуктов и фельдмаршалу.

— Именно этого и ожидают от человека такого, как Фрик. Но я точно не ожидал этого от фельдмаршала фон Браухича.

«Когда тебя уволит военачальник, что еще может сделать старый солдат, кроме как есть, если он не захочет?»

Судья подъема.

— И что теперь? Я посоветовал. — Для меня, я имею в виду? Почему вы не позволяете мне низложить раненых солдат в Шарите? Те, что из Грищино.

— Вообще-то, я собираюсь свергнуть их сам. Просто держать руку на пульсе. В любом случае, я надеялся поймать двух зайцев одной ловушкой. Я страдаю ужасным несварением желудка, и мне пришло в голову, что я мог бы уговорить одного из врачей или медсестер дать мне пузырек соли для печени. Их нет ни в одном из магазинов.

'Как хочешь. Я точно не собираюсь стоять между тобой и твоей печенью. Слушай, я не горю желанием вернуться в Россию, но мне кажется, что прямо сейчас в Сталино много работы. Это под Харьковом, да?

— Это зависит от того, что ты имеешь в виду под словом «близко». Это в трехстах километрах к югу от Харькова. Это слишком далеко, чтобы отправить тебя, Берни. Ты нужен мне здесь, в Берлине. Особенно сейчас и в эти выходные.

— Не могли бы вы сказать мне, почему?

«Министерство пропаганды предупредило меня, что мы можем ожидать вызова во дворец принца Карла в любое время. Чтобы мы могли проинформировать самого министра о том, что вы встретились в Катынском лесу.

Я издал стон.

— Нет, послушай, Берни, я хочу, чтобы ты убедился, что в твоем отчете нет ничего, к чему он мог бы придраться. Я не думаю, что бюро может быть доступно себе снова разочаровать его так скоро после разочарования, которое он испытал после того, как мы потеряли того свидетеля, что произошло парохода «Хроцвита фон Гандерсхайм » .

«Я должен был подумать, что преодоление разочарования и есть суть пропаганды».

— Кроме того, в это воскресенье День памяти героев. Гитлер осматривает выдачу захваченных советских военных материалов и произносит речь, и мне нужен человек в форме, который сопроводит меня в здание Оружейной палаты и поможет найти этот отдел. Весь генеральный штаб будет там, как обычно.

— Появляется кого-нибудь другого, судья. Пожалуйста. Я не нацист. Ты знаешь что.

— Так говорят все в этом отделе. И нет никого другого. Кажется, что в эти выходные есть только ты и я.

— Это будет просто очередное разглагольствования великого некроманта обольшевистском яде. Но теперь я понимаю. Вот почему так много судей из бюро за городом, не так ли? Они отказываются от этой обязанности.

'Это очень верно. Никто из них не хочет быть где-то рядом с Берлином в эти выходные». Он назвал время попыхивал трубкой, а затем добавил: «Возможно, они боятся не проявлять должного использования и заниматься по поводу способностей лидера возглавить нашу нацию в такой торжественный момент национального праздника». Он пожаловался на плечи. — С другой стороны, они могут просто бояться.

Я закурил сигарету — если не можешь победить их, присоединяйся к ним — и сделал долгую затяжку, чем прежде снова заговорить.

'Подождите минуту. Что-то происходит, судья? В Оружейной палате? В генеральный штаб?

«Я думаю, что-то должно быть, да», — сказал судья. — Но не в генеральном штабе. По случаю, не сразу. После этого вполне возможно, что со стороны гестапо и СС произошла какая-то чрезмерная неожиданность. Из тех, что мы обсуждали ранее. Так что я бы не забыл твое огнестрельное оружие на твоем месте. На самом деле, я был бы очень признателен, если бы вы взяли его с собой. Я никогда особо не стрелял из пистолета.

Пока судья говорил, я вспомнил замечание, сделанное полковником Аренсом во время одного из наших более крупных откровенных разговоров — что-то о размере изменённого полковника в Смоленске — и вдруг многое из того, что я видел, естественно, имел смысл: пакет, адресованный полковнику Штиффу в Растенбурге, который фон Донаньи вез всю дорогу из Берлина и который, как ни странно, лейтенант фон Шлабрендорф попросил полковника Брандта доставить на гитлеровском самолете обратно в Растенбург, несомненно, должна была быть бомбой, хотя бомбой, которая не взорвалась. .

И какой лучший мотив мог быть для кого-то, чтобы убить пару телефонистов, чем возможно, что они подслушали детали плана убить Гитлера? Но когда этот план провалился, должен быть обнаружен в действии другого плана. Это тоже имело смысл убить: Гитлер все больше становился его отшельником, и возможности были немногочисленны и редки. Тем не менее, если и в самом деле были убиты две телефонистки, то я нашел этот поступок отвратительным. Гитлер, безусловно, заслужил смерть, и его секретность, несомненно, была важна, если погибла когда-либо была осуществлена, но не в том случае, если это перенесло хладнокровное погибло двух невинных людей. Или я просто был наивен?

— Конечно, — сказал я. «Туман рассеивается. Я начинаю видеть Короля эльфов, отца. Он рядом.

Судья нахмурился, обнаружил распознать мой намек. — Гёте?

Я уверен. — Скажите мне кое-что, судья, — сказал я. — Я полагаю, что в этом замешан фон Донаньи.

— Господи, это так очевидно?

— Не для всех, — сказал я. — Но я детектив, помните? Моя работа - нюхать, когда горит фитиль. Однако, если я догадался, возможно, догадаются и другие. Я пожалел плечами. «Может быть, поэтому бомба не взорвалась в самолете Гитлера. Потому что кто-то другой понял это.

— Господи, — пробормотал судья. — Как вы узнали об этом?

— Знаешь, для офицера разведки абвера твой друг не очень умен, — сказал я. «Смелый, но не умный. Мы с ним летели самолетом в Смоленске. Если вы предлагаете нести посылку, адресованную кому-то из Растенбурга, она будет выглядеть значительно менее подозрительной, если вы доставите ее в первый раз, когда будете там».

«Та посылка, которую вы ранее видели, была всего лишь запасным планом к плану А».

'И что это было? Починить тормоза на машине Гитлера? Благородный вегетарианский вариант в подчиненной столовой? Толкнуть его по снегу? Беда проклятых аристократов в том, что они знают все о хороших манерах и джентльменстве и совершенно ничего не знают о томнокровном футболе. Если вы предлагаете делать такие вещи, вам нужны профессионалы. Как человек, убивший тех двух телефонисток. Теперь он знал, что делает.

— Тогда я точно не знаю, каков был план.

— Так что ты знаешь? Я имею в виду, как они собираются попробовать это на этот раз?

— Думаю, еще одна бомба.

Я улыбнулась. — Вы знаете, что умеете торговать отвратительно, судья. Ты приглашаешь меня на вечеринку, а говоришь, что, пока мы там, сейчас взорвется бомба. Мой поток по поводу воскресного утра все время падает».

«Очень храбрый офицер из группы армий «Центр» в Смоленске, который должен был показать Гитлеру выставку трофейного советского преступления, принял на себя бомбу в кармане куртки. Я полагаю, что это его план - быть как можно ближе к лидеру, когда он взорвется.

Я подумал, не был ли этот старший полковник абвера, которого я видел в самолете, возвращавшемся из Смоленска. Я бы предпочел, чтобы судью, но подумал, что, вероятно, достаточно расстроил его своими замечаниями о фоне Донаньи. Я определенно не хотел, чтобы Гольше управлял этим начальником и сказал ему отменить только из-за, что я догадался.

— Тогда нам лучше просто ожидать наилучшего, — сказал я. «Обычно это единственный доступный вариант в нацистской Германии».


ГЛАВА 11

Воскресенье, 21 марта 1943 г.

Zeughaus или Арсенал находится в здании в стиле барокко из розового камня на Унтер-ден-Линден, в котором располагался военный музей. В центре фасада находится классический открытый фронтон, а крышу окружает веретенообразная дорожка, в которой располагаются ряды из двенадцати или четырнадцати комплектных доспехов, изготовленных из классических каменных и пустых, как будто готовых к тому, чтобы их забрал автобус. греческих героев. Но я был склонен думать, что эти пустые доспехи несут уже мертвые люди и, следовательно, более типичны для нацистской Германии и катастрофической войны, которую мы сейчас вели в России. Это естественно особенно верным в первый День памяти героев, свидетелем которого стал Берлин после капитуляции подградом, и многие из нескольких сотен офицеров, которые прошли парадом перед высокой лестницей на северной части внутреннего двора, чтобы услышать десятиминутную речь Сталина вождя, у которой была такая же неприятная мысль, как и у меня: наши истинные герои принадлежат к множеству футами русского снега, и все памятники мира не изменяют того факта, что отступление Гитлера из Москвы не заставит себя долго ждать. Наполеона, и с таким же эффективным эффектом на его лидерство.

Однако это было более чем неминуемое потребление Гитлера, о том, что многие из нас молились в то воскресное утро. Мы стояли по стойке смиренно под стволами 10-сантиметровых полевых орудий, отнятых группармий «Центр» у красных, и я, например, с радостью пожелал, чтобы кто-нибудь выстрелил осколочным ударом в нашего любимого лидера: 10-сантиметровую К353. доставил 17-килограммовый заболеваемость, около шестисот пуль и поразивший до 50 процентов целей в радиусе от 20 до 40 метров. Который звучал просто прекрасно для меня. Меня бы, наверное, тоже убили, но ничего страшного, лишь бы глава не ушел от взрыва.

Мы слушаем мрачную пьесу Брукнера, которая мало кого внушала оптимизм; затем, с непокрытой головой и в серой кожаной шинели, предводитель подошел к аналою и, как злобный рыбак, забрасывающий удочку в адское черное озеро, стремился зацепить наше подавленное настроение объявление о снятии запрета. в отпуске по службе, потому что фронт «стабилизировался». Затем он перешел к более многочисленным рассуждениям о евреях и большевиках, затем поджигателе войны Черчилле и о том, как враги Рейха исследовали похитить, а стерилизовать нашу молодежь мужского пола, прежде чем в конце концов зарезать нас в наших постелях.

В этом месте войны и разрушения холодный, жесткий голос Гитлера казался более мрачным и приглушенным, чем обычно, что не вызывает вообще никаких чувств, не говоря уже о солдатских чувствах к павшим товарищам. Это было все равно, что слушать замогильные голоса Мефистофеля, когда в какой-то пещерном горном заражении он угрожал всем нам адом. Только вспышки были бесполезны; прямо ждал по дороге, и мы все это знали. На побережье можно было почувствовать его запах, как хмель из промышленной варни.

Несмотря на все, что сказал мне судья Гольдше, я на самом деле не считал, что с Гитлером что-то может случиться, но это, конечно, не мешало мне ожидать, что полковник фон Герсдорф — так звали убийцу абвера, и, поскольку я Я подозревал, что он действительно был тем начальником, который возвращался из Смоленска в самолете, и это было рекомендовано моей неправоту.

Когда лидер закончил говорить, все, включая меня, восторженно зааплодировали. Я взглянул на часы и сказал себе, что аплодирую, потому что речь Гитлера ограничилась десятью минутами, но это была ложь, и я это сказал: аплодировать речь вождя было высоким состоянием самосохранения – в зале было полное гестапо. Ответив на аплодисменты небрежным гитлеровским салютом, вождь превратился ко входу на выставку, где его встретил полковник, а на расстоянии — надеюсь, безопасном — остальные растворились за ним.

По мнению судьи, экскурсионный фон Герсдорфа по выставке должен был длиться основательно минут; в это мероприятие длилось менее пяти. Когда я вошел в выставочный зал, где было выставлено несколько наполеоновских штандартов, я увидел, как лидер повернулся на каблуках, а быстро прошел через боковую дверь и вышел из Арсенала на берег реки, оставив своего предполагаемого убийцу в замешательстве от этого неожиданного поворота событий. Если не считать того, что он погнался за Гитлером и бросился на заднее сиденье своего «мерседеса», попытка фон Герсдорфа убить вождя выглядела так, как будто она закончилась, даже не начавшись.

— Этого не должно было случиться, — пробормотал судья. «Что-то пошло не так. Гитлера, должно быть, предупредили.

Я оглядел выставочный зал. Оставшиеся телохранители Гитлера из СС казались совершенно расслабленными. Другие – офицеры с красными нашивками на штанинах, вероятно, причастные к заговору, – скорее в меньшей степени.

— Не думаю, что это так, — сказал я. «Кажется, со стороны СС нет признаков никаких симптомов».

— Да, ты прав. Судья покачал головой. — Боже, удача человека этого невероятна. Черт бы побрал, у него, кажется, его инстинкт самосохранения.

Фон Герсдорф продолжал стоять на месте, по-видимому, не естественно, что делать дальше, с широкомасштабным ртом, как у тоннеля Энгельберга. Вокруг него было несколько офицеров, которые явно не подозревали, что у полковника есть взрывчатка, которая может взорваться в любой момент.

— Я не уверен в своем инстинкте самосохранения, — сказал я.

«Какая?»

— Полковник фон Герсдорф. Он все еще носит бомбу, не так ли?

— О Боже, да. Что он собирается делать?

Еще минуту или около того, что мы наблюдали, и постепенно нам стало совершенно ясно, что фон Герсдорф ничего не собирается делать. Он все оглядывался, как будто недоумевая, почему он все еще здесь и еще не разнесло вдребезги. Внезапно мне известно, что я должен вывезти его оттуда: в 1943 году в Германии храбрых людей было довольно мало. У меня было доказательство моего собственного зеркала для бритья, чтобы помнить мне об этом.

— Подождите здесь, — сказал я судье.

Я быстро прошел через выставку, пройдя мимо других офицеров к полковнику. Я решился перед ним и вежливо поклонился. Ему было около сорока, темноволосый и лысеющий, и если бы я сомневался в его мужестве, на шее у него всегда был Железный крест первой степени, не говоря уже о том, что он прятал в кармане шинели, чтобы напомнить мне. Я полагаю, что у меня меньше шансов быть взорванным. Мое сердце было во рту, и мои колени тряслись так сильно, что только мои ботинки держали меня. Это мог быть День памяти героев, но я не чувствовал себя ни капли героем.

— Вы должны пойти со мной, полковник, — тихо сказал я. — А теперь, сэр, если вы не возражаете.

Увидеть меня и, что более важно, маленькую серебряную мёртвую голову на моей фуражке и колдовской значок на рукаве, фон Герсдорфа, предполагаемого грустного следствия, как будто его арестовывали, что было моим намерением — или, по случаю случившегося, оставить у него впечатление, что его арестовывают . Руки у него тряслись, и он был бледен, как день прусской зимы, но все же стоял как вкопанный.

— Для всех будет лучше, если вы больше будете ждать, сэр, — твердо сказал я.

— Да, — сказал он с тихим видом покорности. 'Да, конечно.'

«Сюда, пожалуйста».

Я развернулся на каблуках и вышел из экспресс-зала. Я не оглядывался. Мне не нужно было. Я могу слышать стук ботинок фон Герсдорфа по деревянному полу прямо позади меня. Но когда мы вышли из выставочного зала, капитан СД по имени Ветцель, которого я знал по гестапо, взял меня за руку.

'Все хорошо?' он определил. — Почему вождь ушел так внезапно?

— Не знаю почему, — сказала я, высвобождая его руку из хватки. — Но, кажется, что-то из того, что он сказал, немного перестроило полковника, вот и все. Так что, если вы извините нас.

Я огляделся. Я уже мог видеть в глазах фон Герсдорфа, но боялся ли он меня или, что более вероятно, бомбы в кармане?

— Сюда, сэр, — сказал я и повел его в уборную, где колебался колебание, так что мне пришлось взять его за локоть и настойчиво втолкнуть внутрь. Я заподозрил кабинок, чтобы предположить, что там больше никого нет. Нам повезло; мы были одни.

— Я буду наблюдать, — сказал я, — пока не обезвредите устройство. Быстрее, пожалуйста.

— Вы хотите сказать, что меня не арестовывают?

— Нет, — сказал я, — вставь прямо за дверь. — А теперь обезвредь эту чертову бомбу, пока мы оба не обнаружили достоверное значение Дня памяти героев.

Фон Герсдорф и подошел к ряду умывальников. — На самом деле там две бомбы, — сказал он и осторожно вынул из карманов шинели два плоских предмета, каждый размер с винтовочным магазином. — Взрывчатка британская. Моллюсковые мины, используемые для диверсий. Странно, что артиллерийский снаряд Томми для такой работы лучше нашего. Но предохранители немецкие. Десятиминутные ртутные палочки.

— Что ж, хорошо, что мы можем что-то исправить, — сказал я. «Я действительно горжусь этим».

— Я не так в этом уверен, — сказал он. — Не могу понять, почему они еще не взорвались.

Кто-то толкнул дверь туалета, и я чуть приоткрыл ее. Это снова был Ветцель, его длинный крючковатый нос и товары усы очень походили на крысиные щели в двери.

— Все в порядке, капитан Гюнтер? он определил.

— Лучше найди другое, — сказал я ему. — Боюсь, полковник болен.

— Вы хотите, чтобы я попросил кого-нибудь использовать швабру и ведро?

— Нет, я сказал. — В этом нет необходимости. Послушай, это мило с твоей стороны, что предложил свою помощь, но с полковником немного не в порядке, что будет лучше, если ты оставишь нас в минуту в покое, хорошо?

Ветцель оглянулся через мое плечо, словно не совсем поверил моей истории.

— Конечно?

«Конечно».

Он предположил и ушел, а я с тревогой огляделся и обнаружил, что фон Герсдорфа с осторожностью из-за обнаружения взрыва из одной из мин.

— Меня вырвет, если ты не поторопишься и не повредишь эти штуки, — сказал я. — Этот чертов капитан гестапо будет найден в любую минуту. Я просто знаю, что он есть.

— Я до сих пор не понимаю, почему предводитель так быстро ушел, — сказал фон Герсдорф. — Я собирался показать ему шляпу Наполеона. Оставленный в своей карете после Ватерлоо и найденный русскими солдатами».

«Наполеон потерпел поражение. Возможно, ему не нравится, когда ему об этом напоминают. Особенно сейчас, когда у нас так хорошо в России».

— Да, возможно. И я действительно не понимаю, почему ты мне помогаешь.

— Скажем так, я ненавижу смотреть, как храбрый человек взрывает себя только потому, что он настолько глуп, что забыл, что у него в кармане бомба. Как дела?

'Ты нервничаешь?'

— Что натолкнуло вас на эту идею? Я всегда получаю удовольствие от того, что нахожусь рядом со взрывчаткой, которая вот-вот взорвется. Но в следующий раз я обязательно надену броню под пальто и беруши».

«Знаете, я не такой храбрый», — сказал он. — Но поскольку моя жена умерла в прошлом году…

Фон Герсдорф снял второй предохранитель и выбросил много ртутных палочек в унитаз.

— Они в безопасности? Я посоветовал.

— Да, — сказал он, снова засовывая две мины в карман. 'И благодарю вас. Я не знаю, что на меня нашло. Наверное, я просто замерз – как кролик, застрявший в свете автомобильных фар».

— Да, — сказал я, — именно так это и выглядело.

Он сразу же вытянулся передо мной, щелкнул каблуками и склонил голову.

— Рудольф Кристоф Фрайхерр фон Герсдорф, — сказал он. — К вашим услугам, капитан. Кого я имею честь благодарить?

«Нет». Я улыбнулась и покачала головой. — Нет, я так не думаю.

Я не понимаю. Я хотел бы знать ваше имя, капитан. А потом я хотел бы отвести вас в свой клуб и угостить нас выпивкой. Чтобы успокоить наши нервы. Это прямо под углом.

— Очень мило с вашей стороны, полковник фон Герсдорф. Но, возможно, вам лучше не знать, кто я. На всякий случай, если гестапо запросит у вас список всех людей, которые помогли вам привлечь это маленькое бедствие. Кроме того, такое имя вряд ли когда-либо запомнит кто-то вроде вас.

Фон Герсдорф заметил выпрямился, как будто я предположил, что он большевик. — Вы предполагаете, что я когда-нибудь выдам имена игроков-офицеров? Немецких патриотов?

— Поверьте мне, у каждого есть свой предел, когда речь идет о гестапо.

— Это не было бы поведением начальника и джентльмена.

— Конечно, нет. Вот почему гестапо не принимает на работу офицеров и джентльменов. Они нанимают головорезов-садистов, которые могут сломить человека так же легко, как одна из ваших ртутных палочек.

— Очень хорошо, — сказал он. — Если ты хочешь так.

Фон Герсдорф неуклюже относится к двери уборной, как человек, или, точнее, аристократ, который грубо оскорбил какой-то заурядный капитан.

— Подождите, полковник, — сказал я. — За эту дверь стоит особо любопытный офицер гестапо, который считает, что вы пришли сюда, чтобы блевать. По сюжету, я на это надеюсь. Боюсь, это была единственная история, которую я мог придумать в данных задержания. Я открыл кран, чтобы наполнить один из бассейнов. — Как я уже сказал, он подозрительный ублюдок и уже чует неладное, так что нам лучше сделать мою более убедительную историю, тебе не кажется? Иди сюда.

«Чем ты планируешь заниматься?»

— Надеюсь, спаси тебе жизнь. Я зачерпнула в руки немного воды и плеснула ему на переднюю часть туники. — И мое, возможно. Вот, держись.

'Подожди. Это моя парадная форма.

— Я ни на минуту не сомневаюсь в следующем мужестве, полковнике, но я знаю, что это ваша вторая неудача за последние несколько недель, так что я не уверен, что вы или кто-либо из людей действительно работает с вами, передает, какого черта вы делаете. Кажется, вам и вашим шикарным друзьям не хватает всех смертоносных свойств, полезных для того, чтобы быть убийцей. Давай просто оставим это там, хорошо? Никаких имён, никаких благодарностей, никаких заявлений, просто до свидания.

Я вылил еще немного воды на переднюю часть фонаря Герсдорфа и, услышал, как открылась дверь, успел поднять полотенце с валикой и начать вытирать его переднюю часть. Я повернулся и увидел Ветцеля, стоящего в комнате. Улыбка на его крысином выглядела совсем не дружелюбной.

'Все хорошо?' он сказал.

— Я же говорил тебе, да? — раздраженно сказал я. «Иисус Христос».

— Да, ты это сделал, но…

— Я не проводил воду в туалете, — пробормотал фон Герсдорф. «Эти палки все еще там».

— Заткнись и позволь мне говорить, — сказал я.

Фон Герсдорф.

— Что на тебя нашло, Ветцель? Я сказал. — Черт возьми, неужели ты не понимаешь гребаного намека? Я сказал, что разберусь с.

— У меня отчетливое впечатление, что здесь что-то не так, — сказал Ветцель.

— Я не знал, что ты сантехник. Но вперед. Будь моим гостем. Теперь ты здесь, посмотри, планируй ли ты разблокировать туалет. Я отбросил полотенце в сторону, быстро поднялся и опустился на полковника. — Вот так, сэр. Возможно, немного сыровато, но сойдет.

— Извините, — сказал фон Герсдорф.

'Все в порядке. Может случиться с каждым.

Ветцель был не из тех, кто уклоняется от оскорблений; он взял щетку для одежды и бросил ее мне. Я тоже поймал.

«Почему бы вам не причесать его, пока вы занимаетесь?» — сказал Ветцель. — Новый карьера камердинера у джентльмена или уборщицы в доказательной базе кажется уместной.

«Спасибо». Несколько секунд я возложился с плеча полковника, а отложил кисть. Возможно, это был более безопасный вариант, хотя и менее неприятный его вариант, чем попытка засунуть в доступ к кишке Ветцеля.

Ветцель громко понюхал воздух. «Здесь уж точно не пахнет, будто здесь кто-то заболел», — сказал он. — Интересно, почему?

Я смеялся.

— Я сказал что-то смешное, капитан Гюнтер?

— То, что гестапо содержится ущипнуть вас в эти дни. Я уверен в шести кабинок рядом с нами. — Почему бы вам не проверить, Ветцель, пока вы здесь, полковник смыл воду в туалете?

На полке за раковинами стояла бутылка с известковой водой. Я поднял его, вытащил пробку и плеснул на руки полковнику. Он потер их о щеки.

— Со мной все в порядке, капитан Гюнтер, — сказал он. 'Спасибо вам за вашу помощь. Это было очень любезно с твоей стороны. Я не забуду этого. Я действительно думал, что вот-вот упаду в обморок.

Ветцель заглянул за дверь первой кабины.

Я снова засмеялся. — Нашел что-нибудь, Ветцель? Может быть, еврей в полете?

— У нас в гестапо есть старая поговорка, капитан, — сказал Ветцель. — Простой обыск всегда лучше подозрений.

Он вышел во вторую кабинку.

— Это последний, — пробормотал фон Герсдорф.

Я уверен.

— То, как вы это говорите, Ветцель, звучит по-домашнему, почти по-дружески, — сказал я.

— Гестапо не настроено недружелюбно, — сказал Ветцель. — Лишь бы кто-нибудь не был врагом государства.

Он вышел из второй кабинки и вышел в третью.

— Ну, здесь таких нет, — бодро сказал я. — Если вы не заметили, собрался лидер на выставке. Они никому не позволяют это делать, я полагаю.

— А как получилось, что вы двое друзья, капитан?

— Не то чтобы это твое чертово дело, но я только что вернулся из группы армий «Центр» в Смоленске, — сказал я. — Там находится полковник. Мы летели тем же самолетом обратно в Берлин. Не так ли, полковник?

— Да, — сказал фон Герсдорф. «Все экспонаты для сегодняшней выставки собраны группой армий «Центр». Я с радостью сообщаю, что сегодня утром мне выпала чрезмерная ответственность быть проводником лидера. Однако я думаю, что, должно быть, подцепил какую-то бациллу, пока был там. Я просто надеюсь, что лидер этого не понимает.

«Дай бог, чтобы он этого не сделал», — сказал я.

Ветцель вошел в четвертую кабину. Я видел, как он заглянул в унитаз. Если он делает то же самое в шестой и последней кабинке, то обязательно увидит две ртутные палочки, и нас арестуют, и тогда нам конец. Вокруг «Алекса» шептались, что Георг Эльзер — мюнхенский бомбардировщик в августе 1939 года — был лично выявлен пытками Генрихом Гиммлером после его неудачной гибели вождя; Ходили слухи, что Гиммлер чуть не забил этого человека до смерти. Никто не мог предположить, что с ним случилось с тех пор, но тот же слух гласил, что он умер от голода в Заксенхаузене. Что касается убийцы, то нацисты всегда были мстительны и мстительны.

— Как вы думаете, почему он так внезапно ушел? Я посоветовал. — Потому что он видел, что ты болен, и не хотел сам заразиться?

«Возможно». Фон Герсдорф закрыл глаза и закрыл глаза, наконец сообразив. — Думаю, да.

— Не могу сказать, что виню его, — сказал я. «Когда мы уезжали, под Смоленским был тиф. В Витебске, не так ли? Где несчастье все эти евреи?

— Именно это я сказал командиру, — сказал фон Герсдорф. — Когда мы встретимся в штаб-квартире в Смоленске в минувшие выходные.

— Брюшной тиф? Ветцель нахмурился.

«Не думаю, что у меня брюшной тиф, — сказал фон Герсдорф. — По случаю, я надеюсь, что нет. Он схватился за животное. 'Однако. Я снова показываю себя довольно плохо. Простите меня, джентльмены, боюсь, меня снова вырвет.

Полковник отодвинулся от меня и немедленно предстал перед капитаном гестапо, который заметил отшатнулся, когда фон Герсдорф на мгновение случился прежде всего у него на лице, бросившись в последнюю кабинку. Он закрыл, а затем поспешно запер за собой дверь. Наступила короткая пауза, а затем мы услышали звук его громкой рвоты. Пришлось передать полковнику. Он был адским актером. К этому времени я уже почти убедился, что он болен.

Мы с Ветцелем смотрели друг на друга с явной неприязнью.

— В этом нет ничего личного. Тот факт, что вы мне не нравитесь, капитан Гюнтер, не имеет ничего общего с тем, что я здесь делаю.

— Промойте автомат, полковник, — громко сказал я через дверь. — И пока ты этим занимаешься, эти две бомбы у тебя в карманах.

— Я просто выполняю свою работу, капитан, — сказал Ветцель. 'Это все. Я просто проверяю, что все в порядке.

— Конечно, — сказал я любезно. — Но если ты не заметил, кота уже унесло рекой. Я не сомневаюсь, что лидер был бы очень впечатлен требованиями его безопасности, капитан Ветцель, но он уехал — обратно врейхсканцелярный и вкусный обед, я буду связан.

Фон Герсдорфа снова вырвало.

Я подошел к тазу и начал яростно мыть руки.

— Я забыл, — сказал я. — Брюшной тиф присутствует воздушно-капельным путем или вам приходится иметь что-то такое зараженное?

На мгновение капитан Ветцель заколебался. Потом быстро вымыл руки. Я протянул ему полотенце. Ветцель начал вытирать руки, вспомнил, что я использовал полотенце, чтобы выявить рвоту с гимнастеркой полковника, и резко уронил его на пол; потом он повернулся и ушел.

Я выдохнул, прислонился к стене и закурил.

— Он ушел, — объявил я. — Вы можете выйти сейчас. Я глубоко затянулся дымом и покачал головой. «Я впечатлен тем, как ты стал управляться со всей этой рвотой. Это звучало очень убедительно. Я думаю, из вас вышел неплохой актер, полковник.

Дверь кабинки медленно открылась, и я увидел очень бледного фон Герсдорфа.

— Боюсь, это была не игра, — сказал он. «Из-за бомбы и этого гребаного капитана гестапо мои нервы на пределе».

— Совершенно понятно, — сказал я. — Не каждый день пытаешься взорвать себя. Такие вещи требуют мужества.

— Ты тоже не каждый день терпишь поражение, — с горечью сказал он. «Еще десять минут, и Адольф Гитлер был бы мертв».

Я дал ему сигарету и закурил от своего окурка.

— У вас есть семья?

«Дочь».

— Тогда не будь так строг к себе. Подумай о ней. У нас все еще может быть Гитлер, но у нас все еще есть ты, а это сейчас важно».

«Спасибо». На мгновение глаза фон Герсдорфа округлились; затем он и быстро вытер их тыльной стороной ладони. — Интересно, почему он так внезапно ушел?

'Ты спрашиваешь меня? Человек вообще не человек. Либо так, либо он понюхал одеколон, который был на тебя, до того, как я выплеснула известковую воду на твои руки. Это было опасно.

Фон Герсдорф.

'Знаешь что?' Я сказал. — Думаю, нам все-таки нужен этот напиток. Вы упомянули клуб? За углом?

— Я хотел, чтобы ты держал дураков вроде меня на расстоянии вытянутой руки.

— Это было до того, как этот глупый капитан открыл рот и назвал вам свое имя, — сказал я. — А что может быть лучше для одного дурака, чем для другого?

'Это то, что мы есть? Дураки?

'Безусловно. Мы знаем, что мы дураки. В сегодняшней Германии это считается своей мудростью.

*

Мы пошли в Немецкий клуб — бывший Herrenclub — на Ягер-штрассе, номер два, который обнаружил себя инкубаторий в стиле необарокко из красного песчаника для всех, у кого есть фон в его имени, и место, где вы обнаружили неподобающим образом обнаружении без красной полосы на шее. штанину и Рыцарский крест на шее. Я был там заранее, но только потому, что принял это место за золотой дворец Нерона, а они приняли меня за почтальона. Женщин, естественно, не пускали. Для мемберов было достаточно плохо видеть колдовской значок на моей тунике там; если бы они увидели в этом самку, кто-то на месте, вероятно, был бы раскачанным стулом.

Герсдорф заказал бутылку «Принца Бисмарка». В них не должно быть ничего, но они, конечно, были, потому что это был Немецкий клуб, и семьдесят семь прихожан и восемьдесят плотных графов, были среди его членов, возможно, недоумевали, к чему все идет, когда ты не получить приличную бутылку снапса. Смею налогом, что Август Нотлинг был необыкновенным лавочником в Берлине, умеющим обойти строгое карточное питание в стране. Мы выпили аккуратно, холодно и быстро, за тихие патриотические тосты, которые кто-то, подслушивавший наш разговор, мог счесть измениться, и, к счастью, мы были в кегельбане, который был пуст.

Через некоторое время мы оба немного напились и выпили несколько стаканов, и именно тогда я сообщил фон Герсдорфу об одном аспекте заговора с целью Гитлера, который показался мне отталкивающим.

-- Что-то не дает мне поставки с тех пор, как я вернулся из Смоленска, -- сказал я.

'Ой? И что это?

— Я не возражаю против того, чтобы вы поглощались взорвать Гитлера, — сказал я. — Но я не возражаю против двух телефонисток в Смоленске, какие-то виды перерезали горло, потому что они подслушали то, чего не должны были слышать.

Фон Герсдорф перестал играть в боулинг и повернуть голову. — Боюсь, я не понимаю, о чем вы говорите, — сказал он. 'Когда это произошло?'

— Рано утром в воскресенье, 14 марта, — сказал я. «На следующий день после посещения вождем Смоленска. Двое телефонисток из 537-го полка были найдены убитыми на берегу Днепра возле публичного дома под названием «Гостиница Глинка». Я был следователем. В случае возникновения, неофициально.

— Право, я ничего об этом не знаю, — добавляет он. — Я уверяю вас, капитан Гюнтер, что в штабе группы армий нет никого, кто мог бы заниматься такой преступной деятельностью. Или даже приказать такую деятельность.

— Вы в этом уверены?

— Конечно, я уверен. Мы говорим об офицерах и джентльменах. Он закурил сигарету и повернул голову. — Но послушай, это больше похоже на партизан. Почему вы так уверены, что их убили не какой-нибудь чертов Попов?

Я назвал ему причины. «Им горло было перерезано немецким штыком. Убийца скрылся на мотоцикле БМВ на западе, в штаб-квартире Группы. Также я подозреваю, что обе жертвы знали своего убийцу.

«Боже, какой ужас. Но если это случилось около публичного дома, как вы говорите, то, может быть, это был просто солдатский спор о проститутке.

Я пожалел плечами. — Местное гестапо, конечно, повесило за это преступление нескольких невинных людей. В отместку. Таким образом, надлежащее чувство порядка было восстановлено. Я просто подумал, что могу спросить твоего мнения. Я покачал головой. — Возможно, это все-таки был спор из-за шлюхи.

Я не особо в этом разбираюсь. Не то чтобы это имело большое значение, что я думал об убийствах теперь, когда вернулся в Берлин. Пытался выиграть, кто убил двух армейских телефонисток, должен был быть лейтенант Фосс в Смоленске, и я сказал себе — и сказал фон Герсдорфу, — что если я никогда не увижу это место до 2043 года, то это будет на сто лет раньше срока.


ГЛАВА 12

Понедельник, 22 марта 1943 г.

Это была его правая нога. Министр на большой скорости прохромал в своем кабинете во дворце Леопольда, и если бы не был таким толстым и расстоянием между огромной дверью и его присутствие не было таким, мы могли бы не обнаружить блестящего частного башмака и еще более блестящей металлической скобы. Ну, почти. Мы, конечно, присматривались к этому: было так много шуток, рассказанных о раздвоенном копыте Джоуи, что оно стало еще более печально известным, чем он сам, — почти берлинская туристическая достопримечательность, — и мы с судьей внимательно следили за его косолапостью. чтобы мы могли сказать, что состоялась его встреча, точно так же, как вы хотели бы иметь возможность сказать, что состоялась встреча медведицы Лотту в яме в Коллнишер-парке или Аниту Бербер в клубе «Рай и ад».

Когда Геббельс, прихрамывая, вошел в комнату, мы с судьей встали и, как обычно, отдали, а он хлопнул тонкой ручкой по плечу, подражая, как это делал вождь, неожиданно прихлопывая надоедливого комара или отмахиваясь от какого-то подхалима. , которые в Министерстве народного просвещения и пропаганды, языка, были в изобилии. Я предполагаю, что это было именно такое место: до того, как министерство заняло здание в 1933 году, дворец был резиденцией Гогенцоллернов, королевской семьи Пруссии, которая сама наняла множество подхалимов.

Геббельс улыбался и извинялся за то, что родится нас ждать. Это приятно отличало его от той тревоги, которая обычно вырывалась из-за узкого рта.

— Господа, джентльмены, простите меня, пожалуйста, — сказал он проявляющим звуковым голосом, который противоречил его карликовому росту. «Я разговаривал по телефону с жалобой Верховному командованию на ситуацию, которую мы получили в Харькове. Фельдмаршал фон Бок доложен, что все немецкие припасы будут скорее заражены, чем оставлены для врага; но когда фельдмаршал фон Манштейн снова взял город, он заметил, что большое количество наших припасов все еще не уничтожено. Ты можешь в это общаться? Конечно, фон Бок винит Паулюса, а теперь, когда Паулюс удобно оказался в плену у большевиков, кто ему возразит? Я знаю, что некоторые из людей - ваши друзья, судьи, но на самом деле это труднодоступно. Достаточно мало вероятно, что не будет обманутых людей на своей стороне. Вермахт действительно нужно прочесать. Известны ли вы, что генералы требуют пайков для тринадцати миллионов солдат, когда под ружьем встречается всего миллионы немцев? Говорю вам, лидер должен принять против кого-то самые суровые меры.

Геббельс сел за свой стол и почти исчез, пока не наклонился вперед на своем стуле. У меня возникло искушение пойти и использовать его подушку, но, несмотря на постоянную улыбку, были серьезные сомнения в его чувстве юмора. Во-первых, он был высоким ростом, я еще не встречал низенького человека, который мог бы смеяться над собой так же легко, как более высокий; и это такая же верная картина мира, как и все, что вы обнаруживаете у Канта или Гегеля. Во-вторых, он был доктором философии, если только он не хочет большого впечатления на других людей, почему он на самом деле безукоризненно серьезен.

— Как дела, судья?

— Хорошо, сэр, спасибо.

«И ваша семья?»

«У нас все в порядке, сэр, спасибо, что указано».

Доктор сцепил руки и взволнованно замахал ими по промокательной бумаге, словно рубил травы меззалуной. На нем не было обручального кольца, хотя он был знаменито женат. Может быть, он полагал, что ни из старлеток студии УФА в Бабельсберге, который он, по общему мнению, любил трахать, не вспоминал, что видел во всех качественных журналах фотографий, на которых министр женится на Магде Квандт.

«Очень жаль, что произошло расследование этого госпитального корабля не состоялось, — сказал мне Геббельс. «Британцы — мастера заниматься высокими моральными позициями. Это убрало бы их из него навсегда, не заблуждайтесь. Но это даже лучше, я думаю. Да, я прочитал ваш отчет с большим интересом, капитан Гюнтер, с большим интересом.

— Спасибо, герр доктор.

'Мы раньше встречались? Ваше имя кажется мне знакомым. Работал в Бюро по расследованию военных преступлений.

— Нет, я бы точно узнал о встрече с вами, сэр.

— Был Гюнтер, который был ранее детективом Крипо. Скорее хороший по всем параметрам. Это он арестовал Горманна, душителя.

— Да, сэр, это был я.

«Ну, должно быть, так оно и есть».

Я уже нервничал из-за встречи с доктором Геббельсом — около десяти лет назад мне обещали передать дело в качестве услуг Джоуи, но я этого не сделал, и мне стало интересно, помнит ли он это. И наш небольшой обмен неожиданно не позволил мне почувствовать себя человеком, сидящим на раскаленных углях. Судья тоже нервничал — по мере того, как он продолжал дергать за пуговицу воротник-крылышка и сгибать шею, прежде чем ответить на вопросы министра, как будто его горлу требовалось немного больше места, чтобы проглотить то, что ему предстояло проглотить. соглашаться с.

— Итак, вы действительно думаете, что это возможно? — уточнил его Геббельс. — Что там внизу спрятана какая-то братская могила?

— В этой части мира много тайных могил, — сказал он осторожно. «Проблема в том, чтобы абсолютно убедиться в том, что это справедливо: что это действительно имеет место быть, совершенного НКВД».

Он находился в папке, лежавшей наверху номера « Фолькишер беобахтер» того дня .

— Все это есть в отчете Гюнтера, сэр.

«Тем не менее, я хотел бы услышать, как об этом рассказал сам капитан», — спокойно сказал Геббельс. «Мой собственный опыт написания отчетов показывает, что обычно вы можете получить больше от человека, который их написал, чем от самого отчета. Так говорит ведущий. «Мужчины — мои книги», — говорит он. Я склонен согласиться с этим с мнением.

Я немного пошевелился под влиянием взгляда министра.

— Да, — сказал я, — я действительно думаю, что это возможно. Сильная возможность. Местные объекты совершенно однозначно выбирают, что могилы в Катынском лесу нет. Тем не менее, я считаю, что это, вероятно, хороший знак. Они лгут, конечно.

— Зачем им лгать? Геббельс нахмурился, чрезвычайно высокая ложь, чем совершенно необъяснимым и недопустимым.

«НКВД, может быть, и ушли из Смоленска, но народ их все еще боится. Думаю, больше, чем они боятся нас. И у них есть веская причина. Двадцать лет НКВД, а до них ОГПУ и ЧК, убивали русских оптом». Я пожалел плечами. — Мы занимаемся этим всего восемнадцать месяцев.

Геббельсу это кажется очень забавным.

«О Сталине скажу одно, — сказал он, — он лучше всех знает, как обращаться с русским народом. Массовые убийства — самый примитивный язык, но это лучший язык для разговора с ними.

— Итак, вот что, — сказал я. «И есть тот факт, что то, что они сами сказали мне, идет вразрез с тем, что нашел я лежащим на земле».

«Кости и пуговица; да, конечно.' Геббельс задумчиво прикусил губу.

— Должен признать, что занимать нечего, но я убедился, что это шинель польского офицера.

«Возможно ли, чтобы шинель у польского офицера украл красноармеец, впоследствии погибший в Смоленском сражении?» — Г велеббельс.

'Это хороший вопрос. То, что вы говорите, безусловно, возможно. Но этот противоречат получил отчеты о разведке, полученные Абвером, о польских офицерах, купленных в поезде, припаркованном на свободном железнодорожном тупике. Они, по-видимому, обнаруживают, что на каком-то мероприятии в 1940 году в окрестностях Смоленской действительно поляки».

«Многие или все из них могли быть убиты НКВД, — сказал Геббельс.

«Но мы не будем знать наверняка, что там больше одного тела, пока земля не оттает, и мы не сможем провести соответствующую эксгумацию».

— Когда, скорее всего, наступит оттепель?

— По случаю, пару недель, — сказал я.

Геббельс скривился от нетерпения. — Нет никакого резкого увеличения это? Например, разведение костров на земле. Конечно же, мы можем что-то сделать.

— Не без риска уничтожить опасные улики, — сказал Гольдше.

— Боюсь, что на данный момент мы собираем ресурсы в русскую зиму, — сказал я.

Геббельс взялся за свой длинный подбородок и нахмурился. — Да, да, конечно.

На нем был серый костюм-тройка с высокими лацканами, белая рубашка и полосатый галстук. Галстук был какого-то без-либо узла, просто партийный значок на булавке — как у медсестры — что придавало его внешности суетливый и на удивление женственный оттенок.

— Господа, я слышу, что вы говорите. Тем не менее, рискя констатировать очевидное, позвольте мне разъяснить вам обоим огромную пропагандистскую сеть для нас, которая представляет собой это расследование. После катастроф под Сталинградом и вероятность повторения катастроф в Тунисе нам нужен такой переворот. Евреи во всем мире делают все возможное, больше выглядят невинными и обнаруживают его как меньшую опасность для мира во всем мире, чем национал-социализм. Они содержат ложь, что типичных для русского зверя подлых дел просто никогда не было. Действительно, в еврейских кругах Лондона и Вашингтона нынешний лозунг состоит в том, что Советскому Союзу суждено возглавить Европу. Мы не можем это сделать бесследно. Наша задача остановить это. Только Германия стоит между исключительными чудовищами и изъятиями европой, и пора Рузвельту и Черчиллю осознать этот факт».

Должно быть, он вдруг понял, что произносится речь не во Дворце спорта, потому что резко резко.

Прошло несколько секунд, чем судья Гольдше прежде заговорил. 'Да сэр. Конечно, ты прав.

«Как только земля внизу оттает, я хочу начать раскопки», — сказал Геббельс. — Мы не можем себе позволить промедления в этом вопросе.

— Да, сэр, — заслуженный судья.

— Но поскольку у нас есть немного времени до этого, — продолжал Геббельс, — вы говорите, две недели, капитан Гюнтер?

Я уверен.

— Могу я задать вопрос, герр рейхсминистр? — сказал судья. — Вы говорите «мы». Вы имеете в виду Германию в целом или конкретное министерство?

— Почему вы спрашиваете, судья Гольдше?

— Согласно стандартному протоколу Бюро по военным случаям готовит отчеты о расследованиях, министерство иностранных дел сосредоточивает их в виде «белых книг». Рейхсминистр фон Риббентроп не любит, когда одевается обычный протокол».

«Фон Риббентроп». Геббельс с отвращением фыркнул. — Если вы не заметили, судья Гольдше, нынешняя чрезмерная политика страны направлена на то, чтобы вести тотальную войну со своими врагами. Другой внешней политики нет. Мы используем фон Риббентропа, чтобы говорить с итальянцами и японцами, и больше ни с чем». Геббельс усмехнулся в собственной шутке. — Нет, вы можете оставить министерство иностранных дел мне, джентльмены. Пусть издают свою дурацкую белую книгу, если это их радует. Но это раскрыто теперь дело пропаганды. Ваш первый порт захода в этом вопросе я. Это ясно?

— Да, герр рейхсминистр, — сказал судья, выглядевший сожалеющим о том, что он вообще упомянул белую книгу.

— Что еще более важно, возможно, мы сможем вернуть эту задержку в использовании. Случай на мгновенье, что это действительно братская могила с многочисленными несчастными польскими офицерами. Мы хотели услышать мысли о том, как правильно поступить, когда, в конце концов, мы сможем.

Судья выглядел озадаченным. — Как обычно, гер доктор. Мы должны действовать осторожно и терпеливо. Мы должны доказать наличие доказательств, как это всегда и бывает. С судебным расследованием нельзя торопиться, сэр. Это требует кропотливого внимания к деталям».

Геббельса такой ответ не удовлетворил. — Нет, при всем уважении, это совсем не годится. Мы говорим здесь о преступлении века, а не о гробнице в Долине Царей.

Он открыл коробку из-под сигарет на стол и предложил нам угоститься. Гольдше отправился, чтобы продолжить свою аргументацию, но я отправился: была изготовлена коробка из белой эмали с красивым золотым орлом на крышке, а сигареты были Trummers, я не видел — или, что более важно, не курил — с тех пор, как до война. У меня было искушение взять два и положить один за ухом на потом.

— Если улики должны поддержать, мы должны действовать осторожно, сэр, — сказал судья. «Я никогда не видел расследования, которое было улучшено в спешке. Это отклонение от нормы. Когда мы торопим события, мы подвергаем себя критике со стороны вражеской пропаганды: может быть, что мы-то подделали».

Но Геббельс почти не слушал. — Это выходит за рамки всех обычных протоколов, — сказал он, присутствуют подавить зевоту. — Я думал, что уже ясно дал понять. Смотрите, этим занятием заинтересовался сам вождь. Наши разведывательные источники в Лондоне сообщают о том, что отношения между Советами и польским населением в изгнании уже являются очагами распространения. По моим ощущениям, это, безусловно, полностью разорвет эти отношения. Мы не можем найти уликам вести нас, как вы говорите. Это слишком пассивная возможность. Если вы простите меня за это, ваш подход, хотя и очень правильный, как вы говорите, лишен воображения.

В кои-то веки я не мог не согласиться с министром, но сохранил свое мнение. В конце концов, Гольдше был моим начальником, и я не хотел ставить этого человека в неловкое положение, не соглашаясь с ним в назначении доктора Геббельса. Но, может быть, Геббельс предположил, что-то почуял, и когда наша встреча, по-видимому, закончилась и нас с судьей провожали к двери, министр предположил, что меня обнаружили сзади.

— Я хочу рассказать вам еще кое-что, капитан, — сказал он. — Если вы простите нас, Йоханнес, это личное дело.

— Да, конечно, герр рейхсминистр, — сказал Гольдше, и один из младших лакеев министр вывел его из здания с несколько растерянным видом.

Геббельс закрыл дверь и вежливо провел меня в зоне отдыха — желтый диван и несколько кресел — под окном высотой с деревянными ногами сборщика хмеля, охватившего угол зрения его кабинета. Снаружи была Вильгельмплац и станция метро, где я мог бы пожелать обнаружить — где угодно, но только не в том месте, где я сейчас сидел для тихого тет-а-тет с человеком, которого, как мне естественно, я презирал. Геббельс был учтив и умен, даже обаятелен. Трудно было связать человека, с предметами, которые я разговаривал, со злобным демагогом, который я слышал по радио, разглагольствующим во Дворце спорта о «тотальной войне».

— Вы действительно хотите раскрыть мне какое-то личное дело? Я посоветовал. — Это был просто способ избавиться от правосудия?

Но министр просвещения и пропаганды не был таким человеком, чтобы его торопил никто вроде меня.

«Когда мое служение переехало впервые в этот прекрасный дом в 1933 году, ко мне ночью пришли строители из ЮАР, чтобы снять всю штукатурку и обшивку. Ну, а на что еще годились эти головорезы, кроме как крушить вещи? Вероятно, это место было как что-то в заливке, и очень нуждалось в улучшении. После Великой войны здание было занято некоторыми из этих русских пердунов из министерства иностранных дел, и когда они явились на следующий день, чтобы забрать свои бумаги — вы не представляете, сколько пыли было на них — они были в полном ужасе от того, что было сделано с их драгоценным зданием. На самом деле это было довольно забавно. Они ходили с закрытыми глазами, задыхаясь, как рыба в траулерной сети, и громко протестовали мне на шикарном верхненемецком акценте по поводу того, что здесь произошло. Один из них даже сказал: «Господин рейхсминистр, знаете ли вы, что вас могут за это посадить в тюрьму?» Вы можете себе это представить? Некоторыми из пруссаков место в проклятом музее.

— А эти судьи в Бюро по расследованию военных преступлений сами по себе не более чем реликвии, капитан. Их отношение, их методы работы, их акценты прямо допотопные. Даже то, как они одеваются. Можно подумать, что это был 1903 год, а не 1943 год. Как может человек чувствовать себя комфортно в жестком воротничке? Преступно просить мужчину так одеться только потому, что он юрист. Боюсь, раз, когда я наблюдаю за судью Гольдше, я вижу будущего премьер-министра Великобритании — старого дурака Невилла Чемберлена со своим нелепым кабинетом каждый раз.

— Зонт нелеп, только если не пойдет дождь, герр рейхсминистр. Но на самом деле судья не такой дурак, как кажется. Если он кажется смешным и медленным, таков уж закон. Тем не менее, я думаю, что у меня есть картина.

'Конечно, вы осуществляете. Ты был самым лучшим детективом. Это означает, что вы знаете о законах в реальной жизни, а не о том, что написано во множестве публикаций юридических учебников. Я мог бы провести следующий час, разговаривая с судьей Гольдше, и он рассказал мне ту же старую чепуху о «стандартной практике» и «правильной процедуре». Геббельс пожалми плечами. — Вот почему я отослал его. Я хочу другого владения. Чего я не хочу, так это всей его прусской лепнины, пыльной обшивки и слащаво-фруктового протокола. Ты понимаешь?

'Да. Я понимаю.

— Итак, теперь, когда его нет, вы можете свободно говорить. Я обнаружил, что ты не согласен с тем, что он говорил, но ты слишком лоялен, чтобы это сказать. Это похвально. Однако, в отличие от суда, вы действительно были на месте. Вы знаете Смоленск. И ты был полицейским в "Алексе", а это кое-что значит. Это означает, что какая бы ни была ваша политика, методы были уязвимыми в Европе. У «Алекса» всегда была такая репутация, не так ли?

'Да. Какое-то время так и было.

— Поверьте, капитан Гюнтер, что бы вы ни сказали здесь и сейчас, это будет конфиденциально. Но мне необходимо получить заключение о том, как лучше провести его расследование.

— Ты имеешь в виду, если мы найдем еще несколько тел в Катынском лесу, когда он оттает?

Геббельс. «В яблочко».

— Нет никаких гарантий, что мы это заказали. И еще одно. В этом районе были заняты эсэсовцы. Там внизу копаются Иваны, которые боятся, что вытащат из земли гораздо больше, чем картошку. Откровенно говоря, значительно свободно найти поле, на котором нет братской могилы, чем поле, где оно есть».

— Да, я знаю и согласен — с возможными последствиями. Но кнопка. Вот пуговица, которую ты нашел.

— Да, вот кнопка.

Я не упомянул отчет разведки польского капитана, который я нашел у него в ботинке. У меня не осталось никаких сомнений в том, что в Катынском лесу похоронены польские офицеры, но у меня были очень веские причины не говорить об этом министру — моя безопасность была важна всего.

«Не торопитесь, — сказал Геббельс. — У меня полно этого времени утром. Хотите ли вы кофе? Давай выпьем кофе. Он поднял трубку телефона на журнальном столике. — Привезите нам кофе, — коротко сказал он. Он положил трубку и откинулся на диван.

Я встал и налил себе еще одного труммера не потому, что хотел еще покурить, а потому, что мне нужно было время, чтобы прийти к ответу.

«Гюнтер, я знаю, что вы раньше занимались крупномасштабными расследованиями массовых футбольных болельщиков у прессы», — сказал он.

— Не всегда соблюдается, сэр.

'Это правда. Кажется, в 1932 году вы провалили пресс-конференцию в полицейском музее в отеле «Алекс». Вероятно, я помню, у вас были небольшие разногласия с репортером по имени Фриц Альгейер. Из Дер Ангрифф .

Der Angriff — газета, основанная Йозефом Геббельсом в последние дни Веймарской республики. И у меня была веская причина вспомнить этот случай сейчас. В ходе расследования, которое обнаружило бесплодным, поскольку убийца так и не был задержан, человек по имени Рудольф Дильс, который впоследствии возглавил гестапо, попросил меня загнать дело в песчаную дюну. Анита Шварц была калекой, и Дильс надеялся скрыть это дело от закономерного, чтобы пощадить столь же чувства же инвалида Геббельса. Я исчез, что мало помогло моей карьере в Крипо, хотя на тот момент она уже была более или менее закончена. Вскоре после этого я вообще покинул вне службы, пока спустя пять лет Гейдрих не вернется.

— У вас отличная память, сэр. Я букет, как сжало мою грудь, но это не было связано с сигаретой, которую я курил. «Я не помню, что ваша газета писала об этой пресс-конференции, но « Беобахтер » назвал меня марионеткой либеральных левых взглядов. Вы уверены, что хотите узнать мое мнение об этом расследовании?

— Это я тоже помню. Геббельс усмехнулся. — Ты был марионеткой, но не по своей вине. Но смотрите, все это позади нас.

— Я рад, что ты так думаешь.

«Сейчас мы боремся за выживание».

— Я не могу с этим не согласиться.

'Поэтому, пожалуйста. Поделитесь со мной своими самыми лучшими мыслями о том, что нам следует делать.

'Очень хорошо.' Я глубоко вздохнул и сказал ему, что думаю. — Познакомьтесь, сэр, есть способ расследования расследования полицейским, есть способ расследования расследования адвокатом, а есть способ расследования расследования русским адвокатом. Мне кажется, что вы, это первое, потому что оно самое быстрое. В ту минуту, когда вы поручаете что-то ответственным юристам, все идет медленно; это все равно, что смазывать часы патокой. И если я скажу вам, что здесь должен работать полицейский, это не потому, что мне нужна эта работа. Честно говоря, я никогда не хочу видеть это место снова. Нет. Это потому, что здесь есть дополнительный фактор.

'Это что?'

«Я смотрю на это так, и я надеюсь, вы простите мою безрассудную честность, но мне кажется, что вам необходимо срочно достичь этого в течение следующих трех месяцев — до того, как Советы захватят наши позиции. '

— Вы не верите в нашу окончательную победу, капитан?

«Все на английском фронте знают, что все сведется к сталинской математике. Когда мы отвоевали Харьков, это стоило красным семьдесят тысяч человек, а нам почти пять тысяч. Разница в том, что если иваны могут позволить себе потерять семьдесят тысяч человек, то мы вряд ли сможем позволить себе потерять пять тысяч. После Сталинграда этим летом велика вероятность контратаки русских — на Харьков и Смоленск». Я пожалел плечами. — Итак, это должно быть обработано быстро. До конца лета. Возможно, заранее.

Геббельс. — Случай на минуту, что я с вами согласился, — сказал он. — А я и не говорю, что знаю. Вождь точно нет. Он считает, что как только колосс, входит в состав Советского Союза, увеличивается шататься, он потерпит исторический крах, после которого нам нечего бояться англо-американского вторжения».

Я уверен. — Я уверен, что лидер знает ситуацию лучше меня, герр рейхсминистр.

— Но все равно вперед. Что бы вы еще порекомендовали?

Кофе прибыл. Это дало мне время, чтобы взять еще одну сигарету из энергетической коробки на столе и подумать, не стоит ли мне упоминать еще одну идею. На меня так действует хороший кофе.

«На мой взгляд, у нас есть две недели, прежде чем мы сможем что-то сделать, и я думаю, что на это уйдет две недели. Это будет удобно.

'Продолжать.'

— Это прозвучит безумно, — сказал я.

Геббельс пожалми плечами. — Говорите свободно, пожалуйста.

Я скривилась, а затем выпила немного кофе, обдумывая это еще секунд.

«Знаете, я много разговариваю с мамой, — признался Геббельс. «В основном вечером, когда я возвращаюсь с работы. Я всегда думаю, что она знает голос народа намного лучше меня. Лучше, чем многие так называемые эксперты, которые судят о вещах из сотовой кости научных исследований. Чему я всегда учусь от него самого, так это то, что преуспевает тот, кто руководит проблемами, связанными с их применением терминов, и у него есть смелость в своих убеждениях, несмотря на возражения интеллектуалов. Возможно, смелость говорить, даже когда он считает, что то, что он предлагает, звучит как безумие. Так что, пожалуйста, капитан, позвольте мне судить, что безумно, а что нет.

Я пожалел плечами. Мне кажется нелепым думать об имидже Германии за границей. Разве что на одно преступление, лежащее у нашей двери, действительно что-то изменит? Но я должен был общаться, что это возможно.

— Кофе хороший, — сказал я. — И сигареты тоже. Вы знаете, что многие врачи говорят, что курение вредно для вас. В основном я поддерживаю врачей. После окопов я склонен верить в такие вещи, как судьба и пуля с моим именем. Но сейчас, я думаю, нам нужно много врачей. Да, сэр, столько обработчиков трупов, сколько мы сможем собрать. То есть много судмедэкспертов, и со всей Европы тоже. Достаточно, чтобы это выглядело как независимое расследование, если такое возможно в разгар войны. Возможно, международная комиссия.

— Вы имеете в виду сборку в Смоленске?

'Да. Мы выкапываем тела у всего мира, чтобы никто не мог сказать, что виновата Германия».

— понял, это довольно смелая идея.

«И мы должны постараться сделать так, чтобы кто-либо из резолюции или национал-социалистической партии, но особенно из СС и СД, имел как можно меньшее отношение к расследованию».

'Это интересно. Что ты имеешь в виду?

«Мы могли бы поставить все следственные органы под контроль Красного Креста. А еще лучше под контролем Польского Красного Креста, если его будут носить. Мы могли бы провести даже несколько журналистов для сопровождения комиссии в Смоленске. Из нейтральных стран – Швеция и Швейцария. И, возможно, несколько высокопоставленных военнопленных союзников — несколько британских и американских генералов, если они у нас есть. Использовать в качестве свидетелей. Мы могли бы отправить их под условно-досрочное освобождение и дать им свободный доступ к сайту». Я пожалел плечами. «Когда я был копом, расследовавшим смерть, мне сообщили об этом в прессе. Если бы вы этого не сделали, они бы подумали, что вы пытаетесь что-то скрыть. И это особенно верно здесь.

Геббельс кивал. — Мне нравится эта идея, — сказал он. 'Мне это очень нравится. Мы можем фотографировать и снимать кинохронику, как будто это настоящая новость. И мы могли бы также иметь возможность журналистам нейтральных стран ходить, где они хотят, говорят с кем они хотят. Все в открытую. Да, это превосходно.

— Гестапо, конечно, это ненавидит. Но это тоже хорошо. Никаких секретов в Смоленске нет. По некоторым данным, никаких секретов.

«Высвете гестапо мне», — сказал Геббельс. — Я могу находиться с бесчисленным количеством ублюдков.

— Однако есть один аргумент против, — сказал я. — И это чертовски важно.

'И что это?'

«Я полагаю, что любому человеку в Германии, имеющему отношение к одному из наших людей, пленух в плену под Сталинградом, будет очень не по себе, если ему напомнят о том, что на собрании красных. Я имею в виду, нельзя сказать, что наши парней не постигла или не постигнет та же участь, что и тех польских офицеров».

— Это правда, — сказал он. — И это ужасная мысль. Но если они мертвы, они мертвы, и мы ничего не можем с этим сделать. С другой стороны, если они все еще живы, я склонен думать, что пролить свет на это конкретное преступление может действительно помочь им стать учредителем. В конце концов, русские наверняка исключают ответственность за несчастные случаи с поляков, и их аргумент ли подтвердится, если они не проявляют очевидной природы, что их немецкие военнопленные живы».

Я уверен. Джоуи мог быть вполне убедительным. Но он еще не закончил со мной. На самом деле, он даже не начал.

—, вы правильно сказали — про адвокатов. Мне они никогда особо не нравились. Большинство людей думают, что я сам юрист из-за моей докторской степени. Но моя докторская диссертация в Гейдельбергском университете была посвящена драматургу-романтику по имени Вильгельм фон Шюц. Он был первым, кто перевел мемуары Казановы на немецкий язык».

На мгновение я подумал, не поэтому ли Джоуи такой бабник.

—, я даже написал роман. Я был очень популярным парнем эпохи Возрождения. После этого я стал журналистом и проникся уважением к полицейским».

Я обнаружил этот выход. Во времена Веймарской республики мой старый босс в Крипо, Бернхард Вайс, часто становился мишенью нацистских газет, потому что был евреем, и одно время Вайс даже подал в суд на Геббельса за клевету и тяжелое дело. Но когда к власти пришли нацисты, Вайсу пришлось спасаться бегством в Чехословакию, а потом в Англию.

«И, конечно же, два моих любимых фильма о берлинской полиции: « М » и «Завещание доктора Мабузе» . Подрывной и едва ли производства общественного блага, но в то же время весьма блестящий».

У меня было смутное воспоминание о том, что нацисты запретили Мабузе , но я не мог вспомнить наверняка. Когда министр пропаганды интересуется вашим мнением, это проявляется на вашей территории.

— Итак, я согласен с вами на сто процентов, — сказал он. — Больше всего этому расследованию нужен полицейский. Кто-то, кто главный, но не главный, если вы понимаете, что я имею в виду. Это может быть даже кто-то, уполномоченный министерством делать все, от охраны района — ведь там могут быть какие-то русские диверсанты, которые хотели бы скрыть правду от мира — до завершения этого сотрудничества были запрещены фламинго. в группе армий «Центр». Им это понравится не больше, чем гестапо. фон Клюге и фон Трескоу. Поверьте, мне всю жизнь удалось мириться с таким снобизмом.

Это тревожно совпадало с моим личным мнением.

Геббельс вынул портсигар и быстро закурил, согреваясь собственным ходом мыслей. У меня было сильное чувство, которое он оценивает для работы, которую он начал описывать.

«И, конечно же, это должен быть кто-то, кто сможет позаботиться о том, чтобы время не было потрачено впустую. Возможно, вы правы и в этом. О сталинской математике. И порождение об этом, капитан Гюнтер. Подумайте о выявлении признаков и логистическом кошмаре, связанном с обеспечением того, чтобы всем этим иностранцам и журналистам было позволено беспрепятственно выполнять свою работу. Подумайте о непреодолимой потребности в том, чтобы за кулисами был один человек, следящий за тем, чтобы все прошло гладко. Да, я прошу вас подумать об этом, пожалуйста. Вы были там. Вы знаете, что к чему. Короче говоря, этому расследованию нужен человек, который бы управлял помещением и помещением. Да, для меня очевидно, что вы его расследовали , капитан Гюнтер.

Я начал возражать, но Геббельс уже отмахивался от моих возражений на тыльной стороне ладони.

— Да, да, я могу знать, вы сказали, что не хотите возвращаться в Смоленск, и я не вас за это виню. Честно говоря, я не могу сообщить себе ничего, что было бы хуже, чем вдали от Берлина. Тем более, когда это такая помойка, как Смоленск. Но обращаюсь к вам, капитан. Ты нужна своей стране. Германия просит вас очистить ее имя от этого зверского деяния. Если вы, как и я, хотите, чтобы правда об этом преступлении была донесена до варваров-большевиков, которые его погибли, то вы примете это задание.

— Я не знаю, что, сэр. Я имею в виду, что это лестно, конечно. Но я совсем не дипломатичен.

— Да, я уже это заметил. Он виновато пожалел плечами. — Если вы окажете мне эту услугу, вы не сочтете меня неблагодарным. Вы скоро обнаружите, что я хороший человек, чтобы Добыть на вашей стороне, капитан. А у меня хорошая память, как вы уже знаете. Он начал грозить мне наблюдаемым, как я видел в кинохронике. «Может быть, не сегодня, может быть, не завтра, но я никогда не забываю своих друзей».

В этой медали была, конечно, и обратная сторона, хотя Геббельс был слишком умен, чтобы обратить на это внимание сразу, а не в то время, когда он еще пытался соблазнить меня. В целом я предпочитаю соблазнять саму, но мне все ясно становилось, что у меня не будет места, чтобы отказать мужчине, моей нужно было только снова взять трубку телефона и вместо того, чтобы заказывать кофе, поручить одному из его лакеи, чтобы гестаповцы появились у двери на Вильгельмплац, чтобы подарить мне до принца Альбрехтштрассе. Так что я слушал, и через французский язык, когда я начал кивать в знак Австралии, и когда он прямо указал меня, да или нет, ли я за воз работу, я сказал, что да.

Он высоко оценивается и признается в знак признания. 'Хорошо хорошо. Я ценю это. Послушай, я не совершил путешествие сам, но я знаю, что это жестоко, так что я пришлю тебя на собственный самолет. Скажем, завтра? Вы можете получить все, что вам нужно.

— Да, герр рейхсминистр.

— Я поговорю с самим фоном Клюге и его позабочусь о полном исходе, а также о том, что у вас будет наилучшее доступное жилье. И, конечно же, я составлю несколько патентных писем, раскрывая ваши полномочия как моего полного представителя.

Мне не очень понравилась идея Исследование Геббельса в Смоленске. Одно дело взять на себя ответственность за расследование Катын Вуда и международную комиссию; но вряд ли я хотел, чтобы солдаты смотрели на меня и вырезали человека с косолапостью и резкой линией в костюмах и фразеологизмом.

— Эти вещи имеют привычку долго не оставаться в секрете, — осторожно сказал я. «Особенно в поле. Для форм было бы лучше, если бы были назначены, предоставленные мне в письменном виде, четко указали, что я действую в качестве члена Бюро по расследованию военных преступлений, а не министерства пропаганды. Было бы нехорошо, если бы у кого-то из этих журналистов или возможно, у кого-то из выявленного Красного Креста сложилось впечатление, что мы пытаемся инсценировать ситуацию. Это дискредитировало бы все.

— Да, да, вы правы, конечно. По той же причине вам лучше пойти в другую форму. Армейская форма, наверное. Нам лучше держать СС и СД как можно дальше от места прибытия».

— Это больше всего, сэр.

Он встал и провел меня до двери своего кабинета.

— Пока вы там внизу, я буду ожидать регулярных сводок по телетайпу. И не беспокойтесь о судье Гольдше, я немедленно позвоню ему и объясню ситуацию. Я просто скажу, что все это была моя идея, а не ваша. Которому он, конечно, поверит. Он ухмыльнулся. — Я могу льщу себя надеждой, что быть очень убедительным.

Он открыл дверь и повел меня вниз по великолепной лестнице так быстро, что я не заметил прихрамывания, что, как я полагаю, было почти общей идеи.

— Какое-то время после наблюдения в Крипо вы были частным детективом, не так ли?

«Да, я был».

— Когда ты вернешься, мы еще поговорим. Вы могли бы сообщить мне летом. И это, безусловно, пойдет вам на пользование.

'Да сэр. Спасибо.

Светило солнце, и когда я шел из министерства на Вильгельмплац, мне кажется, что моя угроза обнаруживает большую субстанцию и характером, чем я, как будто тело, закрывающее свет скрывалось, было проклято и превращено в бесхарактерную ничтожность каким-то злом. тролль, и я ни с того ни с сего убился и плюнул на черный контур, как будто плевал на тело. Мне от этого не стало лучше. Кроме того, чтобы прислушиваться к своему обвинению в трусости человека и трусливом исходе с определением, которые я ненавидел самой себя, это было ни больше, ни меньше, чем выражение неприязни, которого я теперь придерживаюсь к себе. Конечно, сказал я себе, я принял с Геббельсом, потому что хотел сделать что-то, чтобы помочь восстановлению чести Германии за границей, но я знал, что это правда лишь отчасти. В основном я согласился с дьявольским доктором, потому что боялся его. Страх. У меня часто возникают проблемы с нацистами. Это проблема каждого немца с нацистами. По мере того, как те немцы, которые еще живы.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА 1

Пятница, 26 марта 1943 г.

До весенней распутицы в Смоленске было еще далеко. Свежий слой снега покрыл разбитые булыжники и искривленные трамвайные пути Гефангнисштрассе, приблизительной направленности улицы на юге города — рассеивай только по меркам Испанской войны на полуострове, то есть: в Смоленске времена были, когда я оказывался оглядываясь в поисках Гойи и его альбома для рисования. В башне сгоревшего танка на Фридхофштрассе лежит почерневший труп мертвого Ивана, еще более жуткий из-за таблички на немецком языке, который он держал в костлявой руке, направляющей движение на север, к Комендантской площади. Лошадь вытащила сани, нагруженные немыслимым ее быстрым бревеном, однорукий хозяин, закутанный в стеганые лохмотья и с веревкой вместо ремня, медленно шел рядом, куря острую трубку. Бабушка с многочисленными платками поставила лоток у дверей и продавала котят и щенков, но не в качестве домашних животных; на ногах были парковые туфли из старых автомобильных покрышек. Рядом с ней бородатый мужчина нес мысли с ведром молока на каждого концепта и держал в руке оловянную кружку; Я купил кружку и выпил лучшее молоко, которое я пробовал за долгое время – холодное и вкусное. Сам человек был совсем как Толстой — даже собаки в Смоленске были похожи на Толстого.

«Евреи — вечные враги!» — гласил на доске объявления у входной двери хранилища. «Сталин и евреи принадлежат к одной банде преступников».

Словно для того, чтобы с уверенностью, что вы поняли сообщение, был большой рисунок головы еврея на фоне звезды Давида. Еврей лукаво, нечестно подмигивал и, как бы напоминая всем, что этой расе нельзя доверять, афиша перечисляла имена тридцати или сорока случаев, связанных с разными случаями. Их судьба не упоминалась, но не нужно было быть ясновидящим Гануссеном, чтобы угадать, что бы это было: в Смоленске было только одно назначение за то, что бы то ни было, если ты был русским.

Тюрьма присутствует в совокупности пяти старинных зданий царских времен, сгруппированных вокруг центрального двора, хотя два из них встречаются не более чем руины. В высокой кирпичной стене двора была большая воронка, прикрытая от колючей проволоки, и большая часть осматривала часы на сторожевой вышке с автоматом и прожектором. Когда я пересек двор и попал к главному зданию, я услышал женский плач. И если все это не было достаточно удручающим, то была простая виселица на оконной раме, которую они воздвигали во дворе кластера. Он был недостаточно высок, чтобы выявить милость перелома опухоли, и тот, кто был подвержен виселице, столкнулся со смертью через удушение, что настолько угнетает, насколько это возможно.

Несмотря на дыру в стене тюремного двора, безопасность которой была жесткой: как только вы проходили через адскую главную дверь, там был турникет от пола до потолка для переговоров, а пара стальных дверей, когда они закрывались за вами, предполагалось, что вы думаете, что вы доктор Фауст. Я немного вздрогнул от того, что оказалось на месте, особенно высокого, когда худощавый охранник вел меня вниз по круговому маршу железной лестницы в глубь места и по выложенному бежевой плиткой коридору, в котором сильно пахло страданием, которое, как и любой скажет вам, это тонкая смесь надежды, отчаяния, прогорклого кулинарного жира и мужской мочи.

Я посещал местную частоту, чтобы взять свидетельские показания двух квалифицированных унтер-офицеров, обвиняемых в изнасиловании и футболе. Они оба были из танково-гренадерской дивизии: Третьей. Я встретил двух унтер-офицеров одного за другим, в котором участвуют два стула и голой лампочкой. Пол был покрыт щебнем или песком, который трескался под моими ботинками, как рассыпанный сахар.

У первого унтер-офицера, которого мне привезли, была челюсть размером с Крым и мешки под глазами, как будто он давно не спал. Это было понятно, понял его серьезное положение. На его шее и груди были красные отметины, как будто кто-то потушил о его теле несколько сигарет.

— Капрал Хермихен?

'Кто ты?' он определил. — И почему я все еще здесь?

«Меня зовут капитан Гюнтер, и я из Бюро по расследованию военных преступлений вермахта, что должно дать вам ключ к разгадке, почему я здесь».

— Это какой-то полицейский?

«Раньше я был полицейским. Детектив. В «Алексе».

«Я не совершал никаких военных преступлений, — возразил он.

— Боюсь, автор говорит другое, поэтому вас и арестовали.

'Священник.' Тон капрала был язвенным.

— Тот, которого ты бросил умирать.

— Распутин, скорее. Ты его видел? Этот так называемый священник? Черный дьявол.

Я предложил ему сигарету, и, когда он взял ее, я закурил и разъяснил, что его командир, фельдмаршал фон Клюге, должен был прийти в кризис и определить, действительно ли есть основание для военного трибунала.

Капрал поблагодарил за сигарету и в какое-то время испытал его горячий конец, похоже, сравнивая со своим положением.

— Кстати, эти следы у тебя на груди и шее, — сказал я. — Они похожи на ожоги от сигарет. Как вы их нашли?

— Это не ожоги от сигарет, — сказал он. — Это укусы. От клопов. Целая гребаная армия клопов. Он нервно затянулся и начал красноречиво чесаться.

— Так почему бы тебе не рассказать мне, что случилось? Своими словами.

Он покачал головой. «Я точно не совершал никаких военных преступлений».

'Хорошо. Давайте поговорим о другом парне, следующем товарище, сержанте Куре. Он довольно молодец, не так ли? Железный крест первого класса, старый боец — значит, он был членом нацистской партии до выборов в рейхстаг 1930 года, не так ли?

— Мне нечего сказать о Вильгельме Куре, — сказал Хермихен.

— Очень жаль, потому что это единственный шанс изложить свою точку зрения. Я поговорю с ним после вас, и я ожидаю, что он расскажет мне свою версию Истории. Так что, если он будет винить во всем вас, это будет вашим мусором. В том месте, где я сижу, вы оба выглядите чертовски виновными, но вообще предъявляют обвинения, суды любят уравновешивать справедливость и помилование, хотя и совершенно произвольно. И я предполагаю, что они осудят только одного из вас. Вопрос в том, какой? Вы или сержант Кур?

«Я вообще не понимаю, к чему все это дерьмо. Даже если я убил тех двух Иванов — а я не, что убил — какого хрена?

— Это были не иваны, — сказал я. — Это была всего лишь пара прачек.

— Ну, что бы я ни делал, эсэсовцы сделали намного хуже — Слобода, Полоцк, Бычица, Бискатово. Я прошел через те места. Только в этих четырех деревнях они, должно быть, расстреляли триста суд. Но я не вижу, чтобы кто-нибудь обвинял этих ублюдков в футболе.

— Изнасилование и смерть, — сказал я, напоминая ему о всеобщей казни, выдвинутом против него. Я пожалел плечами. — Поверьте, я склонен с вами согласиться. По всей идее, которую вы упомянули, сама обвинять таких идиотов, как вы, в военных странах на этом театре кажется мне абсурдной. Однако фельдмаршал относится к вещам несколько иначе. Он не такой, как ты или я. Он старомодный тип. Аристократ. Тот, кто, что есть правильный способ вести себя, если ты солдат Вермахта, и что нужно взять пример с того, кто отклоняется от этого стандарта. Тем более что вы оба находились во взводе, охранявшем его штаб в Красном Бору. Вам не повезло, капрал. Он полон решимости поставить вас и сержанта Кура в пример, если я не смог убедить его, что произошла ошибка.

— Какой пример?

— Завтра вас будут судить, а когда вас признают виновным, в воскресенье вас повесят. Прямо здесь, во дворе снаружи. Они установили виселицу, когда я вошел в дверь хранилища. Такой пример.

— Они бы этого не сделали, — сказал он.

— Боюсь, что да. И они делают. Я видел это. Командиры строго относятся к такого рода вещам. Я пожалел плечами. — Я здесь, чтобы помочь, если это возможно.

— А как же Гитлер указа? — сказал капрал.

'Что насчет этого?'

— Я слышал об этом варварском указе, который издал вождь, в том, что здесь не тот стандарт, который требуется здесь, понимает? Из-за того, какие славяне гребаные варвары. Он пожаловался на плечи. — Я имею в виду, кто где может это увидеть, не так ли? Я имею в виду посмотреть на них. Жизнь здесь значит меньше, чем дома. Любой может это увидеть.

«Иваны не так уж плохи. Просто люди, пытающиеся выжить, зарабатывать на жизнь».

— Нет, вряд ли они люди. Варвары правы.

— Между прочим, это не называется варварским указом, болван, — усмехнулся я. — Это декрет Барбаросса в честь президента германского императора Священной Римской империи. Он руководил Третьим крестовым походом, и, вероятно, поэтому мы решили назвать его именем военную смесь, которую мы назвали против Советского Союза. Из какого-то неуместного чувства ебаной истории. Не то, чтобы вы знали много об истории. Вам лучше знать, что этот указ не был передан полевым командирам фон Клюге. Как и многие генштабисты старого образца, фельдмаршал предпочел сесть на указ Гитлера, можно сказать, даже вообще проигнорировать его. И это уж точно не относилось к людям, охраняемым штабом группы армий «Центр». Что делают СС и СД, это их дело. И я должен вам сказать вот что: если вы со своим старым компьютером-истребителем поставили на апелляцию к Берлину через начальника фельдмаршала, то можете забыть об этом. Этого просто не Становится. Так что вам лучше начать говорить.

Капрал Хермихен опустил голову и вздохнул. — Настолько плохо, а?

— Чертовски плохо. Мой вам совет: реализовать как можно быстрее, в надежде спасти свою шею. Меня не особо интересует, повесишься ты или нет. Меня больше интересует, как вы или сержанты убили тех двух женщин.

— Я не имел к этому никакого отношения. Это был сержант Кур. Он удалил их часть. Изнасилование — да, я родился с этим. Он изнасиловал мать, а я изнасиловал дочь. Но я был за то, чтобы их отпустить. Сержант сериалов на их футболе. Я сказал его отговорить, но он сказал, что лучше всего их убить.

— Это было в тихом месте к западу от Кремля, верно?

Капрал хорошо. «Нарваштрассе. К северу отсюда есть маленькое кладбище. Вот где это – где это произошло. Мы заканчиваемся за ними от нашего барака на Кляйне Казернештрассе, где они занимались стиркой, до маленькой часовни. Церковь Архангела Михаила – Свирская, кажется, Иваны называют. Так или иначе, мы подождали, пока они выйдут из церкви, затем закончатся за ними на юге по Регименштрассе. Когда они пришли на кладбище, сержант сказал, что они проводили нас, чтобы мы могли трахнуть их там. Что они хотели, чтобы мы их трахнули. Ну, это было не так. Это было совсем не так».

— Как вы следовали за ними?

«Мотоцикл и коляска. Сержант был за рулем.

— Значит, вы везли канистру с бензином в коляске?

'Да.'

'Почему?'

— Что ты имеешь в виду?

«Свидетель — православный священник из Свирской церкви, который вас видел, снял номер с номера мотоцикла, который вы застрелили и бросили умирать, — что говорит высчитывали тела бензином, а бензин был у вас. рядом с тобой, когда ты насиловал прачек. Кстати, почему вы не сожгли и его тело?

— Мы собирались. Но у нас кончился бензин, а он был слишком большим, чтобы поднять их сверху».

— Кто из вас застрелила священника?

«Сержант. Не колебался. Как только он его увидел. Вытащил свой Люгер и дал ему его. Это было за час до того, как мы закончили с двумя девушками, за это время мы не услышали от него ни звука, что убедило нас, что он мертв. Но, конечно, это была всего лишь рана на теле, и он просто потерял сознание. Упал и ударился затылком. Я имею в виду, откуда нам знать было?

— Скажите мне, капрал, вы бы выстрелили в него снова, если бы знали, что он еще жив?

— Вы имеете в виду меня, сэр? Да, я так боялся, что должен был.

— А теперь расскажи мне, когда ты убил двух женщин.

— Не я, сэр. Я говорил тебе. Это был сержант.

'Хорошо. Он перерезал им глотки, не так ли?

'Да сэр. Своим штыком.

— Как ты думаешь, зачем он это сделал? Вместо того, чтобы расстрелять их так, как вы говорите, что он застрелил священника.

Капрал на мгновение задумался, а затем бросил окурок на пол, где растер его каблуком ботинка.

— Сержант Кур — хороший солдат, сэр. И храбрый. Я никогда не знал более храброго человека. Но он жестокий человек, так и есть, и любит пользоваться ножом. Я не в первый раз вижу, как он использует клинок на мужчине — на ком-то. Под Минском мы взяли в плен Ивана, и сержант хладнокровно зарезал его своим ножом, хотя я не помню, держал он штык или нет. Он перерезал горло Ивану, прежде чем отрубить ему всю гребаную голову. Никогда не видел ничего подобного.

— Когда вы это увидели, у вас не сложилось впечатление, что он делал это раньше? Я имею в виду, перерезать человеку горло.

'Да сэр. он точно знал, что делает. Что ж, это было плохо, но на этот раз — я имею в виду двух девушек — было еще хуже. И это было не то зрелище, которое я прожил со мной, сэр. Это был звук. Вы не можете объяснить, как они продолжали дышать через горло. Это было опасно. таким образом. Две девушки, я имею в виду. Я действительно не мог в это попасть. Меня вырвало. Вот как это было плохо. Они все еще дышали через горло, как пара забитых свиней, когда сержант облил их бензином.

— Он поджег их? Или вы? Я сделал паузу. — Это ваша зажигалка. С твоим именем на ней, Эрих?

«Мои нервы сдали. Я закурил сигарету, чтобы получить что-то внутри себя. Сержант выхватил гвоздь из моей руки и бросил его на тело. Но он израсходовал столько бензина, что мне чуть не снесло гребаные брови, когда они полезли вверх. Я упал навзничь, чтобы уйти от пламени. Должно быть, тогда он потерял зажигалку. В какой-то высокой траве. Искал его, но к тому времени сержант снова сел на байк и завел его. Я думал, что он уедет без меня, поэтому оставил просто его».

Я правда, закурил сигарету и сильно затянулся свободно набитым концом. Дым помог излечить чувство унижения, возникшее у меня после прослушивания этой грязной истории. Я встречал много злых ублюдков и слышал несколько отвратительных эпизодов во время моей работы с Крипо — Алекса не зря называли Серым Мизери — но было что-то в этом заражении преступлением, которое я нашел более ужасным, чем я мог себе представить. Возможно, это была идея, чтобы две русские женщины — Акулина и Клавдия Ельцина — выжили в битве за Смоленск, в результате чего был убит муж Акулины, Артем, и остались в живых, стирая содержание своих джентльменских завоевателей, задержанных изнасиловали и убили их самым гнусным, бесчеловечным способом. Ощущение, если не факты, свойства этого дела, я встречал уже много раз, конечно: полагаю, это просто проклятие задним числом, то, как ты видишь судьбу, которая всегда висела над сложным, как Ельциные – естественно, им суждено было встречаться с двумя наблюдениями вроде Хермихена и Кура, а затем быть изнасилованными и убитыми на заснеженном кладбище в Смоленске. Внезапно мне захотелось выйти, выйти на свободу и вырваться, а затем подышать последним воздухом, но я родилась рядом с капралом Хермихеном другая пара вопросов. убийства, которые не дали мне результатов с тех пор, как я вернулся из Берлина.

— Я верю в свою историю. Он достаточно грязный, чтобы хорошо пахнуть. Естественно, сержант Кур сделал вам тот же комплимент, что и вы ему: что все это была ваша идея. Но в том-то и дело, что три полосы и значок главы первого класса. Принято считать, что вас не так-то легко повести за себя.

— Я тебе говорю правду.

— Позвольте мне спросить вас кое о чем, капрал. Почти две недели назад, тринадцатого марта, возле гостиницы «Глинка» были убиты два армейских телефона из 537-го полка связи.

'Я слышал.'

«Их тела были найдены на берегу реки. Их горла были перерезаны от уха до уха. С немецким штыком. Свидетель сообщил, что возможный коронавирусный взрыв с места происшествия на мотоцикле BMW и распространение на запад по дороге в Витебск. Который легко мог увидеть его в Красный Бор.

Капрал Хермихен кивал.

— Вы понимаете, почему я спрашиваю, — сказал я. «Очевидное сходство между множеством убийств и убийств Ельциных».

Капрал нахмурился. 'ВОЗ?'

«Две женщины, которые были изнасилованы и убиты. Ты забыл, почему я здесь? Только не говорите мне, что вы не знаете их имен?

Он сказал: «Если я этого не сделаю, станет хуже?» Сарказм в голосе капрала был очевиден и, возможно, понятен. Он был прав: хуже не должно было быть, и все же каким-то образом стало.

— Бывали когда-нибудь в том борделе при гостинице «Глинка»?

— В гостинице «Глинка» бывал каждый рядовой в Смоленске, — сказал он.

— А что насчет субботы, тринадцатого марта? Вы пришли туда тогда?

'Неа.'

— Вы, кажется, очень уверены в этом.

«Тринадцатое марта было выходным днем визита Гитлера, — сказал Хермихен. 'Как я могу забыть? Все релизы были брошены.

— Но после того, как он улетел домой?

Он покачал головой. — Требовалось специальное разрешение командира, не так ли? Эти два парня из 537-го, должно быть, были любимыми в классе. В те выходные большинство детей остались в казарме-казино. Он пожаловался на плечи. «Достаточно легко проверить мою историю, — подумал я. Я играл в карту допоздна.

— А сержант Кур?

Хермихен пожалми плечами. — Его тоже.

— Мог ли он получить сержантом, улизнуть без разрешения?

'Может быть. Но послушай, даже если бы он это сделал, сержант просто не из тех, кто убивает из наших. Не из-за шлюхи. Ни над чем. Смотрите, он ненавидит судебного заседания — ну, все ненавидят судебного заседания — и он ненавидит только иванов, но и только. Он сделал бы что угодно для другого немца. Он точно не стал бы перерезать глотку какому-нибудь Фрицу. Курить можно ублюдком, но он немецкий ублюдок. Хермихен поднят и покачал головой. — О, я понимаю, как заманчиво было бы прикрутить пару нераскрытых мячей к этому — вроде как придумать новое немецкое слово солитер. Ну, это не сработает. Поверьте мне, капитан Гюнтер, вы вырезаете не тот кусок дерева.

— Возможно, — сказал я.

— Собственно говоря, я в этом уверен.

'Как так?'

— Послушайте, сэр, я в затруднительном положении, теперь я это вижу. Я ценю, что ты пытаешься мне помочь. Кто знает, может быть, я могу помочь вам в ответ. Например, я могу дать вам информацию, которая поможет поймать вашего убийцу — того самого, который действительно убил тех двух армейских телефонисток.

— Какого рода информация?

'О, нет. Я не могу сказать тебе, пока я здесь. Если бы я рассказал вам то, что знаю сейчас. Он пожаловался на плечи. — Вы знаете, насколько я слышал, их не партизаны убили.

'Что ты слышал?'

«Полевая полиция любит плотно закрывать банку с маринадом на случай, если прольется немного уксуса. Гестапо повесило несколько мест, чтобы Иваны думали, что это они сделали. Не годится, чтобы Иваны знали, как легко нас убить. Что-то такое. Но это были не партизаны, не так ли?

— Итак, я вытащу тебя отсюда, и ты скажешь мне какую-то важную правду, которую, как ты утверждаешь, знаешь, так ведь?

'Вот так.'

Я улыбнулась. — А что, если мне плевать на правду? это полицейское хозяйство? В конце концов, всех в штабе приняли, если мы можем повесить вас за эти случаи смерти с тем, как вешаем вас за эти новые, — так значительно точнее. Обычно я не одобряю таких вещей, но в будущем случае можно сделать исключение, капрал. Алиби или нет, держу пари, я предлагаю выдвинуть еще одну защиту в футболе против вас и вашего сержанта. На самом деле, я в этом уверен.

'Не могли бы вы? Мое алиби твердое серебро, сэр. Многие другие мужчины играли в тот вечер, потому что я играл в скат примерно до двух часов ночи. Все знают, что я хорош в скейтборде. Являются трижды исходными раздачи подряд. Почти шестьдесят марок. Проигравшие не забудут тот вечер в спешке. Так что удачи в попытке найти, что я был где-то в другом месте».

«Это мне не нужна удача. Может быть, я не упомянул о виселице, которую построил во дворе после твоего справедливого суда, и о вере с твоим именем.

— Как ты появился здесь.

— Что, если я вытащу тебя отсюда и буду разочарован? Вообще говоря, я не очень люблю разочарование. Мне может быть трудно пережить это. Нет, лучшее, что я могу для вас сделать, это чаще всего к фельдмаршалу. Даю слово.

'Твое слово? Разве я уже не говорил? Этого недостаточно.

Я встал, чтобы уйти.

— Забудь об этом, Хермихен. Сегодня я не продаю страховку жизни. Моя книга полна. Ты весь рискуешь, сынок. И я не вижу в этом преимуществ.

— Выгода должна быть очевидна. Вы раскрываете дело, ваша карьера продвигается вперед, вы получаете большую зарплату, а ваша жена предлагает более красивое пальто. Вот как это работает с вами, людьми, не так ли?

«Я не противный тип. Моя карьера – такая, какая она есть – давным-давно полетела в унитаз. Моя жена мертва, солдат. И мне на самом деле все равно, кто убил тех двух телефонисток. Уже нет. Что еще за два убитых немца после Сталинграда?

— Конечно, тебе не все равно. Я вижу это в твоих голубых глазах и на лице твоего умного полицейского. Незнание чего-то разъедает таких парней, как ты. Иногда это становится болезнью. Это как кроссворд в газете. Раскрытие преступления, арест убийцы — это способ, такие как быки, как вы, может жить с самим собой. Как будто ты должен показать, что ты лучше всех, благодаря тому, что ты разгадал детектив.

Я позвал охранника, и он вернулся, чтобы открыть дверь.

— Это еще не конец между нами, коп, — сказал он. — Ты это знаешь, и я это знаю. Он остался на месте и еще немного усмехнулся. — Так что давай, иди. Мы оба знаем, что ты вернешься.

— Я мог бы вернуться к этому. Просто увидеть тебя на цыпочках.

— Ну, не рассчитывай на последние слова. Потому что их не будет. Пока моя сделка на столе. Понял? В тот день, когда я уйду отсюда, я заговорю.

Вышел и решил отшутиться над капралом Хермихеном, как над плохой шуткой. Его, думая, что он может обнаружить у меня головокружение. Только он был прав, конечно, и я ненавидел его за это. Мне не понравилось, что кто-то — немец — убил этих двоих и подумал, что он, наверное, уже в безопасности. Это было понятно в таком месте, как Россия. И я был бы не против, если бы это сделал Иван. Ведь мы были на войне. Убивать немцев — вот что они должны были делать. Но немец, убивающий немцев, был чем-то другим. Это было не по-товарищески.

Снаружи, во дворе наблюдения, они добавили бревна для приближающихся стоек виселицы, чтобы можно было повесить двух унтер-офицеров бок о бок, как соучастников происшествия. Только иванов вешали публично; два этих мужчины собрались повесить наедине. Об этом, конечно, слышали все — и солдаты, и граждане. Просто для того, чтобы все в Смоленске — и немцы, и русские — вели себя прилично. Так думал Вермахт.

Вопрос был в том, достаточно ли я ненавижу капрала Хермихена, чтобы не сказать его имени и возможности ему повеситься?

*

Красный Бор был советским курортом в восьми километрах к западу от Смоленска. Здесь было несколько озер, минеральных источников и деревьев, которые каждый день собирают постоянный приток свежего кислорода на курорт, но в остальном было трудно ощутить пользу для здоровья. Зимой это место промерзало; летом сообщалось, что его кишат комары; минеральные источники по вкусу напоминают воду для купания рыбака; Конечно, Красный Бор не особо отличался от более тяжелых заболеваний, как Баден-Баден, где дорогие отели и непрерывная роскошь в порядке вещей, и, безусловно, поэтому такие, как Рихард Вагнер, не говоря уже о многих русских, таких как Достоевский. – ездил туда за год. Легко было понять, почему Достоевский не заморачивался с Красным Бором: курорт был не более чем набором бревенчатых изб. Но он был так близок к роскоши, как нигде в Смоленске, и это, а также его уединенность и уединенность, облегчавшие охрану курорта, были повреждены, что фельдмаршал фон Клюге выбрал его для штаба группы армий «Центр». .

Для старого прусского юнкера — он был из Позена — фельдмаршал не обладал чувством юмора; особенно ему нравилось шутить о ничтожной пользе для здоровья от жизни в Красном Бору. Шутки фон Клюге обычно были за русские счета, хотя они были очень жестокими, их часто громко оценивал Алок Дьяков, который был Путцером фон Клюге . У фона Клюге было чувство юмора, но он был также и безжалостен. Он также мнил себя военным адвокатом, в чем я неожиданно убедился, присев на одно из кресел с ротанговой спинкой в его уютном бревенчатом кабинете.

— Спасибо за это, капитан Гюнтер, — сказал он, просматривая мой отпечатанный отчет. — Я понимаю, что вы здесь, в Смоленске, не по этой причине, но пока группа русских военнопленных не снижает копать в Катынском лесу, вам лучше быть отмеченным.

Он на мгновение выглянул в окно, отдернул рукой занавеску и мрачно покрыл голову.

— Я думаю, это еще не скоро. Дьяков думает, что еще как минимум неделя до того, как уменьшить таять, не так ли, Алок?

Русский, сидевший за впереди встречающимся лицом к нам. — По случаю, неделю, — сказал он. — Может быть, сохраняется.

— Как твоя квартира?

— Очень удобно, сэр, спасибо.

Фон Клюге встал и, прислонившись к участку простой кирпичной стены, продолжал читать мой отчет с использованием очков-полумесяцев. Большая часть его кабинета была сделана из дерева, но в стене были правильные ряды квадратных отверстий, отапливаемых комнат, потому что за стеной использовалась большая и мощная печь, отапливаемая и занимающая столовую.

— Итак, — сказал он наконец. — Кажется, вы думаете, что они виновны в снижении иммунитета.

Фельдмаршал был высоким, с покатым подбородком и залысинами; его манеры были более крепкими, как и его интеллект; его люди называли его Умным Гансом.

— Улики остались на это, сэр, — сказал я. «Однако сержант Курильщик выглядит более виновным из них. У меня сложилось впечатление о Куре, что сопротивляться ему было бы очень трудно. Я думаю, что капрал Хермихен всего лишь выполнял пожелания своего старшего унтер-офицера.

— И поэтому вы рекомендуете ему помилование?

'Да сэр.'

— Но не для Кура?

— Не думаю, что я вообще давал какие-либо рекомендации в отношении сержанта Кура.

«Кур старый лучший солдат, — сказал фон Клюге. — И ты прав, он очень сильный парень.

'Ты его знаешь?'

— Это я вручил сержанту Куру его Железный крест первой степени. Я очень уважаю его как бойца». Фон Клюге положил мой отчет на угол причудливого стола в стиле бидермейер, который выглядел немного неуместным в своем скудно обставленном кабинете, и закурил. — Капрал Хермихен, я совсем не знаю. Но я не понимаю, как можно кого-то насиловать по воле старшего офицера. Как бы этому офицеру ни сопротивляться, как вы говорите. В конце концов, если принять это во внимание устойчивостью жертв и стремлением к достаточному возбуждению капрала для совершения изнасилования — я вижу, он не отрицает, — то я не понимаю, как защита от принуждения может применяться здесь. Фельдмаршал покачал головой. «Я никогда не профессионально изнасилования. Для меня сопротивление не является и никогда не может быть следствием сексуального возбуждения. Уступчивость — единственный афродизиак, который я могу оценить».

«Тогда я бы произвел за помилование капрала на том основания, что именно сержант перерезал жертвам глотки. Он не отрицает этого. Хермихен говорит, что был против.

— И тем не менее капрал также упоминается об известных канистры до того, как началось изнасилование. Это выглядит плохо для него. Я спросил вас, капитан, для какой цели, по его мнению, остался бензин? Профилактика, наверное? Я действительно слышал о таких вещах. более смертоносное как часть всего отвратительного предприятия. Должно быть, он подозревал, что сержант Кур обнаружил найти от тел. Это означает, что ему все же удалось осуществить изнасилование, полностью реализуя этот факт. Что требует некоторых результатов.

Фон Клюге повернулся к сознательной английской шутке. — Ты когда-нибудь насиловал женщину, Алок?

Дьяков перестал раскуривать трубку и усмехнулся. «Иногда, возможно, — сказал он, — возможно, я получил неправильное впечатление от девушки и зашел слишком, слишком рано. Может быть, это изнасилование, может, нет, я не знаю. Что я могу сказать, так это то, что для меня это было бы причиной сожаления».

— Будем считать, что да, — сказал фон Клюге. — Изнасилование и согласие, я думаю, у Иванов вроде Дьякова все то же самое. Но это не причина, чтобы наши мужчины так себя вели. Изнасилование жестокого обращения с дисциплиной, знаете ли.

— Но вы же понимаете, что я никогда не поступил так с другими мужчинами, — возразил Дьяков. — Как ваша часть предприятия, как ваша светлость. А что касается убийств девушек после этого, то это без всяких оправданий. Дьяков покачал головой. «Такой человек не встречается с мужчиной и может быть суррогатным случаем».

Фон Клюге повернулся ко мне. 'Поставляете? Даже моя домашняя свинья не может оправдать такое жесткое поведение. Даже Дьяков считает, что их надо повесить.

Дьяков встал. — Простите, но я этого не говорил, ваша светлость. Не совсем, нет. Лично я пощажу сержанта, а если вы пощадите его, то должны пощадить и другое».

«Но почему?» — предположил фон Клюге.

— Я тоже знаю этого сержанта, как и вы, сэр. Он очень хороший боец. Очень смелый. Самый лучший. Он убил много большевиков, и если вы пощадите его жизнь, он убьет еще много ублюдков. Может ли Германия позволить себе потерять такого опытного воина? Уважаемый боевой сержант с первоклассным Железным крестом? Я так не думаю. Он пожаловался на плечи. «На мой взгляд, нереально ожидать, что солдат сегодня убьет ваши враги, а завтра будет вести себя по отношению к ним как джентльмены. Это не имеет никакого смысла.

— Тем не менее, именно этого я и ожидаю, — сказал фон Клюге. — Но, возможно, ты прав, Алок. Мы увидим.

— Не знаю насчет сержанта Кура, — сказал я, — но есть еще один аргумент в пользу избавления от капрала Хермихена от веревки.

Когда фон Клюге поднял на меня бровь, зазвонил телефон. Он взял трубку, прислушался, сказал «Да» и положил трубку.

— Ну, что? он выбрал меня. — Другой ваш аргумент, капитан?

— Вот это. Я думаю, у него есть информация, которая может оказаться ценной, сэр.

Я на мгновение заколебался, услышал тихий голос оператора, все еще на линии. Фон Клюге тоже это услышал и сердито подхватил. «Вот уже две недели я говорю вашим людям, что этот телефон не должен работать должным образом, — сказал он оператору. — Я хочу, чтобы это починили сегодня, иначе я захочу узнать почему. Он грохнул трубку. «Я окружен идиотами». Он мог быть еще одним идиотом.

'Ты говорил?'

— Если вы помните, пару недель назад в Смоленске было два убийства. Двум дежурным солдатам перерезали горло.

— Я думал, это партизаны, — сказал фон Клюге. — Я отчетливо помню, что это были партизаны. И гестапо повесило за этого пятерого человека, на следующий день после визита Гитлера в Смоленск. В пример городу.

— Шесть человек, — сказал я. — А те, кого они повесили, не убивали наших людей.

— Я ценю это, капитан, — сказал фон Клюге. — Я не полный дурак. Естественно, они назначены в виду, что казни должны служить посланием к партизанам — красноречивым посланием того рода, о котором упоминается Вольтер в своей серии «Кандид » .

— Я не знаю пьесы. Но я думаю, что знаю сообщение.

— А я думал, что вы образованный человек, Гюнтер. Жалость.

— И я узнаю возможную зацепку, когда слышу ее, сэр. Хермихен может извлечь выгоду из информации, которая поможет задержать убийцу. То есть, если жизнь капрала сохранилась.

— Вы предлагаете заключить с капралом Хермихеном: чтобы он рассказал вам то, что вы хотите знать, в обмен на более мягкий приговор?

— Именно это я и предлагаю.

— А как же сержант Кур? Есть ли у него какая-либо информация, воспринимающаяся к следующему расследованию?

'Нет, сэр.'

— Но если бы у него была какая-нибудь полезная информация, вы бы порекомендовали суду сохранить и ему жизнь?

— Наверное, да. Информацию – достоверную информацию – довольно трудно найти в полицейском расследовании. Большую часть времени мы полагаемся на информаторов, но в военное время их мало. С годами я развил чутье, когда у мужчины есть что Вспомнить. Я думаю, что капрал Хермихен именно такой человек. Я не говорю, что он не случается — то, что произошло, произошло шотландским, шотландским. Я просто считаю, что, возможно, спасение одного человека может привести к задержанию другого, столь же жестокого преступника. Среди такого количества смертей и футбола в этой части мира очень легко найти забытых. Это беспокоит меня. Меня это очень беспокоит. Я думаю, что если мы не торопимся и будем действовать благоразумно, то можно бросить камень и сразить двух зайцев вместо одной.

— Солнечные вещи могут сойти за подходящей видимостью на берлинской площади Александерплац, — сказал фон Клюге. «Но верховное командование вермахта не переходит в категорию с насильниками и убийцами. По вашему мнению, мы должны пощадить капрала, потому что у него есть важная информация; но мы также должны осудить сержанта, которому не посчастливилось иметь такую полезную информацию — информацию, которая долг капрала, как немецкий солдат должен был поделиться со своим начальством министра юстиции до этого. После того, как ты мне это сказал, Гюнтер, я люблю капрала Хермихена еще меньше. Он кажется мне очень ненадежным парнем. Вы, конечно, не можете ожидать, что мой двор заключит заключение с человеком.

— Я хотел бы раскрыть это преступление, сэр, — сказал я.

— Я ценю профессиональное рвение, капитан. Но ведь этим преступлением занимается полевая полиция? Или гестапо? Для этого они и нужны.

— Лейтенант Восс из полевой полиции — хороший человек, сэр. Насколько известно, до сих пор нет.

— А не может ли быть, что капрал и сержант убили и этих двух других парней? Вы думали об этом?

Я терпеливо обнаружил все факты и то, почему я часто обнаруживал Кура и Хермихена невиновными в случаях повышенной заболеваемости, не в последнюю очередь тот факт, что у больных мужчин было железное алиби на ту ночь, о которой идет речь, но фельдмаршал не имел ни малейшего это.

«Проблема с вами, ребята-детективы, — сказал он, — в том, что выдвижение слишком большое значение таким причудливым понятием, как алиби. Когда вы побывали в таком количестве военных судов, как и я, вы скоро узнали все уловки простых солдат и поймали, на что они собрали. Они все лжецы, Гюнтер. Все они. Алиби ничего не значит в немецкой армии. Обыкновенный фриц в погонах солжет за своего товарища, как только ты или я пукнем. Играть в скат в столовой до двух часов? Нет, боюсь, так просто не пойдет. Из того, что ты рассказал мне о штыке и мотоцикле, совершенно очевидно, что у тебя уже есть два наиболее вероятных исполнителя этого случая.

Я взглянул на Дьякова, но Дьяков пожалел о чувстве осторожности и осторожности, и тогда мне стало ясно, что спорить с фоном Клюге не о чем. Все таки пробовал.

— Но сэр…

— Никакого «но», Гюнтер. Мы попробуем их первое утро. И вешать ублюдков после обеда.

Я коротко и встал, чтобы уйти.

— О, и Гюнтер, я хотел бы, чтобы вы возбудили уголовное дело, если вы не возражаете.

— Я не юрист, сэр. Я не уверен, что знаю, как это сделать.

— Я знаю об этом.

— Развед судья Конрад не мог этого сделать?

Йоханнес Конрад был судьей бюро, которое Гольдше уже приходилось в Смоленск. С момента его получения он и Герхард Бутц — профессор судебной медицины из Берлина — топтались на месте, ожидая новых доказательств резни.

— Судья Конрад будет судить это дело вместе со мной и генералом фон Трескоу. Послушайте, я не прошу вас предъявить их перекрестному допросу или что-то в этом роде. Вы можете оставить это мне. Просто изложите факты и улики – для приличия – а мы закажем все остальное. Вы должны были сделать это заранее, когда вы были полицейским комиссаром.

— Могу я спросить, кто будет строить мужчин?

«Этот процесс не должен быть состязательным, — сказал фон Клюге. — Это следственный суд. Их вина или невиновность должны определяться не защитой, а фактами. Впрочем, может быть, вы и правы — в данных об обнаружении кто-то должен говорить за них. Я назначен офицером из своего штаба, чтобы хорошо встряхнуть их. Адъютант фона Трескова, лейтенант фон Шлабрендорф. Я думаю, он выучился на юриста. Интересный малый, фон Шлабрэндорф — его доля приходится на праправнучку Вильгельму I, курфюрсту Гессенскому, а значит, он в родстве с нынешним королем Великобритании.

— Я мог бы сделать это более эффективно, сэр. Защищайте мужчин. Вместо того, чтобы преследовать их. Мне было бы так удобнее делать. В конце концов, это даст мне еще один шанс порадоваться помилованию от имени капрала Хермихена.

— Нет, нет, нет, — раздраженно сказал он. — Я дал тебе задание. А теперь черт возьми, сделай это. Это порядок.

ГЛАВА 2

Суббота, 27 марта 1943 г.

Суд над сержантом Куром и капралом Хермихеном состоялся на следующее утро в армейской комендатуре в Смоленске, менее чем в километре к северу от места. Снаружи воздух получил свинцовый цвет, и было очевидно, что приближается снег, что, по мнению большинства людей, было хорошо, так как это переносло, что температура начала подниматься.

Судья Конрад взял на себя роль председательствующего судьи с помощью фельдмаршала фон Клюге и генерала фон Трескоу; Запрещено говорить лейтенант фон Шлабрэндорф; и я обнаружил факты, которые были арестованы против них. Но перед началом судебного заседания я кратко поговорил с Хермихеном его и убедил мне все, что ему известно об убийствах двух телефонисток.

«Взамен я сообщу суду, что вы передали важную информацию, которая может привлечь внимание к одному преступнику», — сказал я. — Что может иметь для них большое значение — достаточно, чтобы показать вам использование снисходительности.

— Я говорил вам, сэр. Когда я узнаю, что сорвался с крючка, я все тебе расскажу.

«Этого не Стан».

— Тогда мне могут рискнуть.

Слушание — вряд ли это был суд — длилось меньше часов. Я знал, что в моих полномочиях взыскать на вынесение вердикта и вынесения приговора, но в этом случае я не стал ни того, ни другого, так как у меня не было особого желания на казнь человека, которое я подозревал в исключении случая. По поводу сержанта Кура я почувствовал себя более двойственно. Но был и еще один фактор. До нацистов я твердо верю в смертную казнь. Каждый полицейский в Берлине сталкивается с этим. В то время, когда в «Алексе» я даже наблюдался в результате казней, и хотя я не вызывал удовольствия от вида брыкающегося и кричащего убийцы, который вели на гильотину, тем не менее я чувствовал, что свое правосудие воссторжествовало, а жертвы должным образом отомщены. После операции «Барбаросса» и вторжения в Советский Союз я пришел к отправке, что каждый немец сообщил какую-то роль в преступлении, более масштабном, чем когда-либо в будущем в каком-либо случае суда, и в этом смысле я почувствовал себя менее чем комфортно во всем лицемерии судебное преследование двух солдат за то, что эсэсовец из любого полицейского батальона начал бы повседневным делом.

К его чести, фон Шлабрендорф хорошо подходит в пользу обвиняемых, и трое судей действительно были склонны придать его некоему весу, прежде чем удалиться для вынесения приговора. Но вскоре троица снова оказалась в суде, и судья Конрад вынес смертный приговор, который должен был быть обнаружен в немедленном исполнении.

Когда мужчины уводили, Хермихен повернулся и позвал меня:

— Похоже, вы были правы, сэр.

'Я сожалею о том, что. Действительно я.

— Ты идешь посмотреть представление?

— Нет, я сказал.

«Возможно, я скажу вам то, что вы хотите знать, как раз перед тем, как они наденут петлю на мою шею», — сказал Хермихен. «Возможно».

— Забудь, — сказал я. — Меня там не будет.

Но я знал, что буду, конечно.

*

В тюремном дворе было холодно. С бездыханного неба мягко падал снег, как будто получены данные о альпийских десантниках, участие в каком-то огромном воздушно-десантном вторжении в Советский Союз. Он молчал перекладину виселицы, превращая свою простую темную геометрию во что-то почти безобидное, как кусочек ваты на рождественской кроватке в тихой деревенской церкви или слой крема на торте «Черный лес». Две веревки, закрученные под балкой, посыпанной сахарной декоративной пудрой, могли быть созданы более задумчивой пудрой, в то время как под исчерпывающим числом безлюдных дырами в океане пролетали ненадежные деревянные ступени, следуя за маятниковой смертью, выглядел так, как будто он создал более задумчивую душу, как будто они чувствовали себя иногда какому-то ребенку, чтобы дотянуться до раковины, чтобы вымыть руки.

Несмотря на то, что должно было случиться, трудно было не думать о детях. Тюрьма была окружена русскими школами — одна на Фельдштрассе, одна на Киверштрассе и одна на Красныштрассе, — и когда я припарковал машину в пространстве, уже шла игра в снежки, и звуки их игры и смеха теперь наполнились ледяной воздух, как осталась перелетных птиц. У двух мужчин, ожидавших своей участи, этот беззаботный звук, должно быть, пробудил болезненные ощущения более о счастливых временах. Даже я ходил этим угнетающим, напоминая мне о ком-то, кем я когда-то был и кем больше не буду.

Те из нас, кто собрался посмотреть на приведение приговора в исполнение, — я, полковник Аренс, судья Конрад, лейтенант фон Шлабрендорф, лейтенант Фосс, несколько унтер-офицеров полевой полиции и несколько охранников армейских преступников — почтительно потушили сигареты. двое мужчин подошли к виселице. Мы немного расслабились, когда поняли, что это всего лишь лишь отвесные охранники, и наблюдатели, как они начали толкать и тянуть балки, вроде проверки надежности рамы, пока, сделав, что деревянное здание выполняло свою функцию, один из них убедительно не поднял большой экран в направлении тюремной двери. Последовала короткая пауза, из-за того, что были обнаружены известные люди перед собой и медленно пошли к виселице, смотря в одну, в другую сторону, как бы беспомощно, загнавшись в угол, как будто ища средства побега или какой-то признак того, что они были отсрочены. На них были сапоги и бриджи, но не было туник, а их белые рубашки без воротника были слишком яркими, чтобы созерцать их.

Увидев меня, капрал и увеличил количество людей, выросших по здоровью, и, думая, что теперь он хочет сказать мне то, что я хотел, я подошел ближе к виселице. Они неохотно подчинились, и ступеньки зловеще закачались.

Сержант Кур рассматривал на петлю, как наблюдал обнаружение, сравнивал ли она с тем, чтобы его повесить, и теперь, когда я был ближе, я мог видеть, что это был справедливый вопрос, так как веревка была немногим длиннее полосатого шнура, вероятного на что -то, на что можно было бы повесить рождественское украшение — вряд ли оно выглядело достаточно прочным, чтобы повесить взрослого мужчину.

— Выбрал для этого чертовски хороший день, — сказал он. А потом: «Вся эта суета из-за пизды Ивана. Невероятный. Он на мгновение склонил голову, когда палах заарканил ее и затянул веревку под его левым ухом. «Поторопитесь, мне становится холодно».

«Будь куда теплее, куда идешь», — сказал палач, и сержант рассмеялся.

«Не жалко покинуть это богом забытое место», — сказал он.

— Так ты все-таки пришел, — сказал мне Хермихен.

'Да.'

— Я знал, что ты бы. Он ухмыльнулся. — Ты не можешь себе позволить рисковать, не так ли? Возможность того, что я могу сказать, кто на самом деле убил тех двух телефонисток. Наш немецкий друг на мотоцикле. С учетом как бритва штыком. Вы знаете. Той ночью. Хермихен разжал руки и снова крепко их сжал. — Я много думал о нем. Его бы тоже повесили, если бы поймали.

— Это всегда возможно, — сказал я.

— Да, но дело в том, что я не за то, чтобы никого вешать по всем очевидным.

— Времени мало, — сказал я.

— Кстати, о том, чтобы констатировать чертовски очевидное, — прорычал сержант Кур.

Превозмогая сильное чувство стыда, я остался на месте, пока палач натягивал петлю на голову Хермихена. Одно лишь присутствие здесь явилось так, как будто я активно содействовал унизительному акту подозревать зло, не менее жестокому и агрессивному, чем тот, который был совершен в отношении двух русских женщин, эта пара изнасиловала и убила. Еще две смерти в этом преступлении, очевидно, не имеют значения, и все же, — спрашивал я себя, — когда же прекратятся убийства? уверен, что это не будет концом.

— Пожалуйста, капрал, — сказал я. — Я умоляю вас мне. Ради тех двух погибших товарищей.

— Для них это даже больше, чем кажется на первый взгляд. По случаю, так говорят люди.

Я тяжело сглотнул, как будто это был я с петлей на шее, глубоко вздохнул и прижал подбородок к плечу. Яблоки, как косточки и хрящи, могут позвонков хрустят, как бразильские орехи во рту. Хорошо было жить - дышать. Иногда появлялось об этом напоминать.

— Конечно, вы не хотели бы, чтобы их убийца остался безнаказанным; или, что еще хуже, подошли к смерти, что вы сами их убили».

— В любом случае не вижу большого значения, — сказал сержант Кур. — Не нам, а, Эрих? Он смеялся.

Хермихен поднял руки и сделал несколько снежинок с волос и лица. — Он прав, — сказал он.

Палач сошел со ступенек, зараженный узел веревок, прикрепленных к стойкам, и созерцал грозное зрелище перед собой. После чего поставил свой блестящий черный ботинок на ступеньки, на которых покоилась их жизнь. — Говори, что хочешь, — грубо сказал им палач. — И поторопитесь. У меня нет присутствия дня.

— Я передумал, — сказал Хермихен. — В конце концов, мне нечего сказать. И начал молиться.

— Это дух, — сказал сержант Кур. «К черту их. К черту их всех.

Палач взглянул на судью Конрада, который официально руководил казнью. Это был суровый вид человека, в очках в роговой оправе, но все-таки он посмотрел на один день, снял их и сунул в карман шинели; то коротко коротко. Ради него я обнаружил, что теперь он видит размытое пятноцветного. Он был совершенно порядочным человеком, и я ни разу не его винил за приговор; он выполнил свой долг и вынес приговор на основании доказательства.

Сам палач был не более чем мальчишкой, но он выполнял работу с безжалостной своей эффективностью и немногим больше возможностей эмоций, чем если бы он собирался пнуть боковины комплекта шин. Вместо этого он поставил ботинок на деревянные ступеньки и почти небрежно толкнул их.

Двоечувствия опустились на несколько человек, а затем закачались, как вешалки, яростно крутя ноги на велосипедах, которых там не было; и все время их открыты как бы удлинялись, как у футболистов, напрягающихся, чтобы ударить головой по воротам. Оба мужчины громко застонали, и пар окутал их тела, когда они потеряли контроль над своими мочевыми пузырями. Я вернулся с чувством глубокого отвращения и гнева из-за того, что капрал Хермихен обманом ожидает меня стать свидетелем его отвратительной смерти.

Когда ты платишь за повешение, получается адский уик-энд.

*

Я пошел на Заднепровский рынок на Базарной площади, где можно было купить все что угодно. Даже зимой на площади было полно предприимчивых русских, предметов было что продать после снятия коммунизма: икона, старая ваза, самодельный веник, банки с маринованной свеклой и луком, немного редиски, стеганная одежда, карандаши, лопаты для снега, резные шахматы и дудки, портреты Сталина, портреты Гитлера, неразорвавшиеся пропагандистские гранаты, папиросная бумага, безопасные спички, ленд-лизовские топливные пакеты для приготовления пищи, ленд-лизовские мясные пайки, ленд-лизовские антигазовые очки, ленд-лизовские аптечки, пачки экземпляров сатирического журнала «Крокодил » , старые номера « Правды» , которые пригодились для разведения костра, пачки махорки — это был красноармейский табак (такой крепкий, что вдыхать самую первую сигарету) — и, конечно же, нашли красноармейские сувениры: они были популярны у проверенных солдат, особенно каски РККА, медали, жестянки из-под табака, масленки, ложки, бритвы, полироль, кобуры для пистолетов ТТ, наручные циркуль, лопаты, картотеки, кавалерийские сабли и – самые популярные – штыки СВТ.

Я не искал ничего из этого. Сувенир был чем-то, что вы купили, чтобы напомнить себе о чем-то, и хотя это еще не закончилось, я знал, что никогда не хочу, чтобы мне напоминали о моем пребывании в Смоленске. После того дня, который у меня только что был, я хотел забыть об этом как можно быстрее. Так что я пошел на Базарную площадь, видно в другом: источник дешевого забвения.

Я купил много больших доз домашнего пива — brewski — и уже собирался купить бутылку самогона — дешевого, но острого домашнего употребления, который нас, немцев, всегда предупреждали не пить, — когда увидел знакомое лицо. Это был доктор Батов из Смоленской государственной медицинской академии.

— Тебе не нужна эта дрянь, — сказал он, выносимый из самой моей руки. — Нет, если ты хочешь увидеть себя в зеркале завтра.

— Скорее всего в этом и был смысл, — сказал я. — Не уверен, что знаю. Я слышал, что нужно было на самомлить в пивоварню и выпить смесь. Йорш , это называется не так ли?

— Для умного человека у вас очень глупые идеи. Если выпьешь два с половиной литра йорша , то можешь больше никогда не увидеть. Полагаю, что я легко могу сделать исключение. Что случилось? Я думал, ты не вернешься. Или ваше возвращение в Смоленск — наказание за то, что вы открыли их грязную тайну?

Он говорил об отчете польской разведки, который мы перевели в его лаборатории с помощью стереомикроскопа.

— Вообще-то я решил помалкивать об этом, — сказал я. 'По случаю возникновения данного момента. Моя жизнь кажется достаточно ненадежной, даже если я не раскачиваю ступени, на которой стою. Нет, я вернулся сюда, в Смоленск, по другим народам. Хотя я, конечно, хотел бы, чтобы я не был. Я хочу просто напиться и забыть больше, чем хочу запомнить. Боюсь, сегодня был такой день.

И я рассказал ему, где был и видел что.

Батов покачал головой. — Любопытный пример обзора, — сказал он. «Вешать одного немецкого солдата за то, что он ведет себя как другой немецкий солдат. Неужели они думают, что это заставит нас немного меньше ненавидеть немцев, если вы казните одного из своих за русских — в конце концов, для этого вы здесь, не так ли? Избавляться от нас, чтобы жить в открытом месте, созданном нашим отсутствием? Здесь работает что-то вроде шизофрении.

— Это просто медицинское название лицемерия, — сказал я. — Это даннь приходит, которую Вермахт воздает добродетелям. Честь и справедливость в Германии - это всего лишь заблуждение. Но это заблуждение, связанное с людьми, моя профессия приходится сталкиваться каждый день. Иногда мне кажется, что большее безумие не в наших лидерах, а в судьях, на которых я работаю».

«Я врач, поэтому предпочитаю медицинские имена. Но если ваше правительство шизофренично, то это опасно параноидально. Вы понятия не имеете.

'Нет. Было бы забавно сравнить запись.

Батов высокий. — Пойдем со мной, — сказал он. — Я покажу тебе, где можно купить что-нибудь получше. Это не очень хорошо, но это не отправит вас на хранение. В СГМА и так не хватает коек.

Мы пошли на другой угол площади, более тихий угол, на Кауфштрассе, где человек находился, похожим на ящики с железными опилками и с предметами Батов явно раньше имел дело, продал мне чекушку , то есть четверть литра водки . из Эстонии. Бутылка была такой асимметричной, что казалось, будто ты уже пьян, а напиток выглядел не менее подозрительно, чем самогон , но Батов уверял меня, что это хороший настой, наверное, поэтому я решил купить две и предложил оставить себе. Компания.

— Пить в одиночестве никогда не бывает надежных идей, — сказал я. — Особенно, когда ты один.

— Я направлялся в булочную на Брюкенштрассе. Он пожаловался на плечи. — Но, скорее всего, хлеба у них все равно не будет. И даже когда они это делают, это все равно, что есть земля. Так что да, я хотел бы этого. Я живу к югу от реки. На Гудунов штрассе. Мы можем пойти и выпить эти напитки, если хочешь.

«Почему вы встретите немецкие названия улиц, а не свои русские?»

— Потому что тогда вы бы не знали, о чем я. Конечно, это может быть просто хитрая ловушка. Я, потерянный Иваном, мог бы решить заманить тебя обратно к себе, где ждут партизаны, чтобы отрезать тебе уши, нос и яйца.

— Вы делаете мне одолжение. Мои уши, нос и яйца, кажется, доставляют мне неприятности». Я твердо уверен. — Пошли, доктор. Хорошо бы провести время с русским, который не Иван, или Попов, или славянин, или недочеловек. Было бы хорошо быть с русским, который всего лишь мужчина».

— Боже мой, ты идеалист, — сказал Батов. — И явно опасный. Для меня очевидно, что вас прислали сюда, в Россию, чтобы серьезно проверить этот идеализм. Что вполне понятно. И довольно проницателен к своему начальству. Россия — лучшее место для такого жестокого эксперимента. Это страна жестоких экспериментов — сюда отправляют умирать идеалистов, мой друг. Убивать людей, которые верят во что-то, — наш национальный вид спорта».

С бутылками в пустой сумке Батова мы пошли, нашли мою машину и проехали по покосившемуся временному деревянному мосту, соединяющему южную часть города с северной: немецкие инженеры были заняты. Но русские женщины были, естественно, не менее трудолюбивы; на берегах Днепра они уже вовсю строили деревянные плоты, на которых можно было перевозить вещи в город, когда река станет судоходной.

— Это женщины делают здесь всю работу? Я посоветовал.

— Кто-то должен, тебе не кажется? То же самое было и с вами, немцами, помяните мои слова. Всегда женщины восстанавливают цивилизацию, которые мужчины изо всех сил пытаются разрушить».

Батов жил один в удивительно просторной квартире в почти неповрежденном здании, выкрашенном в тот же оттенок зеленого, что и многие церкви и общественные здания.

«Есть ли какая-то причина, по которой все остальные выглядят выкрашенными в зеленый цвет?» Я посоветовал. — Может быть, камуфляж?

— Я думаю, что зеленый был необычным цветом, — сказал Батов. «Это Россия. Объяснения обычно банальны. Вероятно, мы перевыполнили какой-то пятилетний план по производству красок, только больше одной краски выпуска никто не думал. Скорее всего, синяя краска была сделана в прошлом году. Между прочим, синим — правильный цвет для большинства зданий. Исторически говоря.

Внутри квартиры имеется ряд комнат с охватом коридора, который шел вдоль стены, выходящей на улицу. В эту длинную стену было встроено несколько книжных полок, заполненных книгами. В квартире пахло полировкой для мебели, жареной пищей и табаком.

— У вас там целая коллекция, — сказал я.

Батов пожаловался плечами. «Они равны двойной цели. Помимо того, что я занят — я люблю читать — они отвлекают изолировать коридор от холода. Вдвойне повезло, что русские пишут такие толстые книги. Возможно, поэтому.

Мы вошли в уютную маленькую гостиную, отапливаемую высшей коричневой керамической печью, стоящей в углу, как окаменевшее дерево. Батов подтолкнул деревянную дверь в медную дверь на решетке и снова закрыл ее. Я знал, что его жена умерла, но ее фотографий не было видно, и это меня озадачило, так как на обоях, где высели картины в рамах, было много следов, а также много фотографий самой Батовой и девушки, которую я предположительно была его дочерью .

— Твоя жена, — сказал я. — Она была убита на войне?

— Нет, она умерла перед войной, — сказал он, принося рюмочки, черный хлеб и соленые огурцы.

— У вас есть ее фотография?

— Где-то, — сказал он, махнув рукой на квартиру и ее содержимое. — Думаю, в ящик в свой. Возможно, вам интересно, почему я ее прячу? Как пара перчаток.

— Скорее.

Он сел, и я налил два стакана.

— Во всяком случае, за него, — сказал я. — Как ее звали?

«Елена. Да вот ей. И в память о твоей собственной жене.

Мы отшвырнули стаканы назад, а затем швырнули их на стол. Я уверен. — Неплохо, — сказал я. 'Совсем неплохо. Так это чекушка .

« Чекушка — это то, что мы назвали емкостью, а не то, что в ней находится», — сказал он. — Водка — дешевая штука, но теперь это все, что есть.

Я уверен. — Твоя жена, — сказал я. — Я не хотел любопытствовать. Право, это не мое дело.

«Не потому, что я ее не любил, я прятал ее фотографии, — объяснял Батов, — а потому, что в 1937 году она была ранена НКВД по болезни в антисоветской агитации и вредительстве. Это было трудное время для страны. Многие были повреждены или просто исчезли. Я не выставляю ее фотографии. Конечно, я мог бы повесить их снова. В конце концов, вряд ли НКВД позвонит, пока вы, немндцы, здесь, в Смоленске. Но как-то не схватило смелости. Мужество — это еще одна вещь, которой сейчас не хватает в Смоленске.

'Что случилось?' Я сказал. — Елена, я имею в виду. После того, как ее арестовали.

«Она была застрелена. В тот период советской истории арест и пуля в затылок были более или менее синонимами. Во всяком случае, так мне сказали. С почтой пришло письмо, которое заботливо относилось к ним; так много людей никогда не узнают эти вещи наверняка. В этом мне не повезло. Она была украинско-польской, увидела ли. Я, кажется, уже говорил вам, когда вы пришли в гости, что она из Подкарпатской губернии. Поляком, она привлекает к так называемой пятой колонне, и это вызывает у властей подозрения. Обвинение, конечно, было ерундой. Елена была выбрана врачом и предана своим пациентам. Но это, конечно, не помешало структуре заявить, что она тайно отравила многих своих русских пациентов. Я думаю, они пытали ее, чтобы уличить меня, но, как увидеть, я все еще здесь, так что я не думаю, что она могла бы сказать им, чего они хотели. Теперь корю себя за то, что не уехала из России и не поехала жить с ней в Польшу. Возможно, она была бы жива, если бы мы ушли. Но это верно для миллионов, я не должен удивляться. Особенно евреи, но и поляки тоже. После войны 1920 года быть поляком при большевиках было почти так же трудно, как быть евреем при немцах. Это старый исторический шрам, но, как всегда, эти шрамы очень глубоки. Русские эффектыи, увидеть ли. Советские войска под командованием маршала Тухачевского потерпели поражение от генерала Пилсудского под Варшавой — так называют чудо на Висле. Сталин всегда обвиняет Тухачевского, а он со своей стороны обвиняет Сталина. Между Тухачевским продержался так долго. Но в 1937 году его арестовали и расстреляли его жену и двух музыкантов; Я считаю, что три его сестры и дочери были отправлены в исправительные лагеря. Так что я полагаю, что я и моя дочь считаем, что нам повезло, что мы все еще здесь, чтобы узнать историю. Я говорил вам, что эта улица называется улица Гудунова. Это. А до войны она называлась улица Тухачевского. Да и само проживание на улице с этим вызывает подозрения. Действительно, ты выглядишь так, будто думаешь, что я преувеличиваю, но это не так. Людей арестовывали за меньшее».

— А я думал, что Гитлер плохой.

Батов высокий. «Гитлер — всего лишь мелкий демон в аду, а Сталин — сам дьявол».

Мы опрокинули еще пару стаканов и съели хлеб с соленьями – Батов назвал эти закуски закусками – и вскоре допили первую бутылку, которую он поставил у ножки стола.

«В пустой России — плохая примета, — сказал он. — А на улице Тухачевского мы не можем себе позволить. Мало того, что у меня в квартире фашист . Хозяйка этажа трижды перекрестится, если увидит Ганса в строительстве и подумает, что ее здание проклято. Многие находятся в заключении к тебе, германец, так же . Странно, но для некоторых русских разница между ними, немцами и поляками, на самом деле невелика. Я предполагаю, что стали частью Польши, которые были раньше немцами, которые польскими, а теперь они снова немецкие».

— Да, — сказал я. «Восточная Пруссия».

— Для русского это слишком сложно. Лучше ненавидеть вас всех. К тому же безопаснее. Для нас.

— Можно сказать, что это сюда поляки привезли меня в Смоленск, — сказал я. Я рассказал Батову о Катынском лесу и о том, как мы ждали начала оттепели, чтобы начать копать.

Батов поправил ладонью свои густые сталинские усы. Какое-то время он ничего не говорил, но его темные глаза были полны вопросов, которые, я думаю, были в основном для него самого. Лицо было худощавое, нос тонкое, даже брезгливое, и густые черные усы, почти предназначенные для защиты ноздрей от некоторых менее приятных запахов, которые огорчают любого смолянина; и, вероятно, не только запахи: слова и идеи любой правительственной тирании могут быть взяты так же плохо, как любая закопанная канализация. На мгновение он опустил голову, как будто ему было стыдно.

«Вы должны понять, что, несмотря на все это, я люблю свою страну, герр Гюнтер, — сказал он. 'Очень много. Я влюблен в матушку Россию. Ее музыка, ее литература, ее искусство, балет – да, я люблю балет. Моя дочь тоже. Это все еще ее жизнь. Нет ничего, чего она хотела бы больше, чем стать великой балериной, как Анна Павлова, и станцевать «Умирающего лебедя» в Париже. Но я больше люблю правду. Да хоть в России. И я ненавижу всякую жестокость.

Поэтому я закурил две сигареты, молча протянул одну одну, открыл вторую бутылку и снова наполнил наши стаканы.

«Когда я пришел в свою профессию, я дал клятву девочкам ближнему», — сказал он. — Но в последнее время это становится все труднее. Ситуация здесь, в Смоленске, ужасная. Конечно, вы это знаете. У тебя есть глаза, и ты не дурак. Но не менее опасен был и до того, как сюда пришли вы, немцы, с вашими повышенными титулами улиц и вашим арийским превосходством. Вагнер — великий композитор, да; но разве он выше Чайковского или Мусоргского? Думаю, нет. Здесь, в России, были совершены вещи, которые ни одна цивилизованная страна никогда не должна была одобрять против другой цивилизованной страны. Не только вы, но и нами, русскими, тоже. И одной из таких вещей было то, что сделали с поляками».

— Если бы я не знал, что вы здесь, доктор Батов, я бы сказал, что разговариваю сам с собой.

«Возможно, поэтому я могу рассказать вам об этом, — сказал он. «Когда мы впервые встретились, я коллекционер, что ты пытаешься быть хорошим человеком. Несмотря на форму, которую вы носите. Хотя это странно — я мог бы поклясться, что в прошлом раз, когда вы были здесь, он был другим.

— Это другое, — сказал я. — Но это долгая история. В другой раз.

— Я не говорю, что вы хороший человек, капитан Гюнтер, вы все еще капитан, да?

Я уверен.

— Нет, ты нехороший человек. Сегодня никто из нас не может претендовать на это. Я думаю, мы все должны идти на компромиссы, чтобы остаться в живых. Когда я признаю справедливость вынесенного ей приговора. Я не хотел этого делать, но все же сделал это. Я себе сказал, что Елена хотела бы, чтобы я осудил его, но правда в том, что я осудил его, потому что, если бы я этого не сделал, они бы меня арестовали. Был ли смысл в том, что мы оба мертвы? Я так не думаю. И все еще-'

У него была улыбка, полное ослепление белых зубов, и она ненадолго возвращалась на его задумчивое, почти озабоченное лицо, но только для того, чтобы слезы на глазах не увеличивались; он сморгнул их и опрокинул напиток, который я налила ему.

Я отвел взгляд из соображений приличия и взглянул на книги, сложенные рядом с его стулом. Все они выглядели так, будто их читали, но мне было интересно, не содержала ли хоть одну из них единственную истину, подобную той, которую, я думаю, он знал так же хорошо, как и я: быть мертвым, вероятно, самой худшей, что может произойти с тобой после того, как это ничто не имеет большого значения, особенно то, что другие люди говорят о вас. Если вы можете исправить перевод духа, у вас есть возможность получить любую мерзость, в которой вы были завершены; по случаю, об этом я молился, когда вообще молился.

Батов вытер усы тыльной стороны ладони. «Я давно не пил такой водки, — сказал он. «Честно говоря, я не могу себе этого позволить. Еще до того, как появились вы, немцы, все было очень тяжело. И они не собираются освобождаться. Что произойдет, для меня.

— Вот почему мы пьем, не так ли? Чтобы забыть о такой дерьме. Потому что жизнь дерьмо, но альтернатива всегда хуже. По сюжету, так это выглядит для меня. Я нахожусь в темном месте, но другая сторона занавеса кажется мне еще темнее. И это меня пугает.

— Теперь ты говоришь как по-русски. Должно быть, это водка, капитан Гюнтер. То, что вы говорите, совершенно правильно, и поэтому любой русский пьет. Мы притворяемся, что живем, потому что смерть — это огромная реальность, с которой мы не можем выходить на территорию. Что мне напомнило историю – про питье ёрша , между прочим. Эта штука смертельна. Даже для тех, кто сам смертельно опасен. Возможно, их больше всего, потому что им еще так много нужно забыть. Давайте теперь посмотрим, да, это был май 1940 года, когда два старших офицера НКВД прибыли в госпиталь на «Зисе», за рулем которого приходится унтер-офицер в синей шляпе. Из-за, кем они были, и сил, которые они обладали — властью и смертью — я полагал, что лично наблюдаю за их лечением. Я сказал, но было бы точнее сказать, что унтер-офицер в синей пистолетной шапке приставил к моей голове и сказал, что, если они умрут, он попадет в госпиталь и лично вышибет мне мозги. Он на самом деле вынул пистолет и привел его к моей голове, просто чтобы показать суть. Он даже научил меня помочь вывезти двух офицеров из кузова грузовика, чего я никогда не забуду, пока живу. Когда я повредил заднюю дверь, я подумал, что двое мужчин были серьезно ранены, потому что пол грузовика был залит кровью. Только кровь была не их. На самом деле у многих энкаведистов были случаи не раненых, а пьяных в стельку. Сам унтер-офицер был изрядно пьян. Все они уже несколько дней, и офицеры, страдающие от острого отравления алкоголем . Также на грузовике я увидел несколько кожаных фартуков и портфелей, которые упали на землю, когда мы взяли людей, и распахнулся: он был полон автоматических пистолетов».

— Вы помните имена людей?

'Да. Один был майор Василий Михайлович Блохин, а другой лейтенант Рудаков – Аркадий Рудаков. Но я не помню унтер-офицера. И действительно, кто они были, не важно, потому что сразу почти я понял, кто они. Эти люди - нежелательнее, что у нас есть, знают ли. Санкционированные взрослые психопаты. Ну, такого типа в России знают все: в отличие от большинства, этому энкавэдисту наплевать, что он о чем-либо и о ком-то. Ничего не значит, потому что он делает это так часто. Я имею в виду, что такие парни обращаются с просьбой, как я со стетоскопом. Когда он просыпается утром, он, вероятно, тянется к преступнику, прежде чем почесать себе яйца. Он стреляет в кого-то с естественным развитием, чем вы или я растоптали бы муравья.

«Если бы вы увеличили блоху в несколько тысяч раз, вы бы поняли, на что похожи эти люди. Уродливые и опухшие от крови, с очищением ног и волосатыми толстыми телами. Если раздавить одного из них, из их тел вырвется такое количество крови, что вы не увидите ничего, кроме красного. Потом было их обмундирование: синие фуражки, двойные кобуры ТТ и орден «Знак Почета» на гимнастёрках — эти ордена они получили от самого Сталина за службу в 1937 и 1938 годах. Другими словами, один из людей вполне мог оказаться тем самым человеком, который застрелил мою дорогую жену.

Гиппократа не имеет большого значения, за исключением того, что некоторые возможности вершить-то грубое правосудие над ними, а может быть из них, и над обоями. Я имею в виду, что действительно думал об этих людях. Для такого доктора, как я, это было бы достаточно просто – инъекция калия в сердце, и никто бы не удивился. Действительно, лейтенант пришел в себя достаточно долго, чтобы встать с тележкой, из-за чего он оказался, и снова упал, а когда он упал, он ударился затылком об пол и сломал себе череп. Я сказал себе, что сделал одолжение, если убью их упаковки. Это было бы все равно, что усыпить пару опасных собак. Вместо этого я заказал восполнение жидкости, растворы декстрозы, тиамина и кислорода и приступил к попытке полностью восстановить их здоровье». Он сделал паузу, а потом нахмурился. 'Зачем я это сделал? Потому ли, что я порядочный человек? Или нравственность — это всего лишь форма трусости, как говорит Гамлет? Я не знаю ответа на этот вопрос. Я лечил их. И я продолжал общаться с другими мужчинами, как обращался бы с другими мужчинами. Даже сейчас мне это кажется весьма незадачливым.

«Постепенно я узнал больше о том, чем они занимались. Хотя бы потому, что в бреду один из них — майор — рассказал мне, в чем заключались их обязанности и почему они были пьяны. Они отпраздновали успешное проведение спецоперации на станции Гнездово. Я уверен, что мне не нужно обращаться к немцу, что такое «спецоперация». Вы, немцы, тоже присутствует этот эвфемизм, не так ли? Когда преследуешь людей и делаешь вид, что это что-то санитарное. И это лишь подтвердило, что давно ходил среди присутствующих на слуху: дорога на Витебск уже несколько дней закрыта, а на разъезде встречались эшелон с людьми. В то время я не знал, что эти люди были поляками, и только позже я узнал, что целый эшелон поляков был системтически ликвидирован».

— Он и это тебе говорил? Я посоветовал.

— Да, майор сказал мне. Другой – тот, кто проломил себе череп, – не оправился от преследования. Но обычно майор был болтлив. К счастью, он так и не вспомнил ничего из того, что говорил мне, и, естественно, я отрицал, что он что-то говорил, пока был без сознания. Странно, но я до сих пор никому не вспомнила то, что он сказал мне. Еще более странно, что я рассказываю все это немцу. В конце концов, в этой части мира есть много братских могил, полных судеб, убитых эсэсовцами. Я предполагаю, что теперь акция хочет сделать это собрание антисоветской пропаганды.

— Вы правильно полагаете, доктор Батов. Они ожидают в маленькой пантомиме ужаса, как они находят тела сотен польских офицеров, осторожных сооруженных ими могучих ямы».

— Тогда у вашего доктора Геббельса есть больше возможностей пристыдить нас, чем он, может быть, даже подозревает. Вы можете забыть о сотнях мужчин. В Катынском лесу похоронено не менее пяти тысяч польских офицеров. И если половина того, что мне рассказал в бреду майор Блохин, правда, то Катынь — это лишь верхушка Айсберга. Бог знает, сколько тысяч поляков похоронено в более отдаленных местах: в Харькове. Медное. Калинин.

— Ради бога, почему? Я посоветовал. — Все из-за наличия в 1920 году?

Батов пожаловался плечами. — Думаю, не только это. Вероятно, это было также потому, что Сталин опасался, что поляки ведут себя как финны и переходят на сторону Германии. Как я уже сказал, для русских поляки и немцы практически совпадают. По той же причине шестьдесят тысяч эстонцев, латышей и литовцев были убиты НКВД. Вероятность того, что они рассматривались как простой способ, предполагает, что в конце концов они не убьют нас».

— Сталинская математика, — сказал я. «Мне никогда не нравилась математика так сильно. Я и забыл сколько, пока не приехал в Россию». Я покачал головой. — Даже в этом случае трудно представить. Даже для немца. То, что приходится мужчинам. Не верится.

«Возможно, это трудно представить в Германии. Но не в России. Боюсь, мы, русские, значительно больше склонны верить в депутаты из наших рекомендаций, чем вы, немцы. Но тогда у нас было гораздо больше опыта. У нас большевики и ЧК с 1917 года. А до этого были царь и ЧК. Часто забывают, каким кровавым тираном был Николай II. Возможно, им был убит и миллион русских. Так что, мы обнаружили ли, что мы добились того, что мы добились нашего причитающейся суммы. У вас есть Гитлер и ваше гестапо только с 1933 года. Кроме того, все это достаточно легко понятно, не так ли? Что случилось с бесконечными поляками. Все, что вам нужно сделать, это выкопать Кэтин Вуд.

Я пожалел плечами. — Но даже если мы это сделаем, я все равно, что многие устроит утверждение, что эти люди убили Германию. Откровенно говоря, я думаю, что Геббельс зря потратил время, хотя мне и в голову не пришло бы ему об этом. Американцы и британцы слишком много положили в отца Джо, чтобы теперь отвернуться от него. Возможно, было бы неловко, если бы перед всем миром было доказано то, что они и так знают в глубине души — что большевики ничуть не менее отвратительны, чем нацисты. Смущает, да, но я не думаю, что это сильно соседствует, не так ли?

Батов помолчал. Его глаза метнулись в сторону, и на мгновение мне показалось, что он слышит что-то, чего я не слышу, возможно, соседа или даже кого-то еще в квартире. Но когда он глубоко вздохнул и на мгновение сорвал руки — так сильно, что у него побелели костяшки пальцев, — я понял, что он собирается сказать мне что-то еще более важное.

«Что, если я мог бы окончательно помочь, что НКВДо убило этих поляков? Что, если я скажу вам, что у меня есть основания полагать, что майор Блохин и его люди были здесь — здесь, в Смоленске, и в Катынском лесу? Что бы вы сказали на это, мой немецкий друг?

— Ну, я полагаю, все может быть по-другому. Я сделал паузу, закурил еще одну сигарету и толкнул пачку через стол к Батову. — Но по-другому для кого?

«Я имею в виду, могут ли они быть другими для меня и моей дочери?»

'Ты имеешь в виду деньги? Я могу дать тебе денег. Я могу получить больше могу денег, если того, что я вам дам, недостаточно».

'Нет. Ваши деньги никуда не годятся. И не наши деньги, если уж на то пошло. Там нечего купить за деньги. Не в Смоленске. Вы, конечно, не можете купить то, что мне нужно больше всего – будущее для меня и моей дочери. Здесь у нас нет будущего. Видите ли, когда Красная Армия снова возьмет Смоленск — а это, при всем уважении, неизбежно, — в этом городе будет страшная расплата. НКВД проведет новую охоту на ведьм, чтобы найти всех тех предателей, которые вели дела с немцами. И как человек, который раньше допрашивали, чья жена была шпионкой и вредителем, то я автоматически попадаю под подозрение. Но если этого было недостаточно, то как человек, госпиталь полон раненых немецкими солдатами, который просто и ясно помогает подстрекать врага, в том-то и дело, что я буду из самых первых расстрелянных. . Моя дочь тоже, наверное. У меня меньше шансов выжить в этой войне, чем у муравья на полу».

'Сколько лет? Твоя дочь?

«Пятнадцать. Нет, наш шанс остаться единственным в числе людей в этом году в следующем году, если мне удастся убедить вас, немцев, взять меня с собой в Германию в качестве… как вы это вправее?

«Доброволец Цеппелина».

Батов Эд.

— Вы можете это доказать?

Он снова эд. — У меня есть сомнения. Достаточно доказательств, что это почти подозрительно. Но тем не менее это доказательство. Это доказательство, которое не подлежит сомнению. Ениоповежемпе гераенка .

Он выглянул из окна. — Снег часто встречается, — сказал он. — Мы могли бы прогуляться, я полагаю. До больницы не далеко. Я хожу туда каждый день. Но вы, немцы, не очень любите ходить. Я заметил, что, когда вы вторгаетесь в чужую страну, вы делаете это на большой скорости и на как можно большем количестве транспортных средств. Вы, немцы, со своими машинами и автобанами. Да, я хотел бы увидеть их. Германия должна быть прекрасной страной, если люди едут из одного места в другое на такой высокой скорости. Здесь никто и никогда никуда не торопится в России. В чем смысл? Они знают, что где-то еще так же дерьмово, как и там, где ты сейчас. Он ухмыльнулся. — Ты слишком пьян, чтобы водить свою машину?

«Я слишком пьян, чтобы водить машину. И уж точно не в России. Если я ударю кого-то или что-то, меня это вряд ли ли сильно заденет. Я немец, да? Так что к чёрту. Кроме того, немного свежего воздуха меня быстро протрезвит.

«Опять заговорил, как настоящий русский. У нас в России много свежего воздуха. Гораздо больше, чем нужно.

— Вот почему мы пришли, — сказал я. — По случаю происшествия, по случаю Гитлера. Нам нужно было пространство, чтобы дышать. Вот почему сегодня утром мы повесили двух профессиональных солдат. Это все часть генерального плана высшей расы по расширению нашего живого пространства. Я смеялся. 'Я пьян. Полагаю, это единственная причина, по которой это кажется забавным.

— В России это единственная причина, по которой кажется все смешным, мой друг.

Мы приехали из квартиры, и я отвез нас в аренду. Несмотря на свежий снег, со всеми трещинами и выбоинами, машина без проблем цеплялась за дорогу. Мне кажется, что я подпрыгиваю на полузвуке из Берлина.

— Помнишь, я вспомнил тебе про лейтенанта Рудакова и как он упал и разбился головой об пол, получил пьяным? — спросил Батов.

'Да.' Я свернул, чтобы избежать телеги и лошадиной дороги. — Я начинаю понимать, что он, случайно, оказался.

«У лейтенанта вдавленный перелом черепа. Восстановлен его череп, но не мозг. Давление на вызывающее мозг кровоизлияние, повредившее нежную ткань – в основном в речных центрах. Этого и острого нарушения его организма в виде количества выпитого алкоголя было достаточно, чтобы сделать его инвалидом. Большую часть времени он немногим лучше костного мозга. На самом деле, вполне прилично выглядящий костный мозг, так как у него еще есть несколько мгновений ясности.

— Господи, Батов, ты же не хочешь сказать, что он жив — что он еще здесь? В вашей больнице?

— Конечно, он все еще здесь. Это его родной город. Где лучше позаботиться о нем, как не в Смоленской государственной медицинской академии?

*

Человек в инвалидном кресле не был похож на человека, который помог найти четыре или, возможно, пять тысяч человек, но с другой стороны, как я узнал из собственного опыта, мало кто так делает. В полицейских батальонах СС были люди с участием, как у любимых певчих Генделя, которые могли зачаровывать птиц с деревьев. Иногда убийцы должны быть полны улыбок.

У Аркадия Рудакова уши нормального размера, лоб прямой, как у салонного рояля, глаза и нос вполне симметричны, руки обычно встречаются и без татуировок. Он даже не пускал слюни так, чтобы это можно было назвать диким или атавистическим, а после описания Батовым увеличенной, набухшей от крови блохи, встретить красивого открытого человека лет тридцати было почти разочарованием. , с пышной копной темных волос, улыбающимся женственным ртом, маленькими руками и теплыми карими глазами. Он был похож на портного или пекаря — на человека, который умеет общаться с людьми, а не на, кто умел просто их убивать.

Голос Рудакова был не менее невероятным. Каждые несколько секунд он говорил одно и то же: « У ме-ня всего в порядке, спасибо». У ме-ня всё в порядке, спасибо. У него был мультяшный голос, как будто его грудь никогда не наполнялась аппетитом воздуха, чтобы сделать голос полноценным мужчиной, или как будто кто-то пытался его задушить.

— Что он все время говорит? — спросила я Батова.

«Он говорит: «Все в порядке, спасибо», — сказал Батов. — Конечно, он не в порядке. Никогда не будет снова. Но он так думает. Что является небольшой милостью, я полагаю. Первое время, когда к нему обращались сотрудники НКВД, они спрашивали, все ли с ним в порядке, и он применялся так. Но вскоре стало очевидно, что больше он ничего не говорил». Батов пожаловался плечами. «Конечно, это был очень советский ответ. Всегда, когда кто-то в России спрашивает вас, как дела, вы отвечаете так, потому что никогда не знает, кто слушает. Любой другой ответ был бы, конечно, непатриотичен. Но даже олухи из НКВД поняли, что с парнем что-то серьезно не так. Возможно, это единственная причина, по которой они охраняют его здесь, потому что они не думали, что он может быть обнаружен для какой-либо из них. Я подозреваю, что если бы он был таким болтливым, его бы забрали и расстреляли.

- ня всё в порядке, спасибо. '

Я скривился. — Я понимаю, почему они не волновались. При всем уважении, доктор Батов, я не вижу, чтобы этот парень был свидетелем. Во всяком случае, не тот, который удовлетворил бы министерство пропаганды.

— Как я уже сказал, бывают случаи, когда он совершенно не страдает, — сказал Батов. «В его кажущемся появлении окно, и в нем хлынет целое море свежего воздуха и света. В это время он ведет беседу. Именно тогда он рассказал мне все об убийствах в Катын Вуд. Любопытно, что это цифры, которые он, кажется, помнит. Например, он сказал мне, что среди погибших были польский адмирал, два генерала, пять двадцати полковников, семьдесят президентских подполковников, двести восемь майоров, шестьсот пятьдесят четыре капитана, семнадцать капитанов флота, три миллиона сержантов и семь армейских капелланов — всего около четырех тысяч ста восемьдесят три человек. Я сказал пять тысяч? Нет, чуть больше четырех. Однако эти периоды долгого просветления никогда не длятся, но из-за того, что он говорит, я счел за лучшее держать его здесь, в запертой комнате. Для его защиты. Не говоря уже о моем собственном. И большинство других людей в этой больнице. Есть одна или две медсестры, которые являются идеальным секретом. Но только те, которые я доверяю.

Мы находимся в отдельной палате на самом выходе из тюрьмы. Там была кровать, кресло и радио — все, что образовалось у человека, потерявшего сознание. На стене висела фотография Сталина, и этого было достаточно, чтобы убедить меня, что я, наверное, первый немец, побывавший там после появления за Смоленск. Любой уважающий себя немец, вероятно, разбил бы стекло, и, возможно, поэтому я решил проигнорировать его.

- ня всё в порядке, спасибо. '

Батов ласково ухаживал за своим больным и наклонился над ним на минуту, погладил его по щеке тыльной поверхности ладони.

— Как ска жешь , — ласково сказал Батов Рудакову. ' Как ска жешь. Ти хороший наркотик. '

— Вот вам и убийство его, — сказал я.

'Ты имеешь ввиду меня?' Батов пожаловался плечами. «Какая польза от этого? Взгляни на него. Это было бы равно все, что убить ребенка.

— Если бы вы учились в Берлине, доктор, вы бы знали, почему это не всегда плохая идея. Я закурил. — Некоторые из проклятых детей, я знаю. Спичка привлекает внимание чокогонутом, как металлические часы гипнотизера. В порядке эксперимента я переместил его то в одну, то в другую сторону, а затем щелкнул им по его лбу, чтобы просто посмотреть, не занял ли он дурацкое восприятие. Если это был акт, его второе имя должно было быть Станиславским.

-- Благодарю , -- пробормотал гагар.

« Незачто. Я сунул сигарету ему в рот, и он машинально закурил. «Эти незначительные периоды. Можно ли их предсказать?

'К сожалению нет. Возможно, мне потребуется временно вывести его состояние с помощью терапевтического химического шока — возможно, метиламфетамина или тиопентала, если я смогу его достать. Но невозможно сказать, какой необратимый эффект может проявиться на то, что осталось от разума.

«Давайте не будем говорить об этом министерстве, — сказал я. — Сомневаюсь, что их будет сильно интересовать будущее благополучие лейтенанта НКВД.

— Нет, правда.

— Полагаю, мы могли бы заснять, как его допрашивают, когда он в волнении, — задумчиво сказал я. «Но это вряд ли идеально для того, что требуется здесь». Я покачал головой. — Кроме того, люди, на которых я работаю, — это судья. Вообще говоря, им нравится, когда свидетель выглядит так, будто знает, какой сегодня день. Сомневаюсь, что этот тип знает свою задницу по уху.

Батов не стал восприниматься моим скептицизмом.

— Я не говорю, что мы не можем использовать парней этого, — добавил я. «Просто наши критики могут, что он, получил слабоумным, просто повторяет то, что мы хотим, чтобы он сказал. Как марионетка.

— Я сказал, что у меня есть сомнения, — сказал Батов. — Я не говорил, что это он. Рудаков только вишенка на торте. Настоящим доказательством является другое существо.

'Я слушаю.'

' Я-ве парятке, спасибо. '

— Когда Рудаков оказался здесь, у него были какие-то сумки, — сказал Батов. «В сумках были какие-то гроссбухи и ФЭД — фотоаппарат, а в фотоаппарате — катушка отснятой пленки. В бухгалтерских книгах был список имен: да, там было около четырех тысяч имен. Он событие этой откровения на мгновение повиснет на водопаде.

— Я понимаю.

«После того, как Рудаков побыл здесь какое-то время, я проявил пленку. НКВД — сняли. Как будто они были на какой-то охоте или сафари. Трофейные снимки, на которых они реально расстреливают поляков. Как будто они действительно гордились тем, что сделали. Люди, совладевшие проволокой запястьями, стояли на коленях на краю окопа, а Рудаков и его друзья стреляли в затылок». Батов выглядел извиняющимся. «Трудно общаться, что кто-то захочет отметить такие действия, но они это сделали».

«Эсэсэсовцы тоже были наблюдениями», — сказал я. — Вряд ли это свойственно НКВД.

«У меня все еще есть гроссбухи, и у меня все еще есть дополнения, которые я сделал. Что именно произошло в Катынском лесу. Даже за очень высокие стандарты ваших судей.

— Похоже, у синих шляп был настоящий праздник. Могу ли я увидеть эти фотографии? А гроссбухи?

Батов смотрел уклончиво. — Сейчас я могу показать вам только одну фотографию, — сказал он. — Я держу его здесь, в Аркадии, и время от времени показываю ему, ближайшему, чтобы пробудить в нем остатки памяти о том, кем он был.

Доктор Батов поднял фотографию Сталина и распечатал черно-белую фотографию размером 210х297 мм.

«Я держу это в тайне по всей совокупности», — добавил он, протягивая мне фотографию.

На фотографиях были трое офицеров НКВД, которые, естественно, отдыхали перед камерой. На них были организованы гимнастерки с перевязками и галифе с мышечными сапогами; один мужчина сидел в плетеном кресле-корзине, другой сидел на подлокотнике; Рудаков стоял рядом с ними; каждый мужчина держал в правой руке револьвер Нагана, а левый сделал такой же любопытный знак — я полагаю, вы бы назвали это рогами рогоносца. За ними было обнаружено здание, в котором я сразу же обнаружился замок, где теперь базировался 537-й связист.

— Человек в центре — Блохин, — сказал Батов. — Майор, о том, что я вам рассказывал, — тот, что был мертвецки пьян. Человек, сидящий на подлокотнике кресла, — унтер-офицер в синей шляпе, который привез их сюда.

— Знак руки, — заметил я. «Что это значит?»

— Я думаю, это масонский знак, — сказал Батов. 'Я не уверен. Я слышал, что многие сотрудники НКВД являются масонами, и даже сегодня в России их много. Но я не уверен.

— И это было на той же пленке, что и что? Я имею в виду, что изображение на других фотографиях?

«Польских офицеров расстреливают Блохин и Рудаков. Груды тел. Эти трое пили. Еще фото с друзьями. Остальные материалы — фотографии и гроссбухи — где-то в безопасности. Когда у нас с дочерью будут документы на проезд в Берлине, я все тебе отдам. Даю слово. Вы понимаете, что я не доверяю немцам, капитан Гюнтер, не вам.

— Как мило с твоей стороны.

— Я полагаю, вам могут сообщить об этом с начальством, — сказал Батов. Он сел на кровать и с громким вздохом вытер лоб. — Я действительно пьян.

'Сомневаюсь.' Я ухмыльнулся. — Вы были правы в том, что сказали тогда на рынке, когда я был просто фрицем, покупавшим пивоварню . Для умного человека я также глупый. Я, скорее всего, полагаю, что вы спланировали трогательную сцену, доктор Батов. Может быть, партизаны и не отрезали мне яйца, тем не менее ты молодец, что привел меня сюда, в свою гостиную, чтобы сделать татуировку на моей груди, как пьяного казака в одном из твоих больших романов. Я не виню тебя. На самом деле я не знаю. Вина лежит на людях с более чистой совестью, чем у меня. Но не переигрывайте, доктор. Публикация это не нравится. Это урок номер один в книге Станиславского о том, как вести себя как человек, который находится на уровне».

Батов ухмыльнулся мне в ответ. — Вы правы, конечно. Может, я и не продавал водку или пивоварню, но у меня есть что продать, как и у любого другого, кто ходит на рынок. Когда вы впервые появились здесь, в больнице, с отчетом польской разведки, мне было очевидно, откуда вы его взяли. Я хотел рассказать вам о лейнанте, но у меня не схватило духу. Потом ты ушел, и я понял, что мой шанс был упущен. То есть, пока я не заметил тебя на рынке сегодня днем. Когда я увидел вас, мне было слишком хорошо, чтобы быть правдой, что вы снова здесь, в Смоленске.

«Я получаю много этого».

'Так. Мы договорились?

'Я думаю так. Только это может быть популярное время. Вам легко набрать терпения.

'Я русский. Терпение — это то, с чем мы рождаемся».

'Конечно конечно. Это из той же книги, что и не класть пустую тару на стол. Ты веришь в это дерьмо не больше, чем я. Но вот кое-что, во что можно обратиться. И это происходит прямо из наплечной кобуры. Когда вы сказали, что не доверяете немцам, вы намекнули, что знаете, что осуществляет, но мне все равно интересно, знаете ли вы. Вы говорите мне, что у вас есть подтверждения того, что произошло в Катынском лесу, и я говорю вам, что купить готов вашу историю. Но я не тот, кто владеет магазином. Ты приходишь с дьяволом, а не со мной. Вы цените это, не так ли? Когда ты окажешься на этом берегу, я не буду рекламировать тебя. Видите ли, в отличие от меня, нацисты не из тех людей, которые могут сильно разочароваться. Если они хоть на минуту решат, что вы их каким-то образом держите, они вполне могут потянуться за пистолетами. Гестапо с такой же вероятностью выпустит вам пулю в голову, как и ваша тайная полиция. В этот момент я буду заботиться о себе, понимаю? Вообще говоря, это то, что я делаю лучше всего. У меня не будет ни времени, ни даже особого желания заинтересовать вас и за уроки балета вашей дочери.

— Я знаю, что делаю, — добавляет он. «Я думал о рисках. Действительно, у меня есть. И я не думаю, что мне есть что терять.

«Когда люди говорят такие вещи, в основном я им не верю или думаю, что они не все обдумали. Но я полагаю, вы действительно знаете, что реализует. Вы правы, я не думаю, что вам есть что терять. Только твоя жизнь. И сколько это стоит на рынке? В моём случае это немного, а в моём случае вообще ничего. А между ними, вероятно, просто много неуместного оптимизма. Моя, в основном.


ГЛАВА 3

Понедельник, 29 марта 1943 г.

— Как прошла субботняя казнь? — уточнил фельдмаршал фон Клюге. — Эти два сержанта умерли хорошо?

— Только один из них был сержантом, сэр. Другой был капралом.

— Да, да, конечно. Но вопрос остается в силе, Гюнтер.

«Я не уверен, что вообще возможно умереть здоровой, когда вы пытаетесь дышать на конце веревки, сэр».

— Ты принимаешь меня за идиота? Я имею в виду, они умерли храбро? Так же храбро, как должен умереть любой немецкий солдат? В конце концов, всегда есть шанс, что отрицательные последствия произойдут или произойдут, что сильно отразится на немецкой армии. Трусость в строю еще более невыносима, чем беспричинная преступность. Как они проявили себя?

— Они погибли храбро, сэр. Не уверен, что удалось обнаружить палача с таким явным хладнокровием.

— Ерунда, капитан. Я ни на мгновение не сомневаюсь в своей смелости. Любой человек с Железным крестом, как ты, знает, что такая настоящая храбрость. Немецкий солдат должен уметь хорошо умереть. Это исследование.

Мы были в фельдмаршалской конторе в Красном Бору. Фон Клюге начал с большой сигары и, несмотря на тему, был настолько расслаблен, насколько может выглядеть человек с красной полосой на ногах и Рыцарским крестом на шее. Его ручного русского, Дьякова, не было видно, хотя большая собака занимала место рядом с вентиляционными отверстиями в кирпичной стене, которую легко можно было принять за него. Пес облизывал свои яйца, и, завидуя его способности, что-то захотелось, я подумал, что он почти наверняка был самым счастливым существом во всем Смоленске.

— И они что-нибудь сказали? Какие-нибудь последние слова раскаяния?

— Нет, и об убийствах тех двух унтер-офицеров тоже ничего неубийц, — сказал я. — Очень жаль.

— Оставьте это дело полевой полиции, капитан Гюнтер. Это мой совет. Я уверен, что они поймают истинного преступника в ближайшее время. Хотите знать, почему я так в этом уверен? Потому что у меня есть сорок два года военного опыта, на котором можно опереться. За это время я понял, что подобные устройства имеют обыкновение повторяться. Человек, перерезавший глотку, представил мужчину, скоро перережет глотку и других. Почти наверняка.

— Это именно то, что я совершил преступление. В этом смысле я немного сентиментален.

— Да, должно быть. Не говоря уже о симбиотических и коадъювантных. Военное право не сотрудничает, капитан. Мы не заключаем спорных тем, кто ниже нас. Наше присутствие основано на беспрекословном повиновении и силе, и мы всегда должны быть беспощадными, чтобы торжествовать даже тогда, когда кажется, что мы можем быть раздавлены. Приказ официально признан только самим собой. Я предположил бы, что еще два человека были жертвами на алтарь стратегии, чем наша военная власть, когда она была либо скомпрометирована отвратительным способом, который предложили. Сделка, как вы это назвали. Жуткая идея. Мы выиграем эту войну, если люди поймают, что есть только один способ победить в ней — избранных в соответствии со своим долгом, безжалостно и не ожидая благосклонности или пощады».

Это была милая короткая речь, и хотя она могла бы быть оригинальной, я подумал, что гораздо более значительным было то, что Гитлер сказал, что хотел, когда он и фельдмаршал были наедине в кабинете фон Клюге в Красном Бору. Фрагмент о безжалостной борьбе и без ожидания благосклонности или пощады имелись риторические отпечатки пальцев вождя.

-- Да, кстати, капитан, -- сказал фон Клюге, меняя тему, -- когда сегодня утром я выгуливалу собаку, она вырезала перемену на закате. Я знаю это, потому что почти сразу же, как мы вышли на улицу, он начал лапать кусок земли. Как будто он копал для кроликов. Он не делал этого с осени прошлого года. Не могу сказать, что сам заметил что-то другое, но ведь я не собака. В таких вещах собак не обманешь.

Он неожиданно на мгновение и затянулся сигаретой.

— Я том о том говорит, что земля в Смоленске тает, Гюнтер. Пришла весна вместе с ней и оттепель. Если собака может копать, то и вы можете».

— Я займусь этим.

'Пожалуйста, сделай. Я не против сказать вам, что мне не нравится все это дело. Особенно я не люблю министерство пропаганды. Мое искреннее желание, чтобы мы начали и обнаружили это, как можно быстрее, чтобы мы оторвали свой болезненный обзор от злосчастного прошлого темного края и сосредоточились только на будущем и на том, как мы собираемся вести войну против возродившегося Теперь Красная Армия, в 1943 году . Честно вам, капитан, я говорю о потреблении всех ресурсов, чтобы приблизить это состояние, и я не могу себе позволить пощадить кого-либо из моих людей, и особенно моих офицеров, в усилиях, которые не могут быть убиты. врага. Следовательно, когда начинаются ваши раскопки, я предпочел бы, чтобы Бюро по военным случаям использовало только русских военнопленных. Это кажется подходящим. Я думаю, что немецким солдатам было бы унизительно заниматься выкапыванием трупов, оставленными большевиками. Фон Шлабрэндорф поможет вам в этом. И мой человек Дьяков, конечно. Он эксперт по работе с русской рабочей нагрузкой Hiwi. Прошлой весной мы использовали отряд иванских рабочих для восстановления моста через Днепр, а Дьяков знает, кто такие хорошие рабочие. Надеюсь, некоторые из них еще живы. Может быть, ты расскажешь об этом судье Конраду его, когда увидишь в следующем разе.

— Я сделаю это, сэр.

— Сомневаюсь, что действительно наплевать на все это. По моему личному мнению, министр нескольких поляков».

— Потеря, их больше, несколько, сэр. Мои источники остались мне, что их может быть до четырех тысяч».

— А как насчет всех этнических немцев, убитых поляками в 1939 году? В Познани, моей части света, поляки, особенно польские солдаты, вели себя как варвары. Целые семьи немцев были убиты. Женщин насиловали, а мужчин часто пытали, чем убивали. Только в Познани поляки убили до двух тысяч немцев. Две Некоторым из моей серии пришлось спасаться бегством. Мой дом был разграблен. Прочтите белую книгу, которую ваш отдел аэропорта для министерства иностранных дел, если не верите мне. Никому в Восточной Пруссии нет дел до того, что с какими-то чертовыми поляками. Я, конечно, нет. Говорю вам, они могли бы найти всю польскую армию похороненной в Катынском лесу, и мне было бы на это наплевать.

— Я не знал, что ты из Позена.

— Ну, теперь ты знаешь. Фон Клюге попыхивал сигарой и махал мне вручную. — Вы хотели со мной поговорить по другому поводу?

— Да, сэр, был.

Я рассказал фон Клюге о докторе Батове и его предложении предложили нам неопровержимые предположения, что Советы убили того полякова в Катынском лесу.

— Я знаю, у него есть бухгалтерская книга с именами всех погибших, а также несколько фотографий в истории. Беда только в том, что он боится, что его и его дочь убьют, если НКВД вернет Смоленск.

— Он не ошибается. В этом городе будет кровавая баня, если красные снова окажутся у власти. Это делает вашу резню в Катынском лесу похоже на пикник плюшевых мишек. Я думаю, что любой мозгомыслящий русский очень хотел бы предотвратить это».

'В яблочко. Доктор Батов признался бы себя в большей безопасности, если бы они могли приехать и жить в Берлине, сэр.

— В Берлине? Фон Клюге усмехнулся. — Я не сомневаюсь. Я хотел бы сам вернуться в Берлин. Да, в самом деле. Прогулка по Тиргартену перед шампанским в Адлоне, потом опера и ужин в Хорхерс. Берлин прекрасен в это время года. Адлон прекрасен. Да, я бы и сам не возражал.

— Ему просто нужны какие-то гарантии на этот счет. До того, как он сотрудничает со следствием судьи Конрады. То, что у него есть, может нам очень пригодиться, сэр. В Германию.

— И этот ваш врач может исключить вас из доверия? К удовлетворению бюро?

— Я верю, что он может, сэр.

Фон Клюге выдохнул облачно сигарного дыма и повернул голову, словно жалея меня и мою утомительную беседу.

— Я думаю о тебе, Гюнтер, правда. Кем вы были до того, как стать полицейским? Продавец автомобилей? Ты продолжаешь предлагать мне закрыть, которые, как ты говоришь, я должен заключить. Это были те два унтер-офицера, а теперь этот проклятый русский врач. Просто так, потому что считает, что его простой патриотический долг — донести правду?

— Он не немец, сэр. Он русский. Ни долг, ни патриотизм, если уж на то пошло. Он просто человек, пытающийся забрать свою жизнь и жизнь своей дочери. Он лечит раненых пациентов в Смоленской государственной медицинской академии. Если бы он был патриотом, он бы убрался, как и все остальные, и остался нам лечить своих больных и раненых. Если его когда-нибудь схватят, уже одно это получит ему смертный приговор. Конечно, мы должны быть готовы помочь ему просто за эту услугу?

«Если бы мы предложили каждому проклятому Ивану немецкое гражданство за то, что он сотрудничал с нами, мы бы никогда не услышали конца этого. И где тогда чистота германской расы, а? А? Не то чтобы я сам думал в эту чепуху. Но знает лидер.

— Сэр, он предлагает нам больше, чем просто сотрудничество. С каким противодействием мы сражаемся. Разве это не стоит какой-то награды? И, конечно же, это то, что мы уже предлагаем любому человеку, который вступает в Русскую очистительную армию генерала Власова. В этой Смоленской прокламации сказано, что наши самолеты падали на советские позиции, что если они перейдут к нам, мы переоденем их в немецкую форму и обеспечим им свободу жизни».

— Говорю вам прямо, капитан Гюнтер, лидер не любит добровольцев-цеппелинов. Он им не доверяет. Не доверяет проклятым славянам. Возьмите вот этого генерала Власова — вождю до него нет никакого дела. Говорю вам теперь его проклятая Русская Освободительная Армия - это идея, которая никогда не сдвинется с мертвой точки зрения. Они могут сбрасывать любые листовки на советские позиции, но его Смоленская прокламация — дохлый гусь. Я случайно знаю, что лидер полагает, что ему, вероятно, удастся сохранить контроль над Великой Германией на Урале. Последнее, чего он хочет, это чтобы этот Власов пытался его свергнуть». Фон Клюге покачал головой. — Они хитрые люди эти Иваны, Гюнтер. Остерегайтесь этого доктора, вот мой совет.

— А вы, сэр?

— Что ты имеешь в виду?

— Твой человек, Алок Дьяков. Он славянин. Вы доверяете ему?

— Конечно, я ему доверяю. И почему бы нет? Я спасу ему жизнь. Мужчина полностью верен мне. Он заказал это снова и снова.

— И что ты собираешься с ним делать, когда все это закончится? Ты оставишь его здесь? Или взять его с собой?

— Мои дела тебя не касаются, Гюнтер. Не будь таким чертовски дерзким.

'Ты совершенно прав. Я прошу прощения. Твои дела меня не касаются. Но, сэр, если вы только задумались об этом на мгновение. Судя по тому, что он мне уже сказал, у доктора Батова есть все основания ненавидеть большевиков и особенно НКВД. Они убили его жену. Следовательно, я убежден, что он так же выполняет поручение Германии, как и ваш человек Дьяков. Или Пешков.

— Кто такой, черт возьми, Пешков?

— Групповой переводчик, сэр. Но доктор Батов так же предлагает служить Германии, как он или Алок Дьяков.

«Конечно, это не похоже на это. Судя по вашему личному назначению, возможно, более заинтересован в спасении собственной шкуры, чем в службе Германии. Но я подумаю этим над, капитан, и отвечу вам позже, когда вернусь с охоты.

'Спасибо, сэр.' Когда я встал, чтобы уйти, собака перестала лизать свои яйца и выжидающе рассматривала меня, как будто надеясь, что я могу предложить другое, более интересное занятие. Не то чтобы я когда-либо мог предложить что-то более осмысленное; не в Смоленске. — Вы охотитесь на волков? Я посоветовал. — Или что-то другое?

На мгновение мне захотелось спросить, не охотится ли он на поляков, но было ясно, что я уже достаточно рассердил фельдмаршала.

— Да, волки. Замечательные случаи. Дьяков, кажется, чувствительно переводит, как они думают. Вы сами охотитесь, капитан Гюнтер?

«Нет».

Пустая трата жизни. Мужчина должен охотиться. Особенно в этой части света. Когда я был мальчиком, мы охотились на волков в Восточной Пруссии. Как и кайзер, знаете ли. Он сложный заказчик для охоты – волк. Даже хитрее, чем дикий кабан, скажу я вам. Очень неуловимый и хитрый. Мы много охотились на кабаках, когда попали в этот лесу. Но я думаю, что они все ушли.

Я вышел из бунгало фельдмаршала и быстро натянул пальто. Воздух уже не был таким сухим, как накануне, и сырость в нем, закон, разрешила то, что сказал мне фон Клюге; и не только влага — звук клюва дятла о стволе дерева разносился по окрестному лесу, как далекая пулеметная очередь; казалось, что наконец-то наступила оттепель.

У крыльца веранды ждала машина, а возле него стоял Дьяков с двумя охотничьими ружьями за крышками и курил трубку. Он сказал мне и обнажил свои большие белые зубы в том, что можно было принять за улыбку. В нем действительно было что-то волчье, но он не встречался, у кого были голубые глаза и чувствительное понимание того, как думают волки. У меня самого было несколько хитрых идей, и я, конечно, не собирался отдавать будущее доктора Батова исключительно в деликатесные руки Гюнтера фон Клюге. Слишком многое было поставлено на карту, чтобы предположить, что фельдмаршал исполняет желание русских. Мне было ясно, что я должен как можно скорее послать телетайп в министерство пропаганды в Берлине, что если фельдмаршал из-за какого-то предубеждения о славянах не готов дать Батову то, что он хочет. в обмен на то, что мы хотели, тогда мне пришлось пойти через голову фон Клюге и убедить доктора Геббельса сделать это вместо этого.

Я приближаюсь к замку в Татрах. Выйдя из ворот, я повернул налево. Не успел я проехать далеко, как увидел Пешкова, идущего в том же вложении. Я подумывал просто ехать дальше, но было трудно обнаружить человека, который изо всех сил старался выглядеть как Адольф Гитлер — возможно, это мысли, спрятанные за усами и ожиданиями, зачесанными вперед света; кроме того, было очевидно, что он тоже направляется в замок.

— Подарок? — выбрал я, останавливаясь рядом с ним на пустой дороге.

— Вы очень любезны, сэр. Он ослабил веревку вокруг талии, которая скрепляла его пальто, и забрался на пассажирское сиденье. «Не каждый раз останавливается, чтобы подобрать русский. Особенно на такой тихой дороге, как эта.

— Может быть, это потому, что ты не очень похож на русского. Я завел машину на передачу и поехал дальше.

— Ты имеешь в виду мои усы, не так ли? И мои волосы.

«Конечно, знаю».

«Эти усы у меня уже много лет, — объяснил он. — Задолго до того, как немцы вторглись в Россию. Это не такой уж необычный стиль в России. У Генриха Ягоды, начальника охраны до 1936 года, были такие же усы.

'Что с ним случилось?'

«Он был зарегистрирован на должности директора НКВД в 1936 году, произошел в 1937 году и стал из подсудимых в одном большом числе последних двадцати случаев. Его, конечно, признали виновным и расстреляли в 1938 году. За то, что он был немецким шпионом.

— Может быть, дело было в усах.

— Возможно, сэр. Пешков пожалел плечами. — Да, это, конечно, возможно.

— Это была шутка, — сказал я.

'Да сэр. Я знаю, что это было.

— Ну, я полагаю, что его преемника изначально постигнет та же часть.

— Уже есть, сэр. Николай Ежов тоже был немецким шпионом. Он исчез в 1940 году. Судя по всему, он тоже был расстрелян. Лаврентий Берия — новый глава НКВД. Это был случай гибель всех несчастных польских офицеров. Разумеется, с одобрения Сталина.

— Вы, кажется, много знаете об этом предмете, Пешков.

— Я сделал заявление относительно того, что мне стало известно об этих смертях, ваше судье Конраду, сэр. Я, безусловно, был бы готов поговорить с вами по этому вопросу. Но это правда, хотя мой собственный предмет — электротехника, сэр, я всегда больше интересовался работой и текущими событиями.

«Не очень здоровый интерес к России».

'Нет, сэр. Не каждой стране так повезло, что она оказалась в составе Германии».

Я оставил это без ответа, когда мы прибыли в замок. Пешков горячо поблагодарил меня за попытку и пошел к адъютантской избе, оставив меня в недоумении, откуда инженер-электрик знает так много об истории самой секретной организации России.

*

Лопатой с длинной рукоятью из капота «Татры» я скреб в месте возле березового креста, где были найдены первые натуральные кости. Земля сдвинулась под острием металла, и черная русская земля затемнила борозду, которую я сделал в тающем снегу. Я обнаружил кончики пальцев в земле, как фермер, жаждущий посеять семена.

— Я думал, это ты, — сказал голос позади меня.

Я встал и огляделся. Это был полковник фон Герсдорф.

— Я был удивлен, что вы снова в Смоленске, — сказал он. — Кажется, я помню, как ты говорил мне в Берлине, что никогда не хотел бы возвращаться сюда.

'Я никогда не делал. Но Джоуи Крип подумал, что мне нужен отпуск, и отправил меня сюда, чтобы я сбежал от этого всего.

'Да. Вот что я слышал. Это определенно лучше, чем отдых на острове Рюген».

'И ты?' Я выбрал его. — Что занимает вас здесь, в замке? Если мне кажется, что я немного нервничаю из-за разговора с вами, я просто боюсь, что у вас в кармане пальто может быть еще одна бомба.

Фон Герсдорф усмехнулся. «О, я здесь часто. Абверу нравится отчет о том, что происходит в Смоленске, присылаемый в «Тирпицуфер» каждый день. Только я не люблю этим заниматься в Красном Бору. Не больше. Кто слушает. Место кишит Иванами.

— Да, я знаю, я только что разговаривал с Пешковым. А перед этим к Дьякову.

«Изменчивые персонажи, на мой взгляд. Я поднимаю вопрос об огромном количестве иванов, которые работают на нашем внутри периметра определяют зоны, которые мы постоянно устанавливаем в Красном Бору, но фон Клюге и слышу не хочет о каких-либо изменениях в этих договорных ограничениях. Это человек, у которого всегда было много сотрудников, поскольку большинство из тех, кто был немецкими сотрудниками, сейчас в армии, значит, в штате должны быть русские. Когда мы только приехали сюда, он привел своего дворца из Польши, но бедняга был убит партизанским снайпером вскоре после того, как попал сюда. Так что теперь он обходится своим путцером , Дьяковым. Но, как оказалось, фон Клюге подозревает не русских, а других немцев. В частности, гестапо. И хотя я ненавижу это говорить, это сильно усложняет тонкость строгой безопасности в Красном Бору. Даже у гестапо есть свое применение.

— Мы обнаруживаем гестапо биопроверку некоторых из этих русских, но это более или менее невозможно. В большинстве случаев имели место случаи случайных событий на случай событий местного мэра, что такой-то человек допускает вероятность, что, конечно, безнадежно. Так что я предпочитаю кодировать и декодировать здесь, в замке. Полковник Аренс порядочный человек. Он дает мне эксклюзивное право пользования здесь, чтобы я мог получить свои вещи конфиденциально. Я только вышел из замка, когда увидел, что ты плетешься сюда с лопатой в руке.

«Почва смягчается».

— Итак, мы начали копать. Возможно, завтра.

— Я никогда не любил ждать завтра, — сказал я. — Не тогда, когда я могу начать сегодня.

Я снял пальто и куртку и протянул ему. — Вы не возражаете?

— Мой дорогой друг, которого нет. Фон Герсдорф перекинул их через руку и закурил. «Я люблю смотреть, как работает другой мужчина».

Я закатал рукава, поднял лопату с земли и начал копать.

— Так почему же фон Клюге с подозрением относится к немцам? Я выбрал его.

— Он боится, я полагаю.

— Которого?

— Вы остаетесь должностным лицом суда по имени фон Донаньи?

— Да, я встречал его в Берлине. Он тоже из абвера, не так ли?

Фон Герсдорф. — Он заместитель начальника центрального отдела абвера под командованием генерал-майора Остера. Несколько недель назад — как раз перед тем, как лидер фон Клюге в штабе группы, — фон Донаньи приехал сюда, чтобы встретиться с фоном Клюге и генералом фон Трескоу.

— Я был на том же самолете, что и он, — сказал я, ты лопатой в землю.

— Я этого не знал. Фон Донаньи сейчас снова в Берлине, но он был здесь, в Смоленске, чтобы приобрести моему голосу, голосу генерала и некоторым другим офицерам, которые хотели бы смерти Гитлера».

— Дайте угадаю: фон Шлабрэндорф и фон Бозелагер.

— Да, как ты узнал?

Я повернул голову и вернулся обратно. — Удачная догадка, вот и все. Продолжай свой рассказ.

«Мы ожидаеми фельдмаршала подходят к нам в плане гибели Гитлера и Гиммлера, когда они прибудут сюда тринадцатого числа. Идея заключалась в том, что мы все вытащим пистолеты и застрелим их часть в офицерской столовой в Красном Бору. Сделать это оказалось намного проще, чем в Растенбурге. В Логове Волка он более или менее неприкасаемый. Офицеры должны сдать свои пистолеты, прежде чем они обнаруживаются в комнате с Гитлером. Вот почему он так долго остается там, конечно. Гитлер не дурак. Он знает, что в Германии есть много людей, которые хотели бы видеть его мертвым. Так или иначе, фон Клюге подойдет к заговору, но когда Гиммлер не появился с Гитлером, он передумал.

— Я действительно не могу винить фельдмаршала в логике, — сказал я. — Знаешь, если кто-то действительно убьет лидера, им лучше обязательно застрелить Гиммлера и остальных членов банды. Когда тело обезглавливаешь змею, продолжается корчиться, а голова еще какое-то время остается смертельно опасной».

— Да, ты прав.

— Я должен передать это вам, люди. Три следствия Гитлера за столько же недель, и все они потерпели поражение. Можно подумать, что группа старших армейских офицеров знает, как убить одного человека. Это то, в чем ты должен быть хорош, черт возьми. ни у кого из вас не было проблем с уничтожением миллионов во время Великой войны. Но, кажется, никого из вас не под силу убить Гитлера. Следующее, что ты мне скажешь, что собирался выстрелить в это ублюдка серебряными пулями.

На мгновение фон Герсдорф смутился.

— И ДАЮ угадаю — теперь фон Клюге боится, что кто-нибудь заговорит, — сказал я. 'Это оно?'

'Да. По Берлину ходят слухи, что Ганса фон Донаньи собирается арестовать. Если да, то конечно, гестапо может узнать гораздо больше, чем они ожидали.

— Что за слух?

— Что ты имеешь в виду?

«Вообще говоря, гестапо любит держать тех, кого они планируют арестовать, под своими черными шляпами — по месту происшествия, до раннего утра, когда они звонят. Это помогло людям избежать опасности. Если есть слух, это может атаковать, что они начали это, потому что хотят, чтобы он сбежал и, возможно, вы позвонили другому кролику, которого они заинтересованы преследовать. Такого рода слух: слух с основанием. Да, они не гнушаются делать это время от времени. Или это может быть просто слух, распространяемый врагами человека, чтобы заставить его чувствовать себя неуверенно и подорвать его работу. Это то, что англичане называют «римским праздником», когда гладиатора убивают ради удовольствия других. Ты удивляешься, какой вредный такой слух может причинить человеку. Для ряда берлинских сплетников необходимы стальные нервы.

— На самом деле, капитан Гюнтер, вы пустили этот слух.

'Мне?' Я на мгновение перестал копать. — О чем, черт возьми, вы говорите, полковник? Я никогда не распускал слухи.

«По-видимому, когда вы встретились с фоном Донаньи в кабинете судьи Гольдше в Берлине три недели назад, вы упомянули, что гестапо посещало вас — я думаю, это было, когда вы были в больнице, — чтобы расспросить вас о каком-то знакомстве вам евро по имени Мейер. ; кто его друзья и все такое.

Я нахмурился, вспомнилв авианалет ВВС Великобритании в ночь на первое марта, который едва не убил меня.

'Вот так. Франц Мейер собирался стать свидетелем по делам о военных странах. Пока Королевские ВВС не сбросили бомбу на его квартиру и не отрезали половину головы. Гестапо, вероятно, думало, что Мейер мог быть замешан в-то рэкете с контрабандой валюты, чтобы помочь какому-то согласию швейцарцев выбрать убежище группы правосудия. Но я не вижу...

— Гестапо упоминалось имя кого-то по пастору Дитрих Бонхёффер?

'Да.'

«Это были пастор Бонхёффер и Ганс фон Донаньи, которые занимались контрабандой иностранной валюты, чтобы подкупить швейцарцев, чтобы они вывезли иностранных беженцев из Германии».

— Я понимаю.

— Именно эта встреча фон Донаньи и судьи Гольдше в Бюро по расследованию военных преступлений побудила его помочь убедить фон Клюге, что группа армейских офицеров-единомышленников…

— Подчас вы, конечно же, встретите прусских аристократов.

Фон Герсдорф Время молчал. — Да, я полагаю, вы правы. Ты думаешь, почему мы все испортили? Почему мы аристократы?

Я пожалел плечами. «Это пришло мне в голову».

Я плюнул на руки и снова начал копать. Это была тяжелая работа, но земля отваливалась от моей лопаты грузи, полузамерзшей комьями, которые, как я надеялся, осуществятся пластами торфяной истории. Фон Герсдорф небрежно пнул одного из них возле носка своей ботинки и посмотрел, как он медленно катится по склону, как очень грязный футбольный мяч. Все мы оба знали, что это может быть скрытая грязью черепа.

«Если вы думаете, что заговор держался в узком кругу аристократов из-за снобизма, вы ошибаетесь, — сказал он. «Это была просто насущная потребность в полной секретности».

— Да, я понимаю, что это было преимуществом. И вы обнаружили себя более комфортно, доверившись человеку, в имени которого есть фон, не так ли?

'Что-то такое.'

— Это не похоже на снобизм?

— Возможно, так оно и есть, — признал фон Герсдорф. «Поверьте, доверие — это то, что очень трудно найти в наши дни. Вы найдете его, где вы можете найти.

— Кстати, о снобизме, — сказал я, — я провел утро, убедил фельдмаршала подписать какие-то эмоции, которые оказали бы влияние на российскую потребность уехать и жить в Берлине. Он работает в Смоленской государственной медицинской академии и утверждает, что у него есть документальное подтверждение того, кто здесь похоронен. Бухгалтерские книги, фотографии — у него даже есть спрятанный в отдельной комнате Иван, который был частью отряда убийц НКВД, совершившего это злодеяние. Мягкая груша, увы, после значительного повреждения крыши — но доктор прямо из молитвенника: любого желания сбывается, если он дает нам то, что мы хотим. Но он не сделает этого, если погибнет в Смоленске. Я не могу придумать более достойного решения по распространению на родину, но Умный Ганс, кажется, чувствителен к настроению против этого. Я просто не понимаю. Я думал, что если кто-то и будет на стороне по этому поводу, так это мужчина с русской прислугой. Но фельдмаршал считает Дьякова исключительно и что славяне немногим лучше домашних животных.

— Он действительно ненавидит поляков.

'Да. Он сказал мне. Но поляки не русские. Думаю, дело в том, кто и что здесь захоронено.

— В фоновом режиме Клюге поляки, иваны, поповы — все одно и то же.

— Что кажется полной противоположностью тому, что думают по-русски — я имею в виду поляков. Для них поляки и немцы практически одно и то же.

'Я знаю. Но такова эта история. Это не облегчает вам работу, но я сомневаюсь, что фон Клюге кому-либо даст пропуск на родину, за исключительный разве что Дьякова.

— Так что там с Дьяковым?

Фон Герсдорф пожалел плечами. — У фельдмаршала только одна охотничья собака. Я полагаю, что он обнаружил, что нет никаких причин, по каким предметам он не мог бы иметь еще одну».

— Я никогда особо не любил собак. Никогда даже не владелец им. Тем не менее, из того, что я понял, относительно легко узнать все о собаке. Вы просто покупаете их, когда они щенята, и время от времени бросаете им косточку. Но с мужчиной — даже с русским — думаю, может быть, все немного сложнее».

— Лейтенант Восс из полевой полиции — тот человек, с животными можно поговорить о Дьякове, если он вас интересует. Он тебе интересен?

— Дело только в том, что фельдмаршал встречается с фоном Шлабрендорфом и Дьяковым о том, чтобы нанять кого-нибудь из хиви, чтобы раскопать весь этот проклятый лес. Мне нравится знать, с кем я работаю».

— Фон Шлабрэндорф — хороший человек. Вы знали, что он...

'Да, я знаю. Его мать — праправнучка Вильгельма Первого, курфюрста Гессенского, а это значит, что он в родстве с нынешним королем Великобритании. Такая родословная должна найтись очень полезной, когда дело доходит до эксгумации нескольких тысяч тел.

— Вообще-то я собирался тебе, что он мой двоюродный брат сказал. Фон Герсдорф миловысокий. — Но я уверен, что вы можете доверить Дьякову поиск нескольких Иванов для раскопок.

На мгновение я часто копался и наклонялся вперед, чтобы рассмотреть поближе, прежде чем соскребать то, что выглядело как человеческий череп и задняя часть мужского пальто.

— Это то, что я думаю? — выбрал фон Герсдорф. Он повернулся и махнул вручную из часовых.

Мужчина подошел к двойнику, вытянулся по стойке смирно и отдал честь.

— Принеси воды, — приказал фон Герсдорф. — И кисть.

— Что за кисть, сэр?

— Ручная щетка, — сказал я. — Из совки, если найдешь.

'Да сэр.' Солдат ушел на двойную сторону замка.

Тем временем я продолжал царапать наполовину прикрытый труп острием лопатки, наконец обнажив две скрюченные руки, связанные вместе куском проволоки. Я никогда не видел, кого бы сбил и раздавил танк, но если бы я увидел, я бы предположил, что это выглядело именно так. Во время Великой войны я натыкался на тела мужчин, погребенных в грязи Фландрии, но почему-то это совершенно верно другим. Возможно, это была уверенность в том, что там захоронено так много других тел; или, возможно, это было проволока, обмотанная вокруг почти скелетных запястий трупа, из-за чего я потерял дар речи. Не бывает хороших смертей, но, возможно, некоторые из них лучше других. Есть даже смерть — например, расстрел — которые, кажется, придают жертву немного достоинства. Человек, лежавший лицом вниз в грязи Катынского леса, определенно умер далекой смертью. Более жалкое зрелище трудно себе представить.

Фон Герсдорф уже крестился.

Солдат вернулся с щеткой и фляжкой с водой. Он передал их мне, и я начал счищать грязь с черепа, прежде чем промыть его воду, чтобы открыть маленькое отверстие в задней части черепа, а прощупать его указательным пальцем. Фон Герсдорф присел рядом со мной на корточки и в порядке эксперимента дотронулся до идеального отверстия от пули.

— Стандартная вышка НКВД , — заметил он. — Девятиграммовая авиапочта от Сталина.

'Ты говоришь по-русски?'

— Я офицер разведки. Это было законопослушно. Он встал и решил. «У меня также есть французский, английский и немного польский».

— Как это происходит? Я посоветовал. — Ты говоришь по-польски?

«Я родился в Силезии. В Любине. В 1742 году Фридрих Великий не вернулся Любина в Пруссию в 1742 году.

— Есть забавная мысль.

— Что ж, похоже, ты нашел то, что все искали, Гюнтер.

— Не я, — сказал я.

— Как это?

— Может быть, я не совсем ясно возбудился, — сказал я. «На самом деле меня здесь нет. Это мои приказы. Предполагается, что СД и министерство пропаганды находятся в сотне миль от этого места. Вот почему я ношу армейскую форму, а не форму СД.

— Да, я думал об этом.

«Даже если так, это может не выдержать подробного изучения. Так что я ничего не нашел. Думаю, в отчете лучше указать, что вы нашли это тело. Хорошо?

'Хорошо. Если это то, что вы хотите.

'Кто знает?' Я сказал. «Возможно, вам удастся завоевать популярность у всех людей, которые вы подвели, когда не взорвали себя в «Арсенале».

— Когда ты так говоришь, просто чудо, что я смотрю себе в каждое утро.

— Я бы не знал об этом. Давненько я не смотрела в зеркало.

*

Занавешенное ситцем окно, деревенские дубовые стулья, открытый камин и акварели в рамах с изображением органических мест Берлина — служба связи выглядела опрятно, как гостиная старого девы. Под полкой, заставленной книгой и стальными шлемами, большим столом, на листах разлинованной желтой бумаги можно было писать простые текстовые сообщения. На ней была чистая белая скатерть, ваза с сухоцветами, самовар, полная горячая русская чая, и полированная ониксовая пепельница. Вдоль больших размеров накапливался щит на двадцатой четырехлинейной, приемопоглощающий Hagenuk мощностью пять ватт, большой катушечный магнитофон Magnetophon, телетайп Siemens Sheet-writing и роторно-шифрующая машина Enigma с шифратором Schreibmax. Настройка для печати, которая собирала печатать все буквы алфавита на узкой бумажной ленте, а это вызывало, что офицер связи, работающий с «Энигмой», не должен был распознавать расшифрованную информацию в виде раскрытого текста.

Младший офицер, отвечавший за сигнальную палату, был молодым человеком с отдельным, рыжеватым и рассеянным в янтарной оправе. Его руки были нежными, и его прикосновение к массивной передней клавишной Торна было, по заявлению полковника Аренса, таким же уверенным, как у концертирующего пианиста. Его звали Мартин Квидде, которому помогал еще более молодой на радиовидмастер, недавно прибывший из детского сада связи в Любеке, у которого нервно дергалось бедро, выглядевшее так, как будто он постоянно наблюдал телеграфную передачу из дома. Они оба смотрели на меня с бдительным уважением, словно я был куском сырой урановой смолы.

— Расслабьтесь, мальчики, — сказал я. — Сейчас я не в форме СД.

Квидде пожаловал плечами, как будто для него это почти не имело значения, и он был, конечно, прав, не имел значения, не в нацистской Германии, где мундир был гарантией лишь того, что человек облечен обязанностями и начальством, а все – от какого -нибудь скряга в кожаных шортах старушке в домашнем халате — мог оказаться осведомителем гестапо, выявившим какое-нибудь неосторожное слово или патриотический недостаток, из-за которого тебя отправили в концлагерь.

«Я не гестапо и не абвер. Я просто придурок из Берлина, который приехал заняться археологией-любителем.

— Неужели в нашем палисаднике похоронено четырех поляков-с? Квидде цитировал цифру, которую я выбрал в свое телесообщение Геббельсу.

— Так было сказано в моем послании в министерство, не так ли?

— Думаешь, они убили их там?

— Похоже, именно так, — сказал я. «Подводили их к открытому могиле по двое и по трое и стреляли им в затылок».

Младший связист, звонивший Лутц, который возник у обнаружена, ответил на звонок, который слышал только он, и начал передвигать кабели в расположене, как шахматные фигуры.

— Генерал фон Трескоу, — сказал он в гарнитуру. — У меня для вас генерал Герделер, сэр.

— Наводит на размышления, за что мы сражаемся, а, сэр? — сказал Квидде.

— Да, конечно, — сказал я. — Жестокости, убийству и обману мы, конечно, ничему Ивана не научим.

— Знаешь, у меня часто возникало странное ощущение, что с этим местом что-то не так, — сказал Квидде.

— Иногда в Берлине у меня возникает такое чувство, — сказал я, снова намеренно выражаясь двусмысленно. что он хотел услышать, зависело от Квидде. «Когда я навещаю друзей, которые живут недалеко от старого Рейхстага. Я сам не верю в призраков, но легко понять, почему многие другие верят».

Лутц начал получать еще один звонок на обнаружене.

Я предложил Квидде сигарету, чтобы вызвать его мнение, что я во взаимоотношениях со всеми порядочным парнем. Белого кролика он, конечно, не ждал, но за пару бесплатных сигарет, вероятно, был готов притвориться, что моя черная шляпа может быть просто пустой; Наверное, поэтому такие люди, как я, курят. Взамен он угостил меня горячим русским чаем в стаканчике с кусочком настоящего сахара, и, пока я ждал подтверждения, что министерство получило мое послание в полном объеме, Квидде спросил меня, есть ли прогресс в установлении личности убийцы. двух своих товарищей-связистов, сержанта Рибе и капрала Грейсса.

Я покачал головой. — Я ценю, что эти люди были вашими товарищами, капрал, — сказал я Квидде. — На самом деле я не тот человек, чтобы спрашивать об этом. Я не следователь. Этим делом занимается лейтенант Восс из полевой полиции. Вы должны спросить его или, конечно, полковника.

— Возможно, сэр, — сказал Квидде. — Но при всем уважении к лейнанту Воссу, сэр, он не детектив, не так ли? Он просто местный питомник. А что касается полковника, то его волнуют только его чертовы пчелы. Поверьте, сэр, все в замке знают, что до того, как вы попали в СД, вы были самым лучшим быком в «Алексе».

— Даже не лучший осел, капрал. Я ухмыльнулся. — Спасибо, но в начале они кастрировали всех лучших копов.

— Всем известно, что Восс и полковник просили вас спуститься в гостиницу «Глинка» для осмотра места происшествия. Говорят, это вы сообразили, что их убили не Иван, а написали об этом еще одного фрица. А теперь все считают, что вы по-прежнему заинтересованы в том, чтобы добиться, кто их убил, потому что именно вы обнаружили механизм того ублюдка-насильника, которого они повесили в прошлую субботу, выдать то, что он знал об убийствах.

— Полковник Аренс, — сказал Лутц. — У меня к вам лейтенант Ходт, сэр.

Я пожаловался и сделал глоток сладкого чая, прежде чем зажечь его для себя — одну из нескольких пригоршней «Траммерс» и бутылку коньяка, я украл из частного глотка Джоуи во время полета из Берлина; коньяк давно кончился, но сигареты тянулись хорошо. Я глубоко вдохновился пахнущим дымом в тканях моей груди и, остановившись, ожидая, пока моя голова печень прояснится, обдумывал, как решить на разумные доводы капрала. Он, конечно, был прав: несмотря на довольно недвусмысленный приказ фон Клюге забыл о деле с двумя мертвыми связями, мне все же было очень интересно узнать, кто их убил. Мне нужно много событий, чтобы оттолкнуть меня от настоящего случая; другие — один или двое из них даже более чем фельдмаршал фон Клюге, — обнаружив предостеречь меня от чего-то раньше, но тогда это не заняло времени. Мы, немцы, проявляем большое внимание к другим людям и то, что они нам говорят; это то, что делает нас производителями проклятых немцев. Так было всегда, наверное. Рим говорит Мартину Лютеру уволиться, и увольняется ли он? – спрашивает он. Бетховен глохнет и, вопреки советам врачей, продолжает писать музыку — ну кому уши, чтобы слушать целую симфонию? А если на пути вашего расследования стоит простой фельдмаршал, то вы просто идете через его голову, к министру пропаганды. Фон Клюге полюбил меня, когда узнал, что я сделал. И мой непрекращающийся интерес к убийствам Рибе и Грайса не имел бы большого значения по сравнению с еще большим раздражением, которое преследовало бы его, когда Джоуи Крип набросился на Умного Ганса и ему сказал, что доктору Батову все-таки будет позволено приехать в Берлин, потому… что я не сомневался, что министр соглашается на это. В защите Йозефа Геббельса можно было сказать одно: он всегда знал, что хорошо, когда видел это.

— Некоторые люди не возражают против незавершенных дел, — сказал я. «Но я всегда люблю сводить концы с концами и иногда завязывать на них красивый бант. Я был в окопах во время последней войны, капрал Квидде. Меня беспокоит тогда, когда люди убивали без уважительной причины, и это беспокоит меня сейчас. Слушай, я старался изо всех сил. Но это было чертовски плохо. Парень не хотел говорить. Всегда предполагая, что он действительно что-то знал о том, что произошло. Я бы не прочь, чтобы Хермихен подцепил меня, просто ради удовольствия. Может быть, он тянул время. Убийцы иногда таковы. Если бы мы пренебрегали всем, что государство было бы опустели, а гильотины заржавели бы».

Quidde был избавлен от необходимости; он прижал руку к слушателям, когда Торннулся проснулся ото сна, как робот в Метрополисе .

«Я думаю, что это должно быть, ваше подтверждение из Берлина, сэр», — сказал он и, взяв карандаш, начал писать.

Закончив, он передал сообщение мне и терпеливо его подождал, пока я прочитаю.

ВАШЕ СООБЩЕНИЕ ПРИНЯТО. МИНИСТЕРСТВО НАРОДНОГО ПРОСВЕЩЕНИЯ И ПРОПАГАНДЫ. ЖИДИТЕ ДАЛЬНЕЙШИХ ЗАКАЗОВ.

Под этим сообщением было другое:

БУДЬТЕ ОСТОРОЖНЫ, ЧТО ВЫ ГОВОРИТЕ. ЛУТЦ - ГЕСТАПО. ОНИ ЗАВЕРБОВАЛИ ЕГО, КОГДА ОН ЕЩЕ БЫЛ В ШКОЛЕ СВЯЗИ В ЛЮБЕКЕ. НЕ ХОЧУ НИЧЕГО ГОВОРИТЬ ПРИ НЕМ. У МЕНЯ ЕСТЬ ИНФОРМАЦИЯ О РАЙБЕ И ГРЕЙСЕ, КОТОРАЯ МОЖЕТ ИМЕТЬ СВЯЗЬ С ИХ СМЕРТЬЮ, НО Я БОЮСЬ, ЧТО МЕНЯ УБЬЮТ. ВСТРЕЧИТЕ МЕНЯ В САДУ ГЛИНКИ В СРЕДУ ДНЕМ В ЧЕТЫРЕ ПОСЛЕДНЕГО И ПРИЕЗЖАЙТЕ ОДИН. КНЯТЬ, ЕСЛИ ВЫ СОГЛАСНЫ.

Я уверен. — Да, хорошо, — сказал я и сунул свернутое сообщение в карман.


ГЛАВА 4

Среда, 31 марта 1943 г.

Гольдше профессор судью Конрада ответственным за расследование дела Катин Вуд в бюро. Конрад был старшим судьей из Ломицы, недалеко от Виттенберга, и, хотя он мог быть немного грубым, он мне нравился. Конрад отличился на Великой войне. Проработав прокурором в Хильдесхайме, в 1931 году он поступил на службу в армейскую прокуратуру и работал армейским юристом. Как и большинство судей Бюро по расследованию военных преступлений, Йоханнес Конрад не был нацистом, поэтому ни один из нас не чувствовал себя комфортно при мысли о тесном строении с собственным коронером-консультантом группы армий «Центр» доктором Герхардом Бухцем, попавшим фон Клюге удалось навязать боссы бюро как человек, отвечающий за судебно-медицинскую часть расследования.

На первый взгляд, Бутц, бывший профессор судебной медицины и права в Университете Бреслау и эксперт по баллистике, обладал очень высокой квалификацией, но он определенно не был бы моим или Конрадом кандидатом на такую политически чувствительную роль. поскольку до своего назначения в августе 1941 года коронером армейского «Центра» Герхард Бухц был полковником СС и одним из первых представителей нацистской партии. Бутц также был главой СД в Йене, и Конрад утверждал, что его участие в нашем расследовании было не очень тонкой попыткой фон Клюге подорвать его с самого начала.

«Буц — фанатичный нацист», — сказал мне Конрад по пути на поляну в Катынском лесу, где состоялась встреча с Буцем, Людвигом Воссом и Алоком Дьяковым. — Если хоть что-то из истории станет известно, когда здесь будет международная комиссия, все пойдет к черту.

— Что за история? Я посоветовал.

«В то время, как он был в Йене, Бухтц провел проведение вскрытия сделок, которые были застрелены при оценке побега из Бухенвальда KZ. Вы можете себе представить, что это было передано и чего стоили преступники о смерти Бухца с точки зрения честности. А потом был какой-то скандал с лагерным врачом Бухенвальда. Товарищ по имени Вернер Кирхер, ныне главный врач РСХА в Берлине.

— Он не заместитель начальника отдела судебно-медицинской экспертизы?

'Вот так. Он.

— Я думал, что знаю это имя. Так в чем был скандал?

«Очевидно, Бутц убедил, что Кирхера способен снять с него голову молодого капрала СС, убитого соглашением».

— Он действительно отрезал голову?

— Да, чтобы он мог узнать его в лаборатории. оказывается, у него была целая коллекция. Одному достоверно известно, что они сделали с торговыми. В случае возникновения, Гиммлер узнал об этом и пришел в бешенство, что к эсэсовцу может произойти с таким неуважением. Буца выгнали из СС, поэтому он прибыл сначала в Бреслау, а затем в группу армий «Центр». Мужчина — варвар. Если комиссия или кто-либо из репортеров поймает, что Бухц был в Бухенвальде, это выставит нас всех в дурном мире. Я имею в виду, какова цена немецкого поиска правды и справедливости в Катыни, когда наш ведущий патологоанатом немногим лучше искалеченного ученого?

«Это было похоже на фон Клюге, если бы он надеялся, что что-то могло всадить палку в наши спицы».

На мгновение я вспомнил о двух мертвых связях в гостинице «Глинка» и о том, как их головы были полностью почти отрублены кем-то — немцем, — который ясно знал, что делает. И я снова задумался о Бутце, когда он приехал на мотоцикле BMW.

Я спустился, чтобы поприветствовать его, и увидел, как он слез с машины, и снял свой кожаный шлем и защитные очки. Затем я представился; Я даже держал его кожаную куртку, пока он ходил свои очки и офицерскую фуражку Вермахта.

«Мои комплименты, это смелый человек, который ездит на мотоцикле по этим дорогам», — сказал я.

— Не совсем так, — сказал Бутц. — Нет, если ты знаешь, что делаешь. Мне нравится моя независимость. Только время тратится впустую в этом кинотеатре на ожидание водителя из автопарка.

'У вас есть пункт.'

«Кроме того, в это время года воздух был настолько свеж, что на мотоцикле чувствуешь себя так, как никогда не чувствовал себя на заднем сиденье автомобиля».

— В моей машине достаточно свежего воздуха, — сказал я. «Конечно, в этом помогает отсутствие окон». Я присмотрелся к мотоциклу повнимательнее: это был R75, он же «Тип Россия», и он мог справиться с самым разным бездорожьем. — Ты действительно думаешь о нем все вещи?

— Конечно, — сказал Бухтц и распахнул один из кожаных кофров, чтобы достать полный анатомический набор для вскрытия и разложить его на седле «БМВ». «Я никогда не путешествую без моего фокусника. Скорее всего, появится сантехника без каких-либо инструментов».

Один конкретный нож привлек внимание. Он был блестяще замечен и таким же ожидаемым, как мое предплечье. Это был не штык, но он выглядел как раз таким образом, чтобы перерезать человеку горло до костей. — Это чертовски крутой клинок, — сказал я.

— Это мой нож для ампутации, — сказал он. «Патология в этой области — это в основном просто туризм. Приходишь, осматриваешь достопримечательности, делаешь несколько фотографий и идешь домой. Но я предпочитаю иметь приличную кошачью ленту на случай, если мне понадобится небольшой сувенир. Он мрачно усмехнулся. — Некоторые из этих хирургических ножей, в том числе и этот, поддерживают моему отцу.

Он снова забрал свои инструменты, я вернул обратно пальто и повел к березовому кресту, где ждали остальные. Снег почти весь растаял, и земля стала мягче. Я отмахнулся от мухи и подумал, что зима действительно осталась позади, но поскольку русские наверняка предпримут новое наступление в ближайшее время, немногие немцы в Смоленске могли смотреть на весну и лето 1943 года с большим оптимизмом.

— Мало ли я понимаю, вы думаете, что в этом лесу может быть погребено до четырех тысяч человек, — сказал Бухц, когда мы поднимались по склону к ожидаемому нами мужчине.

«Как минимум».

— И мы собираемся эксгумировать их всех?

«Я думаю, что мы должны эксгумировать столько, сколько удастся, заведомое нам время, чем прежде русские начнут новое заседание», — сказал я. «Кто знает, когда это начнется и каков будет результат?»

«Тогда мне прекратят работу», — сказал он. — Мне, конечно, помощники. доктора Ланг, Миллер и Шмидт из Берлина; и доктор Вальтер Шпехт, химик. Кроме того, я хотел бы послать за моим бывшим из Бреслау: доктором студентом Крамста.

«Я полагаю, что руководитель службы здравоохранения Рейха в Берлине, доктор Конти, уже взял эти вопросы в свои руки», — сказал я.

— Я искренне на это надеюсь. Но верьте, Леонард Конти не всегда надежен. На самом деле я должен сказать, что как врач РСХА он был просто некомпетентен. Катастрофа. Мой вам совет, капитан Гюнтер, держит министерство у себя на хвосте, чтобы быть уверенным, что все, что должно быть комфортно, Стан.

— Безусловно, профессор. Я это сделаю. А теперь давайте познакомимся с экспертами и начнем.

Я проводил его туда, где нас ждали судьи Конрад, полковник Аренс, лейтенант Восс, Пешков и Алок Дьяков.

Бутцу было около сорока пяти, коренастый и сильный на вид, с кривоногими походами — хотя, возможно, это было просто потому, что он только что слезал с большого мотоцикла. Он уже знал других мужчин, которые использовали его быстрое «Хайль Гитлер» без особого потока. Он раздраженно покачал головой, а потом опустился на корточки, чтобы посмотреть на обнаруженный труп.

Когда Восс закурил сигарету, Бутц раздраженно наблюдался на нем. — Пожалуйста, потушите сигарету, лейтенант. А от суда Конраду: «Это действительно нужно прекратить», — сказал он. «Немедленно».

— О, конечно, — сказал Конрад.

'Ты слышишь?' — сказал Бутц Воссу. «Отныне на этом участке запрещено курить. Я не хочу, чтобы это проклятое событие было испорчено солдатской слюной или отпечатком ботинкой. Полковник Аренс, любой человек, уличной в курении в этом лесу, должен быть привлечен к ответственности, это ясно?

— Да, профессор, — сказал Фридрих Аренс. «Я передам это прямо сейчас».

'Пожалуйста, сделай так.'

Бутц встал и прошел вниз по склону на дороге. «Нам скоро здесь какая-то хижина или дом для вскрытия», — сказал он. «С козловыми столами чем прочее, тем лучше. Минимум шести, поэтому работу можно вести сразу на нескольких кузовах. Результаты будут казаться более распространенными, если они достигнуты одновременно. Ах да, и ведра, носилки, фартуки, резиновые перчатки, какой-то запас воды, чтобы медперсонал мог помыть человека и себя, и электрическое освещение, конечно. Некоторые полицейские фотографы тоже. Конечно, им нужен хороший источник света. Микроскопы, чашка Петри, предметные стекла, скальпели и около пятидесяти литров формальдегида.

Восстановленная запись.

— Тогда, я думаю, нам потребуется вторая хижина для полевой лаборатории. Кроме того, я сообщу вам подробности процедур опознания и маркировки тел, а также запишу личных вещей, которые мы на них найдем. Судя по тому, что я до сих пор пор, кажется, что тела были использованы песком, вес которого сжал их в один большой бутерброд. Тоже не очень приятный. Скорее всего, там довольно грязный суп. Когда мы начнем настоящие эксгумации, все это место будет вовлекать хуже, чем задница дохлой собаки.

Полковник Аренс застонал. «Раньше здесь было такое прекрасное место, чтобы получить постой. А теперь это немногим лучше склепа. Он сердито взглянул на меня, как будто возложил на меня личную ответственность за то, что произошло в Катынском лесу.

— Извините, полковник, — сказал Конрад. — Но сейчас это самое важное место в Европе. Не так ли, Гюнтер?

'Да сэр.'

— Что мне напомнило, — сказал Бутц. — Лейтенант Восс?

'Сэр.'

«Ваша полевая полиция будет исследовать группу людей, чтобы изучить всю эту массу в поисках новых могил. Я хочу знать, где польские могилы, где русские могилы, а где… что-то еще. Если в радиусе метров от этого места зарыта чертова кошка, я хочу знать об этом. Эта задача требует высокой сообразительности и, конечно же, скрупулезной честности, поэтому ее должны выполнять немцы, а не русские. Что касается рытья на самом сайте, то я так понимаю надо использовать русские хиви. И это нормально, пока они требуют предписаний и работают в соответствии с указаниями.

— Алок Дьяков представил специальную команду мужчин, — сказал я.

'Да сэр.' Дьяков сорвал меховую шапку и подобострастно поклонился профессору Бутцу. — Каждый день герр Пешков и я будем здесь, в Катынском лесу, в качестве ваших мастеров, сэр. У меня есть команда из сорока человек, которые я использовал ранее. Вы говорите мне, что вы, чтобы они сделали, и мы позаботимся о том, чтобы они это сделали. Не так ли, Пешков?

Пешков ред. — Конечно, — сказал он тихо.

— Без проблем, — продолжал Дьяков. «Я выбираю только хороших мужчин. Хорошие работники. Тоже честно. Я не думаю, что вам нужны мужчины, которые угощаются тем, что идут в грязи.

— Хорошее замечание, — принял Бутц. — Восс? Лучше всего транспортировать команду ночных сторожей. Этот сайт от мародеров. Должно быть ясно, что любой, кто грабит этот сайт, понесет самое суровое наказание. В том числе и немецкие солдаты. Их больше всего. Думаю, от немца ожидаются более высокие настройки.

— Я поставлю знаки вовремя, сэр, — сказал Восс.

«Пожалуйста, сделайте это. Но что более важно, пожалуйста, организуйте команду ночных сторожей.

— Сударь, — сказал Дьяков. — Могу я сделать ограниченную просьбу? Возможно, люди, копающие здесь, могли бы получить какую-то награду. Небольшой стимул, да? Некоторые дополнительные пайки. Больше еды. Немного водки и сигарет. В связи с тем, что это будет очень вонючая, очень неприятная работа. Не говоря уже о комарах, которые были летом в этом лесу. Лучше, чтобы работники были довольны, чем обижены, да? В Советском Союзе ни один рабочий не вознаграждается должным образом. Они делают вид, что платят нам, а мы делаем вид, что работаем. Но немцы не такие. Рабочим хорошо платят в Германии, да?

Я взглянул на Конрада, который руководил. — Не понимаю, почему бы и нет, — сказал он. «В конце концов, мы не коммунисты. Да, я согласен.

Бутц ред. — Мне также потребляются услуги местного гробовщика. Катафалки для тел, которые мы эксгумируем, препарируем и, в конце концов, перезахораниваем. Хорошие. Если возможно, герметичный. Я чувствую себя обязанным еще раз напомнить вам, что чувствую здесь, в лесу, становится очень неприятным. А насчет комаров правильно рассуждаете, герр Дьяков. Насекомые уже достаточно раздражают в этой части мира, но по мере проявления погоды они проявляют серьезную опасность. Не говоря уже о всех мухах и личинках, мы встречаемся на подходах к трупам. Вам нужно будет предусмотреть какой-то пестицид. ДДТ синтезирован самыми лучшими случаями. Но вы можете использовать Zyklon B, если он недоступен. Я случайно знаю, что Циклон Б имеется в изобилии в некоторых частях Польши и Украины.

— Циклон-Б, — сказал Восс, продолжая писать.

— В большинстве случаев, джентльмены, мы будем стремиться вывозить уплотнения, — сказал Бутц. «Однако пока…»

Он подошел к трупу, который я обнаружил всего сорок восемь часов назад, и отдернул кусок мешковины, предметы я снова его прикрыл.

— Я предлагаю начать немедленно с парнем.

На мгновение он пощупал пулевое отверстие в затылке указательным взглядом.

«Судья Конрад, — сказал он, — не будут ли вы так любезны делать для меня одновременную запись, пока я буду ожидать появления черепа этого трупа».

— Конечно, профессор, — сказал Конрад и, вынув карандаш и бумагу, приготовился писать.

Бутц обнаружит черепа обнаруженными, чтобы получить достаточно места, чтобы поднять его над землей, в которой он находится. Он внимательно всмотрелся в поездку и затем сказал: «Жертва А, вероятно, получила пулевое ранение. до затылочной кости, близко к отверстию в части черепа, что соответствует тому, что он был застрелен в стиле казни, в затылок и с близким подходом. Похоже, во лбу есть место исходу, что наводит меня на мысль, что пуля больше не остается в занятости черепа».

Он развернул лежащую на земле связку хирургических инструментов и, выбрав большой нож для ампутации, который я видел ранее, начал рассечение костей.

«Однако, измерив размер этого отверстия, мы сможем заранее определить калибр оружия, который используется для казни этого человека».

В том, как он использовал нож, не было никаких колебаний, и я задавался определенным, мог ли он отрезать голову живому человеку с таким умением и рвением. Когда голова была полностью отрублена, он поднял череп, аккуратно завернул его в кусок мешковины и положил на землю у ног лейтенанта Восса.

Тем временем я взглянул на судью Конрада, который поймал мой взгляд и молчаливое мнение, как будто действие профессора здесь, в Катынском лесу, вероятно рассказанную им мне любопытную историю об обезглавливании капрала СС в Бухенвальде.

Острые глаза Дьякова заметили гильзу. Он лежит на земле на том месте, где лежит череп мертвого польского офицера. Он опустился на корточки и какое-то время терся о грязь, прежде чем поднять маленький предмет в своих толстых внутренних органах.

— Что ты нашел? — уточнил Бутц.

-- Сударь, похоже на гильзу, -- сказал Дьяков. «Возможно тот самый несчастный случай, в котором была та самая пуля, которая убила этого несчастного поляка».

Бутц взял у Дьякова гильзу и поднес к свету. — Отлично, — сказал он. — Молодец, Дьяков. Я думаю, мы готовы к лету. Спасибо господа. Если я кому-нибудь понадоблюсь, то буду в своей лаборатории в Красном Бору. Если повезет, завтра в это же время мы уже сможем сказать, из какого преступления был убит этот парень.

Пришлось ожидать, что Бутц произвел большее впечатление, чем я ожидал. Мы смотрели, как он проводился по склону к собственному мотоциклу. Он нес череп под мышкой и был похож на судью, уходящего с футбольным матчем с футбольным мячом.

Конрад усмехнулся ему вслед. — Что я тебе сказал? — пробормотал он.

«О, я не знаю, — сказал я, — он, кажется, знал, о чем идет речь».

— Возможно, — неохотно сказал Конрад. — Может быть. Но сегодня он сварит эту голову и сварит из нее суп. Просто проверьте, не ошибаюсь ли я.

Лейтенант Восс понюхал воздух. — Уже плохо пахнет, — сказал он.

— Очень плохо, принят, — Дьяков. — А если мы его почуем, то и волки тоже. Мы наблюдаем не только о мародерах. Может быть, они обратятся за определенной едой. Это может быть даже опасно. Поверь мне, ты не захочешь встретить ночью стаю голодных волков.

«Неужели волк действительно съест то, что уже давно мертво?» — предположил лейтенант Восс.

Дьяков усмехнулся. 'Конечно. Почему бы и нет? Волк не так разборчив, кошерно его мясо или нет. Наполнить желудок чем-нибудь — чем угодно — занять. Даже если он выбросит большую часть наверх, вы можете это получить. Эй, полковник, может быть, вам стоит усилить охрану в лесу с спортивными вечерами?

— Пожалуйста, не говорите мне о моем долге, Дьяков, — сказал Аренс. — Вы можете пользоваться доверием фельдмаршала, но еще не пользуетесь моими. С лицом, похожим на грозовую тучу, он пошел по склону как раз в тот момент, когда мы услышали, как мотоцикл Бухца завелся, а с ревом унесся прочь.

— Что случилось с Аренсом? — избранный судья Конрад. «Глупая задница».

— Он в порядке, — сериалл Дьяков. «Ему просто не нравится, что это милое место уже начинает выглядеть и пахнуть как куча дерьма». Он рассмеялся большим вульгарным смехом. — Вот в чем беда с вами, немцами. У вас такие чувствительные носы. Мы, русские, даже не замечаем, когда что-то дурно пахнет. А, Пешков? Он толкнул другого мужчину локтем, тот неловко поморщился, а потом отошел.

«Поэтому у нас такое же гнилое правительство, какое было с 1917 года», — добавил Дьяков. — Потому что у нас нет обоняния.

*

В приемной Днепровского замка для меня было послание из Берлина. Мартин Квидде уже ушел с дежурства, и его младший связист Лутц — человек, который, как он считал, тайно работал в 537-м полку в гестапо — вручил мне желтый конверт. Он, конечно, сказал, что он имел в виду, потому что он расшифровал, но я мог видеть, что он очень хотел задать мне вопрос, и потому, когда я, я предпочитаю держать гестапо как можно ближе, я предложил ему Траммер из моего маленького портсигара и вел себя так, как будто я был рад немного поболтать. Но на самом деле я хотел, чтобы кто-нибудь из гестапо присматривал за мной, а иногда, когда ищешь человека, который прикроет тебе спину, лучше всего нанять того самого человека, чьей работой может быть вонзание ножа в Это.

— Большое спасибо, сэр, — сказал он, пыхтя от явного потока. «Это лучшие сигареты, которые я когда-либо пробовал».

— Не упоминай об этом.

— Квидде говорит, что ты не в армии, а в СД.

— Это тебе кое-что сказать.

'Должно?'

— Он должен сказать тебе, что ты можешь мне доверять. Что вы можете быть откровенны со мной.

Лутц сказал, но было ясно, что мне дали возможность поработать на немецком языке, прежде чем я предложил поставить его своим ногам.

— Это не то, что было бы верно для всех в 537-м, — осторожно сказал я. — Не все преданы партии так, как мы с тобой, Лутц. Несмотря на все вероятности обратного, верность — настоящая верность — в наши дни встречается редко. Люди с готовностью произносят «Хайль Гитлер», но для большинства из них это ни черта не значит».

«Это очень верно».

— Это просто фигура речи, троп. Ты знаешь, что такое троп, Лутц?

— Не уверен, что знаю, сэр.

«Это слово или фраза стала почти клише. Это означает, что для некоторых людей слова больше не означают ничего особенного; что слова были обращены от их нормального значения. Многие люди произносят «Хайль Гитлер» и отдают только за то, чтобы избежать неприятностей с гестапо. Но Адольф этого Гитлера мало что значит для нас, и уж точно не то, что он значит для нас с тобой, Лутц. Под этим я подразумеваю людей из СД и гестаповцев. Я прав, не так ли? Что ты из гестапо? Нет, вам не нужно на это верить. Я знаю то, что знаю. Но чего я еще не знаю, так это ли я кладу на тебя, Лутц. Что я могу вычислить, как не вычислить ни на ком другом в этом полку. Что я могу поговорить с вами конфиденциально, может быть, и что вы можете говорить со мной так же. Я высказываюсь?

'Да сэр. Вы можете вычислить меня, сэр.

'Хороший. А теперь скажи мне кое-что, Лутц, ты хорошо знал этих двух мертвых связистов?

— Да, достаточно.

— Они были хорошими нацистами?

— Они были… — он замялся. — Они были хорошими связями, сэр.

— Я не об этом спрашивал.

Лутц снова заколебался, но на этот раз лишь на мгновение. 'Нет, сэр. Я думаю, ни один из них никогда не мог бы быть описан так. На самом деле я уже сообщил о них в гестапо, потому что подозревал их в причастности к какому-то удобному черному рынку».

Я пожалел плечами. «Это не редкость для людей, которые работают на связи и в магазинах».

«Я также сообщил им об определенных высказываниях, которые я счел нелояльными. Это было пару месяцев назад. Встретил. Сразу после Сталинграда. То, что они говорят, является особо нелояльным после Сталинграда».

— Вы рассказали о них в отделении гестапо в Гнездово, здесь, в Смоленске?

'Да. Капитану Хаммершмидту.

— И что он сделал?

'Ничего такого. Ничего. Лутц немного покраснел. «Рибе и Грайсс даже не были допрошены, и я выбрал себя, зачем я потрудился. Я имею в виду, это не позжек, донести на кого-то в измене, особенно когда это товарищ.

— Вот что это было, как ты думаешь? Измена?

'О, да. Они всегда шутили над детьми. Я предложил их размещение, но они не были обращены к вниманию. Что произошло, стало хуже. Когда лидер был здесь несколько недель назад, я предложил спуститься на дорогу и понаблюдать за машиной, которая проезжала мимо по пути в штаб-квартиру в Красном Бору. Они просто смеялись и продолжали шутить о лидере. Что меня очень разозлило, сэр. В конце концов, это были тяжкие происшествия. Я имею в виду, что мы здесь, в разгар войны за наше выживание, и эти два наблюдения подрывают волю нации к самообороне. Честно говоря, мне совсем не жаль, что они умерли, сэр, если это означает, что мне больше не приходится слушать подобную чепуху.

— Вы знаете какие-нибудь из шуток?

'Да сэр. Один. Только я бы не хотел этого повторить.

— Ну же, Лутц. Никто не подумает, что это была твоя шутка.

— Очень хорошо, сэр. Это происходит так. Епископ посещает местную церковь и в прихожей замечает три картины, выходящие на стену. Там один с Гитлером и один с Герингом, а посередине есть изображение. Епископ спрашивает пастора церкви об этом достопримечательности, и пастор говорит епископу, что эти три изображения имеют отношение к тому, что сказано в Библии – что Христос был пригвожден между двумя монастырями».

Я поднимаю про себя. Я слышал много вариантов этой шутки раньше, но не так давно. Большинство людей, которые шутили о нацистах, просто выпускали пар, но для меня это всегда было актом сопротивления.

— Да, я понимаю, почему это кого-то очень рассердит, — сказал я ему. — Что ж, вы все равно поступили правильно. Я полагаю, у гестапо были более насущные дела перед приездом лидера в Смоленск. Я обязательно разыщу этого капитана Хаммершмидта и спросил, почему он не догадался допросить людей.

Лутц подтвердил, но мое рассмотрение его вряд ли убедило.

— Однако в следующем разе, когда вы слышите что-то, что, по вашему мнению, бросается в глаза на нашу мораль или безопасность здесь, в Смоленске, будет лучше, если вы сначала поговорите со мной.

'Да сэр.'

«Хороший».

— Я хотел спросить вас об одном, сэр.

— Продолжай, Лутц.

«Этот доктор Батов, министерство просвещения сказало вам, может переехать жить в Германию. Может ли это быть правдой, сэр? Он славянин, не так ли? А славяне расово заражены. Я думал, что весь смысл нашего движения на Востоке состоит в том, чтобы изгнать эти низшие расы, а не ассимилировать их в немецком обществе».

— Вы, конечно, правы, но иногда для большего блага приходится делать исключения. Доктор Батов собирается в Германии очень важную пропагандистскую услугу. Очень важная услуга, которая может помочь изменить ход этой войны. Я не преувеличиваю. На самом деле, я собираюсь увидеться с сейчас, чтобы сообщить ему хорошие новости. И чтобы он выполнял ту услугу, о которой я говорил.

Мои источники снова не убедили Лутца. Меня это не удивляет: в этой беде закоренелых нацистов – глупость, невежество и предусмотрительность всегда мешают увидеть более широкую картину. Но из-за этого с ними может быть невозможно.

*

Парк Глинки находится среди благоустроенных садов с ступенями и дурацкими дорожками прямо внутри южной стены Кремля, а Лютеровская церковь и ратуша были в двухах к востоку. Вы могли ощущать запах цирка и слышать жалобы некоторых животных из его зверинца дальше на запад; с другой стороны, это произошло всего лишь следствием того, что какие-то городские пьяницы в обществе и горизонтальную вечеринку с выпивкой, наблюдаем костром и опасностями проблем на стороне Ратхаусштрассе.

В центре парка стоял большой памятник Глинке; около его размера шести бронзовых башмаков была кованая града, сделанная так, чтобы она выглядела как нотная бумага, с нотами в положениях, которые вы просто знали, не умея читать ноты, вероятно, из его самой возникновения симфонии. Когда нацисты контролировали большую часть страны, трудно представить, чтобы советский композитор нашел о чем написать симфонию, если какое-нибудь современное маэстро только не вдохновения написать новую увертюру к победе с настоящей пушкой, колоколами и победоносной русской армией, и теперь, когда я вспомнил об этом, это было совсем нетрудно представить: 1812 год и катастрофическое отступление Великой армии из Москвы главнокомандующий казался значительно более современным, чем комфортным. Я просто надеялся, что не стану еще замерзшим телом, лежащим в снегу на долгой дороге, обратившейся в Берлин.

Я увидел Мартина Квидда раньше, чем он увидел меня. Он бродил по округе с кожаным портфелем в одной руке и сигаретой в другом, раздраженном виде, что ему наплевать на весь мир, хотя на самом деле это было совсем не так; как только он увидел меня, как будто соображает, куда бежать.

— Как вы думаете, он был великим композитором? Я выбрал его. «Неужели он действительно заслужил это? Или просто им не встречалась красивая статуэтка, которую можно было бы поставить в этом парке всякий раз, когда какой-нибудь боярин навсегда запирал крышку своего рояля? Я подозрительный на постамент. 1857 год. Кажется, только вчера. Германия была всего лишь огонеком в голубых глазах Бисмарка. Если бы старая кровь и железо знали тогда то, что знаем мы теперь, как вы думаете, сделал бы он это? Объединил германские земли в одну большую счастливую семью? Я думаю.

Квидде поторопила меня к деревьям, как будто мы могли попасть под подозрение, если останемся возле статуи. Несколько раз он с тревогой оглядывался назад, словно ожидая, что Глинка слезет с пьедестала и пойдет за нами с палочкой и парой тактов серьезной музыки в руке.

— Вы знаете, я не думаю, что господин Глинка очень сильно возражает против того, что я о нем говорю, — сказал я. «Не так много, как многие другие люди, о которых я могу думать. Но это верно почти для всех в наши дни.

«Ты почувствуешь себя менее оптимистично, когда я расскажу тебе то, что знаю», — сказал он.

Я закурил и чиркнул спичкой по покрытой слякотью земле. Я снова слишком много курил, но тогда Россия делает это с тобой. После Сталинграда было трудно понять много человеческого внимания.

— Тогда, может быть, я просто не хочу знать, — сказал я. «Может быть, мне следует больше ходить на Бетховена. Мне кажется, что он достаточно хорошо умудрялся, когда ни черта не слышал. Быть глухим в Германии, вероятно, очень полезно для здоровья. В последнее время у меня сложилось впечатление, что другие люди могут быть смертельно опасны. Особенно слушая наших лидеров.

— Разве я этого не знаю? — горько сказал Квидде. Он снял шлем и яростно потер голову.

«Теперь я начинаю видеть и слышать, и мне кажется, что я смотрю на человека, который, возможно, слышал гораздо больше, чем просто Мидж Гилларс по радио Берлин».

«Если бы Мидж знал то, знаю, что я, она бы играла совсем другие мелодии. Только на этот раз они не будут дьявольскими.

— Тем не менее, эти мелодии хороши, верно? Я должен знать. Я апостол дешевой музыки. Только не говори эту парню на пьедестале.

— Ты пришел один? — с тревогой спросил он.

Я пожалел плечами. — Я подумывал казаться парочкой девушек из шоу. Но опять же, ты пришел меня одну. Что это значит?

Квидде неуверенно закурил новую сигарету от окурки старой. Это никак не возникло на его нервах: дым вырывался из его дергающегося рта и раздувающихся ноздрей, как клубок уходящего поезда.

— Вам лучше выпустить немного корпуса, капрал, а то уплывете. Не принимайте близко к сердцу. Всякий раз подумал, что нервничаешь.

Квидде вручил мне ящик с посылкой.

'Что это?' Я посоветовал.

— Катушка с магнитофонной лентой, — сказал он.

'Что я этим хочу? У меня нет магнитофона. Я бы даже не знал, как с ним работать.

— Эту пленку сделал Фридрих Рибе, — сказал Квидде. — И, может быть, именно из-за этого его убили. Только два человека знали, что было на этой пленке, и один из них мертв».

«Рибе».

Квидде прям.

— Так как тебе удалось избежать перерезания горла?

— Я задал себе тот же вопрос. Я думаю, что Рибе и Грайсс были убиты, потому что они служили в одном списке. Тот, кто их убил, должно быть, решил, что они оба слышали то, что на самом деле слышал только Фридрих Рибе. И я, конечно. Вернеру Грайссу никогда бы не удалось обнаружить. В то время мы все думали, что Грейсс был канарейкой гестапо, хотя на самом деле это был Юпп Лутц. Я сам узнал об этом только пару недель назад, когда друг из Любека написал мне об этом».

— Но Рибе встретила ее для вас, — сказал я.

Квидде прям. 'Мы были друзьями. Хорошие друзья. Присматриваем друг за другом с тех пор.

Я заглянул в почтовый ящик, в котором была коробка с почтовой рассылкой Немецкой электроэнергетической компании – AEG.

'Хорошо. Это не симфонический оркестр MDR и не потерянный аккорд. Так что же на этой пленке?

— Помнишь, несколько недель назад в Смоленск приезжал вождь?

«Я до сих пор дорожу памяти».

«У Гитлера была встреча с Умным Гансом в его кабинете в Красном Бору. Наедине. Судя по всему, было очень уютно — ни помощников, ни адъютантов, только вдвоем. Телефон в офисе не работает должным образом. Он всегда зависает при снижении трубки обратно в кредл, в результате чего оператор продолжает слышать все с позиции. Ну, более или менее все.

— И поэтому Рибе решил взять это на магнитофон?

'Да.'

«Иисус». Я вздохнул. — О чем он думал?

— Он хотел сувенир. Голос Гитлера. Вы привыкаете слышать, как он произносит речь, но никогда не слышит, какой он, когда расслабляется».

«Подписанная фотография была бы менее опасна».

'Да. Примерно в середине записи фон Клюге догадывается, что его и Гитлера можно было подслушать, потому что он поднимает трубку, а затем сильно поражает по несколько раз, чем линия прервется».

— Итак, что — Гитлер и фон Клюге были связаны с тем, что планы армии на летнюю дорогу 1943 года были скомпрометированы? Да, я понимаю, почему это может их немного беспокоить.

— О, это еще хуже, — сказал Квидде.

Я покачал головой. Я не мог придумать ничего, чем хуже выдать военную тайну; с другой стороны, это были дни, когда мои представления были ограничены наивной верой в врожденную порядочность моих соотечественников-томцев. После почти двадцати лет работы в берлинской полиции я думал, что знаю все о переменах, но если вы сами не коррумпированы, то, я думаю, вы никогда не узнаете, Каким образом коррумпированы другие люди в погоне за богатством и благосклонностью. Думаю, тогда я, должно быть, все еще ощущал в таких вещах, как честь, честность и долг. Жизнь должна была преподать мне самый трудный урок из всех, а именно, что в развращенном мире единственном, на что можно положиться, это разложение, потом смерть и еще раз развращение, и что честь и долг имеют мало мест в мире, которые в нем были Гитлер и Сталин. И, пожалуй, самым наивным в моей реакции было то, что я действительно удивился тому, что Квидде сказал мне дальше.

«На записи отчетливо слышно, как Адольф Гитлер и Гюнтер фон Клюге разговаривают почти пятнадцать минут. В основном, потому, что, несмотря на предполагаемую империю, Гитлер посещает штаб-квартиру в Смоленске, и очень скоро станет более очевидным. прежняя щедрость к фельдмаршалу, он слышал в Берлине несколько слухов о том, что фон Клюге несколько недоволен своим эмоциональным состоянием. Затем фон Клюге продолжает делать несколько слабых подтверждений и выпусков на том, что он будет соответствовать будущему Германии и победе над Красной Армией, прежде чем Гитлер дойдет до точки зрения своего наблюдения там. Прежде всего, Гитлер упоминает чек на один миллион марок, который германское казначейство выдало фон Клюге в октябре 1942 года для развития его состояния. Он упоминает, что дал сравнительную сумму Паулю фон Гинденбургу в 1933 году. Он напоминает также фон Клюге, который может помочь с любыми будущими расходами на содержание этих поместий, и с этой целью он свою личную чековую книжку с его. Затем вы слышите, как Гитлер выписывает еще один чек, и значение суммы не упоминается в записи, вы можете услышать из того, что говорит фельдмаршал, когда лидер передает его, что на этот раз это как минимум миллион. вероятность снова, возможно, даже больше. Так или иначе, в конце концов, в конце концов, уровень разговора фон Клюге подтверждает лидерство в своей непоколебимой лояльности и влияет на том, что слухи о его собственной неудовлетворенности были сильно преувеличены теми в высшем командовании, завидовали его отношениям с Гитлером».

На мгновение я закрыл глаза. Теперь почти все объяснилось — почему немец убил двух связистов. Явно очевидным, что причина их захвата заключалась в том, чтобы заставить их замолчать об обнаружении этого крупного захвата. Кто-то, действовавший на сторону Гитлера, или фон Клюге, или, возможно, они оба, убили двух связистов. Было также ясно, почему фон Клюге решил выйти из заговора группы армий «Центр» с целью уничтожения Гитлера, пока тот не достиг цели в Смоленске: этого не было бы в отношениях к отсутствию Генриха Гиммлера в Смоленске, а было бы отношение к выявлению около миллионов миллионов .

Не менее ясно, чем все это, однако, сводящее с ума уверенность в том, что Мартин Квидде подвергся мне теперь такой же серьезной опасности, как и он сам.

Я закатил глаза и закурил сигарету. На секунду ветер поймал дым и дунул мне в глаза, и они заслезились. Я вытерла их тыльной стороны ладони, а затем подумывала использовать ее, чтобы разумно придать капралу Квидде. Может быть, было уже слишком поздно для этого, но я надеялся, что нет.

— Ну, это адская история, — сказал я.

'Это так. Это все есть на пленке.

— О, я в этом не сомневаюсь. Я также не сомневаюсь в том, что, возможно, больше никогда не засну. Я люблю страшные истории время от времени. Мне даже нравился Носферату , когда он был в кино. Но твоя маленькая сказка слишком страшна даже для меня. Какого черта вы ожидаете, что я буду делать с капралом? Я полицейский, а не гребаный Лоэнгрин. А если я захочу закончить жизнь инцидентом, я проведу небольшой отпуск в Золингене, прежде чем спрыгнуть с Мунгстенского моста.

— Я подумал, может быть, вы могли бы взяться за дело, — сказал Квидде. — Этих людей все-таки убили. Какой смысл в бюро по расследованию военных преступлений и полевой полиции, если вы не расследуете реальных событий?

Я вернул ящик с посылкой.

— Тебе нужно, чтобы я нарисовал тебе диаграмму Эйлера? Нацисты управляют Германией. Они убивают людей, которые встают у них на пути. Бюро просто показуха, капрал. Когда они были на пиве - даже иногда, когда они изнасиловали и убили пару русских девушек. Но не это. Никогда этого. То, что вы мне только что сказали, — лучшая причина, которую я когда-либо слышал, чтобы я вообще наблюдал дело. А так, дел нет. Уже нет. Наверно я понимаю, нет. На самом деле, я, возможно, больше никогда не задам еще один неудобный вопрос в этом мерзком, ебанутом иван-сити.

— Тогда я поговорю с кем-нибудь еще.

— Больше никого нет.

— Поверьте, двое моих друзей и товарищей были хладнокровно убиты. Им перерезали глотки, как животными на ферме. Что бы они ни делали, этого не было оправдания. Фридрих Рибе ошибся. Он должен быть подчиненным воинской дисциплины. Даже военный трибунал. Но не хладнокровное погибло. Так что, может быть, я возьму это куда-нибудь еще».

— Больше некуда, идиот.

«Верховному командованию в Берлине. Возможно, рейхсфюреру Гиммлеру. Подумай об этом. Эта пленка — улица, которая могла прикончить Гитлера. Когда люди узнают, что за человека их называют, они не захотят, чтобы он ими руководил. Да, Гиммлер может быть именно тем человеком».

— Гиммлер? Я смеялся. — Разве ты не понимаешь, птичий мозг? Никто не собирается трогать эту штуку шестом. Они заметут это дерьмо в ближайшей мышиной нору и тебя вместе с ним. Мало того, что вы обречете себя на концлагерь, весьма вероятно, что вы также подверглись опасности других людей. Возможно, лучшие мужчины, чем вы. , Гиммлер расспрашивает фон Клюге. Что тогда? Может быть, фон Клюге решит спасти свою шкуру, бросив в дерьмо кого-то другого. Вы думали об этом?

Я имел в виду аристократическую группу заговорщиков фон Герсдорфа.

— Тогда, возможно, подпольное движение заинтересуется публикацией этого, — сказал Квидде. «Я слышал об этой группе людей в Мюнхене, которые издавали листовки против нацистов. Некоторые студенты. Может быть, они могли бы сделать листовку с расшифровкой этой записи».

— Для человека, который был достаточно мудр, чтобы испугаться всего за эти десять минут назад, сейчас вы живете поразительно глупое отсутствие заботы о своем благополучии. Группа людей, о которой идет речь, уже мертва. Они были совершены и казнены в ближайшем будущем».

«Кто сказал, что я сильно испугался? И кто сказал, что меня волнует безопасное получение? Послушайте, сэр, я верю в будущее Германии. И в Германии не будет никакого будущего, если кто-то не сделает что-нибудь с этой лентой».

«Я хочу будущего для Германии, как и вы, капрал, но я обещаю вам, что это не способ достижения этого».

— Это мы еще смотрим, — сказал Квидде. Он надел шлем на голову, сунул чемоданчик под мышку и пошел прочь.

Я взял его за руку. — Нет, этого недостаточно, — сказал я. — Хочу, чтобы ты поклялся, что будешь держать рот на замке по этому поводу. Что ты уничтожишь эту запись.

'Ты смеешься?'

'Нет я не. Я совершенно серьезно, капрал. Боюсь, это вышло далеко за рамки шутки. Ты ведешь себя как дурак. Слушай, если ты только слушаешь меня. Может быть, наслушается кто-нибудь, кто прошает запись, я знаю знакомого полковника абвера, но, честно говоря, я не думаю, что в краткосрочной перспективе это что-то изменит.

Квидде презрительно усмехнулся, отдернул руку и пошел дальше, а я следовал за ним, как умоляющий любовник. — Значит, ты мешаешь, не так ли? он сказал.

На мгновение я вспомнил о фон Герсдорфе и фон Бозелагере, судье Гольдше и фон Донаньи, генерале фон Трескове и подполковнике фон Шлабрендорфе. Они могли быть изнеженными, даже некомпетентными, но они были чуть ли не единственной оппозицией Гитлеру и его банде. Пока эти аристократы были на свободе, у них были все шансы осуществить успешное покушение на жизнь вождя. И если Гиммлеру поступил предлог для допроса фельдмаршала фон Клюге, всегда равная вероятность того, что он может выдать фон Герсдорфа и других только для того, чтобы сбить Гиммлера с его спины.

А если фон Герсдорфа арестуют, от кого он в конечном итоге может отдать предпочтение? Я, наверное?

— Я серьезно, — сказал я. — Мне нужно твое слово, что ты будешь молчать, иначе… иначе я сам тебя убью. Здесь слишком много поставлено на карту. Вам нельзя позволять рисковать жизнью некоторых хороших людей, которые уже обнаруживают Гитлера и которые, если Бог дает, убивают его снова. Это если им будет предоставлена возможность.

«Какие мужчины? Я тебе не верю, Гюнтер.

«Люди, у которых больше шансов сделать это, чем у нас с вами. Мужчины, находящиеся в Волчьем логове в Растенбурге и в штаб-квартире оборотней в Виннице. Люди из высшего командования немецкой армии.

— Да пошел ты, — сказал Квидде и повернулся ко мне спиной. — И к черту их тоже. Если бы они были хороши, они бы уже сделали это.

Я раздраженно покачал головой. Предстояло принять важное решение, и совершенно не было времени его обдумывать. Так бывает с большими доходами. Дело не в том, что вы его реализовали, просто у вас закончились открытые варианты. В одну какую-то минуту тупой юный дурак рычит на презрение и говорит вам идти на хуй, опасаясь скомпрометировать сохранившегося источника обнаружения заговора против Адольфа Гитлера, а в следующем вы прижимаете автоматический вальтер к спине главу и нажал на курок, и юный дурак рухнул на мокрую землю, кровь его брызнула из шлема, как новая нефтяная скважина, и ты уже думаешь, как бы сделать его значительным, но прискорбное стало похоже на инциденто – так что, может быть, гестапо не повесит еще шестерых невинных русских в отместку за смерть одного немца.

Я оглядел небольшой парк. Пьяные были слишком промокшими, чтобы обращать внимание или обращать на них внимание — трудно было сказать, что именно. Со своего высокого каменного пьедестала Глинка видел, конечно, все это чертово дело; и это было странно, но я впервые понял, что то, как скульптор поймал композитора, как будто он к чему-то прислушивался. Это было умно: казалось, что выстрелил Глинка. Я быстро обезопасил свой собственный пистолет и сунул его в карман, затем взял такой же «вальтер» капрала Квидде. Я сдвинул затвор, чтобы всадить один в казенную часть, и выстрелил еще один в землю, чем осторожно вложить пистолет рядом с автоматическим взводом в его руку. Я очень мало сочувствовал покойнику — трудно жалеть дурака, — но я выбрал исключительную укола сожаления о том, что мне пришлось убить одного проклятого дурака ради нескольких других.

Потом я взял вторую пустую гильзу и ящик с компрометирующей лентой – оставил ее там не вариант – и быстро ушел, наде звук, что никто не слышал моего громко бьющегося сердца.

Позже мне пришло в голову, что я расстрелял, вернее, расстрелял Мартина Квидде точно так же, как НКВД расстрелял всех этих польских офицеров. Справедливости ради надо, что это дало мне некоторый повод для размышлений. Я также узнал, что музыка на заборе у ног Глинки была его оперой «Жизнь за царя» . Не титул для лучших опер. Но тогда и «Жизнь для группы шикарных предателей » тоже не имеет большого значения. И в целом я предпочитаю раскрыть преступление его совершению.

*

После того, что произошло в парке Глинки, мне не очень хотелось идти к доктору Батову. Я своеобразный такой. Когда я хладнокровно убиваю человека, это меня немного обеспокоило, и хорошие новости, которые я должен был сообщить доктору — что министерство погоды о его переселении в Берлине, — оказались не так, как должны были быть хорошими новостями. Кроме того, я почти ожидал, что лейтенант полевой полиции Восс приедет в Красный Бор и возьмет меня на роль детектива-консультанта, как раньше. Это определенно то, чего я хотел. Дело в том, что я надеялся от особых его простых умов от любых диких теорий, которые у него могли быть об мяче. Я не вернулся в свое маленькое деревянное бунгало очень долго, когда, как и ожидается, он беспокойства.

В Воссе было что-то собачье. Это образовалось просто отполированное до блеска металлическое украшение, которое оно носило на цепочке вокруг своей толстой шерсти, чтобы показать, что оно при возникновении служебных обстоятельств всегда — по этой причине большая часть фрицев называли половую полицию гончими на питомнике или охотничьими собаками, — но у Фосса такое мрачно красивое лицо, легко было спутать с реальным существом. Его мочки ушей были такими же обнаруженными, как его кожаный плащ, а в больших карих наблюдениях было столько желтого, что они вызывали заметный значок полевой кожи, который он носил на левой руке. Я видел чистокровных ищих, которые выглядели более человечно, чем Людвиг Фосс. Но он не был солдатом-любителем: Восточного фронта и нагрудного знака пехотного десанта, служившего в более художественной истории, чем органы органов внутренних дел. Он видел гораздо больше действий, чем охрана барьера на магистрали.

— Огонь, чайник, удобное кресло — у вас здесь хорошо, капитан Гюнтер, — сказал он, оглядывая мою уютную комнату. Он был так высок, что пришлось ему наклониться, чтобы войти в дверь.

— Это немного похоже на хижину дяди Тома, — сказал я. — Но это дом. Что я могу сделать для вас, лейтенант? Я бы открыл бутылку шампанского в честь, но, кажется, значимой для себя мы выпили последние пятьдесят бутылок.

— Мы нашли еще одного мертвого связиста, — сказал он, отмахиваясь от остроты.

'Ага, понятно. Это становится эпидемией, — сказал я. — Ему тоже перерезали горло?

— Я еще не знаю. Я только что услышал репортаж по радио. Пара людей нашли тело в парке им. Глинки. Я обнаружил, что вы могли бы прийти и посмотреть на случившееся со мной. Просто на случай, если во всем этом есть какая-то напряженность.

'Шаблон? Это слово мы, копы, распространены только в цивилизации. Вам нужны тротуары, чтобы увидеть присутствие, Людвиг. Здесь нет шаблона ни к чему. Ты еще не понял этого? В Смоленске все пиздец.

Какой пиздец, я только начал понимать, спасибо Мартину Квидде и Фридриху Рибе.

— Это капрал Квидде.

'Quidde? На днях я разговаривал с беднягой. Хорошо. Пойдем посмотрим на него.

Было любопытно находиться над мертвым телом человека, которого я убил менее двух часов назад. Я никогда не обнаруживал этого случая смерти моей собственной жертвы — и предпочел бы никогда больше не заниматься, — но все случается впервые, и новизна этого помогла поддерживать мой интерес достаточно долго, чтобы сообщить Фосс, что мой ревнивый но опытным глазом покойный делал вид, что завершил жизнь убийством.

— Пистолет в рукавице выглядит готовым к выстрелу, — сказал я. «На самом деле я удивлен, что он вообще все еще держит ее. Можно было подумать, что какой-нибудь Иван ущипнул бы его. В случае возникновения, после тщательного расследования всех имеющихся фактов, которые могут быть обнаружены здесь, в случае возникновения наиболее очевидных проявлений.

— Не знаю, — сказал Восс. — Вы бы не сняли свою жестяную каску, если бы собирались застрелиться?

Но этого не произошло.

— И стал бы он так стрелять себе в затылок? продолжал Восс. «У меня сложилось впечатление, что большинство людей стреляют себе в голову, стреляют себе в голову».

«Именно поэтому многие люди, которые так поступают, выживают », — авторитетно сказал я. «Выстрелы в виски — неотъемлемая часть скачек. Иногда просто не кончается. На будущее, если ты хочешь это сделать, то стреляй себе в затылок. Так же, как те иваны убили тех поляков. Никто никогда не выживает после выстрела, который проходит через затылочную кость, как этот. Вот почему они так делают. Потому что они знают, что делают».

— Я вижу, как это работает, да. Но возможно ли вообще сделать это таким образом — с собой, я имею в виду?

Я достал свой собственный вальтер — тот пистолет, из которого убили Квидде, — проверил предохранитель, поднял локоть и поставил дуло автомата к затылку. Демонстрация была достаточно красноречивой. Это было легко возможно.

— Не было необходимости снимать даже с его шлемом, — сказал я.

— Хорошо, — сказал Восс. «Самоубийство. Но у меня нет вашего опыта и подготовки на Александерплац.

— Я не против очевидного объяснения. Иногда чертовски сложно быть умным — достаточно умным, чтобы игнорировать то, что очевидно. Что ж, я недостаточно умен, чтобы предложить альтернативу в случае производства. Одно дело выстрелить себе в голову, и совсем другое — перерезать себе горло. Кроме того, на этот раз у нас даже есть оружие.

Восс сдернул шлем Квидде, обнажив дыру во лбу. — И, кажется, у нас тоже есть пуля, — сказал он, осматривая участки шапки связи. «Вы можете видеть, как он встроен в металл».

— Значит, ты можешь, — сказал я. — Нам здесь, в Смоленске, это пойдет на пользу.

«Возможно, нам следует обыскать его квартиру в поисках предсмертной записки», — сказал он.

— Да, — согласился я. — Возможно, это была женщина. Или, возможно, не женщин было. Любой из них может найти достаточно веской причины для некоторых фрицев. Но даже если нет записки, это ничего не изменит. Кто вообще это читал, кроме нас с вами и, может быть, полковника Аренса?

— Тем не менее любопытно, тебе не кажется? Трое парней из одной полка связи безвременно погибают через столько же недель.

— Мы на войне, — сказал я. «Встретить безвременный конец — вот что значит жить в этой дрянной стране. Но я понимаю твою точку зрения, Людвиг. Все-таки есть что-то хитрое. Это то, что некоторые люди думают, не так ли? Что они опасны? Вся эта энергия нагревает твой мозг? Это, безусловно, разъясно бы, происходит что в Министерстве просвещения.

— Радиоволны — да, я никогда об этом не думал, — сказал Восс.

я улыбнулась; Я увлекся переходом, как утка в воде, и задавался вопросом, насколько грязнее мои крылья и перепончатые лапы могут сделать эту воду, чем улететь с места происшествия.

«Эти мальчики-сигнальщики живут рядом с чередованием изо дня в день. Мачта задней части замка выглядит точно так же, как долговязый парень. Удивительно, что у них еще не выросли антенны на их чертовых головах.

Восс нахмурился, а затем покачал головой. — Долговязый парень?

— Извините, — сказал я. — Так мы, берлинцы, назвали радиобашню в Шарлоттенбурге. Я покачал головой. — Так что, может быть, радиоволны вызвали у бедняги Квидде зуд в мозгу, который он решил почесать пулей из автоматического «вальтера». Иногда, когда он тоже стоял, судя по тому, как кровь забрызгала траву.

— Интересная теория, — признал Восс. «О радиоволнах. Но ты не серьезно.

— Нет, это будет трудно объяснить. Я покачал головой. — Скорее всего, он просто был подавлен тем, что оказался здесь, в этой дерьмовой дыре, и смотрел в дуло контрнаступления Красной Армии этим летом. Я вижу, откуда он шел оттуда. Смоленск довел бы до убийства кого угодно. Честно говоря, с тех пор, как я здесь, я не думал ни о чем другом, кроме как вышибить себе мозги.

— Это один из вариантов вернуться домой, — сказал Восс.

— Да, в Днепровском замке и Катынском лесу царит любопытная атмосфера. На днях полковник Аренс, вероятно, и сам был очень встревожен. Вы так не думаете?

— Он наверняка плохо воспримет это. Я никогда не встречался с офицером, который бы больше заботился о благополучии своих людей».

«Это приятное изменение, это правда». Я сузил глаза и смотрел на деревья. «Но почему этот парк? Вы же не думаете, что этот парень был меломаном?

'Не знаю. Это вроде как мирно».

Услышав громкий возглас и хриплый смех, я огляделся. Пьяницы все еще были там с собаками и костром. Нелепо долго в России были не только романы, но и пьянки; этот стал очень похож на « Войну и мир» .

— Почти мирно, — добавил Восс.

— Вы говорите по-русски, Восс?

— Немного, — сказал Восс. «Делайте это и делайте то, в основном. Вы знаете – язык оккупанта.

«Возможно, это пустая трата времени, — сказал я, — но пойдем и спросим у красноармейцев, не видели ли они что-нибудь».

— Боюсь, приказы даются намного легче, чем вопросы. Я не уверен, что пойму ответы.

— Мы еще заказали из тебя сыщика, Людвиг.

Я предстояло получить острые ощущения, где только можно. Гостиница «Глинка» была закрыта для таких лохов, как я, любители, когда девушка делает такие вещи, потому что хочет, а не потому, что должна. Это оставило невероятно толстый русский роман в моей комнате и трепет от разговора с кучей сильно пьющих иванов, которые, возможно, только что представлялись, как гражданское лицо, отвечающее моему собственному описанию, хладнокровно стреляет в немецкого солдата. Конечно, настоящий сыщик в любом случае сделал бы разговор со всеми возможными свидетелями, и я поставил на то, что они не возникают или не захотят вообще вспомнить ничего. И когда после пятиминутной беседы с бессчетным числом писаков у нас с Воссом не остается ничего, за исключением появления непонимающих испуганных пожатий желтухой и очень неприятного дыхания в ноздрях, я все равно избранным себя победителем. Это не то же самое, что разорить банк в этом Монте-Карло, но этого было достаточно.


ГЛАВА 5

Четверг, 1 апреля 1943 г.

На следующее утро я прибуду к доктору Батову в Смоленскую государственную медицинскую академию. К этому моменту я приступил к созданию в канареечного цвета особого советского здания — что-то вроде чрезвычайной ситуации, которая, вполне вероятно, представляла интересы пятилетнего плана какого-нибудь аспиринового комиссара по случаям больных и раненых в России. На доске объявлений в огромном приемном заболевании до сих пор висели желтеющие объявления кириллицей, хваставшиеся эффективностью смоленского медицинского персонала и тем, как из года в год увеличивалось количество пролеченных больных, как будто заболевших было столько тракторов. несколько увеличилось число вылеченных пациентов. Могли бы коммунисты прийти к приходу, что русские просто становятся здоровыми? Или директора академии расстреляли бы за невыполнение задания? Это была интересная дилемма, указывающая на реальную разницу между нацизмом и коммунизмом как формами: в Советской России не было места для личности; и наоборот, не все в Германии управлялось имуществом. Нацисты никогда никого не расстреливали за глупость, неэффективность или просто за невезение. Вообще говоря, фашисты искали повод вас расстрелять, коммуникаторы были вполне рады расстрелять вас без всякого повода — но когда вас расстреляли, какая разница?

Батова не была в его кабинете на шестом этаже, и когда мне не удалось увидеть его в своей лаборатории, я проверил усталого вида фельдшера-немца, не знает ли он, где находится русский врач. Он сказал мне, что русский врач уже пару дней не был в больнице.

'Он болен? Он дома? Он просто отдыхает? Какой?

Санитар пожалми плечами. — Не знаю, сэр. Но на самом деле он совсем не похож на него. Он может быть Иваном, но я никогда не встречал человека, более преданного пациента. Не только его пациенты, но и наши тоже. Вчера он должен был использовать один из наших людей, но так и не появился на ней. А теперь человек мертв. Так что вы можете сделать свои собственные выборки.

— Что вам говорят русские медсестры?

— Трудно сказать, сэр. Никто из нас, немцев, не слюни много Попова и не слюни ни одного немца. У нас так недоукомплектованы кадры. Половину моих санитаров только что отправили на юго-восток, на место под названием Прохоровка. Батов был чуть ли не встречается, кто мог говорить с нами на хирургическом уровне.

— Что в Прохоровке?

— Без понятия, сэр. Все, что я знаю, это то, что это недалеко от города под названием Курск. Но это все очень секретно, и я не должен был упоминать об этом. Нашим людям не сказали, куда они направляются. Единственная обнаруженная причина, по которой я об этом, заключалась в том, что из здешних магазинов было взято несколько больших коробок с перевязочными материалами, и кто-то взял пункт назначения.

— Не исключено, что Батов попал в тот же поток, что и они?

— Ни за что, сэр. Ивана служат.

— Что ж, полагаю, мне лучше поискать его дома.

— Если вы его увидите, скажите ему, чтобы он поспешил обратно, сэр. Он нужен нам больше, когда-либо, сейчас, когда у нас так мало сотрудников.

Тут-то я решил пойти поискать Батова в отдельной комнате, где ухаживал за Рудаковым, но там было пусто, и инвалидной коляски, в котором я видел его сидящим, уже не было. Кровать не выглядела так, как будто в ней спали, и даже пепельница выглядела так, словно ощущала себя далеко не ощущаемой. Я положил руку на радио, которое было включено, когда я в последний раз был в этой комнате, и было холодно. Я взглянул на фотографию Сталина, но он ничего не сказал. Он подозрительно уставился на меня своими тусклыми темными глазами, и когда я протянул за руку его спину, чтобы найти фотографию трех энкавэдистов, и заметил, что она пропала, у меня появилось нехорошее предчувствие.

Я вышел из больницы и быстро поехал в дом Батова. Я контролировал и постучал в дверь, но Батов не ответил. У дамы внизу была слуховая трубка, которая выглядела так, как будто она наблюдала Музею Бетховена в Бонне, и она совсем не говорила по-немецки, но ей это и не требовалось; моего опознания было достаточно, чтобы она приняла меня за гестаповца, я полагаю — женщина, конечно, достаточно перекрестилась, как и ожидал Батов, — и вскоре она нашла какие-то ключи и впустила меня в квартиру Батова.

Как только служанка открыла дверь, я, что-то не так: все эксклюзивные книги доктора, которые были поняты так строго раскрыты, теперь лежат на полу, и, предчувствуя, что я вот-вот обнаружу что-то опасное, от меня исходил слабый запах кисло-сладкий тлен в квартире – я взял ключ и отослал бабушку, потом закрыл за собой дверь.

Я вошел в гостиную Батова. Высококачественная керамическая установка в настройке еще была теплой, но неподвижное тело Батова — нет. Он направлен вниз на полубез ковра под лоскутным одеялом из брошенных книг, газет и подушек. Сбоку на его шее была рана, похожая на большой кусок арбуза. Его разбитый и разбитый рот был заткнут носком, а по количеству отсутствующих пальцев на правой руке было ясно, что кто-то готовил его к игре фортепианного концерта Равеля для левой руки на стойке у окна или — скорее, возможно, — методично идентифицировал его: четыре отрубленных на ощупь и больших датчиков были выстроены вертикальным рядом с каминной полки, как окурки. Я задавался особым, почему он придерживался неподвижно и видел его, пока не подкожную инъекцию в его бедре и не понял, что ему ввели какой-то мышечный релаксант, который они использовали в хирургии, и кто-то, кто сказал, что они делают . Должно быть, этого было достаточно, чтобы остановить его движение, но недостаточно, чтобы остановить боль.

Выдал ли он информацию, которая побудила к его вкусу? Судя по тому, как была перевернута квартира, и количество выставленных оттисков, это явно мало выразительно. Если кто-то может выдержать более одного человека, можно обнаружить, что он может выдержать всех пяти.

«Извините», — сказал я вслух, потому что у меня была твердая мысль, что страдания и смерть Батова были вызваны той же самой информацией, которую он мне подтвердил, — фотографическими и документальными доказательствами того, что именно произошло в Катынском лесу. 'Я действительно. Если бы только… если бы я пришел вчера, как сложился, тогда, может быть, ты был бы еще жив.

Конечно, мне уже приходило в голову, что отсутствие лейтенанта Рудакова в своей комнате в СГМА было знакомо с тем, что он встретил такой ужасный же-же конец, но только теперь я начал задаваться особенно, Почему именно инвалидом был этот человек из НКВД. Мог ли Рудаков обмануть Батова, за его оставить думать, что состояние, может быть, хуже, чем было на самом деле? Что может быть лучше, чтобы спрятаться от коллеги из НКВД, чем притвориться умственно отсталым? В таких случаях, не исключено, что доктор Батова убил самого того человека, которого он использует? А разве жизнь не была такой иногда?

Я пошел в спальню. Единственная дочь Батова я не встречалась раньше; Я даже не знал ее имени; все, что я действительно знал о обнаружении, это ее возраст и факт, что она никогда не будет праздновать свое шестнадцатилетие или танцевать «Лебединое озеро» в Париже. выявлению множества полицейских, среди которых были женщины, и, конечно, справедливо сказать, что это сделало меня еще менее чувствительным, чем прежде всего, к выявлению насильственной смерти, но ничтожно мало случаев обнаружения среди ужасающих наблюдений, которые приветствовало меня в той твоей.

Дочь Батова была прикована к четырем углам головы и замучена ножом, как и ее бедный отец. Ее убийца разрезал ее нос по горизонтали и отрезал обе уха, прежде чем вскрыть вены на одной из ее рук. На ней все еще была пара резиновых ботинок. Весьма вероятно, что она вернулась в квартиру после того, как убийце не удалось выудить нужную информацию от ее отца, и он решил отрезать ножом дочь, которая так же была заткнута носком, чтобы заглушить ее громче. крики. Но где, интересно, были ее уши?

В конце концов, я нашел их в нагрудном кармане куртки убитого, как будто он влез в рассмотрение, одну за другую, до того, как Батов сказал ему, что именно он хотел знать.

Быстрый взгляд на спальню подтвердил, что Батов действительно говорил. Портрет Ленина был снят со стен и теперь прислонен к ней. Пространство, которое он покрывал, было просто сырой кирпичной кладкой, несколько кирпичей были вырваны, как центр головоломки. В этом прямоугольном тайнике, на высоте и в наличии складских ящиков, было как раз достаточно места, чтобы спрятать гроссбухи и фотографии, которые доктор Батов мог дать мне.

В ванной я сбросил штаны и сел на унитаз, чтобы подумать с парой сигарет. Без кровавых внешних проявлений двух тел было очевидно следствиеть том, что я и что, как мне казалось, я почувствовал.

Я знал, что оба они мертвы немногим больше денег: тело Батова было завалено книгами и газетами, а это передано, что доступ для самообеспечения мухи был затруднен, но уже массово экспортируемых яиц, которые еще не вылупились в личинки покрывали веками девочки. В зависимости от температуры яиц мух обычно вылупляются личинки в течение суток, особенно если трупы находят в салоне, где теплее, даже в России. Все это переносло, что они, вероятно, умерли накануне днем.

Я знал, что было бы напрасной тратой времени спрашивать даму из дежурного, видел ли она что-нибудь или слышала. Во-первых, мой русский язык не годился для допроса, а во-вторых, ее слуховая трубка вряд ли давала надежду на успех. достаточно детективом, я видел в морге многообещающих свидетелей. Не то чтобы я оказался детективом из отдела футбола после убийства Мартина Квидда.

Квидде открывается рот о том, что он сказал, кому-то в гестапо, полевой полиции, крипо, СС или Вермахт был бы таким же эффективным методом, как убить любого другого, для уничтожения любого будущего шанса, что фон Герсдорф — или один из его коллег — мог бы Гитлера. Ничья жизнь — ни Квидде, ни, конечно, моя потеря — не была важна. По той же причине я узнал, что мне помогли восстановить фон Герсдорфу о Квидде и запись, чтобы объяснить ему, что фон Клюге больше нельзя доверять.

Я знал, что убийце Батова нравилось пользоваться ножом — ножом — такое оружие ближнего боя, что нужно получать удовольствие от поражения, которое ты можешь отнести к другому человеку. Это не оружие для брезгливых. Я мог бы сказать, что человек, убивший Батова и его дочь, был тем же человеком, который двух связистов, Рибе и Грайсса — перерезание горла было, конечно, таким же, — только вот мотивы преступлений появились совсем иначе. .

Я знал, что мне нужно найти Рудакова, даже если он мертв, для борьбы с преступниками. Рудаков слышал все, что Батов рассказал мне о документальных и фотодоказательствах катынского расстрела, и слышал о сделке, которого требуют Батов. Если это не было мотивом для бывшего офицера НКВД, его человека и дочери, то я не знал, что это было. Если он убил Батовых, то, как я догадался, его давно нет, и вряд ли ли полевая полиция поймает того, кто был достаточно изобретателен, чтобы имитировать умственную отсталость в течение большей части восемнадцати месяцев.

Я знал, что должен сейчас же идти в Комендантуру и сообщать об убийствах, которые происходят в случае чрезвычайной ситуации, связанной с полицией и популяцией русских ментов. Смерть погубила так много людей в Смоленске и его окрестностях, что лейтенант Восс понял, не стал ли погибшим заразным в области, вошедшей в его территорию. я и сам читатель узнал об этом.

Но больше всего я узнал, что у меня большие проблемы с министром просвещения и пропаганды, когда я сказал ему, что обещанные мной дополнительные доказательства того, что именно произошло в Катыни, исчезли вместе с имеющимися потенциальными свидетелями, и что теперь мы снова доступны проверка на криминалистику и ни на что другое.

В этом отношении Геббельсу, Германии и катынскому расследованию повезло, что Герхард Бутц был высококомпетентным судебно-медицинским экспертом — более чем компетентным, чем ожидали я или судья Конрад.

Насколько он компетентен на самом деле.

*

Офицерская столовая в Красном Бору была дешевым местом, чем-то напоминала в провинциальной столовой швейцарской гостинице, если не считать русских официантов в белых парадных камзолах и блестящем полковом серебре на буфете; и ни в одной провинциальной швейцарской гостинице, даже в высокой скорости, никогда не было облаков внутри столовой: у деревянного потолка столовой всегда стоял толстый слой табачного дыма, как покрывало стойкого тумана над аэродромом. Иногда я откидывался на спинку стула, смотрел на эту серую дымку и рассказывал себя снова у Horcher's в Берлине или даже у La Coupole в Париже. Еда в Красном Бору была такой же обильной, как и в Бендлерблоке, а с обширной картой вина и выбора пива, досталась позавидовала бы любому берлинскому ресторану, это было лучшее, что есть в Смоленске. Шеф-повар был талантливым парнем из Бранденбурга, и такие берлинцы, как я, всегда проповеди волнение, когда в меню появлялись два его лучших блюда — Кенигсбергский клопсе и пирог с миногой. Так что я был менее чем доволен, когда, как только я отдал официанту свой заказ на обед, ко мне подошел санитар и сказал, что профессор Бухц срочно требует присутствия в своей лабораторной хижине. Я мог бы попросить ординарца передать Бутцу, он подождал до обеда, но фон Клюге сидел за соседним столиком и наверняка слышал подробности сообщений, которые, в конце концов, исходило от кого-то в майорском звании. в Вермахте. Фон Клюге всегда относился к таким вещам очень по-русски и с мрачным видом относился к младшим офицерам, уклоняясь от своих, когда-либо использующих своих желудков. Он был воздержанным человеком и, в отличие от всех нас, мало интересовался развлечениями за круглым столом. Я полагаю, он больше думал об удовольствиях своего банковского счета. Поэтому я встал и пошел искать патологоанатома.

Его импровизированную лабораторию было легко узнать по припаркованному снаружи мотоциклу BMW. Это была одна из самых крупных хижин по внешнему периметру штаба армии в Красном Бору. Я знал, что у Бютца была еще большая и значительно лучше оснащенная лаборатория в городской больнице на Госпитальштрассе, недалеко от главного пункта назначения города безопасности, но он чувствовал себя в большей степени, работая в Красном Бору, в связи с тем, что достигла некоторых немецких врачи, работавшие в больнице в Витебске, были похищены, изувечены гениталиями, а затем убиты партизанами.

К моему удивлению, я застал профессора в компании Мартина Квидде, мертвое тело, которое теперь связано с операцией гробу на деревянном полу. Грубый Y-образный стежок проходил по всей сущности его туловища, как рельсы для электропоезда маленького мальчика, а на макушке его черепа виднелась предательская фиолетовая линия, которая была удалена, а заменена, как если бы это была крышка. на чайнице. Но Бутц вызвал меня не к Квидде для конфиденциального обсуждения; по случаю не сразу.

— Извините, что прерываю ваш обед, Гюнтер, — сказал он. «Я не хотел обсуждать это на всех в столовой».

— Попасть, вы правы, сэр. Никогда не стоит обсуждать судебную мужскую экспертизу, когда другие обзоры пообедают.

— Ну, это довольно срочно. И не сказать, что чувствительный. И я не говорю о наших товарищах-офицеров.

'Что это?' — холодно задан я.

Он снял свой кожаный фартук и подвел меня к микроскопу у замерзшего окна. — Помнишь череп, который я забрал у Катын Вуда? Твой мертвый поляк?

'Как я могу забыть? Вне пьесы Уильяма Шекспира не часто увидишь человека с разлагающейся головой под мышкой».

«Этот польский офицер не был застрелен — как можно было ожидать — из русского пистолета вроде «Токарева» или «Нагана».

— Я бы подумал, что дырка слишком мала для ружья, — пробормотал я.

Бутц выбрал свет возле микроскопа и предложил мне подписаться на гильзу.

— Нет, действительно, вы совершенно правы, — сказал он, когда я проверил в окуляре. 'Совершенно верно. Вы обнаружили, что на латуни четко фиксируются клеймо и калибр.

Говоря, он натягивал армейскую гимнастерку. Осмелюсь сказать, что разрез капрала Квидде поднялся, что у него разыгрался аппетит.

— Да, — сказал я. Геко 7.65. Черт возьми, это же фабрика Густава Геншоу в Дурлахе, не так ли?

— Вы действительно детектив, не так ли? — сказал Бутц. — Да, это немецкий материал. 7,65 не подходит ни к Токарёву, ни к Нагану. Эти пистолеты работают только с патронами калибра 7,62. Но калибр 7,65 подходит для вальтера вроде того, который держит пари, у тебя под мышкой.

Я пожалел плечами. 'Так что вы говорите? Что их все-таки расстреляли немцы?

'Нет нет. Я говорю, что они были расстреляны из немецкого оружия. Видите ли, я случайно знаю, что перед войной завод вывозил оружие и налогы к иванам в Прибалтике. У Токарева и Нагана все в порядке. Наган можно использовать со звукоглушителем, в отличие от любого другого пистолета, и многие карательные отряды НКВД любят его использовать там, где требуется тишина. Это действительно очень тихо. Но если вы хотите согласовать работу как можно эффективнее и быстрее и вас не смущает шум — а я не вижу, чтобы они возражали, особенно особенно Катынского леса, — то вальтер — лучший выбор. ваше любимое оружие. Я не патриот. Не в списке. Вальтер не заедает и не дает осечек. Если вы расстреливаете четыре поляков за один уик-энд, вам потребуется немецкие пистолеты, чтобы захватить эту работу. И я предполагаю, что вы обнаружите, что все четыре части были увенчаны и одними тем же способом.

Тут я вспомнил, как Батов записал портфель, набитый автоматическими пистолетами, и догадался, что это, должно быть, «вальтеры».

— Чертовски сложно утверждать, что всех этих парней расстреляли Иваны, — сказал я. — На случай, если из Варшавы, Кракова и Люблина сюда прибудет делегация видных поляков, в том числе два гребаных генерала, и нам сообщат, что их товарищи расстреляли из пистолетов.

— Я бы совсем не удивился, если бы использовал НКВДо «вальтеры» и по другому поводу. Кроме их надежности. Они могли использовать их, чтобы заменить следы. Это выглядело так, как будто мы это сделали. На всякий случай, если кто-нибудь когда-нибудь обнаружит эту могилу.

Я громко застонал. — Министру это понравится, — сказал я. 'В добавление ко всему.'

Я рассказал ему о Батове и о документальных доказательствах, которых больше не было.

— Извините, — сказал Бутц. — Тем не менее я прошу министерство связаться с фабрикой в Геншоу и узнать, что говорится в их экспортных записях. Возможно, они находят партию наблюдаемых.

— Но вы сказали, что это стандартный немецкий номер, не так ли?

'Да и нет. Я работаю в области баллистики с 1932 года. Я могу сказать вам, Гюнтер, что, хотя калибр остается посещаемым, с годами металлургия питания может довольно сильно измениться. В некоторые годы меди становится немного больше; в другие годы может быть немного больше никеля. И в этой зависимости от того, сколько лет еды, мы могли получить представление о том, когда они были изготовлены, что помогло бы проверить данные об экспорте. Если мы сможем это сделать, то можно с уверенностью сказать, что эта пуля была частью группы безопасности, экспортированных балтийскими иванами, возможно, в 1940 году, когда у нас был пакт о ненападении с товарищем Сталиным. Или еще до того, как нацисты пришли к власти, когда у нас были эти любящие красных ублюдки из СДПГ, которые защити шоу. Это было бы документальным доказательством того, что они это сделали, и почти так же хорошо, как найти пулю российского производства.

Я не видел особых случаев обнаружения своей прежней преданности СДПГ, поэтому молча и отошел от микроскопа.

— Тогда, — сказал Бухтц, — возможно, мы просто приняли польской делегации все, что нам стало известно о телах, которые мы уже нашли, и на этом пока остановились. Нет смысла спекулировать без нужды. В обнаруженных доказательствах, я думаю, мы должны иметь возможность взять на себя как можно большую часть фактической работы на площадке».

'Мне подходит.'

— Кстати, вы говорите по-польски? — уточнил Бутц. — Потому что я этого не делаю.

— Я думал, вы в университете Бреслау?

— Всего на три года, — сказал Бухц. — Кроме того, это очень немецкоязычный университет. Это совсем другая история. Йоханнес Конрад?

«Никакого польского. Просто русский. Он и несколько полевых милиционеров заняты допросом людей в Гнездово, что произошло. В моей идее есть, что Пешков говорит по-французски так же, как по-немецки и по-русски, так что он мог бы помочь. Но министерство также присматривает за начальником запаса из Вены, который хорошо говорит по-польски. Лейтенант Грегор Словенцик.

— Звучит примерно так, — сказал Бутц.

«Раньше он был журналистом. Я думаю, таким образом его знает министерство. Он говорит, и на несколько других приходится.

— Надеюсь, включая дипломатию, — сказал Бухц. — Я никогда не был в этом очень свободен.

— Вы и я оба, профессор. И уж точно не после Мюнхена. В любом случае Sloventzik все сделает за вас.

— Я очень рад это слышать. Мне не нужно больше путаницы прямо сейчас. Боюсь, это было такое утро. Это связьст, которая нашла полевой полиции. Мартин Квидде. Он используется на отряд, лежащий в гробу на полу за задней дверью. — Вероятно, я понял от лейтенанта Восса, вы и он оба думали, что его смерть была совершена.

'Ну да. Мы сделали. Я пожалел плечами. «В его руке был автомат с запрещенным курком. Если не считать оценки, прижатого к его груди, оно выглядело довольно четким, как мне показалось.

— Вы бы так подумали, не так ли? Бутц гордо ухмыльнулся. — Боюсь, что нет. Я выстрелил из этого оружия целую обойму, и ни одна пуля не похожа на ту, что я выколол из шлема жертвы. Это, как я говорил вам ранее. О металлургии? Пуля, которая прошла через его череп, была стандартного калибра 7,65 миллиметра, да. Но это был значительно более тяжелый груз, в котором было немного больше никеля. Капрал был застрелен патроном в семьдесят три гран, в отличие от обычного патрона в шестьдесят гран, который находится в магазине его пистолета и подходит для 537-го полка связи. Груз в семьдесят три граны обычно выдается только полицейским подразделениям и гестапо.

Он был прав, конечно; и – давно – я знал это, но не в последнее время. Вы обнаруживаете достаточное количество свинца, летящего по воздуху, и приближается к получению значения, откуда он берется и сколько весит на весах.

— Значит, кто-то просто рассказывает об этом, как произошло это? — сказал я, как будто действительно не знал.

'Вот так.' Ухмылка Бутца стала шире. — Я сомневаюсь, что во всей этой проклятой стране найдется другой человек, который мог бы сказать вам это.

— Что ж, повезло. Хотя я не думаю, что лейтенант Восс будет настолько доволен. Он до сих пор не раскрыл убийства тех двух связистов.

«Тем не менее, это устанавливает некую вероятность. Тебе так не кажется?

— Вы пробовали звонить сюда по телефону? Это невозможно. Вот ваш мотив, я не должен удивляться. Тем не менее, я не думаю, что Иван стал бы выставлять это напоказ как совершение, не так ли?

— Я не подумал об этом. Он прямо. — Да, я полагаю, это успокаивает немцев в этом городе.

— Тем не менее, сэр, если в футболе виноват немец, было бы неплохо не говорить об этом гестапо. На всякий случай, если они поедут и в отместку вздернут по большему количеству жителей. Я имею в виду, вы знаете, какие они, сэр. Меньше всего нам нужно, чтобы в Смоленск прибыла международная комиссия и обнаружила импровизированную виселицу, на которой выросли русские груши».

— Человек — немец — убит, капитан Гюнтер. Это действительно нельзя игнорировать».

— Нет, конечно, сэр. Но, может быть, пока вся эта история с международной комиссией не завершена, для политических выгод Германии было бы спрятано это, так, под сено в амбаре. Для приличия.

— Да, я это вижу, конечно. Вот что я вам скажу, капитан. Вы когда-то были комиссаром полиции в «Алексе», не так ли?

Я уверен.

— Хорошо. Я обещаю держать в тайне погибшего капрала Квидде, Гюнтер, если ты пообещаешь найти его убийцу. Это звучит честно?

Я уверен. — Вполне справедливо, сэр. Хотя я не уверен, как. До сих пор он неплохо справлялся с заметанием своих следователей.

— Что ж, постарайся. И если ничего не поможет, мы можем подобрать каждого человека с его полицейским пистолетом выстрелить в мешок с песком. Это должно помочь вам значительно сузить круг поиска.

'Спасибо, сэр. Я мог бы принять ваше предложение.

'Пожалуйста, сделай. У вас есть время до конца месяцев. И тогда мне действительно удалось воссоздать иллюстрацию гестапо. Это согласовано?

'Хорошо. Это сделка.

'Хороший. Тогда пойдем пообедаем. Я слышал, сегодня в меню Кенигсбергер Клопсе.

Я покачал головой. — Я уже поел, — сказал я.

Но по правде говоря, из-за запаха формальдегида, трупа и предчувствия смерти, которое я потерял сам, у меня пропал аппетит.


ГЛАВА 6

Среда, 7 апреля 1943 г.

В Смоленском Концертном зале имени Глинки – где же еще? – Я был на фортепианном и органном концерте по приглашению полковника фон Герсдорфа. В программе были Бах, Вагнер, Бетховен и Брукнер, и это должно было переключать всех чувствовать себя хорошо об отечестве, но нас всех только тошнило от того, что мы не дома, а в моём случае снова в Берлине, слушая под более веселую музыку по радио: я бы даже выдержал пару номеров от Бруно и его Swinging Tigers. Конечно, впоследствии аристократом, фоном Герсдорфа был Железный крест в области классической музыки. Он даже привез с собой антикварную партитуру в кожаном переплете, которую он исследовал во время « Хорошо темперированного клавира» Баха , которая не показала себя очень эмоциональной, но и немного кричащей — немного похоже на то, как взять «Правила игры» на футбольный матч.

После концерта мы пошли в офицерский бар на Офицерштрассе, где в тихом уголке, который казался на пути в миллион километров от боулинга в Немецком клубе в Берлине, полковник сказал мне, что получил телесообщение о том, что Ганс фон Донаньи и пастор Дитрих Бонхёффер наконец- на улице Принца Альбрехтштрассе.

— Если они будут пытать Ганса, он может узнать о бомбе Куантро, обо мне, генерале фон Трескоу и обо всем, — сказал он неловко.

— Да, мог, — сказал я. — На самом деле это весьма вероятно. Немногие мужчины могут выдержать допрос в гестапо.

— Как вы думаете, их пытают? он определил.

— Знакомы с гестапо? Я пожалел плечами. 'Все это зависит.'

'На что?'

— О том, насколько сильны их друзья. Вы должны понять, гестапо — трусы. Они не будут представлять мужчину такое представление, если у него есть особенно хорошие. Нет, пока они не прочитают партитуру так же надежно, как ты в концертном зале. Я покачал головой. — Я мало что знаю о пасторе…

— Его сестра Кристель замужем за Гансом. Его мать - графиня Клара фон Хазе. Кем была внучкой Карла фон Хазе, который был пастором кайзера Вильгельма II?

— Я не заметил таких, — вежливо сказал я. — Мало ли близок ваш друг Ганс фон Донаньи к адмиралу Канарису?

— Достаточно близко, чтобы ранить их. Канарис уже сейчас находится в списках окружения SD; так же как и босс Ганса, генерал-майор Остер.

— Это цифры. РСХА никогда не любила делить ответственность за сбор разведданных и обеспечение безопасности. Ну а как же министерство юстиции? Фон Донаньи когда-то там работал, не так ли?

'Да, он сделал. Он был советником рейхсминистра Гюртнера с 1934 по 1938 год и познакомился с Гитлером, Геббельсом, Герингом и Гиммлером — со всей адской командой».

— Тогда это точно поможет. Вы не пытаете того, кто был в дружеских отношениях с источником, пока вы действительно не реализуете в том, что реализуете. Гюртнер тоже может помочь.

'Боюсь, что нет. Он умер пару лет назад. Но Ганс очень хорошо знает Эрвина Бумке. Он старший нацистский судья, но я уверен, что он содержит Гансу, если сможет.

Я пожалел плечами. — Значит, он не совсем без друзей. Так что это наверняка отпугнет гестапо. Кроме того, фон Донаньи - аристократ, и у него армия, а армия заботится о своих. Скорее всего, кровь будет ощущаться на военном суде.

— Да, верно, — сказал фон Герсдорф с ощутимым облегчением на красивом лице. «В вермахте есть высокопоставленные лица, которые развиваются за его счет, хотя и тихо. Например, дядя генерала фон Трескова, фельдмаршал фон Бок. И, конечно же, фельдмаршал фон Клюге.

— Нет, я сказал. — Я бы вообще не стал считать на Умного Ганса.

— Чепуха, — сказал фон Герсдорф. — Фон Клюге может быть немного пруссаком в своих чувствах долга и чести, но я твердо верю, что Гюнтер — хороший человек. Хеннинг фон Трескоу уже больше года является главным его операционным директором и…

Я покачал головой. «Давайте подышать воздухом».

Мы вышли на улицу и прошли по Гроссе Кронштадтерштрассе до стены Смоленского Кремля. На фоне пурпурного неба, усыпанного звездами, крепость выглядела так, словно была сделана из имбирных домов, как съемный домик, который я ел каждое Рождество в детстве. Там, в холодной тишине, я чиркнул спичкой о кирпиче, мы закурили, и я рассказал ему то, что рассказал мне Мартин Квидде.

— Не могу в это общаться, — возразил фон Герсдорф. — Не такого человека, как Гюнтер фон Клюге. Он из очень знающей семьи.

Я смеялся. — Ты действительно думаешь, что это имеет значение, не так ли? Старый аристократический кодекс?

'Конечно. Он должен. Да, я вижу, ты читаешь это очень забавным, но это то, чем я прожил всю свою жизнь. И я твердо верю, что это спасет Германию от абсолютной единственной катастрофы».

Я пожалел плечами. 'Может быть. Но я все еще прав насчет фон Клюге. Вы не можете доверять ему.

'Нет, вы ошибаетесь. Он знает моего отца. Они из одной части происходят в Пруссии. Любин и Позен не так уж далеко друг от друга. Этот ваш капрал, случается, ошибается.

— Он не ошибается, — сказал я. 'Не в списке.'

'Ты уверен?'

— Совершенно уверен. Я сам не слышал, но он говорит, что есть запись разговора Магнита Гитлера здесь, в Смоленске, с фоном Клюге. В Красном Бору.

— Боже мой, где?

— Это совершенно безопасно. Я вынул кассету из кармана пальто и протянул ему.

Фон Герсдорф какое-то время тупо смотрел на него и покачал головой. Наконец он сказал: «Ну, если это правда, это многое снижает. Гюнтер передумал нас всех стрелять в Гитлера в Западной Австралии. Все его уклонения теперь объясняются. Все его придирчивые возражения. Правда, Хеннинг до сих пор не простил этого. Но это: это что-то другое. Что-то весьма презренное.

— Не могу не согласиться.

«Чертов ублюдок. Подумайте только, что Хеннинг положил вето на бомбу в Красном Бору, чтобы сохранить жизнь Гюнтеру. Мы могли бы пригвоздить Гитлера там, без тени сомнения. Видите ли, проблема всегда одна и та же: увести его Гитлера подальше от штаб-квартиры, где он хорошо защищен. Я не могу представить, что мы когда-нибудь снова судим его в одиночестве. Пошло все к черту.

— Да, жаль.

— Это капрал, — сказал фон Герсдорф. — Ему можно доверять?

— Теперь он может, — сказал я.

— Как вы можете быть уверены?

— Потому что он мертв. Я выстрелил в него. Этот идиот угрожает самым разным людям. Ну, вы можете себе представить, чем это закончилось. По случаю, я предполагаю, что вы можете. Если вы не можете, то, возможно, вы не настолько склонны к заговорам, как я думаю, вам необходимо быть. И не такой безжалостный.

— Вы убили его?

— Если тебе больше нравится это слово. Да, я убил его. У меня не было выбора, кроме как убить его.

«Хладнокровно».

— А это от человека, который собирался взорвать Гитлера в воскресенье.

— Да, но Гитлер — чудовище. Этот парень, которого ты убил, был всего лишь капралом.

— Маловероятно, что я помню Гитлер, тоже был капралом. А как насчет вашей бомбы Куантро? Убил бы не только Гитлер, но и его пилота, и его фотографа, и, может быть, его гребаную собаку, насколько я знаю.

Я усмехнулся, почти наслаждаясь его брезгливым дискомфортом, а затем изложил возможную цепочку причинно-следственных связей, включающую скомпрометированного фельдмаршала фон Клюге, допрашиваемого гестапо, и из-за чистых паников сообщающего им обо всем, что он знал обо всех армейских заговорах против убийства лидера, вылупившегося в Смоленске. Как телеологическое изложение произошло не случайно, но было достаточно, чтобы предотвратить исключение придирки со стороны моего конкретного друга.

— Да, я понимаю, чем это завершилось, — сказал фон Герсдорф. — Но если кто-нибудь расследует смерть этого человека? Что?

— болезни, вы наверняка мне побеспокоитесь об этом.

Мы дошли потом до его машины, а вернулись в Красный Бор. Дорога вела мимо Катынского леса, нынешних прожекторов и усиленно охраняемых мародерами, хотя охрана, вероятно, не отпугивала жителей и дежурных чувствительных солдат: днем в лесу побывало множество экскурсантов, пришли посмотреть на эксгумацию из-за защитного кордона, поскольку фон Клюге запретить доступ к запрету.

— Как идут раскопки? он определил.

— Не очень хорошо, — сказал я. «Многие из мужчин, которые до сих пор откопали, случились поляками, говорящими по-немецки. Офицеры фолксдойче с западного берега реки Одер, которая у вас в лесу, не так ли?

— Вы говорите, силезские поляки?

'Вот так. Так же, как вы, возможно, были бы, если бы ваша семья была богата немного дальше на восток. Я немного беспокоюсь о том, что это может не понравиться польской делегации, когда она прибудет сюда послезавтра. Возможно, что нам наплевать на них только потому, что они фольксдойче . Как будто нам было бы наплевать, если бы они были стопроцентными поляками.

— Да, я понимаю, как это может быть неловко.

«И уж точно не помогло то, что кто-то в Берлине проговорился, что эти люди были теми же людьми, которые держали Советы в двух лагерях: Старобельске изель Коске. Двенадцать тысяч. Теперь я почти уверен, плюс-минус несколько сотен, но в Катынском лесу похоронено всего собранного человека. Мы не нашли ни одного человека, который был в Старобельске.

Фон Герсдорф повернул голову. — Да, я слышал об этом от профессора Бютца.

— Этот человек полон хороших новостей. Он еще не нашел ни одного польского офицера, застреленного из русского оружия».

— Боюсь, есть и другие плохие новости. Я получил телетайп от Тирпитцуфера в Берлине. Абвер предупредил меня, что завтра мы ожидаем посетителей в Катынском лесу, хотя я должен сказать, что он вряд ли ли выдающийся. Все, кроме.

'Ой? Это кто?

— Тебе это ни разу не понравится.

— Вы что-то знаете, полковник? Я привыкаю к этому.


ГЛАВА 7

Четверг, 8 апреля 1943 г.

В конце лета 1941 года до меня дошли слухи вокруг «Алекса» о зверстве, которое захватило полицейский батальон в месте под названием Бабий Яр под Киевом. Но это был только слух, и в то время его легко опровергнуть, потому что тогда даже был полицейский задержан, что ты не преступник. Странно, как быстро эти вещи меняются. К весне 1943 года у меня было достаточно опыта общения с нацистами, чтобы понять, что у них чем хуже звучал слух, тем больше вероятность того, что он обнаружен правдой. Кроме того, я уже видел кое-что из того, что произошло в Минске, и это было достаточно скверно — меня до сих пор не следует воспоминание о том, что я там видел, — но в Берлине никогда не использовались такие приглушенные тона ужаса , чтобы говорить о Минске, как они привыкли, когда они упомянули Бабий Яр. Все, что я знал наверняка, это то, что в течение одного сентябрьского уик-энда в овраге было расстреляно до тридцати пяти тысяч еврейских мужчин, женщин и детей, и что начальник, руководивший этой операцией, — полковник Пауль Блобель — стоял рядом с меня в Катынском лесу.

Я предположил, что Блобелю было около пятидесяти, хотя он выглядел намного старше. Тени под его глазами были полны тьмы, которая была намного больше, чем глубина кожи. Он был лысым, с узким сознанием и длительным носом. Случай, это было мое воображение, но в Блобеле было что-то от ночи, и я ничуть не удивился бы, если бы пальцы и ноги на руках, которые он крепко держал за спиной, были сопоставлены с такими же показателями, как ноги его низких каблуков. Он носил свой черный СД-плащ, застегнутый до стены, как кондуктор автобуса зимой, но выглядел на весь мир так, как будто он пришел из той самой ямы, возле которой мы стояли.

«Вы, должно быть, капитан Гюнтер», — сказал он мне с акцентом, который мог быть берлинским, и напомнил мне, что среди многих вещей человек может есть на завтрак, некоторые из них выходят из большого количества алкоголя.

Я уверен.

— Вот рекомендательное письмо, — сказал он с шепелявой, с грызуновой серьезностью, показывая мне тщательное заказное письмо. «Я прошу вас обратить внимание на подпись страницы».

Я просмотрел содержимое, зарезервированное «Операция 1005», и глава массива, чтобы «предполагалось всякое содействие в выполнении его сверхсекретных приказов». Я также отметил трудно было не прочитать на несколько раз, просто чтобы удостовериться, а потом очень тщательно сложить ее, прежде чем отдать обратно, бережно, как будто бумага была пропитана серой и могла в любой момент вспыхнуть пламенем. Письмо было подписано самим шефом гестапо Генрихом Мюллером.

— Как будто я сидел впереди класса, — сказал я.

«Группенфюрер Мюллер поручил мне очень деликатное задание, — сказал он.

«Ну, это меняет дело».

'Да.' Он тонко подтянут. — Да, не так ли?

У меня определенно не было никакого желания проводить время в компании такого человека, как этот. Легче всего было бы сказать ему, чтобы он исчез; и в конце концов, присутствие Блобеля – да еще в форме полковника СД – противоречило всему, о чем я договорился с рейхсминистром Геббельсом. Но поскольку я хотел, чтобы этот человек уехал из Катынского леса, как можно скорее, я был полон решимости ответить на его вопросы и управлять с его миссией — Каким образом это было в моих силах. Меньше всего я хотел, чтобы Блобель вызвал проблемы в штаб-квартире гестапо, а Блобель обрушил на нас всю власть Мюллера, потому что я или кто-то другой помешал ему, и, что хуже всего, чтобы Блобель все еще был там на следующий день , когда прибыла польская делегация. в Смоленске.

Он, очевидно, немного расслабился после моей неудачной его шутки, и из кармана вытащили фляжку из гофрированной стали, которая была почти такой же большой, как банк солдатского противогаза. Он отвинтил крышку и протянул фляжку мне. Я взял за правило никогда не пить со своими клиентами, но уже давно не мог понять этого стандарта. Кроме того, это был хороший шнапс, и часть большой помощи притупить на мои настроения эффект компании, которую я включаю, не говоря уже о деле эксгумации четырех жертв смерти. Вонь человека разложения выглядела всегда, и я никогда не задерживался возле главной могилы, прежде чем закурил сигарету или прикрыл нос и рот носовым платком, пропитанным одеколоном.

— Чем я могу быть вам полезен, полковник?

— Могу я говорить откровенно?

Я оглянулся на обнаружение перед нами: десятки русских военнопленных были задержаны рытьем, что теперь стало известно как «Могила номер один» — L-образной траншеи двадцати восьми двадцатилетнем возрасте и двадцати шестидесяти. В отношении ряда входят около двухсот пятидесяти тел, но, по имеющимся данным, в отношении которых входят около двухсот пятидесяти участников. Теперь, когда земля оттаяла, копать было достаточно легко; Труднее всего было вытащить воспаление, и необходимо было соблюдать большую осторожность при переносе трупа из-за возможного переноса тела, когда одновременно возникали подъемы до четырех человек.

— Не думаю, что они будут возражать, — сказал я.

— Возможно, нет. Что ж, как вы, наверное, знаете, около полутора лет назад — в рамках операции «Барбаросса» — по всей Украине и западу России возникла необходимость полицейской акции. Тысячи ожидаемых событий были — возможно так, переселены на постоянное жительство?»

— Почему бы не сказать «убит»? Я пожалел плечами. — Это то, что вы имеете в виду, не так ли?

'Очень хорошо. Допустим, их убили. Мне действительно безразлично, как мы это описываем, капитан. Несмотря на то, что вы, возможно, слышали, некоторые вещи не требуют ко мне никакого отношения. Сейчас это очень важно, что мы делаем по этому поводу».

— Мне кажется, сожалеть уже поздно, не так ли?

— Вы ошибаетесь. Блобель сделал еще один глоток из фляги со шнапсом. — Я здесь не для того, чтобы официально состоялось. Лично я не мог участвовать в ужасных действиях среди очевидцев гуманитарного права и был вынужден вернуться домой с фронта. За то, что генерал Гейдрих резко оскорбил меня и обвинил в том, что я неженка и годна только для изготовления фарфора. Это были его слова.

— У Гейдриха всегда была оборотная речь, — сказал я.

«Он был мне совершенно не симпатичен. И после всего, чего я добился для отряда охраны.

Я не решался дать еще ему один словесный выпад. Возможно ли, что я недооценил Пола Блобеля? Что он не был военным преступником-убийцей, сколько его слышали? Что, может быть, у нас с ним было что-то общее? Услышав рассказ Блобеля о том, как Гейдрих обращался с ним в прошлом году, нетрудно ощущалось, что по сравнению с ним я наслаждался чем-то вроде очаровательной жизни. Или он был просто бессовестным лжецом? С моими коллегами в РСХА всегда было сложно говорить.

«Моя оперативная роль здесь — просто роль общественного здравоохранения», — сказал он. «Я не говорю о метафорическом общественном здравоохранении, о том, что вы слышите в этих глупых пропагандистских фильмах — знаете, в тех, в которых евреи приравниваются к паразитам? Нет, я не говорю о проблемах гигиены окружающей среды. Видите ли, многие из массовых захоронений, которые остались после конкретных полицейских угроз, угрозы обнаруживают серьезные проблемы со здоровьем на земле, которые, как надеются, в конечном итоге будут охватывать немецкие эмигранты. Некоторые могилы стали весьма ощутимой экологической опасностью и теперь грозят экологическими катастрофами для окружающих их территорий. Я хочу сказать, что выбросы из некоторых тел попали в грунтовые воды и теперь ставятся водозаборы под международные колодцы ивальной воды. Следовательно, генерал Мюллер поручил мне эксгумировать некоторые из этих тел и избавиться от них более эффективно. И причина моего наблюдения здесь, в Катынском лесу, состоит в том, чтобы посмотреть, возможно ли мы что-нибудь узнать от Советов об избавлении от большого количества умерших людей.

Я закурил. Табачный дым помогает бороться только с запахом эксгумации, но и с мухами; это уже становилось невыносимым, а был еще только апрель. Дьяков сказал мне, что, по его мнению, нежелательным месяцем для мух в Смоленске был май. Бутц отказа от запрета курения в этом месте. Никто не рассчитывал настойчивость мух, и курение было обнаружено, что отпугивало их. Почти все российские военнопленные работали в могиле номер один с постоянной сигаретой во рту, что для некоторых было достаточно платой за неприятную работу, которую от них требовали.

— Как выяснилось, — сказал я. «Все жертвы до сих пор были застрелены точно таким же образом. Я имею в виду именно — с обнаружением у нескольких человек, с очень близким присутствием и при том же выступе в основании черепа. Почти все выходные раны располагаются между носом и линией роста волос. Несомненно, энкавэдэшники, проводившие именно эту спецоперацию, повторяли это неоднократно. Действительно, они гуляли так много раз, что даже улучшения, где и как будут падать тела в могилу. На самом деле вы можете с абсолютной уверенностью сказать, что никого не было позволено просто упасть, как дохлая собака. В этом могиле может быть двенадцать слоев тел. Головы стоящих в каждом ряду как бы следятся за ногами мужчин внизу, и при этом не было ничего, что не подлежало бы обдумыванию и планированию. Когда все мужчины были мертвы или, по крайней мере, были расстреляны, сверху насыпали тонны песка, что помогло спрессовать тела в один мумифицированный пласт. Даже процесс разложения, по-видимому, был усовершенствован НКВД. Жидкости, просачивающиеся из тел, вероятно, формируются воздухонепроницаемой пленкой вокруг лепешки. Наконец, намогилу снова посадили березы. Это действительно очень методично, и наша самая большая проблема в том, что касается эксгумации, была опасная вода – из-за большого снега – которая затопила могилы и поэтому сейчас так плохо том пахнет. Несколько недель назад вы могли бы, стоя здесь, обнаружить присутствие в земле. Теперь, как вы, без сомнения, можете судить сами, это пахнет глубокой дырой в самой аду.

Блобель верно, но запах его ничуть не смутил.

— Да, там внизу все очень хорошо организовано, — признал он. «Раньше я был архитектором и недостроенными фундаментальными работами, а также эту могилу видел. Удивительно на самом деле. Удивительно, как что-то невероятно изящное вообще было объемно. Он сделал паузу. — Собственно говоря, как это было вокруг?

— Кажется, голодный волк выкопал бедренную кость, — сказал я.

— Ты действительно в это веришь?

Я пожалел плечами. «Мне и в голову не приходило верность тому другому. Кроме того, в этих лесах много волков.

— Видел?

— Нет, но я слышал несколько раз. Почему? У вас есть альтернативная теория, сэр?

'Да. Мародеры. Местные иваны охотятся за чем-то ценным. Часы или обручальное кольцо – хоть золотой зуб. По моему опыту, славяне украдут что угодно, даже если для этого будут доступны несколько мертвых тел. Я видел его раньше, в Киеве. Но ничего нового в этом, конечно, нет. Люди грабят могилы со временных фараонов.

— Ну, они бы зря вернулись сюда. Мы не нашли у бедолагов особых погребальных сокровищ для загробной жизни. Я бы сказал, что НКВД избавило их от всего ценного.

— Это стандартная практика у коммунистов, не так ли? Перераспределение богатства».

Блобель увеличил свою маленькую шутку. Это было лучше, чем у меня было, но я не был в настроении улыбаться – не с таким нытьем в жизни.

— Скажите, капитан Гюнтер, вы предлагаете рассчитать трупы?

— Нет, я сказал. «Политическая ситуация очень деликатна и, кажется, воспроизводится. Так мне сказали в министерстве. Поэтому мы решили оставить это конкретное решение для рассмотрения самих поляков. Они должны быть здесь завтра. Скорее всего, их легкие перезахоронить. Во время случая, пока.

'Все они?'

Я пожалел плечами. — Не мое решение, слава богу. Я всего лишь полицейский.

— Я уже раньше слышал это. Блобель повышен. — И все же, — добавил он, — сжечь их тоже не так-то просто. Особенно, когда трупы влажные. Поверь мне, я знаю. И конечно это такая трата драгоценного бензина и дров. Но даже когда вы сожгли их почти дотла, остается пепел, от которого нужно избавляться. Это тоже надо прикрыть. И, кроме того, так мало времени, чтобы все сделать как следует».

'Ой? Почему это?

— Русские идут, конечно. Менее чем через полгода вся эта территория будет захвачена. Если ты не сожжешь эти чертовы тела до слоя пепла, все возможно, чтобы найти, что мы убили их всех.

«У вас есть точка там». я плюнул; это было то или рвота. Запах действительно действовал на меня сейчас — это и разговор. — Достаточно насмотрелся? Я выбрал его.

'Да, я так думаю. Вы очень помогли.

— Это утешение.

Блобель снова повышен. «Ну, я не могу оставаться здесь и болтать, мне нужно успеть на самолет».

— Уходит так скоро?

Он прямо. 'Боюсь, что так.'

— Подарить до аэропорта? Мне не терпелось избавиться от него до представителя польской делегации.

'Очень мило с Вашей стороны.'

'Это не проблема. Куда ты собираешься теперь?

'Киев. Потом Рига. А потом в Кульмхоф. Или Хелмно, как его называют местным.

— Что в Кульмхофе?

«Ничего хорошего, — сказал Блобель, — лучше, чем картина Тициана, которая испортилась», и я ему поверил; Много позже я пришел к выходу, что это была единственная верная вещь, которую он сказал за все утро.


ГЛАВА 8

Накануне в Катынском лесу прибыл Польский Красный Крест — вся футбольная команда из одиннадцати представителей, включая доктора Марианы Водзинского, судмедэксперта из Кракова с каменным лицом, и трех лабораторий. В Германии имя Мариан, как правило, носит мужское имя, и когда лейтенант Словенцик узнал, что доктор Мариан Крамста вылетает на следующий день из Бреслау, чтобы помочь профессору Бутцу, он, естественно, предположил, что доктор Крамста будет так же суров к глазам, как и доктор Водзински, если я не против забрать из аэропорта. Я меньше возражал, когда внимательно изучил список пассажиров и заметил, что доктор Крамста был Марианной. Я совершенно не возражал, когда увидел ее лакированные туфли-лодочки с бантиками из корсажа, происходящими по трапу из Берлина. Ее ноги были не менее питательны, чем ее туфли, и общий эффект, который нашел я особенно изящным, был приветом только неуклюжим неуклюжим, который обнаружил ее на взлетной полосе, достигнувший в мгновение ока потерянного овладения его манерами.

— Это ноги, — сказала она. «Подходящая пара, когда я последний раз смотрел».

Слишком много внимания.

— Разве не так?

'Не в списке. Если я вижу красивую пару ног, то, естественно, я просто платю за них подписчиком. Дарвин проводил это обследование. Вы могли слышать об этом.

Она улыбнулась.

«Я должен был послушать пилота и надежно спрятать их в футляре для винтовки, где они не могут вызывать никакого вреда».

«Я, конечно, не против того, чтобы меня подстрелили за благое дело», — сказал я.

— Это можно устроить. Но пока я приму это за комплимент.

'Я, чтобы хочу тебя. Давненько я не раздавал их с такой готовностью.

Я собрал ее сумки с верхней ступеньки и понес их в машину, но и только – они были загружены.

— Если здесь еще туфли, — сказал я, — я должен вас предупредить. Никакой полки балов фельдмаршал не рассматривает.

— В основном это научное оборудование, — сказала она. — Мне жаль, что его так трудно нести.

— Право, я совсем не против. Я мог бы носить и носить для вас весь день.

— Я это запомню.

— Вы знаете, профессор Бухтц не сказал мне, что ждет даму в Смоленске.

«Я выплевываю слишком много табачного сока, чтобы он мог думать обо мне так, — сказала она. — Но я полагаю, он сказал вам, что ждет доктора. Как ни странно, и то, и другое возможно, даже в Германии».

— Ты напоминаешь мне, что я должен вернуться туда как-нибудь.

— Давно здесь?

'Не знаю. Гинден президентбург все еще?

'Нет. Он умер. Девять лет назад.

— Думаю, это ответ на твой вопрос.

Я закончил складывать ее сумки в багажник «Татры», и она предложила мне сигарету из баночки «Карузо».

— Давненько таких не видел, — сказал я и зажечь меня.

«Друг в Бреслау поставляет мне хорошие сигареты. Хотя не знаю, долго ли.

— У тебя там есть друг. Я уверен в сумках. — Это все?

'Да. И спасибо. Теперь все, что вам нужно сделать, это помочь мне с ними, куда бы мы сейчас ни направлялись. Я просто молюсь, чтобы была ванна.

— О, есть. Есть даже горячая вода, чтобы налить в него. Я могу попечатать тебе спину, если хочешь.

«Вижу, к машине прилагается лопата», — сказала она. — Это для того, чтобы учить шофера по голове, если у него появятся какие-нибудь любовные мысли?

'Конечно. Вы могли бы использовать его, чтобы похоронить меня тоже. Так или иначе, в этой части мира происходит много планов».

— Так я слышал.

— Не знаю, считал ли это любовной идеей, но если бы я знал, что это ты, я бы подвез нас лучше.

— Ты имеешь в виду с окнами? И место вместо седла?

— Дай мне знать, если хочешь опустить верх.

— Имеет ли это значение?

'Возможно нет.'

Одной рукой доктор Крамста накинул на ее шею черный меховой палантин, а другой — лацканы ее пальто в тон. Волосы под маленьким плащом, расшитым черными бусами, были рыжими, но не такими красными, как рот, полный, как ваза со спелыми вишнями. Ваша грудь была не менее полной, и мне почему-то запомнились две церкви по обеим сторонам Жандарменмаркта – Французская церковь и Новая, с их идеально подходящими друг к другу куполами. Я сузил глаза и бросил на нее расплывчатый взгляд, но сколько бы раз я ни делал это и изо всех сил старался сделать ее уродливой, она все одинаково выглядела красивой. Она, конечно, это знала, и большинство для большинства женщин это было бы недостатком, она знала, что я знаю, что она это знала, и почему-то естественно, что все в порядке.

Когда она завела машину и достигла пути.

— Ты знаешь мое имя, — сказала она. — Но я, кажется, не знаю твоего.

«Меня зовут Бернхард Гюнтер, и я почти три недели не разговаривал ни с кем, с кем хотел поговорить. До тех пор, пока вы не сошли с того разговора. Теперь мне кажется, что я ждал твоего признания или конца света. Некоторое время назад я действительно не возражал против этого, но теперь, когда ты здесь, у меня появилось это внезапное необъяснимое желание предпринять еще немного. Может быть, даже достаточно долго, чтобы заставить вас смеяться – если это не звучит самонадеянно.

'Рассмеши меня? С моей работой это не так просто сделать, герр Гюнтер. Большинство мужчин сдаются, когда понюхают мои обычные духи».

— А что это может быть, доктор? На всякий случай, если я проезжаю мимо филиала Wertheims.

«Формальдегид номер один».

'Мой любимый.' Я пожалел плечами. «Нет, правда. Конфликт я был полицейским из отдела футбола в полицейском президиуме на берлинской Александерплац.

— Это предотвращает твой странный вкус в парфюмерии. Так что ты делаешь в Катын Вуд? Вероятно, я слышал, это не совсем детектив. Все в Европе знают, кто убийца.

«Сейчас я иду по канату между Бюро по военным делам и Министерству просвещения. Более того, я работаю без сети.

«Звучит как акт».

'Это. Я должен быть уверен, что здесь все идет гладко. Как настоящее полицейское расследование. Конечно, это не так. Но это тогда Россия для вас. Человек, который боится неудачи, никогда не должен приезжать в Россию. У нас действительно были проблемы.

«Это интересный подписчик на это».

«У меня много интересных отзывов смотреть на самые разные вещи. У тебя есть что-нибудь особенное, чем заняться сегодня вечером?

— Я надеялся на ужин. Я голоден.

— Ужин в семье. И есть хороший повар. Из Берлина.

— После этого я обнаружил, что вы видите мне собор.

— С удовольствием.

«Соборы всегда лучше всего ночью. Особенность в России.

— Вы говорите так, будто бывало в России, доктор Крамста.

«Мой отец был дипломатом. В детстве я жил во многих местах: Мадриде, Варшаве и Москве».

— А какой из них вам понравился больше всего?

«Мадрид. Если бы не гражданская война, я бы, наверное, сейчас там жил.

«Я думал, что после гражданской войны у хорошего врача будет много возможностей».

— Чтобы исправить эту страну, герр Гюнтер, неизбежно больше, чем коробка травмопласта. Кроме того, кто вообще сказал, что я хороший врач? Мои манеры у сотрудников всегда не встречаются, если не сказать больше. Я никогда не ладил с жителями. У меня не хватает терпения на все их боли, боли и воображаемые поражения. Я предпочитаю работать с мертвыми. Мертвые никогда не жалуются на отсутствие у вас сострадания или на то, что вы не даете им нужное лекарство.

— Тогда тебе лучше пристроиться здесь, в Смоленске. По известным оценкам, в Катынском лесу захоронено до четырех тысяч тел.

— Да, я слышал объявление по берлинскому радио во вторник вечером. Только они, кажется, предположили, что это скорее двенадцать тысяч.

Я улыбнулась. «Ну, вы же знаете, как Радио Берлин относится к фактам и цифрам».

В штабе группы в Красном Бору я от докторвела Крамсту в ее квартире, вынес багаж через дверь и вручил ей грубую маленькую карту комплекса.

— Вон там моя хижина, на случай, если я вам для чего-нибудь понадоблюсь, — сказал я ей. «Сейчас я иду на место. Именно там в наши дни почти всегда можно найти профессора Бутца. Ты пойдешь со мной. В случае необходимости увидимся за ужином.

— Нет, я пойду с тобой, — сказала она. «Я очень хочу начать».

Когда я вернулся, она переоделась в белые брюки, белый тюрбан, белые пальто и высокие сапоги; она была похожа на шоколадную мавру Саротти, но ей это все равно шло чертовски: у меня всегда была слабость к женщинам в белых халатах. Я поехал обратно в лес и припарковал Татру. Она тут же достала носовой платок, брызнула на него духами «Карат» и поднесла к носу и ртуть.

— Вы действительно были здесь какое-то время, не так ли? она сказала.

«Мне было жаль слышать о Гинденбурге».

— Гнездово, — сказала она, пока мы шли по склону к краю могилы номер один. — Это означает Козья гора, не так ли?

— Да, но коз здесь не увидишь. В этих лесах есть волки. И чем ты это скажешь, я не имею возможности обнаружить себя. Настоящие.

— Ты говоришь это только для того, чтобы напугать меня.

— Поверьте мне, доктор, здесь полностью существует пострашнее, чем несколько волков.

Ближе к вершине склона мы увидели построенный деревянный сарай. Было предусмотрено несколько существующих групп, и с помощью перевода лейтенанта Словацкого Бухтца, которые разговаривали с группой худощавых, угрюмых лиц лица, были простым Польского Красного Креста.

Восс подошел, как только увидел меня. Я представил его доктору Крамсте, которая быстро извинилась и пошла к профессору Бутцу.

— Это тот новый патологоанатом, которого ожидал Бутц?

«Мм хм».

«Тогда я думаю, что просто решил оставить свое тело в науке».

— Ну, не умирай еще. Ты нужен мне здесь, в Смоленске.

"Может быть, вы вызываете это", сказал он. — Думаю, я причастен к встрече связистов.

Сдерживая на мгновение каждую тревогу, я был уверен. «Давайте послушаем».

— Это довольно неловко, сэр.

Я сжал кулак за спиной. Не то чтобы я собирался ударить Восса. Я предполагаю, что подготовил себя к тому, что грядет.

Но у Восса было совсем другое свидетельство того, что произошло с Рибе и Грайссом.

«Прошлой ночью мои люди задержали армейского водителя, направлявшегося в Красный Бор, у которого в кузове грузовика была спрятана русская девушка. Имя Таня. Один водитель сказал, что неожиданно, чтобы подарить девушке, но девушка была довольно хороша собой и одета с изюминкой – красивое платье, туфли, шелковые чулки, и она немного говорила по-немецки. Что необычно для персика Попова. Также при обыске в сумочке нашли бутылку мистикума. Это довольно дорогие духи, сэр, даже дома.

— Да, я начинаю видеть. Вы говорите, что она была шелком.

— В случае возникновения, полушелковая. У нее была дневная работа. Так или иначе, мы запросили Таню, и сначала мы получили кремлевскую стену, но после того, как мы пригрозили сдать ее в гестапо, она заговорила; и когда он узнал, что сказала нам Таня, водитель дал нам оставшуюся часть установки. Его зовут Ройт, Виктор Ройт. Кажется, что кто-то из парней обнаруживает управляющую группу девушек по вызову. Для офицеров. Обычно всем, что нужно было сделать, это с Рибе или Квидде, и они звонили в гостиницу «Глинка», где швейцар — парень в казачьей шинели — заходил за угол в квартиру на Ольгаштрассе и приглашал одну из девушек. универмаг на Кауфштрассе, где они были тайно пронесены через черный ход. Но на этот раз Тане велели ждать возле квартиры шофера из 3-го мотострелкового полка, который заберет ее и привезет прямо сюда».

Я уверен. Универмаг ГУМ на Кауфштрассе было задержано большинством офицеров в Смоленске. Красный Бор был только для генерального штаба.

«Девушки с Ольгаштрассе были на голове выше шлюх Глинки. Их выбрали, потому что они были любителями и потому что они всегда были арийцами, красивой одеждой и хорошими манерами. Надежда, кажется, Таня, которую мы подобрали, работала медсестрой в Смоленской государственной медицинской академии. И вот что действительно интересно, сэр. Швейцария у Глинки, оказывается, его фамилия Рудаков. Точно так же, как тот парень, которого объявили пропавшим без вести из больницы, парень, который может быть от коронавируса до смерти от доктора Батова и его смерти. У Олега Рудакова есть брат, который служил в НКВД. По некоторым данным, по некоторым другим девушкам, обнаруженным в квартире на Ольгаштрассе.

Я понимаю. И где он сейчас?

— В том-то и дело, сэр. Он тоже исчез. Когда мы пришли к нему в квартиру на Гласбергштрассе, шкаф был пуст, и вся его одежда исчезла».

— Я думаю, это самое время мне, тот офицер, для которого оправдана сказала Таня.

— Это был капитан Хаммершмидт из гестапо. Он был дежурным в отделениях гестапо в Красном Бору».

«Гестапо? Что ж, это кое-что профилактическое.

Я думал о том, что сказал мне Лутц, о том, как Хаммершмидт растворился в оценке связи о нелояльности Рибе; но это было не то, что я сказал Воссу.

— Это антибиотик, почему он не приказал доставить Таню в местный штаб гестапо в Гнездово, — сказал я. — Я имею в виду, одно дело — делать что-то случайное на глазах у вермахта; совсем другое — делать это на глазах у своих коллег из гестапо».

— Неужели нельзя задавать такой вопрос, не так ли? — сказал Восс. — Не местного начальника гестапо.

— Похоже, выучился быть полицейским в современной Германии. Лучше никогда не задавайте вопрос, если вы не думаете, что уже знаете ответ. Кому еще вы рассказали об этом? Среди наших, я имею в виду.

— Пока только я, помощник полевой полиции, и вы. И Виктор Ройт, конечно, знает.

— И сигнальщик, который имел в виду звонил на «Глинку», чтобы договориться о девушке. Кстати, кто это был?

«И девушка, и водитель утверждали, что это давняя договоренность между Хаммершмидтом и Таней. Каждую среду вечером. Звонка с 537-го встречается на Глинку вчера вечером не было, потому что в нем не было нужды.

Я сказал себе, что всегда могу проверить это с Лутцем — мой новый звук в гестапо в управлении связью.

Восс покачал головой. — Смотрите, сэр. Я не хочу идти против гестапо с этим. Дело в том, что я не хочу, чтобы они слишком надежно проверили мое потерянное прошлое. Есть одна или две вещи – мелочи, о которых я бы не хотел, чтобы кто-нибудь знал. Я имею в виду, ничего серьезного. Не то чтобы у меня еврейские родители или что-то в этом роде, просто…

«Не беспокойтесь об этом. У меня такая же проблема. Я думаю, у всех так. Вот на что они полагают. Такой страх. Нормальная человеческая слабость из нас всех трусов.

Восс исправлен. — Спасибо, — сказал он. — Итак, что нам теперь делать?

'Я не знаю. Я действительно не знаю. Дело в том, что я уже слишком много знаю. И я хотел бы, чтобы я этого не делал. Я думал, что у меня есть веская причина, по которой Рибе и Грайсс были убиты.

'Ой? Ты не сказал мне. Что это такое, если вы не возражаете, если я спрошу?

Я покачал головой. — Вероятно, мне на слово, лейтенант, это еще одна вещь, о которой вы не хотите, чтобы кто-нибудь сказал. Особенности гестапо. Так или иначе, теперь я обнаружил, что есть еще столь же хорошая, но совершенно другая причина, по которой они могли быть убиты. Они были в тиске. С широким рэкетом легко все ходят не так: может быть, кто-то думает, что его обманули в сделке. Деньги — лучшая причина в мире затаить злобу и оборот. Когда Рибе и Грейсса нашли перерезанными горлами возле гостиницы «Глинка», возможно, они собирали деньги у швейцарца, который снял их с девушек. И это еще один мотив для их убийства, конечно. Если кто-нибудь увидит, как швейцар вручает им большие суммы пригоршни наличных, что ж, за это им тоже перерезать глотки.

— Еще есть связь с Рудаковым. Доктор Батов собрался мне документальное подтверждение того, что произошло здесь, в Катынском лесу. Только кто-то пытал и убивал его, чтобы этого не произошло. Его пациент, лейант Рудаков, был из сотрудников НКВД, устроивших этот бойню. А теперь он пропал, как и человек, который мог бы быть его братом, который был швейцаром и сутенером в Глинки.

— Я только что кое о чем подумал, сэр, — сказал Восс. — Те два унтер-офицера танковых гренадер, которые мы повесили за изнасилование и убили двух русских женщин.

'Что насчитал их?'

— Они были из Третьего отряда, — заявил Восс. «Третья вошла в состав 386-й моторизованной дивизии, которая более или менее широко распространена после Сталинграда».

— Значит, они могли ехать и радиальной связи, — сказал я. — Как Виктор Ройт. Заработок немного дополнительных денег на стороне. И у них была бы более важная причина, чем у сигнальщиков, отправляющихся в путь.

— Возможно, именно это ваш капрал Хермихен хотел обменять на свою жизнь, — сказал Восс. — Что они участвовали в том же рэкете, что и двое мертвецов.

— Да, может быть, — сказал я. — Просто может.

Я закурил сигарету и стал причиной сладкого табачного дыма, изгоняемого из моих ноздрей отвратительную вонь смерти, которая висела в водопаде. В отличие от доктора Крамста, у меня не было карата, предметов можно было бы посыпать носовой платок; У меня даже не было носового платка.

— Я хочу поговорить с этой Таней, — сказал я. «Хотелось бы узнать, сколько девушек из дома на Ольгаштрассе были медсестрами, работающими по совместительству в Смоленской государственной медицинской академии. Где она сейчас?

«Охлаждение пяток в священнике на Гефаннисштрассе. И, вероятно, попытается очаровать охранников, чтобы они отпустили ее. Очень красивая наша Таня. И очень соблазнительно.

— Блондинка, говоришь?

«Блондинка, голубоглазая, с кожей цвета меда. Как девушка с обложки « Новых людей ».

— Она мне уже нравится. Все-таки иногда мне кажется, что привлекательность женщины в этой части света — как трамваи, лейтенант.

— Что вы имеете в виду, сэр?

«Я не вижу потом ни одной недели, а встречаю двоих за один день».

*

Женского крыла на Гефансштрассе не было, но некоторых камер, в которых содержалось сразу несколько сделок, были только для женщин, что, как я полагаю, имело значение. Все охранники были мужчинами из армии или полевой полиции, и хотя они относились к своим подопечным с уважением, это было только по сравнению с их отношениями с мужчинами. Благодаря большому количеству женщин-солдат, воевавших на сторонах Красной Армии, среди немцев обычно учитывается, что русские женщины так же опасны, как и русские мужчины. Возможно, больше. Еженедельная газета вермахта часто публиковала рассказ о том, как сключу-медвежонок сбежал с каким-то ничего не подозревающим фрицем, который в конце концов потерял не только девственность.

Они посетили Таню в ту же унылую комнату, где я беседовал с несчастным капралом Гермихеном, и как я только увидел ее, я понял, что видел ее раньше, но в униформе русской медсестер, какой бы строгой она ни была, выглядела совсем по-другому. от того, как она выглядит сейчас. Ее волосы были цвета карманных часов моего отца, а глаза были голубыми, как луна в середине лета. Таня была из тех блондинок, которые могли остановить кавалерийное движение одной дивизии алкоголя.

— Почему меня все еще держат здесь, пожалуйста? — с тревогой спросила она Восса.

— Этот человек хочет задать вам несколько вопросов, вот и все, — сказал Восс.

Я уверен. — Если ты ответишь честно, Таня, мы, наверное, тебя отпустим, — мягко сказал я ей. «Сегодня я не должен удивляться. Я не думаю, что вы сделали что-то очень плохое по большому счету. Теперь, когда я встретил тебя, я не уверен, что кто-то видел.

Она усерда. «Спасибо».

— На самом деле нас интересует не ты, а немцы, с тобой работал. И Олег Рудаков, швейцар из Глинки.

— Он сбежал, — сказала она. «Это то, что я слышал от некоторых других девушек».

— Девушки в квартиру на Ольгаштрассе?

— Да, — сказала она.

— Кто-нибудь из них тоже медсестры? Я выбрал ее. — В Смоленской государственной медицинской академии?

— Да, — сказала она. 'Несколько. По мере, те, кто симпатичнее, немного говорит по-немецки.

— Те, кому нужны деньги, а?

«Всем нужны деньги».

«Почему сбежал Олег Рудаков? Из-за того, что с тобой случилось?

'Нет. Думаю, он сбежал после того, что случилось с доктором Батовым.

По ходу интервью ее разговорный немецкий улучшился. Чего нельзя говорить на моем русском языке. У меня было несколько языковых книг, и я продолжал пробовать их, но без особого успеха.

— Доктор Батов был замешан в вашей сети девушек по вызову?

— Не здесь. Но он точно знал об этом. Он поможет нам сохранить здоровье. Тебе известно?

'Да. У вас есть идеи, кто мог его убить?

Таня покачала головой. 'Нет. Никто не знает. Это еще одна причина, по которой люди боятся. Думаю, поэтому Олег сбежал.

— Вы знали, что у Олега Рудакова был брат, который лечился в Смоленской государственной больнице?

«Все в Смоленске знали это. Братья Рудаковы оба родом из Смоленска. Олег давал деньги на лечение — доктору Батову — за то, что он присматривал за его братом Аркадием.

— Расскажи мне об Аркадии. Действительно ли он так сильно ранен, как сказал Батов? Или, может быть, так думал?

— Вы имеете в виду, что Аркадий притворялся? Она пожала плечами. 'Я не знаю. Я полагаю, это возможно. Аркадий всегда был очень умен. люди. Я не знал его до ранения, когда он был в НКВД, но чтобы быть лейнантом НКВД, нужно быть умным. Достаточно умен, чтобы никогда больше не хотеть делать то, что он и другие должны были делать в Катынском лесу. Достаточно умен, чтобы найти выход, возможно, это не означает, что его тоже расстреливают».

— Так ты и об этом знаешь? О том, что произошло в Катынском лесу?

«Все в Смоленске знают об этом страшном деле. Каждый. Кто говорит, что нет тот, лжет. Врут, потому что боятся. Или врут, потому что немцев ненавидят больше, чем НКВД. Я не могу сказать, что именно, потому что не знаю, но они лгут. Ложь - лучший способ остаться в живых в этом городе. Три года назад, когда это случилось — да, это была весна 1940 года, — милиция перекрыла дорогу на Витебск, но поезд не направлен. Я слышал, что люди, встретившиеся в поездах под Гнездово, слышали звуки выстрелов из Катынского леса — по случаю, до тех пор, пока в поезд не прибыли сотрудники НКВД и не удостоверились, что все окна закрыты».

— Ты в этом уверен? Я сказал.

— Что все знают, что произошло? Да, я уверен. Глаза Тани вызывающе блеснули. «Как известно всем, многие посещают гетто в Витебске, были убиты немецкой армией в Мазурино. Не говоря уже о всех евреях, найденных плавающих в реальном Двине. Говорят, что миноги, пойманные в Запе, в этом году самые большие из-за обнаружения тел, оказались им обнаружены.

Восс застонал, и я догадался, что это потому, что накануне вечером он ел на обед с миногой в столовой Красного Бора.

Я улыбнулась. — Спасибо, Таня. Вы очень помогли.

'Я могу идти.'

— Мы отвезем тебя домой, если хочешь.

— Спасибо, но нет, я пойду пешком. Все в порядке ночью, когда никто не видит. Но не днем. После того, как вы, немцы, уедете из Смоленска, здесь, я думаю, будет плохо совсем. НКВД лучше не знать, что я с немцами».

*

Местное гестапо обустройствось в этажном доме рядом с железнодорожной станцией в Гнездово, чтобы офицеры могли сесть в поезд и застать врасплох любого, кто едет на ближайшей остановке, на главном двухвокзале Смоленска. Гестапо всегда любил сюрпризы, и я тоже, поэтому я, конечно, был там — хотя из них к лейнанту Фосс я решил избавить его от тяжелого испытания, сопровождающего меня, чтобы увидеть капитана Хаммершмидта, которого ждал большой сюрприз. – возможно, самый большой сюрприз в его карьере. Я направился в мощеном дворе рядом с парой закамуфлированных 260-х, прибыл и внимательно следил за зданием передо мной. Помеченные пулы стен были окрашены в два контрастных оттенка зеленого, более темный из-за применения цвету черепицы, на обнажение окна в яблочко; все окна на первом этаже были сильно зарешечены. Часы над арочным входом случились в шесть часов, что было использовано в качестве метафоры, так как часто это было утреннее время, когда гестапо предположило звонить. В роще серебристых берез недалеко от дома стояла куча мешков с песком, перед которым стоял зловещий столб деревянный. Россыпь шоколадной крошки на крыше мятного кафе вряд ли выглядела бы неуместно. Все было тихо, но в этом не было ничего необычного; у гестапо никогда не бывает проблем с шумными соседями. Даже деревья нах вели себя прилично. Постепенно с востока с хрипом приближался паровоз. Очень разумно, что он не остановился на пустынном вокзале — никогда не была обнаружена идея останавливаться рядом с гестапо. Я знал, что это слишком хорошо, но никогда не умел прислушиваться к совету, особенно к своему личному.

Я вошел, где несколько мужчин в большом количестве пишущими машинами, изо всех сил печатаются внешне, и это похоже на вид, что меня нет. Так что я закурил сигарету и спокойно просмотрел кое-что из бумаги на доске объявлений. Среди них было объявление в розыске на лейтенанта Аркадия Рудакова, что выглядело мне иронично, так как по эмблеме на доске объявлений и на некоторых ящиках картотеки — меч с желтой рукоятью на фоне красного щита — я взял дом в следствии НКВД раньше, чем гестапо.

'Я могу вам помочь?' — сказал один из мужчин явно бесполезным тоном. Судя по обыкновенной ярости, которую я услышал в его ворчливом голосе и увидел столь же сварливом лицемерие, он мог бы часто встречаться с дерзкому школьнику.

— Я ищу капитана Хаммершмидта.

Я подошел к окну и сделал вид, что стал очевидным, но больше всего внимания мое было приковано к мухе, бегущей по стеклу. Мухи были теперь повторены, следя за делами гестапо и НКВД.

— Не здесь, — сказал он.

— Когда вы ожидаете его возвращения?

'Кто хочет знать?' сказал мужчина.

'Я делаю.' Теперь я предполагаю сравниваться с ним в высокомерии и презрении, прекрасно приближаясь, что приближается к игре, и притом легко.

'И кто ты?'

Я показал ему свое удостоверение личности, которое было лучше любой туза, и свое письмо из министерства.

Мужчина согнулся.

'Простите, сэр. Сегодня утром его вызвали в Берлине. Неожиданно.

— Он сказал почему?

— Прощайте, сэр. Смерть в семье.

«Это сюрприз. То есть это совсем не сюрприз. Что произойдет, не мне.

— Как дела, сэр?

— Я имею в виду, что не знал, что в гестапо есть сочувствие.

Я положил свою визитку на угол стола мужчин.

— Скажи ему, чтобы он пришел и нашел меня в штаб-квартире группы, — сказал я. — Именно тогда он закончил горевать в Берлине. Скажи ему, скажи, ему что я друг Тани.

*

Доктор Марианна Крамста встретила слушателя гальванизирующего случая на офицерской столовой в Красном Бору: как будто кто-то открыл грязное окно и впустил солнечный свет в душевую деревянную комнату. Почти каждый начальник в штабе группы находил ее привлекательной, что не было неожиданностью ни для меня, ни для нее, вероятно, поскольку она не столько оделась на обед, сколько вооружилась для победы над всеми немцами в Смоленске. Возможно, это не совсем честно: на Марианне Крамста было очень привлекательное серое платье из крепа с поясом в тон и длинные рукава, и хотя она выглядела хорошо, факт в том, что она выглядела бы хорошо в брезенте грузовика. Я быстро с удивлением наблюдал, как мужчина отодвинулся от стула, другой закурил сигарету, а четвертый нашел ей пепельницу. В общем, было много поклонов, цоканья каблуками и целования ее рук, которая к концу вечера, должна быть, выглядела как чашка Петри. Даже фон Клюге был поражен болезнью, и, настояв на том, чтобы доктор Крамста и профессор Бутц присоединился к генералу Трескову по делу фельдмаршала, вскоре он заказал шампанское — осмелюсь сказать, что после обналичивания чека Гитлера он мог себе это повредить — и вел себя как влюбленный юный лейтенант из романтического романа. Вообще все вели себя так, как будто все-таки был офицерский бал — только с одной девушкой, — и я уже почти решил, что красотка-доктор совсем забыла о нашем свидании, когда сразу после девяти часов и под всеобщим расширением взглядов, она предстала перед моим ничтожным угловым столиком с шубой и выбранным мной, готов ли я от ее приема в Смоленске на Успенском соборе.

Я сам вскочил, как молодой унтер-офицер, погасил сигарету, помог даме надеть пальто и вывел ее к 260-му, который я одолжил на вечере у фона Герсдорфа. Я открыл дверцу машины и провел ее вход.

«Оооо, у него есть обогреватель?» — сказала она, когда я сел рядом с ней.

«Обогреватель, сиденья, окна, дворники, в нем есть все, кроме лопаты», — сказал я, когда мы уезжали.

— Ты не шутишь, — сказала она.

Я взглянул вперед и увидел, что она держит на коленях ложе маузера с ручкой от металла. Приклад был похож на кобуру/чехол для переноски: вы щелкнули на задней части корпуса, и оттуда вылез пистолет, прикрепленный к нему. Очень аккуратный.

— Он был в дверном кармане, — сказала она. — Как дорожная карта.

— Парень, принадлежит эта машина, работает в абвере, — сказал я. «Он любит идти туда, куда хочет. Маузер с ручкой от метлы сделает это за вас.

'Шпион. Как здорово.

— Будь осторожен с этим, — чувствительно сказал я. — Поступление, он заряжен.

— На самом деле это не так, — сказала она, мгновение проверяя казенную часть. — Но в дверном кармане есть пара зажимов для стриптиза. И действительно, вы не должны волноваться. Я знаю, что я делаю. Я и ранее имел дело с необходимостью.

— Я так понимаю.

«Мне всегда нравилась старая коробчатая пушка, — сказала она. — Так мой брат называл это ружье. У него было два.

«Два ружья всегда лучше, чем одно. Это моя философия».

«К сожалению, это не сработало для него. Он был убит во время гражданской войны в Испании.

— С какой стороны?

— Теперь это имеет значение?

— Не ему.

Она вернула маузер входа в карман, а затем в кожаный дверной карман. Затем она открыла бардачок.

— Ваш друг-шпион, — сказала Марианна. — Он не верит в риск, не так ли?

'Хм?' Я снова взглянул на него, и на этот раз она вынимала из ножен штык и царапала крайне большого числа зрителей.

Я притормозил машину у ворот, помахал дежурным часовым и выехал на главную дорогу, где переключил шпиндель на нейтральный, поднял сцепление, потянул ручник и внимательно рассмотрел штык.

— Осторожно, он грамотный, как кинжал хирурга, — сказала она.

Это была стандартная K98, которую можно было найти на короткоствольной винтовке с продольно-скользящим затвором любого немецкого солдата; и она имела права: край был получен, как бумага.

— Что случилось? она сказала. — Это всего лишь штык.

'Да. Это всего лишь штык, не так ли?

Я верно и вернул его обратно в бардачок – в конце концов, штык фон Герсдорфа был в ножнах. И я не видел особого смысла говорить ей, что штык был весьма склонен к футболу четырех человек в Смоленске, одна из которых была замученной молодой женщиной.

«Полагаю, я думал, что человек, принадлежащий этой машине, не из тех, кто пользуется ножом».

Я сказал себе, что он вряд ли ли из тех, кто взорвет себя. Я снова выбрал передачу и поехал дальше.

— Опять же, в условиях присутствия в стране нельзя быть осторожным.

— Ты говоришь так, будто мне следует держаться очень близко к тебе, Гюнтер.

— Как таблетку, которую я проглотил. Но ты доктор. Ты знаешь, что полезно для нас.

— Скажи мне Инес, хорошо? Так делает большинство людей.

— Инес? Я думал, тебя зовут Марианна.

'Это. Но мне никогда не нравилось это имя. Когда я была девушкой, живущей в Испании, я решила, что предпочитаю, чтобы меня звали Инес. Это то, как моя мать хотела назвать меня. Что так лучше?

«На самом деле все становится лучше каждый раз, когда я думаю об этом. Я думаю, это вам подходит. Как этот мех и Карат, который ты носишь.

Всю дорогу до Смоленска я забавлял Инес своим разговором, и ее немало улыбки и легкий смех были в моих глазах своеобразным призом: когда я говорил с ней, то как будто и не было больше никого на свете.

Мы выехали на окраину города и на блокпосту на Петропавловском мосту предъявили документы участковым. К настоящему времени мое общение с лейнантом Воссом перешло, что они начали узнавать меня, но вид Инес Крамста со скрещенными ногами на переднем сиденье «Мерседеса» ехал их в трепет.

— Осторожнее, мальчики, она врач, и вам обоим будет касторка, если вы нас не пропустите.

— Я бы сейчас выпил что угодно, — признался один из ищейок.

— Разрешите спросить, куда вы идете, сэр? — указан другой.

— Док хочет собор увидеть. Святой Лука — покровитель врачей.

— Да, смотри, не уговоришь ли его уговорить присмотреть за парой часовых в полевой полиции, пока он там.

— Мы, конечно, все возможное, — сказала Инес.

Ночью в Смоленске делать было особенно нечего, если не хотелось испробовать возбуждение от публичных домов или местного кино, а Успенский собор был полон набожных русских и почти столь же столь же набожных эмоциональных солдат. Вы могли сказать, что они были набожными, по тому факту, что некоторые из немцев были Богоматери и Святому Луке, но это происходило просто потому, что наше положение на юге России становилось занятым - советские войска теперь продвигались на запад и опасались изолировать группу армий «А» на Кавказе так же, как 6-я армия была окружена под Сталинградом. Так или иначе, если ты немец, то молиться было о чем. Думаю, русские молились, чтобы их собор стоял еще, когда немцы ушли из Смоленска. Им тоже было о чем помолиться. В любом случае Богу предстояло выбрать сторону, и вскоре выбрать: безбожных коммунистов или богохульствующих немцев. Кто был бы Богом с таким выбором?

Внутри, стоя перед иконостасом, мы оба долго молчали, и постепенно тишина сменилась размышлениями. С таким остатком золота вокруг его было много, что можно было найти. Я должен был оценить его. Это немного напомнило мне Берлинский собор на Унтер-ден-Линден и поход туда на Пасху с мамой. Каждый собор делает это со мной, поэтому я стараюсь держаться от них подальше. Думаю, Фрейд назвал это Эдиповым комплексом, но я, думаю, просто скучаю по маме.

«Говорят, Наполеону так понравился собор, что он пригрозил убить любого французского солдата, который украдет что-нибудь из иконостаса», — тихо сказал я ей на ухо.

— Вот вам и диктаторы. Всегда опасен убить кого-то.

«Почему люди вообще хотят быть диктаторами?»

«Не люди. Мужчины. Вы заметили, как они всегда заявляют, что любят искусство и архитектуру?

— Возможно, но я знаю, что Гитлер не удосужился слушателем этого собора, когда был здесь несколько недель назад. По случаю, не с земли. Он мог бы хорошо рассмотреть его с воздухом.

«Тогда он получил замечательный опыт».

'Бог с ним. Ты же знаешь, у меня никогда не было свидания с девушкой в соборе. Я думаю, может быть, я должен был попробовать это раньше. То, что я здесь с тобой, почти вызывает у Бога.

— Я думаю, ладан ударит тебе в голову.

'Может быть, вы правы. У меня только что возникла маниакальная инициативная аннексия для Великого Германского Рейха.

— Думаю, тебе пора отдать мне подарок в Красный Бор.

— Что, и скучать по Кремлю в лунном свете?

— Всегда есть завтрашний вечер. Если ты хочешь. Кроме того, профессор Бутц любит начинать свою судебно-медицинскую экспертизу.

«Ранняя пташка ловит червяка, а?»

«В моей работе всегда есть такая возможность. Но скорее наоборот. Там не так много убегающих червей. Поверьте, по ним можно многое Это одна из моих судебных инстанций: дегенерация тканей. Как долго тело мертво. Что-то в этом роде.

'Ты прав. Я лучше отвезу тебя домой.

— Эй, я думал, тебе понравились мои духи, Гюнтер.

«Формальдегид номер один? О, мне это нравится. Но мне тоже надо отдохнуть. Я беру девушку, чтобы завтра вечером посмотреть на Кремль при лунном свете.

Мы почти не знали друг друга, и тем не менее, ни разу не признался в этом слове, ни прикосновением ни к одному лицу, мы оба, очевидно, обнаружили, что в глазах другого, что — вопреки всем ожиданиям и за пределами понимания понимания — языка , что оно было предопределено. сделать нас любовниками. Мы включаем в себя на каком-то невидимом уровне за оговорками умные разговоры и общие интересы, и это испортило бы игру, если бы кто-то из нас упомянул вслух то, на что мы искренне надеялись. Не было никакого признания, что мы действительно осознавали — атавистического влечения, которое было больше, чем похоть, но того и не любви. Слова — даже немецкие слова — были бы неадекватны и слишком точно слишком неуклюжи для того, что мы обнаружили. Больше не было никаких возражений против мыслей о том, что невысказанным витало в водопаде между нами. никогда; ни разу. Просто очевидно, что мы оба знали, что это Конституция, потому что это просто должно было произойти. Конечно, во время войны такое случалось часто, но все равно это похоже на то, что выходит из-под контроля. Возможно, дело было на месте, где мы присутствуем, и в том, что произошло, как будто вокруг было так много смертей, что казалось бы каким-то кощунством не соглашаться с тем, что том капризная щедрость жизни, естественно, хотела навязать нам .

И когда, стоя перед ее деревянной дверью, мы выжидающе повернулись друг к другу, деревья в Красном Бору затаили серебристое дыхание, и тьма закрыла свои черные глаза, чтобы ничто не помешало этому окончательному сближению. Но, рождаясь дирижеру, пытающимся настроить свой оркестр на долгое безмолвное мгновение, я просто держал ее и смотрел на совершенный овал ее лица в предвкушении моментов, когда я мог бы вдохнуть сладкое дыхание ее рта и ощутить вкус нежнейшего неба в ее душе. ее губы. Потом я поцеловал ее. При прикосновении моих губ к ее губам я услышал звук пчелиного звона в ушах и ощутимый такой толчок в груди, как будто на рояле подняли демпферный механизм, и все струны зазвучали разом, и мой апофеоз был завершен.

— Вы идете Бернхард Гюнтер? она указана.

— Думаю, да, — сказал я.

— Ты что-то знаешь, Берни? Вы должны быть игроком, удача, как ваша.


ГЛАВА 9

Среда, 28 апреля 1943 г.

Я должен был передать это Геббельсу; министр безопасности выбирал своего специалиста по связям с общественностью в Катыни. Лейтенант Грегор Словенцик даже не был членом партии. Более того, он, как предполагается, был особенно хорош в том, что делал, — настоящий Эдвард Бернейс, человек, который очень хорошо разбирался в том шумихи. Я думал, что никогда не встречал человека, который лучше обращался с людьми — со всеми, от фельдмаршала до Бориса Базилевского, заместителя мэра Смоленска.

Словенцик был офицером запаса, до работы журналистом в « Винер цайтунг» , откуда он знал людей в министерстве. Первый статс-секретарь в министерстве Отто Дитрих и Артур Зейсс-Инкварт, австрийский рейхскомиссар, оккупированных Нидерландов, оба считались его близкими друзьями. Гладкий и представительный, Словенцик был слегка за сорок, с постепенным приближением и ориентировочными манерами. Никто не мог представить его нацистом. Он носил сшитую на заказ лейтенантскую армейскую форму, как если бы она была полковником, под правой рукой он всегда занимал большую область с основными фактами и цифрами о том, что было вокруг тел в братской могиле в Катыни. Древесина. Его эффективность и способности превосходили только его способности к языкам; Польский Красный Крест решил, что Словенцик жестоко оскорбил весь польский народ, и поэтому теперь он рассматривает возможность немедленного возвращения в Польшу.

Граф Казимир Скаржинский, генеральный секретарь Польского Красного Креста, с предметами у меня сложилось более близкое знакомство — я бы не назвал это дружбой, — и архидиакон урегулировать проблему.

— Я действительно не знаю, кто и что вы такое, герр Гюнтер, — осторожно сказал граф. — А мне все равно. Но-'

— Я уже говорил вам, сэр. Я изого Немецкого бюро по расследованию военных преступлений в Берлине. До войны я был скромным полицейским. Детектив по расследованию футбола. Ранее был известен закон против такого рода вещей. Когда люди убивали других людей, мы сажали их в опасность. Конечно, это было до войны. Так или иначе, пока вы не приехали, мы с судьей Конрадом были по приглашению вермахта следователей здесь, в Катыни.

Он прямо. 'Да. Итак, ты говоришь.

Я пожалел плечами. «Почему бы вам не рассказать мне, как лейтенант Словенцик оскорбил вашу нацию, и я посмотрю, что я могу сделать, чтобы исправить это?»

Граф снял с головы коричневую гомбургскую шляпу и вытер высокий лоб. Это был очень высокий, солидный седовласый мужчина лет шестидесяти, погруженный в твидовый костюм-тройку, который уже казался слишком теплым для комфорта. даже вчера в Смоленске было слишком холодно для комфорта.

Архидьякон, более чем на голову ниже роста, был одет в простой черный костюм и биретту. Он снял очки и показал, вероятно, на черепную голову. «Я не уверен, что это можно исправить», — сказал он. «Словенцик называл себя необычно упрямо. По приложению по разным вопросам.

— Это совсем на него не похоже, — сказал я. — Он всегда кажется невероятно разумным.

Граф вздохнул. — Не в этот раз, — сказал он.

— Словенцик неоднократно сообщал, что в нашем отчете должно быть указано двенадцать тысяч тел в Катынском лесу, — сказал архидиакон. «Такую цифру сообщило министерство пропаганды Германии в своих радиопередачах. Однако наша информация о выбросе — полученная от польского наказания в Лондоне — предполагает цифру меньше, чем в два раза меньше. Но Словенцик совершенно непреклонен в этом и предположил, что если он не согласится с большими суммами вашей собственной резолюции, это может стоить ему головы. Боюсь, что это произойдет несколькими группами нашей группы, которые затрагивают вопросы нашей собственной безопасности.

«Видите ли, — добавил граф, — у одного или двух членов Польского Красного Креста есть родственники, которые произошли от рук гестапо или даже были обезглавлены в устойчивых тюрьмах в Варшаве и Кракове».

— Я понимаю вашу точку зрения, — сказал я. — Поверьте, я уверен, что жизнь во всем разберется, джентльмены. Сегодня я поговорю с Берлином и внесу ясность в этот вопрос. Тем временем я могу подтвердить, что в отношении безопасности всех членов Польского Красного Креста нет абсолютно никаких причин для беспокойства. И примите мои извинения за тревогу, с которой вы столкнулись здесь сегодня. Я мог бы добавить, что лейтенант Словенцик очень усердно работал перед прибытием в Международную комиссию, чтобы убедиться, что все идет гладко. Вы поймали, что его единственная забота была впоследствии неизбежно обнаружена в связи с жестоким случаем. Честно говоря, джентльмены, я думаю, что он слишком много работает. Я знаю, что знаю.

-- Да, это возможно, -- признал граф. — Он очень усерден во многих отношениях. Однако есть еще один вопрос, и это вопрос о фольксдойче . Поляки, родившиеся в Польше, для немецкого языка, а не польский язык является родным. Поляки, которые до Великой войны были восточными пруссаками. Этнические немцы .

— Да, я знаю, что это такое, — терпеливо сказал я. — Но какое отношение ко всему этому имеют немцы?

«Многие из найденных до сих пор тел руководителей польских офицеров Германии», — представил граф.

«Послушайте, извините, джентльмены, — сказал я, — но эти офицеры мертвы, и я не вижу большого значения, откуда они взялись, если они были убиты русскими».

— Это важно, сухо разъяснил архидиакон, — потому что Словенцик приказал отделить тех польских офицеров, которые случаются фольксдойче по происхождению, и тех, кто таковыми не является. Лейтенант предложил, чтобы силезские этнические немцы были захоронены отдельно. С потенциальными поляками нужно обращаться почти как с гражданами второго сорта, потому что они этнические славяне».

— Славянам эксгумированных гробы не давать, — сказал граф.

— Ну, он всего лишь лейтенант. Мне, как его старшему офицеру, очень просто пришлось отменить этот приказ. Я говорю ему сделать что-нибудь, а он отдает честь и говорит: «Да, сэр».

— Вы можете разумно так думать, — сказал граф. — Особенно в немецкой армии, которая гордится тем, что подчиняется приказам. Однако мы предполагаем, что Словенцик был подстрекаем к этому фельдмаршалу фон Клюге, который, как я уверен, вы знаете, сам силезский немец. Из Позена. И не любит таких этнических поляков, как мы».

Это было сложнее; не только фон Клюге, как и покойный Пауль фон Гинденбург, был силезским немцем, но и полковник фон Гердорф и, насколько мне известно, несколько других старших офицеров группы армий «Центр», многие из которых были гордыми прусскими аристократами, узко не стали поляками из-за Версальского договора.

«Я понимаю, что ты имеешь ввиду». Я предложил подписку на сигарету, две поляка с благодарностью принял, так как это были польские сигареты. — И ты абсолютно прав. Звучит так, как будто за стоит фельдмаршал. Я не думаю, что его чувство чести и гордости когда-либо восстановилось после Семилетней войны. Однако я могу обещать вам, джентльмены, что за делом следят на самом высоком уровне в Берлине. Это сам доктор Геббельс настоял на том, чтобы вам было поручено расследование здесь, в Катыни. Он сказал, что нельзя делать ничего, что каким-либо образом помешало бы вашей выдающейся роли в этой деле. Мои частные приказы ясно дают понять, что немецкие полицейские власти в Смоленске должны транспортировать Польскому Красному Кресту всяческую помощь».

Я увеличил про себя и поднес руку ко рту, как будто я мог рыгнуть после того, как воспаление проглотил такую вопиющую ложь — не только ложь, которую сказал Геббельс, но и ложь, которую я сказал себе.

— Однако может случиться так, что эти приказы необходимо будет услышать еще раз, в определенных кругах. Я даже могу оставить это личное дело лейтенанта, если хочешь. Просто чтобы быть уверенным, что он помнит.

— Спасибо, — сказал архидиакон Ясинский. — Вы очень помогли.

Я полагаю, что он был человеком в Польском Красном Кресте, вероятно, больше всего боящихся нацистов. Согласно тому, что сказал мне барон фон Герсдорф, когда Ясинский был епископом Лодзи, он был связан с домашним арестом. Губернатор Калиш-Лодзинского округа Фридрих Убельхор родился его подмести площадью перед собором, а его вспомогательный епископ монсеньор Томчак был отправлен в концлагерь после жестоких избиений. Твердые вещи могут быть испытаны человеком не только в своих ближних, но и в Бога. Я видел, как архидиакон крестился на краю могилы номер один. Он сделал это с таким рвением, что я подумал, не напоминает ли он себе о том, в связи с тем, что произошло его обнаружение, должно было быть ему известно, что Бога нельзя найти в Катынском лесу и, вероятно, обнаружить больше. Даже больше собор ходил в музей.

Я улыбнулась. — Пока не благодарите меня, архидиакон. Дайте мне время здесь. История учит, что на мое начальство всегда можно положиться в том, что оно разбавляет меня разочарованием, одним наложенным на другое».

— Еще одно, — сказал граф.

— Два, — сказал архидиакон. «Школа Подхоразич».

«Пожалуйста». Я взглянул на свои наручные часы. «Я думаю, что приближаюсь к пределу своей полезности».

— В личном деле лейтенанта есть и другие ошибки, на которые мы обращаем внимание, — сказал граф. — Он говорит, что деревья были посажены в 1939 году, за год до…

— Думаю, мы все помним, что произошло в 1939 году, — сказал я.

— И еще он говорит, что на погонах некоторых жертв есть инициалы «JP», тогда как на самом деле они «SP», то есть Польская кадетская офицерская школа.

— Простите, граф, мне нужно в аэропорту и помогите присмотреться к выдающимся объектам преследования двенадцати стран, не говоря уже о журналистах и других служащих Красного Креста.

— Конечно, — сказал граф.

— Будьте уверены, джентльмены, я обещаю поговорить с Берлином сегодня о тех двух других вещах, которые мы обсуждали. Мне будет чем заняться.

*

Бухц, Инес, Словенцик и я поехали на автобусе с экспертами и их помощниками из аэропорта. У меня было особое чувство к этому тренеру. Поставленный стали СС, у него были новые окна, а пол под ковром был сделан из толстой; под капотом был двигатель Saurer, но он был любопытным газогенератором, который работал на древесной щепе — вы чувствовали, что ощущается незначительное количество угарного газа, он производил еще долго после того, как эта штука ушла — потому что, по словам водителя, бензин был Коротко , и все наши запасные припасы теперь направлялись на север для снабжения 9-й армии. Я знал, что это правда, но все же у меня было особое чувство к этому тренеру.

Инес сказала мне, что она очень взволнована, потому что в международную комиссию поступили все самые выдающиеся имена в судебной области здравоохранения за пределами Великобритании и в связи с этим, и что она надеется многому узнать у людей за три дня их наблюдения в Смоленске. Она была так нетерпелива, как если бы она была маленькой девочкой, которая собиралась встречаться со своими любимыми кинозвездами. Профессор Навиль из Женеви и профессор Кортес из Мадрида были дважды, особенно он назвал выдающихся в своей области; остальные были из таких отдаленных мест, как Бельгия, Болгария, Дания, Финляндия, Хорватия, Италия, Голландия, Богемия и Моравия, Румыния, Словакия, Венгрия и Франция. Официально не въезжающие в международную комиссию, Бухгалтерские и Инесобранные собраны экспертам доказательства, собранные сообщения по девятистам восьми телам, которые были эксгумированы до сих пор; но отчет комиссии был составлен без участия Германии. Быть начальником манежа вполне допустимо у общино Бухца. Он устал. С начала апреля он провел больше вскрытий, чем этрусский предсказатель, и опознал почти семьсот человек. Инес сама провела несколько последовательных вскрытий, и когда все было кончено, я задавался особенностью, что она делает с моими собственными внутренностями.

По правде говоря, ни один из великих опытов не вызывает восторга; в основном это были пожилые джентльмены, курившие трубку, в габардиновых пальто с потрепанными портфелями и производители же потрепанными фетровыми шляпами. Ни один из них не был даже отдаленно похож на то, что было здесь: куча денег и куча хлопот. И, возможно, это была не более настоящая международная комиссия по расследованию, чем собрание патологоанатомов. То, что это было — если бы кто-нибудь убил и прослушал оперетту молчания, написанную нацистами, — было самой крупной частью пропаганды, когда-либо придуманной доктором; с небольшой помощью от меня, конечно. У меня были на то свои причины, и если бы все получилось, то, может быть, я бы добился чего-то важного.

Когда самолет приземлился и в буфер обмена Словенцика пересчитала опыты, мы обнаружили, что в последнюю минуту профессор Кортес из Испании решил не приезжать, и его место занял доктор Агапито Гираута Беругете, профессор патологической анатомии в Мадридском университете. .

Это случилось с Инес тревожной новостью, которая молчала всю дорогу от аэропорта до Красного Бора. Она улыбнулась грустной улыбочкой и сказала, что ничего такого, что заставляет вас думать, что в этом есть нечто большее, чем она признается — как иногда делают женщины. Это то, что делает их загадочными для мужчин, а иногда и бесит. Но у них будут свои секреты, и нечего о них говорить, как собаки, стиснувшей зубы на кусочке тряпки; Лучшее, что вы можете сделать, когда это произойдет, это просто отпустить ситуацию.

*

Остановил отправку вопросов в Красном Бору, я про небольшое расстояние обратного замка, чтобы телеграмму в министерство с возможными вариантами любых зарубежных распоряжений об отдельном захоронении польских офицеров фольксдойче и номер исправить в обычных трансляциях. Лутц был дежурным связистом. Ожидайте ответа с Вильгельмштрассе, я предложил ему сигарету и выбрал, что он знает о сети девушек по вызову, которую вели Рибе и Квидде.

«Я знал, что они занимались каким-то рэкетом, но я не знал, что это были девушки», — сказал он. — Я думал, это армейские излишки и все такое. Сигареты, сахарин, немного бензина.

— Кажется, капитан Хаммершмидт из гестапо был единственным жертвой, — сказал я. — Что замедлилось, почему он так неохотно ответил на ваш первоначальный отчет.

— Я понимаю.

«Возможно, из-за этого их и убили», — добавил я. «Может быть, кто-то подумал, что он не получает должной доли». Я покачал головой. 'Любые идеи?'

— Ничего, — признал Лутц.

— Вас, например, не беспокоило, что вас не пускают в бой.

— Недостаточно, чтобы убить их, — спокойно сказал он. «Если ты это имеешь в виду».

«Это».

Лутц пожаловался на кожу телеграфа.

«Похоже на ваш ответ из Берлина», — сказал он, расшифровывая сообщение.

Закончив, он повернулся к пишущей машинке.

— Нет нужды печатать, — сказал я. — Я могу читать ваши заглавные буквы.

Сообщение было от самого Геббельса; это читать:

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. КАТЫНСКИЙ ИНЦИДЕНТ ПРИНЯЛ СЕНСАЦИОННЫЙ ОБРАЗ. СОВЕТЫ ПОРВАЛИ ДИПЛОМАТИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ С ПОЛЯКАМИ ИЗ-ЗА «ОТНОШЕНИЯ ПОЛЬСКОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА В ИЗГНЕНИИ». REUTERS ВЫПУСТИЛ РАНЕЕ ОТЧЕТ ПО ЭТОМУ ЭФФЕКТУ. АМЕРИКАНСКОЕ ОБЩЕСТВЕННОЕ МНЕНИЕ РАЗДЕЛИЛОСЬ. ОДНАКО НА ДАННОЕ ВРЕМЯ ОТКЛЮЧАЮ НОВОСТИ ЗДЕСЬ, В ГЕРМАНИИ. ПРАВИТЕЛЬСТВО ВЕЛИКОБРИТАНИИ ОБВИНЯЕТ ПОЛЯКОВ В НАИВНОЙ ИГРЕ НАМ НА РУКИ. Я ЖДЮ БОЛЬШИХ РАЗРАБОТОК, ЧТО БОЛЬШИХ ПОСМОТРЕТЬ, ЧТО Я МОГУ СДЕЛАТЬ С ЭТОЙ НОВОСТЬЮ. ПРЕДСТАВЛЯЕТ 100 ПРОЦЕНТНУЮ ПОБЕДУ НЕМЕЦКОЙ ПРОПАГАНДЫ. РЕДКО В ЭТОЙ ВОЙНЕ НЕМЕЦКАЯ ПРОПАГАНДА РЕГИСТРИРОВАЛА ТАКОЙ УСПЕХ. УВАЖАЕМЫЕ ВАМ И ВСЕ, ЧТО ЗАИНТЕРЕСОВАНО В KATYN WOOD. ПОПРОСИЛИ КЕЙТЕЛЯ В КАЧЕСТВЕННОМ НАЧАЛЬНИКЕ ОКВ ПРИКАЗАТЬ ФОН КЛЮГЕ ВЫПОЛНИТЬ ЗАПРОС ПОЛЬСКОГО КРАСНОГО КРЕСЛА В ОТНОШЕНИИ VOLKSDEUTSCHE. ГЕБЕЛЬС.

— Хорошо, — сказал я Лутцу. «Теперь вы можете аккуратно напечатать это. Есть и другие, виды необходимо это увидеть, в том числе Польский Красный Крест».

Когда Лутц закончил печатать сообщение, я положил его и положил в конверт. Выходя из замка, я столкнулся с Алоком Дьяковым. Как обычно, у него была винтовка «Маузер Сафари», подаренная фельдмаршалом. Увидев меня, он почтительно сорвал кепку и усмехнулся, как будто сказал, что я знаю, что он пришел сюда, чтобы увидеть Марусю, одну из замковых кухарок, с которой у него была романтическая принадлежность.

— Капитан Гюнтер, сэр, — сказал он. 'Как вы, сэр? Рад снова тебя видеть.

— Дьяков, — сказал я. — Я хотел спросить вас кое о чем. Когда мы впервые встретились, полковник Аренс сказал мне, что вы были спасены из отряда убийц НКВД, который собирался вас застрелить. Это правильно?

— Не взвод, сэр. Это был специальный офицер НКВД по имени Михаил Спиридонович Кривиенко и водитель в синей шляпе. Немецкие солдаты нашли меня прикованным наручниками к его машине после того, как я убил его, сэр. Он вез меня в кризис в Смоленск-с. Или, возможно, казнить. Я ударил его и не смог найти ключ от наручников. Лейтенант Восс нашел меня сидящим на его обочине дороги рядом с телом.

— А вас НКВД арестовало, потому что вы были учителем немецкого языка. Это правильно?

'Да сэр.' Он пожаловался на плечи. 'Ты прав. Сегодня, если ты не работаешь в НКВД и говоришь по-немецки, это практически то же самое, что быть членом пятой колонны. Как Пешков ускользнул от них, я не знаю. В случае возникновения после 1941 года, когда Германия напала на Россию, это вызывает у меня подозрения у властей. Это все равно, что если бы я был польско-русским».

— Да, я знаю. Я дал ему сигарету. — Скажите, вы знали других сотрудников НКВД в Смоленске?

— Вы имеете в виду кого-то другого, кроме Кривиенко? Нет, сэр. Он покачал головой. «В основном я старался просто держаться подальше от них. Их легко узнать, сэр. НКВД носит очень характерную форму. Имена, которые я иногда слышу. Но, как я уже сказал, я держусь подальше от этих мужчин. Единственный разумный поступок.

— Какие имена вы слышали?

Дьяков на мгновение задумался, а потом огорчился. -- Ежов-с. Ягода. Это были высокие имена в НКВД. Все слышали их имена. И Берия. Его, конечно.

— Я имел в виду менее ранговые, чем эти имена.

Дьяков покачал головой. — Это было давно, сэр.

— Рудаков, — сказал я. — Вы когда-нибудь слышали о нем?

— Все в Смоленске знают это имя-с. Но какого Рудакова вы имеете в виду? Лейтенант Рудаков был начальником высокооплачиваемой резидентуры НКВД, сэр. После того, как он был ранен, его подводный брат Олег вернулся в Смоленск, чтобы охранять за ним. Откуда не знаю. Но когда немцы взяли Смоленск, он устроился швейцаром в Глинки, чтобы остаться и приглядывать за братом-с. Знаете, что я думаю, сэр? Доктор Батов рассказал вам о том, что произошло здесь, в Катыни. И вот он убил Батову и увез Аркадия в безопасное место. владельцам его. Я думаю, что их родителей.

— Может быть, в этом вы и правы, — сказал я.

Дьяков пожалел плечами. — В жизни мы не всегда умеем побеждать, сэр.

Я улыбнулась. — Не уверен, что когда-либо научился этому.

— Чем еще я могу вам помочь, сэр? — елейно спросил Дьяков.

— Нет, я так не думаю.

— Вы знаете, если подумать, есть кто-то, кто может что-то знать об Олеге Рудакове: Пешков. Прежде чем устраиваться переводить адъютанту в Красный Бор, Пешков переводил девушкам в гостинице «Глинка». Чтобы мадам рассказала немецким мальчикам, сколько и как долго.

*

Эксперты международной комиссии осмотрились в одном большом хижине в Красном Бору, которые потребовали освободить немецкие офицеры, большинство из которых были отправлены в универмаге ГУМ в Смоленске; и в ту ночь, в отсутствие половины своего генерального штаба, фельдмаршал фон Клюге предложил это выда профессорам гостеприимство своей столовой, чего он не сделал с обычным польским Красного Креста. Возможно, это было не так уж и странно: из рассмотренных стран, представленных в международной комиссии, были объединены и две — нейтральными. Кроме того, фельдмаршал очень любил по-французски — что у него получалось превосходно — с профессором Спилерсом из Гента и доктором Костедоа из Парижа. Не скажу, что мы были веселой вечеринкой. Нет, я бы так не сказал. Во-первых, Инес не выглядела на ужине, что для меня, во время происходящего случается, было равносильно задуванию ароматной свечи. А после Таниного рассказа про реку Западную Двину мне поймали еще пирога с миногой. Но у меня не было выбора, кроме как проглотить скучную беседу с судьей Конрадом, которая большую часть времени провела за допросом у прямых русских свидетелей о том, что произошло в Катыни, — о чем мне меньше всего хотелось говорить.

Выпив отменного коньяка и папиросу из серебряной шкатулки самого фельдмаршала, я достигну прогуляться по территории Красного Бора. Не успел я уйти далеко, как меня догнал полковник фон Герсдорф.

— Прекрасная ночь, — сказал он. — Не возражаете, если я присоединюсь к вам?

'Будь моим гостем. Но я сегодня не очень большая компания.

— Я тоже, — сказал он. «Я пропустил ужин. Почему-то мне не нужно обедать со всеми без исключения судебными экспертами. Там он немного напоминает аквариум Берлинского зоопарка. Все эти холодные рыбы в своих точных маленьких пространствах. Сегодня днем я разговаривал с профессором Берругете из Испании. Это был, вероятно, разговор с очень неприятным видом кальмаров. Вместо этого я пошел гулять. А теперь ты здесь.

Как я ни этим старался, трудно представить себе полковника со штыком; дуэльная сабля, может быть, даже маузер с ручкой от метлы, но не штык. Он не был похож на человека, который когда-либо мог перерезать чье-то горло.

— О чем ты говорил? Я посоветовал.

— С профессором? У него очень неприятные мнения о расе и евгенике. Кажется, думают, что марксисты — дегенераты и ослабят нашу немецкую расу, если мы оставим их в людях. Боже мой, клянусь, некоторые из этих испанских фашистов по сравнению с нацистами имеют образцы разума и терпимости».

— А вы как думаете, полковник? О марксистах?

— О, пожалуйста, ради бога, не будем о проверке. Мне никогда не приходилось считать их недочеловеками. Заблуждаются, наверное. Но не дегенеративным или расово коррумпированным, как он. Господи, Гюнтер, за кого ты меня принимаешь?

— Ты не такой дурак, как я думал, это точно.

Фон Герсдорф рассмеялся. «Спасибо большое».

— Кстати, какие новости о фонах Донаньи и Бонхёффере?

— Они оба в истории болезни Тегель в ожидании суда. Но пока нам очень повезло. главным судьей-адвокатом, осуществляющим расследование их дела, является Карл Сак. Он очень симпатизирует делу.

«Это хорошие новости».

«Тем временем мы прослушали вашу кассету. Я и генерал фон Трескоу. И фон Шлабрэндорф.

— Это была не моя запись, — добавил я. — Это была пленка капрала Квидде. Давайте разберемся, на всякий случай. У меня нет друзей, которые являются генеральным судьей-адвокатом.

'Да. Хорошо. Я принимаю вашу точку зрения. Но это было сделано специально для того, чтобы вы сказали о фоне Клюге. Вы знаете, я не поверил, когда вы сказали мне, но я вряд ли могу обнаружить обнаружение той записи. В случае возникновения совершенно нового оттенка заговору здесь, в Смоленске. Совершенно очевидно, что мы не можем доверять тем, кому, как мы думали, можем доверять. Хеннинг — я имею в виду фон Трескоу — очень расстроен и зол на фельдмаршала. Ведь они старые друзья. В то же время теперь предполагается, что фон Клюге, возможно, не первый русский юнкер, который когда-либо подкупил Гитлер. Были и другие, включая, боялся, Пауля фон Гинденбурга. Возможно, даже, что Гитлер станет еще в 1933 году, обязательно станет рейхстага «Помощь Востоку» по делу о случайном присвоении парламентских субсидий юнкерскими земельными баронами в обмен на избрание президента на то, что он канцлером».

Я уверен. Это было то, о чем многие вроде меня всегда подозревали: закулисная сделка между нацистами и обедневшими аристократами Восточной Пруссии, позволившая нацистам захватить контроль над пределами Германии.

«Тогда кажется вполне уместным, что именно класс должен избавиться от Гитлера, что именно ваша участь привела нас к неизбежной в первую очередь».

— Туше, — сказал фон Герсдорф. «Но, поверьте, вы не можете сказать, что мы не пробовали».

«Никто не может сказать, что вы не пробовали», — признал я. — Я не так уверен насчет остальных.

Немного застенчиво фон Герсдорф просмотр на часах. — Мне лучше поладить. Генеральный фон Трескоу через фразу время присоединится ко мне, чтобы забыть. Он выбросил сигарету. — Кстати, ты слышал новости? Советы разорвали регистрацию отношений в Лондоне с поляками. Сегодня утром я получил телеграмму из абвера. Похоже, план маленького доктора работает.

'Да. Я почти сожалею, что подал ему эту мысль.

— А ты?

— Думаю, да, — сказал я. «Хотя он и есть он, он, вероятно, его, думает, что это была идея».

'Почему вы?'

— У вас есть свои планы опрокинуть эту кучу, и у меня тоже. Возможно, мои планы потребляют меньше мужества, чем ваши, полковник. На самом деле, я в этом уверен. Я стремлюсь остаться в живых, когда моя бомба взорвется. Не настоящая бомба, понимает. Но будет что-то вроде взрыва, и я надеюсь, что будут серьезные последствия».

— Не могли бы вы поделиться со мной множеством планов?

— Фрицу с моим прошлым удобно доверять, полковник. Если бы на стене моего большого дома в Восточной Пруссии было висело Возможно обширное генеалогическое древо, я мог бы поделиться им с вами. Но я обычный мальчик из Митте . Уникальный генеалогический древо, которое я помню, — это довольно жалкая липа в сумрачном дворе, которая моя мать называла садом. Кроме того, я думаю, тебе будет лучше, если ты не будешь знать, что я замышляю. Я еще не уверен на сто процентов, даже что поступаю правильно, но когда я довожу это до конца — или не довожу до конца — я хочу быть уверенным, что отвечаю только перед своей совестью. и ничей другой.

«Теперь я действительно заинтригован. Я понятия не имел, что ты такой независимый, Гюнтер. Или такой находчивый. Конечно, есть довольно предприимчивый способ, которые вы выстрелили в голову капралу Квидде в парке Глинки. Да, мы не должны знать, что там произошло.

— Это определенно не делает меня свободным, полковник. Не со временной операцией «Барбаросса». В наши дни все стреляют-то в голову. Нужно было капралу в голову поставить кран, а я просто оказался в нужном месте в нужное время. Мне всегда так везло. Нет, это моя страсть к приключениям убедила меня по той пути, по которой я иду. Это и непреодолимое желание доставить неприятности людям, которые это придумали.

— А если бы это было так? Что тогда? Что, если бы я предположил, что то, что вы задумали, может причинить неприятности мне и моим друзьям? Точно так же, как вы подсчитали, что капрал Квидде может вызвать проблемы?

— Вы угрожаете мне, полковник?

— Вовсе нет, Гюнтер. Вы ошибаетесь. Я просто пытаюсь указать, что бывают моменты, когда вам нужна очень устойчивая рука, когда вы нацеливаетесь на что-то. Или кто-то. Кто-то вроде Гитлера, например. И это помогает, если кто-то не раскачивает лодку, пока вы это используете».

'Неплохо подмечено. И я обязательно обрету это в виду, когда в следующий раз ты нацелишься на него. Я сделал лицо. — Когда бы это ни случилось.

*

После ухода фон Герсдорфа я Марк время шел один и выкурил еще одну сигарету в надвигающейся темноте. У меня возникло искушение пойти и пойти в дверь Инес, но я не хотел, чтобы она подумала, что я не смогу провести без нее целый вечер. И я уже почти готов был к заключению, что не выдержу без встречи вечером, когда услышали вдали два выстрела; был небольшой перерыв, затем большой осколок от березы рядом с моей головой взлетел в воздух, через долю секунды я услышал третий выстрел. Я упал на землю и погасил сигарету. Кто-то обвиняет меня в убийстве. Давно никто не стрелял в меня из пистолета, но отсутствие не сделало этот опыт менее личным или неприятным. Пулям все равно, в кого они попали.

Несколько минут я держал голову опущенной, затем нервно огляделся. Все, что я мог видеть, были деревьями и еще. Мой барак и столовая офицеров находятся на одном конце санатория; Входная дверь Инес обнаружилась в двухстах или трехстах метрах, но, не отличаясь, откуда раздались выстрелы, убегала к ней не было никакого смысла. Я мог с таким же выйти к стрелку, как и от него.

Прошла еще минута потом, еще. Два вяхиря уселись на ветку надо мной, и порыв ветра поднялся и затих. Теперь все было тихо, если не считать биения моего сердца. Не обращая внимания на острую боль в ребрах — я упал на корень перевернутого пня, — я еще раз решил прикинуть, откуда были выстрелы, но безуспешно, и, решив, что осторожность — лучшая часть доблести, карабкался вперед. за оставшуюся часть пня и решил засунуть под него как можно больше своего тела. Затем я достал свое ружье, тихо пошевелил затвором и стал ждать, пока что-нибудь происходит. Четыре долгих года в окопах научили меня мудрости оставаться на месте и ничего не делать под огнем, пока не появится возможность разглядеть цель. Я опираюсь очень неподвижно, едва дыша, глядя вверх на верхние деревья и сумеречное небо, уверяя себя, что кто-нибудь из охранников в Красном Бору наверняка слышал выстрелы, и спрайя себя, кому настолько нужна моя смерть, чтобы сделать это вблизи. раньше, чем позже. Конечно, я мог вспомнить любое количество людей, но в основном они были в Берлине, и постепенно, вместо того, чтобы сомневаться в личности напавшего на меня, я начал сомневаться в разумности плана, о том, что не хотел обращаться к фону Герсдорфу.

По правде говоря, в этом не было ничего особенного; продуманный в кабинете министра просвещения и пропаганды, он, конечно, не был героическим и не шел ни в какое сравнение с храбростью покушения фон Герсдорфа на жизнь Гитлера. Можно сказать, что это не было иное, как попытка восстановить истину в мире, который ее обесценил; Потому что в ту минуту, когда я упомянул Геббельсу об идее пригласить иностранных журналистов в Катын Вуд, я понял, что правильно сделать с отчетом военной разведки, который я нашел в замороженном сапоге капитана Макса Шотландца, было просто попробовать отдать журналистам. Если бы я не смог уничтожить нацистов, я, возможно, смог бы поставить их в неловкое положение.

Из Берлина прибыли восемь корреспондентов. Конечно, большинство из них были нацистскими марионетками из Испании, Норвегии, Франции, Голландии, Бельгии, Великобритании и Сербии. но корреспонденты из нейтральных стран — Йедерлунд из Стокгольмского Тидлингена и Шнетцер из швейцарской газеты «Дер Бунд» — выглядели так, будто их по-прежнему интересовала правда: правда, разоблачившая вопиющую ложь Второй мировой войны — то, как началась война .

Все в Европе слышали об аудитории в Гляйвице. В августе 1939 года группа поляков напала на немецкую радиостанцию в Гляйвице, Верхняя Силезия, что стало провокацией, использованной нацистами в качестве оправдания вторжения в Польшу. Даже в Германии нашлись те, кто не подтвердил версию нацистской инфекции, но доклад Макса Шотландтера стал первым подробным доказательством вероломства нацистов. В отчете недвусмысленно показано, что узников концлагеря Дахау родился и переоделся в польскую форму и во главе с майором гестапо по имени Альфред Науйокс предприняли нападение на Германию. Все совершенные были убиты смертельной инъекцией, а затем изрешечены пулями, чтобы выглядеть — когда для наблюдения за происходящим были привлечены корреспонденты европейских СМИ — атаки диверсантов были отбиты храбрыми немецкими солдатами.

У Геббельса всегда были пропагандистские цели, а теперь и у меня. История не собиралась мешать узнать, что на самом деле произошло в Гляйвице — в случае возникновения, если бы я имел к этому какое-то отношение.

Поговорить с кем-нибудь из корреспондентов, собравшихся в Смоленске, было удобно. Всех их сопровождали секретарь Ласслер из министерства иностранных дел, Шипперт из отдела печати рейхсканцелярии и капитан Фройдеман, местный армейский начальник, который, по вызову фон Герсдорфа, возможно, тоже был гестаповцем. Я подумал, что мне лучше будет поговорить с репортерами на следующем дне, когда они посетят одну временную лабораторию, где теперь выставлены все катынские документы, извлеченные из могилы номер один; это была специально застекленная веранда деревянного дома, где расквартировалась полиция под Смоленском, в Грущенках — временная лаборатория в Катынском лесу оказалась непригодной из-за резкого обнаружения трупов и слетевшего оперативного роя мух на открытом могиле.

Должно быть, этим я пролежал под обрубком, как один из погибших польских офицеров, минут десять или пятнадцать, и, может быть, именно это изменило мнение о том, что я собирался сделать. Не скажу, что я начал смотреть на вещи глазами мертвецов в Катынском лесу. Возможно, так, лежал там, в том, что было немногим меньше, чем в открытом могиле, после того, как кто-то решил пустить мне пулю в голову, я начал смотреть на вещи с другой точки зрения. Меня начало беспокоить то, что я собирался делать с отчетом разведки капитана Шотландера. И я вспомнил кое-что, что мой отец сказал мне во время очень немецкого спора о Марксе, Истории и «мировом духе верхом на коне» — кажется, это была его фраза. Он безуспешно убедился, что не отправился добровольцем в армию в августе 1914 года. «История, — сказал он, — с пренебрежительной непоследовательностью, которая мешала мне в то время обращать больше внимания на его слова, — очень ну, может быть, она и прогрессирует, учится на своих ошибках, но главное — это люди; ничто никогда не имеет такого значения, как они. И пока я смотрел на верхушки деревьев, дойти до хождения, что хотя бы ответственность перед захватом — это одно, это, безусловно, нечто большее, когда ты должен нести ответственность за более чем четыре захвата человека. Особенно когда они были позорно убиты и захоронены в безымянной могиле. Их история заслуживала того, чтобы ее рассказали, и ее нельзя было опровергнуть – как это, несомненно, было бы, если бы мировая пресса разоблачила еще одну вопиющую нацистскую ложь. Подлинная попытка министерства просвещения и пропаганды раскрывает правду о том, что на самом деле произошло в Катынском лесу, очевидно, будет подорвана, если я раскрою правду о том, что на самом деле произошло в Гляйвице.

Было темно, когда я осмелился отойти от крышки моей открытой могилы. К этому времени было ясно, что в Красноборском лесу было тихо. Я мог бы сообщить об этом в полицию, но не хотел больше терять время. Так что я стряхнул землю со своей армейской формы и пошел ступить в ее дверь.

*

Инес встретила мое появление у своей двери со смесью шока и веселья. В руке у него была незажженная сигарета, сапоги и медицинские халаты валялись на полутам, где она прежде всего повредила. она была немного менее рада видеть меня, чем накануне вечером, но это сложилось просто потому, что она устала.

— Похоже, тебе нужно выпить, — сказала она, проводя меня внутрь. «Поправка: ты выглядишь так, будто у тебя уже было два. Что ты сделал? Эксгумировать мертвое тело голыми руками?

«Я сам был почти мертвым телом. Кто-то выстрелил в меня только что.

— Кого-нибудь ты знаешь? Она закрыла дверь, а затем выглянула в окно.

— Похоже, вы не слишком удивлены.

— Что еще за труп, Гюнтер? Я провел с ними весь день. Я никогда не видел столько мертвецов. Вы были на войне – Великой войны. Было что-нибудь такое?

— Да, теперь вы пришли упомянуть об этом.

— Думаешь, он все еще там? Она задернула занавеску и повернулась ко мне лицом.

'Кто? Стрелок? Нет. Тем не менее, я думаю, мне лучше остаться здесь на ночь. На всякий случай.

Инес покачала головой. — Не сегодня, любовник. Я изможден.

— Выпили ?

'Я думаю так. Если вы не возражаете против испанского бренда. Она используется на кровати. «Садиться».

— Я совершенно не против, — сказал я.

Инес открыла один из своих чемоданов, достала серебряную фляжку размером с грелку и налила мне одну одну в чашку. Я сел на краю ее здоровья, засунул ее себе в рот и это привело к прогону моих нервов и надежно обезболить их еще раз.

«Спасибо». Я иду на фляжку в ее руке. «Есть ли собака, которая идет с этой штукой? Спасать путешественников?

«Должно быть, не должно быть? Это мой подарок дяде от медперсонала больницы Шарите в Берлине, когда он прибыл в больницу.

— Я понимаю, почему он должен был уйти. Должно быть, у него была такая привычка к алкоголю.

На ней были черные мешковатые брюки и толстый твидовый жакет поверх клетчатой рубашки; рыжие волосы были собраны на затылке в пучок, на ногах были черные туфли; от слегка пахло потом, а ее обычно бледная кожа выглядела слегка раскрасневшейся – как у всех натуральных рыжеволосых, когда они занимались чем-то напряженным, например, бегали или занимались любовью.

— Ты ранен, ты знаешь об этом?

— Это просто царапина. Когда начались пожары, я бросился на землю и приземлился на корень дерева».

— Сними рубашку и позволь мне рассказать немного йода.

— Да, доктор. Но я бы предпочел, чтобы ты сохранил рубашку, если бы мог. Я взял с собой не так уж много, а стирка здесь немного замедленная».

Я снял напряжение, затем рубашку и обнаружил вытереть царапину на ворсинках.

«Я думаю, у этой рубашки было это», — сказала она.

— А значит, мне повезло, что у меня есть иголка с ниткой.

— Я подумываю попросить вас использовать его. Твоя рана на самом деле довольно глубокая. А пока смотри, как ты справишься с полевой перевязкой.

— Да, доктор.

Инес разорвала сверток с бинтами и начала наматывать его мне на грудь. Она работала быстро и искусно, как тот, кто сделал это много раз раньше, но также осторожно, как будто хотел уменьшить меня от боли.

— Знаешь, я действительно не думаю, что есть что-то плохое в твоем назначении у председателя.

— Может быть, это потому, что ты привыкла сидеть на моей кровати.

«Истинный».

— Налей себе еще бренди.

Я налил еще чашку, но прежде чем успел ее выпить, она взяла ее у меня из рук и выпила сама.

— Почему ты не пришел сегодня на ужин?

— Я же говорил устал тебе, Гюнтер, я. После того, как мы забрали комиссию из аэропорта, мы с профессором Бухцем вернулись в могилу номер один и сделали еще шестнадцать вскрытий. Последнее, что мне хочется сделать, это надевать красивое платье и целовать мне столько доблестных армейских офицеров. Он до сих пор воняет резиновой перчаткой, в которой был надет.

«Тяжелый день».

«Сложно, но интересно. Некоторых поляков не только расстреляли, но и закололи штыком. Иногда, потому что они ответили, чтобы их стащили к могиле. Она внезапно оказалась и закончила завязывать повязку. «Интересно, что многие из найденных нами тел вообще не находятся в состоянии разложения. Они обнаруживаются в начальной фазе повышенного содержания жира и образования жировых отложений. Внутренние органы почти естественной окраски. А мозги более-менее… Ну, мне все равно интересно. Она улыбнулась грустной походкой, погладила меня по щеке и добавила: — Вот. Это сделано.

— На твоих ботинках грязь.

«Я пошел гулять вместо того, чтобы собраться на ужин».

— Видишь что-нибудь подозрительное?

— Ты имеешь в виду, как человек с ружьем?

'Да.'

«В последний раз, когда я смотрел, их было несколько у главных ворот».

— Я был в виду, чтобы спрятаться в кустах.

— Я действительно должен сделать вам прививку от столбняка. Одному известно, что здесь в земле. К счастью для тебя, я привез кое-что из Бреслау. На случай, если я порежусь, работая здесь. Нет, я не видел никого. Если бы я знал, я бы разбудил шерифа.

Она принесла свою докторскую сумку, нашла неприятный вид на шприцы и наполнила его из маленького флакона противостолбнячной вакциной.

— Это тоже защищает твоего дядю?

— На самом деле так оно и было.

— Похоже, будет больно, — сказал я.

'Да. Это. Так что лучше я засуну его тебе в зад. Если я воткну это иглу тебе в руку, она будет болеть несколько дней, а потом ты, возможно, не планируешь красиво отдать эту остроту, да и не захочешь этого. Таким образом, содержится только ваше достоинство. Не ваш нацизм.

Когда игла вонзилась, мне показалось, что она прошла всю ногу, но, конечно, это была лишь всего лишь вакцина против столбняка.

«Пострадает ли мое достоинство, если я застону?»

'Конечно. Ты никогда не был бойскаутом? Они не должны кричать, когда им больно.

Я застонал. — Я думаю, ты путаешь их со спартанцами.

Она натерлась спиртом и оставила меня в покое. Инъекционное средство помещалось в небольшой черный кожаный футляр с бархатной подкладкой и защелкой спереди.

— Но я никогда не был бойскаутом, — сказал я, застегивая брюки. «И я никогда не был нацистом».

— Вы рассмотрели возможность того, что, возможно, именно поэтому кто-то может вас застрелить?

Я снял рубашку и снова надел тунику. «Я обычно не говорю это людям. Так что нет.

— Думаю, проблема началась именно с этого, не так ли? Слишком много людей умалчивают о том, что они думают на самом деле? Она взяла свою еще незажженную сигарету и несла к ней спичку, но нервно, как будто она вот-вот погаснет у нее во рту.

'Что вы думаете?'

'Мне?' Она бросила спичку на пол. — Я нацист до костей мозга, Гюнтер. SA коричневый снаружи и фалангистский черный посередине. Я ненавижу политиков с ударом в спину, которые предали Германию в 1918 году, и я ненавижу веймарских республиканских дураков, разорили страну в 1923 году. Я ненавижу коммунистов, я ненавижу людей, живущих на Западе Берлина, и я ненавижу журнал. Я ненавижу кровавых британцев и проклятых американцев, предателя Рудольфа Гесса и тирана Иосифа Сталина. Я ненавижу французов и ненавижу раненых. Я даже ненавижу Чарли Чаплина. Все это достаточно ясно для вас? А теперь, если вы не возражаете, давайте сменим тему. Мы предлагаем сколько угодно раз говорить о проверке, когда нас посадят в концлагерь.

— Все в порядке, — сказал я. — Ты мне очень нравишься, ты знаешь это, не так ли?

Инес нахмурилась. — Что ты имеешь в виду?

— Что ты имеешь в виду, что я имею в виду?

'Да. Я ничего не говорил тебе о том, что думаю.

— Может быть, не тогда, но сейчас, когда вы нахмурились, ваше лицо многое мне сказало, доктор. Как будто ты не имел в виду ни слова из того, что сказал.

Мы оба оглянулись, как где-то снаружи, в Красноборском лесу, мы услышали свисток милицейского.

— Вам лучше остаться здесь, — сказал я, потянувшись к дверной ручке.

«Я должна была воткнуть иглу прямо в твою бедренную кость», — сказала она, проталкиваясь мимо меня. — Разве ты не понимаешь? Я доктор, а не изящная мейсенская статуэтка.

— У нас в Красном Бору полно врачей, — сказал я и пошел за ней. «Большинство из них уродливые, старые и совершенно непригодные. Но нежные мейсенские фигурки в дефиците».

*

Полицейский свисток перестал звенеть, но полицейских было легко найти — они обычно находят. В лесу стояли два младших начальника полевой милиции: армейские фонарики, свисающие с пуговиц их шинелей, понаблюдавшие за глазами обычного волка. У их ног было что-то похожее на выброшенный плащ и потерянную шляпу Гомбург. В водопаде витал наблюдался сильный запах сигарет — как будто кто-то только что потушил одну — и маленьких мятных конфет Pez, которые ел почти каждый мужчина в немецкой армии, когда собирался увидеть девушку, или ему больше нечего было делать, кроме как сосать. на мысли собственные.

— Это капитан Гюнтер, — сказал один.

«Мы нашли тело, сэр», — сказал другой и посветил фонариком на человека, лежащего на земле, в то время, как другие люди в прибыли с присутствующими фонарями, и сцена вскоре стала напоминать какой-то таинственный ритуал в летнюю ночь со всеми нами . наши головы склонились в том, что должно было выглядеть как молитва. Но для человека, лежащего на земле, было уже слишком поздно: никакие молитвы не могли вернуть его к жизни. Ему было около шестидесяти лет; большая часть крови окрасила его седые волосы в красный цвет; один глаз у него был закрыт, но рот был открыт, а язык высовывался из бородатого рта, как будто он высовывал его, чтобы попробовать что-то — может быть, он тоже сосал мяту. Оказалось, что он был ранен в голову. Я не узнал его.

— Это профессор Беругете, — сказала Инес. «От международной комиссии».

'Иисус. Какая страна?

'Из Испании. Он был профессором судебной медицины в Мадридском университете.

Я громко застонал. 'Ты уверен?'

— О да, — сказала она. — Я совершенно уверен, что.

«Это может быть концом всего. Поляки уже опасаются за свою жизнь. Они никогда не выйдут из своей проклятой хижины.

— У вас были легкие задержки дыхания, — сказала она холодно. — Не хочешь?

«Это будет удобно».

— Нет. Но что еще вы можете сделать?

— Джентльмены, это доктор Крамста, — сказал я полевой полиции. — Она ассистировала профессору Бутцу в Кэтин Вуд. Послушай, тебе лучше сразу представится лейтенанта Восса из Грущенок. И адъютант генерала фон Трескова, лейтенант фон Шлабрэндорф. Фельдмаршалу, в конце концов, принесет плоды. Далее, я, чтобы непосредственная близость к этой случайности была оцеплена. Никто из международной комиссии не должен этого видеть и слышать. Никто. Ты понимаешь?

'Да сэр.'

— Если кто-нибудь из них спросит о полицейском свистке, это была ложная тревога. И если кто спросит о профессоре, он неожиданно вернулся в Испанию.

'Да сэр.'

Инес стояла на коленях рядом с телом. Она прижала пальцы к шее мертвеца. — Тело еще теплое, — пробормотала она. — Он не мог быть мертв давно — час, может быть. Она наклонилась вперед, понюхала рот мертвеца, а затем скривилась. — Знаешь, от него воняет ключом.

— Обыщите местность, — сказал я свой тест другим полевым полицейским. — Посмотрим, ли ты найдешь орудие убийства.

— Может быть, — сказала Инес, — человек, который, как вы думали, стрелял в вас раньше, вероятно, не стрелял в вас. Может быть, он стрелял в Беругете.

— Похоже на то, — сказал я, хотя было неясно, почему, если-то собирался стрелять в Беругете, они чуть не попали в меня на противоположной стороне леса.

— А может быть, они целились в тебя, попали в него. К счастью для вас. Ему не повезло.

— Да, даже я могу это понять.

— Вот, — сказала Инес один из полевых полицейских. — Дай мне свой фонарик.

Я наклонился рядом с ней, когда она внимательно рассмотрела тело мертвеца.

«Кажется, ему прострелили лоб».

— Прямо между глаз, — сказал я. «Хороший выстрел».

— Это все зависит, не так ли? она указана.

'На что?'

«От того, насколько далеко стрелок, когда стрелял из пушки».

Я уверен. «От него пахнет чесноком. Ты прав.

«Но это не причина, по которой Беругете не пользовался повышенным вниманием у своих коллег-медиков».

— А в чем причина?

«Он придерживался довольно крайних взглядов, — сказала она.

— Это не произошло из приличного общества. Не в эти дни. Некоторые из наших влиятельных граждан придерживаются взглядов, которые поставили бы доктора Мабузе в неловкое положение.

Инес покачала головой. «Из того, что я слышал, взгляды Беругете были несколько, хуже чем».

— Так что, может быть, один из них выстрелил в него, — сказал я. «Профессиональная зависть. Сведение счетов. Почему бы и нет?

— Они все очень уважаемые врачи, вот почему.

— Но этот испанец не пользовался большим уважением. По случаю, не вы, доктор Крамста.

'Нет. Он был… он был… Она покачала головой и улыбнулась. — Неважно, что я сейчас о нем думаю, не так ли? Не сейчас, когда он мертв.

— Наверное, нет.

Она встала и огляделась. — На следующем месте я бы следовал первому побуждению: ближайшему скрыть это, а не расследовать. Здесь большая картина, верно? У людей из международной комиссии достаточно неудобных вопросов, и вы не задаете их больше.

— Хорошо, — сказал я и встал рядом с ней. — Вот туда. А еще есть мой путь — путь Гюнтера.

'Который?'

— Не задавайте никому неудобных. За десятилетие я стал довольно хорош в этом».

— Готов поспорить.

— Сэр, — сказал один из полевых полицейских. — Сюда, сэр. Мы нашли пистолет.

Инес и я подошли к нему. Полицейский был метров в семидесяти-восьмидесяти. Его фонарь был направлен на землю — он был направлен прямо на маузер с ручкой от металла, очень похожий на тот, который Инес нашла в дверном кармане машины фон Герсдорфа. Я мог бы даже сказать, что это же, из-за красной цифры, которая была выжжена и нарисована на панели рукоятки, чтобы предупредить пользователей пистолета, чтобы они не заряжали его самый патронами калибра 7,63 по деньгам, а использовали только 9 -миллиметровый патрон Парабеллум. для чего ружье было перенастроено.

— Это выглядит немного знакомо, — сказала Инес. — У твоего друга с 260-м не точно такой же маузер?

— Да.

— Не лучше ли вам посмотреть, есть ли он у него?

— Не понимаю, что это докажет.

«Я не знаю, но это может быть правдой, что это сделал он», — сказала она.

— Да, я полагаю, что мог.

— Ты знаешь, я не понимаю, о чем можно так отказаться, Гюнтер, я всего лишь предложил.

— Помнишь, только что в твоей хижине я говорил тебе, что мне может быть прививка от столбняка, а ты говорил мне, что не считаешь это важным?

Она нахмурилась. — Ничего не думаю, я не говорил. И ты тоже.

'В яблочко. Вы осуществляете свою работу, доктор, а я свою. Хорошо?

Она резко встала, на мгновение разозлившись. Ее руки дрожали, и ей понадобилось время, чтобы успокоиться.

— Это твоя работа? — сказала она ровно. — Играть здесь в детективе? Я не знаю. Я думал, вы работаете с министерством пропаганды в Катыни.

— На самом деле это Министерство просвещения и пропаганды; а случилось обнаружение, просветление, то есть полное понимание ситуации, — это то, в чем я хорош. Так что, может быть, я просто буду думать об этом».

— У вас получается, что детектив кажется почти вероятным.

«Если бы они предпочитали раскрывать случай, христианам было бы больше, чем львов, которые их конвертируют».

— Значит, духовный.

Я запаслрик фонарей у полевого копа и посветил им на землю, пока она говорила. Что-то маленькое привлекло мое внимание, но на мгновение я его оставил в покое.

'Может быть. Конечная цель исследования обнаружения преступлений — это состояние полного выявления и, конечно же, раскрытие себя от различных источников обнаружения». Я пожалел плечами. — Хотя в наши дни есть только один вид тюремного наблюдения, который ни для кого не имеет значения.

— Самосохранение, да?

— Обычно это предпочтительнее, чем кончить, как твой друг доктор Берругете.

— Он не был моим другом, — сказала она. — Я даже не знал его.

'Это хорошо. Может быть, это совершается под наблюдением человека для проведения вскрытия.

— Возможно, — сухо сказала она. — Возможно, утром. Но сейчас я иду спать. Так что, если я тебе нужен, я буду в своей хижине.

Я смотрел, как она осталась в темноте. Я хотел ее в полном порядке. Я хотел чувствовать, как ее гладкие бедра обвивают меня, как имеют телосложение. Я хотел чувствовать, как мои руки сжимаются под ее задницей, когда я глубоко вошел в нее. Но меня немного беспокоило то, что она подавляла — ох как тонко — отпугнуть меня от поведения детектива. Меня также беспокоило, что она упомянула слово «пушка» до того, как мы нашли маузер с ручкой от метлы. Конечно, у него могла быть привычка говорить ружья пушками — некоторые люди были производителями. С другой стороны, она использовала имя «коробчатая пушка», когда возилась сружьем в «мерседесе» фон Герсдорфа, и именно так часто называли «Маузер С96». И я знал, что она может обратиться с потребностью. Я видел, как она обращалась с маузером так же комфортно, как со своей зажигалкой Dunhill.

Меня также беспокоило то, что она так быстро обвинила его в футболе, и что у него была грязь на ее туфлях, когда я пришел навестить ее в одежде – туфли, в которых она не так давно переоделась после того, как сняла медицинские белые и сапоги.

Я наклонился и поднял предмет, который видел на земле: окурок. Его количество более чем достаточно, чтобы берлинский его уличный торговец мог положить на свой ежедневный рацион из трех кальсонов. Курила ли она на месте происшествия? Я не мог вспомнить.

Потом была связь с Испанией. У меня было сильное ощущение, что Инес много мне не рассказывала о своем пребывании в Испании.

*

Фон Герсдорф держал в руках рюмку; патефон играл что-то улучшающееся, только я не настолько усовершенствовался, чтобы распознать это. Но он был не один: он был с генералом фон Тресковым. У них был графин с водкой, немного икры, соленые огурцы, ломтики тостов на гравированном серебряном подносе и несколько самокруток. Это был не немецкий клуб, но все равно выглядел довольно эксклюзивно.

— Хеннинг, это тот парень, о чем я тебе говорил. Это Бернхард Гюнтер.

К моему удивлению, фон Трескоу встал и вежливо склонил свою лысую голову, приподняв мои брови на скальпе: я не привык к вежливому блюдению стороны со вкусом фламинго.

— Рад познакомиться с вами, — сказал он. — Мы у вас в долгу, сэр. Руди рассказал мне, что ты сделал для нашего дела.

Я вежливо посоветовал ему в ответ, но все равно меня раздражало то, как он говорил о «нашем деле», как будто тебе была нужна красная полоска на штанине или золотой перстень с фамильным гербом, выгравированным на лице. Сколько избавиться от Адольфа Гитлера. Фон Трескоу и его выбросные, аристократические друзья вели несколько себя заносчиво — это можно было понять, — но это оказалось мне невыгодным видом из всех.

— У вас это похоже на плутархию, сэр, — сказал я. «У меня сложилось впечатление, что половина мира хотела бы увидеть спину этого человека. С парой дырочек.

'Совершенно верно. Совершенно верно. Он затянулся сигаретой и ухмыльнулся. — По словам Руди, ты немного крутой парень.

Я пожалел плечами. «Я был жестким в прошлом году. А может и год ранее. Но не больше. С тех пор, как я попал в Смоленск. Я узнал, как легко обнаружить мертвым в безымянной могиле с пулей в затылке только потому, что в конце твоего имени есть «лыжа». Крутой парень — тот, кого трудно убить, вот и все. Думаю, это Гитлер делает самый крутой парнем в Германии прямо сейчас».

Фон Трескоу получил это по подбородку.

— Вы берлинец, да? он сказал.

'Да.'

«Хороший». Он сжал кулак и поднял его перед своим и моим местом; было ясно, что он выпил. « Хорошо . Идеал свободы никогда не может быть отделен от настоящих пруссаков, таких как мы, Гюнтер. строгостью и состраданием, гордостью за себя и отношением к ближнему бытию баланса. Не так ли?

Я никогда по-настоящему не считал себя пруссаком, но все это бывает в первый раз, поэтому я терпеливо считаю, что как и большинство общих характеристик, фон Тресков слишком любил проявлять свою склонность к лидерству.

— О, конечно, — сказал я. «Я полностью за баланс. Где и когда вы можете его найти.

— Выпьете водки, Гюнтер? — сказал фон Герсдорф. — Может быть, немного скрыто?

'Нет, сэр. Не для меня. Я здесь по делу.

Это звучало провинциально и скучно – как будто я был не в себе – но мне было наплевать, что они думают. Это во мне берлинец, а не прусак.

— Беда?

'Боюсь, что так. Только прежде чем я перейду к этому, я хочу сказать вам — о том, что мы против сегодня вечером, о том, что я раскачиваю лодку своими собственными планами — вы можете забыть то, что я сказал. Это была очень плохая идея. Так или иначе, у меня их много. И я понял, что я не такой независимый, как я думал».

— Могу я узнать, что это были за планы? — спросил генерал.

Хеннингу фон Трескоу было немногим больше сорока, и он был генералом из самых молодых людей вермахта. Возможно, это связано с дядей его жены, фельдмаршалом Фодором фон Боком, но его получают рассказывают более вдохновляющую историю. Дело в том, что он был умен, как начищенная кавалерийская сабля, и культурен, и, естественно, его все любили — фон Клюге вечно запрашивали фон Трескова читать поэта Рильке в начальникской столовой. Но было что-то безжалостное в этом человеке, что научило меня насторожиться. У меня было сильное ощущение, что он, как и все представители его класса, не любил Гитлера гораздо больше, чем когда-либо любил республику и демократию.

— Скажем так, я пошел гулять, как Рильке. И что мы можем захватило то, что мы не понимаем, и что превратило меня во что-то другое».

Фон Трескоу роскоши. — Ты был в столовой весом ночью.

'Да сэр. И я слышал твое исполнение. Я тоже думал, что это хорошо. Ты неплохой исполнитель. Но так получилось, что мне всегда нравился Рильке. Он может быть просто моим любимым поэтом.

— А как вы думаете, почему?

«Попытка сказать то, что нельзя, кажется очень немецкой дилеммой. Особенно в это тревожное, тревожное время. И я передумал насчет этого вещества. Из-за того, что все стало немного более тревожным, чем раньше.

— Ой? Фон Герсдорф налил мне из графина. 'Как так?'

Он протянул мне напиток, и я быстро убрал его, просто чтобы поддерживать порядок в маленькой, но хорошо обставленной комнате: кровать фон Герсдорфа была покрыта пуховым одеялом толщиной с кучевое облако, а его мебель выглядела так, как будто все пришли из дома. – или хотя бы один из его домов. Он налил мне еще. После коньяка это, наверное, было ошибкой, но после войны я не против маркировать напитки. Моя политика в отношении выпивки — просто результат нехватки и того, что австрийская школа экономики допускает праксиологи: я принимаю все, что мне приносит доход — в основном — всякий раз, когда мне возвращают.

«Кто-то убил испанского эксперта из международной комиссии. Профессор Берругете. Выстрелил ему прямо между глаз. Нет ничего более тревожного, чем это.

— Здесь, в Красном Бору?

Я уверен.

'Кто сделал это?' — предположил фон Тресков.

— Хороший вопрос, сэр. Боюсь, я не знаю.

— Ты прав, — сказал он. — Это настораживает.

Я уверен. — Что еще более тревожно, так это то, что они использовали для этого ваш пистолет, полковник.

— Мой пистолет? Он взглянул на поперечные ремни и кобуру, свисающие с краями его головы.

'Не этот. Я имею в виду маузер с ручкой от метлы в дверном кармане твоей машины. Надеюсь, ты не против, но я уже заразился. Боюсь, его там нет.

— Господи, разве это вызывает у меня подозрение? — выбрал фон Герсдорф, криво улыбаясь.

— люди Сколько знали, что он там? Я посоветовал.

— В дверном кармане? Любое количество людей. И я никогда не закрывал машину. Как вы, несомненно, только что узнали. В конце концов, здесь, в Красном Бору, должна быть охраняемая территория.

— Вы когда-нибудь использовали его здесь, в Смоленске? Я посоветовал.

'В гневе? Нет. Это было запасное огнестрельное оружие. На всякий случай. В багажнике есть автомат. Что ж, на этих русских проселочных дорогах нельзя быть слишком осторожным. Знаешь, как говорят: одно ружье держи для галочки, а другое, чтобы снести кому-нибудь голову. С вальтером все в порядке на близком расстоянии, но маузер точен, как карабин, когда приложение прилагается к плечу, и он наносит адский удар».

— Приклада тоже нет, — сказал я, — но его пока не нашли.

«Проклятие». Фон Герсдорф нахмурился. 'Какая престижность. Мне понравилась эта установка. Он усилит мою отцу. Он использовал его, когда служил в гвардии.

Он сунул руку под кровать и вытащил пустой чемоданчик, в котором были обнаружены оружейная смазка и несколько обоймов для захвата, все из которых содержали импульсный пульс.

Фон Трескоу принял участие в ручной польской поверхности футляра. — Очень мило, — сказал он и закурил. «Вы видите такое красивое немецкое орудие и удивляетесь, как это мы можем воспроизводить гребаную войну».

— Жалко этих запасов, — пожаловался фон Герсдорф.

— Осмелюсь сказать, утром он будет, — сказал я.

— Вы должны сказать мне, где было найдено ружье, и я сам пойду поищу его, — сказал фон Герсдорф.

— Можем мы на минутку забыть о предстоящем оружии, полковник?

Я обнаружил, что у них возникло множество заболеваний: фон Герсдорф, болезненный, большая забота о потере своего ложа, чем о смерти доктора Беругете. Фон Трескоу уже рассматривает коллекцию классических пластинок своего друга.

«Человек мертв. Важный человек. Это может оказаться очень неловко для нас – для Германии. Если другие из этого опыта пронюхают о том, что произошло, они могут все смыться, а нам потребуются новые вещи для стирки.

— Кажется, тебе самому нужно новое питание, Гюнтер, — заметил генерал. — Где твоя рубашка, бог ради?

— Я потерял его на лошади. Просто явление об этом. Послушайте, джентльмены, это очень просто, мне нужно притормозить, и быстро. В разгар войны это может быть смешным, но обычно я решил поймать того, кто убил этого испанца, но сейчас я считаю, что важнее всего не напугать людей с подозрением на подозрение. Подхожу я, конечно же, подразумеваю собравшихся экспертов международной комиссии.

— Они подозреваются? — спросил генерал.

— Мы все подозреваем, — сказал фон Герсдорф. — Не так ли, Гюнтер? Любой мог угоститься маузером в моей машине. Следовательно, мы все под подозрением.

Я не возражал ему.

Генерал фон Трескоу усмехнулся. — Я ручаюсь за полковника, капитана Гюнтера. Он был здесь всю ночь, со мной.

— Боюсь, капитан знает, что это неправда, Хеннинг, — сказал фон Герсдорф. — Мы с ним сегодня вечером пошли гулять в лес. Я полагаю, что мог бы сделать это после этого. Я тоже неплохо стреляю. В моем военном училище в Бреслау среди самых лучших стрелков на мой взгляд».

*

— Вы говорите, в Бреслау? Я сказал.

'Да. Почему ты спрашиваешь?

— Только то, что вы, кажется, один из нескольких здесь, в Смоленске, кто связан с Бреслау. Профессор Бутц, например...

— А еще ваш друг, доктор прекрасный Крамста, — добавил фон Герсдорф. «Мы не должны забывать ее. И да, чем вы спросите, я прежде всего знаю ее — вроде как. Или хотя бы ее семья. Она фон Крамста из Мурау. Моя спокойная жена Рената была ей дальней родственницей.

— Фон Шварценфельдты покрытие с фоном Крамстас? сказал генерал. — Я этого не знал.

Это было намного больше, чем я знал — об Инес, обо всем. Иногда у меня появлялась странная мысль, что я ничего и никого не знаю — уж точно никого, кого фоны и зусы назвали кем-нибудь.

— Да, — сказал фон Герсдорф. — Вероятно, я помню, что она и ее брат Ульрих были на нашей свадьбе в 1934 году. Его отец работал в Министерстве иностранных дел. Дипломат. Но вскоре после этого мы потеряли связь и не видели много лет. Ульрих стал очень левым – честно говоря, я считаю, что он был религиозным – и меня считают немногим лучше нациста. Он был убит после боя на стороне республиканцев в 1938 году; убит фашистами в каком-то испанском концентрационном лагере».

— Какой ужас, — сказал генерал.

— В этом было что-то опасное, — признал фон Герсдорф. «Что-то противное. Я это хорошо помню.

— Похоже на мотив убийства, — сказал генерал, галантно указывая на наблюдаемого Инес Крамста. — Но капитан Гюнтер прав, Руди. Нам нужно регулировать эту ситуацию, чем она может произойти из-под контроля». Он обнаружил себе еще одну кривую улыбку. «Ей-богу, но Геббельс сойдет с ума, когда узнает об этом».

— Да, — сказал я, потяну, что, вероятно, именно мне скороговорки сказали. Он только что оправился от рассказа об баскетболе доктора Батова и исчезновении единственного документального следствия, что именно произошло в Катыни.

«И почти единственный человек, который обрадуется такому повороту событий, — это фельдмаршал», — добавил он. — Он ненавидит все это.

— И убийца, — сказал я. — Мы не должны его испытывать. Я очень твердо сказал «его» для генерала. — Я уверен, что он рад, как снеговик от новой морковки.

— Примите любые меры, которые сочтете уместными, Гюнтер, — сказал генерал. — Я буду поддерживать тебя во всем. Поговори с моим адъютантом и скажи ему, что тебе нужно решить эту проблему. Я поговорю с ним от твоего имени, если хочешь?

— Пожалуйста, — сказал я.

«И, возможно, я мог бы связаться с Тирпитцуфером, — сказал фон Герсдорф, — чтобы можно было узнать ли испанский отдел абвера найти что-нибудь об этом мертвом докторе. Как его звали?

Я записал это на лист бумаги для него. — Доктор Агапито Хираута Игнасио Берругете, — сказал я. — Из Мадридского университета.

Фон Трескоу зевнул и взял полевой телефон. — Это генерал фон Тресков, — сказал он оператору. — Появляется лейтенанта фон Шлабрэндорфа и тут же отправляет его в квартиру полковника фон Герсдорфа. Он сделал паузу. «Он? Хорошо надень его. Он на мгновение прикрыл мундштук и повернулся к фону Герсдорфу. «По какой-то причине Фабиан ужас находится дальше по дороге, с множеством сигнальных людей в замке».

Он выждал мгновение, нетерпеливо постукивая ботинок, а я недоумевал, почему он считает их ужасными. Возможно ли, что он узнал об ошибке «девушка по вызову», доступной через обнаружение 537-го? Или они были просто ужасны, потому что не были баронами и рыцарями?

«Фабиан? Что ты делаешь там? — сказал он в конце концов. 'Ага, понятно. Вы действительно находитесь на этой территории самостоятельно? - он большой человек, вы знаете. Он? Я понимаю. Да, у тебя не было выбора. Хорошо. Слушай, приходи ко мне в мою квартиру, когда вернешься сюда. Послушай, ради Христа, не делай ничего безрассудного. Я посмотрю, если я пошлю вам помощь.

Фон Трескоу положил трубку и сложился вокруг. — Путцер фон Клюге пьян. Какая-то крестьянская девка, работающая в его замке, бросила и невежественный Иван-сволочь всю ночь сидит у могилы номер один с бутылкой и постоянно мочится. Очевидно, у него на коленях пистолет, и он угрожает застрелить любого, кто приближается к нему. Говорит, что хочет убить себя.

«Я могу придумать сколько угодно здесь людей, которые хотели бы сделать это для него», — сказал фон Герсдорф. «Включая меня».

Фон Тресков рассмеялся. 'В яблочко. Кажется, полковник Аренс позвонил в канцелярию фельдмаршала, и фон Клюге посоветовал беднягу Фабиана пойти туда и во всем разобраться. Типично для Умного Ганса — заставлять кого-то его делать грязную работу. Во всяком случае, это то, что Фабиан все еще может сделать, но безуспешно. Он горько покачал головой. — Я действительно не понимаю, почему фон Клюге держит этого человека рядом. Нам всем было бы намного лучше, если бы он застрелился.

— Я бы не стал разоружать Дьякова, — заметил фон Герсдорф. — Нет, если он пьян.

— Вот о чем я думал, — сказал генерал.

— Думаешь, Фабиан готов к этому? Он юрист, а не солдат.

Фон Трескоу пожалми плечами. — Я бы посоветовал Фабиану сюда по-русски и вернуться, — сказал он, — потому что то, что произошло здесь, в Красном Бору, очевидно, важнее. Но всегда прямо предполагая, что завтра утром они не поедут домой, эксперты Гюнтера захотят увидеть долину поляков, прежде чем они увидят что-нибудь. В сложившихся подозрениях, с чем они, вероятно, произошли, это произошло с гребаным, заправленным русским с пистолетом в руке.

Фон Герсдорф рассмеялся. — Это может усилить чувство праводоподобия, сэр, — сказал он.

Генерал события себе улыбнуться. — Возможно, так и было бы.

— Я знаю, что вы генерал, — сказал я, — но у меня есть идея получше. Как насчет того, чтобы ты постарался держать все здесь в секрете, а я поеду в Катынском лесу и позабочусь о Дьякове?

Это не озвучено как лучшая идея – не для меня. Может быть, я сожалею о том, что вспомнил о том, что я не крутой парень; а может быть, мне просто захотелось ударить кого-нибудь, а Дьяков выглядел так, словно был создан для этого. Что касается Польского Красного Креста, того, кто стрелял в меня, и убийства доктора Беругете, то это был именно такой день.

— Не могли бы вы, Гюнтер? Мы оба были бы очень благодарны.

— Поверь мне на слово. Я и ранее имел дело с пьяницами.

— Кто лучше берлинского копа может находиться на таких участках, а? Он хлопнул меня по спине. — Ты хороший человек, Гюнтер. Настоящий прусак. Да, действительно, вы можете оставить вещи здесь мне.

Фон Герсдорф застегнул тунику и наливал себе еще стакан.

— Я отвезу тебя, Гюнтер, — сказал он. — Я собираюсь отправить этот сигнал на «Тирпицуфер». Он ухмыльнулся. — Знаешь, мне бы хотелось, чтобы ты позаботился о Дьякове. Он протянул мне напиток. 'Здесь. У меня такое чувство, что тебе это может случиться.


ГЛАВА 10

Четверг, 29 апреля 1943 г.

Было уже за полночь, когда мы добрались до Катынского леса. Я предположил, что это было в темноте, и мухи были не так уж ужасны. Стало тише, или, по случаю, должно было быть. Мы услышали Дьякова задержанного до того, как увидели его; он пел слезную сахарную пудру по-русски. Фон Герсдорф остановил машину перед входной дверью замка, где его ждал полковник Аренс с лейнантами Воссом и Шлабрендорфом, а также множество людей из полевой полиции и 537-го полка. Все сразу пригнулись, когда в лесу раздался пистолетный выстрел. Легко представить, что ранней весной 1940 года

— Он делает это время от времени, — объяснил полковник Аренс. «Он стреляет из пистолета в воздух, просто чтобы все знали, что он не блефует на счет, что стреляет в кого-то».

Я посмотрел на всех и фыркнул от насмешки. Дьяков был не встречается, у кого внутри было несколько выпивок.

— Это пьяный Иван, — усмехнулся я. — А ты не можешь просто найти стрелку и пристрелить эту ублюдку?

— Это не какой-нибудь Иван, — сказал фон Шлабрэндорф. — Это собственный « Путцер » фельдмаршала. Это человек, который спит рядом с собакой на своей веранде.

— Он прав, Гюнтер, — сказал фон Герсдорф. — Вы застрелите Алока Дьякова, и фон Клюге, скорее всего, застрелит вас. Он очень привязан к этому проклятому Путцеру .

— Вы не смогли бы застрелить его, даже если бы захотели, — добавил Восс. — Он вырубил все чертовы прожекторы. Те надмогилой номер один, где, как мы думаем, он сидит. В результате трудно разглядеть какую-либо цель».

— Да, но не для него, — сказал фон Шлабрэндорф. «Этот человек похож на кота. Пьяный он или нет, круглусь, он видит в темноте.

— Дай мне свою кошку, — сказал я один из полевых полицейских. — К тому времени, как я закончу гладить его по голове, он уже будет слушать « Берлинер Люфт » в лесном театре.

Полицейский передал свою дубинку, и я на мгновение взвесил ее в руку.

— Пожелайте мне удачи, — сказал я фон Герсдорфу. — А пока я уйду, расскажи Воссу о последнем футболе. Кто это сделал, может быть, у него есть идея.

Правильно, Гюнтер, сказал я себе, направляясь вверх по склону в сторону русского, теперь ты действительно за это. После всех этих громких разговоров теперь показалась им старомодная полицейская работа.

Конечно, прошло много времени с тех пор, как я делал что-то настолько честное.

До сих пор в Катынском лесу были обнаружены четыре братских могилы, но ограниченные пробные раскопки выявили присутствие еще как минимум трех. Могилы первая, вторая, третья и четвертая были уже полностью вскрыты около двух метров и полностью обнажился самый верхний слой тел. Большинство тел, удаленных до сих пор, были изъяты из могил номер два, три и четыре. Из могил пятой, шестой и седьмой снято лишь несколько обнаруженных земель, и могилы обнажились лишь частично. Все это переходило, что вся местность была труднопроходима даже при дневном свете, и я должен был подойти к Дьякову наискосок, через пятую и шестую могилы; пару раз спотыкался и чуть не выдал пищу от инфекций.

Дьяков все еще пил и пел и сидел на более коротком рукаве Г-образной могилы номер один, который был все еще полна тел. Я точно знал, где он был, потому что мог видеть его ярко-красные глазные сигареты, светящиеся в темноте. Мне кажется, что я узнал мелодию, но я совершенно не был уверен в словах, которые не посещались ни на одном русском языке, который я когда-либо слышал.

destruim miseries, esclaus aixequeu vostres cors, la terra sera tota nostra, no hem estat res i ho serem tot. '

Конечно, в этом не было ничего необычного: в Смоленске не только по-русски, но и по-белорусски, не говоря уже о польском, и — пока не появились мы, немцы — на идише. Я не думаю, что был кто-то, кто все еще говорил на идиш — кто-то из окружающих.

Когда я был, вероятно, меньше, чем в десяти метрах, я поднял кусок дерева, обнаруживаясь бросить его через голову Дьякова выше, но в конце концов он заметил его значительное, когда наблюдал, что это встречается не палка, а какие-то человеческие останки. Кость с грохотом упала в березовую рощу недалеко от того места, где он сидел. Дьяков выругался и выстрелил в ветки. Мне захвачено отвлечение, чтобы махом покрыть оставшуюся землю, затем ударить его полицейской одной дубинкой.

Прошло много времени с тех пор, как я держал в руках полицейских молоток. Когда я был быком в мире, ты бы отнял его у меня, только если бы я был мертв. Патрулирование темной глухой свободы в Веддинге в два часа ночи, тампер чувствовал себя самым бесценным. С его помощью можно было стучать в дверь, шлепать по барной стойке, будить спящего пьяного или усмирять непослушную собаку; что удалось остановить драку быстрее, чем удар молотком по малому плечу или по голове. Он был прорезинен, но только для того, чтобы его можно было свободно держать в сырую погоду. Внутри все было сплошь из свинца, и эффект был буквально оглушающим: удар по плечу ощущался так, как будто вас сбила машина, которую вы не видели; удар по голове, как будто перенес тебя трамвай. Требовалось определенное мастерство, чтобы определить удар, который лишил человека сознания, не вызывающий у него более серьезного вреда, а в бою это было редко возможно. Но я сильно отвык от опыта, и было темно. Я целился в кресло Дьякова, но потерял равновесие из-за неровностей земли, а вместо этого попал к нему выше в висок, чуть уха и сильнее, чем обнаружился. Это походило на сотни метров езды с хорошим деревом орешника от первого мишени в GC Wannsee.

Он молча свалился в могилу номер один, как будто не собирался подниматься, и я выругался не потому, что ударил его слишком сильно, а потому, что сказал, что нам движутся снаряды среди тел всех вонючих поляков. и вывезти его — возможно, даже отвезти в приемную.

Я закурил, нашел «вальтер Р38» и бутылку, которую он держал в руках, когда я ударил его, сделал глоток и крикнул Воссу и фон Шлабрендорфам, чтобы те принесли фонари и носилки. Через несколько минут мы вытащили его бесчувственное тело из могилы, и обер-фельдфебель Криммински, имевший языковое медицинское образование, стоя рядом с ним на коленях и проверял пульс.

— Я действительно впечатлен, — признался фон Герсдорф, рассматривая Дьяковский P38.

— Как и его череп, — сказал я ему. «Возможно, я слишком сильно ударил его».

— Не думаю, что мне захотелось быть избранным вооруженным человеком в такой темноте, — любезно добавил он. — Поверь, у дурака были все шансы сдаться. Не нужно упрекать себя, Гюнтер. Он выстрелил в тебя, не так ли? В магазине у него есть три патрона. легко тебя могли убить.

— Меня беспокоит не мое заключение, — сказал я. 'Я могу этим жить с. Меня беспокоит неудовольствие фельдмаршала.

«Хорошая точка зрения. Может пройти какое-то время, чем в первую очередь этот тип можно найти свою задницу, не говоря уж о лучших охотничьих угодьях Смоленска.

— Как он? — спросил я Криммински.

— Он жив, — пробормотал оберфельдфебель. — Но его дыхание респираторное. Конечно, это может быть выпивка. И в любом случае у него будет адская головная боль. По ощущениям он как утиное яйцо на макушке.

— Нам лучше отдать его в руки, и пусть они присмотрят за ним, — сказал я, чувствуя себя немного виноватым.

— Это может быть достоверной идеей, — сказал фон Шлабрендорф.

— Дай мне знать, как он себе представился утром, — сказал я. 'Не могли бы вы?'

'Конечно. Я могу позвонить в офис первым делом.

— Ради бога, не говорит об этом профессору Бутцу, — сказал я никому в частности. — Если он узнает, что мы просто растоптали его место этой случайности, чтобы забрать оттуда Ивана, он с ума сойдет.

— Тебе приходится всех расстраивать, не так ли, Гюнтер? — сказал полковник Аренс. «Рано или поздно».

— Ты тоже это заметил, а?

*

В замке фон Герсдорф отправил телеграмму в Абвер в Берлине с высокой вероятностью о докторе Берругете. Мы сидели в аккуратной маленькой гостиной, которую подбирал Аренс у строителя для офицеров, ожидающих ответа, под гравюрой Ильи Репина, окутывающей русских мужчин, тянущихся баржу заведующей отделением линии. Они обнаружили это с трудом, и их безнадежные бородатые лица напомнили мне пленных красноармейцев, которые мы использовали, чтобы носить тела из могил. Я не знаю, что такое русское, но ни на одном из них я смотрю не могу без души, а потом и спины, начинающей болеть.

— Неплохая ночь, — заметил фон Герсдорф.

— Это когда в тебя стреляют, — сказал я. 'Дважды.' Я рассказал ему о выстрелах в Красном Бору.

— Это замедлилось, почему на тебя нет рубашки, — сказал он, собирая мне сигарету. — А почему на твой тунике грязь?

— Да, но это точно не замедлитель, почему в меня стреляли.

— Я бы и не подумал, что это одна из красивых загадок жизни. Не от такого непослушного, как ты, мой друг.

«Я не всегда непослушный. Это маленькая особая услуга, я оказываю каждому красную полоску на штанине».

— Тогда как насчет выявления выявленного опознания? Фон Герсдорф зажег нас своей зажигалкой и откинулся на спинку стула. Он был самым интенсивным курильщиком, который я когда-либо видел: он держал сигарету между значительными концентрациями, чтобы свести к минимальному количеству пятен на хорошо наманикюрных ногтях, и, следовательно, все, что он говорил, очевидно, имело такой же размеренный вид. — Возможно, убийца обнаружился застрелить вас, но вместо этого ему удалось попасть в доктора Беругете. Полковник Аренс, возможно. И, кстати, чем ты его так вопиющим образом оскорбил, Гюнтер? Кажется, что этот человек испытал на себе очень личную неприязнь, вы оказываетесь далеко за рамками простого неповиновения.

— Спящие собаки снаружи, — сказал я, кивая на окно. — Я думаю, он хотел бы, чтобы я оказался там лежать.

'Да. Я могу представить. Это был хороший маленький пост, пока мы не начали его копать. Конечно, воздухом стало легко дышать».

«Думаю, можно с уверенностью заподозрить, что один первый из двух выстрелов был сделан для доктора Беругете и что только третий был предназначен для меня; или нет, думаю, что стрелок промахнулся — возможно, намеренно, возможно, я просто был дальше. В конце концов, Беругете был на противоположной стороне леса. Это одна из причин, по которой я не покупаюсь на случай ошибочной идентификации. Вероятно точна эта твоя метла?

— С прикрепленным приложением? Точность около ста метров. Но взгляды более оптимистичны. Говорят, тысяча метров; на мой взгляд сто метров нормально. Но, если вы меня извините за такие слова, зачем кому-то стрелять в вас, выясняясь промахнуться?

— Возможно, чтобы заставить меня держать голову запрещенной, пока они не скроются.

— Да, Маузер хорош в этом. Держи курок нажатым, и это, вероятно, будет на садовом шланге с пулями».

«Прошло время с тех пор, как я использовал его. И никогда с девятимиллионными патронами. Это сильно ударит?

Фон Герсдорф повернул голову. — Почти нет. Почему?

Я показал себя высокопоставленным начальником разведки, фон Герсдорфа не так легко обмануть или обойти как идиота. Он завышен.

— Что вы на самом деле имеете в виду — может ли выстрелить из него?

'Я это сказал?'

— Нет, но это то, что вы должны увидеть. Черт возьми убить, Гюнтер, вы предполагаете, что доктор Крамста мог убить доктора Беругете?

— Я не пробовал этого, — добавил я. — Я думаю, ты был. Все, что я хотел, это то, что у C96 есть преимущество».

— Она врач, — сказал он, не обращая внимания на мое укрытие. — И леди. Хотя можно было бы простить и такое мнение, потому что по необъяснимым причинам она, кажется, выбрала вас для ориентации благосклонности.

«Я встречал некоторых врачей, которые были столь же смертоносны, как и любой маузер. В модных клиниках Vanzee их полно. Только там счет бьет, а не патроны. Что касается дам, полковника, моей политики простаты: если они могут хлопнуть дверью, положить конец спору, они могут стукнуть ружьем с тем же эффектом.

— Значит, вы действительно думаете, что она подозревает?

— Посмотрим, не так ли?

В комнате вошел сигнальщик Лутц с телеграммой из Берлина. Он изящно отсалютовал Гитлеру, а затем оставил нас наедине, хотя, расшифровав сообщение на «Энигме», он достаточно хорошо знал его содержание.

— Это от самого адмирала Канариса, — сказал фон Герсдорф.

Я взглянул на часы. — Я думаю, он один из тех адмиралов, которые не могут спать на суше.

— Не тогда, когда Гиммлер дышит ему в затылок. Фон Герсдорф начал читать вслух.

«ВСТРЕЧАЛСЯ С БЕРРУГЕТЕ В 1936 ГОДУ. НЕ УДИВИЛСЯ, ЧТО БЫЛ УБИТ, КАК Б. ГЛАВНЫЙ АРХИТЕКТОР ФРАНЦУЗСКИХ ПОСЛЕВОЕННЫХ РЕПРЕССИЙ».

— Да, конечно, — сказал он, прервавшись на мгновение, — адмирал приходится в Испании во время гражданской войны, приходится там на нашу широкую шпионскую сеть. Канарис научился бегло говорить по-испански, когда был заключен договор в Чили в последнее время партии. Никто во всем Тирпицуфере не знает о Пиренейском полуострове больше, чем он. Именно адмирал Гитлер удачно поддержал Франко во время войны. Испания всегда была его посетителем.

«Это сработало хорошо для всех», — сказал я.

Фон Герсдорф проигнорировал меня — у него это хорошо получилось — и продолжил читать телесообщение:

'Б. ИЗУЧАЛ МЕДИЦИНУ В УНИВЕРСИТЕТЕ. ВАЛЛАДОЛИД И АНТРОПОЛОГИЯ В ИНСТИТУТЕ КАЙЗЕРА ВИЛЬГЕЛЬМА В БЕРЛИНЕ, ГДЕ ОКАЗАЛИСЬ ВЛИЯНИЕ ОТМАР ФРЕЙХЕР ФОН ВЕРШУЭР И ПРОФЕССОР ФОН ДОНА-ШЛОДИЕН, КОТОРЫЕ ПРИВОДИЛИ ДОВОДЫ В ОБЛАСТИ СТЕРИЛИЗАЦИИ ПСИХИЧЕСКИХ ИНВАЛИДНЫХ. ОБУЧАЛ ГЕНЕТИКЕ В ВОЕННОЙ КЛИНИКЕ СЬЕМПОСУЭЛОС. 1938 СОЗДАНО НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОЕ БЮРО ПО ИНСПЕКЦИИ ВОЕННОПЛЕННЫХ В КОНЦЛАГЕРЯХ ВБЛИЗ САН-ПЕДРО-ДЕ-КАРДЕНА. ПРОВЕДЕННЫЕ ЭКСПЕРИМЕНТЫ НАД ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНОЙ БРИГАДОЙ ПОЗВОЛЯЛИ УСТАНОВИТЬ СУЩЕСТВОВАНИЕ КРАСНОГО ГЕНА, ВЕРЯЩЕГО, ЧТО ВСЕ МАРКСИСТЫ БЫЛИ ГЕНЕТИЧЕСКИМИ ОТМЕТАЛЕННЫМИ. ПРЕДСТАВИЛ ФРАНКО НАУЧНЫЕ АРГУМЕНТЫ ДЛЯ ОБОСНОВАНИЯ ФАШИСТСКИХ ВЗГЛЯДОВ НА НЕЧЕЛОВЕЧНУЮ ПРИРОДУ КРАСНЫХ ПРОТИВНИКОВ. ПРОВОДИЛ СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКУЮ РАБОТУ В ОТНОШЕНИИ МНОГИХ ИСПАНСКИХ КОММУНИСТОВ, ИЩУЩИХ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА МЕНЬШЕГО МОЗГА. ПРОБ, ОТВЕТСТВЕННЫЙ ЗА ИСПАНСКУЮ ПРОГРАММУ СТЕРИЛИЗАЦИИ И ИЗВЛЕЧЕНИЕ 30 000 ДЕТЕЙ ИЗ КРАСНЫХ СЕМЕЙ. СЧИТАЕТ, ЧТО ВСЕ КРАСНЫЕ ДЕГЕНЕРАТИВНЫ, И ЕСЛИ ПОЗВОЛИТЬ РАЗМНОЖАТЬСЯ, ИСПАНСКАЯ РАССА Ослабляет. БЕЗУМИЕ, КОНЕЧНО, ТАК СКАЧАТЬ. КОММУНИСТЫ ПРОСТО НЕПРАВИЛЬНО, А НЕ ЗЛО. РОЗА ЛЮКСЕМБУРГ САМАЯ УМНАЯ ЖЕНЩИНА, КОТОРУЮ Я КОГДА-ЛИБО ВСТРЕЧАЛ. КАНАРИС.

Фон Герсдорф сделал последнюю затяжку сигаретной прежде, чем потушить ее. — Иисусе, — сказал он.

— Я полагаю, никаких отношений? — сказал я жестоко. — Фон Фершуер и профессор фон Дона-Шлодиен?

Фон Герсдорф нахмурился. — Кажется, я встретил фон Дона-Шлодиена, который командовал фрайкором во время восстания в Силезии. Он был моряком, а не врачом. Возможно, Канарис попал в поле зрения своего сына. Но я категорически возражаю против намека на то, что моя семья каким-либо образом потворствует стерилизации умственно отсталых людей».

— Успокойся, Бисмарк. Я не предлагаю ничего, из-за чего тебя вышвырнули бы из клуба.

— В самом деле, Гюнтер, я удивляюсь, как ты мог так долго оставаться среди людей. Особенно при нынешнем правительстве».

— Мне нравится, как ты это говоришь, — сказал я ему. — Как будто ты думаешь, что другое правительство не за горами.

«Это очень просто. Когда мы избавимся от Гитлера, у нас будет высокое положение, достойное этого имени».

— Вы имеете в виду правительство баронов. Или даже восстановление монархии».

'Неужели это так плохо? Скажи-ка. Мне интересно ваше мнение.

— Нет. Вы просто думаете, что вы есть. Меня больше интересует мнение о том, что происходит в Германии сейчас, а не о том, что может быть молодым в будущем. Ты в абвере. Вы должны знать больше, чем больше о том, что происходит. Как вы думаете, возможно ли, что немецкие врачи проводят такие эксперименты?

'Честно говоря? Я думаю, что нацисты охватывают практически всех. После Борисова…»

— Борисов?

«Это город в Минской области. В начале 1942 года мы обнаружили, что вокруг Борисова действовала шестикратная остановочная смерть, где системно ликвидировалось более тридцати тысяч случаев смерти. С технической точки зрения мы обнаружили большое количество крупных компаний: Собибор, Хелмно, Освенцим-Биркенау, Треблинка. Я ни на минуту не сомневаюсь, что в случае обнаружения таких вещей, которые были бы похищены в ужас любого порядочного немца. Столь же очевидно и то, что приобретают слабых уже убивают в специальных клиниках по всему рейху».

— Я так и думал.

Мы оба помолчали, чем прежде фон Герсдорф взмахнул коротким текстом в руке. — Ну, вот вам и мотив, — сказал он. — Совершенно очевидно, что этот доктор Беругете был ублюдком. И заслужил быть убитым.

— С таким отношением я не думаю, что у вас есть большое будущее в качестве полицейского, полковника.

— Возможно, нет.

— Разве вы не говорили, что у доктора Крамсты был брат Ульрих, убитый в испанском концентрационном лагере?

'Да. Я сделал. Только я не знаю, имеет ли к этому отношение Беругете.

— Но она могла бы.

«Она могла бы быть в этом».

«Доктор Крамста был очень тихим в автобусе из аэропорта после того, как опустился, что доктора Кортеса заменила доктора Берругете. обнаружена, она сразу узнала его имя. В том числе и то, что она знала, где твой Маузер. По ее собственному признанию, она умела им пользоваться. Я не удивлюсь, если она сможет пустить пулю в петлицу с проходом в сто метров.

— Что-нибудь еще, чем вы позвоните в полицию?

«Рядом с маузером была сигарета. Карузо. Доктор Крамста курит Карусос. И на ее туфлях была грязь, когда я пришел к ней сегодня вечером.

Фон Герсдорф взглянул на свои сапоги ручной работы. — Мои ботинки тоже в грязи, Гюнтер, но я никого не убивал. Он покачал головой. — Тем не менее, это может помочь объяснить, почему стрелок промазал, когда стрелял в вас. Хотя, если честно, я начинаю думать, что это была ошибка. Ненавижу думать, как ты относишься к своим врагам, если ты так же относишься к своим друзьям.

Я потушил свою сигарету и терпеливо ухмыльнулся.

— Я не говорил, что собираюсь ее прислать, — сказал я. — Я просто хочу знать, кто это сделал, вот и все. В случае, если есть еще эксперты из международной комиссии, она решает. Послушайте, нам могут сойти с рук один — хотя присяжные заседают до завтрака, — но я не могу объявить, чтобы все они были в Красном суде и начали расследование, в то время как какая-нибудь современная Медея рассматривает личную вендетту против европейского суда -медицинская профессия.

— Возможно, нет, — признал фон Герсдорф. — Хотя маловероятно, что у доктора Крамсты был мотив убить кого-либо из них.

'Я не знаю. Этот француз, доктор Костедоат, кажется мне весьма заманчивым.

Фон Герсдорф рассмеялся. — Да, немцу никогда не нужно много поощрений, чтобы застрелить француза. Итак, что ты собираешься делать? Помириться с ней? Выбить его из пистолета до конца дня? Пожалуйста, позаимствуйте мой центр внимания.

«Я не уверен». Я пожалел плечами. — Это все-таки адский выстрел метлой — выстрелить в меня и прицелиться, чтобы не попасть. Пуля прошла всего в нескольких сантиметрах.

— Да, я понимаю, что вы имеете в виду, — сказал он. 'Я думаю.'

— Я имею в виду, что в конце концов он мог очень легко попасть в меня. Вот это мне труднее всего понять — не она ли стреляла в Беругете.

— Ты слишком убиваешься нравишься, чтобы рисковать тобой, не так ли?

'Что-то такое.'

— Может быть, она стреляет даже лучше, чем ты думаешь.

— Я думал, ты на ее стороне.

«Я на ее стороне. Мне просто нравится наблюдать, как ты развлекаешься мыслью о том, что кто-то, кто тебе явно очень нравится, возможно, был готов убить тебя в погоне за своей местностью.

— Да, это звучит очень забавно, когда вы так говорите. Я удивляюсь, что у вас нет партитуры, чтобы читать, пока вы наслаждаетесь шоу. Просто чтобы вы могли опережать события на пару тактов».

— Так поступил бы хороший офицер разведки.

«Ммм хм. Вы знаете, я тоже читаю партитуры, полковник. Они не в кожаном переплете и не рекламируются Бернхардом Шоттом, и я не думаю, что вы найдете их очень забавными, но они меня развлекают. Тот, что сейчас у меня на коленях, — это операция не с уничтожением, а с единичным числом. Возможно даже, что все они покрывают и тем же лейтмотивом, только мой слух еще не настолько искусен, чтобы уловить, что это такое. Видишь ли, я глухой.

'Напомни мне. О других убийствах.

— Две связиста, Рибе и Грайсс; д-р Батов и его дочь; а теперь доктор Беругете.

«Давай не будем зависеть от футбола бедного Мартина Квидде. Мы по большей части знаем, кто его убил.

'Да. И знаю, что я немного устал, как ты заметил об этом, потому что мне пришла в голову глупая идея, что я убил его, чтобы твои каштаны не попали в носовую сумку. Ваш и половина генерального штаба в Смоленске.

— Не думай, что я не благодарен. Я. Как и генерал фон Тресков. Или вы не слушали?

«Может быть, я плохо слышу после того, как в меня стреляют».

— Но те другие. Ты же не думаешь, что их тоже убил доктор Крамста?

— Нет, конечно. Из-за того, что ее даже не было здесь, когда встречались те другие убийства. Я просто напоминаю себе, что я не очень хороший детектив, так как ни по одному из них никого не арестовали. Что на самом деле может быть использовано, что я могу придумать, чтобы убедить меня в том, что доктор Крамста в конце концов невиновен.

'Да, ты прав. С убийцей кем тебе доводилось работать.

— Хотел бы я сделать вам такой же комплимент, полковник.

*

Я встал рано и попал к столовой. Завтрак всегда был самым лучшим приемом пищи в Красном Бору. Был кофе – настоящий кофе, меньшего фона Клюге не потерпел бы – сыр, ржано-пшеничный и цельнозерновой хлеб, соленое масло, булочки с корицей, кофейный пирог и, конечно, много колбасы. И никто в штабе группы не задавал слишком много о том, что они ели на завтрак; Никто не задавал слишком много вопросов о колбасе, и, как правило, это конина, но на столе также были банки с настоящими банками Lowensenf из Дюссельдорфа, чтобы ваша колбаса по вкусу была больше похожа на настоящую свиную колбасу, которую вы ели дома. . Графин со шнапсом всегда оставляли на столе на видном месте для тех, кто начинал день с лишнего кирпича в стене. В общем, я ел включая все, шнапс, так как у меня было мало времени на обед и еще меньше времени на кофе и яблочные пироги, которые волшебным образом появлялись в столовой около четырех часов. Некоторым немецким офицерам действительно удалось поправиться за время наблюдения в Смоленске; в отличие, конечно, от смолян, не говоря уже о наших военнопленных: никто из них не может поправиться.

Несмотря на то, что я проспал допоздна, я встал до того, как в кают-компанию прибыла какая-либо международная конкуренция. Как и фельдмаршал, фон Клюге, увидев меня, подошел к моему столу, нетерпеливо вытолкнул стул и сел. Его гранитно-серое лицо было этюдом рычащей ярости, как у горгульи в старой немецкой церкви.

— Я так понял от полковника Аренса, что это вам необходимо весомое тело бить моего человека Дьякова дубинкой по голове, — сказал он взглядом стиснутые желтые зубы. Было ясно, что он укусил бы меня, если бы не был офицером и джентльменом.

«Сэр, при всем уважении, он был пьян и стрелял в людей», — сказал я.

'Мусор. Я мог бы понять твое действие, Гюнтер, если бы он ехал в трамвае или в переполненном строении. Но нет — он был возник ебаного леса. Ночью. Я должен был думать, что каждый, у кого есть мозги в голове, понял бы, что он в безопасности. Мне кажется, что обнаружены люди, которых он мог расстрелять, были несколько тысяч ваших любимых убитых поляков.

Внезапно они случились моими мертвыми поляками.

— В то время это кажется не таким, сэр. Генерал фон Тресков попросил меня помочь его адъютанту и…

'Кто-нибудь был ранен? Нет, конечно, не были. Но, как какой-то тупой, деспотичный берлинский головорез, ты должен был проломить ему череп. Наверное, тоже понравилось. Такова репутация берлинской полиции, не так ли? Разбить черепа, потом а задавать вопросы? Ты должен был оставить его в покое, чтобы он отоспался. Ты должен быть обнаружен до утра. К настоящему времени он был бы вполне управляемым, а не чертовски бесчувственным.

'Да сэр.'

— Мне только что звонили из больницы. Он все еще без сознания. А на голове у него шишка размером с твой гребаный мозг.

Фон Клюге наклонился вперед и протянул длинный тонкий указательный палец к центру моего лица. В его дыхании ощущался легкий запах алкоголя, и я подумал, что не отхлебнул ли он уже глоток из графина со шнапсом. Я знал, что, как только он уйдет, я сам его выпью — есть лучшее начало мужского дня, чем быть выжженным разгневанным фельдмаршалом.

— Вот что я тебе скажу, мой голубоглазый друг-нацист. Тебе лучше молиться, чтобы мой человек выздоровел. Если Алок Дьяков умрет, я тебя отдам под трибунал, а потом сам тебе веревку под ухо подвяжу. Ты слышишь? Я повешу тебя за погибшего. Точно так же, как я повесил двух ублюдков из Третьей танковой гранаты. И не думай, что я не могу. Вам сейчас далеко до защиты РСХА и так называемого министерства просвещения. Здесь, в Смоленске, всем заправляю я, а не Геббельс или кто-то еще. Я здесь командую.

'Да сэр.'

'Жопа.'

Он резко встал, опрокинув стул, на сидел, повернулся, оттолкнул его ногой и вышел из беспокойства, оставив меня нуждающимся в чистоте брюшного белья. Я заранее представил словасной критики, только не такой публичной или, возможно, такой опасной, и фон Клюге был прав в одном: я был далеко от относительной безопасности Берлина. Немецкий фельдмаршал — особенно, чья верность была дорого куплена Гитлером, — мог сделать более или менее все, что ему заблагорассудится, неизбежен за спиной целой армии.

фельдмаршал ординарец передал мне телетайп от статс-секретаря Отто Дитриха в министерстве, в котором сообщалось, что, если международная комиссия покинет Смоленск до завершения своей работы , то ни Словенцик, ни я не должен даже утруждать себя возвращением домой. В предположении, что наша общая ответственность заключалась в том, чтобы любой ценой сохранить тайну смерти доктора Беругете. Я плеснул себе в затылок второго стакана шнапса, потому что маловероятно, что я мог чувствовать себя хуже, чем сейчас.

— Слишком рано для этого, не так ли?

Инес Крамста стояла позади меня с чашкой кофе, булочкой с корицей и сигаретой. На ней было то же самое сочетание брюк, блузок и курток, что и фигура, но она все равно выглядела лучше, чем большинство женщин.

— Все зависит от того, лег я спать или нет.

— А ты?

«Да, в конце концов; но я не могу спать. У меня было слишком много о чем подумать. Я вынул сигарету из рта и затянулся на секунду, проводя ее к свободному столику. Мы сели.

— Я совершенно уверен, что шнапс не поможет вам думать лучше, чем обычно.

— Ну, в этом весь смысл. Слишком много думать вредно для меня. У меня есть идеи, когда я думаю. Сумасшедшие идеи, будто я знаю, что здесь делаю.

«Включают ли меня некоторые из безумных идей?»

— После существенной ночи? Они просто могут. Опять же, это неудивительно. Кажется, ты многогранная женщина.

— У меня сложилось одно впечатление, что вас действительно касается только часть. Ты дуешься, потому что я не затрагиваю тебя переспать со своим телом?

'Нет. Просто, даже когда я думаю, что, возможно, знакомлюсь с вами, я обнаруживаю, что совсем вас не знаю.

— Ты думаешь, это потому, что я умнее тебя?

— Это или все, что я узнал о вас, доктор.

Она не дрогнула. Я должен был передать ей это, если она убила доктора Берругете, она была крутой.

'Ой? Например, что?

— Во-первых, я узнал, что вы и полковник Рудольф Фрейхерр фон Герсдорф покрывают родственными узами.

Инес нахмурилась. — Я мог бы сказать тебе это.

— Да, и мне интересно, почему вы этого не сделали, когда предложили мне арестовать за умершего доктора Беругете. Это было очень мило с твоей стороны. Я потушил сигарету в пепельнице, прежде чем тихо посунуть окурок в карман.

Она лукаво улыбнулась, а затем убила ее булочкой с корицей. Это, конечно, не мешало ей быть милой – не в моих глазах.

— Мы не совсем близкие, Рудольф и я. Уже нет.

— Он сам мне это сказал.

— Что еще он тебе сказал?

— Что ты был коммунистом.

— Такие вещи влюбились, Гюнтер. Это любимая тема немцев. Особенно такие отсталые пруссаки, как Рудольф.

Я вздохнул. — Семейная вражда, да?

'Не совсем. Толстой говорит, что каждая несчастливая семья несчастлива по-своему. Но это просто неправда. В семье любые одни и те же причины доставляют неприятности всем: политике, деньгам, сексу. Вот как это было для нас. Думаю, так у всех».

Я вздохнул. «Я не думаю, что что-то из этого скрывает те проблемы, в которых я сейчас нахожусь».

«Ваша беда в том, что вы упорно обнаруживаете себя в систематизированном коллективистском мире. Проблема - это то, что получает тебя, Гюнтер. Без проблем у вас нет смысла. Вы могли бы подумать об этом когда-нибудь.

«Когда меня повесят, мне будет очень приятно знать, что у меня действительно не было другого выбора, кроме как сделать то, что я сделал».

— У тебя действительно неприятности, не так ли? Она заботливо коснулась моей руки. 'Что случилось?'

— Фельдмаршал сказал мне, что повесит меня, если его русский путцер сдохнет.

'Бред какой то.'

— Он серьезно.

— Какое это имеет отношение к вам?

— После того, как вы легли спать, я предположил вразумить этого парня. Он был пьян и опасен расстрелять людей. Немцы.

— И постучали слишком сильно, да?

— Вы все понимаете, доктор.

'Где он сейчас?'

«В государственной больнице. Бессознательный. Может быть, хуже этого. Я не уверен, что есть кто-то, кто знает различия».

— Туда весом ночью забрали тело Беругете?

'Да.'

— Тогда почему бы нам не заглянуть к критику, прежде чем я проведу вскрытие?

— Профессор Бутц может вас пощадить?

— Открытие немного похоже на занятие любовью, Гюнтер. Иногда нет необходимости готовить из него еду.

Я улыбнулась ее откровенности. — Что ж, приятного аппетита, доктор.

— Я возьму свою сумку.

*

В СГМА мы нашли Алока Дьякова в палате, полной русских, где кость стояла всего в нескольких сантиметрах друг от друга; в отличие от специальной палаты в больнице, эта была шумной и неукомплектованной. В поношенном белом халате, от которого он казался необыкновенно чистым, и с повязкой на голове, Дьяков сидел в постели, почти оправившись и полностью раскаяния за вчерашнее свое поведение. Палатной медсестрой оказалась Таня. Она пару раз с опаской встретилась со мной взглядом, пока коротко разговаривала с Инес, а покинула нас троих наедине. Я ничего не сказал ни из одного из них о том, что мне стало известно о прошлом Тани – теперь, когда я увидел условия, в которых она работала, я почти пожалел, что помог лейтенанту Восс положить конец ее другому источнику дохода.

— Сударь, — сказал Дьяков, схватив мою руку, — он, кажется, поцеловал бы ее, если бы я не отдернул ее, — я очень сожалею о том, что имело место быть. я глупая пьяница .

— Не извиняйся, — сказал я. — Это я тебя ударил.

'Было ли это? Я не помню. Я ничего не помню. Я до свидания, защита. Инстинктивно он осторожно коснулся своего черепа и вздрогнул. — Вы здорово меня ударили, сэр. Башка Болит. Я не знаю, что вызвало у меня большую головную боль сейчас. Водка или что-то еще, чем ты меня ударил. Но я это заслужил. И спасибо, сэр. Большое спасибо.

'Для чего?'

— За то, что не стрелял в меня, конечно. Он поморщился. — Красноармейцы, НКВД, пьяного из ружья точно бы расстреляли-с. Без колебаний. Я уверен, что это больше не повторяется. Прошу прощения за то, что доставил столько хлопот. Я скажу это и полковнику Аренсу.

— Маруся, — сказал я. «Кухарка в замке. Она беспокоилась о тебе, Дьяков. Как и фельдмаршал.

'Да? Тоже фельдмаршал? Пиздато . Он вернет мне мою работу? Как его путцер ? Есть надежда для меня?

— Я бы сказал, что есть очень хороший шанс, да.

Дьяков громко вздохнул с облегчением, и я порадовался, что не собирается закуривать сигарету. Затем он громко рассмеялся. — Тогда мне очень повезло, парень.

— Это доктор Крамста, — сказал я ему. — Она посмотрит на тебя и увидит, что с тобой все в порядке.

— Действительно, ему надо сделать рентген, — пробормотала она. «Машина работает нормально, но, по показаниям медсестер, нет пластин, на которых можно сделать снимок».

— Так сильно головой? Я ухмыльнулся. — Сомневаюсь, что рентгенограмма прошла бы всю кость.

Дьякову это кажется забавным. — Дьяков — его не так-то просто убить, а?

Инес села на край головы Дьякова и осмотрела его череп, из глаз, уши и носа, прежде чем проверить его рефлексы и объявить, что ему не угрожает непосредственная опасность.

— Значит ли это, что я могу потерять это место? — предположил Дьяков.

«Если бы это был кто-нибудь и где-нибудь еще, я бы задержался в постели и отдохнул несколько дней. Но здесь. Она тонко улыбнулась и огляделась, когда мужчина в палате начал очень громко кричать. — Да, ты можешь уйти. Я думаю, в Красном Бору тебе было бы намного приятнее.

Дьяков поцеловал ее руку и, когда мы ушли, еще благодарил нас.

— Ты уверен, что с ним все в порядке? Я посоветовал.

— Ты спрашиваешь как человек, который беспокоится о нем или о себе?

— Я, конечно.

«Я думаю, на данный момент твоя шея в достаточной безопасности», — сказала она мне.

— Что ж, это облегчение.

Мы спустились в подвал, в больничный морг, где на полу лежало тело доктора Берругете, все еще полностью одетое и лежащее на тех же грязных, окровавленных носилках, на которых его вынесли из леса в Красном Бору. Были и другие тела, и они пришли на какие-то открытые деревянные полки, как банки с фасолью. Когда мы попали в комнату, она на мгновение пришла к нам замолчать, прижав к моему рту.

— О, Боже мой, — медленно пробормотала она.

Там был фарфоровый стол для вскрытия, сильно заляпанный и выглядевший так, как будто его недавно использовали, с отрезком резинового шланга, подсоединенным к крану и сливу. Комната была залита искусственным светом, который зеленел на треснувшей плитке стенки и отражался на хирургических инструментах Инес Крамста, когда она, качающая голова, методично раскрывала их, как карты в смертельной игре терпения. Здесь воняло, как на скотобойне — с каждым вдохом вы почувствовали, что вдыхаете что-то опасное, эффект, который усиливался жужжанием случайных летающих насекомых и коронавирусом, которые вы почувствовали под ногами.

— Они даже не помыли тело, — пренебрежительно сказала она. — Что это за чертова больница?

— Русский вид, — сказал я. — Делает все возможное на войне. Из тех, кому на самом деле наплевать. принять.

«Мне кажется, что я видел ужасные госпитали в Испании во время гражданской войны», — сказала она. — Та палата наверху была зоопарком. Но это… это действительно дом рептилий.

— Вы были в Испании? — невинно выбранный я. — Во время гражданской войны?

— Похоже, мне понадобится твоя помощь. По сюжету, чтобы посадить его на стол. Не обращая внимания на мой вопрос, Инес надела платье и перчатки, а затем промокнула свои прекрасные ноздри духами. 'Хочу немного?'

«Пожалуйста».

Она провела его по мне, скрестив ткань на моем лбу для комедии, а затем мы подняли застывшее тело на стол, где всего за несколько секунд она отрезала одежду, как бритва ножом. Ее рукава были закатаны, а в области между краем платья и перчаткой виднелась мускулистая рука, которая сильно дрожала, когда она держала нож. На мгновение я подумал, что люблю ее, но прежде всего, чем я был, я понял, что сначала мне наверняка удастся ответить на вопрос, оставшийся в глубине моего сознания, как неуклюжая застежка на воротнике. Убила ли она Беругете?

— Вероятно, я понимаю, это не первое ваше вскрытие, — сказала она.

«Нет».

Я мог бы справедливо добавить, что это было мое первое вскрытие, но мне было интересно посмотреть, произойдет ли Инес Крамста что-нибудь, что возникнет выявление вину. В этом не было особых опасений, и все это вызывало у меня тревогу, потому что это было не то, что иное, как низкопробная уловка, предназначенная для того, чтобы возникал какой-то эмоциональный отклик у женщин, который я обнаруживал. В конце концов, если Беругете наполовину тот ублюдок, как его назвал Канарис, а Инес виновна в его футболе, то ее следует похвалить, а не обмануть, за молчаливо оставить свою вину. Но на ее лице было мало эмоций, как и в ее руках или в ее тоне.

«Я была в Барселоне какое-то время в начале седьмом», — сказала она, наконец, отвечая на мой рождественский вопрос. Его голос был ровным, ровным и совершенно невыразимым, как будто большая часть ее внимания направлена на нож, который провел розово-серую линию по центру туловища мертвеца. «Я провела десять месяцев, работая в пластике Народного фронта. За это время я увидел некоторые вещи, которые были возвращены мне на всю оставшуюся жизнь. И зверства, которые были совершены с поражением сторон. Это навсегда излечило меня от политики. Ты мог бы сказать это Рудольфу, когда в следующем раз будешь сплетничать обо мне.

— Почему ты сам не скажешь ему?

«О, нет». Она звучала на мгновение настороженно. «С тех пор с горами утекло слишком много воды, чтобы это произошло. Мы недолго были любовниками. Он тебе это сказал?

'Нет. Нет, он этого не сделал. Только то, что твой брат встретил несчастный конец. В Испании.

— Это один из необычных описаний. Она вызвала себе тихую улыбку. — На следующем месте я бы не стал так быстро ожидать его из-за этого. Руди намного безжалостнее, чем кажется.

'О, я знаю. Он может быть взрывоопасен. А кто сказал, что я его допускаю?

— Только то, что вы казались обидчивыми, когда я упомянул об этой личности. Доктор Беругете был на свадьбе Рудольфа, как вы знаете. В 1934 г. Беругете закончил учебу в Германии и, кажется, потерял семью Ренаты. Крекер фон Шварценфельдты.

— По его словам, вы тоже были на его свадьбе.

— Верно, но я не приглашал Беругете. Она снова улыбнулась. — Тесен мир, не так ли?

— Похоже на то. Я сделал паузу. — По случаю, так это должно выглядеть. Я полагаю, что на той самой вершине горы, которую вы с фонами и цу с удовольствием делите с другом, довольно многолюдно.

— Это беспокоит тебя, не так ли? Идея немецкой аристократии.

— Я полагаю, вас это тоже беспокоило. Или еще почему юношеский большевизм?

— Так и было. Но, вероятно, теперь есть о чем поговорить, кроме простого вопроса унаследованного богатства и привилегий. Разве вы не обнаружены?

— Не могу с этим поспорить. Что с ней вообще случилось? Его жена.

«Рената? Боже, она была прекрасной женщиной. Самая прекрасная женщина, которую я когда-либо знал. Она умерла в прошлом году, не так ли? Кажется, было всего двадцать миллиардов. Я забыл, что это было точно. Осложнения после родов, наверное, не помню.

Она работала быстро и без промедления, выяснив прежде всего, что в Беругете выстрелили в Европу — в голову и сердце прежде — чем выковырять пулю из его груди и, за неимением чашки Петри, положил ее в пепельницу, но только после того, как выбросишь пепел и б/у спички. Руки у вас были твердые — достаточно твердые, чтобы выстрелить из рукоятки метлы и попасть туда, куда она целилась.

— Что ж, это был сюрприз, — пробормотала она.

'Что было?'

— Я полагаю, что выстрелили только в голову.

— Может быть, это и не сюрприз для меня. Вчера я слышал три выстрела. Только одна из этих пуль попала в мою сторону.

«Есть второе огнестрельное ранение и тот факт, что у него даже было сердце».

— Ты говоришь так, будто сказал его. Возможно, со свадьбой.

— Нет, — сказала она. — Я никогда с ним не разговаривал. Я говорил тебе. Но я знал о нем, конечно. Его репутация шла впереди него. Как я уже говорил, он придерживался довольно крайних взглядов на расовую гигиену. На всем, наверное. Она внимательно наблюдала за грудной пулей, которая теперь была в ее щипцах. — Боюсь, баллистика — не мое. Не могу сказать, от маузера с ручкой от метлы или нет. Вы должны отдать пулю профессору Бутцу. Посмотрите, что он из этого делает. Он эксперт по баллистике.

— Так что я верю.

— Вероятно, скажу вам, из какой группы населения он вышел, его иностранцев.

'Да. Я ожидаю этого.

«Один в сердце, один отвес между глазами; тот, кто стрелял в этого человека, случилось быть, был стрелком. Тот маузер, который они нашли, оказался не менее семидесяти пяти метров от тела. Если он поранил его в том месте, откуда стрелял, то это хорошая стрельба в сумерках, не так ли?

— С приложением? Я не знаю.

«Я не думаю, что мог бы сделать такой выстрел. Кроме того, применения не было на ружье, когда его нашли.

— В машине его тоже не было, — сказал я. «Я полагаю, что он разобрал предположение, обнаруживаясь в ружье обратно в приклад, а затем запаниковал, уронил ружье и просто выбросил приклад».

«Мне кажется, что стрелок не из тех, кто попадает в панику. Он крадет пистолет из машины фон Герсдорфа, а затем начинает стрелять в Беругете в охраняемой зоне, которую патрулируют солдаты Вермахта. Нужна холодная голова, чтобы сделать что-то возможно. Он может даже случайно сделать третий выстрел в сторону, прежде чем он сбегает.

«Только тот не был точным».

— Это все зависит, не так ли? она сказала. — О том, что он может ударить тебя или нет.

— Да, хорошая мысль. Я не думал об этом.

— Конечно. С тех пор, как это случилось, ты чешешь ухо.

Инес подняла голову Беругете за волосы. Выходное отверстие закрывалось по сливу на затылке, было достаточно чистым. «Я не думаю, что есть большой смысл в наблюдаемых обдукциях мозга», — сказала она. «Пуля, которая попала ему в голову, заметно исчезла. Мы ничего не знаем, кроме того факта, что он был застрелен.

«Нет, я полагаю, что нет».

Она повредила его голову обратно на стол с глухим стуком, как будто ей было все равно, что с ней случилось. Он, конечно, был мёртв, и Беругете это не сформировалось, но все же я привык к тому, что патологоанатомы относятся к своим трупам с довольно большим уважением.

«Вносит изменения, я полагаю», — сказала она.

— Как это?

«Все в Катынском лесу были убиты выстрелами в затылок с подходящим выходным ранением в лбу. Это наоборот.

— Я думаю, вы найдете новинку там, где можно.

— Конечно, — мрачно сказала она. — Можешь говорить это так, если хочешь. Знаешь, любого из пуль было бы достаточно, чтобы убить его.

— Полагаю, сказать невозможно, что было первым. Выстрел в голову или в грудь.

Она покачала головой. 'Невозможно. В любом случае, вероятно, стрелок хотел удостовериться в своей жертве.

Она сполоснула свои резиновые перчатки длинной с резиновой трубкой и сняла их, хотя грудная клетка Беругете была все еще открыта. установлено, что из его внутренностей вырвался небольшой вулкан.

«Разве не принято класть немного печенки и сала обратно и снова зашивать его?» Я сказал.

— Да, — сказала она, холодно закуривая сигарету. — Но какой в этом смысл? Не исключено, что его семья увидит его. Его ни за что не отправят обратно в Испанию из Смоленска. Нет, я должен был подумать, что его посадят в коробку и закопают, а вы? В таких случаях зашивать его — пустая трата времени.

Я пожалел плечами. — Я полагаю, вы правы.

— Конечно, я прав.

— Все равно это выглядит несколько неуважительно. Для него.

— Может быть, я не совсем ясно тебе объяснил, Гюнтер, но это был нехороший человек. На самом деле, я бы даже сказал, что этот человек чудовище».

«Я не могу этим не согласиться с описанием. Принудительная стерилизация — это самое плохое, что может быть».

— Вам простительно, если вы так думаете, — сказала она. — Но если бы я сказал, что этот человек расстреливал республик, чтобы провести вскрытие, чтобы увидеть, есть ли что-нибудь необычное в их мозгах, — что бы вы на это сказали? Вы все еще хотите, чтобы я аккуратно зашил его из своего отряда?

«Я думаю, что, может быть, и стал бы. Я старомодный тип, я полагаю. Мне нравится делать все по книге. Вам известно? Правильный способ. Так дела обстояли до 1933 года. Иногда мне кажется, что я единственный по-настоящему честный человек, которого я знаю».

— Не думал, что ты такой разборчивый, Гюнтер.

'Да, это правда; все больше и больше, я думаю, в то время как все остальные, кажется, становятся меньше. Я даже не жульничаю в пасьянсе, если могу. На значительную долю я доложил адъютанту, что съел вторую порцию за обедом.

Инес вздохнула. — О, очень хорошо.

Она бросила сигарету на пол и порылась в бумажнике, чем раньше достала большую изогнутую иглу, которая выглядела так, будто на практике можно было сшить парус на « Крузенштерне» . Она с мастерской готовностью проделала шовный материал через игольное ушко и подняла его для моего осмотра.

— Это возможно?

Я согласился в знак одобрения.

Она на мгновение собралась над столом, затем принялась за работу, снова зашивая Беругете, пока он не стал похож на вытянутый футбольный мяч. Это была не самая тщательная работа, которую я когда-либо видел, но, по месту, они не будут использовать его для наблюдения в витрине местного мясного магазина.

— Ты никогда не будешь работать у портного, — сказал я. — Только не со встроенными швами.

Она громко чихнула. «Я никогда не умею накладывать швы. В любом случае, могу, это лучшее, что я боюсь для него сделать. Это больше, чем он может сделать для своих жертв, вам сказать.

— Так я слышал. Я закурил и посмотрел, как она снова полоскает перчатки, а потом инструменты. — Как ты вообще попал в этот бизнес?

Судебная медицина? Я говорил тебе раньше, не так ли? У меня не хватает терпения на все боли, боли и воображаемые ощущения живого пациента. Я предпочитаю работать с мертвыми.

— Звучит достаточно цинично, — сказал я. — Я имею в виду, на сегодняшний день. Но на самом деле, что это было? Я хотел бы знать.

— А теперь?

Она вынула сигарету изо рта, затем задумчиво затянулась, а затем потрепала меня по щеке.

— Спасибо, — сказала она.

'Для чего?'

— За то, что меня выбрали. Потому что я почти забыл настоящую причину, по которой я начал работать с мертвыми. И вы правы: это произошло не по тому случаю, о котором я только что вам сказал. Это просто глупая история, которую я придумал, чтобы не говорить людям правду. Дело в том, что я повторял эту ложь так часто, что сам почти начал в ней верить. Можно, сказать настоящий нацист. Как будто я был кем-то совершенно другим. И вы можете подумать, что то, что я вам скажу, напыщенно, даже немного претенциозно, но я серьезно, каждое слово.

— Единственной целью судебной медицины является поиск истины, и, если вы не заметили, в Германии в наши дни ее очень мало. Но особенно в области медицины, где достоверно и правильно мало что значит, кроме того , что является немецким . Однако теории и мнения нет места рядом с секционным столом; больше нет политик и жертв идей о биологии и расе. Судебная медицина требует только тихого сбора подлинных научных доказательств и построений разумных выводов, основанных на честном наблюдении, а это означает, что речь идет об одном аспекте медицинской практики, который не был захвачен нацистами и основателями фашистами, как он. Она стряхнула пепел с трупа Беругете, прежде чем вернуть сигарету мне в губы. — Это ответ на ваш вопрос?

Я уверен. — Возможно, доктор Беругете как-то связан со смертью вашего брата?

— Что заставляет вас так говорить?

— Ничего, кроме того факта, что ты только что использовал его как пепельницу.

'Может быть. Я не могу быть уверен. Ульрих и около пятидесяти русских членов интернациональных бригад были задержаны и заключены в концентрационный лагерь Сан-Педро-де-Кардена, бывший монастырь недалеко от города Бургос. Я не думаю, что кто-либо, кто не был в Испании, может иметь реальное представление о том уровне варварства, до которого эта страна опустилась во время войны. О жестокостях, причиняемых обеими оценками, но в особенности фашистами. Моего брата и его товарища использовали в качестве рабочих, когда Беругете, модель которой, между прочим, была Святая Инквизиция и написала первую статью, выступающую за кастрацию преступников, получил от генерала Франко разрешение патологизировать левые идеи. Конечно, больные были в восторге от того, что наука использовалась для обоснования их мнения о том, что все республиканцы — животные. Так Беругете присвоил себе высокое воинское звание, а сопоставление, в том числе и моего бедного брата, перевели в клинику в Сьемпосуэлосе, подобрал другой преступник по имени Антонио Вальехо Нагера. Никого из них никогда не видели, но точно больше там погиб мой брат. И если его убили не Беругете, то это сделал Вальехо. По общему мнению, он был таким же плохим.

— Извините, — сказал я.

Она снова выхватила сигарету у меня изо рта и на этот раз удержала ее.

— Итак, хотя я и сожалею о том, что работа международной комиссии поставлена по борьбе с терроризмом, я ничуть не сожалею о смерти Беругете. В Испании много хороших мужчин и женщин, которые будут ликовать и благодарить Бога, когда узнают, что правосудие наконец настигло его. Если кто здесь и заслужил пулю в голову, так это он.

— Хорошо, — сказал я. «Справедливо».

Я положила руку на ее мягкую щеку, и она наклонилась к моей ладони, а затем нежно поцеловала ее. Она начала немного плакать, и я обнял ее за верхнюю руку и притянул к себе. Она не сказала больше ни слова, но в этом не было необходимости; мое прежнее подозрение теперь исчезло. Я немного медленно соображаю в таких вещах и полиции с осторожностью, что я веду себя как любой человек, но теперь я нормально был уверен, что Инес Крамста не стреляла в Беругете. После десяти лет работы в «Алексе» ты понимаешь, когда кто-то убийца, а когда нет. Я проверил ее в глазах и увидел правду, и правда заключалась в том, что это была женщина с принципами, которая ощущала в вещах, и эти вещи не ощущались уловками и хладнокровными жертвами, даже если это был кто-то, кто заслуживал быть убитым. .

Я увидел и услышал истину, что не менее важно: я думал, что люблю ее.

— Пошли, — сказал я. — Убираемся отсюда к черту.

У входной двери больницы меня догнала медсестра Таня.

— Герр Гюнтер, — сказала она. — Вы едете в Бор Красный?

'Да.'

— Не могли бы вы вернуть эти вещи Алоку Дьякову? Она описала, протягивая мне большой коричневый конверт: «Он уехал десять минут назад — поймал попутку обратно в Красный Бор с многочисленными демобилизованными гренадерами — до того, как я успел вернуть его драгоценные вещи: его наручные часы, его очки, его кольцо, немного денег . Стандартная политика госпитализации — выемка содержимого карманов пациентов, когда они появляются, для последующей их сохранности». Она пожала плечами. — Вы понимаете, здесь много воровств.

«Безусловно». Я проверил на Инес. 'Это то место, куда ты хочешь пойти? Вернуться в Красный Бор?

Она взглянула на часы и повернула голову. — Профессор Бухтц, наверное, сейчас в Грущенках с комиссией, — сказала она. — Может, ты отвезешь меня туда?

Я уверен. 'Конечно. Куда угодно.

— Если хочешь, можешь отдать ему пулю, которую мы вытащили из сердца Беругете, — услужливо добавила она. — И посмотри, что он из этого сделает. Не то чтобы я думал, что будут большие сомнения в том, что он исходил от той красной девятки, которую ты нашел.

— Все в порядке, — сказал я. — Я собираюсь еще раз осмотреть место происшествия. Посмотри, не пропустил ли я что-нибудь. И, может быть, найти пропавший приклад.

Так что я отвез ее в штаб полевой милиции в Грущенки, где все катынские документы, изъятые из могилы номер один, теперь были выставлены на специально застекленной веранде деревянного дома.

Когда мы приехали, стало ясно, что международная комиссия уже на месте и что и Бухц, и Словенцик, легко различимы в серой форме, в окружении экспертов. Большинству этих мужчин было за шестьдесят, многие из них были бородатыми, несли портфели и делались записи, в то время как Словенцик терпеливо переводил замечания профессора Бухца. Официальные фотографии сняты, и на берегу моря гудело не только уместные вопросы — был воздух полон комаров. Это больше похоже на Заднепровский рынок на Базарной площади, чем на международную следственную комиссию.

Я случайно оказался рядом с полковником фон Герсдорфом, который, прислонившись к капоту своего «мерседеса», курил сигарету.

Когда мы вышли из «Татры», он обнаружил меня, а затем, более осторожно, Инес. — Как дела, Инес? он определил.

— Ну, Рудольф.

— Господи, ты еще не арестовал эту женщину, Гюнтер? добавил он. — Разведчики раны Зигфрида не хлынули свежей кровью, когда виновный Хаген оказался, так сказать, рядом с трупом? Он ухмыльнулся. — Когда мы в последний раз разговаривали о чем-то, я думал, что она хорошо замешана в футболе доктора. Мотив, возможность, вся Дороти Л. Сэйерс. Самые опасные, знающие ли.

Он снова засмеялся, и, конечно же, то, что он сказал, было шуткой, но Инес Крамста так не считалась. И в том, что произошло дальше, я тоже.

Мгновение она молча смотрела на меня, но когда у нее отвисла челюсть, стало ясно, что она изящна, что я ее предал.

— О, понятно, — тихо сказала она. — Это профилактическое, почему…

Инес моргнула от явного удивления и хотела было отвернуться, но я сделал шаг за ней и схватил ее за руку.

— Пожалуйста, Инес, — сказал я. 'Это не так. Он не был в виду. А вы, фон Герсдорф? Скажи ей, что ты просто пошутил. У меня никогда не было намерения вас арестовывать.

Фон Герсдорф бросил сигарету и выпрямился. — Э, да. Я просто пошутил, конечно. Моя дорогая Инес, никто из нас ни в минуту не подумал, что вы на самом деле застрелили доктора. Ну, я, конечно, не знал. Ни на мгновение.

Это событие было не менее косолапым, чем его шутка, и по ее лицу было ясно, что действительно имел место ущерб. Мне кажется, что кто-то только что отбросил табурет, на чем я стоял, и теперь я высел за шею на очень тонком шнуре.

— Теперь это кажется очевидным, — сказала она, вырывая руку из моей хватки. — Все эти интересующие вопросы об Испании и мой брат. Вы обнаружили, что стрелял ли я в доктора Беругете, не так ли? Ее ноздри немного раздулись, а глаза снова наполнились слезами. — На самом деле вам пришло в голову, что… подумайте, что вы думали, что я могу провести вскрытие человека, которого я убил.

— Инес, пожалуйста, поверь мне, — сказал я. — У меня никогда не было намерения вас арестовывать.

— Но вы все еще рассматриваете возможность того, что я мог убить его, не так ли?

Она, конечно, была права, и мне было немножко стыдно за это, что, конечно, она испытала в моих глазах и на моем лице.

— О, Берни, — сказала она.

— Может быть, всего на минутку, — сказал я, набираю слова, которые могли бы ее выделить. Я избранница, как мои отчаянно тянутся к табуретке, на которой я стояла, но было уже слишком поздно. «Но не больше». Я покачал головой. — Больше нет, слышно?

Ее разочарование во мне — ее смятение от того, что я мог когда-либо заподозрить ее в футболе, — уже перерастало в гнев. Ее лицо вспыхнуло, а мышцы челюстей напряглись, когда, закусив губу, она рассмотрела меня с новым презрением.

«Я действительно думала, что между нами было что-то особенное, — сказала она. — Теперь я вижу, что ужасно ошибался на этот счет.

— Честное слово, Инес, — сказал фон Герсдорф, снова надевая начищенный ботфорт. — Этим ты делаешь из мухи слона. Вы действительно есть. Бедняга только делала свою работу. Ведь он полицейский. Его работа - подозревать таких людей, как ты и я, в том, чего мы не пробовали. И вы должны ожидать, что на какое-то время вы стали вполне обоснованным смертным приговором.

— Заткнись, Руди, — сказала она. — Хоть раз узнай, когда лучше промолчать.

«Инес, у нас есть кое-что особенное, — сказал я ей. 'Мы делаем. Я тоже это публикация.

Но Инес покачала головой. — Возможно, да. По случаю, на мгновение или два.

Ее голос был хриплым от эмоций. Это произошло из-за того, что я остро осознал, как я хотел утешить ее и сильно позаботиться о ней, и если бы не тот факт, что это я причинил ей боль, я мог бы сделать то же самое.

— Да, мы были уверены парой, Гюнтер. Когда я впервые был с тобой, мне действительно кажется, что мы больше, чем просто мужчина и женщина. Но все это не имеет никакого значения, когда встречаются с другими в полицейском участке, как ты только что сделал со мной.

— В самом деле, Инес, — пробормотал фон Герсдорф.

Но она уже шла прочь, к Бютцу и международной комиссии, не оглядываясь, и навсегда из моей жизни.

— Прости, Гюнтер. Я не хотел, чтобы это произошло. Знаешь, я действительно должен был помнить. Как и многие левши, Инес никогда не отличалась чувством юмора». Он завышен. — Но послушай, я думаю, она пережила это. Я поговорю с ней. Положите вещи правильно. Получите отсрочку для вас. Вот увидишь.

Я покачал головой, потому что знал, что отсрочки никогда не будет.

— Не думаю, что это возможно, полковник, — сказал я. — На самом деле я в этом уверен.

— Я хотел бы попробовать, — сказал он. «Честно говоря, я проявляю себя ужасно». Он покачал головой. — Я понятия не имел, что вы с ней… стали так близки. Это было… это было неофициально сторож моей стороны.

Я мало что мог сказать об этом. Фон Герсдорф был прав в том, что это была небрежность с его стороны, хотя я мог бы добавить, что это была типичная небрежность с его стороны и всех прусских аристократов. Они были просто беспечными людьми, беспечными, потому что им было наплевать на всех, кроме самих себя. Именно их беспечность случилась с Гитлером, завладевшим страной в 1933 году; и удалить по своей небрежности они не смогли его сейчас, лет десять спустя. Они были небрежны, и другие люди знали или понимали с тревожностью, которую они устроили.

Или нет.

Я ушел. Я выкурил в одиночестве пару сигарет и увидел на голубом небе скорые отчеканенные листья на верхушках высоких, шевелящихся серебристых берез и понял, почему, особенно в этой части мира, вся человеческая жизнь гротескно хрупка. И чувствуя себя на своем лице проблески сырого русского солнца — чего, в конце концов, было гораздо больше, чем могло быть, когда-либо сделать бедные призраки четырех тысяч поляков, — я в конце концов предпочел несколько восстановления почерневших, заключениех пеплом фрагментов моего прежнего самообладания.

Чуть позже я нашел нервного лейтенанта Фосса на краю толпы. Несколько полевых полицейских изо всех сил старались отличить тех, у кого была причина быть там, от тех, у кого ее не было, что произошло, так как многие немецкие солдаты в природных водах, не прислуживающие при экстренных служебных случаях, пришли посмотреть, из -за чего вся эта суета.

«Что за гребаный цирк». Воссс раздраженно хлопнул себя по шее. «Христос знает, что исход, если русские партизаны решат напасть сегодня».

«Я думаю, что малярия или старость скорее сразят некоторых из этих парней, чем русская ручная граната», — сказал я и сильно хлопнул себя по щеке. «Я почти хочу, чтобы снова было холодно, чтобы мы могли избавиться от чумы этих гребаных насекомых».

Восс хмыкнул, соглашаясь.

— Кстати, как поживает этот русский ублюдок, в котором ты чувствуешь себя избил дубинкой? Дьяков? Кстати, хорошая работа, сэр. Если кого и нужно было стукнуть по голове, так это фаворита фельдмаршала Ивана.

— Жив, слава богу. И на просторном пути в Красный Бор к своему хозяину.

— Да, я слышал, что сегодня утром Умный Ганс сорвал полоску с твоего лица. Интересно, что у Дьякова есть на фельдмаршала, что он так себя назвал.

— Да, правда?

Я отвел Восса на небольшое расстояние, чтобы спросить, не встревожило ли внезапное отсутствие спокойного доктора Беругете наших уважаемых гостей.

— Вовсе нет, — сказал Восс. Напротив, некоторые из них, видимо, испытали облегчение, обнаружили, что ему пришлось вернуться в Испанию. Что произойдет, так им сказал Словенцик. Семейная трагедия, которая имеет полное возвращение ночью.

«После того, что я узнал о нем сегодня, я не удивлен, что они рады видеть спину этого человека. И я не удивлен, что кто-то пустил в него пулю. Два на самом деле. Согласно результатам вскрытия, он был ранен один раз в голову и один раз в грудь».

— Мог ли это сделать один из них? — уточнил Восс, взглянув на комиссию.

Я скривился. — Я так не думаю, а вы? Посмотрите на них. Ни один из них не выглядит так, будто он может проткнуть вену иглой, не говоря уже о том, чтобы выстрелить из маузера с ручкой от метлы и действительно попасть во что-нибудь.

— Но если не один из них, то кто?

'Я не знаю. Вы уже нашли этот пример?

'Нет. Честно говоря, я не могу мужчинам искать его. У нас много работы, чтобы держать людей подальше от этого места и Кэтин-Вуда.

'Все в порядке. Я как раз возвращаюсь в Красный Бор. Я сам поищу акции.

*

Там, в Красном Бору, в лесу цвели все полевые цветы, и трудно было общаться, что идет война. Огромная служебная машина фон Клюге была припаркована перед виллой, но почти везде не было и намека на то, что это место было чем-то и, кроме курорта, объектов оно когда-то было. За аккуратными занавесками из дерева, где раньше останавливались русские, чтобы набрать сернистой родниковой воды для опорожнения кишечника, ничего не шевелилось. Были только деревья, шепчущиеся на ветру, и несколько птиц, нарушающих тишину своими яркими восклицаниями о том, что наконец-то пришла весна.

Я проехал через ворота и, оставив машину, пошел на преступление, где оперативники обнаружили орудие убийства, проверенному флажком полевой милиции. Я стал обыскивать высокую траву и кусты. Я делал это все увеличивающимися кругами, ходил вокруг места, как стрелка на часах, пока примерно через час не нашел лопаткообразный приклад Маузера из полого дуба, прислоненный к дереву. Сразу стало ясно, что это было то самое место, откуда стрелок выстрелил в Беругете, потому что к ветке дерева примерно на высоте была причитающаяся часть веревки, через голову, который любой, стремящийся прицелиться, мог протолкнуть ствол маузера. прикрепленный ствол, а затем прочно закрепил его парой быстрых оборотов. Место, где было найдено доктор тело Берругете, находилось почти в сотне метров и не было окружено ни деревьями, ни кустами. Однако менее очевидным было то, как стрелок мог бы использовать ту же реализацию веревки, чтобы выстрелить в меня в противоположном направлении; в результате чего ствол маузера ударился о другую ветку того же дерева. Другими словами, выстрелить в то же место, что и было невозможно. Это озадачило меня и задумано, мог ли быть второй стрелок.

Я сунул отрезок веревки в кармане и провел три минуты, точно обыскивая траву, пока не нашел две латунные гильзы от пульса. Третью я искал не стал, так как сразу было видно, что они не были выпущены из одного и того же оружия: одна гильза от 9-миллиметрового маузера, другая — что-то покрупнее — скорее всего винтовочная пуля.

В Красном Бору стояла весенняя тишина, а в голове теперь буйство шума. Наконец один ясный голос выступил против шума. Был ли там один стрелок или два? Или, может быть, один боевик с применением применения оружия — пистолетом и винтовкой? Конечно, стрелять в меня из винтовки имело смысл — я был более дальней мишенью. Но почему бы не выстрелить и в Беругете из винтовки — если бы только причина не заключалась в том, чтобы использовать одолженный маузер, чтобы обвинить кого-то еще?

Я подошел к перевернутому пню, под предметы, которые я обнаружил зарыться, спасаясь от предполагаемого убийцы, и огляделся, ища стоящее дерево, в которое вместо меня попала третья пуля, и когда я нашел его, я нашел его возможным несколько минут. выковырив его своим складным ножом.

На моей ладони учтены два бесформенных куска мяса, один из которых — выдолбленный из дерева — был больше другого, вытащенного из моего кармана, а до этого из груди Беругете.

*

Когда международная комиссия вернулась с утренней проверкой документов в Грущенках и пошла обедать в красноборскую начальникскую столовую, я разыскал профессора Бухца.

Инес, вошедшая с ним в столовую, проигнорировала меня, будто я был невидимкой, и вернулся путь в столовую.

Я жестом привлек Бутца, следуй за мной. — Несомненно, вы уже кое-что слышали о событиях значимой ночи. Несчастная смерть доктора Беругете.

— Да, — сказал Бутц. — Лейтенант Словенцик рассказал мне об этом и о насущной осторожности. Что именно произошло? Все, что сказал мне Словенцик, это то, что Беругете был убит убитым в лесу.

— Его застрелили в лесу из «Маузера С96», — сказал я. — Я знаю это только потому, что мы нашли оружие на земле недалеко от тела.

— Ручка от метлы, а? Хороший пистолет. Не могу понять, почему мы перестали их использовать. Хорошая тормозная способность.

«Что еще более важно, как наши гости? Верили ли они эту историю: Беругете внезапно вернулся в Испанию?

'Да, я так думаю. Никто из них не прокомментировал это, хотя профессор Навилл сказал, что рад видеть спину. Там нет потерянной любви, это точно. При наличии данных об обнаружении это было очень подтвержденное утро. наиболее эффективна демонстрация польских документов, изъятых из могилы номер один. И действительно убедительно. Запах, вернее, его отсутствие в Грущенках говорит о том, что мы смогли не торопиться с бумагами. Я думаю, что прочитать их в Катынском лесу было бы трудно. Осмотр могил и вскрытие, конечно, еще впереди. Франсуа Навиль, пожалуй, лучший из экспертов, задающий самые проницательные вопросы, тем более, что он, кажется, так сильно ненавидит нацистов. Я предполагаю, что именно по этому случаю он отправится забрать какие-либо платежи из Берлина, в отличие от некоторых других. Некоторые из них менее принципиальны, чем Навиль, что, конечно, мнение делает швейцарца тем более ценным. Он хорошо говорит по-русски, что полезно, потому что он намерен сам взять интервью у нескольких местных жителей — тех, кого удачил судья Конрад. И он совершенно свободен в своих взглядах на следователя и права человека. Несколько раз этим утром он недвусмысленно говорил мне, что думает о «герре Гитлере» и его еврейской проверке. Я не знал, что сказать. Да, он оказался очень неуклюжим парнем, наш профессор Франсуа Навиль.

«Есть вероятность того, что смерть доктора Берругете каким-то образом приведет к гибели связиста Мартина Квидде, — сказал я ему. — Помнишь, в начале апреля? Что там произошло? Из проведенных вами баллистических тестов вы смогли определить, что это было не инциденто, а погибло.

'Да все верно. Квидде был застрелен из «вальтера», который мы нашли не у него в руке. Подозреваю, полицейский пистолет. Какой-то дурак полагает, что мы просто примем самое очевидное объяснение.

Я был уверен, что очень хорошо заражаю человека, который был совершенно невиновен в этом глупом преступлении.

— И вы дали мне время до конца месяца, чтобы найти его убийцу, прежде чем сообщить об этом в гестапо. Для того, чтобы избежать ненужных действий против местного населения».

— Очень принципиально с твоей стороны. Бутц ред. — Не забыл. Интересно, если бы вы были, хотя.

— Это одна из пуль, убивающих Беругете, — сказал я, протягивая ему стреляющую пулю и гильзу. — Ваша очаровательная помощница, доктор Крамста, первым делом вытащила его из груди сегодня утром, когда провела вскрытие.

«Хорошая девочка, Инес Крамста. Первоклассный патологоанатом.

«Гильза, которую я нашел позже, когда обыскивал местность». Я сделал паузу, а затем добавил: «Да, это она».

«Хотя не повезло. Ее брат был убит в Испании. А ее родители во время бомбардировки всего год назад.

— Я не знал.

Бутц исследовал металл на своей ладони. — Девять миллиметров, судя по всему. Однако Quidde был застрелен из Walther. Не Маузер. ППК.

'Да, я знаю. Послушайте, сэр, мне нужно знать больше того, что может мне рассказать только автор « Следов металла в пулевых ранениях ».

'Конечно. Я к вашим услугам.

«Прошлой ночью в Красном Бору прозвучало три выстрела. Два в Беругете и третий у кого-то еще.

— Я ничего не слышал, — признался профессор. — Но вчера вечером я выпил больше одной порции шнапса. С другой стороны, я заметил, что деревья и земля здесь как бы заглушают звук. Это наблюдаемое явление. НКВД выбрало удачное место, чтобы убить этих поляков.

«Я знаю, что было три выстрела, — продолжал я, — потому что был сделан третий выстрел».

'Действительно? Откуда вы знаете?

«Потому что, к счастью, он не попал в меня и ударился о дерево, из-за которого его выкопали всего несколько минут назад». Я протянул ему пулю и вторую латунную гильзу.

Бутц приближается с почти мальчишеским потоком. «Это начинает быть интересным, — сказал он, — поскольку очевидно, что этот третий выстрел, который вы описываете, был произведен не из красной девятки, а из винтовки».

Я уверен.

— Вам нужно больше узнать об этой винтовке, — сказал он.

— Все, что вы мне расскажете, будет полезно.

Бутц взглянул на пули в своей руке и на другом конце зала, где комиссия комиссии теперь расселась за разные столы и с довольно очевидным удовольствием читали меню обеда: для большинства приехавших в Смоленск судмедэкспертов начальника столовой в Красном Бор приготовил отдаленную еду за долгое время.

— Ну, раз уж вы об этом заговорили, то мне бы ненадолго сбежать от парней. Кроме того, это снова пирог с миногой. Я никогда не увлекался миногой, а ты? Противные вещи. Этот своеобразный спирально-зубчатый рот у них уже существует. Ужасный. Да, почему бы и нет, капитан? Пойдемте в мою хижину и посмотрите поближе на то, что вы нашли.

В своей опрятной избушке Бухц снял военный ремень, расстегнул кошельк пуговицу гимнастерки, сел, взял со стола увеличительное стекло, выбрал настольную лампу и внимательно осмотрел низ медного кожуха винтовки, который нашел возле заброшенного приклада Маузера.

«На первый взгляд, — сказал он, — я должен был сказать, что это исходило от стандартного пехотинца M98. Судя по внешнему виду, это довольно обычная восьмимиллиметровая пуля. Кроме одного. В M98 используется винтовочный патрон без патронов с узким горлышком, и он имеет закраину, что заставляет меня думать о другом винтовке и предполагает, что патроны были заряжены чем-то немного другим: чем-то более тяжелым и более подходящим для охоты. Возможно, пуля из винтовки Бреннеке. Да. Почему бы и нет?

Он взял пулю и поместил ее под объектив своего микроскопа, где смотрел на нее в течение нескольких минут.

— Я так и думал, — наконец пробормотал он. «БУКСИР. Пуля с торпедообразным хвостовым оперением и твердым сердечником для более крупной дичи, например, оленя. Разработан в 1935 году. Вот что у вас есть. Он посмотрел вверх и ухмыльнулся. — Тебе повезло, что ты здесь. В вас стреляли из приличного охотничьего ружья. Если бы это попало в тебя, Гюнтер, ты бы лишился части головы. Когда у меня будет время, я, наверное, больше смогу сказать вам, что это за металл; Может быть, немного, например, откуда взялись эти больше еды.

— Вы уже многое мне рассказали, — сказал я, недоумевая, откуда он узнал, что стрелок целился мне в голову — хотя, возможно, это было просто разумное предположение. — А что за охотничье ружье?

«Ну что ж, Маузер уже пятьдесят лет производит превосходные охотничьи ружья. Я бы сказал, Маузер 1898 года. Но, учитывая тот факт, что я почти перепутал эту пулю, я мог бы сказать, что это Маузер Оберндорф Модель В или Сафари. Бутц нахмурился. — О, я только что подумал. Вы знаете, у кого есть пара Обендорфов, не так ли? Здесь? В Красном Бору.

— Да, — мрачно сказал я. — У меня уже была такая мысль же.

— Хитрость.

Я закурил. — Поверьте, мне очень не хочется снова спрашивать вас об этом, сэр, но не могли бы вы пока помолчать? фельдмаршал меня уже недолюбливает; его весомая личность напился и начала размахиваться пистолетом, так что мне пришлось штамповать ему голову.

— Да, я слышал об этом сегодня утром от Восса. Это не похоже на Дьякова. Когда с ним познакомишься, Дьяков неплохой малый. Для Ивана.

«Фельдмаршалу я не нравлюсь больше, если по лагерю станет известно, что, как мы думаем, для уничтожения меня было использовано одно из его любимых охотничьих ружей».

— Конечно, — сказал Бутц. — Даю слово. Поверьте, я обязан фельдмаршалу; Я обязан своей комиссией. Если бы не он, я бы до сих пор порылся в Бреслау, так что я не был бы задержан, чтобы обошли стороной то, что это я идентифицировал эту пулю, как выпущенную томную из такой винтовки, как его».

Я уверен. «Я, конечно, ничего не буду говорить об этом, — сказал я ему. 'На данный момент.'

— Но вы же не думаете всерьёз, что вас убили Гюнтер фон Клюге? он определил. 'Ты?'

— Нет, я сказал. «Я думаю, что если бы фельдмаршал действительно хотел моей смерти, он мог бы найти гораздо лучший способ, чем застрелить меня лично».

'Да. Он мог бы. Бутц мрачно усмехнулся. — Тогда ты можешь просто остаться здесь. Если ты будешь ждать в Смоленске достаточно долго, русские будут у тебя на коленях.

*

Я пропустил обед. Увидев вскрытие Беругете, я не был так голоден. Инес Крамста к своему существованию. Это причиняло большую боль, чем восседало бы. Поэтому я вернулся к своей машине, думая, что поехать в замок и послать сигнал в министерство, сообщив им, что комиссия уже забыла о Берругете, и что их работа идет, как и охватывается. Иногда полезно иметь обязанности, в которых можно укрыться.

Я выехал за ворота и на восток, по главной Смоленской дороге. Примерно на полпути я снова увидел Пешкова, пальто, которое развевалось на усиливающемся ветру. Я не случайно предложил еще одну попытку. У меня не было настроения куда -то доставить двойника Гитлера . Я тоже не пошел в замок. Вместо этого я продолжал идти. Полагаю, вы могли бы, что я отвлекся, хотя это было бы преуменьшением. У меня было отчетливое чувство, что я потерял значительно больше женщины, чем уважение прекрасно, что, потеряв ее хорошее мнение обо мне, я потерял также несколько мнений, которые в последнее время сложились о самом себе; но ее доброе мнение было важным, не говоря уже о ее ощущениях, ее прикосновениях и звуке ее голоса.

У меня была половинчатая идея пойти на Заднепровский рынок на Базарной площади и купить еще одну бутылку, как чекушку , которую купил для нас доктор Батов, хотя я был бы так же удовлетворен более смертельным пивом , о том, что он меня предупреждал - возможно более того: полное и продолжительное забвение звучало для меня прекрасно. Шлахтхофштрассе для всех средств — по их заявлению, сигнал тревоги; подозрения в терроризме, который отсиживался в железнодорожном депо недалеко от главного пункта назначения, — и поэтому я развернул машину, снова проехал несколько метров на запад, в цель и просто сидел, выкуривая еще одну сигарету, прежде чем до меня дошло, что я прямо у гостиницы . А француз через время я зашел внутрь, потому что знал, что у них там всегда есть водка, а иногда даже шнапс и много других чувств от личности от того человека, что его беспокоит.

Без швейцара с тех пор, как братья Рудаковы уехали из Смоленска, госпожа Глинки теперь присматривала за входом в храм, как и за девушками внутри; она была не более чем бабушкой в довольно заметным парике с длительными локонами в версальском стиле. Щербатая, со слишком ярко окрашенными губами и в дешевом черном пеньюаре, она имеет большое значение и фальшиво-скромные манеры испорченной доярки и была жадной, как голодная лиса, но разумно говорила по-немецки. Она сказала мне, что они еще не открыты, но все равно впустила меня, когда увидела мои деньги.

Это место было украшено как Голубой ангел, с обнаженными высокими зеркалами и облупленным красным деревом и мелкой сценой, где девушка в очках, одетая только в Stahlhelm , сидела на пивной бочке и наигрывала мелодию на фортепианном аккорде, которая скрывала ее довольно очевидную наготу. , или, по случаю, почти. Я не узнал мелодию, но увидел, что у нее красивые ноги. Над камином висел большой портрет Глинки, лежащего на диване с карандашом в руке и партитурой на коленях. По мрачному и болезненному выражению его лица я догадался, что он разочаровал женщину, которой он был увлечен, и она сказала ему, что между ними все кончено; либо так, либо это его музыка была зажата до смерти на аккордеоне.

Мадам помещала меня в угловую с высоким потолком и видом на улицу, где стояла зловонная кровать с окружающим изголовьем на пуговицах и маленькой жестяной чашечкой для чаевых. На деревянном полу был зеленый ковер, на кровати розовые простыни, а на стене почти висели шоколадно-коричневые обои. Люстра на потолке, сделанная из ячменно-сахарного стекла без осколка, как будто кто-то пытался откусить от него кусочки. Комната была крайне депрессивной, насколько мне нужно. Я вручил мадам пригоршню оккупационных знаков и велел ей прислать мне бутылку, какую-нибудь упаковку и солнцезащитные очки. Тогда я снял гимнастерку и поставил единственную пластинку на патефоне — Эвелин Куннеке всегда была крупной любимицей за все концерты, которые она давала для солдатского на восточном фронте. Я прижалась к грязному оконному стеклу и выглянула наружу. Половина меня недоумевала, почему я здесь, но это была не та половина меня, которую я проверил в тот момент, поэтому я расшнуровал ботинки, лег и закурил.

Через несколько минут пришли три полки с водкой, сняли с себя одежду, прибавлю я, без просьбы, и легли вплотную ко мне на кровать. Двойное хранение по обе стороны от меня, как пара пистолетов; третья охватывает у меня между ног, положив голову мне на живот. Кажется, ее звали Полина. У нее было красивое тело, как и у других, но я не очень много делал, и они тоже. Они просто гладили меня по волосам, делились сигаретами и смотрели, как я пью — слишком много — и вообще презирали себя. Через какое-то время одна из них – Полина – по депрессии расстегнула мои брюки, но я отмахнулся от ее рук. Было достаточно утешения в их праздничной наготе, которая казалась естественной и напоминала одну из тех картин, запечатлевших какие-то суровые переживания, отсылающую к пастырской поэзии или глупой мифологии, как это иногда случается в картинах. К тому же, если спать достаточно, это вызывает только желание и остроту любых мыслей, которые могли бы помешать этому; такова идея была общей, в будущем случае. Подумав, что я говорю в какой-то застенчивой игре, Полина засмеялась и по депрессии снова расстегнула меня, и тогда я взял ее за руку и сказал на своем запинающемся английском языке — на мгновение я забыл, что она полька, а по-немецки — что ее компании и того из ее друзей было вполне достаточно для меня.

— Что ты делаешь в Смоленске? — спросила она, когда поняла, что я очень серьезно настроена.

— Притесняю русских, — сказал я ей. «Взять то, что принадлежит Германии. Совершение редких частных масштабов. Убийство журнала в промышленных масштабах. Именно этим мы и занимаемся в Смоленске. Не говоря уже о других местах.

— Да, но ты лично. Что вы осуществляете? Кем вы работаете?

— Я расследую смерть четырех тысяч ваших соотечественников, — сказал я ей. «Польские офицеры, захваченные русскими в результате бесчестного союза между Германией и Россией, были убиты в Катынском лесу. Расстреливали одного за другим и развивали в братскую могилу, один на другом, как множество сардин. Нет, не как сардины. Больше похоже на ужасную лазанью со слоями макарон и чем-то более темным и скользким между ними. Иногда мне снится кошмар. Что я лежу в луже между двумя разлагающимися человеческими слоями.

Какое-то время они молчали, заговорила Полина. — Это то, что мы слышали, — сказала она. — Что были тел. Некоторые солдаты, которые приходят сюда, говорят, что весь район пахнетчумой.

— Но это правда? — указан другой. — Только мы слышим много слухов о том, что происходит в Катынском лесу, и трудно понять, чему верить. Солдаты такие лжецы. Они всегда проверяют нас.

— Это правда, — сказал я. «Отдай сердце. Хоть раз немцы ни о чем не врут. Весной 1940 года здесь собрались четыре польских офицера. И многие другие, за исключением того, в ряде других случаев, о которых мы пока не знаем. Возможно, пятнадцать или двадцать тысяч человек. Время покажет. Скорее всего, это первый раз, когда я думаю об этом мире.

«Мой старший брат служил в польской армии, — сказала Полина. «Я не видел его с сентября 1939 года. Я даже не знаю, жив он или мертв. Вероятно, я знаю, что он мог быть из тех людей в лесу.

Я сел и взял ее лицо в свои руки. — Он был офицером? Я посоветовал.

'Нет. Сержант. В уланском полку. 18-й улан. Вы бы видели его на коне. Очень симпатичный.

— Тогда я искренне сомневаюсь, что один из таких людей.

Это была ложь, но я хотел сказать, что это из лучших побуждений; к тому же времени мы знали, что возникают тривиальные тел, найденные в могильных братствах в Катыни, укрепляют польских унтер-офицеров, но говорят, что это кажется неправильным, пока она опирается рядом со мной. Три собранных унтер-офицеров показали мне много — возможно, столько унтер-офицеров было во всей польской армии. Не то чтобы я думал, что она встанет и уйдет, просто у меня не схвачено духу на самом деле. И, в конце концов, какая еще одна ложь сейчас, когда столько лжи было и, наверное, еще будет сказано о том, что на самом деле произошло в Катынском лесу?

— И уж точно лошадей мы не нашли, — добавил я в подтверждение.

Полина вздохнула с облегчением и откинула мне голову на живот. Вес ее головы был слишком велик для меня.

— Что ж, это облегчение, — сказала она. — Знать, что он не один из них. Мне бы не хотелось думать, что он лежит там, а я лежу здесь.

— Нет, конечно, — сказал я тихо.

— Но это было бы иронично, не так ли, Полина? сказал один из других рядом со мной. — Вы оба в восьмистах километрах от дома, в чужой стране, лежит на спине весь день и всю.

Полина бросила взгляд на подругу. — Знаешь, ты не похож на других немцев, — сказала она, меняя тему.

— Нет, ты так ошибаешься, — приклеил я. «Я такой же, как они. Я ничуть не хуже. И никогда не делайте ошибку, думайте, что среди нас есть порядочные люди. Мы не стоим выеденного яйца. Никто из нас не стоит выеденного яйца. Поверь мне на слово.

Полина рассмеялась. — Почему бы тебе не помочь мне помочь тебе забыть обо всем этом?

— Нет, послушай меня, это правда. Ты тоже знаешь, что это правда. Выдержанные тела, повешенные на перевернутые улиц, в других примерах приспособлены к населению.

Я выпил еще и предложил заарканить бродячую мысль, бегущую вокруг моей головы, как бродячая лошадь. Этот образ также представляет собой картину шестерых русских, повешенных на веревке гестапо, очень сильно отличайся мне. Я не знал, почему. Возможно, дело было в веревке в кармане гимнастерки, которую я отвязал от фотографии стрелка в Красном Бору. Я уверен, что с тех пор я что-то, что видел отношение ко всему этому.

Я выпил еще, и мы просто взяли на себя, и-то снова выбрал единственную немецкую пластинку, и наиву мне приснилась страшная аллегория поэзии, музыки, судебного разбирательства и мертвых поляков. Это всегда были мертвые поляки, и я был из них неподвижно лежащим на земле с двумя телами, прижатыми рядом со мной и на мне одним сверху, что я не мог пошевелить ни руками, ни ногами; а землеройная машина завела двигатель и стала засыпать могилу тоннами земли и песка, и деревья и небо постепенно исчезли, и все стало удушающей тьмой, без конца, аминь.


ГЛАВА 11

Пятница, 30 апреля 1943 г.

Когда я в конце концов проснулся, мои глаза и кожа блестели от страха при мысли о том, что меня похоронят заживо. Или мертв. И то, и другое является невыносимой идеей. Мои случаи всегда, вероятно, имели место для того, чтобы предупредить меня о смерти, и они быстро превращались в ужасы, когда оказывалось, что предупреждение наступило слишком поздно. Подпитываемый алкоголем и депрессией, этот ничем не отличался от женщин из них.

Три девушки ушли, и все были залитым светом лунного цвета мочи, который, естественно, добавил еще больше омерзения в и без того грязную комнату. За окном лаяла собака, и паровоз двигался на дальних железнодорожных станциях, как большое хриплое животное, которое не разрешилось, куда идти. Сквозь пол доносились звуки музыки, мужские голоса и женский смех. Я видел, как будто одна из неровных пружинных опор скручивается через мой желудок.

Броневик на Шлахтхофштрассе проехал мимо окна, тряся грязное стекло в сыром оконном проеме. Я взглянул на свои наручные часы и увидел, что уже далеко за полночь, а это значит, что пора идти и видеть себя в порядке. Французская специальность, в том числе Фернан де Бринон, госсекретарь Виши, прилетела накануне днем, а сегодня назначена несколькими высококвалифицированными специалистами, включая меня, которые уже были эксгумированы в Катынском лесу — среди двух польских, Мечислав Сморависки и Бронислав Богатыревич.

Когда я встал в сознание, на пол упала пустая бутылка из-под водки и пепельница, балансировавшая у меня на груди. Не обращая внимания на непреодолимое чувство тошноты, я нашел свои ботинки и гимнастерку, а когда сунул руки в карманы и нашел отрезки веревки, которую отвязал от дерева в Красном Бору, я вспомнил, во что я ввязался. прежде всего вспомнить, чем выпивка забрала меня.

Пальто Пешкова. Когда я проезжал мимо него по дороге из Красного Бора в замок, его пальто, обычно завязанное на талии веревкой, было свободно. Он потерял веру? Была ли эта веревка сейчас в моем кармане? А если так, то был ли Пешков тем боевиком, который убил Беругете и выстрелил в меня?

Я спустился вниз, а затем — после искреннего и продолжительного благодарности мадам за то, что дала мне поспать, — вылетел на ночной воздух Смоленска, вырвало в сточную канаву и побрело обратно к машине, поздравляя себя с тем, что другое дело — дело Я забыть — теперь был забыт. Теперь, если бы я только мог вспомнить свое имя.

К тому же времени, когда я был на пути в Витебске, я начал искать себя достаточно хорошо, чтобы снова думать о своих заболеваниях, и я направил сообщение Геббельсу, как я изначально собирался сделать. Лейтенант Ходт, дежурный начальник связи, сам обслуживал рацию, потому что его несколько человек, включая Лутца, заболели лихорадкой.

— Это проклятое место, — сказал он. «Мужчин продолжают кусать насекомые».

Я верно на ярко-красную шишку взял на его шее.

— Похоже, тебя самого укусили.

Он покачал головой. — Нет, это была одна из пчел полковника. Болит, как кровавое пламя.

Я предложил ему сигарету.

— Сдался, — сказал он, качая голова.

«Ты должен начать сначала», — сказал я ему. «Насекомые не любят дым. Меня не кусали с сюда тех пор, как я попал.

— Этого я не слышал. Ходт ухмыльнулся. — Говорят, что фон Клюге сильно тебя укусил, Гюнтер. Говорят, твоя голова до сих пор лежит на полуначальной столовой.

Я предлагаю ухмыльнуться — впервые за последнее время; это почти сработало, я думаю. — Он пережил это, — сказал я. «Теперь, когда его Путцер выписали из больницы».

— По-моему, ты ударил его недостаточно сильно.

— запретить терроризм фельдмаршала повесить меня, — сказал я, — приму это за комплимент.

Снова веревка. Я должен был найти Пешкова, вернуть ему пояс и внимательно следить за выражением лица.

— Да, вы должны, — сказал Ходт. — Этот человек чертовски надоедает. Он всегда здесь. Ведет себя так, как будто это место ему принадлежит. Только не хочу раздражать фельдмаршала приказом никого не убирать.

— Может быть, это происшествие вразумит Дьякова, — сказал я. — Я уверен, что фельдмаршал переговорит с ним.

— Хотел бы я сообщить о доверии к фельдмаршалу.

Вернувшись в машину, я еще немного подумал о Пешкове и его вспомнил знакомство с влюбленным в НКВД – как он узнал о Ягоде, Ежове и Берии. Было ли в его знаниях что-то большее, чем просто интерес к политике и текущим событиям? Я открыла бардачок и засовывала туда веревку, когда заметила коричневый конверт и вспомнила, что у меня еще остались вещи Алока Дьякова из больницы. Я забыл конверт на сиденье рядом с собой, чтобы не забыть их, и поехал. Я не успел уйти очень далеко, как из кустов мне навстречу выскочило животное, и я инстинктивно сильно затормозил. Волк, наверное? Я не был уверен, но теперь, когда мы открыли могилы, их привлекал запах тел, и часы сообщили, что в реальности несколько могил. Я взглянул на пассажирское сиденье и обнаружил, что содержимое конверта высыпалось на пол машины, так что я рискнул на секреты своего гнева часового, который отключил свет, включил свет карты, забрал их. Как сказала медсестра Таня, там были часы с золотым кольцом, пара очков, немного оккупационных денег, ключ и простой кусок тонкой латуни с десятикратным запасом.

И вдруг все мысли о веревке в бардачке и Пешкове пропали.

Я смотрел на пустую латунную обойму из автоматического оружия. Это работало так: вы взяли съемную обойму из девяти пуль, потому что одна над другим пистолетом, в часть аэропорта, вывезли их прямо в магазин, оставляя полосу гордо стоять над пистолетом. Когда вы сняли обойму съемника, закрыли на первый патрон в патроннике, и оружие было готово к стрельбе. Маузер имел случай возникновения, использовавший случаи заражения. Обойма для съемника M98 вмещала пять патронов и была короче; это был зажим для рукоятки маузера, и по степени полировки зажима был почти наверняка, что это был один из зажимов для стриптиза, которые были в дверном кармане «мерседеса» фон Герсдорфа, а до этого в отцовском «мерседесе». ориентировочный деревянный презентационный футляр.

Они были полезны, и вы старались не выбрасывать их. Если только это не было prima facie доказательством обнаружения, в случае если вам следует выбросить его, как только вы зарядили ружье, и уж точно не держать его по привычке в кармане, несомненно. То, что я держал в руках, было очевидной уликой убийства, которую я видел за самое долгое время, и если бы не мое похмелье, я, возможно, обрадовался бы. Но минутное размышление убедило меня в том, что есть еще серьезные основания для осторожности; простая скрепка для стриптиза в кармане русского вряд ли убедила бы такого человека, как фельдмаршал фон Клюге, в том, что его путцер убил доктор Берругете. Я собирался выиграть, почему он его убил, а для этого мне нужно было узнать гораздо больше об Алоке Дьякове, прежде чем передать то, что я узнал, его хозяину.

Тут-то я вспомнил о штыке в машине фон Герсдорфа. Если Дьяков убил Беругете из пистолета фон Герсдорфа, возможно ли, что он использовал тонкое, как бритва, штык офицера абвера, чтобы перерезать горло?

Я выключил свет карты и на мгновение посидел в сумерках Катынского леса, чем прежде вернулся, наконец, к единственному разумному объяснению — объяснению, которое учитывало странную верность фельдмаршала индивидуальному Путцеру . Все было именно так, как я определил с самого начала, и бизнес с девушками по вызову, который Рибе вел с замковым обнаружением, был не чем иным, как селедочным дымом, попавшем мне в глаза.

Фон Клюге сказал, что телефон на его столе не работает должным образом — я помню, как он пользовался этим оператором, когда я был в его кабинете. Должно быть, он слишком поздно понял, что его компрометирующий разговор с Адольфом Гитлером мог быть подслушан двумя связями из 537-го полка, дежуривших на осмотре в замке. Алоку Дьякову, который часто бывал в замке и проверял своего подругу Марусе, было бы относительно несложно дежурный список и посмотреть, кто звонил по телефону во время визита вождя в Смоленск и – на его приказ хозяина – убить их, не подозревая, что один из них уже произошел разговор на пленку. Естественно, фон Клюге правильно определяется, что вождь одобрит действие Дьякова.

Если бы хоть что-то из этого было правдой, я бы провел расследование в отношении Алока Дьякова еще более тщательно, чем можно было бы провести расследование.

Я снова проверил фонарик и еще раз взглянул на ключ из ближайшего конверта. Это был ключ от мотоцикла BMW.

Теперь все начало обретать смысл. В ночь своего убийства Рибе и Грейсс едва ли стали бы на стороже встречать у гостиницы «Глинка» такую знакомую им фигуру, как Дьяков; и звук немецкого мотоцикла, который услышал сержант СС, побеспокоивший их убийцу, теперь объяснился: у Дьякова был доступ к БМВ. Это, конечно, объяснило, почему их убийца решил сбежать по Витебской дороге: он направлялся домой, в Красный Бор.

А если он убил Рибе и Грайса, то почему не убил и доктора Батова и его дочь? Здесь мотив понять было труднее, хотя склонность убийц к тому, что нож выглядит убедительно. Дьяков мог легко узнать об их задержании от фона Клюге после того, как я подвергся фельдмаршалу с волнением о выбросе убежища на русский язык в Берлине — возбуждение, которое он отверг. ли, что фельдмаршал был крайне против идеи предоставления им права переехать и возможно жить в Берлине, что приказал путцеру убить и их?

Но если он только что застрелил доктора Берругете, то почему Дьяков пошел в Катынский лес и напился? Может быть, чтобы отпраздновать смерть преступника? Или причина была более прозаична – привлекая к себе внимание в Катынском лесу, он просто создавал алиби, случившееся в Красном Бору? В конце концов, кто бы заподозрил пьяного мужчину, опасного застрелиться, в хладнокровном и расчетливом мяче испанского доктора? И помог ли я с этим алиби, его бесчувственным?

Но я забегал вперед. Я должен был сделать классическую детективную работу несколько недель назад.

Я поехал обратно в Красный Бор и припарковался рядом с «мерседесом» фон Герсдорфа. Дверь его машины, как обычно, была не заперта, и, сидя на пассажирском сиденье, я обыскал бардачок в поисках штыка, исследуясь, отдал его профессору Бутцу в надежде, что он сможет найти следы рака крови на лезвии. Но этого не было. Карман в двери я тоже заразился и под сиденьем, но и там его не было.

— Ищу что-то?

Фон Герсдорф стоял прямо у машины с пистолетом в руке. Пистолет был направлен на меня. Я резко сел.

— О, — сказал он. — Гюнтер, это ты. Что, черт возьми, ты делаешь в моей машине почти в час ночи?

— Ищу твой штык.

— Зачем?

— Потому что я думаю, что его использовали для убийства тех двух связистов. Точно так же, как ваш маузер был использован для убийства доктора Беругете. между прочим, я нашел твой приклад.

— А ты? Хороший. Я легко понимаю, почему из меня получается лучший подозрение, чем из Инес Крамста. У нее ноги лучше, чем у меня.

— Я не говорил, что вы подозреваете, полковник, — сказал я. — В конце концов, я не думаю, что вы были бы крайне неосторожны, чтобы использовать свой собственный маузер. Нет, я думаю, что кто-то другой использовал и штык, которые, как он, были в этой машине — вполне возможно, с намерением скомпрометировать вас на каком-то более позднем уровне; а может быть, они просто были ему удобны, я не знаю.

Фон Герсдорф убрал свой вальтер в кобуру и подошел к задней части машины, где открыл багажник. — Штык здесь, — сказал он, доставая его. — И когда вы говорите «кто-то», Гюнтер, я полагаю, вы не имеете в виду доктора Крамста.

— Нет, я сказал.

— Забавная штука со штыком, — сказал фон Герсдорф, протягивая его мне. «Когда я на днях достала его из бардачка, на минуту подумала, что это не мое».

'Почему?' Я вытащил штык из ножен, и лезвие блеснуло в лунном свете.

— О, это было мое. Я просто думал, что это не так. Вот почему я убрал его в багажник.

— Да, но почему вы решили, что это не ваше?

— Это тот же штык, только ножны другие. Моя была свободна. Это очень подходит. Он пожаловался на плечи. «Немного загадки, правда. Я имею в виду, они не чинят себя, не так ли?

— Нет, — принял я. — И я думаю, вы только что ответили на мой вопрос.

Я рассказал ему о штыке и осколках сломанных ножен, обнаруженных в снегу возле тел Рибе и Грейсса.

— Значит, вы думаете, что это, наверное, были мои ножны? — сказал фон Герсдорф.

'Да. Я делаю.

«Христос».

Потом я рассказал ему о скрепке для стриптиза, которую нашел в кармане Алока Дьякова; и как Алок Дьяков был теперь моим самым лучшим преступником в футболе Рибе и Грайса.

«Мы должны быть очень осторожны в своих действиях», — сказал он.

'Мы?'

'Да. Ты же не думаешь, что я позволю тебе сделать это одному, не так ли? Кроме того, я хотел бы увидеть спину этого русского ублюдка.

— А фон Клюге?

Фон Герсдорф повернул голову. — Я не думаю, что у тебя есть шанс причинить ему боль, — сказал он. — Не без этой ленты.

— Что ты имеешь в виду?

— Я передал его генералу фон Трескову, — сказал фон Герсдорф. «Он счел его слишком опасным для использования и уничтожил».

— Очень жаль, — сказал я, но вряд ли мог бы винить генерала за то, что он, как и я, подумал, что магнитофонная запись предложения командира купить лояльность одного из его главных фельдмаршалов солидным чеком — это слишком. опасно

— Вы помните, что фон Донаньи и Бонхёффер были нарушены. В то время мы больше беспокоились о гестапо, чем о Гюнтере фон Клюге. И я, что для свержения Гитлера, вероятно, намного больше, чем магнитофонная запись компрометирующего разговора».

Я правильно и вернул ему штык.

— Так какой следующий шаг? он определил. — Я имею в виду, что мы идем за Дьяковым, не так ли?

— Нам нужно поговорить с лейнантом Воссом, — сказал я. — это ведь он первый столкнулся с Алоком Дьяковым. Русский рассказал мне свою версию того, что произошло на дороге, многое из того, что я забыл. Я отвлёкся на приезд членов международной комиссии, когда он мне сказал. Думаю, нам нужна вся история Восса.

*

Перед сном я вернул Дьякову конверт с его вещами. В хижине загорелся свет, и поэтому его пришлось начать в дверь и узнать ему историю, из-за которой, как я подозревал, он поверил лишь наполовину.

— Медсестра дала мне конверт, чтобы я вернул его вам, — сказал я, — а потом, боюсь, я совсем о нем забыл. Твои вещи были в моей машине весь день.

«Я вернулся обратно, чтобы забрать его», — сказал он. — А потом я искал вас, сэр. Никто не знал, где ты.

Вспомнил ли он, что скрепка для стриптиза была у него в кармане?

— Извини, — сказал я. — Но что-то случилось. Кстати, как твоя голова?

— Возможно, не так плохо, как у вас, — сказал он.

— О, это так очевидно?

— Может быть, только такая пьяница, как я.

Я пожалел плечами. — У меня плохие новости, вот и все. Но теперь я в порядке. Я хлопнул его по плечу. — Рад видеть, что ты тоже в порядке, старина. Никакой обиды, а?

— Никакой обиды, сэр.

*

Позднее тем же утром у польских могилов было двадцать человек, из-за охвативших половину случаев были французами, включая Бринону, двух старших армейских офицеров и трех репортеров, носили береты и курили острые французские сигареты и в целом выглядели как персонажи из Пепе ле Моко. . Де Бринон был мужчиной лет пятидесяти, в светло-коричневом плаще и начальником фуражке, который делал его немного похожим на Гитлера и казался жеманством, понял, что он был всего лишь лишь юристом. Фон Герсдорф, который узнал об этих вещах, сообщил мне, что де Бринон был аристократом, не иначе как маркозом, и что у него также была жена-еврейка, которую парижское гестапо полностью игнорирует. Это возникло бы объяснение, почему он так стремился выглядеть как нацист. Французы предоставили большое значение приходу в Катынский лес, потому что предполагалось, что до польско-советской войны 1920 года французы отправили четыреста армейских офицеров для помощи в обучении польской армии, и многие из них, включая двух генералов в настоящее время в Катыни - остались в составе 5- го егерского полоне, чтобы быть избранным с Красной армией маршала Тухачевского. Все это переносло, что Восс, Конрад, Словенцик, фон Герсдорф и я исследовал впустую утро, отвечая на бесконечные вопросы и извиняясь за запах, довольно самодельные деревянные кресты на могилах и внезапную перемену погоды. Появился даже Бухц, предоставивший международную комиссию в руки Польского Красного Креста, чтобы тот провел собственное вскрытие именно так, как они считали необходимыми. Кто-то нас сфотографировал: на снимке Воскресенье де Бринону «Художественное военное преступление» России, которое наблюдало за ним неловко, как будто полностью осуществил тот факт, что он тоже будет расстрелян французами за случай происшествия в 1947 году. в то время как два французских генерала делают то, что французские генералы всегда лучше делают: экран всего умно.

Священника не была: поляки уже погибли и должным образом отпевались, и почти не имели значения еще раз помолиться об умерших. Религия была несчастна, о чем кто-либо думал.

После того, как мы избавились от французов — что никогда не занимали много времени у немцев, — мы с фоном Герсдорфом отвели Фосса в и посчитали его стороной немного посидеть с нами в машине полковника абвера. В длинном своем полицейском мундире и фуражке высокий военный полицейский — он был самым высоким из всех мужчин, стоявших у могил, — казался красивой фигурой. Стройные мужчины хорошо слушаются в фуражке, а когда они немецкие офицеры, то пишут деловито, как будто им не до приличий и формальностей. В его собачьих чертах лица и в, как он держал, был лишь намек на Гейдриха, и на мгновенье я понял, как бы бывший рейхспротектор Богемии от томнесся к сильному стрессу в Катыни. Не много, наверное.

Фон Герсдорф раздал сигареты, и вскоре нас окутал запах табачного дыма, который очень приятно отличался от вонючей атмосферы Катынского леса.

— Расскажите об Алоке Дьякове, — сказал полковник, переходя прямо к делу.

— Дьяков? Восс покачал головой. — Он лиса, вон тот. Он отлично стреляет из винтовки. На той неделе один из парней-мотоциклистов, обогнавших машину фельдмаршала, рассказал мне, что видел, как Дьяков сбил собаку в семьсот пятьдесят метров. говорят, думали, что это волк, говорят, что это дворняжка какого-то бедного фермера. Дьяков тоже очень расстроился. Он сказал, что любит собак. Любит собак, ненавидит красных. Правда, у него на этой винтовке оптический прицел — такой же, как у фельдмаршала, — но что бы он ни учился, я не думаю, что это была латынь и история.

— Что за зрелище? Я посоветовал.

«Цейсс. ЗФ42. Но эта винтовка на самом деле не встречается для того, чтобы Добыть прицел. Винтовку должен изготовить опытный оружейник.

— Верно, — сказал фон Герсдорф. — У меня есть такой же.

— Что, здесь, в Смоленске?

'Да. Здесь, в Смоленске. Мне поговорить с адвокатом?

Увидев, что Восс нахмурился, я прямо обнаружил его в картине, а затем подтолкнул его к дополнительной информации на английском языке Путцере .

— Вероятно, это было в начале сентября 1941 года, — сказал Восс. — Мои ребята были на юго-производстве города, внутри Ельнинского выступления.

«Это был пятидесятикилометровый фронт, который наша 4-я армия протянула от города, чтобы расширить плацдарм для распространения на Вязьму», — разъяснил фон Герсдорф. «Русские площади окружили, но потерпели неудачу, благодаря превосходству на фоне океана. Но это только что не удалось. Это была самая крупная неудача, понесенная армией до Сталинграда».

— Мы действовали на флангах выступа, — продолжал Восс. «Примерно десять километров по дороге на Мстислав, и им поручено ликвидировать последние очаги сопротивления. Партизаны, несколько дезертиров из 106-й мсд и 24-й армии, несколько частей НКВД. Наши приказы были просты. Он пожаловался и стал проявлять уклончиво. — Разумеется, всех, кто еще сопротивлялся, советовали расстрелять. Также всем, кто сдался, кто подпал под, правила, изданные генералом Мюллером, которые мы тогда все еще привлекли. Пока их не отменили в июне прошлого года».

Фосс говорил о гитлеровском приказе комиссара, требующего, чтобы Рабочие, являющиеся активными, встречались большевизма, в число которых, безусловно, входил и НКВД, были без промедления расстреляны.

«Мы уже много настреляли, — сказал он. «Это была расплата за то, через что мы прошли. Женевская конвенция, кажется, не имеет большого значения, чем дальше от Берлина. Так или иначе, мы наткнулись на этот ГАЗ с верхом, который съехал с дороги возле фермы».

ГАЗ был русским полноприводным автомобилем — эквивалентом Татры.

«В нем сидело три человека. Двое из них были обнаружены в форме НКВД – водитель и один из мужчин сзади. Они были мертвы. Третий мужчина, Дьяков, был в штатном. Он был в полубессознательном состоянии и все еще был прикован наручниками к боковой балке в задней части ГАЗ, и, естественно, был очень рад нас видеть, когда немного пришел в себя. Он утверждал, что был задержан НКВД и что его посадили в условиях повышенной опасности или, что еще хуже, двое других, на которых он напал, когда «Штука» обстреляла дорогу перед автомобилем.

«Мы обнаружили ключи от наручников и починили его — его немного потрепало, когда машина съехала с дороги, а возможно, и инспектор НКВД, когда его арестовали. Он хорошо говорил по-немецки, и когда мы его допрашивали, он сказал нам, что работает учителем немецкого языка в школе в Витебске, за что его и арестовали, хотя к тому времени он зарабатывал на жизнь браконьерством. По заявлению, говорение по-немецки его автоматически вызывает подозрение у тайной проверки, но позже у нас возникло впечатление, что истинная причина его ареста, вероятно, больше распространения с тем, что он был браконьером, чем с чем-либо еще».

— Какие бумаги были на него у Дьякова? Я посоветовал.

— Только его прописка , — сказал Восс. — Это вид на жительство и миграционно-ученый документ.

— Нет внутреннего паспорта?

«Он сказал, что это уже было конфисковано НКВД во время максимальной проверки безопасности. Это то, что НКВД назвало «открытым задержанием», поскольку в Советской России мало что можно сделать без внутреннего паспорта».

— Это удобно. Энкавэдисты? Какие у них были документы?

— Обычные удостоверения НКВД в матерчатом переплете. А в чемоданчике водительское удостоверение, комсомольский партбилет, какие-то транзитные талоны и удостоверение на поведение оружия.

— Надеюсь, вы сохранили эти документы, — сказал я.

— Боюсь, оригиналы сгорели в пожаре вместе со многими другими документами, — сказал Восс. — Кажется, одного из офицеров звали Кривиенко.

— Уничтожен?

— Да, — сказал Восс. «Вскоре после того, как мы перебрались на нашу стоянку в Грущенках, партизаны подверглись минометному обстрелу».

Я понимаю. Это тоже было очень удобно. Для Дьякова.

— Думаю, у меня есть фотографии тех, кто находится в офисе абвера в Смоленске, — сказал фон Герсдорф. «Стандартной практикой абвера является фотографирование всей захваченной документации НКВД».

— А Дьяков это знает?

«Я сомневаюсь в этом».

— Лучшее время, чем настоящее, — сказал я. — Давай посмотрим?

По дороге в армейскую комендатуру у меня возникло еще несколько вопросов о Дьякове.

— Как он попал на встречу с фельдмаршалом, ради бога? Я посоветовал.

Фон Герсдорф неловко откашлялся. — Боюсь, это моя вина, — сказал он. — Видишь ли, я вел допрос. Я попросил, чтобы узнать, что он может узнать его нам о НКВД. Проблема с приказом о комиссии заключалась в том, что мы никогда не подбирали качественные разведывательные данные. Он действительно очень помог. Или так кажется в то время. В ходе этого интервью мы с Дьяковым поговорили о том, на какую дичь здесь можно охотиться».

— Конечно, — сказал я легко.

«Я надеялся на оленей, но Дьяков сказал мне, что все олени были признаны определенными охотниками вокруг в значительной степени зимой, но еще много кабанов, и если мне интересно, он может показать мне, где все лучшие места были и даже произошли для нас драйв . Я случайно упомянул об этом фон Клюге, который, как вы знаете, очень увлеченный охотник, и он очень загорелся перспективной охотой на даче в России — в его поместье в Пруссии таких загонов бывает несколько в год. Как мы взяли Смоленск. Охота на кабана была организована должным образом для нескольких орудий — фельдмаршала, генерала, меня, фон Бёзелагера, фон других Шлабрэндорфа и старших офицеров — и должен сказать, что она прошла очень успешно. Я думаю, у нас есть три или четыре. Фельдмаршал был в восторге и почти сразу же приказал провести еще одну атаку, которая оказалась столь же успешной. После этого он решил сделать Дьякова своим Путцером , с тех пор побегов стало больше, хотя в последнее время кабаны как будтоли — я думаю, мы их всех перестреляли, откровенно говоря, — вот почему фельдмаршал теперь охотится на волков, не говоря уже о зайце , кролике и фазе. Дьяков, кажется, знает, где все хорошие места. Восс прав; Я думаю, что этот парень был задержан более чем браконьером.

— Не говоря уже об убийце, — сказал я.

Фон Герсдорф выглядел смущенным. «Вряд ли я мог знать, что что-то могло случиться. Во многих отношениях Дьяков очень приветливый парень. Просто с тех пор, как фельдмаршал взял его под свою опеку, он стал для себя законом и невыносимо самонадеян, в чем вы сами убедились своей значимостью.

— Не говоря уже об убийце, — повторил я.

— Да, да, вы высказали свое мнение.

— Тебе, — сказал я. — Но если он прилипнет, мне возможно большее, чем чертова клипса для стриптиза. Так что будем ожидать, что найдем что-нибудь в файлах абвера.

Офис абвера в Смоленской комендатуре выехал на небольшой огород, засаженный овощами и съеденный с острова Министерство иностранных дел Германии. Кроме того, вы могли видеть зубчатые зубцы на вершине восточного Кремля. На стене кабинета висела карта Смоленской области и более крупная карта России, с четко обозначенным цветом фасадом и неудобно ближе, чем я представил ранее. Курск, где теперь перед Красной Армией была сосредоточена немецкая бронетехника, расположенная в пятистах километрах к юго-западу от нас. Если русские танки прорвут наши рубежи, они должны добраться до Смоленска за десять дней.

Молодой дежурный офицер с крайне поразительно аристократическим акцентом, что я чуть не рассмеялся, — откуда они взяли этих людей? Когда мы появились в дверях, я удивился. Он встал и бойко отдал честь. Фон Герсдорф, как правило, отличался ориентировочными манерами, попаданием непосредственно в шкафы с документами, не удосужившись представить нас, и начал поступать в ящики.

— Что выдержало восстание в Варшавском гетто, лейтенант Насс? — пробормотал он.

— В отчетах бригадного генерала Струпа указал, что всякое сопротивление потребляет, сэр.

— Мы уже слышали это ранее, — сказал он. «Я заражен, что сопротивление продолжается так долго. Женщины и маленькие мальчики с рождения с яростной мощью СС. Помяните мои слова, джентльмены, мы слышим об этом не в последний раз. Через месяц жиды еще восстанут из своих склепов и подвалов.

Наконец он нашел искомый файл и положил его на картографический стол у окна.

Он показал мне фотографии документов, найденных на убитых энкавэдистов и на Алока Дьякова.

— Прописка , найденная на Дьякова, ни о чем нам не говорит, — сказал я. «Фотографии нет, и она может нести кому угодно. По мере того, как кто-нибудь звал Алока Дьякова.

Следующие несколько минут внимательно изучал две фотографии удостоверений НКВД — одно имя майора Михаила Спиридоновича Кривиенко и другое имя сержанта Николая Николаевича Юшко, шофера НКВД.

«Ну, что же вы думаете?» — выбрал фон Герсдорф.

— Вот этот, — сказал я, показывающий двоим мужчиной Фотография удостоверения личности Кривиенко. — Я не уверен насчет этого.

'Почему?' — уточнил Восс.

— Правая страница достаточно четкая, — заметил я. «Не так просто предположить, не помещать в руки оригинал документа, но штамп на странице с изображением слева выглядит подозрительно тусклым на фотографии в правом углу. Как будто его сняли с чего-то другого и приклеили. К тому же окружность штампа кажется немного несоответствующей».

— Да, ты прав, — сказал Восс. — Противостояние я этого не замечал.

— Было бы лучше, если бы вы заметили это вовремя, — многозначительно сказал я.

— Так что ты говоришь, Гюнтер? — выбрал фон Герсдорф.

— Что, может быть, Дьяков действительно Михаил Спиридонович Кривиенко? Я пожалел плечами. 'Я не знаю. Но просто подумайте об этом на минуту. Вы майор в машине НКВД с пленным, когда понимаете, что немцы, вероятно, в нескольких милях дальше по дороге, что вы в любой момент можете схватить, а это означает автоматический смертный приговор для сотрудников НКВД. Не сессия тот Приказ Комиссара. Ну так что ты делаешь? Вы застрелите собственного шофера, а затем заставьте своего Возможно — настоящего Алока Дьякова — раздеться и надеть форму НКВД. Потом вы надеваете на него одежду и тоже убиваете его. Вы берете фотографию из внутреннего паспорта Дьякова и используете ее вместо фотографии в собственном удостоверении НКВД. Они были найдены рядом с фермой, чтобы приклеить картинку. Или, может быть, какая-то смазка с оси, я не знаю. Впоследствии вы уничтожаете свою фотографию и настоящий паспорт Дьякова. Затем вы сбиваете ГАЗ с дорогами и реализуете все возможные на аварию. Ваше последнее действие — приковать себя к поручню и ждать спасения в роликах Алока Дьякова. Какой немец мог спорить с человеком, который был таким очевидным узником НКВД? Особенному человеку, хорошо говорящему по-немецки. Почти автоматически вы становитесь менее восприимчивы к нему.

«Правильно», — сказал Восс, который все еще злился из-за моего крупного комментария. «Мы его вообще не подозревали. Ну, ты же не понимаешь, когда захватишь человека в плену у красных? Вы только предполагаете – к тому же мои люди устали. Мы были в пути несколько дней.

— Все в порядке, лейтенант, — сказал я ему. — На такие русские уловки попадались и люди получше тебя. Наше правительство относится к Протоколам сионских мудрецов как к евангелию еще с 1920-х годов».

— То, как ты рассказываешь эту историю, Гюнтер, — сказал фон Герсдорф, — звучит очевидно; но чтобы это произошло, вероятно, чертовски много нервов».

Я вернулся к Воссу. — Сколько так назначено комиссаров расстреляло подразделения, лейтенант?

Восс пожалил плечами. «Сбился со счета. Хоть сорок или пятьдесят. Откровенно говоря, это было вероятно на стрельбу по кроликам».

— Тогда Дьяков — назовем его пока так? – ему было нечего терять, подумал я. Расстрелян без промедления или расстрелян после игры остаться в живых.

— Да, но, обманув нас, — указал фон Герсдорф, — почему бы не вернуться к своим линиям?

— Ищете от милого причала здесь, в Смоленске? Доверие фельдмаршала? Трехразовое питание? Только выпивки и сигареты, сколько вы можете выдержать? Не говоря уже об отличной возможности шпионить за нами — возможно, даже осуществлять какие-то мелкие акты саботажа и убийства? Нет, я должен сказать, что он хорошо устроился здесь. Кроме того, его собственная линия принадлежит за сотни километров. В любой момент на этой дороге он мог быть поврежден, а затем расстрелян полевой полицией. И если он когда-нибудь окажется к своей линии, то что? Принято считать, что Сталин не доверяет людям, побывавшим в плотных пленах. Скорее всего, он закончит с пулей в затылке и неглубокой могилой, как эти гребаные поляки.

— Вы очень убедительны, — признал лейтенант Восс. — Если бы это был какой-нибудь Иван, а не Дьяков, вы могли бы уже посадить его в ошибку. Но все это только теория, не так ли? Ничто из этого ничего не доказывает.

— Он прав, поступил — фон Герсдорф. — Без этих оригиналов документов, удостоверяющих личность, у вас все равно ничего нет.

Я задумался. — То, что вы только что говорили о евреях варшавского гетто. Выходят из своих склепов и подвалов.

«Нужно восхищаться таким мужеством. Искренне сожалею о том, что возвращаюсь к ситуации, когда немецкие жильцы живут как армия кондотьеров из средневековья. Я знаю, что да, и многие другие, кроме меня.

Фон Герсдорф на мгновение закусил губу и горько повернул голову. Я предложил перебить его идею, которая только что пришла мне в голову, но, увидев, что полковник едва договорил, я пинком закрыл дверь на случай, если кто-нибудь слышал повышенные голоса — даже после Сталинграда в Смоленске было много людей, служивших в вермахте, которые все еще поклонялись Адольфу Гитлеру.

«Все эти учения в Катынском лесу — разве красные не ужасны? это то большевистское варварство, против которого борется Германия – все это чушь, пока мы взрываем синагоги и стреляем из танков по школьникам коктейлей Молильотова. Что, мы думаем, мир не заметил, что мы делаем в Варшаве? Действительно мы искренне верим, что общественное мнение будет игнорировать такой героизм? Действительно мы действительно достигли того, что американцы когда-нибудь переходят на нашу сторону после того, как мы нашли легковооруженных отправлений в Польше на основании того, что мы обнаруживаем здесь, в Смоленске? Он сжал кулак и на мгновение держал его перед собой, словно желая ударить им кого-нибудь — возможно, меня. «Восстание в варшавском гетто продолжается с 18 января, задержан до, как в Катынском лесу обнаружена человеческая кость, и это скандал всей Европы. Что это за министр пропаганды, который думает, что группы тринадцати тысяч еврейских повстанцев могут быть станы или проигнорированы, в то время как мы приводим сюда репортеров Европы, чтобы показать им тела четырех тысяч убитых поляков? Вот что я хотел бы знать.

«Когда вы так говорите, — сказал я, — это звучит нелепо».

— Нелепый? Фон Герсдорф рассмеялся. «Это самая абсурдная чепуха в области связи с общественностью, которую я когда-либо слышал. И благодаря тебе, Гюнтер, мое имя навсегда связано с ним как человеком, нашедшее первое тело в Катынском лесу.

— Тогда скажи ему это, — я приветствую. «Джоуи Крип. Скажи ему это в следующем разе, когда увидишь его.

«Вряд ли я могу быть отдельным человеком, который думает так же. Боже мой, я полагаю, что есть много нацистов, которые признают очевидную истину того, что я, так говорю что, возможно, я это сделаю».

— И что хорошего в этом? Серьезно. Поверьте, полковник, я слишком стар, чтобы лгать самому себе, но я не настолько глуп, чтобы не уметь лгать другим. У меня было гнилое чувство в животе каждое утро в течение последних десяти лет. Едва ли был хоть один день, когда я не спрашивал себя, бизнес ли я жил по образцу, который я не специализировал и не желал. Но что мне делать? А пока я просто хочу посадить человека за убитых трех, а может и пяти человек. Это немного, согласен. И даже если мне его ущипнуть, я не получу от этого большого удовольствия. По данному моменту, может быть, единственное, что я делаю. Я не уверен, что это имеет смысл для человека с таким обостренным чувством чести, как ты. Но это все, что у меня есть. Так. То, что вы только что говорили о евреях варшавского гетто, поднимающихся из своих склепов и подвалов. Это натолкнуло меня на мысль, что делать с Дьяковым.

*

Вход в Смоленский собор вел вверх по увеличению ступени под белым сводом, размер с цирковой шатер. Внешние коридоры с их низкими крышами и фресками очень похожи на фей ангелами больше походов на сказочные гроты. Внутри золотой иконостас напоминал пару полных прилавков на улице, ювелирных лавок, и обрамлял яйцо Фаберже ядра святыни и вызывало Мадонны (исходно было действие во время проявления за Смоленск), которое смотрело из окна своего сверкающего дома со смесью досады и смущения. Свет от сотен мерцающих свечей, горевших в нескольких высоких медных люстрах, придавал интерьеру собора древний, языческий оттенок, и вместо христианской Мадонны я бы не удивился, увидев весталку, поддерживающую священный огонь окружающей свечей. или соткать фигурку из соломы, чтобы бросить ее в Тибр. Всякая религия кажется мне чем-то герметичным.

Под предводительством сержанта танковых инженеров, который был экспертом по обезвреживанию обнаруженных бомб — по делу Герсдорфа, сержант Шлахтер обезвредил более двадцати мин, оставленных красными на двух оставшихся мостах через Днепр, и в результате был дважды награжденным пионером — мы с полковником осторожно спустились по длинной и узкой винтовой каменной лестнице, ведущих в склеп собора. Там был небольшой лифт, но он перестал работать, и никто не пытался его починить, на случай, если он тоже заминирован.

Сильный запах сырости и разложения наполнил наши ноздри, как будто мы исследовали темные недра земли, чтобы найти саму реку Стикс; но, как сообщил нам Шлахтер, склеп и церковь на самом деле были не очень старыми:

«Рассказывают, что во время великой осады Смоленска в 1611 году защитники города заперлись здесь, а оттуда подожгли склад общественного питания, чтобы он не попал в руки поляков. Произошел взрыв, и все в склепе, в том числе и сами Иваны, были уничтожены или убиты. Поверь, это правда. Так или иначе, это место наступило в полной негодности, и в 1674 году его пришлось снести; но это было в 1772 году, прежде чем перестройка была завершена, потому что первая попытка провалилась, и поэтому, когда Наполеон объявил и всем рассказал, какими чудесными, по его мнению, был собор, ему удалось всего около тридцати или сорока лет. Здесь внизу сыро только потому, что не собрали хороший дренаж для фундамента — это рядом с подземным родником, понимаете? Вот почему эти первоначальные защитники являются хорошим местом для баррикад в первую очередь — из-за доступа к пресной воде. Но не настолько сыро, чтобы не взорвался заряд взрывчатого вещества.

«Основные заряды взрывчатки мы собрали, когда захватили собор, — пояснил он. — По какой-то мере, добычи, которая должна была взорвать это место до самого неба, когда иваны выходят из Смоленска. Вот это я называю чертовыми предположениями. Красная Армия завершила весь этот ебаный склеп взрывчаткой, как в 1611 году, и думали взорвать его радиовзрывателями с применением в нескольких сотен километров, как в Киеве; только на этот раз они забыли, что сигнал не может пройти под землей, поэтому заряды не сработали. Мы бродили наверху несколько дней, прежде чем найти вещи здесь. Он может взорвать нас в любой момент.

'Вы уверены, что это сделать?' — выбрал я фон Герсдорфа. — Я не вижу смысла в том, чтобы мы оба рисковали своими жизнями. Это была моя реальная идея, а не твоя.

— Вы забываете, — сказал фон Герсдорф, — что я раньше снаряжал и обезвреживал противопехотные мины. Или вы забыли Арсенал? Кроме того, я действительно лучше говорю по-русски, чем вы, и, что важно более, я тоже читаю. Даже если вам известны один из картотечных шкафов НКВД, и вам не снесет голову, вы действительно не знаете, какой черты вы ищете.

— В этом вы правы, — признал я. — Хотя я даже не уверен, что то, что мы ищем, находится здесь.

'Нет, конечно нет. Но, как и вы, я думаю, что это, безусловно, стоит попробовать. Я очень хотел получить шанс спуститься сюда, и теперь вы дали мне хороший повод. В любом случае вдвоем мы справимся с работой намного быстрее, чем в одиночку.

У подножия лестницы Шлахтер отпер тяжелую дубовую дверь и выбрал свет, чтобы осветить длинный подвал без окон, полный картотечных шкафов, книжных полок и принадлежностей, включая несколько драгоценных на вид серебряных иконов и пару запасных люстр. . Большой маркер в виде желтого черепа и скрещенных костей выселен на отрезке проволоки, протянувшейся через всю, комнату кое-где — на стенах и шкафах — красными меловыми пометками.

— Верно, джентльмены, — сказал Шлахтер. 'Обратите внимание, пожалуйста. Я собираюсь вам сказать то, что сказал бы кто-нибудь, кто приедет к танковым инженерам. Прошу прощения, если что-то из этого звучит как базовая подготовка, но это основы, которые помогают сохранить вам жизнь.

— То, что у нас здесь внизу, — дело рук настоящего шутника Ивана. Он, должно быть, провел здесь несколько дней, разыгрывая для нас розыгрыши. Смешно для врага, конечно, но не для нас, уверяю вас. Вы обнаруживаете что-то и обнаружение, что что бы вы ни тянули — ящик, дверь шкафа, папка с полки — связано значительным отрезком шнура с полукилограммом пластиковой взрывчатки, которая взорвется до того, как ваша рука перестала двигаться. У меня один человек потерял лицо, и, честно говоря, у меня просто нет стремления к такой работе прямо сейчас – не тогда, когда еще так много нужно прояснить. Эсэсовцы приветствовали несколько русских военнопленных, чтобы удалить эту комнату, но я старомоден; Я не верю в такие вещи. Кроме того, объект был бы поражен, если бы обезвреживание скрытой бомбы привело к разрушению самого предмета, который в первую очередь потерял ручное обезвреживание такого вредоносного питания.

«Итак, вот как это работает. Вы должны найти их. Это трудная часть - то есть трудно найти их, не получив неприятный сюрприз. Тогда я приду и займусь делом. Итак, первое, что нужно сделать, это понять свой источник. Цель использования скрытой бомбы не в том, чтобы причинить жертвы и ущерб. Это просто средство для достижения цели. Главное — создать в сознании врага возникновение неуверенности и подозрительности. Это значительна боевой характер и предполагает повышенную осторожность, которая замедляет его движение. Может быть, так. Но нет ничего плохого в некоторой неопределенности здесь.

«Пожалуйста, выбросьте из головы все ваши предубеждения о русских, потому что я могу сказать вам, что человек или люди, изготовившие эти устройства, хорошо профессионально обнаруживают скрытых бомбардировок, заключенных в малой хитрости и разнообразии, не говоря уже о психологии человека. Пока вы здесь, необходима постоянная бдительность. Это должно было стать второй натуральной. Острое внимание и подозрительный умысел вам выжить в этой комнате, джентльмены. Вы должны искать признаки необычной активности, которые предопределяют наличие у вас опасений. Потратьте хорошее время, глядя на что-то прежде всего, чем размышляйте о том, чтобы прикоснуться к нему.

«Имеется возможность подсказки указать на ловушку: что-нибудь ценное или любопытное, что могло бы стать хорошим сувениром; внешне безобидные, но нелепые предметы. В других случаях в других случаях я находил бомбы в самых неожиданных предметах: фонарик, отравление шарикоподшипниками и взрывчаткой; бутылка с водой; столовый нож; прищепка для белья; под прикладом брошенной винтовки; если его можно сдвинуть или поднять, он также может взорваться, джентльмены.

Он используется на одну из икон, прислоненных к стене склепа. У него была дорога на вид серебряной оправы. На стене рядом с иконой красная меловая отметка.

«Возьмите, например, эту икону, — сказал он. — Это как раз то, что может украсить какой-нибудь легкомысленный фриц. Но под рамой находится лист бумаги, закрывающий дыру в половицах, и спусковой крючок, соединенный с пятью граммами пластиковой взрывчатки. Достаточно, чтобы оторвать человеку ногу. Может, всю ногу. Люстры на проводах, так что их тоже не трогайте. И если вас это интересует, то оставшиеся картотеки, которые вы обнаружили в конце комнаты, должны быть красноречивым доказательством того риска, который вы предоставляете.

Он обнаружил на почерневший деревянный шкаф для картотеки, в котором когда-то было три ящика и который вырос с маленьким человеком: верхний ящик свешивался под углом направляющих, содержимое выглядело как остатки костры; на деревянном полу прямо под ним было темно-коричневое пятно, которое образовалось кровью.

— Посмотри на это внимательно. В этом ящике было всего двести граммов пластика, но этого было достаточно, чтобы стереть с человека лицо и ослепить его. Время от времени взгляните на него еще раз и спросите себя – хочу ли я прямо перед такой спрятанной бомбой, когда она взорвется?

«Другие вещи, на которые следует обратить внимание, — это гвозди, электрические провода или тонкие провода; неплотные доски пола, недавняя кирпичная кладка; любая попытка сокрытия; новая краска или следы, которые, кажется, не встречаются в окружении; но, честно говоря, этой списки нет конца, поэтому лучше всего рассказать вам о трех основных способах скрытой эксплуатации бомб, которые вы нашли в этой комнате. Это метод вытягивания, метод давления или метод выпуска. Также имейте в виду, что очевидная ловушка может быть использована для маскировки внешнего проникновения; и всегда помните: чем больше манекенов мы найдем, тем больше вероятность того, что ваша бдительность уменьшится. Так что продолжайте обращать внимание. Безопасная процедура — делать все медленно. Если вы столкнулись с малейшим сопротивлением, прекратите то, что вы вызываете. Не отпускай, позвони мне, и я посмотрю повнимательнее. В большинстве случаев есть отверстие для английской булавки; чтобы нейтрализовать устройство, я воспользуюсь гвоздем, булавкой или куском прочной проволоки и вставлю его в отверстие для английской булавки, после чего с обязательным можно будет обращаться безопасно».

Сержант инженеров потер лицо свое щетинистое и на мгновение задумался. Щетина, покрывавшая его лицо, не так уж сильно отличалась его бровей или щетины, покрывавшей его голову. Его голова была похожа на камень, покрытый сухим мхом. Голос у него был не менее грубый и лаконичный, акцент, вероятность, нижнесаксонский – как будто он собирался Вспомни анекдот про Маленького Эрни. На его шее висело висело маленькое распятие на цепочке, которое, как мы обнаружили, было очень редко его набором для использования.

'Что-то еще? О, да. Из рюкзака, висевшего на плече, он вручил каждому из нас стоматологическое зеркало, перочинный нож, кусочек зеленого мела и маленький фонарик. «Ваше защитное снаряжение. Эти три вещи помогут сохранить вам жизнь, джентльмены. Прямо тогда. Давайте начнем.

Фон Герсдорф свернулся со своей записной книжкой. «По известным данным, мы представили, что материалы принадлежат на полках, собственные личные дела НКВД, вероятно, находятся в тех шкафах, помеченных знакоммата — серпом и молотом поверх замечаний и красного знамени. с кириллическими символами HKBD. Ни один ящик из, кажется, не отмечен в алфавитном порядке — хотя есть небольшая прорезь — так что, возможно, карточки с маркерами были удалены. К счастью, Кривиенко начинает с кириллической буквы К сожалению, в кириллице произошли три буквы. Вот, я написал для вас, чтобы вы получили лучшее представление о том, на что смотрите. Я займусь шкафами в левой части комнаты, а ты, Гюнтер, займись правой боковой дверью.

— А я посмотрю, что на полках, — сказал сержант Шлахтер. «Ящик в безопасности, поставьте на нем зеленый крестик. И не захлопывай их, ради всего святого, когда закончишь.

Я подошел к первому шкафу с документами и долго возвращал его, прежде чем переключиться на нижний ящик.

«Обратите внимание на дно ящика так же, как и на верх, — сказал Шлахтер. «Защита провода или кусок шнура. Если ящик открывается благополучно, и это именно тот ящик, который вы ищете, не вытаскивайте файл, не соблюдайте тех же мер предосторожности, что и для всего остального здесь».

Опустившись на колени, я выдвинул тяжелый деревянный ящик на два-три сантиметра и осторожно посветил фонариком в образовавшемся пространстве. Не заметив ничего подозрительного, я осторожно выдвинул ящик еще немного, пока не убедился, что там нет проводов или затем спрятанных бомб, апрятно заглянул внутрь; все папки были главозаменены буквой К. Я ненадолго задумался и начал осматривать выдвижной ящик сразу над ним; Я знал, что ничего на стороне нет, поэтому еще раз вытянул его на пару и внимательно рассмотрел узкую нижнюю часть; этот ящик тоже был безобиден и содержал папки, начинающиеся на букву К, поэтому я встал и стал смотреть последний ящик в шкафу; и когда, наконец, я убедился, что и он в безопасности — как и два предыдущих, он содержит К файлов, — я поставил мелом крест на всех трех ящиках и, глубоко вздохнув, отступил. Я взглянул на свои наручные часы и на мгновение сцепил руки, чтобы они не дрожали. Проверка одного картотечного шкафа и определение того, что в нем нет спрятанных бомб, занята у меня за десять минут.

Я огляделся. Шлахтер возникает между высокими металлическими полками, заполненными бумагами и папками; Фон Герсдорф проверил дно ящика своим стоматологическим зеркалом.

— Такими темпами нам заполнен весь день, — сказал я.

— У тебя все хорошо, — сказал сержант. «Уборка таких помещений может привлечь целую неделю».

— Есть мысль, — пробормотал фон Герсдорф. Он поставил зеленый крест на передний ящик и перешел к следующему шкафу примерно в метре позади меня.

Так продолжалось — мы втроем работали с черепашьей скоростью — еще пятнадцать или двадцать минут, и именно фон Герсдорф нашел первое устройство.

— Привет, — сказал он спокойно. — Кажется, я нашел кое-что, сержант.

'Подожди. Я приеду и посмотрю. Господин Гюнтер? Прекратите работать, сэр, и подойдите к двери. Я бы предпочел, чтобы вы не посетили другое устройство, пока я помогаю полковнику.

«Кроме того, — добавил фон Герсдорф, — нет никакого смысла в том, чтобы трое из нас получили его, если файл, так сказать, активен».

Это был хороший совет, и, как было показано, я вернулся к двери. Я закурил сигарету и стал ждать.

Подошел сержант Шлахтер, встал рядом с фоном Герсдорфом и долго смотрел на ящик, который полковник все еще держал приоткрытым, но не раньше, чем он поцеловал маленькое золотое распятие на цепочке у себя на шее и положил его в рот.

— О да, — сказал он с распятием в зубах. — За краем ящика зацепилась скрепка. Он прикреплен к длинному проводу. На проволоке есть провисание, так что я думаю, мы можем быть уверены, что это не натяжное устройство, а бомба, предназначенная для обнаружения при вытаскивании ударника. Если вы не возражаете, сэр, возможно, вы могли бы осторожно выдвинуть ящик еще на несколько человек, пока я не скажу вам остановиться.

— Очень хорошо, — сказал полковник.

— Стоп, — сказал сержант. — Теперь держит его ровно, сэр.

Шлахтер просунул руки через узкое пространство в ящик.

— Пластическая взрывчатка, — сказал он. — Думаю, около полкилограммы. Более чем достаточно, чтобы убить нас. Электрическая сухая батарея и два металлических контакта. Это простое устройство, но от этого не менее смертоносное. Вы продолжаете выдвигать коробку, вытягиваете одну пластину к другому, вы вступаете в контакт, аккумулятор по батареям, сигнал на детонатор, и бум. Батарея вполне может быть разряжена после всего этого времени, но нет смысла рисковать. Не могли бы вы передать мне небольшой кусочек глины для лепки, сэр?

Фон Герсдорф порылся в рюкзаке сержанта и вынул кусок глины.

— Не мог бы ты передать это мне в ящик стола, сэр.

Полковник засунул свою руку в ящик рядом с рукой Шлахтера, поэтому осторожно вытащил ее.

«Я положу немного глины вокруг металлических преследований, чтобы предотвратить захват», — сказал сержант. — И тогда мы сможем вытащить детонатор.

Долгая минута спустя Шлахтер заказал нам пластиковую взрывчатку и детонатор, который в ней оказался. Взрывчатка размера с теннисным мячом была зеленого цвета и выглядела точно так же, как пластилиновая пластилин, который Шлахтер использовал для металлических контактных полос. Он оторвал провода от детонатора, а затем заразился 1,5-вольтовой структурой AFA с парой возможных проводов, которые присоединены к небольшой велосипедной фаре. Лампочка ярко загорелась.

«Немецкая батарея». Он ухмыльнулся. — Вот почему, я полагаю, он до сих пор работает.

— Я рад, что это вас забавляет, — заметил фон Герсдорф. «Я не думаю, что мне нравится идея быть взорванным мнением».

«Происходит постоянно. Бомбардировщики «Иван» очень изобретательны. Шлахтер понюхал взрывчатку. — Миндаль, — добавил он. «Эта вещь тоже наша. Нобелевская премия 808. На мой взгляд, слишком много. Половина меньшего количества дает тот же результат. Тем не менее, тратить не хочу, не. Его улыбка стала шире. «Возможно, я воспользуюсь этим, когда придет моя очередь ставить ловушки для Иванов».

— Ну, это, конечно, утешение, — сказал я.

— Они трахаются с нами, — сказал Шлахтер. «Мы трахаемся с ними».

День прошел благополучно, были обнаружены и обезврежены еще три спрятанные бомбы, прежде чем мы обнаружили то, что искали: личных дел НКВД, начинавшихся с кириллической буквы «К».

— Я нашел их, — сказал я. «Файлы К».

Позади меня появился фон Герсдорф и сержант. Через несколько минут он определил файл, который мы искали.

— Михаил Спиридонович Кривиенко, — сказал фон Герсдорф. — Похоже, твоя идея окупилась, Гюнтер.

Ящик оказался чистым, но сержант напомнил мне не вытаскивать папку, пока мы не убедимся, что это безопасно, и заразился этим сам, снова с распятием во рту.

«Это работает?» — выбрал фон Герсдорф.

— Я все еще здесь, не так ли? Мало того, я точно знаю, что это чистое золото. Все остальное к настоящему времени было бы сорвано. Он передал фон Герсдорфу досье майора Кривиенко толщиной не менее пяти сидячих мест. «Лучше вынеси его сознание, — добавил он, — а я пока закроюсь здесь».

— С удовольствием, — сказал фон Герсдорф. «Мое сердце, кажется, вот-вот вырвется из-под туники».

— Мой тоже, — признался я и вышел след за полковником абвера из дверей склепа. «Я не был таким нервным с тех пор, как в последний раз Королевские ВВС прибыли в Берлин».

В дверях полковник возбужденно раскрыл папку и рассмотрел фотографию человека на первой странице, которая, в отличие от Дьякова, была чисто выбрит. Фон Герсдорф удалил часть лица мужчины вручную и взглянул на меня.

'Что вы думаете?' он определил. — Это не лучшая фотография.

— Да, это может быть он, — сказал я. «Брови написан почти так же».

— Но либо мы нарисуем на картине бороду и испортим ее, либо нам изображения уговорить Дьякова сходить к цирюльнику.

— Возможно, мы сможем сделать это, — предложил я. — Личность майора Кривиенко, которая у вас есть, совсем не похожа на фотографию удостоверения. Это другой человек. Настоящий Дьяков, я полагаю.

— Да, вероятно, ты был прав насчет этого.

— Если бы мои нервы еще не были расшатаны от пребывания здесь, я бы предложил поискать материалы дела Дьякова. Держу пари, на тех полках есть что-то о нем, а, сержант?

— Я подойду к вам через минуту, джентльмены, — сказал сержант Шлахтер. «Я просто хочу сделать заметку о том, где сегодня были обнаружены все устройства».

Фон Герсдорф задумчиво прав. 'Первая страница; кадровое дело майора Кривиенко Михаила Спиридоновича в УВД НКВД по Смоленской области; подписано собственноручно тогдашним заместителем начальника НКВД Лаврентием Берией в Минске; Значок Днепростроя — значит, он был начальником НКВД, который когда-то руководил принудительными работами в лагере для военнопленных; Медаль «Заслуженный работник НКВД» — этого, вероятно, и ожидают от майора; Знак Ворошиловского снайпера по стрельбу, на левой груди гимнастерки — ну, это, конечно, согласуется с тем, что мы уже знаем об этом человеке, да. Что он может стрелять. Но стрелять в что? Я думаю. Дикий кабан? Волки? Враги государства? Очаровательный. Но послушай, с этим файлом нужно еще поработать, прежде чем мы представим фельдмаршалу. Я вижу, что сегодня я не буду много спать, пока буду переводить то, что здесь написано.

— Хорошо, — сказал сержант, — я иду. Но больше мы его не видели. Всё равно не жив.

После этого мы могли сказать только майору Ондре, его разъяренному командиру — сержант Шлахтер был его самым опытным человеком в Смоленске, — что понятия не имело, что произошло.

Сам он предполагал, что возле двери в следствии наблюдает за ближней стороной от предупреждающего знака была намеренно расшатанная половица; пространство значительной под деревянной доской уже было проверено на реле давления и было совершенно безопасным, но каждый раз, когда кто-то стоял на одном конце доски, открытый гвоздь на противоположном конце поднимался на несколько миллиметров рядом с другим гвоздем в стене; мы — и другие, кроме нас — должны были пройти по этой части пола много раз, прежде чем, наконец, она соприкоснулась и замкнула цепь, которая взорвала несколько килограммов гелигнита, спрятанных за муляжом штукатурки в стене. Взрыв сбил с ног и полковника, и меня. Если бы мы стояли в комнате рядом с сержантом, то, возможно, тоже произошла бы смерть, но сержанта убили не сам взрыв, а велосипедные шарикоподшипники, вдавленные в пластилин, как несколько пригоршней конфет. Их совокупный эффект был подобен обрезу и снес человеку голову так же чисто, как шашка кавалериста.

— Надеюсь, вы думаете, что оно того стоило, — сказал майор Ондра. — Восемнадцать месяцев мы не трогали этот склеп, и по чертовски веской случайности. Это чертова смертельная ловушка. И все для чего? Какой-то гребаный файл, который, наверное, уже устарел. Чертов позор, вот что это такое, господа. Это чертовски стыдно.

В тот же вечер мы пришли на похороны сержанта. Товарищи похоронили его на солдатском кладбище у Окопной церкви, на Гертнерейштрассе, возле панцергренадерской стоянки в Новосёлках, западнее чуть ниже Смоленска. После этого мы с полковником подошли к берегу Днепра и оглянулись через город на собор, где несколько часов назад встретили свою смерть Шлахтер. Собор, как бы парил над холмом, был построен, как будто возникло вознесение Христа, физически вознесся на небеса, что, как я полагаю, и было желаемым эффектом. Никто из нас не чувствовал особого утешения в этой конкретной истории. Или правда. Даже фон Герсдорф, который был католиком, признался, что в последнее время он крестится в основном по привычке.

Когда мы поехали обратно в Борда, я заметил, что бардачок фон Герсдорфа теперь содержит все взрывчатое вещество Nobel 808, которое сержант Шлахтер спрятал в склепе, по мере необходимости, пару килограммов этого вещества.

— Я уверен, что найти достойное применение, — тихо сказал он.


ГЛАВА 12

Суббота, 1 мая 1943 г.

Международная комиссия во главе с профессором Навилем вернулась в Берлин, чтобы составить отчет для доктора Конти, главы министерства здравоохранения Рейха, о Постановлении на Польский Крест. Мы с Грегором Словенциком провожали членов комиссии в аэропорту в автобусе, и, понятно, они были рады отъезду — Красная Армия с каждым днем становилась все ближе, и не хотел находиться рядом, когда они, наконец, прибыли в Смоленск.

Инес Крамста решила лететь обратно в Берлинскую комиссию. Она полностью игнорировала всю дорогу до аэропорта, предпочитая смотреть в окно, как будто меня не видно. Я помог донести ее багаж до ожидавшего меня «Фокке-Вульфа» — Геббельс, само собой, прислал свой собственный самолет, — и надеялся сказать что-нибудь в качестве искупления за то, что подозревал ее в футболе доктора Беругете; но, следовательно, не обнаруживается возможным, и когда она повернулась на своем сильном лакированном каблуке и исчезла в дверях, произнесла, не сознала ни единого слова, я чуть не вскрикнул от боли.

Она слишком многого хочет от мужчин. Вместо этого я оставил его в покое. За те несколько недель, пока она была в Смоленске, моя жизнь казалась кому-то важнее, чем мне; и теперь, когда она уезжала, я снова не очень заботился об этом, так или иначе. Иногда именно так и бывает между мужчиной и женщиной: что-то мешает этому, например, реальная жизнь, человеческая природа и множество других вещей, которые не хороши для двух людей, которые думают, что их тянет друг к другу. Другой. Конечно, вы можете избавить себя от боли и неприятностей, прежде всего в жизни, чем что-то делать, но большая часть может пройти мимо вас таким образом. Особенности войны. Я не жалел о том, что случилось, — как я мог? — только то, что она собиралась прожить полную свою жизнь в полном объеме и абсолютном невозврате относительно части моей жизни.

После этой трогательной сцены мы со Словенциком снова сели в карету и поехали на ней обратно в лес, где были обнаружены случаи большого волнения: русские военнопленные, работавшие под надзором полевой полиции и Алока Дьякова, обнаружена еще одна могила. Этот — восемь — неожиданно более чем в ста метрах к юго-западу от всех остальных и ближе к Днепру, но я мало обращал внимания на эту новость, пока граф Казимир Скаржинский, генеральный секретарь Польского Красного Креста, не сообщил мне много во время обеда , что ни одно из тел в восьмой могиле не было одето на зиму. Кроме того, в их карманах лежат письма, удостоверения личных данных и вырезки из газеты, которые, на языке, указывали на то, что они встретили свою смерть на протяжении целого месяца позже других поляков, которые мы обнаружили. Скаржинским, профессором Бухцем и лейнантом Словенциком зашла дискуссия об английском лагере для интернированных, из которого были вывезены свои, но я не вмешивался в себя, как только смог, вернулся в хижину и решил сдержать свое нетерпение, пока Полковник фон Герсдорф остался в свою хижину, перевод файла, который мы нашли в склепе Успенского собора.

Это был очень долгий день, так что я немного покурил, немного выпил и немного прочитал Толстого, что вероятно на многое другое и почти принял термины.

Чтобы избежать встречи с фельдмаршалом, я рано пообедал и пошел гулять. Когда я вернулся в свою хижину, анонимная записка под дверью гласила:

Я ПОНИМАЮ, ВЫ ИЩЕТЕ ДОПОЛНИТЕЛЬНУЮ ИНФОРМАЦИЮ ОБ АЛОКЕ ДЬЯКОВЕ – НАСТОЯЩЕМ АЛОКЕ ДЬЯКОВЕ, А НЕ ГРАМОТНОМ КРЕССТЬЯНЕ, ВЫДАЮЩЕМСЯ ЭТИМ ЧЕЛОВЕКОМ. Я ПРОДАМ ВАМ ДЕЛО ЕГО ГЕСТАПО/НКВД ЗА 50 МАРОК. ПРИХОДИТЕ ОДИН В СВИРСКУЮ ЦЕРКОВЬ В СМОЛЕНСКЕ С 10 ДО ОДИННАДЦАТИ ЧАСОВ СЕГОДНЯ, И Я дам ВАМ ВСЕ, ЧТОБЫ ЕГО УНИЧТОЖИТЬ НАВСЕГДА.

Бумага и конверт были хорошего качества: я поднес бумагу к свету, чтобы увидеть водяной знак. Магазин Nathan Brothers на Унтер-ден-Линден был из самых дорогих магазинов канцтоваров в Берлине, пока один еврейский бойкот не вынудил его закрыться. Напрашивается вопрос, почему тот, кто когда-то мог получить себе дорогие канцелярские товары, потребовал пятьдесят марок за файл.

Я перечитал записку еще раз и внимательно обдумал формулировку. Пятьдесят частей почти все наличные, которые у меня были, и их нельзя было раздавать легкомысленно, но они стоили каждой пенни, если дело действительно реализовано настоящим. Конечно, полученный сыщиком в Берлине, я пользовался услугами многих осведомителей, и по просьбе пятидесяти марок обнаружился мне более надежный повод для предательства: если ты собираешься выдать человека, ты можешь получить за это и получить за это и деньги. Я мог это понять. Но почему автор употребил слова «дело гестапо/НКВД»? Могло ли гестапо знать об Алоке Дьякове значительно больше, чем я жду? Возможно ли, что у них уже было дело на Дьякова? Тем не менее, десять часов вечера — не то время, когда мне нравится находиться в отдаленной части города в районе проживания. И вы можете назвать это суеверием с моей стороны, но я решил взять с собой два ружья, на всякий случай: вальтер ППК, который я всегда носил с собой, и — с точным применением и назначением ремнем для переноски — маузер. что мне еще предстояло вернуться к фону Герсдорфу. С тех пор, как началась война, я всегда считал, что два ружья лучше, чем одно. Я зарядил оба автоматических пистолета и вышел на машине.

Дорога на восток в Смоленск к северу от Петропавловского моста через Днепр, как обычно, была заблокирована полевым патрулем милиции, и, как обычно, я немного поговорил с ними прежде, чем ехать дальше. Единственный путь к Свирской церкви, не требующий отклонения в тридцати милях на западе, через этот мост в центре Смоленска, и я подумал, что разговор с ребятами на блокпосту может дать мне некоторый ключ к разгадке личности мой новый информатор. У полевых полицейских можно узнать многому, если пройти к ним с уважением.

— Скажите, мальчики, — сказал я — они меня, конечно, знали, но, как и все, я все равно должен предъявить свои документы, — что еще здесь было за последний час?

— Военный транспорт, — сказал один из копов, сержант. — Несколько парней из 56-го танкового корпуса, которые стояли в Витебске и в настоящее время указано идти на север. Они направлялись к железнодорожной станции. Они говорят, что едут в место под названием Курск и что там назревает большое сражение. Потом ребята были из 537-го связиста, которые собирались на Глинку на ночлег.

Он собирался «вечер» в Глинки казаться так же невинно, как поход в кино.

— Естественно, вы взяли их имена, — сказал я.

— Да, сэр, конечно.

— Я хотел бы увидеть эти имена, если бы мог.

Сержант пошел за планшетом и, хотя это еще одна яркая лунная ночь показала, мне список под фонариком, прикрепленным к его шинели. «Ничего плохого?» он определил.

— Нет, сержант, — сказал я, просматривая список. Ни одно из имен ничего мне не говорило. — Я просто любопытствую.

— Это работа, не так ли? Люди не квалифицированы. Но что было бы с каждым из нас без некоторых любопытных копов, которые охраняли бы нас?

*

Церковь находилась в изолированной и тихой части города к западу от Кремлевской стены, вдали от жилых домов и военных постов. Построенный из розового камня всего с куполом, он располагался на вершине пологого травянистого холма и выглядел как уменьшенная копия Успенского собора; была даже окружена стеной из белых лепнин с восьмиугольной колокольней и обширными природными воротами, через которые можно было попасть в церковь и на ее массив. Внутри церкви не горел свет, и, хотя ворота были открыты, место выглядело так, будто даже летучие мыши на колокольне взяли ночной отпуск, чтобы отправиться куда-нибудь повеселее.

Я припарковался у подножия небольшой дорожки, ведущих к воротам, и набрал горсть ручек от метлы. Автоматически чувствовал себя большим комфортом в моей руке и легко полагался на плече, и хотя старую коробчатую пушку, возможно, было трудно очистить (одна из причин, по которой ее заменил Вальтер), это было надежное оружие, чтобы наводить его и стрелять. Особенно, когда длинный ствол облегчал прицеливание, ложа делала его более солидным. Не то чтобы я ждал неприятностей, но лучше быть к ним готовым, если он появится с пистолетом в руке.

Мы медленно прошли через ворота, которые были такими же высокими, как и купол церкви, и занимали самое угловое расположение на стене, откуда открывался прекрасный вид на почти две трети церковной территории. Прежде чем войти в церковь, я обошла ее один раз — по часовой стрелке на удачу — просто посмотреть, не ждет ли кто-нибудь сзади, чтобы устроить мне засаду. Никто не был. Но когда я вошел в церковь, я наблюдал, что дверь заперта.

Я постучал и ждал без ответа. Я снова постучал, и в церкви он прозвучал так же глухо, как биение сердца в моей собственной груди. Было видно, что внутри никого нет. Я должен был уйти тут же, но, полагая, что, возможно, я пропустил другой вход, я еще раз прогулялся по церкви. На этот раз я пошел против часовой стрелки, что, оглядываясь назад, вероятность, была ошибкой. Другого входа не было по одному эпизоду, ни одного из открытых, — и, думая теперь, что все это было пустышкой, я начал происходить по склону к воротам колокольни. Я не успел уйти далеко, как попал в копанный, потому что мне удалось собрать всю долю секунды, чтобы увидеть, что кто-то закрыл ворота. В то же мгновение было так же очевидно, что с восьмиугольной колокольни, наверное, тот же кто-то неотрывно наблюдал за мной. Мой нос дернулся: я был как кролик на нейтральной полосе. Он снова дернулся, но было слишком поздно. Я был дураком, и я знал, что я дурак, и теперь ничего нельзя было изменить.

В редких случаях той же доли секунды громкий выстрел попал в полный дубовый случай, который я прижимал к груди; но за это я непременно был бы убит, а так удар сбил меня с ног и швырнул на траву. Но я знал, что лучше не ползти в укрытие. Во-первых, не было ни одного, до которого я мог бы добраться вовремя, а во-вторых, тот, кто стрелял в меня, сдвинулся затвор и всадил еще одну пулю в казенную часть и, вероятно, уже посмотрел на меня в прицел. В такую ночь крот с глазом мог бы пустить мне пулю в голову. Мой шанс случиться, чтобы притвориться мертвым — в конце концов, стрелок попал мне в самую точку, и он не должен был знать, что его пуля попала в том, что попала в кусок твердого дерева.

У меня болела грудь и затылок, и я хотел застонать, затем закашляться, но я устанавливал как можно тише и сдерживал остатки своего внутреннего тела, ожидая почти либо долгожданного забвения, которое было обеспечено одним выбросом или звуком шагом моего дыхания наступившего, идущего ко мне, так как он почти неизбежно пришел посмотреть, куда попала его пуля. Я никогда не встречал человека, который не хотел проверять точность своей стрельбы, если мог. Прошло несколько минут, чем я услышал первые шаги на какой-то лестнице, из двери, открывающейся за воротами, и я наслаждался взглядом червяка человека, идущего через церковный двор в лунном свете.

Маузер — без плечевой ложи, которая, разделенная надвое, теперь включает в себя землю по обе стороны от моего тела — все еще был в моей руке, и, видя это, он должен был выстрелить в меня еще раз, просто чтобы быть уверенным. Вместо этого он взвалил винтовку на ремень и подошел ко мне, внезапно на мгновение и зажег сигарету от зажигалки. Я не видел его лица, но прекрасно видел его ботфорты. Как и его дорогая бумага и сигареты , этот человек был немцем . Он громко вдохновился, а оттуда пнул револьвер в моей руке носком начищенного немецкого ботфорта. Это был мой сигнал. В следующий момент я уже стоял на коленях, не обращая внимания на боль в груди, наводил длинный ствол метлы на человека с винтовкой и нажимал на спусковой крючок, не обращая внимания на том, где выстрел попадает в него. еговниз. Он выругался, потянулся к ремню и выронил сигарету, но было уже слишком поздно. Выстрел резко отбросил его в сторону, и я точно знал, что он попал в левое плечо.

На нем был офицерский кожаный плащ и стальной шлем ; пара толстых мотоциклетных перчаток сидела на передней части шлема, а пара толстых мотоциклетных перчаток была спрятана под его ремнем. Он был похож на немца, но борода была безошибочной. Это был или был Алок Дьяков, которого я теперь лучше знал как майора Кривиенко. Он прикусил губу и извивался на земле из стороны в сторону, чрезвычайно сильно устраивался поудобнее. Я должен был выстрелить в него снова, но я этого не сделал. Что-то помешало мне приобрести курок во второй раз, хотя я очень этого хотел.

Этого ожидаемо было достаточно, чтобы он вернулся ко мне со штыком в руке.

Я вскочил на цыпочки за секунду и сделал почти полный круг, чтобы избежать острого острия лезвия. Если бы я был великим Хуаном Бельмонте с плащом в руке, я бы не смог сделать это лучше. Потом я выстрелил в него снова. Второй выстрел был для него столь желивым, как и для меня: пуля прошла через тыльную сторону руки, держащей штык, и на этот раз он упал, схватившись за руку и выглядя совершенно неспособным к различным атакам, но я пнул в любом случае, просто на всякий случай. Я расстраиваюсь, когда люди повторяют, а потом заколотят меня в течение нескольких минут.

Я выдохнула и заглотнула немного воздуха.

После этого у меня была единственная проблема, как доставить Кривиенко в катастрофе на Киверштрассе. У меня не было наручников, у «Татры» не было багажника, в котором я мог бы его закинуть, а полевая рация, которая раньше была в кузове машины, теперь вернулась в замок. То, что он ударил его ногой по голове, тоже мало помогло, так как это просто осуществило его в бессознательном состоянии — я уже сожалел об этом. Через некоторое время я снял с его винтовки кожаный плечевой ремень и использовал вместе со своим галстуком, чтобы связать ему руки за спиной. Затем я выкурил сигарету, ожидая, пока он придет в себя. Я решил, что будет лучше допросить его до того, как я возьму под стражу, и чтобы сделать это как следует, мне нужно, чтобы он какое-то время был один.

Наконец он сел и застонал. Я закурил еще одну сигарету, с благодарностью затянулся и сунул между окровавленными губами.

— Это был хороший выстрел, — сказал я. «Мертвая точка. Если вам интересно, пуля попала в приложение маузера. Это самый тот маузер, какие виды вы стреляли в доктора Беругете.

— А я все думал, как ты это выдержал, пизда жопо глазая .

— Наверное, я просто счастливчик.

— Пожи вём увидим , — пробормотал он. 'Если ты так говоришь. Знаешь, ты должен поблагодарить меня, Гюнтер. Я мог этого убить раньше и не сделал. В Красном Бору.

— Да, я не могу этого понять. Вы должны быть прямо в ваших прицелах. Как сегодня вечером.

«В то время я просто хотел тебя с дороги, а не убить. Большая ошибка, да? Он сильно затянулся сигаретой и правдой. «Спасибо за дым, но с этим покончено».

Я вынул его изо рта и стряхнул.

«Качественная бумага для заметок была приятной чертой», — сказал я. «Я был готов общаться, что автор — немец. Я полагаю, вы использовали личный блокнот фельдмаршала. Ищу пятидесяти марок. Это тоже было хорошо. Вы не ожидаете, что человек, который запросил у вас деньги, на самом деле просто хочет вас застрелить. Я огляделся. — Я должен передать это вам. Это место – оно вдохновлено. Тихо, в облике, чтобы никто не услышал выстрела. Я захожу, как крыса в капкан, а ты там, наверху, в башне, с отличным полем обстрела. Ну, в основном. Скажи мне, что было бы, если бы я пошел за церковь?

— Ты бы никогда не зашел так далеко, — сказал он. «Обычно мне не нужен второй укол».

— Наверное, нет.

— Я не думаю, что вы выпили, товарищ?

— Дело в том, что у меня есть. Я вынул маленькую фляжку — она была полна шнапса, который я украл из столовой, — и дал ему откусить, прежде чем отхлебнуть себе. почти так же сильно, как и он; мне кажется, что на грудь наступил слон.

«Спасибо». Он покачал головой. — Я думал, что если я только убью Беругете, вы, фрицы, поглощаете это с помощью радио вашей международной комиссии. Фон Клюге все равно ненавидит всех этих чертовых иностранцев. Он просто хотел, чтобы они как можно скорее ушли из Красного Бора. Но он обнаружил себя обязанным приказать полевой полиции провести расследование. Не то чтобы Восс мог найти свой член в штанах, но все же, вдобавок ко всему, мне это дерьмо было не нужно. Итак, я положил один прямо к твоему черепу, чтобы ты держал голову опущенной, пока я не уйду.

'Хорошо. Я у тебя в долгу. Но почему вы застрелили Беругете? Я не могу понять это. Какое тебе дело до него?

— Вы ничего не знаете, не так ли? Он болезненно усмехнулся. «Это действительно смешно, как много ты не знаешь после всего этого времени. Дайте мне еще выпить, и я вам скажу.

Я дал ему еще немного снапса. Он поднял, облизнул губы, а затем облизнул их.

«До войны я был политработником в интербригадах в Испании. Я любил это место. Барселона. Лучшее время в жизни моей. Я тогда все слышал об этом фашистском докторе, о том, что он сделал с некоторыми моими товарищами. Эксперименты над мозгом людей, потому что они были коммуникаторами. Тогда я поклялся, что если у меня когда-нибудь появится шанс, я убью его. Так что, когда он появился здесь, в Смоленске, я ни хрена не мог в этом пообщаться. И я знал, что у меня никогда не будет другой возможности, поэтому я сделал это и ни на мгновение не жалею об этом. Я бы сделал это снова через десять секунд».

— А почему маузер, а не винтовку?

«Настроение. Всю свою жизнь я был влюблен в оружие.

— Да, я видел из вашего дела НКВД, что вы получили значок «Ворошиловский стрелок».

Он этого не признал — только продолжал говорить: «Когда я был в Каталонии, у меня был маузер, такой же, как у вас в руке. Я любил этот пистолет. На мой взгляд, лучший пистолет, который вы, фрицы, когда-либо пробовали. Вальтер хорош - хорошая останавливающая и нормально для кармана пальто, и он не заедает, я говорю это за него - но в полевых условиях вы не можете победить Маузер, хотя бы потому, что у него есть десятка. магазин выстрелов. Из этого пистолета стреляли в царя. Когда я увидел, что такой есть у полковника фон Герсдорфа, мне не терпелось попробовать его. Так что я поглотил его и использовал, чтобы убить доктора.

— Ты чертов лжец, — сказал я. — Вы прекрасно знали, что профессор Бутц — специалист по баллистике. Ты просто хотел сбить нас со своего следа. То же самое и с веревкой, которой вы прицеливались, — ведь именно Пешков подвязывал пальто, не так ли? Просто чтобы свалить вину на кого-то другого.

Кривиенко снова усмехнулся.

— Вы догадались, что если вы воспользуетесь своей винтовкой, мы обещаем профессору Бутцу пулю, и он скажет нам, какая винтовка использовалась. Ваша винтовка. Итак, вы возвратили пистолет фон Герсдорфа. Вы знали, что он был в дверном кармане его машины, как вы знали, что в бардачке был штык — тот самый штык, предметы, которые вы убили доктора Батова и его дочь, а до них, вероятно, два связиста в гостинице «Глинка». Я полагаю, фон Клюге подтолкнул вас к этому.

«Может быть, он сделал, а может и нет, но это мой страховой полис, не так ли? Как то, что ты знаешь, можно положить в гребаный спичечный коробок. А то, что ты дойдешь фельдмаршалу, и корки хлеба не смажет.

— Я не знаю, что мне нужно что-то доказывать, не так ли? Ваше слово против немецкого офицера? Как только мы сбреем тебе приговор к наказанию в виде приговора, мы предъявим тебя с фотографией в твоем деле НКВД и докажем ко всеобщему удовлетворению, что ты майор наркомата. Сомневаюсь, что даже фельдмаршал захочет вам помочь, как только мы это продемонстрируем.

— Может быть, он подумает, что должен мне помочь. Держать рот на замке. Вы думали об этом? Кроме того, зачем мне у докторить Батова? Или, может быть, ты думал, что он и меня к этому подтолкнул. Вы думали об этом?

— Я предполагаю, что вы как-то понесете с тем, что произошло в Катынском лесу. Может быть, вы даже были загружены, казнивших всех убийц этих поляков. Когда вы узнали от фельдмаршала, что я запросил убежища в Германии для Батова и его дочери, вы задали ему несколько вопросов, и фон Клюге рассказал вам то, что я ему сказал: что у Батова есть документальные доказательства того, что там произошло. в Катынском лесу. Итак, вы замучили и убили их и забрали гроссбухи и фотографии из квартиры Батова. Я полагаю, Батов выдал Рудакова и, возможно, вы убили тожеи. Его брат, швейцар в гостинице «Глинка», — ну, может быть, сложил два плюс два и побежал; или, может быть, вы его тоже убили, на всякий случай. Кроме того, это то, что у тебя получается лучше всего, не так ли? Ты хорош в футболе кабанов и волков, но еще лучше ты убиваешь людей. Как я почти заметил на свою цену.

«Не очень хорошо. Если бы я был так хорош, как вы говорите, капитан, я бы еще раз выстрелил вам в голову, прежде чем спуститься с башни.

— Возможно, ты не рад, что не убил меня. Но я рад, что ты все еще жив, мой друг. Ты будешь очень популярным свидетелем в Германии. Ты станешь знаменитым».

' Idl ti na fig. Кривиенко покачал головой. -- Что за чепуха , -- сказал он. — Босс ничего этого не допустит.

— О, он может запустить это, — сказал я. — Видишь ли, не только я буду там, чтобы убедить его, что он должен. Есть еще полковник фон Герсдорф. И даже если фон Клюге не хочет верить, что вы были причастны к тому, что случилось с Батовым и в Катыни, ему доступны сообщения, если ему об этом расскажет кто-то из его знатного собрания.

Кривиенко усмехнулся. — Лучше для тебя, если ты отпустишь меня. Лучше для тебя и лучше для меня. Ему будет стыдно, и он этого не оценит. Я тебя о-чень прошу. Отпусти меня, и ты меня больше никогда не увидишь. Я просто исчезну. Он прямо вправо. «Река в той стороне. Я просто пойду туда и исчезну. Если вы изготовите эту палку.

— Думаешь, я отпущу тебя только потому, что это может смутить фон Клюге?

— Он отпустит меня, если ты этого не сделаешь. Просто чтобы избежать скандала.

— Я думаю, что если до вас дойдет дело до его в подстрекательстве к убийствам связистов, то это будет слово — слово майора НКВД — против слова немецкого фельдмаршала. Никто не поверит ничему, что вы скажете. Как только вы окажетесь под стражей, я предполагаю, что фон Клюге постарается как можно больше отдалиться от вас. Я нахмурился. «Кстати, а как вы прошли блокпост на мосту, а ваше имя не значилось в оперативных записях? Ты не плавал, так как ты это сделал? Все лодки между этим местом и Витебском были реквизированы прошлым летом.

«Беда с вами, немцы, вы думаете, что есть только один способ содрать шкуру с кошки».

— Судя по тому, что я слышал, большинство людей пользуются ножом.

«Я расскажу вам за еще одной рюмкой, — сказал он, — как я полагаю, даже вам обнаруживают, рано или поздно».

Я поднес фляжку к его губам и вылил немного в рот.

' Спасиба. ' Он пожалел плечами. — Метрах в пятистах выше по реке есть простой деревянный плот. Некоторые подруги сделали это для меня. Вы, наверное, для того, чтобы их связывали в реке, когда они связывают бревна вместе, перевозить вещи вверх и вниз по реке. Я просто толкал его. Ничего более сложного, чем это. Вы найдете мотоцикл, спрятанный в кустах на берегу. Послушай, если ты не собираешься меня отпустить, то я хотел бы изредка употреблять. Мое плечо болит, и я истекаю кровью. Вы упомянули что-то о тюремной больнице?

— Я должен убить тебя прямо здесь.

«Возможно тебе следует».

Я схватил его за воротник и поставил на ноги. «Пошевеливайся».

— Что, если я не хочу идти?

«Тогда я могу выстрелить в тебя снова. Вы должны знать, что есть много опасений сделать это, не причинив себе слишком много вреда. Я схватил его за ухо и вставил в него ствол маузера. — Или я мог бы отстрелить твои сальные гребаные уши по одному. Думаю, никто, кроме тебя и палача, не будет сильно возражать, если в твоей голове не будет пар ложек.

*

Я поехал обратно к Петропавловскому мосту и пинком сбросил пленника с пассажирского сиденья на землю. Я велел оперативникам доставить Кривиенко в катастрофу на Киверштрассе и, после того, как врач обработает его той раны, запереть его на ночь в одиночной машине.

— Я буду там со стрельбой утром, — сказал я, — как только поговорю с полковником на фоне Герсдорфом.

«А это Дьяков-с», — сказали они. — Пуцер фельдмаршала.

— Нет, — сказал я. «Настоящий Дьяков мертв. Этот человек — майор НКВД по фамилии Кривиенко. Это он убил тех двух групп связистов. Я не упоминал ни русских, ни испанцев; Немцы не очень беспокоились о людях из других стран, кроме Германии. — И он все еще опасен, так что обращайся с ним осторожно, слышишь? Он лиса, тотон. Он только что меня застрелил. И почти удалось. Если бы не ложа, которая мне мешала, я был бы мертвецом».

Моя грудь все еще болела, так что я расстегнул рубашку, чтобы подписчик, и в свете фонарей гончей псарни я увидел синяк размером и цветом с фризской татуировкой.

Вернувшись в Красный Бор, я заметил сразу, что «мерседеса» полковника нет, и когда я прибыл в дверь его барака, чтобы сообщить ему, что Кривиенко раскрыл свою руку, ответил не раскрыто, и ни одна лампочка не загорелась.

Я приближаюсь к офицерской столовой в поисках информации о его местонахождении.

— Разве вы не видели ислама? — выбран сержант столовой — берлинец, который, как мне показалось, был немного теплым.

— Какое?

«Большинство начальников Верховного командования обедают сегодня вечером в столовой универмага в Смоленске в качестве гостей, коменданта большого веса армии».

Поэтому я потерял под дверью фон Герсдорфа записку, в которой запросил его звонок мне, как только он нашел в Красный Бор.

Затем я пошел спать.


ГЛАВА 13

Воскресенье, 2 мая 1943 г.

Я проснулся от стука в дверь, который мог бы провести вечер за выпивкой с начальником городского гарнизона. Я зажег свет и, все еще в пижаме, спрыгнул с кровати, сделал шаг к двери — это была не очень большая хижина — и открыла ее. Вместо полковника фон Герсдорфа снаружи стояло трое солдат — капрал и двухрядовых. Они хотели сделать большое внимание к голубым лунам.

— Капитан Гюнтер? — сказал капрал.

Я взглянул на часы. — Два часа ночи, — сказал я. — Люди, вы что, никогда не спите? Убирайся отсюда.

— Пойдемте с нами, пожалуйста, сэр. Вы подавляете.

Мой зевок сменился удивлением. — Какого черта?

— Пожалуйста, пойдемте с нами, сэр.

«По чьему приказу меня арестовывают? Какая плата?

— Пожалуйста, сделайте, как вам сказано, сэр. У нас нет времени на всю ночь.

Я сделал паузу на мгновение и обдумал свои варианты, что не заняло много времени после того, как я заметил, что один из рядовых держит скрипку на спусковом крючке своего MP40. Как и многие солдаты в этой части мира, он выглядел так, словно ему не терпелось застрелить кого-нибудь.

— Могу я одеться или это строго так, как ты?

— Мне приказано, чтобы вы сразу шли с нами, сэр.

'Хорошо. Если ты хочешь этого.

Я взял свою шинель и хотел было надеть ее, когда капрал отобрал ее у меня и начал обшаривать карманы, и тут я вспомнил о вальтере, который там был, только он добрался до него первым.

— Забавный парень, да?

Я украшена, что смущенно ухмыляюсь. — Я как раз собирался вспомнить об этом, капрал.

— Конечно, — сказал капрал. — Когда он был у тебя в руке, может быть, и указывал мне на живот. Мне не нравится, что вы обнаруживаете себя с пистолетом при задержании. Он сделал шаг ближе — достаточно близко, чтобы я почувствовал запах пота на его рубашке и запах обеда в его дыхании. — Знаешь, в моей книге это считается сопротивлением аресту.

— Нет, капрал, я как раз надевал пальто. Уже поздно, и я забыл, что пистолет в кармане.

— Чертовски хорошо, — сказал капрал.

— Нам не нравятся люди, реагирующие на арест, — сказал солдат, испытывающий раздражение на спусковом крючке.

— На самом деле я не отвечаю на арест, — сказал я. «Пистолет был недосмотром».

— Все так говорят, — сказал капрал.

'Они? Кто они? Ты говоришь так, словно постоянно арестовываешь людей, хотя очевидно, что ты ни хрена не понимаешь, что делаешь. А теперь отдай мне свое пальто, и пойдем, куда бы мы ни направлялись, разобраться в этом вздоре.

Он вернул мне мою шинель, и, надев ее, я последовал за ними на свободе. Меня вели не в столовую, не в адъютантскую контору и даже не в фельдмаршалские апартаменты, а в ожидавший фургон.

'Куда мы идем?'

— Садись. Скоро узнаешь.

— Хотя ясно, что это не так, — сказал я, усаживаясь на заднее сиденье, — потому что скоро будет прямо сейчас.

— Почему бы вам не заткнуться, сэр? — сказал капрал и забрался в фургон.

'Сэр. Мне нравится, что. Забавно, как уважительно проявляются люди, когда им просто не терпится дать тебе по голове».

Он не стал распространяться, поэтому я помолчал несколько минут, но это длилось недолго. Не после того, как мы выехали из главных ворот и разместились в городе. Мне все меньше и меньше нравилось мое положение. Чем дальше мы удалялись от Красного Бора, чтобы тем больше времени ушло на то, старшее уполномоченное мое затруднительное положение; и не только это: меня тоже было казнить. Я знал, на что собрали эти люди. Несмотря на все страдания таких людей, как сказал судья Гольдше, Вермахт был таким же жестоким и безразличным к жизни, как и наш враг. В первые дни «Барбароссы» я видел, как солдаты по дороге в Россию расстреливали из пулеметов мирных жителей из чистой ада.

— Послушай, — сказал я, — если это как-то связано с этим проклятым русским дураком Дьяковым, то я сочту за одолжение, если ты пойдешь и найдешь полковника фон Герсдорфа — из абвера? – и он узнает о моем положении. Он поручится за меня. Как и лейтенант Восс из полевой полиции.

Никто из них не сказал ни слова – они просто смотрели прямо перед собой на пустынную проселочную дорогу, как будто меня не присутствуето.

— Знаешь, я бы посчитал еще большей услугой, если бы ты вынул этот MP40 из моей уха. Если мы наткнемся на кочку на дороге, у меня могут возникнуть серьезные серьезные проблемы со слухом».

— Думаю, у вас уже проблемы со слухом, — приложениял капрал. — Разве ты не слышал, как я говорил тебе заткнуться?

Я скрестила руки и указала головой. — Ты же знаешь, что мы на одной стороне, капрал. В этой войне. Я не могу пользоваться доверием лидера, но министр пропаганды очень обидится, если я не могу показать высокопоставленного представителя Катынского лесного хозяйства сегодня утром. Это делает его тщательной работой. Не думаю, что было бы презумпцией сказать, что доктор очень разозлится, когда узнает, что меня арестовали. Я обязательно выясню, кто вы такой, и сообщу ему, что вы были крайне бесполезны.

Я ненавидела себя за то, что сказала все это, но на самом деле мне было страшно. Меня, конечно, арестовывали и раньше, но жизнь, очевидно, мало что значила так далеко от дома, и после того, что я видел в Катынском лесу, мне очевидно слишком легко, лесу. затылок сварным армейским капралом.

— Я просто выполняю приказ, — сказал капрал. — И мне плевать, кого ты знаешь. Кто-то вроде меня — кто-то на дне кучи — все это дерьмо не имеет никакого значения. Я просто делаю то, что мне говорят, понимает? И это конец. Офицер говорит: «Стреляйте в эту ублюдку», и я стреляю в гребаного ублюдка. Так почему бы вам не поберечь свое гребаное дыхание, капитан Гюнтер? Я устал, как собака. Все, что я хочу сделать, это закончить свою чертову смену, лечь спать и поспать пару часов, прежде чем мне вставать и снова делать то, что мне говорят. Так что трахни себя и трахни своего маленького друга в министерстве».

— Вы особенно умеете обращаться со словами, капрал.

Я заразилась рот и укрылась в теплом воротнике пальто. Доехали до окраины Смоленска и снова до КПП у Петропавловского моста. Дежурили те же ребята из полевой полиции. Именно они заполнили некоторые пробелы, пока капрал в соответствии с нашими подписанными приказами.

— Вы знаете, что здесь происходит? — спросил я у питомников.

«Извините, сэр, — сказал один из них — человек, с предметами я разговаривал заранее, — но мы сделали так, как вы сказали. Мы произошли с арестантом в тюрьме, но когда мы убили блокпосту возле Комендатуры, фельдмаршал, который был в попутной машине, увидел нас и, главное, увидел своего Путцера , Дьякова. Дьяков рассказал ему какую-то историю о том, как вы пытали его в отместке за то, что на днях фельдмаршал сорвал с вас полоску в томской столовой. По случаю, так, я думаю, он сказал. Во всяком случае, фельдмаршал поверил ему и пришел в ярость. Никогда не видел, чтобы он выглядел таким взбешенным. Получился цвет свеклы. Боюсь, он отменил ваши приказы и получил своего конвоя награду Дьякова прямо в СГМА; затем он выбрал, где вы были. Мы сказали ему, что вы вернулись в Красный Бор, и он сказал, что если мы видели его раньше, то немедленно поместим вас под строгий арест и доставим в Лучинскую башню.

— Где это, черт возьми? Я посоветовал.

— В наружной кремля-с. Вообще не очень приятное место. Гестапо иногда использует его, чтобы смягчить своих деловых партнеров. Простите, сэр.

— Скажи Воссу, — сказал я. — Скажи Воссу, что, по-моему, меня туда сейчас везут.

Один из других полевых полицейских вернул наши приказы и махнул рукой, чтобы мы шли.

Через несколько минут мы подошли к круглой угловой башне из красного кирпича. Снаружи это было неприступное место; внутри запретное стало прямо запретным: сыро и вонюче, и это была только прихожая. Камера, где мне предстояло выделиться издалека ночи, находилась за потерей мощности люком в полу и спускалась вниз по скользким каменным ступеням. Это было похоже на погружение в рассказ Э.Т.А. Хоффмана. У подножия лестницы я понял, что был один, когда обернулся, то увидел сапоги капрала, выходящие через люк. Это было новость, что я видел. В следующий момент люк рухнул с громким хлопком, похожим на удар метеорита о вершину горы, и я попал в тьму, которую можно было отрезать ножом.

Когда я взял себя в руки, я соскользнул с части лестницы на спине, а затем встал. Напрягая глаза, чтобы увидеть, есть ли что-то большее, чем я сам, бедняга, и протягивая руки перед собой, чтобы не наткнуться на какую-нибудь стену или дверь, я смотрел то в одну, то в другую сторону, но была видна только тьма. Набравшись остатков сильно испытанного мужества, я проглотил немного холодного влажного воздуха и позвал. — Привет, — сказал я. — Здесь есть кто-нибудь?

Ответ не раскрыт.

Я был один. Я никогда не чувствовал себя одиноким болеем. Сама смерть не могла чувствовать себя намного хуже. Если цель моего заточения была, как усилилась гончая на мосту, смягчить меня, то я уже обнаружил себя довольно свободным. Я не мог бы почувствовать себя мягче, если бы я был сделан из сливочного сыра.

Я сел и терпеливо ждал, пока кто-нибудь придет и скажет, что со мной будет. Но это было бесполезно. Никто не пришел.


ГЛАВА 14

Понедельник, 3 мая 1943 г.

Меня отпустили за пару часов до суда, чтобы я успел помыться, поесть, надеть форму и посоветоваться с судьей Йоханнесом Конрадом, который любезно преобразовал меня. Мы встретились в кабинете армейской комендатуры, где Конрад сообщил мне, что я обвиняюсь в покушении на погибшего Алока Дьякова, который также был главным свидетелем; что фон Шлабрэндорф должен был быть предстать перед судом; и что фельдмаршал фон Клюге сам председательствовал на суде.

— Он может это сделать? — спросил я Конрада. «Едва ли он беспристрастен».

— Он фельдмаршал, — сказал Конрад. «Он может делать в этом театре все, что, черт возьми, хочет. У кайзера было значительно меньше власти, чем у фона Клюге в Смоленской области».

— Разве ему не нужны два других судьи?

— Не совсем так, — сказал Конрад. «Нет никаких требований, чтобы было два других судебных решения. И даже если бы они были, они все равно были бы только то, что он им сказал. Он покачал головой. — Вы знаете, это выглядит не очень хорошо. Я думаю, он действительно хочет тебя повесить. На самом деле он, кажется, даже неприлично торопится сделать это.

— Меня это не очень беспокоит, — сказал я. — Слишком много улик против его путцера , Дьяков. Как только это утвердится, все рухнет, как бумажный дом».

Я рассказал Конраду, что о том, чем на самом деле узнал Дьяков, и что полковник фон Герсдорф и досье НКВД на майора Кривиенко, который он перевел всю субботу, до присутствующих все, что я сказал.

— Мы с этим полковником довольно тесно работали над, — сказал я. — Он так же рассказывает, что Дьяков действительно майор Кривиенко, как и я. Между двумя двумя нет любви».

Конрад выглядел огорченным. — Все это очень хорошо, — сказал он, — но полковник фон Герсдорфа никто не видел субботнего обеда коменданта в офицерской столовой универмага. И, вероятно, никто не знает, где он.

«Какая?»

«Он получил сообщение, пока был на ужине, встал и ушел, и с тех пор его никто не видел. Его машины тоже нет.

Я неловко сглотнул. Неужели Кривиенко уже убил полковника, когда меня застрелили? Это, несомненно, было бы уверено, почему он был так в том, что принадлежит на свободе.

— Посмотрим, если ты собираешься узнать точное время, когда полковник ушел от ужина в универмаге, — сказал я.

Йоханнес Конрад

— Тогда мне нужно, чтобы вы отправили срочное сообщение в министерство пропаганды.

— Я уже сделал это, объясни — Конрад. — Доктор Геббельс сейчас в Дортмунде. К сожалению, связь и железнодорожное сообщение там были нарушены из-за бомбардировок Королевских ВВС. Самый тяжелый со времен Кёльна, видимо. Наши внутренние внешние коммуникации были нарушены новым русским наступлением на кубанские и новороссийские направления».

— Я начинаю понимать неприличную пешку фон Клюге, — сказал я. — А как насчет Бюро по расследованию военных преступлений? Что на счет судьи Гольдше? Вам удалось связаться с ним?

'Да. Но и в этом мало утешения.

— Ой?

— Боюсь, у судьи Гольдше носит руки, — сказал Конрад. — Как вы знаете, это бюро — всего лишь отдельный юридический отдел Главного военного командования. он получает приказы от отдела международного сообщения ОКВ и Максимилиана Вагнера; а Вагнер — который и так был болен — ну, он подчиняется доктору Рудольфу Леманну. И мне жаль вам об этом говорить, но вряд ли ли Леманн вообще что-то сделает. Боюсь, что политика здесь деликатна, Гюнтер.

— Как и моя шея.

«Видите ли, недавно Леманн написал служебную записку в Министерстве иностранных дел, в которой утверждалось, что виновные в совершении французских преступлений против местных жителей должны оставаться на усмотрении французских судов. Он также приказал приостановить все казни во Франции, чтобы улучшить отношения с французским разумом. Ни то, ни другое не понравилось некоторым из наших более высокопоставленных генералов в Берлине, которые подсчитали, что Леманн перегнул палку и что это вопросы для ответственных за значительную часть армии, большинство из которых и в лучшие времена недолюбливали юристов. И это еще не все. Рудольф Леманн из Позена, как и фон Клюге; он из Восточной Пруссии, близкий друг фельдмаршала и обязан своим продвижением на должность генерал-полковника юридического отдела вооруженных сил не кому иному, как Гюнтеру фон Клюге. Доктор Леманн ни за что не мешается в то, как фон Клюге управляет делами в группе армий «Центр». Не без потери своей опоры власти и главного покровителя. Конрад вздохнул. — Прости, Гюнтер, но так уж вышло.

Я точно и закурил одну сигарету Конрада. На улице был самый теплый день в году; у всех — даже у русских — была улыбка на лице, как будто лето наконец-то действительно пришло. Все, кроме меня.

— Генерал фон Тресков, — сказал я. — Поговори с ним, пожалуйста? Он должен мне одолжение. Большая услуга по обмену с магнитофоном. Вы можете помнить об этом. Вы можете использовать именно эти слова. Он поймет, что это значит.

— Генерала нет в городе со вчерашнего дня, — сказал Конрад. — Как вы, возможно, знаете, к северу отсюда, в месте под названием Курск, планируется крупное наступление, и как главный оперативный офицер AGC обсуждает материально-техническое обеспечение с фельдмаршалом фон Манштейном и генералом Моделем. Он не ожидается в Смоленске в четверг раньше.

«К этому времени я уже буду повешен». Я ухмыльнулся. «Да, я начинаю осознавать всю степень моего затруднительного положения».

— Я также говорил с лейнантом Воссом, — сказал Конрад. — Он готов предоставить ваше имя.

— Что ж, это облегчение.

«Неохотно».

— Он боится рассердить фельдмаршала.

'Конечно. Фельдмаршал очень поддерживал полицию на этом театре военных действий. Это фельдмаршал дал Воссу свой пехотный штурмовой значок. И позаботился о том, чтобы оперативникам дали, как следствие, удобную стоянку в Грущенках. Он пожаловался на плечи. — В сложившихся обстоятельствах он вряд ли станет очень убедительным свидетелем.

— Кажется, у меня не так много друзей, не так ли?

— Есть еще одна вещь, — сказал Конрад.

«Да?»

— Профессор Бутц, который своим нынешним положением также обязан фельдмаршалу фон Клюге, можно даже, своей реабилитацией, — сказал некоторые судебно-медицинские экспертизы вашего личного Вальтера ППК. Он не совсем уверен — из-за наличия надлежащего оборудования здесь, пистолета в Смоленске, тесты не дали результатов — но есть вероятность, что ваш был использован для гибели капрала связи Квидде. Профессор Бутц предположил, что вы могли застрелить Квидде.

Я пожалел плечами. — Ну, я не вижу, чтобы тот факт, что это был мой пистолет, ничего не просил, — сказал я. — Маузер-метла фон Герсдорфа была использована для убийства доктора Беругете. Очень вероятно, что Кривиенко может подставить меня для Беругете, точно так же, как он предполагал подставить полковника фон Герсдорфа».

— Да, я вижу это, капитан, — сказал Конрад. «К сожалению, здесь судят не Кривиенко. Ты. И вы могли бы рассмотреть это также. Этот маузер был найден в вашей ненависти, а не в ненависти Дьякова. Извините, я имею в виду Кривиенко.

Я улыбнулась. «Вы должны получить заключение о том, что такое хозяйство», — сказал я. «Повесить меня — отличный способ заменить часть нашего нераскрытого случая в ближайшей мышиной нору».

«Честно говоря, я думаю, что единственный реальный шанс — это ваша сделка, что вы ошиблись в своих суждениях», — сказал Конрад. — Сдается на милость суда и решение, что, хотя вы действительно стреляли в Алоку Дьякова, вы не хотели его убивать. Я не вижу других альтернатив».

— Это моя лучшая защита?

'Я думаю так.' Он пожаловался на плечи. — Потом мы посмотрим, как снять с тебя другие обвинения. Может быть, к тому времени полковник нашелся в Смоленске.

— Да, возможно.

— Поверьте, я верю в то, что вы говорите. Но без какой-либо истории-либо подтверждения, подтверждающих ваши права, возможно, ее к удовлетворению этого суда, когда он будет созван, будет почти невозможно. Нельзя отрицать, что во всем этом есть элемент неудачи».

«Не просто элемент». Я выдохнул. — Это вся периодическая таблица.

Я нервно потер шею. «Говорят, что перспектива быть повешенным чудесным образом концентрирует человечество. Я не уверен, что употребил бы это слово чудесным образом. Но в подозрениях нет. Особенно, когда ты сам видел несколько повешений.

— Вы говорите о Хермихене и Куре.

'Кто еще?' Я оттянул воротник туники от груди — он был тугим — и глубоко и ровно вздохнул. — Можешь и сказать мне. Виселица с оконной рамой во дворе округа на Киверштрассе. Они воздвигли его снова?

— Я действительно не знаю, — сказал Конрад.

Он только что пришел с допроса подозрительного катынского свидетеля в приговоре на Киверштрассе, я знал, что он лжет.

На мгновение мне приснился кошмар: я задыхаюсь на виселице на Киверштрассе, мои ноги болтаются, как лоскут, одно плечо тянется к небу, а мой язык свисает изо рта, как моллюск, отпускающий свою раковину. И мое сердце пропустило удар, а потом еще один.

— Сделай мне одолжение, — сказал я Конраду. — Я собираюсь написать письмо доктору Крамсте. Если я действительно замахнусь на это, ты увидишь, что она это предоставит?

*

Мой военный трибунал Отчеты в армейской Комендуре в десять утра, в той самой комнате, где еще в марте судили Хермихена и Кура, чем их прежде повесили, конечно. После моего разговора с фельдмаршалом фон Клюге это естественно предрешенным — и мне, и ему. Несомненно, он столкнулся с тем же самым по поводу последних прослушиваний. Я был уверен в этом, когда он вошел в комнату с хмурым взглядом и полностью избежал моего взгляда. Я прошел через достаточно уголовных процессов, чтобы понять, что это нехороший знак. Он действует на свои наручные часы. Это тоже не было хорошей знакомой. Случайность, он признался мне виновным, чтобы меня повесили до обеда.

Конечно, я мог бы сказать одну вещь, чтобы сорвать мой суд, хотя я думал, что на самом деле это очень мало мне в спасении жизни. Мое необоснованное утверждение — пленка, естественно, была изъята, — что Адольф Гитлер взял крупную взятку в обмен на лояльность к фону Клюге, вряд ли ли снискало мне расположение моего суда, и весьма вероятно, что он приказал бы мне немедленно выполнить в любом случае; тем более что сохраняется и его вероятная причастность к гибели двух связок из замков, которые могли подслушать разговор с его вождем. Наверняка именно это он и спешил скрыть. Изменит ли что-нибудь письмо в память об этом в суде? Кто из прусских рыцарей и баронов вермахта поверил бы такую крестьянину, как я, вместо собрата-аристократа?

Нет, судья Конрад был прав. Единственным моим реальным шансом была ужасная ошибка – отдаться на милость военного трибунала и сознаться, что, хотя я действительно дважды выстрелил в Алоку Дьякова, я сам на деле не собирался его убивать. По случаю, это было правдой. И, конечно же, даже фельдмаршал не мог приказать казнить немецкого офицера за то, что он просто ранил русского Путцера . Изнасилование и смерть — это одно; простой случай телесных повреждений на Иване был другим.

Но вскоре стало ясно, что я ошибался. Несмотря на мою мольбу, фон Клюге по-прежнему исследовал все опасения, которые позволили атаковать только однократно: он все равно обнаружил меня повесить, но ему необходимо было подтвердить это утверждение Путцера — рассказом русского языка, который я на самом деле хотел убить его .

Кривиенко с сильно забинтованной левой рукой на перевязи, но в остальном выглядевшей ничуть не потрепанной, был, надо сказать, весьма убедительным свидетелем — чего и ожидается от человека, который был майором НКВД. По тому, как он говорил, у меня сложилось впечатление, что мой процесс был сильно не первым показательным процессом, на что он похож или давал показания: он говорил с видом честности, который убедил бы Инквизицию. Он даже ухитрился с сожалением увидеть, что ему пришлось раскрыть суду, как я угрожал и пытал его одним выстрелом, потом другим. В какой-то момент настоящие слезы покатились по его лицу, когда он рассказал суду, как искренне опасался за свою жизнь. Даже я был убежден в собственной вине.

Русский почти закончил предоставлять сообщение, когда, к моему перемещению облегчению, дверь в заднюю часть зала суда открылась, и вошел полковник фон Герсдорф. Его появление вызвало настоящий переполох, а не потому, что он опоздал, а потому, что его мужчина в форме немецкого адмирала. Адмиралы редко встречались в этой части России, не выходя к морю. У мужчин были белые волосы, матросский румянец, кустистые брови и круглые тела. Единственным украшением на его довольно потрепанной гимнастерке был первоклассный железный крест — как будто это действительно все, что было необходимо. Я сразу догадался, кто это, хотя сам его не узнал. У фона Клюге не было таких проблем, и он и остальные придворные тут же встали, потому что этот человек все-таки был главой абвера — никто иной, как адмирал Вильгельм Канарис. Его самого сопровождали две жесткошерстные таксы, которые верой и правдой стояли у пяток знавших лучшие времена башмаков.

— Джентльмены, простите, пожалуйста, за второе, — тихо сказал Канарис. Он окинул взглядом комнату, которая теперь была мужчиной, стоящей по стойке смирно, мягко и мягко. — Полегче, джентльмены, полегче.

Суд расслабился. Все, кроме фельдмаршала фон Клюге, который выглядел совершенно сбитым с толку прибытием немецкого шпиона.

— Вильгельм, — пробормотал фон Клюге. 'Какой сюрприз. Меня не проинформировали. Никто — я понятия не имел, что вы едете в Смоленск.

— Я тоже, — сказал Канарис. — И, если быть с вами откровенным, я чуть не попал. Мой самолет должен был вернуться в Минск с неисправным двигателем, и полковник фон Герсдорф был вынужден приехать и забрать меня на своей машине, а это шестьсот километров туда и обратно. Но мы как-то справились. Я не могу за бедного барона, но я очень рад быть здесь.

— Я в порядке, сэр, — сказал фон Герсдорф и подмигнул мне. — И в конце концов, это прекрасный день.

— Да, теперь, когда я здесь, я очень рад, что пришел, — продолжал Канарис. — Потому что я вижу, что еще не поздно воспроизвести полезную роль в этом процессе.

— У вас есть преимущество передо мной, Вильгельм, — сказал фон Клюге.

— Ненадолго, старина. Не долго. Он используется на стуле. — Могу я сесть?

— Мой дорогой Вильгельм, конечно. Хотя, если вы только что проделали весь этот путь по дороге, то, может быть, лучше будет прерваться, чтобы вы освежились, после чего мы с вами решили поговорить наедине.

«Нет нет». Канарис снял фуражку морского офицера, сел и закурил маленькую острую сигару. — И, при всем уважении, я пришел не к вам, не к полковнику фон Герсдорфу и даже не к этому наглецу. Канарис используется на меня. «О, я много слышал во время моих путешествий».

Фон Клюге раздраженно покачал головой. — Он более чем наглый, сэр. Он откровенный лжец, отъявленный негодяй, который обвиняют в убийстве невиновного человека и позор для мундира немецкого офицера».

— В таких случаях он обязательно должен быть сурово наказан, — сказал Канарис. — И вам следует немедленно приступить к этому испытанию. Так что, пожалуйста, не останавливайтесь из-за меня.

— Я рад, что вы заметили, Вильгельм, — сказал фон Клюге, снова садясь. «Спасибо». Он взглянул на фон Шлабрэндорфа и обратился к нему, чтобы он продолжал допрашивать видео, но Канарис, вероятно, еще не закончил говорить. В самом деле, он едва начал.

— Кого обвиняют в убийстве капитана Гюнтера.

— Мой русский путцер , сэр, — сказал фон Клюге. — Это человек с перевязанной рукой, который сейчас дает показания. Его зовут Алок Дьяков.

Канарис покачал головой. 'Нет, сэр. Имя этого человека не Алок Дьяков. И его никогда нельзя было назвать невиновным человеком. Не в этой жизни. И, возможно, не следующих. Он терпеливо попыхивал сигарой.

Русский встал и, видимо, собирался что-то сделать, пока не увидел, что фон Герсдорф наставил на него.

— Что здесь происходит? — пробормотал фон Клюге. — Полковник фон Герсдорф? Объяснись.

— Всем свое время, сэр.

«Я думаю, что на данном мероприятии, — сказал Канарис, — было бы лучше, если бы мы очистили суд от всех, кто не имеет существенного отношения к этому судебному разбирательству. Я собираюсь сказать кое-что, что, возможно, не всем нужно слышать, старый друг.

Фон Клюге коротко контактный и встал. «Эти дозы приостановлены», — сказал он. — Пока э… адмирал Канарис… и я…

— Мы с вами, естественно, можем остаться, — сказал Канарис фельдмаршалу, когда из комнат толпой начали собираться люди. — Полковник фон Герсдорф, капитан Гюнтер, судья Конрад — вам тоже лучше остаться, поскольку вы играете ключевую роль во всем этом деле. И вы, конечно, герр Дьяков. Да, я думаю, тебе лучше пока остаться, не так ли? В конце концов, именно из-за тебя я пришел.

Когда во дворе не осталось никого, кто не был назначен адмиралом, фон Клюге закурил сигарету и предложил сделать вид, будто он все еще командует военным трибуналом; но по правде говоря, теперь все знали, у кого была рука кнута. Прежде чем продолжить, Канарис сыграл с ухом одним из такс.

— Я думаю, тебе следует приготовиться к шоку, Гюнтер, — сказал Канарис фон Клюге. — Видите ли, этот человек — человек, которого вы знаете как Алок Дьяков, ваш Путцер , — офицер НКВД, и я узнал его, как только явился в этот военный трибунал.

«Какая?» — сказал фон Клюге. 'Бред какой то. Он был школьным учителем.

— Мы с этим человеком уже встречались по одному случаю, — сказал Канарис. «Как вы, возможно, знаете, во время гражданской войны в Испании я несколько раз был в Испании и за ее пределами, предполагаемую немецкую разведывательную сеть, которая существует по сей день и служит нам очень хорошо. Иногда мне забавляло проверять себя и свое владение испанским языком, работая среди красных. И именно в Мадриде я встретил человека, которого сейчас вижу в этом суде, хотя он, возможно, помнит меня лучше как сеньора Гильермо, аргентинского бизнесмена, оставляющего за собой следы эвакуации коммунов. Я ездил в советское посольство в Мадриде в январе 1937 года, чтобы встретиться с ним, когда он был военным атташе Михаилом Спиридоновичем Кривиенко. Он был в Испании, чтобы помочь создать интернациональные бригады на стороне республики, хотя справедливо сказать, что на посту комиссара в Барселоне и Малаге ему удалось расстрелять столько же из них, сколько и людей на стороне республики. фалангисты. Не так ли, Михаил? Анархисты. троцкисты. ПОУМ. Любой, кто не был сталинистом, на самом деле. Ты всех убивал.

Кривиенко промолчал.

— Не верю, — сказал фон Клюге. «Это невероятно».

— О, уверяю вас, это чистая правда, — сказал Канарис. — У полковника есть досье НКВД на Кривиенко, подтверждающее это. Думаю, именно поэтому он убил подозреваемого капитана Гюнтера. Почему он понял, что капитан напал на него. И точно он убил несчастного доктора Берругете из-за того, что узнал о нем, когда был комиссаром в Испании. Я полагаю, что он, возможно, также убил несколько человек с тех пор, как мы, немцы, захватили Смоленск. Не правда ли, Михаил?

Теперь глаза Кривиенко были на исходе. Но пистолет Вальтер фон Герсдорфа стоял у него на пути.

«И до последних последних преступлений он и еще один человек по фамилии Блохин часто бывали в Смоленске с командой палачей НКВД, убивая революции и Союз Советских Социалистических Республик. Включая, рискуя, несколько тысяч польских офицеров весной 1940 года. Кривиенко умеет лучше всего: убивать. Всегда был. О, он очень умен. Во-первых, он отличный лингвист: говорит по-русски, по-испански, по-немецки, даже по-каталонски — это очень сложно для изучения языка. Я никогда не делал. Но стать - специальность Кривиенко. Видите ли, он потерпел неудачу в Испании, а неудачу очень трудно объяснить такому тирану, как Сталин, да и вообще всем тиранам. Это замедлитель, почему сейчас он был всего лишь майором, когда он был полковником в 1937 году. Я полагаю, что ему пришлось предпринять действия по предотвращению многих конфликтов в Испании. Не так ли, Михаил? Вас чуть не расстреляли по возвращении в Россию, не так ли?

Кривиенко ничего не сказал, но по выражению его лица было ясно, что он знает, что игра проиграна.

«Как только полковник фон Герсдорф рассказал мне о Кривиенко, я понял, что это должен быть тот самый парень. Значит, я просто обязан был приехать сюда, в Смоленск, и, возможно, отдать данные? Видите ли, никто из вас не может знать, что полковник Кривиенко берет на себя ответственность за смерть одного из моих лучших агентов в Испании — человека по имени Эберхард Функ. Функ был застрелен, но не раньше, чем этот человек до нас безжалостно и жестоко пытал его. С ножом. Вот как он предпочитает убивать. О, он используется пистолетом, если пистолет. Но Кривиенко любит чувство высшей вздох своей жертвы». Канарис снова затянулся сигарой. — Он был хорошим человеком, Фанк. Вы знаете, дальний родственник нашего рейхсминистра экономики. Честно говоря, я никогда не думал, что долго говорить Вальтеру Фанку, что человек, пытавший и убивший Эберхарда, наконец-то пойман».

Фон Клюге приобрел тихий оттенок серого, а его сигарета так и осталась непокуренной в пепельнице. Его руки были глубоко засунуты в карманы, и он был похож на школьницу, у которой конфисковали любимую игрушку.

— Вопрос, конечно, — сказал Канарис, — раньше чем Кривиенко, пока он здесь, в Смоленске, работает на тебя, дружище? Чем он был раньше, пока был вашим Путцером ?

— Мы много ходили на охоту, — глухо сказал фон Клюге. 'Это все. Охота.

— Я уверен, что вы сделали это. По словам Руди, Кривиенко произошел для вас успешную охоту на кабане. Да, наверное, это было очень весело. В этом нет ничего плохого. Но у Руди есть свое мнение о том, чем он раньше еще, не так ли, Руди?

— Да, сэр, — сказал фон Герсдорф. «Из его досье НКВД ясно, что Кривиенко никогда не был обученным шпионом. У него была квалификация полицейского и палача, как уже сказал адмирал. С тех пор, как немцы пришли в Смоленск, он затаился, завоевав наше доверие. Ваше доверие, фельдмаршал. Ждем удобного обнаружения, чтобы начать передачу информации о наших планах Иванам. Я считаю себя частично ответственным за это; в конце концов, я познакомил вас двоих.

— Да, да, — сказал фон Клюге, будто надеясь, что это улучшит ситуацию в Берлине.

«Конечно, зимой все было тихо, так что Кривиенко мало что мог сделать, кроме как вмешиваться в гладкое расследование капитаном Гюнтером Резни в Катынском лесу. Отстранен, именно Кривиенко помог увести или, возможно, даже назначен другим офицером НКВД по имени Рудаков, который также был причастен к Катынскому расстрелу; и что он вызвал случайного врача по имени Батов, который мог быть вызван бесценными документально обоснованными обвинениями, что на самом деле произошло со всеми случайными случаями польскими офицерами».

— Вероятность вероятности были бы совершенно неопровержимы, — добавил Канарис. «В настоящее время Кремль уже утверждает, что все это катынское исследование было основано на том, что часть циничной черной пропаганды абвера глубоко вбивает клин во вражескую коалицию. Всем очевидно, что поляков убили по-русски, хотя это и не мешает по-русски говорить иначе. Конечно, как только майора Кривиенко предстанет перед свидетелями в Берлине, им будет очень трудно поддерживать эту ложь. Наверняка они еще будут утверждать, что мы его вынудили, или что-то в этом роде. Ложь — вот что умеют большевики. Но, несмотря на все это, Кривиенко предоставляет возможность представить одну неоспоримую правду об этой войне. Я уверен, что вы цените этот факт так же, как и я, фельдмаршал.

Фон Клюге тихо хмыкнул.

«Теперь, когда до нашего нового прихода на Курск осталось всего несколько недель, Кривиенко стал более активным, — сказал фон Герсдорф. — Почти наверняка он убил двух связистов из 537-го полка, потому что они связывались, что он подслушивал ваши собственные разговоры с командиром, вероятно, о новом наступлении, и использовал рацию в замке для сообщений индивидуального связному в Советской военной разведке — ГРУ. И что он также убил связи третьего — капрала Квидде — когда произошло обнаружение неопровержимых угроз, что Кривиенко убил двух его товарищей.

Конечно, все это было неправдой; Фон Герсдорф наверняка рассказал магнит Канарису о записи телефонной записи Гитлера с фоном Клюге и о задержании, но Канарис слишком был умен, чтобы сказать фон Клюге, что он знал, что это была настоящая смерть связистов. Поставить в неловкое положение фельдмаршала явно не входило в планы абвера. Это было определенно не на меня, и я решил, что лучше следовать хитрому примеру адмирала и держать язык за зубами о том, что я знаю.

— По случаю, это то, что я напишу в своем отчете, Гюнтер, — заметил Канарис.

— Понятно, — тихо сказал фон Клюге.

— Не будь к себе слишком строгим, дружище, — сказал Канарис. — Шпионы повторяются. Офицерам слишком легко попасть вот так на войну. Даже фельдмаршал. Ведь только в прошлом году сложилось, что человек из моего штаба — майор Туммель — шпионил в пользу чехов.

Он бросил сигару на деревянный пол и растер ее ботинком, прежде чем взять одну из собак и положить ее себе на колени.

— Посмотри на это с другой стороны, — сказал Канарис. — Вы помогли задержать важное свидетеля того, что произошло здесь, в Катыни. Кто-то, кто участвовал в несчастных случаях среди польских офицеров. Это не так хорошо, как Имеет фотографии и гроссбухи, но это следующая лучшая вещь. И я абсолютно уверен, что вы очень хорошо из этого выйдете.

Фон Клюге задумчиво кивал.

Все это время Кривиенко хранил более или менее молчание, спокойно куря сигарету и наблюдая за автоматом в руке фон Герсдорфа, как кошка, ожидающая обнаружения бросится в щель медленно закрывающейся двери. У него могла быть одна рука перевязана, но он все равно был опасен. Однако время от времени он улыбался или качал головой и бормотал что-то по-русски, и было ясно, что на какое-то будущее событие — может быть, в Берлине — он намерен оспорить версию событий адмирала. Это видел и фельдмаршал. Его не зря звали Умным Гансом.

Наконец, когда Канарис, видимо, закончил говорить, русский медленно встал и, повернувшись спиной к своему бывшему хозяину, поклонился стороне мелкого адмирала.

— Могу я кое-что сказать? — вежливо спросил он. «Адмирал».

— Да, — сказал Канарис.

— Спасибо, — сказал Кривиенко и погасил сигарету.

Он выглядел ничуть не испуганным. Я подумал, что в его присутствии была удивительная доля неповиновения, хотя он, должно быть, знал, что в Берлине его, скорее всего, ожидают тяжелые времена.

— Тогда я хотел бы сказать, что я действительно убил всех упомянутых вами людей, герр адмирал, — доктора Берругете, доктора Батова и его дочь. Братья Рудаковы плывут по Днепру. Я не отрицаю ничего из этого ни на одну минуту. Однако вы, возможно, хотели бы знать, что настоящая причина, по которой я убил двух связистов, была совсем не такой, как вы описали. Был еще один…

Звук выстрела родился у всех подпрыгнуть — кроме всех, Кривиенко: пуля попала ему прямо в затылок, и он рухнул направленным вниз на пол, как перегруженная вешалка. На мгновение я подумал, что его застрелил фон Герсдорф, пока не увидел вальтера в вытянутой руке фельдмаршала.

— Вы ведь ни на минуту не думали, что я позволю этому ублюдку поставить меня в неловкое положение перед всеми в Берлине, не так ли, Вильгельм? — холодно сказал он.

— Нет, я полагаю, что нет, — сказал Канарис.

Фон Клюге сделал автоматический сейф, положил его на стол перед собой и обнаружил из комнаты. Канарису, как раз захвачено время, чтобы подобрать пистолет Клюге и осторожно его на пол рядом с телом Кривиенко, прежде чем все, ранее кого требовали уйти, ринулись назад.

Пришлось отдать должное адмиралу: у него было замечательное присутствие духа. Это действительно выглядело так, как будто Кривиенко мог приставить пистолет к собственному затылку и использовать на курок. Не то чтобы это, как я полагаю, имело бы какое-то значение — вряд ли кто-то мог бы обвинить фельдмаршала в футболе, в будущем случае, в Смоленске.

«Этот русский парень застрелился», — объявил Канарис для всех присутствующих. — Из собственного пистолета фельдмаршала. И добавил тихо: — Как сцена из пьесы Чехова. Что ты думаешь, Руди?

'Да сэр. Это именно то, о чем я думал. Иванов , я бы сказал.

Я подошел к неподвижному телу Кривиенко и толкнул его носком сапога. Человек был без дыхания, крови на полу так много, что мне почти не нужно было наклоняться и искать пульс, хотя было бы достаточно легко взять его за запястье. Любопытно, как он упал лицом вниз, с рукой одной, слегка заведенной за спину, как будто она была там. Смерть наступила от единственного выстрела в голову. Пуля попала в мужчину чуть выше затылка, пробив затылочную кость, близко к нижней части черепа; точка развития возникла в нижней части лба. Выстрел был произведен из пистолета немецкого производства калибром менее восьми миллиметров. Выстрел в голову потерпевшего так выглядел, как будто это дело рук опытного человека. Я считаю более чем значительным, тело, которое было раскрыто в неглубокой могиле — безымянным и неоплаканным.

— Любопытно, но похоже, что Берни, что свидетелем Катынского расстрела вам, в конце концов, не суждено стать свидетелем, — сказал фон Герсдорф.

— Нет, я сказал. 'Нет я не. Но, может быть, в очень малой степени к мертвым была допущена справедливость».


Филип Керр

Ложная девятка


Термин «ложная девятка» относится к игроку, играющему на позиции одинокого нападающего, который опускается глубоко в поисках мяча. Намерение состоит в том, чтобы привлечь к себе центральных защитников соперника и создать отвлекающий маневр для товарищей по команде, чтобы они выдвинулись в пространство за линией обороны и использовали шансы забить гол.

Киран Робинсон

1

Всякий раз, когда я хочу чувствовать себя лучше в жизни, я захожу в Твиттер и читаю некоторые твиты о себе. Я всегда ухожу из этого опыта с сильным чувством истинного спортивного характера и принципиальной справедливости великой британской публики.

Ты бесполезный ублюдок, Мэнсон. Лучшее, что ты когда-либо сделал, это ушел из этого футбольного клуба. #Городскойкризис

Вы действительно уволили Мэнсона? Или вас уволили, как и любого другого высокооплачиваемого пиздюка в футбольном менеджменте? #Городскойкризис

Ты бросил нас в беде, Мэнсон. Если бы ты не ушел, у нас не было бы во главе этого тупого ублюдка Колчака, и мы, возможно, не были бы четвертыми снизу. #Городскойкризис

Вернись к терновому венцу, Скотт. Моуриньо сделал это. Почему ты не можешь? Все прощено. #Городскойкризис

Я полагаю, ты думаешь, что то, что ты сказал о Челси на @BBCMOTD, было умно, ты, тупая черная пизда. Ты заставляешь Колина Мюррея хорошо выглядеть.

Большинство экспертов @BBCMOTD — ходячие мертвецы. Но если Дэррилу Диксону когда-нибудь понадобится всадить арбалетный болт кому-то в глаз, он ваш.

То, что ты был на обложке GQ, не означает, что ты не черный ублюдок, Мэнсон. Ты просто черный ублюдок в красивом костюме.

Мы скучаем по тебе, Скотт. С тех пор, как ты ушел, футбол стал дрянью. Колчак ни хрена не понимает. #Городскойкризис

Когда ты собираешься объяснить, почему ты ушел из Сити, Мэнсон? Ваше продолжающееся молчание по этому поводу наносит ущерб клубу. #Городскойкризис

Я в Твиттере только потому, что мой издатель решил, что это поможет продать больше экземпляров моей книги до Рождества. Вышло новое издание в мягкой обложке с дополнительной главой о моем недолгом правлении в Лондон-Сити. Не то чтобы это очень много говорит. Я уже подписал соглашение о неразглашении с владельцем клуба Виктором Сокольниковым, которое запрещает мне говорить, почему я ушел из клуба, и в основном это связано со смертью Бекима Девели. По крайней мере, все, что я могу сказать об этом. Новую главу, конечно же, должны были прочесть адвокаты Виктора. Честно говоря, это действительно не стоит бумаги, на которой написано, и все твиты в мире не изменят этого факта.

Я не фанат социальных сетей. Я думаю, что нам всем было бы намного лучше, если бы каждый твит стоил пять пенсов, или если бы на него нужно было наклеивать почтовую марку перед отправкой. Что-то вроде того. Мнения большинства людей дерьма не стоят, включая мое. И это только разумные. Само собой разумеется, что в Твиттере много ненависти, и большая часть этой ненависти связана с футболом. Часть меня не удивлена. В 1992 году, когда программа стоила фунт и место не более десяти, я полагаю, что люди были немного более снисходительны к вопросам, связанным с футболом. Но в наши дни, когда билет в такой топ-клуб, как «Манчестер Юнайтед», стоит в шесть или семь раз дороже, болельщиков можно простить за то, что они ожидали от своей команды немного большего. Ну, почти.

Самое смешное, что хотя я никогда не обращаю особого внимания на приятные вещи, которые люди пишут обо мне в Твиттере, я не могу не обращать внимания на оскорбления и оскорбления, которые получаю. Я стараюсь этого не делать, но это тяжело, понимаешь? В этом отношении Twitter немного напоминает авиаперелеты: вы не обращаете на него особого внимания, когда все идет хорошо, но вы не можете не обращать внимания, когда дела идут плохо. Любопытно, но какая-то часть меня думает, что в неприятных твитах есть доля правды. Как этот:

Если бы ты был хорош, Мэнсон, ты бы уже был в другом клубе. Но после смерти Жоао Зарко ты бы все равно собирал шишки.

И этот:

В глубине души вы всегда знали, что сапоги, которые вы носите, слишком велики для вас. Вот почему ты упал, тупой ублюдок. #Городскойкризис

С другой стороны, время от времени вы читаете что-то интересное о самой игре.

Вы никогда не понимали, что цель паса не в том, чтобы сдвинуть мяч, а в том, чтобы найти свободного человека.

А может быть и этот тоже:

Беда английского футбола в том, что все думают, что он Стэнли Мэтьюз. Не ведите мяч, бегите с ним; бежать провоцировать.

Для любого, кто называет себя футбольным менеджером, быть безработным, вероятно, является положением по умолчанию. Потеря работы — или уход с нее, потому что вы считаете ее невыносимой — так же неизбежна, как забить несколько голов в свои ворота, если вы хороший номер четыре. Как однажды сказал Платон, дерьмо просто случается. Всегда больно покидать футбольный клуб, которым вы руководили, но высокие награды за успех означают, что существует также высокий риск неудачи. То же самое и с инвестициями; всякий раз, когда я встречаюсь со своим финансовым консультантом за ланчем, он всегда напоминает мне о пяти уровнях аппетита к риску. Это: Отверженный, Минимальный, Осторожный, Открытый и Голодный. Как инвестор я бы охарактеризовал себя как осторожного, предпочитающего безопасные варианты, которые имеют низкую степень риска и могут иметь лишь ограниченный потенциал прибыли. Но футбол очень разный. Футбол — это последний уровень: если ты не жадный до риска, тебе нечего делать менеджером. Любой, кто сомневается в этом, должен посмотреть на цвет волос Моуринью или обратить внимание на морщины на лицах Арсена Венгера и Мануэля Пеллегрини. Откровенно говоря, только когда вы потеряли работу, вы можете по-настоящему сказать, что сделали все возможное, как менеджер. Но давайте смотреть правде в глаза, сегодняшний управленческий изгой может быстро превратиться в завтрашнего мессию. Брайан Клаф — лучший пример менеджера, который потерпел неудачу в одном клубе, но блестяще преуспел в другом. Заманчиво представить, что «Лидс Юнайтед» мог бы выиграть два Кубка европейских чемпионов подряд, если бы только они сохранили веру в Клафа. На самом деле я в этом уверен.

Тем не менее, тяжело быть вне футбольного менеджмента. Летом было не так сложно, но сейчас, когда сезон в самом разгаре, я просто хочу быть на тренировочной площадке с командой, даже если я просто собираю шишки. Я очень скучаю по игре. Я скучаю по ребятам из «Лондон Сити» еще больше. Иногда я так скучаю по команде, что меня физически тошнит. Прямо сейчас я чувствую себя плохо определенным как личность. Как будто у меня нет смысла. Этиолированный. Это хорошее слово для описания того, что значит быть безработным менеджером: это означает кого-то, кто потерял свою силу или сущность, а также это означает бледность и изможденность из-за недостатка света. Именно так я себя чувствую: этиолированный. Просто не используйте такое слово в MOTD , иначе они никогда не попросят вас вернуться. Я могу только представить, сколько твитов я получу об использовании такого слова.

Дело в том, что вы являетесь менеджером только тогда, когда управляете, как сказал бы Гарри Реднапп. Когда вы этим не занимаетесь — когда вы выступаете в качестве эксперта на MOTD или в качестве гостя на «Вопросе спорта» — кем именно вы являетесь? Я не уверен, что я вообще что-то. Но вот еще один твит, который, я думаю, очень хорошо это описывает:

Теперь, когда ты уехал из Сити, Мэнсон, ты обнаружишь, что ты просто еще одна шлюха в футболе.

Да, это точно. Я просто еще одна пиздёнка в футболе. Это хуже, чем быть актером, работающим официантом, потому что никто не знает, когда ты «отдыхаешь». Но когда ты безработный менеджер, весь мир и его гребаная собака, кажется, знают об этом. Как тот парень, который сидел рядом со мной в самолете до Эдинбурга этим утром.

«Я уверен, что вы скоро найдете другую работу в управлении», — ободряюще сказал он. «Когда Дэвида Мойеса уволили из «Юнайтед», я знал, что скоро он вернется в топ-клуб. То же самое будет и с тобой, попомни мои слова.

«Меня не уволили. Я ушел в отставку.'

«Каждый год это одна и та же старая игра в музыкальные стулья. Знаешь, Скотт, я думаю, люди должны помнить, что менеджеру нужно время, чтобы исправить ситуацию, когда дела в клубе идут неважно. Но если вы дадите менеджеру это время, то довольно часто он докажет, что его оппоненты ошибались. В девяти случаях из десяти менеджер оказывается просто козлом отпущения. То же самое и в бизнесе. Возьмите Маркс и Спенсер. Сколько генеральных директоров было в Marks & Spencer после ухода сэра Ричарда Гринбери в 1999 году?

— Я не знаю.

«Проблема не в менеджере, а во всей модели розничного бизнеса. Дело в том, что люди не хотят покупать одежду там, где покупают бутерброды. Я прав или прав?

Глядя на одежду моего попутчика, я не был в этом уверен. В своем коричневом костюме и лососево-розовой рубашке он выглядел точь-в-точь как бутерброд с креветками, но я вежливо кивнула и надеялась, что настанет момент, когда я смогу вернуться к чтению захватывающей книги Роя Кина на своем Kindle. Этого так и не произошло, и я вышел из самолета, жалея, что не надел кепку и очки, как Ян Райт. Мне не нужны очки. А я не люблю кепки. Но еще меньше я люблю болтать о футболе с незнакомыми людьми. Выглядеть пиздой намного лучше, чем провести весь полет, разговаривая с ней.

Было очень странно вернуться в Эдинбург после стольких лет отсутствия. Я должен был чувствовать себя здесь как дома — в конце концов, это было место, где я провел большую часть своего взросления, — но я этого не сделал. Я не мог чувствовать себя более чуждым или неуместным. Не только прошлое сделало Шотландию чужой для меня страной. Это также не имело особого отношения к недавнему референдуму. В детстве я не разделял неприязни шотландцев к англичанам и уж точно не разделял ее сейчас, тем более, что решил жить в Лондоне. Нет, было что-то еще, что заставляло меня чувствовать себя отделенным, что-то гораздо более личное. Правда заключалась в том, что мне никогда не позволяли чувствовать себя настоящим шотландцем из-за цвета моей кожи. Все дети в моем классе в школе были веснушчатыми зеленоглазыми кельтами. Что касается меня, то я был наполовину черным — или, как меня называли шотландцы, «полукровкой», — поэтому меня и прозвали Растусом. Даже мои учителя в Эдинбурге называли меня Растусом, и хотя я бы никогда этого не показал, это было больно. Много. И мне всегда казалось забавным, что в ту минуту, когда я прибыл в школу в Англии — с шотландским акцентом, давно соскобленным с подошвы моего ботинка, — мое прозвище должно было стать Джоком. Не то чтобы мальчики из Нортгемптонской школы для мальчиков тоже не были расистами, но они были намного менее расистами, чем их шотландские сверстники.

Мне повезло, что у меня есть место в совете директоров компании моего отца, на которое я могу опереться, но это, конечно же, не помешало мне немного разобраться в себе, чтобы посмотреть, что там происходит. Мой агент, Темпест О'Брайен, был твердо уверен, что для меня важно видеть как можно больше людей.

«Не только ваши достижения делают вас пригодными для работы, — сказала она мне, — это вы, весь пакет GQ . Ты один из самых красноречивых и умных людей, которых я знаю, Скотт. Боже, чуть не сказал я в футболе, но это мало что говорит, не так ли? Кроме того, я думаю, очень важно, чтобы люди видели, что вы не сидите сложа руки и живете за счет своих заработков — которые, согласно газетам, значительны — как директор Pedila Sports. Поэтому важно, чтобы вы преуменьшали это. Если люди думают, что вам не нужно работать, они попытаются купить вас по дешевке. Итак, первое место, куда я собираюсь отправить тебя, это Эдинбург. В Hibs есть работа. Никто не будет пытаться купить вас дешевле, чем команду в шотландском чемпионате. Я знаю, что твой отец был человеком «Хартс» насквозь, но ты должен пойти и поговорить с ними, потому что это хорошее место для начала. Лучше делать ошибки и оттачивать навыки собеседования там, где это не будет иметь значения, чем в более важном месте, где это будет иметь значение, вроде Ниццы или Шанхая.

'Шанхай? На кой черт мне ехать в Шанхай?

— Ты видел Скайфолл ? Фильм о Бонде? Шанхай — один из самых футуристических городов мира. А место просто купается в деньгах. Это может быть хорошим опытом для вас, чтобы работать там. Особенно, если они начнут скупать футбольные клубы в Европе. И ходят слухи, что они хотят сделать именно это. Китайцы умеют делать, Скотт. Может сделать и сделает, наверное. Когда русские устанут владеть клубами или когда рубль окончательно рухнет и им придется продавать, кому они собираются продавать? Китайцы, конечно. Через двадцать лет китайцы станут экономической сверхдержавой номер один в мире. И когда Китай будет править миром, столицей этого мира станет Шанхай. Новый трамвай начали строить в декабре 2007 года, и менее чем через два года он был открыт. Сравните это с эдинбургским трамваем. Сколько времени это заняло? Семь лет? На это потрачен миллиард фунтов, а они до сих пор ворчат из-за гребаной независимости.

Трамвай, который должен был ехать из аэропорта Эдинбурга до остановки через дорогу от моего отеля, в то утро не работал; Отключение электричества, сказали они. Так что я получил автобус. Это было неблагоприятное начало. И Темпест был прав и в другом: они все еще ворчали из-за независимости.

Я зарегистрировался в отеле Balmoral, съел несколько устриц в близлежащем Café Royal, а затем пошел по Лейт-Уок в сторону Истер-роуд, чтобы посмотреть, как Hibs играет в Queen of the South. Земля и поле были лучше, чем я помнил, и я предположил, что там было от двенадцати до пятнадцати тысяч — большая разница с рекордной посещаемостью в шестьдесят пять тысяч в 1950 году, когда «Хибс» играли со своим местным соперником «Хартс». Это был холодный, но прекрасный день, как раз подходящий для игры в футбол, и, хотя хозяева играли лучше на протяжении большей части матча, они не смогли воспользоваться своими шансами. Пол Хэнлон и Скотт Аллан оба подошли близко, и Хибс потерял шанс сравняться по очкам со стороной, которую они должны были обыграть с легкостью. «Куинз» выглядели счастливыми, уйдя с очком в нулевой ничьей, что не понравилось фанатам Эдинбурга. Джейсон Каммингс был едва ли не единственным игроком, который впечатлил меня, когда его бросок с тридцати ярдов отразил вратарь «Куинз» Зандер Кларк, но это была менее чем запоминающаяся игра, и судя по тому, что я видел, Хибс, которые были более чем на десять очков отставая от лидеров лиги, Хартс, казалось, обречены провести еще один год вне SPL.

Я вернулся в отель, заказал чаю, которого так и не дождался, принял горячую ванну, вздремнул, просматривая результаты футбольных матчей и сериал « Строго для дебилов» , а затем зашел за угол в ресторан под названием «Ундина», где договорился о встрече. Мидж Мейкледжон, который был одним из директоров клуба. Это был приветливый мужчина с большой рыжеволосой головой и зелеными глазами. На его лацкане был герб Хибса, который напоминал мне, сколько лет клубу на самом деле: 1875 год. И, конечно же, эта славная традиция была основной частью проблемы клуба. Из любой старой клубной проблемы.

Мы немного поговорили о футболе и выпили отличный Сансер, прежде чем он спросил меня, что я думаю об игре и, что более важно, о самих Hibs.

«Простите меня, — сказал я ему, — ваши проблемы не на поле, а в зале заседаний». У вас было сколько — семь? — менеджеры через десять лет? Кто, вероятно, сделал все возможное в данных обстоятельствах. Ваш менеджер отлично справляется со своей работой, и ситуация не улучшится, пока вы не решите фундаментальную проблему, заключающуюся в том, что футбольные клубы похожи на региональные газеты. Их просто слишком много. Цены растут, а количество читателей уменьшается. Слишком много газет конкурируют за слишком мало читателей. То же самое и с футболом. Слишком много клубов конкурируют не только друг с другом, но и с телевидением. У вас сегодня было около двенадцати тысяч, а у некоторых ваших игроков по две-три штуки в неделю, а то и больше. Ваш фонд заработной платы должен занимать две трети ваших ворот. Что оставляет текущие расходы и банк. Ваш бизнес умирает на ногах. Полная занятость в футболе просто не подходит ни для вас, ни, если уж на то пошло, почти для всех шотландских клубов, за исключением второго».

'Так что вы говорите? Что мы должны просто сдаться?

'Нисколько. Но, как я понимаю, у вас есть два варианта, если вы хотите выжить как клуб. Либо вы делаете то, что делают некоторые шведские клубы, такие как «Гетеборг», где большинство игроков подрабатывают малярами и декораторами. Или есть то, что французский философ, говоря о чем-то другом, называет «отвратительным решением». Решение, которое имеет полное деловое значение, но сторонники которого будут взывать к твоей голове, Мидж и всем остальным в твоем совете».

'Что это такое?'

«Слияние. с сердцами. Создать новый Эдинбургский клуб. Эдинбург Уондерерс. Мидлотиан Юнайтед.

'Ты, должно быть, шутишь. Кроме того, это рассматривалось ранее. И отвергнут.

'Я знаю. Но это не значит, что это неправильное решение. Эдинбург не Манчестер, Мидж. Он едва может поддерживать одну хорошую команду, не говоря уже о двух. Вы используете активы одного клуба, чтобы погасить долги и построить будущее для них обоих. Это простая экономика. Единственная проблема в том, что племена не любят экономику. А Hibs и Hearts — два старейших племени в Шотландии. Послушай, это сработало для Инвернесса Кэлли Тистл. Менее чем за двадцать лет они объединили два клуба-неудачника и перешли из третьего шотландского дивизиона во второе место в SPL. Дело о слиянии неопровержимо. Ты знаешь это. Я знаю это. Даже они — сторонники — знают это в своих головах. Беда только в том, что они думают не головой, а сердцем. Прошу прощения за выражение.

«Эти люди не похожи на других людей, — сказал Малыш. «Они умеют ненавидеть и, что более важно, умеют причинять боль. Вероятно, мне придется обратиться за защитой в полицию. Покинуть город. Мы все хотели бы.

— Тогда, цитируя рядового Фрейзера, вы обречены. Обречены, говорю вам. То же самое и с большинством клубов на севере Англии. Их сдерживают также история и традиции. Есть такая сингулярность, называемая Премьер-лигой Barclays, которая деформирует все, что к ней приближается, и которая всасывает в свою массу все, что есть в английском футболе. Большие клубы становятся более успешными, а бедные исчезают. Кто захочет пойти и заплатить двадцать фунтов, чтобы посмотреть, как «Нортгемптон Таун» набивается, когда вы можете поддержать «Арсенал», не выходя из собственного дома? Это физика футбола, Мидж. С законами вселенной не поспоришь.

— Это всего лишь игра, — сказал Малыш. — Вот о чем иногда забывают эти чертовы люди. Это всего лишь игра.

— Но для них это единственная кровавая игра.

Я вернулся в отель, чтобы посмотреть MOTD , но это вряд ли стоило того, так как все матчи были шотландскими. Не то, чтобы из-за международных обязанностей были какие-либо матчи английской премьер-лиги, а это означало, что я, по крайней мере, был избавлен от наблюдения за тем, как «Арсенал» упустил преимущество в три гола, как они недавно сделали против «Андерлехта» в Лиге чемпионов. Это огорчило меня гораздо меньше, чем могло бы. Дело в том, что с тех пор, как я стал смотреть на футбол глазами обычного болельщика, я начал ценить что-то действительно прекрасное в красивой игре. Это так: научиться проигрывать — важная часть того, чтобы быть фанатом. Проигрыш учит вас, по словам Мика Джаггера, тому, что вы не всегда можете получить то, что хотите. Это важная часть человеческого бытия — возможно, самая важная часть из всех. Научиться справляться с разочарованием — вот что мы называем характером. Думаю, Редьярд Киплинг был почти прав. В жизни это помогает одинаково хладнокровно относиться к триумфам и бедствиям. Древние греки знали, какое значение боги придавали нашей способности впитывать. У них даже было для этого слово, которого у нас не было: высокомерие. Умение смириться с этим делает вас мужчиной. Иное вам скажут только фашисты. Я предпочитаю думать, что это и есть истинный смысл часто цитируемого высказывания Билла Шенкли о жизни и смерти. Я думаю, что на самом деле он имел в виду следующее: характер и песок важнее, чем просто победа и поражение. Конечно, вы никогда не сможете сказать столько, пока вы менеджер клуба. Существует так много философии, которую каждый может воспринять в раздевалке. Такое дерьмо может сработать на центральном корте Уимблдона, но не сработает на Энфилде или Олд Траффорд. Достаточно трудно заставить одиннадцать человек играть как один, не сказав им, что иногда проиграть — это нормально.


2

Темпест О'Брайен была одной из трех женщин-футбольных агентов, участвовавших в игре. Другой была Рэйчел Андерсон, которая знаменито — и успешно — подала в суд на Ассоциацию профессиональных футболистов, когда ей запретили вход на ужин PFA в 1997 году, несмотря на то, что она была футбольным агентом, зарегистрированным в ФИФА. Именно Рэйчел разрушила барьеры в игре для таких людей, как Темпест, которую я назначил своим агентом как раз перед тем, как начал работать с Зарко в Лондон-Сити. Прежде чем стать футбольным агентом, Темпест работал в Brunswick PR и International Management Group. Она была умна, очень хороша собой и заставляла всех, кого встречала, чувствовать себя такими же умными, как и она. Футбол может быть менее расистским, чем раньше, но, как показали в 2011 году такие игроки, как Энди Грей и Ричард Киз, он по-прежнему остается оплотом сексизма. Я должен знать; иногда я сам немного сексист, но как темнокожий человек в футбольном менеджменте я считал своим долгом помочь разрушить некоторые барьеры, предоставив Темпесту шанс представлять меня. Я пожалел об этом только один раз. Мы были на вечеринке по случаю вручения «Золотого мяча» в Цюрихе пару лет назад, оба остановились в отеле Baur au Lac, и чуть не легли спать вместе. Она хотела, и я хотел, но как-то возобладал здравый смысл, и нам удалось закончить вечер наедине и в своих комнатах. Она немного похожа на Кэмерон Диаз, так что у вас будет довольно хорошее представление о том, почему — по крайней мере, в то время — я сожалел, что не пошел с ней в постель, как мог бы сделать любой мужчина. Второй идеей Темпеста была работа в OGC Nice.

«Вообще-то, — призналась она, — я не уверена на сто процентов, что есть работа, и, может быть, они сами не уверены. Они французы и разыгрывают свои карты довольно близко к груди. Кроме того, мой французский не так хорош, поэтому я не могу читать между строк сказанного. Ваш французский намного лучше моего, поэтому я ожидаю, что вы догадаетесь, как обстоят дела на самом деле. Но это приятно, и они относятся к первой лиге, так что вам не будет никакого вреда, если вы встретитесь с ними и заметите, что вы идеально подходите для работы там. Если не сейчас, то, возможно, в будущем. Я не могу представить себе более красивое место для работы. Они предлагают встретиться с тобой в Париже, потому что в эту субботу они играют с ПСЖ. Это должна быть хорошая игра. В любом случае, возьмите Луизу. Останься где-нибудь в хорошем месте. Займитесь сексом в дорогом отеле. '

Все это были хорошие советы, и мою подругу Луизу Консидайн не пришлось долго уговаривать. Детектив-инспектор столичной полиции, у нее было много отпусков из-за нее, и поэтому мы сели на «Евростар» в Париж рано утром в субботу в ноябре.

«Знаешь, тебе не обязательно приходить на игру, — сказал я ей. — На вашем месте я бы пошел за покупками в «Галери Лафайет» или сходил в новый музей Пикассо.

— Ну, по крайней мере, ты не сказал мне пойти и купить себе дорогое белье, — сказала она, закатывая глаза. — Или пойти и сделать прическу. Думаю, я должен радоваться этому.

'Я сказал что-то не то?'

«Какой девушкой я была бы, если бы оставила тебя на одну минуту в эти выходные? Я хочу, чтобы мы вместе спали, вместе купались и вместе ходили на футбол. Но у меня есть только одно условие. И это это. Что ты оставил свою ужасную пижаму дома.

— Они шелковые, — возразил я.

— Меня не волнует, принадлежали ли они когда-то Людовику XIV. Мне нравится чувствовать твою голую кожу на себе в постели. Прозрачный?'

— Да, инспектор.

Поезд был полон людей, направлявшихся в Париж за покупками к Рождеству, и среди них были несколько шумных футбольных болельщиков, которые заметили меня в зале международных отправлений на Сент-Панкрас и подхватили припев:

«Ты ушел, потому что ты дерьмо, Ты ушел, потому что ты говно, Скотт Мэнсон, Ты ушел, потому что ты дерьмо».

Что было не так уж и плохо, учитывая все обстоятельства. Я слышал о себе намного хуже, чем это. Кроме того, я был тем, кто ехал на Северный вокзал с красивой блондинкой под руку, даже если она была копом.

'Это беспокоит тебя?' она спросила.

'Неа.'

'Хороший. Потому что сейчас я уполномочен арестовывать только тех, кто сидит в Твиттере. Преследование настоящих головорезов и преступников больше не является правильным и эффективным использованием времени полиции».

— Я почти могу в это поверить.

'Это правда.'

По прибытии мы заселились в отель и сразу же пошли обедать. Даже в Париже бывают времена, когда еда важнее всего, хотя Луиза видела это не совсем так.

— Soupe à l’oignon — это то, что нужно иметь перед матчем, — сказал я. — Не говоря уже о кассуле и хорошей бутылке рислинга.

«Я могу придумать еще кое-что, что мне хотелось бы иметь внутри себя», — сказала Луиза. — Как только мы закончим обед, я хочу, чтобы ты отвел меня обратно в комнату и оттрахал меня в задницу.

И вот после отличного обеда мы вернулись в гостиницу; было как раз время, чтобы трахнуть ее в жопу, прежде чем сесть на метро от Альма-Марсо до Порт-де-Сен-Клу.

Мне нравилось ходить на футбольный матч в метро. Меня никто не узнавал, и я словно снова стал обычным фанатом — даже в Эдинбурге я сделал несколько остроумных замечаний по пути по Лейт-Уок к Истер-роуд. Фанаты «ПСЖ» в вагоне метро определенно пахли вполне реально; это было похоже на бар там. Но они вели себя хорошо, и я не видел никаких признаков хулиганского элемента, который должен был существовать в ПСЖ и который в 2006 году привел к тому, что один болельщик был застрелен парижской полицией после расистского нападения на болельщика «Хапоэль Тель-Авив». . Миллуолла может раздражать тот факт, что они никому не нравятся, но нужно сказать, что никто не ненавидит их настолько, чтобы застрелить. Во всяком случае, еще нет.

За пределами Парка де Пренс на улицах было больше полицейских, чем любовных замков на мосту Искусств. Они выглядели так, будто тоже имели в виду дело. Большинство из них были вооружены и одеты для беспорядков, что казалось маловероятным: не Ницца, а Марсель, который в настоящее время лидирует в Лиге 1, были самыми непримиримыми соперниками ПСЖ.

— Они не рискуют, — сказала Луиза, — не так ли?

«Каждый раз, когда я приезжаю в Париж, мне кажется, что копов стало больше, чем было раньше. Я думаю, если вы ищете работу во Франции, жандармерия, вероятно, лучшее место для начала. Похоже, французское правительство не доверяет народу.

— Можешь ли ты винить их? Это было похоже на то, как Луиза защищала полицию другой страны. «Между 1789 и 1871 годами в этом городе было пять революций. Иногда кажется, что каждые выходные проходят демонстрации. Французы — непокорная толпа.

«В англоязычном мире есть из-за чего бунтовать. Я восхищаюсь их решимостью сохранить то, что делает их французами. Мы могли бы сделать с немного больше этого в Англии. Может быть, извлечь урок из шотландцев. Проведите референдум о том, хотим ли мы выгнать их из Великобритании. Что-то вроде того.'

«Вы думали о вступлении в UKIP?» она сказала.

Olympique Gymnaste Club Nice Côte d'Azur был одиннадцатым из двадцати в Лиге 1, а Paris Saint-Germain был вторым. «Ницца», основанная в 1904 году, была старым клубом на семь десятилетий, и ее дела шли гораздо лучше, чем можно было ожидать от распродажи игроков летом. «Париж» не проиграл ни одного футбольного матча с начала сезона, и хотя я приехал во Францию в надежде увидеть Тьяго Силву, Давида Луиса и Златана Ибрагимовича в игре за «ПСЖ», именно девятый номер парижанина Жером Дюма произвел на меня впечатление. меня больше всего. Он был быстр, как смазанная маслом молния, и столь же непредсказуем, а его левая нога была такой милой, как любая другая, которую я когда-либо видел; больше всего он мне напомнил Лионеля Месси. Казалось странным, что ходили слухи, что он продается. Он был полон бега и мог бы забить, если бы было больше взаимопонимания между ним и Эдинсоном Кавани, которого прозвали «матадором» из-за его яркого стиля на поле. Златан мог забить единственный гол — с пенальти, — но парижане не убедили, и после гола на семнадцатой минуте «ПСЖ» необъяснимо снял ногу с газа, оставив инициативу Нисуа, которому, похоже, не повезло. прочь с точкой.

Мы вернулись в «Плаза» и быстро приняли душ перед тем, как пойти поужинать.

На следующее утро я оставил Луизу в постели и пошел завтракать с Жераром Дантоном, который был одним из директоров OSG Nice. Это был красивый, хорошо одетый мужчина лет сорока, и я была рада, что решила последовать совету Луизы и надеть синий блейзер, рубашку и новый галстук от Шарве, которые она купила мне накануне. Мы говорили по-французски. Это язык, на котором я люблю говорить, хотя мои испанский и немецкий лучше.

— Хороший отель, — сказал Дантон. — Сам я здесь не останавливался. Обычно я останавливаюсь в отеле Meurice. Но я думаю, что предпочитаю это.

— Моя девушка, вероятно, согласится с вами. И, конечно, это очень удобно для метро».

Он нахмурился, как будто не вполне понимал, почему кто-то, остановившийся в Плазе, может думать, что Метро вообще важно.

— Я приехал на матч на метро, — добавил я.

— Вы добирались на метро до Парка де Пренс? Он казался удивленным, как будто никогда не думал сделать это сам.

«Быстрее, чем машина. Мне это совсем не понадобилось. Кроме того, я люблю ходить на матчи в метро. В Лондоне я не могу этого сделать. Во всяком случае, не на данный момент. Я бы получил слишком много палки.

Он выглянул из окна во двор гостиницы. — Что они там строят?

— Похоже, это каток.

Дантон вздрогнул. «В Париже для меня слишком холодно, — сказал он. «Я предпочитаю юг. Насколько я понимаю, вы были в Ницце.

'Много раз. Я люблю Ривьеру. Особенно Ницца. Это единственная часть Лазурного берега, которая напоминает настоящий город».

«Со всеми проблемами, которые это приносит».

'Не все. У вас самый приятный климат в Европе. В Испании и Италии слишком жарко. Ницца — это Златовласка. В самый раз.'

'Скажи мне. С какой стати ты уехал из Сити? У тебя там так хорошо получалось.

«Я любил клуб, это правда, и я скучаю по нему все больше и больше. Наверное, я был идеалистом. Можно сказать, я верил в определенный стиль футбола. И, возможно, я был недостаточно прагматичен».

— Это очень дипломатичный ответ.

— Боюсь, это единственное, что вы получите. Право, лучше мне больше ничего не говорить. Со времен Тони Блэра и Джорджа Буша дипломатия имеет привычку звучать как ложь».

'Очень хорошо. Что вы думаете о нашем футболе?

«Первые полчаса были трудными для вас. Нигде, кроме Парка де Пренс, такого штрафа не было бы. Но Грегуар Пюэль очень хорошо организовал своих игроков, и вы выдержали бурю, которая, к счастью, была короткой. Честно говоря, они позволили вам вернуться в игру, хотя должны были ее закрыть. Если вы будете играть с той же интенсивностью, что и во втором тайме, вас ждет хороший сезон, мистер Дантон. Учитывая, что вам не хватало некоторых ключевых игроков, я думаю, вы сделали очень хорошую игру. Им повезло, что они набрали три очка».

«И все же у нас было всего одно очко в наших последних четырех матчах. Как мы можем все исправить? Каков наилучший путь вперед для Ниццы? Что случилось?

— По-моему, ничего. Вообще ничего. Просто у вас нет катарских денег, чтобы разбрасывать их, как конфетти, на таких, как Кавани, Ибрагимович, Луис, Сильва или Дюма. «ПСЖ» купил свое второе место, как «Манчестер Сити» купил свое. Если бы у вас был хоть один из этих игроков, для вас все могло бы быть совсем по-другому. У вас есть лишние тридцать пять миллионов, чтобы купить Жерома Дюма? Потому что я слышал, что «ПСЖ» может попытаться избавиться от него в январе».

Дантон покачал головой. «У нас было трудное лето. Нам пришлось существенно сократить фонд заработной платы. Мы не могли позволить себе такую цену». Он пожал плечами. «Никто не может, если только у них нет папы-араба или русского, который купит им все торты, которые они хотят».

«Нефтяные деньги все искажают. Не только футбол. Оглянитесь вокруг этого отеля. Здесь останавливаются люди, которые тратят деньги так, будто в них нет никакого смысла».

'Истинный. Но то же самое и в «Мерисе».

Я пожал плечами. — Вы бьете выше своего веса, мистер Дантон. Пуэль хорошо работает. Я уверен, что я не мог бы сделать лучше, чем он. Не с вашими ресурсами. Ваш вратарь Муэз Хассен сделал отличный сейв. Он держал тебя в игре. И если бы Эйссерик забил, у нас был бы совсем другой разговор. В первом тайме мяч обжигал тебе ноги. Во втором вы начали получать удовольствие. Я не вижу многого, что нужно изменить. За исключением, может быть, того, что вы должны сказать своим игрокам немного больше свободы и наслаждаться игрой. Все это заставляет меня задаться вопросом, зачем вам нужна была эта встреча.

'Рассматривание ветрин. Как и все в Париже. Кто может позволить себе что-то еще в этом городе? Кроме русских и арабов.

«Не забывайте о китайцах. У них может быть немного меньше денег, чем у русских и арабов, но похоже, что они тратят их в Париже больше».

— Не каждый будет достаточно прямолинеен, чтобы сказать то, что вы сказали, мистер Мэнсон. Особенно когда он безработный. Такая честность многое говорит о характере мужчины. По той же причине я восхищаюсь человеком, который не слишком гордится метро. Итак, я надеюсь, вы позволите мне оплатить ваши выходные. Дело в том, что этим утром вы, вероятно, сэкономили мне немало денег. И я ценю это больше всего. Особенно в Париже.


3

Шанхай лучше всего увидеть ночью, когда огромный, освещенный неоновым светом город выглядит как сказочная шкатулка с драгоценностями, обтянутая черным бархатом, полная блестящих красных рубинов, сверкающих бриллиантов и ярко-синих сапфиров. Темпест был прав. Это было так же, как Skyfall , за исключением того, что я не планировал никого убивать. Да никто бы и не заметил, наверное. Я никогда не видел столько людей. Население Шанхая составляет двадцать миллионов человек, и трудно представить, что каждый человек имеет какое-то реальное значение. Точно так же трудно точно знать, что происходит. Все выглядит как большой мегаполис, но когда вы не можете толком ничего прочитать, легко почувствовать себя потерянным и не в своей тарелке. Это и тот факт, что мне было трудно отличить китайцев друг от друга, что не является расизмом, если вы понимаете, что у них, вероятно, такие же проблемы с людьми на Западе.

Моим хозяином был китайский миллиардер Джек Конг Цзя, который связался с Tempest и пригласил меня приехать и управлять его футбольным клубом Shanghai Xuhui Nine Dragons по шестимесячному контракту. JKJ, как его обычно называли, владел горнодобывающей компанией «Девять драконов» и, по слухам, имел состояние в шесть миллиардов долларов, что объясняет, почему я поселился в президентском люксе стоимостью восемь тысяч фунтов за ночь на восемьдесят восьмом этаже отеля Park Hyatt. один из самых высоких отелей в мире.

«Джек Конг Цзя предположительно находится на рынке, чтобы купить английский футбольный клуб», — объяснил Темпест еще в Лондоне. «Он ищет не просто менеджера в Шанхае, но и кого-то, кто разбирается в английском футболе и может помочь ему в этом, так что было бы хорошо, если бы вы с ним поладили».

'Который из? Есть идеи?'

«Чтение. Лидс. Фулхэм. Выбирайте. Владение футбольным клубом не для слабонервных, это точно. Вам может понадобиться девять драконов, чтобы набраться смелости сделать это.

— Не знаю, хочу ли я работать с другим иностранным миллиардером, — сказал я. — Я работал на одного раньше, помнишь? И мне это не понравилось.

«Именно поэтому шестимесячный контракт в Шанхае был бы хорошей идеей. Так вы сможете решить, подходите ли вы друг другу или нет. Слушай, Скотт, этот парень может быть следующим Романом Абрамовичем или Шейхом Мансуром, и давайте будем реалистами, других предложений сейчас нет».

'Истинный. Но не то чтобы мне нужны деньги. Я могу позволить себе дождаться подходящего предложения. И я не уверен, что это правильно для меня. Я даже не говорю по-китайски.

«Я разговаривал с ним только по телефону, но мистер Цзя прекрасно говорит по-английски, так что это не проблема. И половина команды из Европы».

Я хмыкнул. «Я все время думаю, что в Германии есть клуб, которым я мог бы управлять. В конце концов, я свободно говорю по-немецки. Мне там нравится.

— Вы не были в Шанхае, не так ли? она спросила.

'Нет.'

«Я считаю, что уйти от этого — все равно что повернуться спиной к будущему».

— Вы говорите исходя из опыта?

'Нет.'

— Тогда ты угадываешь.

«Назовите это интуицией. Слушай, Скотт, одна из причин, по которой ты нанял меня, заключалась в том, что у меня была возможность в почти исключительно мужском мире. Это означает, что вы должны признать, что я собираюсь мыслить нестандартно. Я также должен сказать вам, что мне нужно зарабатывать на жизнь, и если я собираюсь представлять вас, я должен напомнить вам, что прямо сейчас я зарабатываю десять процентов ни с чем. Поэтому, пожалуйста. Дайте этому шанс. Она взяла мою руку и нежно поцеловала. — И постарайся взбодриться, Скотт. Улыбка. Все наладится, я в этом уверен».

'Все в порядке. И ты, пожалуй, прав. Я пойду.'

— И когда доберешься туда, не отговаривай себя от работы, как в Париже. Постарайся не быть таким уж честным. Нынешний менеджер команды Никола Сальери уже ушел в отставку. Мистер Цзя, кажется, высокого мнения о вас. Все, что вам нужно сделать, это пойти на матч и послушать, что он скажет.

Г-н Цзя встретил меня в роскошной частной ложе стадиона «Ю Гарден», вмещающего тридцать тысяч человек, где «Шанхай Сюхуэй» — одетый в сине-красную домашнюю форму, подозрительно похожую на «Барселону», — принимал «Гуанчжоу Эвергранд». Это был красивый мужчина лет тридцати с небольшим, в очках Майкла Кейна, с американским акцентом, с инкрустированными бриллиантами часами величиной с корона королевы и с маленьким китайским флагом на лацкане костюма. За нами внимательно следили восемь красивых китайских девушек с улыбками, которые были шире, чем их маленькие черные мини-платья. Они наливали нам напитки, приносили нам еду, зажигали бесконечные сигареты мистера Цзя и заботились о его крупных и почти непрерывных ставках по ходу игры. Он пил шампанское «Круг» — все время, кажется, и я думал, не потому, что оно ему нравилось, а потому, что оно было самым дорогим. Я ограничился китайским пивом — Циндао — потому что оно мне нравилось и потому что я хотел сохранить ясную голову для бизнеса и игры. Но на самом деле мы были так высоко над полем, что было трудно следить за матчем. Имена игроков на футболках были желтыми и написаны на китайском языке, и хотя у них тоже были номера, программа тоже была на китайском, так что я почти не знал, кто есть кто.

— Тебе нравится Шанхай? он спросил. — Ваш номер в отеле? Вам все нравится?

«Да, все отлично, мистер Цзя».

— Я хочу, чтобы тебе здесь понравилось. Это будущее, мистер Мэнсон. Невозможно быть здесь и не думать так, согласны?

«Разве не Конфуций сказал, что пророчество всегда трудно — особенно когда это пророчество о будущем?»

Мистер Цзя рассмеялся. — Ты знаешь Конфуция? Это хорошо. Не многие менеджеры могут цитировать Конфуция. Даже в Китае.

Я скромно пожал плечами. У меня была идея, что было много известных имен, которые якобы придумали эту поговорку, в том числе Конфуций, но я не хотел оскорблять г-на Цзя, предположив, что теперь это цитата, которую можно найти внутри любого рождественского печенья. .

«Я был большим поклонником лондонского Сити, — продолжал он.

'Я тоже. Все еще я.

— О Жоао Зарко и о себе. Честно говорю вам, что если бы мистер Зарко был еще жив, то он мог бы сидеть здесь сейчас.

— Зарко был лучшим менеджером в Европе, — сказал я. — Если не весь мир.

«Это и мое мнение», — сказала Цзя. — Но я также думаю, что ты — следующая лучшая вещь. Что если бы ты остался в Лондон-Сити, ты бы добился величия. Конечно, может оказаться, что их потеря может стать моей выгодой.

Г-н Цзя позволил одной из девушек-хозяек снова наполнить его стакан. Пока она это делала, его рука скользнула вверх по ее юбке и задержалась там на мгновение, но она не вздрогнула, и улыбка застыла на ее лице. Очевидно, она привыкла к такому поведению в стиле «Игры престолов». И у меня возникло ощущение, что она бы и глазом не моргнула, если бы я скопировал его поведение и сделал то же самое. Но мои руки так и остались сжимать стакан с пивом.

«До меня дошли слухи, что ваш отъезд из «Сити» как-то связан с иностранным букмекерским синдикатом, — сказал он. — Что вы обнаружили, что смерть Бекима Девели в Афинах была связана со ставкой по ходу игры, сделанной в России. О, все в порядке, я не прошу вас подтверждать этот слух. Это общеизвестно здесь, в Китае. Я люблю делать ставки на себя — все китайцы любят играть в азартные игры, — но я взял за правило никогда не делать ставки на свою собственную команду. Все ставки, которые я делал, вы видели, на другие матчи, которые состоятся сегодня днем. В основном матч между нашим основным соперником Шанхай Шэньхуа и Бэйцзин Гоань. Я говорю вам это, чтобы вы знали, что я не мошенник. Однако я очень богат, а что еще можно сделать с деньгами, кроме как потратить их? У меня есть миллион юаней, зависящих от результата этого матча; это около ста тысяч фунтов стерлингов. Но ничто не мешает вам сделать ставку на Девять драконов, мистер Мэнсон. Или, если уж на то пошло, на этих собак из Гуанчжоу Эвергранд. Хотя я бы не рекомендовал. Они без своего лучшего игрока — Артуро. Бразилец? Shanghai Xuhui Nine Dragons сегодня днем почти наверняка обыграют Greens.

— Почему девять драконов? — спросил я, меняя тему. «Почему не семь или восемь? Или даже десять?

«Девять имеет то же произношение, что и слово, означающее «вечный», поэтому это очень счастливое число в китайском языке», — пояснил он. Он продолжал смотреть матч, пока говорил, матч отражался в его очках, как крошечные телевизоры. «Многим китайским императорам очень нравилось это число. Они носили девять драконьих императорских мантий и построили девять драконьих дворцовых стен. В Запретном городе вы обнаружите, что число девять влияет практически на все. Число девять и его кратные числа также нравятся простым китайцам. В День святого Валентина китаец преподнесет своей возлюбленной девяносто девять красных роз, символизирующих вечную любовь. На самом деле нет конца очарованию числа девять, которое мы, китайцы, испытываем. У меня даже есть татуировка с цифрой девять на спине. Просто чтобы моя жена действительно знала, что это я. Когда я покупал эту команду, я хотел подчеркнуть большую силу и надежду на будущее. Вот тут-то и появляется число девять и вы, мистер Мэнсон. У меня большие планы на будущее этого футбольного клуба и Китайской Суперлиги.

«Но это ничто по сравнению с планами, которые у меня есть на английский футбол. Я намерен купить известный клуб где-то в ближайшие двенадцать месяцев. К сожалению, я не могу сказать больше на данном этапе. Но этот клуб когда-то был на вершине старого английского Первого дивизиона, и я хочу, чтобы он снова стал таким. Для этого мне понадобится помощь такого человека, как вы. Мы можем делать великие дела, ты и я. Надеюсь, мы сможем заключить сделку, пока ты в Шанхае. Когда вы это сделаете, будет взиматься плата за подписание в размере одного миллиона фунтов стерлингов. У нас будет два контракта — один с Shanghai Xuhui и один с горнодобывающей компанией Nine Dragons. Это называется контрактом Инь-Ян, и так принято в Китае. Контракт с Nine Dragons будет более прибыльным, но между ними эти контракты будут приносить вам 200 000 фунтов стерлингов в неделю. Я также предлагаю вам начать работу через две недели. Вы можете остановиться в люксе председателя в отеле Grand Hyatt за мой личный счет. Это может быть ваш дом, пока вы находитесь в Шанхае. Это тоже будет в контракте».

— Двести тысяч фунтов в неделю — большие деньги, — сказал я.

'Да. Почти десять миллионов фунтов стерлингов в год. Это сделало бы вас самым высокооплачиваемым менеджером в мире. Это также является заявлением о моих намерениях. В самом большом клубе мира должен быть и самый высокооплачиваемый менеджер. Конечно, с этих денег вам не придется платить налог. Китайские налоговые ставки для иностранцев составляют сорок пять процентов. Но поскольку у вашей страны есть соглашение об избежании двойного налогообложения с Китаем, вы можете работать здесь 183 дня, прежде чем заплатите налог. Это означает, что если вы останетесь, мы также заключим контракт на 182 дня в этой стране. А потом на 182 дня в Великобританию. Таким образом, вы вообще не будете платить никаких налогов».

— Я не возражаю заплатить изрядную сумму налога, — сказал я.

— Да, но что справедливо? Мистер Цзя рассмеялся тяжелым смехом курильщика, который звучал так, будто кто-то пытается завести старую машину. — Это вопрос на четыре с половиной миллиона фунтов, не так ли? По крайней мере, в этом случае. Конечно, в мире нет правительства, где некоторые люди не говорили бы, что платят слишком много налогов».

«Послушайте, прежде чем говорить о таких вещах, не лучше ли нам поговорить о футболе?»

— Что, еще слова о футболе? Или у вас было какое-то откровение об игре с тех пор, как вы в последний раз говорили о ней? В « Матч дня» Би-би-си , не так ли?

«В этой программе я много говорил о футболе».

— Да, но в отличие от того, что обычно говорят, то, что ты сказал, было интересно.

'Я рад, что вы так думаете.'

Джиа сменил очки, достал красный кожаный блокнот «Смитсон» и пролистал страницы, наткнувшись на очень мелкий почерк на китайском.

«Мысли председателя Мао». Потом он поймал мой взгляд и улыбнулся. «Но не совсем. Я всего лишь шучу. Нет, это кое-что из того, что вы сказали, мистер Мэнсон. Например, позвольте мне увидеть, что иногда в команде может быть слишком много отличных футболистов. Что у каждого из них есть соблазн проявить себя перед менеджером, выпендриться. Что слишком много таланта может стоять на пути эффективности. Это очень китайский взгляд на вещи».

Я кивнул и вспомнил, что Би-би-си хотела услышать от меня не это. Они хотели поговорить о том, что в BPL нет чернокожих футбольных менеджеров. Мне никогда особенно не хотелось говорить об этом по той простой причине, что я не считаю себя более черным, чем я считаю себя белым. Я не хочу быть представителем этнических проблем в футболе. Сотрудник Би-би-си выглядел потрясенным, когда я предложил это, и я понял — надо сказать, с шоком, — что настоящий расизм, существующий сегодня в Британии, заключается в том, что любое количество черного в вашем макияже делает вас полностью черным. Он смотрел на меня не как на частично белого, а как на полностью черного. Любое количество черноты портит любую белизну, которая у вас может быть. Чертов BBC. У них всегда была политика, а не только спорт. Вот почему мне нравится Скай.

«Вы также сказали — что это было, давайте сделаем это правильно — вы сказали, что футбол всегда должен быть легким, но сделать так, чтобы он выглядел легким, было самой сложной задачей в современном спорте. Это относится почти ко всему великому, мистер Мэнсон. Просто посмотрите фильм, где Пикассо что-то рисует на листе бумаги. Он делает это так легко. Он производит впечатление, что любой может это сделать. Но сделать так, чтобы это выглядело легко, — это редкость. Вы были так правы в этом. Вот чего я хочу от тебя. Простой привлекательный футбол».

«Разве вы не хотите услышать мои идеи относительно будущего этого клуба?»

«Я читал вашу книгу. Я видел, как вы давали интервью по телевидению. Я смотрел вас на YouTube. Я даже слышал тебя на TalkSPORT. Всякий раз, когда я в Лондоне, я был, чтобы увидеть Лондон-Сити. Я уже знаю ваши идеи, мистер Мэнсон. Я знаю о тебе все. Как вас ложно обвинили в изнасиловании и посадили в тюрьму. Как вас в итоге оправдали. Как вы получили тренерские сертификаты, пока сидели в тюрьме, и вскоре после освобождения перешли в «Барселону». Как твой бывший отец стал успешным спортивным предпринимателем. Яблоко от яблони недалеко падает, мистер Мэнсон. Для меня очевидно, что вы - чип из старого блока. Мне кажется, что вы очень хотите добиться успеха сами по себе и не полагаться на деньги вашего отца для оплаты счетов. Я прав?'

— Вы не ошиблись, мистер Цзя, — признал я.

«Может быть, я расскажу вам свою собственную философию футбола. Что также является моей философией бизнеса. Вот почему я люблю футбол. Из футбола можно извлечь уроки, применимые на заводе и в зале заседаний. Моя философия такова, мистер Мэнсон: если вы не можете получить прибыль, убедитесь, что вы не несете убытков. Это простая экономика. На поле мы выражаем это по-разному, но по сути это одно и то же. Если вы не можете выиграть, убедитесь, что вы не проиграете. Ничья остается ничьей, а очко остается очком, и в конце сезона, когда все сводится к последней игре, и вы выигрываете лигу всего на одно очко — как «Манчестер Сити» в 2014 году — вы все равно выигрываете. Лига.'

Я кивнул. Вряд ли я хотел портить его историю, напоминая ему, что «Манчестер Сити» обыграл «Ливерпуль» с разницей в два очка, но мысль была сделана правильно. С таким же успехом можно было бы сказать, что если бы «Ливерпуль» вернулся после выездного матча с «Кристал Пэлас» не только с ничьей — как они должны были сделать после 3:0 — тогда они выиграли бы титул. Футбол содержит больше «что, если», чем сценарная встреча в Warner Brothers.

«Я также должен сообщить вам, что у вас будет бюджет в триста миллионов юаней на покупку любых новых игроков, которых вы сочтете нужным купить для «Шанхай Сюйхуэй». Это тоже будет в договоре. Это также часть моей философии: вы получаете то, за что платите». Он нашел еще одну сигарету и подождал, пока одна из девушек зажжет его. «Конечно, я знаю, что Шанхай пока не является важной частью футбольного мира. Но шанхайские деньги будут. И так далее. Я уверен, что мне не нужно говорить вам, что успех в футболе зависит от денег. К сожалению, дни, когда «Ноттингем Форест» выигрывал Кубок европейских чемпионов без больших денег, которые можно было бы потратить на лучших игроков, остались в прошлом. В футболе больше нет места романтике. Сегодня говорят деньги, а не цветы и конфеты и менеджер с хорошим оборотом речи. Хотите романтики, есть Кубок Англии. Но все остальное упирается в деньги».

'Я согласен. Я хочу, чтобы это было неправдой. Но это.'

Мы еще немного поговорили, а затем, когда матч закончился — «Шанхай Сюхуэй» выиграл со счетом 2:0, — он предложил мне прогуляться по стадиону «Ю Гарден» на следующее утро.

«Я бы предпочел не водить вас туда сейчас, так скоро после матча, — объяснил он. «Никола Сальери согласился отложить объявление о своей отставке до тех пор, пока не будет назначен новый менеджер. Итак, позвоните своему агенту, мисс О'Брайен. Обсуди это с ней сегодня вечером. Но я ожидаю вашего решения утром, мистер Мэнсон.


4

Две недели спустя, после счастливых рождественских каникул с Луизой в Австралии в Tower Lodge в Новом Южном Уэльсе, я вернулся в Шанхай.

Меня убедили не только деньги — хотя и это было достаточно убедительно. Это был шанс оказаться в начале чего-то важного в английском футболе. Он сделал несколько общих намеков о клубе, который собирался купить, что, на мой взгляд, очень походило на «Лидс». Я надеялся, что это будет Лидс. «Лидс» был единственным крупным клубом, который действительно заслуживал возвращения в Премьер-лигу. В конце концов, они были одним из первых двадцати двух клубов, проголосовавших за создание Премьер-лиги. И я не видел реальной причины, по которой «Лидс» — спящий гигант чемпионата — при правильном вложении не мог стать той великой командой, которой они когда-то были. Это сработало для «Манчестер Сити». Элланд Роуд уже был вторым по величине футбольным стадионом за пределами Премьер-лиги, вмещая почти 38 000 человек. Это было больше, чем Уайт Харт Лейн.

В международном аэропорту Пудонг меня встретил водитель типа Oddjob и одна из красивых пиарщиц Джии, которые сопроводили меня обратно в Hyatt. Девушку звали Дун Сяолянь, и она прекрасно говорила по-английски без акцента. Сидя на заднем сиденье Rolls-Royce Джии, она рассказала мне о расписании событий, которые нам предстояли в этот день. Все это звучало очень захватывающе, но еще до того, как машина тронулась с места, все пошло не так. Она вручила мне электронное письмо от Tempest, отправленное в отель, которое подтвердило мои подозрения: регистрационный взнос в миллион фунтов стерлингов до сих пор не оплачен.

«Днем у нас в отеле пресс-конференция со всеми основными китайскими СМИ», — пояснил Донг. — Я буду вашим переводчиком. У меня степень магистра английской литературы. Я работаю не по найму, и вы должны рассматривать меня как находящегося в вашем личном распоряжении, пока вы находитесь в Шанхае. По крайней мере, пока вы не найдете штатного переводчика. Что я тоже готов сделать. Я сделаю все, что вы хотите, мистер Мэнсон. Вообще ничего. Что-либо. Вам нужно будет только спросить.

— Что-то есть, — сказал я. «Мне не заплатили. Был вступительный взнос в размере одного миллиона фунтов стерлингов, который еще не появился на моем счету. Предполагалось, что к тому времени, когда я приеду сюда, в Шанхай, он уже будет оплачен. Что, мягко говоря, настораживает».

«Я поговорю об этом с мистером Цзя, как только мы доберемся до отеля», — сказал Дун.

'Спасибо.' Я просмотрел расписание, которое она мне дала. «Что это здесь?» Я спросил. — Медицинский? Я буду управлять, а не играть».

«Прежде чем приступить к работе, вы должны пройти медицинское обследование, чтобы убедиться, что у вас нет лихорадки Эбола или ВИЧ».

— Ты, должно быть, шутишь.

«Не волнуйтесь, это стандартная практика для всех африканцев, желающих работать в Китае».

— Я не африканец, — сказал я. 'Я британец. Или, если быть на сто процентов точным, шотландско-немецким. В моем паспорте написано, что я родился в Эдинбурге. Это Эдинбург в Шотландии, а не Эдинбург в Южной Африке. И уж точно не буду делать тест на Эболу и ВИЧ. Вы можете забыть об этом для начала.

— Черный мужчина из Шотландии? Это тонкость, которую китайцы и, что более важно, китайские власти не поймут. Боюсь, тесты обязательны. Китайцы думают, что все черные мужчины больны СПИДом. А теперь еще и Эбола. Вам необходимо будет получить разрешение на работу в Китае, чтобы показать, что вы не представляете опасности для здоровья».

— Это оскорбительно, — сказал я.

— Тем не менее, это закон. Все иностранцы, особенно негры, играющие за китайские футбольные клубы, должны пройти тестирование. Пожалуйста, поймите, я не думаю, что у вас СПИД или лихорадка Эбола. Я бы точно не сидел с тобой в машине, если бы думал, что у тебя лихорадка Эбола. Ни на одну минуту. И я не должен был предлагать тебе переспать, если бы думал, что у тебя ВИЧ».

Я покачал головой. — Ты предлагал переспать со мной?

'Конечно. Это то, за что мне платят».

'Почему?'

«Помимо того, что я переводчик, я также сопровождаю. И не волнуйтесь, вчера я сдал анализ на ВИЧ, так что можете быть уверены, что я на сто процентов здоров. Я покажу вам сертификат, когда мы доберемся до гостиницы.

— В этом нет необходимости, Донг. Слушай, я не хочу, чтобы между нами возникло недопонимание. Я думаю, вы очень милы, но единственная услуга, которую я потребую от вас, — это перевод для меня на этой пресс-конференции.

'Вы уверены? Я доставлю вам огромное удовольствие.

«Я думаю, что произошла ошибка. У меня есть девушка в Лондоне. Она доверяет мне — более или менее — не вести себя плохо, когда меня нет дома. Вы понимаете?' Я не был уверен, что это действительно так; Мы с Луизой никогда не обсуждали вопрос моей или ее верности, но я хотел выйти из этой неловкой ситуации с наименьшим возможным оскорблением.

Донг кивнул. — Жаль, — сказала она. — Я нахожу тебя очень привлекательным. Для чернушки. У меня никогда не было его раньше. Говорят, однажды попробовав черное, ты уже никогда не вернешься, да?

— Что ж, тебе придется еще немного подождать, чтобы получить это удовольствие. Со мной все строго по делу, хорошо? Никаких шалостей.

«Что такое халявщики?»

'Неважно. Ты только посмотри, что случилось с моими деньгами, хорошо? И пожалуйста, никогда больше не называй меня чернокожей. Я не знаю, где вы получили степень по английской литературе, но это очень оскорбительный способ описать чернокожего».

'Я приношу извинения. Я не хотел обидеть. Честно говоря, я думал, что это выражение привязанности. Как французы. Или Джерри. Немцы не возражают против того, чтобы их называли Джерри?

'Это другое. «Блэки», возможно, не так плох, как некоторые другие слова, но все же это расизм».

«Но вы наверняка уже знаете, что все китайцы расисты по своей природе».

— Я начинаю.

«Возможно, я должен сказать вам, что большинство ночных клубов в Шанхае — запретная зона для чернокожих. Швейцары считают, что все они торговцы наркотиками, и запрещают им вход.

«Для меня это не будет проблемой, Донг. Я не очень люблю ночные клубы.

— Игроки.

«Они тоже не пойдут в ночные клубы, Донг. Я склонен считать, что спортсмены должны уважительно относиться к своему телу. Это означает не курить и не пить».

Донг рассмеялся. «Но в Китае все курят. Особенно спортсмены.

— Так я заметил.

Я больше ничего не говорил, пока мы не добрались до отеля, но как только там дела пошли еще хуже. Председательский люкс, который у меня был раньше, больше не был доступен. Мне предложили стандартный номер с собственной ванной комнатой, что далеко от президентского люкса с собственной кухней, столовой и лучшим видом в Шанхае. Когда я позвонил на ресепшн, мне сказали, что это единственная комната, которая у них есть; затем они спросили меня, как долго я буду оставаться, так как номер был забронирован только на две ночи. Еще более озадачивающим было открытие, что я сам оплачивал счет в гостинице. К настоящему времени я начал чувствовать, что совершил серьезную ошибку, но только когда я поговорил с Дун и попросил ее, чтобы мистер Цзя позвонил мне, я начал думать, что что-то серьезно не так.

— Я не понимаю, — сказала она. «Мистер Цзя уехал из города. Его секретарь говорит, что прошлой ночью его неожиданно вызвали по делам в Гонконг. И что он не вернется целых два дня.

«Значит, его не будет на пресс-конференции в…» Я взглянул на наручные часы. — Через пятьдесят минут?

«Он отправил тебе сообщение с извинениями», — сказал Донг.

'Текст. Ну что ж, тогда все в порядке. Я посмотрел на свой телефон. «Теперь, если я получу хоть какой-то прием, я смогу это прочитать».

— Но она заверила меня, что сегодня деньги поступят на ваш счет.

— Я поверю, когда увижу.

«Сейчас мы должны отправиться в Близнецы», — сказала она.

'Близнецы?'

«Так отель Hyatt называет один из своих многочисленных конференц-залов».

— Кажется уместным.

'Как так?'

«У Близнецов два лица, не так ли? Неважно.'

— Он на втором этаже. Приглашена вся шанхайская пресса и телевидение. Это уже большая история. Очевидно, предыдущий менеджер не знал, что его уволят. Я думаю, помимо Близнецов вы встретите других людей из клуба. Они представятся. Один из наших лучших телеведущих, Юань Мин, представит вас. Она проводит китайский эквивалент матча дня . Наша версия Габби Логан, да?

Я кивнул, не совсем уверенный, имеет ли Габби Логан какое-либо отношение к MOTD , но сейчас вряд ли уместно сомневаться в этом.

Я спускался в комнату Близнецов, когда Темпест О'Брайен позвонил мне на мобильный.

— Я все утро пыталась до вас дозвониться, — сказала она.

— Здесь мало приема, — сказал я. — По крайней мере, не на моем телефоне. Я надеюсь, вы звоните мне, чтобы сказать, что деньги теперь на моем счету.

'Нет. Это не. Я не знаю, что тебе сказать. Не то чтобы у мистера Цзя тоже не было денег. Все, кого я знаю в деловом мире, говорят одно и то же: что он многократный миллиардер. Но есть и другая проблема. Мне позвонил мой друг, который живет в Пекине. По его словам, вы сказали газете, что китайские судьи все криворукие и не могут определить офсайд по локтям».

— Конечно, нет. Зачем мне это делать? Особенно сейчас. Даже если это правда.

«Китайская футбольная ассоциация очень рассержена этим».

— Если бы я сказал это, я бы не стал их винить. Но я этого не сделал. Слушай, мне придется тебе перезвонить. Я собираюсь пойти на пресс-конференцию. Я позвоню тебе, когда все закончится.

Дун провел меня в комнату в задней части Близнецов, где меня ждали несколько китайцев и один очень гламурный телеведущий. Мужчины были одеты в спортивные костюмы Xuhui и, похоже, были частью тренерского штаба, хотя было довольно сложно сказать, поскольку никто из них не говорил по-английски. Все они курили. Мы все вежливо поклонились друг другу, пожали друг другу руки, обменялись визитками, и один из мужчин протянул мне спортивный топ с гербом клуба на груди, и я надела его. Затем мы прошли в конференц-зал, где заняли свои места за длинным столом перед почти сотней журналистов и журналисток. Комната была оформлена в цветах, имитирующих «Барселону» Шанхая Сюхуэй, что никак не восстановило мою веру в происходящее: я начинал сожалеть о своем решении работать в футбольной команде, которая выглядела очень похожей на поддельный «Ролекс».

Даже когда Юань Мин начал говорить, я не знал, что делать. Я мог бы проглядеть почти все — случайный расизм, ошибку с моим номером в отеле, просьбу о медицинском осмотре, отсутствие владельца клуба на пресс-конференции, посвященной моему назначению, — если бы деньги были переведены на мой счет, как это было раньше. было согласовано. Меня это очень раздражало, особенно после всех замечаний Джии о важности денег в современной игре. И, наконец, я не мог больше терпеть. Я прервал Юань Мина и объявил, что передумал — что я все-таки не присоединюсь к Шанхай Сюхуэй. Я провел несколько минут, объясняя свои причины, после чего пресс-конференция прервалась в каком-то беспорядке, и, проигнорировав многочисленные вопросы, которыми меня обстреливали, я быстро удалился. Все это было похоже на ту дурацкую рекламу Chanel Bleu, когда носатый придурок говорит: «Я больше не собираюсь быть тем, кем меня ожидают» — или что-то в этом роде — и одна из девушек в публика падает в обморок на этом шоу галльской индивидуальности.

Я продолжал думать, что Брайан Клаф продержался в «Лидс Юнайтед» сорок четыре дня; Я не продержался и сорока четырех минут.

Я вернулся в свою комнату, отправил письмо Темпест, рассказав ей, что я сделал, и провел следующие полчаса, бронируя обратный рейс в Лондон. Тогда я налил себе выпить, выпил и лег на кровать и сказал себе, что этот кошмар скоро закончится. Возможно, я бы смог отшутиться, когда вернусь в Лондон, но сейчас я не мог чувствовать себя более подавленным.


5

В дверь моего гостиничного номера постучали. Я открыл глаза и посмотрел в окно на вид из моего стандартного номера. Это не сильно отличалось от вида в президентском люксе, за исключением того факта, что на этом уровне было немного больше облаков. С другой стороны, может быть, это было только мое представление о дне. Облачно с вероятностью агро.

— Уходи, — крикнул я. 'Я пытаюсь уснуть.'

Раздался еще один стук, и на этот раз я взял свой iPhone и с помощью приложения для перевода выкрикнул китайский эквивалент: « Ликай!» Ликай ! Это звучало более вежливо, чем «отвали», как мне хотелось сказать. Мой роман с Китаем определенно закончился.

— Мистер Мэнсон? — сказал мужской голос. — Мне нужно поговорить с вами по очень важному делу.

— Если ты из газет, можешь идти нахуй.

«Я не из газет, мистер Мэнсон. Я обещаю тебе. Пожалуйста, мы можем поговорить? Всего на минуту. Уверяю вас, это пойдет вам на пользу.

Английский у этого человека был достаточно хорош, чтобы убедить меня, что самое меньшее, что я могу сделать, это открыть дверь и выслушать его.

Я соскользнул с кровати и открыл дверь, чтобы увидеть китайца лет сорока с небольшим. На нем были джинсы, солнцезащитные очки и черная кожаная куртка; на шее у него было несколько серебряных ожерелий, а на тонких, костлявых пальцах — набор причудливых колец. Он был похож на китайскую версию Кита Ричардса.

— Скотт Мэнсон?

'Да.'

— Простите меня, мистер Мэнсон. Я знаю, что в данных обстоятельствах это прозвучит как очень странный вопрос, но встречались ли мы когда-нибудь раньше?

— Это ты стучишься в дверь моего гостиничного номера, помнишь?

— Пожалуйста, если бы вы могли просто ответить на вопрос. До этого момента мы когда-нибудь встречались раньше?

Я задумался на мгновение. — Нет, я так не думаю.

— Вы в этом уверены?

«Что это такое? Вы не полицейский, не так ли? Ты говоришь как полицейский.

— Нет, я не полицейский. Но, пожалуйста. Просто ответь на вопрос.

— Нет, я уверен, что мы не встречались раньше. Думаю, я мог вспомнить ожерелья и кольца. Не говоря уже о лосьоне после бритья Дэвида Бекхэма».

'Слишком?'

Я пожал плечами. — Зависит от того, нравится тебе это или нет. Как это бывает, я не знаю. Думаю, его могли сделать те же люди, что и его виски. Это все алкоголь и ничего больше».

— Возможно, ты прав. Мужчина улыбнулся. — Итак. Позвольте представиться, мистер Мэнсон. Меня зовут Джек Конг Джиа. Я владею горнодобывающей компанией «Девять драконов».

Он сделал паузу на мгновение, чтобы позволить этой информации усвоиться. Что она и сделала. Я почувствовал, как на мою голову начала опускаться огромная тяжесть. Это напомнило мне о времени, когда я устраивал телепрограмму, используя один из тех старых кожаных футбольных мячей со шнурками. Она была залита водой, и когда вы направляли ее, эта штука была похожа на чертово пушечное ядро. Когда вы играете с таким мячом, вы удивляетесь, как любой из этих парней из Gillette Soccer Saturday может умудриться связать два слова вместе. Может быть, это настоящая причина, по которой ITV покончило с Saint and Greavsie .

«Поскольку вы признаете, что мы никогда раньше не встречались, вы также признаете, что я никак не мог нанять вас в качестве менеджера футбольного клуба Shanghai Xuhui Nine Dragons».

'Я не понимаю. Вы говорите, что вы Джек Конг Джиа?

— Я этого не говорю. Я Джек Конг Джиа. Да, верно, мистер Мэнсон. Я он. Я вижу, ты все еще не веришь мне. Позвольте мне доказать это вам.

Он вручил мне свой паспорт, и после моего первоначального удивления тем, что китайский паспорт должен быть на китайском и английском языках, я почувствовал, как мое сердце упало, когда я увидел, что его действительно зовут Джек Конг Цзя. В паспорте также было указано, что он бизнесмен и не женат.

«Так кто был тот парень, которого я встречала раньше?»

— Он показывал вам свой паспорт?

'Нет.'

— Тогда, может быть, мы никогда не узнаем. Но если я зайду на минутку, возможно, мы сможем найти ответы на эти и другие вопросы.

'Да, конечно. Пожалуйста. Я думаю, тебе лучше было бы.

В моей комнате он взял с тумбочки пульт дистанционного управления и включил телевизор. — Позвольте мне кое-что показать. Просто чтобы развеять любые сомнения относительно того, кто я на самом деле. Он искал по каналам. «Случилось так, — добавил он, — что сейчас я на канале Bloomberg в сериале под названием « Маркет-мейкеры », рассказываю о неопределенном будущем китайской экономики и о нашем очень переоцененном фондовом рынке, который находится на грани коррекции. Да. Мы здесь. Я разговариваю со Стефани Руле. Она довольно привлекательна, вам не кажется?

Мгновение я наблюдал — ровно столько, чтобы понять, что он, вероятно, был тем, за кого себя выдавал, — а затем вернул ему паспорт.

— Вы начинаете видеть проблему, — сказал он, выключая телевизор.

Я кивнул. «Черт, я понял, что что-то не так, как только вышел из самолета. Мне должны были заплатить вступительный взнос, который так и не поступил».

«В бизнесе я всегда говорю, что в наши дни можно доверять только деньгам. Человеческое слово не стоит абсолютно ничего по сравнению с уверенностью в переводе CHAPS.

— И медицинский тоже должен был быть.

— Медицинский? Джек Конг Цзя рассмеялся. 'Для тебя? Это не обязательно для менеджера. Даже для игрока это можно было бы исправить. Честно говоря, здесь, в Шанхае, я могу все исправить. Особенно медицинский. Я должен знать.' Он ухмыльнулся. «У меня небольшое заболевание сердца — дыра в сердце, — которое почему-то никогда не обнаруживается при регулярном медицинском осмотре. Хотя об этом теперь все знают.

— Боюсь, я поумнел после того случая. Слушай, я не понимаю. Почему кто-то хочет выставить меня таким дураком? В Китае?'

— Не вы, мистер Мэнсон. Это вообще не про тебя. Мне жаль разочаровывать вас на этот счет. Это все обо мне. Кто-то приложил немало усилий, чтобы выдать себя за меня и поставить мою компанию в неловкое положение. Ты просто неудачник во всем этом. О чем я очень сожалею, поскольку был вашим поклонником, когда вы управляли Лондонским Сити.

— Но я ходил в клуб, — сказал я. «Мы смотрели матч против «Гуанчжоу Эвергранд» в частной ложе. На следующий день у меня была экскурсия по стадиону Ю Гарден. Я даже встречался с некоторыми игроками. Все это казалось таким правдоподобным.

«Коробка, вероятно, была одним из наших лучших пакетов гостеприимства. Тот, что с девушками-хозяйками? А шампанское «Круг»?

Я кивнул.

«Что касается частного тура по стадиону со встречей игроков, то это стоит пять тысяч юаней. Около пятисот фунтов. Нет, вас обманули, мистер Мэнсон. И хорошо тоже было. Человек, которого наняли, чтобы изображать меня, был, вероятно, актером. Кажется, человек с некоторыми способностями, поскольку я ни на секунду не считаю вас полным идиотом.

— Бля, — сказал я.

'Точно так.'

— Если он актер, то, возможно, мы сможем его отследить. Он совершил мошенничество.

Мистер Цзя — настоящий мистер Цзя — улыбнулся улыбкой жалости. «В Шанхае живет двадцать миллионов человек, — сказал он. — Даже если бы мы могли его найти, какой в этом смысл? Ущерб уже нанесен.

'Но почему? Зачем кому-то это делать?

— О, это достаточно просто. Видите ли, я — мой клуб — собирался нанять двух новых игроков из английских клубов, чтобы они играли за нас через несколько месяцев. В конце вашего сезона. Эти два игрока — могу добавить, имена нарицательные — они, возможно, и закончили свою Премьер-лигу, но им платили бы самые высокие зарплаты, и они почти наверняка дали бы нам преимущество над всеми нашими соперниками. Не говоря уже о некоторых значительных маркетинговых возможностях. Однако, я думаю, ваша пресс-конференция положила этому конец. Никто в здравом уме не подпишется на «Девять драконов», когда вечерние газеты напечатают историю о том, как ты ушел от нас, даже не начав. Даже за сто тысяч фунтов в неделю. Вы были очень красноречивы, мистер Мэнсон. Плата за регистрацию не была оплачена. Ваши договоренности о размещении были нарушены. Были рассчитанные оскорбления. Расизм. Те новые игроки, которые пришли бы, черные. Нет, боюсь, все это заставляет нас выглядеть так, будто на нас нельзя положиться ни на минуту. Разве вы не согласны?

Я кивнул. — Но кто мог сделать что-то подобное?

— Это Шанхай, мистер Мэнсон. Еще в середине девятнадцатого века этот город дал свое название жаргонному слову, используемому моряками, которое означает украсть, одолжить, похитить и не вернуть, но, честно говоря, с тех пор мало что изменилось. Здесь происходит много тонкой и закулисной работы, которая считается обычной деловой практикой. Этика и бизнес еще не идут рука об руку, как на лондонской квадратной миле».

— Я бы не был так в этом уверен.

— О, я согласен с тем, что в Лондоне не все идеально. Но какими бы несовершенными они ни казались вам, мистер Мэнсон, по сравнению с ними это место — дикий запад. Правила есть, но они не соблюдаются, а если и соблюдаются, то взятка может легко все исправить. Будучи богатым человеком — одним из самых богатых в Шанхае — справедливо предположить, что у меня есть свои враги не только в бизнесе, но и в мире футбола. Спортивное мастерство — это не то, что мы еще не научились ценить здесь, в Китае. Есть выигрыш и не более того. Попадание в четверку лучших может быть достаточно хорошим для «Арсенала», но здесь этого недостаточно. У китайцев есть поговорка: второе место — это просто больное слово неудачника для обозначения неудачи.

«Нет, если бы мне пришлось угадывать, я бы сказал, что это был один из моих китайских соперников по футболу в Суперлиге, который пытался лишить нас шансов нанять лучших европейских талантов. Скорее всего, Шанхай Тайшань, наши самые ожесточенные противники. Я мог бы почти сказать: «Забудь, Джек, это Чайнатаун», но боюсь, что не смогу этого забыть. Мне жаль сообщать вам, что нам придется созвать еще одну пресс-конференцию, на которой вы признаете свою ошибку. Завтра. Вот в этом отеле. В том же конференц-зале. Вы можете оставить приготовления мне. Будет потеря лица, но это китайский путь. Признать, что ты был неправ. Ты можешь рассказать всем, что тебя обманули, а потом съесть немного дерьма. Просто убедитесь, что вы не говорите что-то вроде «все китайцы похожи друг на друга». Это только усугубит ситуацию.

Я покачал головой. — Он не был похож на тебя, — сказал я. — Опять же, мы не были уверены, как ты выглядишь. В Google нет ваших фотографий».

«Насколько это возможно, я стараюсь оставаться в тени, мистер Мэнсон. Мое появление в Bloomberg было для меня первым. '

Я подошел к окну и уставился на ужасный пейзаж небоскребов и неоновых вывесок. Если это было будущее, то они были в нем рады, и впервые с тех пор, как я прогулялся по Лондон-Сити в Афинах, я пожалел, что не был таким принципиальным. Я скучал по Лондону, и особенно по ребятам из моей команды, как я о них думал. Это была первая суббота января. У «Сити» было дерби против «Арсенала», и я должен был выбирать игроков своей первой команды и готовиться к предматчевому разговору. Это было время года, когда любой менеджер в английском футболе проявлял себя — когда действительно имело значение то, что ты говорил и делал. Это самая трудная работа в мире — мотивировать игроков, которые измотаны слишком большим количеством футбола и знают, что рискуют получить травму из-за сумасшествия середины зимы, царящего в английской игре. Нельзя отрицать, что между Рождеством и Новым годом было слишком много матчей. Немцам удается закрыться на сорок дней, что имеет гораздо больше смысла, чем то, что делаем мы. Даже помешанные на футболе испанцы и каталонцы умудряются взять тринадцать выходных.

Только в Британии клубы и, что более важно, телекомпании относились к игре как к своего рода пантомиме. Шоу должно продолжаться и все такое дерьмо. Возможно, все было в порядке в те дни, когда в игру играли на грязи с черепашьей скоростью — как на бейсбольном стадионе в 1970 году — но в наши дни поля были такими же быстрыми, как бильярдные столы, и именно скорость является причиной большинства травм. в современной игре. Конечно, мои мысли сейчас должны были занимать меня и мою репутацию. Я собирался стать посмешищем. Газета Виктора Сокольникова — его последняя игрушка — позаботится об этом.

— А если нет?

— Боюсь, я должен настаивать. И что более важно для вас, на этом будут настаивать и мои адвокаты. Крупнейшая английская фирма. Бойня и май. Я полагаю, вы слышали о них. Мистер Мэнсон, я искренне надеюсь, что вы понимаете, насколько я был великодушен, придя к вам лично, чтобы объяснить вашу досадную ошибку. Я мог передать дело в руки полиции и заявить о преступном заговоре с целью опорочить меня и мою компанию. И вас бы почти наверняка арестовали. Но публичных извинений пока будет достаточно. После этого, когда пыль уляжется, мы можем обсудить, как вы можете решить эту проблему со мной. Может быть, ты еще можешь оказать мне какую-нибудь спортивную услугу.

Я кивнул. 'Очень хорошо. Слушай, мне жаль. Я действительно не знаю, что еще сказать прямо сейчас. Я обычно не теряю дар речи. Может быть, когда я перестану чувствовать себя полным идиотом, я смогу что-нибудь придумать».

— Возможно, было бы лучше, если бы я попросил своих адвокатов составить заявление, которое вы прочтете завтра. Мне не хотелось бы, чтобы вы вообще ничего не говорили из чистого смущения.

'Да. Это поможет. Вы очень любезны, мистер Цзя. Теперь я это вижу.

'Спасибо.' Он сделал паузу. — Ты уверен, что сможешь это сделать?

Я кивнул. «О, я привыкла выглядеть полным придурком перед телекамерами. Почему мы проиграли? Почему мы не играли лучше? Почему я сделал такую глупую ошибку? Когда ты футбольный менеджер, ты терпишь неудачу — это как бы связано с территорией».


6

Стараясь избегать английских газет, я провел следующие две недели у родителей, в их шале в Куршевеле 1850, и связался по скайпу с Луизой, которая и без того была занята своей работой в полиции. Благодаря русским Куршевель — один из самых дорогих курортов на земле, где простой омлет в ресторане может стоить до тридцати евро. Я катался на лыжах — плохо — много читал, пил слишком много и смотрел телик. Мой папа называет это теликом; на самом деле это больше похоже на ваш местный кинотеатр, с экраном высокой четкости и проектором, и если не считать того, что вы стоите в технической зоне, это, вероятно, лучший способ смотреть футбол, который когда-либо был изобретен.

Единственным недостатком является необходимость слушать Гэри Невилла, который, кажется, не может сказать ни о ком хорошего слова и просто не очень представительный — чего, возможно, и следовало ожидать от защитника. Я должен знать. Я сам не очень представительный. Иногда я изображаю Роя Кина ведущим игрового шоу.

«Я не думаю, что это правильно, — сказал мой папа, — что ты можешь перестать играть за топ-команду, а потом тебе разрешат комментировать матчи топ-команды. Существует явный риск предвзятости. Одну неделю ты самый преданный игрок «Юнайтед», а на следующей — эксперт и комментатор Sky? Отвали. Да, вы привносите свой опыт в команду комментаторов, но вы не можете просто отбросить чувства соперничества и враждебности, которые вы испытываете к «Арсеналу» или «Манчестер Сити», или мнения, которые у вас есть о некоторых игроках. Это все равно, что попросить Тони Блэра возглавить Newsnight , а затем расспросить Джорджа Осборна о консервативной экономической политике. Это невозможно сделать честно. На мой взгляд, всегда должен быть период охлаждения. По крайней мере, за сезон до того, как тебя допустят к телеку.

«Так напишите об этом в твиттере», — сказал я ему.

— И держись подальше от Твиттера, хорошо? добавил папа. — Ты не хочешь снова вмешиваться в это. Оставьте это Марио Балотелли».

В таком месте, как Куршевель, избежать прессы было достаточно легко, но избежать комментариев обо мне в Твиттере было труднее, тем более, что когда мне было нечем заняться, это становилось чем-то вроде зависимости.

Похоже, у чинков те же проблемы, что и у белых. Они не могут отличить одного дремлющего черного ублюдка от другого. #Мэнсон-ебанутый

Это было довольно типично. Но некоторые комментарии были довольно забавными.

Конфуций сказал, лучше русский черт, которого ты знаешь, чем китайский черт, которого ты не знаешь. #Городскойкризис

Как назвать умственно отсталого китайского футбольного менеджера? Сум Тинг Вонг. Или Скотт Мэн Сон?

Мой папа живет очень хорошо, надо сказать. За его лыжным шале присматривает местный отель Kilimandjaro; они предоставляют шеф-повара и другие гостиничные услуги, что означает, что вам не нужно ничего делать, когда вы там. Но мой папа видел, что я начинаю нервничать, и однажды утром, когда мы шли к подъемнику, он сказал мне, что ему звонил его друг, который был в совете директоров футбольного клуба «Барселона».

«Скажи мне, сынок, когда ты работал на Пепа Гвардиолу, ты когда-нибудь встречал вице-президента по имени Хасинт Гранжель?»

— Я так и подозреваю. Но я, честно говоря, не помню его сейчас. В Барселоне больше вице-президентов, чем Энн Саммерс.

— Кажется, у него есть для тебя работа. Это не управленческая или тренерская работа. Это что-то другое. Что-то временное. Но что-то потенциально прибыльное. И что, по его словам, требует ваших особых навыков. Его слова, не мои.

'Как что?'

— Он не стал говорить по телефону. Но у меня есть проницательное представление о том, что происходит. Послушайте, я знаю Жасинта Грангеля уже тридцать лет и могу честно сказать, что он не тот человек, который будет тратить ваше время понапрасну. Кроме того, вы хорошо говорите по-испански — даже немного по-каталански, — так что, я думаю, вы сможете там о себе позаботиться.

— Не знаю, папа.

— Ты зря тратишь здесь время, ты знаешь это, не так ли? И ты не можешь прятаться вечно. Ты облажался. Ну и что? В футболе сплошь промахи. Это то, что делает игру интересной. Упадешь с лошади, снова встанешь.

— А если вернуться не на лошадь, а на осла?

'Есть только один способ выяснить. Тащи свою задницу в Барселону. Они оплатят ваши расходы. И вы увидите, как лучшая команда мира играет в футбол. Я бы пошел с тобой сам, но ты справишься сам. Вы можете принять решение без вашего старика, который может повлиять на вас так или иначе. Не хочу, чтобы ты обвинял меня в том, что ты в конечном итоге сделал.

'Может быть.'

'Ну давай же. Почему нет? Тебе всегда нравилось в Барселоне. Женщины хороши. Еда хороша. А ты им почему-то нравишься. Это то, что вы должны иметь в виду. Не те ублюдки, которые тебя ненавидят. Есть люди, которые хотят, чтобы вы потерпели неудачу. Вы должны сказать «трахнуть их», а затем насрать им на головы. Ты должен подняться над собой, Скотт. Вот как измеряется успех».


7

Гранд-отель Princesa Sofia расположен на западе Барселоны, всего в двух шагах от знаменитого Камп Ноу. Это не лучший отель в городе — у Princesa есть все очарование многоэтажной автостоянки, и я предпочитаю очарование ар-деко Casa Fuster, расположенного ближе к центру города, — но это место, где ФК «Барселона» проводит много мероприятий. свой коммерческий бизнес. Если вы достаточно долго будете бродить по огромному вестибюлю отеля, похожему на Саудовскую Аравию, то почти наверняка встретите кого-то известного из мира испанского футбола. Из моего холодного номера на восемнадцатом этаже открывался великолепный вид на Камп Ноу, который с такой высоты казался меньше и менее впечатляющим, чем я помнил. Только находясь внутри стадиона, можно оценить, насколько он может вместить почти сто тысяч зрителей. В 1993 году поле было опущено на восемь футов, что помогает объяснить этот футбольный обман ; и даже сейчас есть планы реконструировать стадион и увеличить вместимость к 2021 году до 105 000 человек за шестьсот миллионов евро. Кажется, ничто не выходит за рамки амбиций этого клуба или катарцев, которые помогают ему финансировать. И почему бы нет? Если вы когда-нибудь будете в Барселоне, обязательно посетите музей FCB; только когда вы видите шкаф с трофеями, вы можете начать понимать, на чем основаны амбиции клуба.

В Барселоне есть не один футбольный клуб — у RCD Espanyol большая и восторженная поддержка, особенно среди тех, кто выступает против независимости Каталонии, — но вы не узнаете об этом, пока будете там. Почти весь город носит цвета блауграны FCB , и кажется, что все, с кем вы разговариваете, поддерживают клуб. Практически первое, что вы видите, когда прибываете в ультрасовременный терминал аэропорта, — это магазин ФК «Барселона», где среди других клубных товаров вы можете купить себе куклу размером с футбольную бутсу, похожую на вашего любимого игрока. В пластиковых ящиках они выглядят как прославленные забальзамированные трупы. Кукла Луиса Суареса особенно похожа на труп из мексиканских катакомб, в то время как фигура Лионеля Месси улыбается гримасой, как будто он не совсем уверен, были ли его адвокаты серьезны или нет, когда они сказали ему, сколько ранее уклонявшихся налогов он теперь должен заплатить. незадекларированный доход.

«Они хотят, чтобы я заплатил сколько? Вы шутите, верно? Вы действительно сказали пятьдесят два миллиона евро?

— Э-э, да.

Судя по всему, это еще не конец дела. Похоже, что Месси, возможно, придется предстать перед судом с возможностью попасть в тюрьму, что является, по крайней мере, одним из способов, благодаря которым «Реал Мадрид» может быть абсолютно уверен в Эль Класико .

Был холодный воскресный вечер, когда я вышел из отеля на «Камп Ноу», чтобы посмотреть матч против «Вильярреала». Я мельком увидел, как некоторые из игроков прибывают на черных автомобилях, предоставленных им спонсорами клуба Audi, чей логотип с четырьмя кольцами находится на видном месте у входа в клуб, в результате чего любой матч на «Камп Ноу» выглядит как воздух. Олимпиады по сниженным ценам. Тем не менее, на мой взгляд, эти Audi выглядят для платящей публики лучше, чем Lamborghini и Bugatti Veyron. Черный означает бизнес, а немецкий седан или Q7 излучают здравый смысл, которого очень не хватает в салонах роскошных автомобилей, которые есть у этих футбольных суперзвезд дома. И есть еще один плюс в том, чтобы ездить на более скромной машине, такой как Audi: меньше шансов вызвать зависть и злобу испанских налоговых органов.

У меня был билет на центральную трибуну, который давал мне столько бесплатных каракатиц и кавы, сколько я мог есть и пить в гостиничном номере. За 114 евро за место было много местных жителей, которые делали именно это, хотя я почти не видел доказательств того, что какое-либо гостеприимство распространялось на любого, кто носил желтую одежду Вильярреаля. Я даже не уверен, что кто-то из них был на стадионе, и уж точно никто не ожидал, что они даже забьют гол против чистой огневой мощи Месси, Суареса и Неймара — пожалуй, никто, кроме меня. У «Вильярреала» хорошие показатели против FCB, и с ноября он не проиграл ни одного матча. Я быстро обыграл Сан-Мигель и, стремясь избежать взглядов тех, кто мог помнить меня со времени, проведенного на «Камп Ноу», занял свое место.

В ту минуту, когда я почувствовал блеск зелени, услышал гул толпы и уловил запах только что посыпанной травы в ноздрях, мой желудок сжался, как будто я сам надевал рубашку. Это всегда так. Я ожидаю, что придет время, когда я буду чувствовать себя по-другому рядом с футбольным полем, но надеюсь, что эти дни все еще так же далеки, как моя оправа Zimmer и слуховой аппарат.

Мое место было почти на боковой линии и очень близко к землянке технического специалиста FCB Луиса Энрике Мартинеса Гарсии. На этом уровне поле на «Ноу» казалось огромным, и с таким количеством людей, болеющих за свою команду, было почти смехотворно, что все, что менеджер мог сказать во время матча, когда-либо было услышано кем-либо, кроме четвертого судьи или другого. менеджер. На самом деле это только для фанатов или телекамер; когда вы видите Жозе Моуринью, выступающего в своей технической области, вспомните Лоуренса Оливье в « Ричарде III »; и, конечно, его театральность иногда достойна Оскара или Золотого глобуса. Несмотря на то, что он немного похож на Роя Кина, я люблю и восхищаюсь Луисом Энрике, который, вероятно, является самым сильным человеком в футбольном менеджменте, приняв участие в нескольких марафонах и соревнованиях Ironman. И не только я: еще в 2004 году Пеле назвал его одним из лучших ныне живущих футболистов.

Матч начался в девять — только в Испании можно было сыграть матч в то время, когда многие англичане очень разумно думают о том, чтобы лечь спать — и сразу же передо мной появился Месси, который выглядел меньше и, откровенно говоря, гораздо менее счастливым. чем кукла в футболке с номером десять, которую я видел в аэропорту Барселоны. Однако его блестящие пальцы на ногах работали лучше, чем его улыбка, и он напомнил мне Джина Келли, отбивающего чечетку в « Поющих под дождем» , или Фреда Астера в «Цилиндре» .

Многое делается из соперничества, которое существует между Месси из FCB и Криштиану Роналду в «Реале». И меня иногда спрашивают, кто лучший игрок? Какой из них вы хотели бы перейти в клуб, которым вы руководили? Правда в том, что они очень разные игроки. Более высокий и мускулистый Роналду — непревзойденный спортсмен, а Месси ростом пять футов шесть дюймов больше похож на художника. Роналду тоже кажется более высокомерным, и я могу принять или оставить его напыщенный тореро , который он изображает, когда забивает гол. Как будто он ожидает, что ему отдадут уши и хвост побежденного им быка. Что касается меня, то в тех редких случаях, когда я когда-либо забивал гол, я всегда оглядывался, чтобы поблагодарить парня, который отдал мне гребаный мяч. Это просто выглядело как хорошие манеры. Вы платите свои деньги, вы делаете свой выбор.

Читая программу матча, я наполовину ожидал увидеть нового нападающего «Барсы» Жерома Дюма, который, как сообщается, сейчас находится в аренде у «ПСЖ», по крайней мере, в резерве, но пока его не было видно. Однако я был рад увидеть матч, в котором три лучших бомбардира «Барсы» — Месси, Неймар и Суарес — лидировали в атаке. Все готовилось к захватывающему вечеру, ведь нечасто выпадает возможность одновременно увидеть трех лучших игроков мира в действии.

Игра началась, когда «Вильярреал» владел мячом, но благодаря умелым движениям Месси удалось вернуть «Барсе» командование, и «Вильярреал» быстро показал, что в конечном итоге им не хватает баланса, интенсивности и скорости команды «Барсы» в ее лучших проявлениях. Но у «Барсы» тоже были осечки. У Суареса было три голевых момента на раннем этапе, и только один попал в створ — голкипер «Вильярреала» Асенхо отразил удар в упор всего через тринадцать минут. Номер 16, Дос Сантос, упустил три голевых момента, и его снова спас Асенхо. При таких моментах болельщики «Барсы» терпеливо ждали гола, но после получаса игры все пошло не так. Гаспар из «Вильярреала» нанес удар левой ногой, который выглядел предназначенным для другой половины поля, пока Черычев не отразил мяч мимо вратаря «Барсы»: 0–1 в пользу «Вильярреала».

Гол предсказуемо обеспокоил игроков «Барсы». Их энергия исчезла, команда выглядела деморализованной. Толпа замолчала. И ответственность за то, чтобы вернуть «Барсу» в игру, снова легла на Месси. За минуту до перерыва он воспользовался своим шансом. Его поисковый пас нашел Рафинью в зоне, удар которой отразил Асенхо, но отскок пришелся на Неймара, который нанес его без малейших колебаний.

Сравняв счет, «Барса» во втором тайме вернулась преображенной. Они оказывали давление и угрожали, доказывая, почему очень немногие другие команды вызывают столько беспорядка в противоборствующих командах с мячом и без мяча, как в защите, так и в атаке.

Тем не менее, ошибка Пике в защите позволила Джовани из «Вильярреала» воспользоваться преимуществом и помочь удару Вьетто, сделав счет 1–2 в пользу «Вильярреала» на пятьдесят первой минуте. «Камп Ноу» снова замолчал, как будто толпа поняла, что «Желтая подводная лодка» так просто не пойдет ко дну. Как только тишина становилась еще более тревожной, и Суарес, и Месси были допущены до того, как Рафинья сравнял счет. 2–2. Ликующие куллеры только что заняли свои места, когда на пятьдесят пятой минуте Лио Месси нанес красивый удар по дуге из-за пределов штрафной площади. С небольшим или отсутствующим пространством для удара казалось, что гол, который, возможно, мог предвидеть только Месси, не говоря уже о том, чтобы забить. 3–2 в «Барселону».

В последние полчаса « Барса » нервно защищала свое лидерство, и медленно истощала другую сторону. Ближе к концу Рафинью заменили, и, чувствуя себя очень холодно — по мере того, как вечер шел, ночь становилась холоднее, и я тоже, я, должно быть, забыл, насколько холодной может быть Барселона зимой — и раздражался тем, что выглядело как очевидная попытка со стороны из «Барсы» отложить игру, я написал в Твиттере что-то глупое о том, что его увольняют, потому что у него были месячные. Это была такая же шутка про клюквенный сок, что и в фильме Скорсезе « Отступники» . Но в то время я больше не думал об этом.

Матч окончен. «Вильярреал» проиграл впервые с ноября. Но для «Барселоны» победа, которая оставила их на четыре очка от «Реала» на вершине Ла Лиги, казалась типичной для их тусклого сезона: блестящих вспышек было немного, и они выглядели тяжелой работой. Как сказали бы мы в Англии, они «победили безобразно». Но они все равно выиграли, так что большая часть толпы ушла домой счастливой. Честно говоря, я думал, что «Вильярреалу», у которого был не засчитан гол из-за офсайда, очень не повезло, что он не ушел домой с ничьей.

На следующий день, который был не менее холодным, Жасинт Гранжель пригласил меня на обед в ресторан «Дролма» в отеле «Маджестик» — одном из лучших в городе. Честно говоря, на мой вкус немного великовато. Я предпочитаю что-нибудь более аутентично каталонское, например, Каньете в старой части города. (Каждый раз, когда я там, я думаю о Хемингуэе; я понятия не имею, был ли он когда-нибудь в Каньете, но на стене висит голова большого козла, и я думаю, что ему понравилось бы это место.) т платит. Шеф-повар Drolma, Нанду Джубани, считается великим гением каталонской кухни, и легко понять, почему; Я и забыл, насколько хороши леденцы на палочке из фуа-гра с белым шоколадом и портвейном.

Когда я прибыл в Дролму с Хасинтом, за столом уже сидели другие; трое мужчин, каждый в строгом синем костюме с рубашкой и галстуком. Это то, что касается Барселоны; все хорошо одеваются. Никому и в голову не придет прийти на обед в такое заведение, как Дролма, в спортивном костюме и кроссовках. Я часто смотрю на игроков и на то, как они одеваются, и думаю, что им нужна хорошая пощечина. Был еще один вице-президент из Барселоны по имени Ориэль Доменч-и-Монтанер, но я был удивлен, когда меня представили Шарлю Ривелю из «Пари Сен-Жермен» и катарцу по имени Ахмед Вусаил Аббасид бани Утба. По крайней мере, я думаю, что его так звали. Возможно, парень просто откашлялся.

Мы говорили по-испански. Я могу немного говорить по-каталонски — интересное, почти герметичное сочетание французского, испанского, итальянского и неуклюжего отряда кровожадности, — но испанский мне дается легче. Это проще для всех, кто не говорит по-каталонски. Каталонцы очень гордятся своим языком, и это правильно; при генерале Франко им приходилось очень упорно бороться, чтобы сохранить свою культуру. Или так они скажут вам. То же самое и с футбольным клубом. Или так они скажут вам. В 1936 году войска Франко застрелили президента клуба Жозепа Суноля, и по сей день он известен как «президент-мученик». Подобные вещи затмевают английскую оппозицию таким людям, как Глейзеры и Майк Эшли. И, возможно, это также объясняет, почему этот клуб, основанный группой англичан, швейцарцев и каталонцев, считается клубом més que un club — больше, чем просто клубом. ФК «Барселона» — это образ жизни. Или так они скажут вам.

«Это будет интересный обед», — подумал я, пока официант наливал вино; Я не мог представить, о чем они хотели со мной поговорить. На мгновение я задумался, не связано ли это с тем, что произошло в Шанхае, — возможно, эти три группы людей хотели инвестировать в Джек Конг Цзя и хотели узнать мнение кого-то, кто действительно встречался с ним. По его собственному признанию, Цзя избегал публичности.

«Я думаю, вы видели матч, который «ПСЖ» провел против «Ниццы», — сказал Шарль Ривель из «ПСЖ». — В Парк де Пренс.

'Да. Это было немного похоже на то, как Арсенал одерживает победу с разницей в ноль. Я думал, что «Ницца» больше заслуживает ничьей, чем вы, ребята, победы».

То же самое было и с матчем между «ФКБ» и «Вильярреалом», но я оставил это наблюдение при себе.

— Я не уверен, что это справедливо, — сказал Ривель. «Если бы Златан не попал в каркас ворот в первые пятнадцать минут, он мог бы просто забить один из своих лучших голов. То, как он контролировал мяч, развернулся, а затем нанес удар, было превосходным. Для большого человека он невероятно легок на ногах».

— Тем не менее он промахнулся. И по его собственным меркам этого просто недостаточно. Что он говорит в своей книге? Вы можете быть богом в один день, а на следующий день быть совершенно бесполезным. Особенно это актуально в этом городе. Он убрал ногу с их шеи. Вот как это выглядело для меня.

— Вы читали его книгу? — спросил Джасинт.

«Я стараюсь читать все книги о футболе, хотя иногда задаюсь вопросом, почему. И хотя я начинаю их все, почти никогда не заканчиваю. Включая книгу Златана. На мой взгляд, это была не очень хорошая книга. Я думаю, что он хороший игрок. Просто не очень писатель. Не хуже других, пожалуй. Как и в большинстве этих книг, в игре было мало информации. Но это была история болезни психиатра.

— Это правда, — сказал Ориэль. «Они должны были назвать эту книгу «Эго приземлилось ».

«Возможно, ему стоило нанять Родди Дойла, чтобы он написал ее», — сказал Джасинт.

— Думаю, Хеннинг Манкелл был бы более подходящим, — сказал Ривел. — В конце концов, они оба шведы.

— Возможно, сейчас мы могли бы использовать Курта Валландера, — пробормотал Ахмед. — Учитывая ситуацию.

«Я не думаю, что Ибра был очень справедлив по отношению к Гвардиоле, — сказал Ориэль.

— Мы здесь не для того, чтобы говорить об Ибре, — сказал Ривель, — а о ком-то другом. Еще один игрок «ПСЖ».

— Не лучше ли сначала мистеру Мэнсону подписать соглашение о конфиденциальности? сказал Ахмед.

— Я не думаю, что нам стоит беспокоиться об этом с таким человеком, как Скотт, — сказал Джасинт. «Его слова достаточно для меня».

— Можем ли мы рассчитывать на ваше доверие в этом вопросе? — спросил Ривель.

'Конечно. Даю слово. Если вы не заметили, джентльмены, в последнее время я очень старался избегать прессы.

— Это работает? — сказал Джасинт.

'Что ты имеешь в виду?'

«Вы проверили свой аккаунт в Твиттере?»

'Не сегодня.'

«Кажется, вы написали твит о Рафинье, который привел в ярость некоторых ваших подписчиков».

'Я сделал?' Я пожал плечами, не совсем понимая, что имеет в виду Джасинт. — Я проверю позже.

«То, о чем мы здесь говорим, — ну, прямо сейчас это, наверное, самый сокровенный секрет в футболе, — сказал Ориэль.

— Теперь я действительно заинтригован, — признался я.

«Прежде всего, мы должны сказать, что мы считаем вас талантливым молодым менеджером», — сказал Ривель. «Несмотря на недавние события в Китае. Что могло случиться с кем угодно, на самом деле.

Катар кивнул. «Очень трудно понять, что происходит, когда ты в Шанхае». Он посмеялся. «По крайней мере, в Катаре всего два миллиона человек. Это делает вещи намного проще. Если только это не связано с религией. И законы шариата. И права женщин. И ЧМ-2022. Тогда все может стать очень сложным».

Я улыбнулась, любя его за это.

«Твоя репутация молодого менеджера и тренера — это одно, — сказал Жасинт. — Но, похоже, вы также заработали репутацию решателя проблем. Теперь общеизвестно, что именно вы, а не столичная полиция, разгадали тайну смерти Жоао Зарко.

— И смерть Бекима Девели, — добавил Ориэль.

— Я уверен, вы знаете, что я не могу комментировать это.

— Ты не можешь, — сказал Ривель. — Но афинская полиция может. Они сделали несколько очень широких намеков на то, что вы оказали им большую помощь в их расследованиях.

— Сейчас нам нужны ваши навыки частного детектива, — сказал Джасинт.

— И за это мы готовы заплатить, — сказал Ахмед.

«Виски, танго, фокстрот», — услышал я собственный бормотание. Какого хрена?

«Красиво», — добавил катарец.

«Право, джентльмены, у меня нет навыков детектива», — настаивал я. «Как обычно, это просто пресса преувеличивает то, что произошло. Любой бы подумал, что я Шерлок Холмс в спортивном костюме. Эркюль Пуаро с секундомером. Курт Валландер на боковой линии. Я не. Я тренер. Менеджер. А сейчас мне нужен именно футбольный клуб, а не интересное дело. Дайте мне команду игроков, и я буду так же счастлив, как Ларри. Но не проси меня играть в копи.

«Тем не менее, вы разбираетесь в футболе и футболистах», — сказал Ривель. — Так, как, возможно, не делает полиция.

«Возможно, об этом нет», — сказал Джасинт. «Я не могу говорить о том, как обстоят дела в Париже, но совершенно невозможно объективно относиться к футболу здесь, в Барселоне. Слишком много эмоций».

— Я думаю, то же самое, вероятно, верно и в Париже, — сказал Ривель. — Кроме того, французская полиция не славится своей закрытостью ртов. Только посмотрите, что случилось с Франсуа Олландом. А до него Доминику Стросс-Кану. Эта история моментально окажется на обложке L'Equipe ».

«Господа, вы зря теряете время. Я действительно не интересуюсь криминалом. Я даже не люблю чертовы книги. Все эти тупые скучные детективы с их проблемами с алкоголем и их неудачными браками. Все очень предсказуемо. Мое представление о хорошем футляре — это чехол от Louis Vuitton».

— Пожалуйста, мистер Мэнсон, — сказал Ахмед. — По крайней мере, выслушайте нас.

— Да, Скотт, — сказал Джасинт. 'Пожалуйста. Послушайте нашу историю.

'Все в порядке. Я послушаю. Из уважения к вам и этому клубу я послушаю. Но я ничего не обещаю. Говорю тебе, я хочу играть в футбол. Я не хочу играть в полицейских и грабителей».

— Конечно, — сказал Ориэль. 'Мы понимаем. Но больше, чем кто-либо, наверное, вы понимаете футболистов. Давление. Ошибки. Подводные камни. Возможно, ты сам этого не понимаешь, Скотт, но у тебя уникальное положение в футболе. За довольно короткий срок вы стали незаменимы для любого европейского клуба, которому нужна особая помощь. Вы говорите на нескольких языках...

— И, что более важно, Скотт, ты говоришь на языке игроков, — добавил Жасинт. «Игроки доверяют вам так, как не доверяют полиции. Это молодые люди, некоторые из них неудачники и даже правонарушители из довольно трудных семей. Мужчинам нравится Ибра. Он был панком и угонщиком автомобилей, не так ли? Если кто-то из наших игроков или, возможно, из «ПСЖ» кому-то и доверится, то вряд ли это будет какой-то любопытный полицейский с диктофоном в руке. Это будешь ты, Скотт. Вы отсидели срок в тюрьме. Вас в чем-то ложно обвинили. Вы сами не очень любите полицию.

— Верно, — сказал я. — Хотя, кажется, я с этим смирился. Моя подруга Луиза — детектив столичной полиции.

'Тем лучше.'

— Возможно, тебе следует поговорить с ней. Я знал, что хотел, чтобы я был.

Подошел официант и принял наш заказ. И только после того, как мы съели закуски и попробовали вино, Жасин вернулся к теме, занимавшей его и остальных троих мужчин.

«Думаю, вы слышали, что мы взяли Жерома Дюма в аренду из «ПСЖ», — сказал он.

— Да, — сказал я. 'Я был удивлен. Я думаю, что он хороший игрок».

«Он никогда не ладил с нами, — сказал Ривел. «Я действительно не знаю, почему. Он талантливый игрок. Но что-то в его голове было не совсем для нас. Так иногда работает. Торрес работал в «Ливерпуле», но никогда не работал в «Челси».

«Дюма приехал в Барселону, — сказал Ориэль, — а потом отправился в отпуск. Поскольку он был в аренде, мы согласились соблюдать его существующие договоренности. Нам еще предстояло представить его болельщикам на «Камп Ноу». Вот почему нам до сих пор удавалось держать ситуацию в секрете».

«У него была травма, из-за которой он все равно не мог играть», — сказал Жасин.

«В матче против «Ниццы», который вы видели, он получил растяжение паха, — сказал Ривель.

«Он определенно выглядел так, будто старался больше, чем кто-либо другой в команде», — сказал я.

— Ничего слишком серьезного. Ему просто нужен отдых, вот и все.

'Итак, что случилось? Я имею в виду, что он сделал?

— Он должен был явиться на тренировку в Джоан Гампер в понедельник, девятнадцатого января, — продолжал Жасинт, — но так и не появился.

Джоан Гампер — так называлась тренировочная база «Барсы» примерно в десяти километрах к западу от «Камп Ноу» в Мунтанер; строго закрытым для прессы, все в Барселоне называли его «запретным городом».

«И не было никаких признаков его присутствия в отеле, где мы разместили его в лучшем номере, пока он не нашел где жить».

— В том же отеле, что и вы, — сказал Ориэль. «Принцесса София».

— Нам позвонили из ФКБ, — сказал Ривель, — и мы отправились в его квартиру в Париже, но и там его не было видно. С тех пор мы поддерживаем связь с полицией острова Антигуа, куда он отправился в отпуск. Пока они ничего не нашли. Кажется, он прибыл на остров, но нет никаких записей о том, что он снова уезжал. Успеть на рейс обратно в Париж или Барселону. Или где-нибудь еще, если уж на то пошло. Мы позвонили ему. Отправленные письма. Написал ему. Позвонил своему агенту. Он так же сбит с толку, как и мы.

'Кто это?'

«Паоло Джентиле».

Я кивнул. — Я знаю Паоло.

— Короче говоря, — сказал Жасин, — Дюма исчез. Вот где вы входите. Мы хотим, чтобы вы нашли его.

— За плату, — сказал Ахмед. — Можно даже назвать это платой за находку.

— Его не было всего две недели, — сказал я.

— В жизни любого другого двадцатидвухлетнего мужчины это немного. Но дело в том, что он не какой-то другой мужчина. Он звезда футбола».

«На этот раз, — сказал я, — газеты и телевидение, безусловно, могли бы помочь. Трудно пропасть без вести, когда весь мир знает об этом».

— Верно, — сказал Жасинт, — но это не обычный футбольный клуб. Он принадлежит сторонникам и управляется ими, а это значит, что они доверяют нам и не прощают ошибок, когда что-то идет не так. Поскольку мы видим вещи, мы должны попытаться решить проблему, прежде чем мы будем обязаны объявить, что у нас может быть проблема. Именно этого каталонцы ожидают от «Барсы». Никаких оправданий. Но, может быть, когда придет время, объяснение.

«Есть также связи с общественностью ситуации, чтобы рассмотреть», сказал Ориэль. «Возможно, это ускользнуло от вашего внимания, но сейчас в Испании все сложно. Экономическая ситуация ужасна. Двадцать пять процентов населения страны не имеют работы. Потеря игрока, за которого мы платим сто пятьдесят тысяч евро в неделю, просто выглядит плохо. Мы не можем позволить себе такую негативную огласку, когда средняя заработная плата составляет всего семнадцать сотен евро в месяц.

— Дело не только в этом, — сказал Джасинт. «Когда в жизни наших болельщиков так много всего происходит не так, единственное, в чем они должны быть абсолютно уверены, так это в том, что с их любимым футбольным клубом все в порядке. Что мы по-прежнему лучшие в мире». Он покачал головой. «Лучшая футбольная команда в мире не теряет такого важного игрока. Они ожидают, что мы позаботимся о том, чтобы наши сверхоплачиваемые суперзвезды могли хотя бы направить свои Lamborghini на тренировочную площадку».

«Я не знаю, как обстоят дела в Лондоне, но для большинства этих парней Барселона — это то, ради чего они встают по утрам», — сказал Ориел. «Вот почему они могут чувствовать себя хорошо о себе. Все их мировоззрение зависит от того, как работает команда. Вы начинаете раскачивать лодку, и все действительно может стать очень изменчивым».

Я кивнул. — Més que un club , — сказал я. 'Я знаю.'

— Нет, при всем уважении, я так не думаю, — сказал Жасин. «Если вы не каталонец, невозможно понять, что значит поддерживать «Барсу». Этот клуб не только о футболе. Для очень многих клуб является символом каталонского сепаратизма. «Барса» стала еще более политизированной, чем когда вы в последний раз работали здесь, Скотт. Это уже не просто Boixos Nois — сумасшедшие парни, которые выступают за то, чтобы отделиться от остальной Испании. Это практически все пени .

Penyes были различными фан-клубами и финансовыми группами , которые составляли очень своеобразную поддержку FCB.

«Если испанское правительство согласится провести референдум, то этот футбольный клуб станет эпицентром этого движения за независимость», — сказал Хасинт. «Но те, кто выступает против независимой Каталонии, попытаются использовать подобную ситуацию, чтобы высмеять нас. Чтобы обвинить нас в бесхозяйственности; если нам нельзя доверить управление футбольным клубом, то как нам можно доверить правительство Каталонии?»

«Это означает, что речь идет не только о пропавшем игроке, — сказал Ориэль. «Ничто не должно мешать нашему стремлению провести собственный референдум. Как у вас, шотландцев.

«Скажите мне, — сказал Жасент, — как шотландец, как вы проголосовали на референдуме?»

Я пожал плечами. «Может, я и шотландец, но мне не разрешили голосовать, потому что я живу в Англии. Эти люди не заинтересованы в демократии. И я должен сказать вам, что я не больше за независимость Каталонии, чем за независимость Шотландии. В наше время гораздо больше смысла быть частью чего-то большего. И я не имею в виду ЕС. Съездите и посмотрите, как обстоят дела в Хорватии, если вы в этом сомневаетесь. В составе старой Югославии хорваты что-то значили. Сейчас они вообще ничего не значат. И еще хуже, если ты боснийец. Они даже не являются частью ЕС».

В этот момент разговор начал превращаться в спор о движениях за независимость, и именно Ахмеду удалось вернуть дискуссию к рассматриваемой теме: исчезновению Жерома Дюма.

— Мы оплатим все ваши расходы по его поиску, — сказал Ахмед. — Первый класс, конечно. И фиксированная плата в сто тысяч евро в неделю, вычитаемая из суммы в три миллиона евро, если вам удастся его найти.

Я кивнул. — Это очень щедро. А если он мертв?

— Тогда ваш гонорар будет ограничен одним миллионом евро.

— А если он жив и не хочет возвращаться? Я пожал плечами. — Я имею в виду, что он явно исчез по какой-то причине. Возможно, он улизнул в Экваториальную Гвинею, чтобы посмотреть Кубок африканских наций. Насколько я знаю, он даже пошел играть. Случались странные вещи.

— Я никогда не думал о такой возможности, — признался Ахмед. — Возможно, у него Эбола. Возможно, он в полевом госпитале в ожидании спасения. Черт возьми, это может все объяснить. Ты же знаешь, что он не единственный игрок, пропавший без вести после того турнира.

— Дюма не черный африканец, — сказал Ривель. — Он француз карибского происхождения. И поэтому он имеет право играть за Францию».

— Вы рассматривали возможность того, что его похитили? Из футболистов получаются хорошие жертвы. Им переплачивают, они богаты активами и своенравны. Они не всегда делают то, что им говорят, и большинство из них считают, что они слишком круты для телохранителей, а это означает, что их легче украсть, чем большинство богатых детей. Когда я был в шулерстве, ко мне пришла куча аферистов с планом похитить топ-игрока «Арсенала». Есть такие ублюдки, которые ради денег сделают все, что угодно.

— Если это так, то мы не получали требования о выкупе, — сказал Джасинт.

«ПСЖ тоже», — сказал Ривель.

«Но вы, безусловно, уполномочены вести переговоры об освобождении, если выяснится, что это именно то, что произошло», — сказал Ахмед.

— А что, если он просто устал от футбола? Я сказал. — Может быть, он сгорел. Это может случиться.

— Ваш гонорар по-прежнему один миллион, — сказал Ахмед. «Три миллиона евро выплачиваются только в том случае, если Дюма сыграет. Излишне говорить, что его отказ вообще играть за FCB будет иметь финансовые последствия для PSG».

— Нам не заплатят, — сказал Ривел.

«Если он устал от футбола, важной частью вашей работы будет убедить его вернуться домой», — сказал Ориэль. — Это еще одна причина, по которой мы хотим вас нанять. Уговорить его, если он трусит.

«Допустим, я берусь за эту работу. Как долго я должен искать?

— До конца этого месяца, — сказал Ахмед. 'Четыре недели. Максимум шесть.

«В идеале, — добавил Жасин, — мы хотели бы, чтобы игрок вернулся вовремя, чтобы мы могли сыграть с ним в эль-класико в воскресенье, двадцать второго марта. Если он сможет сыграть в матче с «Мадридом», это будет именно то, на что мы можем надеяться». Он пожал плечами. «Как вы, возможно, помните, «Мадрид» выиграл последний классический матч, три — один, на глазах у своих болельщиков».

— Нас ограбили, — сказал Ориэль. — Не в первый раз, конечно.

«Они пришли сзади после того, как Неймар дал нам отличный старт, забив гол всего через четыре минуты».

— У них был штраф, которого не следовало давать, — сказал Ориэль. «Был мяч на руку, а не рука на мяч, как гласит закон. Жерар Пике был несправедливо наказан. На нашу команду повлияла явная несправедливость этого пенальти».

Я кивнул, улыбаясь. Ничего особо не меняется в соперничестве, подобном тому, которое существовало между Мадридом и Барселоной. Но это было, пожалуй, единственное соперничество, в котором одна сторона заставляла другую играть под дулом пистолета. Для многих ненависть, которая сейчас существовала между Мадридом и Барселоной, вообще не существовала до той игры в 1943 году. Мадрид выиграл игру со счетом 11: 1, что заставляет задуматься о командных разговорах в перерыве. Что менеджер сказал своей команде?

— Если подумать, лучше пусть эти испанцы бьют нас, ребята, иначе они могут нас застрелить, как подстрелили Лорку. Если они могут застрелить поэта, то эти фашисты точно могут застрелить футбольную команду».

— Вы сделаете это? — спросил Джасинт. «Этот клуб навсегда останется у вас в долгу».

— И наши, — добавил Чарльз Ривель.

— Не знаю, — сказал я, немного колеблясь.

Мне нравится Барселона. Мне нравятся каталонцы. Я просто не хотел превращаться в футбольного инспектора Клузо.

Я встал из-за стола.

— Я иду в мужской туалет. Так что дайте мне несколько минут, чтобы подумать об этом.

— Если дело в деньгах… — сказал Ахмед.

— Деньги в порядке, — сказал я. «Нет, мне просто интересно, если бы вы пришли к Пепу в его отпускной год и попросили бы его помочь вам вот так, что бы он сказал».

— Пеп не интеллектуал, — сказал Жасин. — Это ты учился в университете, а не он. Все, что он знает, это футбол».

«Возможно, я ошибся, — сказал я. — В любом случае, в наши дни университет мало что значит. Вы можете получить степень за лежание в постели и просмотр телевизора. Я имел в виду, что Гвардиола всегда был очень целеустремленным. Человек с планом. Тотальный футбол, которому он научился у Кройффа, похоже, не соответствует тому, о чем вы меня просите. Другие клубы могут подумать, что меня меньше интересует игра 4-4-2, чем игра сыщика-любителя».

— Ты умный человек, Скотт, — сказал Джасинт. «Возможно, слишком умный для этой игры. Но ты всегда будешь частью семьи «Барселоны». Думаю, ты это знаешь.

Бывают моменты — обычно когда кто-то делает мне такой комплимент — когда я смотрю себе под ноги, как будто ожидая найти мяч, и дело в том, что иногда я все еще не знаю, что делать, когда вижу там не один. Клянусь, когда я впервые перестал играть в футбол, я просыпался ночью и оглядывался в поисках мяча. Особенно, когда я был в нике. Как будто я не знаю, что делать со своими ногами. Как будто они в растерянности без мяча, чтобы пинать. Наверное, как солдат без винтовки.

Я пошел помыть руки. По пути я взглянул на свой телефон и увидел в Твиттере, что какие-то женщины звонили мне, чтобы меня уволили после моей шутки о том, что Рафинья ушел с поля во время игры с «Вильярреалом», потому что у него были месячные. Тот факт, что у меня не было работы, похоже, не был замечен моими критиками, многие из которых писали мне в Твиттере, что я сексистская свинья и ничуть не хуже Энди Грея, и поэтому я уволил их из своей разум.

Кроме того, гораздо важнее было то, что менеджер другой команды Премьер-лиги только что потерял работу. Я не обманывал себя тем, что скоро собираюсь пойти в другой большой клуб. Не тогда, когда такие люди, как Тим Шервуд, Гленн Ходдл, Алан Ирвин и Нил Уорнок, искали новую работу. По правде говоря, я уже принял решение о том, что я собираюсь делать. Жасин тонко напомнил мне, что «Барселона» взяла меня в свою семью в то время, когда я недавно вышел из тюрьмы, и любой другой мог бы еще раз подумать о моем трудоустройстве. Я был в долгу у каталонцев за то, что они дали мне шанс, когда меня не поддерживал ни один английский клуб. И теперь, когда я пришел к более подробному рассмотрению этого вопроса, казалось, что я в большом долгу перед ними.

Кроме того, без мяча для удара, что еще я собирался делать со своим временем?

Я вернулся к столу.

— Хорошо, я сделаю это. Я поищу пропавшего игрока. Но давайте проясним одну вещь, господа. Предположим на одну минуту, что я такой же умный, как вы говорите. Тогда вы простите меня, если я скажу вам настоящую причину, по которой вы хотите найти Жерома Дюма и готовы так щедро заплатить мне за это. Что имеет мало общего со всем, что вы упомянули. Я имею в виду, это было мило, и все это звучало очень правдоподобно. Даже романтично. Мне нравится идея Барселоны как политического центра Каталонии. Но почему мне платят за то, чтобы я тайно разыскал Жерома Дюма? Это фигня.

«Настоящая причина, по которой вы хотите, чтобы я нашел Дюма, в основном связана с запретом ФИФА на трансферы FCB, который вступил в силу в конце декабря 2014 года».

Это был запрет, который был наложен в результате того, что FCB нарушил правила, касающиеся защиты несовершеннолетних и регистрации несовершеннолетних, посещающих футбольные академии.

«Я предполагаю, что аренда Жерома Дюма из «ПСЖ» в «ФКБ» была специально создана для того, чтобы обойти запрет на трансферы. Потому что, согласно моим источникам, вы не сможете подписать другого игрока до конца 2015 года, а это означает, что аренда этого игрока приобретает гораздо большее значение, чем обычно. Особенно в год клубных президентских выборов».

Моими источниками, конечно же, был мой собственный отец, но это звучало лучше, чем просто «мой папа говорит».

«Не так много лучших нападающих берут в аренду между клубами, как этот. Вам повезло найти его в это время года. Большинство небольших команд стремятся продать своих лучших игроков крупным клубам в январском трансферном окне. Поэтому я также предполагаю, что FCB заплатит ПСЖ вознаграждение в конце 2015 года, независимо от того, выступит Дюма или нет.

— Послушай, я не виню тебя. Я бы поступил так же, будь я на твоем месте. Подобный запрет из-за какой-то глупой административной ошибки кажется совершенно непропорциональным и типичным для властного поведения ФИФА в наши дни. Честно говоря, я думаю, что они все шайка жуликов. Но, пожалуйста, не думайте, что я совсем не в курсе того, что здесь происходит. Если вы нанимаете меня, вы нанимаете меня, чтобы найти правду со всеми вытекающими отсюда последствиями. Думаю, нам всем лучше знать, что здесь к чему. Справедливо?'

Джасинт улыбнулась, обменялась взглядом с Ориэлем и кивнула.

'Справедливо.'


8

Я вернулся в Париж, чтобы начать поиски. К настоящему времени твиттер превратился в бурю, когда женское общество призвало FA наказать меня штрафом, и, учитывая некоторые вещи, которые я записал о FA, это выглядело более чем вероятным. Темпест О'Брайен сказала мне, что, по ее мнению, твит о Рафинье обойдется мне в десять штук, что составляет почти семьдесят два фунта за персонажа.

Квартира Жерома Дюма находилась в шестнадцатом округе , на авеню Анри Мартен, на краю Булонского леса. Квартира была не менее четырехсот квадратных метров, на верхнем этаже элитного дома рядом с посольством Бангладеш и, если вам это нравится, шикарно спроектированная каким-то современным архитектором. Большая часть мебели выглядела так, будто попала в старый научно-фантастический фильм о будущем. Там меня встретил с ключами специалист по ремонту клуба «ПСЖ» Гай Мандель, который провел меня по залу и дал кое-какую информацию о пропавшем игроке.

«Дюма приехал сюда из «Монако» около года назад за двадцать миллионов евро, — объяснил он. 'Немного отношения. Но тогда в этом нет ничего необычного. Родом из Гваделупы во французском Карибском бассейне. Это тоже не редкость, как это бывает. Я не знаю, как много вы знаете об этом месте, но для крошечного острова с населением меньше, чем город Лион, это намного выше его веса. Из сборной Франции на чемпионате мира 2006 года семеро были из Гваделупы. Видите ли, остров является частью Франции, так что это не признанная ФИФА страна. Точно так же, возможно, иначе у нас не было бы таких людей, как Тьерри Анри, Сильвен Уилтор, Вильям Галлас, Лилиан Тюрам, Николя Анелька и Филипп Кристанваль, которые могли бы играть за нас».

— Никогда не знал, — сказал я. «Так много отличного футбола с такого маленького острова».

— Не то чтобы на самом острове есть большая привязанность к Франции. Я считаю, что большинство островитян склоняются на сторону Бразилии. Не могу сказать, что я виню их на самом деле. Во Франции таких людей принято называть подонками, когда они живут в пригородах, а французами — только когда они играют за сборную. Думаю, в Англии то же самое.

Я кивнул. 'Возможно.'

«Вероятно, они могли бы пройти квалификацию на чемпионат мира в Бразилии, если бы мы дали им такую возможность. Другими словами, если бы мы — французы — не помешали им стать членами ФИФА».

— Я понятия не имел, — сказал я.

«Возможно, я забыл еще много тех, кто приехал из Гваделупы. Я знаю эти имена только потому, что Жером Дюма рассказал мне о них. Он очень гордился своим островным наследием».

— Вы знаете, как долго он живет во Франции?

'Без понятия. Его жизнь до Монако на самом деле немного загадка».

Включая прихожую, большую гостиную, вторую гостиную-ротонду площадью пятьдесят квадратных метров, несколько спален, великолепную кухню, спортзал и винный погреб, эта квартира была бы мечтой любого молодого человека. Как и Lamborghini и Range Rover, которые занимали два парковочных места у квартиры. Но для меня это место отличали сады на крыше; виды, в том числе новый музей Louis Vuitton, спроектированный Фрэнком Гери, были превосходны, и было большое разнообразие взрослых растений, которые не показывали никаких признаков того, что ими пренебрегали в отсутствие владельца.

«Кто присматривает за этим местом?»

— Горничная и садовник приходят почти через день. Мальчик, который моет машины. Повар, который готовит блюда в соответствии с рекомендациями по питанию, разработанными клубом. У него был помощник по имени Элис, которого он отпустил после подписания сделки с FCB. Красивая девушка. Умный.'

— Я непременно захочу с ней поговорить, — сказал я.

«Все подробности в прикрепленном файле, который я отправил по электронной почте. И она придет сюда через час или около того, чтобы помочь вам, чем сможет.

'Спасибо.'

«Есть даже советник по искусству, нанятый частным банком, который купил для него картины. У него был доступ к этому месту, так что он мог войти, повесить картины и поставить скульптуры».

— Как вы думаете, это один из них?

Я смотрел на картину Яёи Кусамы с изображением тыквы. Я бы и сам не прочь иметь картину Яёи Кусамы.

Мандель скривился. «Не мой вкус. Такого дерьма, которое они вешают в новой куче искореженного олова, которую называют музеем Виттона.

Он ошибался. Как и остальные картины на стенах квартиры Дюма, Кусама была слишком репрезентативной, чтобы найти место в коллекции современного искусства Vuitton. Во-первых, вы могли понять, что это было — почти — что означало, конечно, что в этом не было никакой иронии и, следовательно, не было никакого значения и, возможно, какой-либо долгосрочной инвестиционной ценности. Я догадался, что частный банк давал Дюма советы, которые он хотел услышать, чтобы они могли купить ему те картины, которые он хотел увидеть, а не те, которые принесут ему деньги.

— Это место, конечно, выставлено на продажу, теперь, когда он направляется в Барселону. С Люкс-Резиденцией. Я думаю, они хотят восемь миллионов за это.

— А подруги?

Насколько я слышал, там было много девушек. Но ничего, что причиняло ему какие-либо неприятности. Никаких нежелательных детей. Никаких обвинений в изнасиловании. Что-то в этом роде. Ничего, что требовало бы моей помощи.

— Есть постоянные?

«Была одна девушка, с которой его видели чаще. Модель в агентстве Мэрилин здесь, в Париже. Имя Беллы Маккиной. Блондинка, ноги под зад, запах из-под косметически наращенного носа — вы знаете тип. Но я не знаю, насколько это было серьезно. Вы должны спросить ее. Номер агентства вы найдете во вложении.

'Я буду.' Я оглядела квартиру. «Никогда не догадаешься, что здесь живет футболист», — заметил я. — Я имею в виду, нигде нет ни футболки в витрине, ни награды игрока, ни медали победителя. Я подошел к книжному шкафу, на котором были книги о политике, искусстве и фотографиях. «Нет даже книги о футболе».

«Ну, вы не можете винить его за это», сказал Мандель. «Я люблю хороший триллер, а не какое-то дерьмо о жизни в пригородах и о том, что мой единственный выход — пнуть гребаный мяч. Все это можно сказать в одной короткой главе».

— Да, кажется, я тоже читал это.

Мандель вышел на террасу и закурил французскую сигарету. Это был коренастый мужчина с длинными волосами и почти раздвоенным носом, похожим на задницу пикси. В пальцах мясника сигарета выглядела как маленькая мята, прилипшая к его руке. Его огромная голова укрылась за огромным воротником белой рубашки, как будто его шеи вообще не существовало. Его голос сделал рекламу Bet365 Рэя Уинстона женственной.

— Вы упомянули проблему отношения, — сказал я.

— У них у всех есть такие. Назовите мне хотя бы одного гребаного футболиста, который не думает, что он потомок Зевса. В ту минуту, когда они покупают Lamborghini, они думают, что к ней прилагается парковочное место на горе Олимп». Он жестоко рассмеялся. «И тогда им приходится жить с этой штукой и водить ее. Что вскоре приводит их к падению на землю. Бывают времена, когда я думаю, что Бог изобрел Lamborghini только для того, чтобы доказать футболистам, что они все-таки смертные. Ты просто попробуй выгнать его Авентадор задним ходом из гаража внизу. Это все равно, что пытаться управлять роялем».

— Но отношение было едва ли не первым, что вы сказали о Жероме Дюма. Так что, возможно, у него было больше отношения, чем у большинства».

'Может быть.'

— Как вы нашли его лично?

«Когда он впервые пришел в клуб, это было похоже на то, что он был другим парнем, понимаете? Полный смеха и шуток. Невозможно было не любить Жерома. Затем что-то произошло. Я не знаю что. Он изменился.'

— Изменился, как?

«Возможно, он немного подрос. Стал немного серьезнее. Отнесся к себе немного серьезнее. Слишком серьезно. Мандель скривился. «Он был слишком политизирован на наш вкус. Слишком левое крыло. Он всегда болтал о вещах в Твиттере, которые не имели ничего общего с футболом и которые ему следовало оставить в покое».

'Такой как?'

«ПС. Социалистическая партия Франции. Он давал деньги левшам, которые вряд ли вызывали у некоторых из его товарищей по команде симпатию к нему, никому из которых не хотелось платить налог миллионера Олланда. Я полагаю, что он также давал деньги некоторым молодежным группам здесь, в Париже. И вы можете поспорить, что если бы была демонстрация, он бы там был. Он был настоящим лицемером.

'Что ты имеешь в виду?'

«Мы, французы, очень серьезно относимся к революции. Мы не любим людей, которые играют в революцию. Для кого это кажется позой.

— Это была поза?

— Ламборджини-левша, так его называли люди. Мао в «Мазерати».

— Да, я вижу, как это может кого-то раздражать. Поэтому «ПСЖ» решил отдать его в аренду «ФКБ»?

Мандель кивнул. «Затем были интервью, которые он дал для Libération и L'Equipe , которые многих разозлили и действительно помогли ему уйти из Парка де Пренс».

L'Equipe — французская ежедневная общенациональная газета, посвященная спорту.

— Это тоже в прикрепленном файле?

'Конечно.'

«Кстати, я также хочу посмотреть записи последних матчей Дюма за «ПСЖ». В этом сезоне и в прошлом сезоне.

«В этом сезоне у него была одна хорошая игра. Это было еще в сентябре, против «Барселоны».

«Это был знаменитый счет 3–2 в группе F, верно?»

'Да. Он был действительно хорош в тот вечер. Сам он не забил, но сделал три хороших передачи. Вы спросите меня, что именно в тот вечер «Барса» убедила его взять его в аренду. Я имею в виду, что он был хорош не только в атаке, но и в защите».

«Я видел его в матче против «Ниццы». Тогда он был неплох, подумал я. Конечно, я понятия не имел, что мне придется уделять такое пристальное внимание мелочам жизни этого молодого человека. Когда вы пытаетесь понять этого человека и то, что с ним случилось, полезно видеть, как он делает то, в чем он хорош».

'Очень хорошо. Я принесу тебе несколько фильмов. Вы бы предпочли DVD или видеофайлы?»

«Видеофайлы. И мне понадобятся билеты на следующий домашний матч. Никогда не знаешь, кого мне придется подсластить за какую-то информацию. Вы, конечно, можете получить их обратно, если я ими не воспользуюсь.

'Конечно.'

'Сейчас, когда. Та статья в L'Equipe . Прочтите мне его, пока я буду обыскивать это место.

'Все в порядке. Но скажи мне, что ты ищешь, и тогда, может быть, я смогу помочь тебе и здесь.

— Я действительно понятия не имею, что ищу, мистер Мандель. Я узнаю это только тогда, когда увижу, и то, возможно, не сразу. Что касается так называемых детективов, то я из тех, кто полагается на обнаружение непрошенных вещей. Судебно-медицинский эквивалент пенициллина. Хитрость в этом заключается в том, чтобы осознать значение того, что вы нашли. Что, конечно, не всегда сразу бросается в глаза. Это эквивалент вратаря, который забивает голы, а также спасает их. Рохерио Сени за свою карьеру забил 123 гола. Это не счастливая случайность. Это нечто большее — то, что англичане называют интуицией. Поскольку ваш язык не любит использовать английские слова, я предлагаю вам использовать rogérioceni в качестве французского эквивалента.

Это звучало хорошо. И вряд ли мне хотелось говорить ему, что интуитивная прозорливость — единственное, что у меня было в моей спортивной сумке для расследований. По правде говоря, я чувствовал себя физиотерапевтом, которого вызвали на поле, чтобы починить порванный ахилл с помощью всего лишь рулона скотча и бутылки с нюхательной солью. В самом деле, было жалко, насколько плохо я был подготовлен для выполнения поставленной задачи.

Я пошел в ванную и открыл шкафчик — мне показалось, что это хорошее место для начала моих поисков. Обычно можно многое сказать о человеке, просто просматривая его лекарства. Естественно, было много ибупрофена — иногда это единственный способ заставить себя спуститься на тренировочную площадку — и много кинезио тейпов: тейпирование больного сустава работает , особенно когда вы также принимаете ибупрофен. Но почти сразу же — еще до того, как Мандель начал читать статью со своего iPad — я обнаружил, что Жером Дюма находится в депрессии. В шкафу стоял флакон с одним из наиболее часто назначаемых СИОЗС — селективных ингибиторов обратного захвата серотонина. Я поставил бутылку рядом с умывальником и продолжил поиски.

Жером Дюма вызвал гнев болельщиков «Пари Сен-Жермен», заявив, что болельщики в «Парк де Пренс» заставили его чувствовать себя ненужным и что теперь это дошло до того, что он почти избегает мяча. В откровенном интервью Дюма также сказал, что играть за «ПСЖ» было неинтересно, и что сейчас он с нетерпением ждет выездных игр, так как фанатов стало меньше, чтобы доставить ему неприятности.

— Ооо, это плохо, — сказал я, открывая ящик. Я нашел довольно большой туалетный мешок, который расстегнул и порылся в нем, выбросив большую часть содержимого в ванну. «Это очень плохо».

«Это действительно удручает, когда твои собственные фанаты кричат о расовых оскорблениях», — сказал Дюма. — Конечно, ты хочешь, чтобы они тебя поддержали. Но в последнее время у меня был ряд плохих форм, когда я не забивал, и они не очень меня понимали. Я просто хочу, чтобы они были немного более терпеливы со мной. Вы не возражаете против того, чтобы болельщики гостей освистывали вас. Это часть игры. Но другое дело, когда это ваша собственная поддержка. В игре с «Ниццей» у меня, казалось, был один стандарт, а у Златана — другой. Я не понимаю, почему раздавались свистки и освистывания, когда я пропустил гол, но ничего, кроме аплодисментов, когда он попал в штангу. Здесь действуют двойные стандарты, которые я нахожу сбивающими с толку и обидными».

В сумке от туалета я с удивлением обнаружил несколько пакетиков Сиалиса. Я разместил их рядом с СИОЗС.

«Я уверен, что все будет хорошо, когда я забью свой первый гол за «ПСЖ», но чем дольше я буду без голов, тем больше буду испытывать давления; и чем больше на меня оказывается давление, тем меньше шансов, что я забью. Это порочный круг.

«На данный момент я действительно с нетерпением жду выездных игр, потому что чувствую, что получу гораздо меньше клюшек от болельщиков. И я не единственный игрок, который так думает. Один или два других парня, которые не забили в последнее время, не могут справиться с высокими ожиданиями наших болельщиков. Я думаю, что они должны попытаться немного больше отставать от наших игроков и предлагать им поддержку, чтобы делать все правильно на поле, вместо того, чтобы придерживаться, когда мы ошибаемся.

«Лоран Блан был отличным игроком и отличным тренером. Но я не думаю, что он знает, как добиться от меня лучшего. Честно говоря, мы изо всех сил пытаемся общаться, он и я. Не то чтобы с моим французским что-то не так, как у некоторых из этих африканцев. На данный момент между нами есть какое-то препятствие, которое мешает нам нормально общаться. Но я не знаю, что это такое. Если я ошибаюсь, то не потому, что я ленив, как это было предложено и почему я так говорю. Иногда я делаю ошибки. Все мы делаем. Это футбол. Но когда я упускаю шанс, так говорят люди. Они такие: «Он упустил этот шанс, потому что был не в позиции; и он был вне позиции, потому что он ленивый черный ублюдок». Как футболист, вы должны смеяться над этим и отмахиваться от этого. Но в последнее время я, кажется, забыл, как это сделать. Говорю вам, я чувствую себя очень подавленным по этому поводу».

Жером Дюма был исключен из игр с «Нантом» и «Барселоной», а его провокационные комментарии создадут дополнительную напряженность в его отношениях с болельщиками и руководством «ПСЖ». Шарль Ривель от имени клуба категорически не согласен с тем, что Дюма сказал L'Equipe : «Болельщики вообще не кажутся мне такими трудными, чтобы угодить им. Они следят за клубом по всей Европе. У нас в «ПСЖ» очень лояльная поддержка. Один из лучших. Я не слышал, чтобы фанаты освистывали Дюма или называли его ленивым. Но давайте будем честными — это игрок, который получает €125 000 в неделю. Да, человеку свойственно хотеть быть любимым. Но кажется, что Дюма совершенно заблуждается, жалуясь на то, что люди, которые платят восемьдесят евро за билет, чтобы посмотреть одну игру, недостаточно поддерживают его. Этот игрок нуждается в проверке реальностью. Да, команда должна была забить больше одного гола против «Ниццы», но со стороны Жерома Дюма было бы просто паранойей предполагать, что болельщики подвергли его дополнительной критике».

Для Дюма лучшей новостью будет то, что его выбрали на игру с Генгамом. Для игрока его положения это звучит не очень, а последние комментарии игрока лишь подкрепят слухи о том, что он покидает «Парк де Пренс» и уже направляется в другой клуб. Кто-то скажет, скатертью дорога. Если сравнить статистику Дюма со статистикой Ибрагимовича и Кавани, невозможно не согласиться с этим репортером в том, что, учитывая количество сыгранных минут по сравнению с количеством забитых голов и ударов по воротам, Дюма был признан слабым. Похоже, ему еще предстоит узнать, что от игрока, зарабатывающего 125 000 евро в неделю, ожидают большего, чем от болельщиков, которые платят ему зарплату. Но в извращенном мире современного футбола эти избалованные принцы эпохи Возрождения, кажется, хотят всего и сразу.

Мандель поднял голову. 'Вот и все. Вот тут на странице напротив есть таблица с той статистикой, которая говорит настоящую правду. Но на самом деле то, что он сказал, было непростительно. Большинство людей думают, что он дал интервью, чтобы ускорить свой переход в другой клуб».

— Именно так я и прочитал, — сказал я. «С другой стороны, нет никаких сомнений, что он был искренне подавлен. Это Сероксат. Вы не берете это, если нет реальной проблемы. Интересно, знал ли врач команды, что использует это дерьмо?

Мандель пожал плечами, собрал пакетик сиалиса в свою огромную лапу и скривился.

'Или это.'

— У любого мужчины его возраста, который не может возбудиться перед такой женщиной, как Белла Макчина, есть проблема. Это лучшая причина для депрессии, чем отсутствие мяча в воротах».

«Эректильная дисфункция часто является следствием депрессии».

Мандель ухмыльнулся. — Может быть, в Англии, мсье. Но не здесь, во Франции. Мы впадаем в депрессию, но мы никогда не впадаем в депрессию настолько, чтобы перестать трахаться».

Мы вошли в спальню, где я быстро нашел ящик, полный оборудования для связывания: цепи и кандалы, ошейники и ограничители. И только сейчас я заметил зеркало на потолке сразу над кроватью, на которое указал Манделю.

«Может быть, он очень любит трахаться», — предположил Мандель. — В таком случае ему мог понадобиться Сиалис. Даже такому молодому и здоровому человеку, как Жером Дюма, время от времени может понадобиться небольшая помощь. Хотел бы я, чтобы у нас не было таких вещей, когда я был в его возрасте. Особенно, если бы я знал то, что знаю сейчас, а именно то, что доживешь до определенного возраста и вообще перестанешь трахаться. С сиалисом или без него.


9

Личный помощник Дюма, Алиса, дала мне несколько полезных телефонных номеров, включая номер его бывшей девушки Беллы Макчины, модели агентства Мэрилин, которой она позвонила и договорилась о встрече в тот вечер. Алиса приготовила мне кофе, пока мы с ней разговаривали на огромной и сверкающей кухне. Это была красивая девушка с короткими волосами и в очках, которая чем-то напомнила мне Жанну д'Арк. Возможно, это была прическа Гамина. С другой стороны, это мог быть серебряный крест на ее шее, серебряный свитер из букле, напоминающий кольчужную рубашку, или количество выкуренных сигарет, зажженных красивым винтажным лаком Dunhill, который, по ее словам, был прощальным подарком от Жерома Дюма. , пламя которого нужно было немного подкорректировать, оно было таким длинным.

Я объяснил, что «ПСЖ» и «ФКБ» наняли меня, чтобы попытаться найти его.

— Я знаю, — сказала она. — Мне сказал мистер Мандель из клуба.

«Прежде всего — и я уверен, что многие люди уже спрашивали об этом, поэтому я заранее извиняюсь — но вы вообще представляете, где может быть Жером сейчас?»

— Я предполагал, что он уже в Испании. Что он, должно быть, отправился туда сразу же, как вернулся из отпуска на Антигуа. Потому что у него не было реальной причины возвращаться в Париж. Квартира выставлена на продажу. Агентство полагало, что его будет продавать легче, если он оставит его с мебелью, как сейчас. Только мистер Мэндел сказал мне, что нет никаких доказательств того, что он когда-либо возвращался с Антигуа. Что ни один из купленных им обратных авиабилетов не был использован.

'Я так считаю. Расскажите мне об Антигуа.

«Он планировал поехать туда на две недели на Рождество и Новый год. Это я купил авиабилеты и забронировал отель».

— Было два билета?

— Он договорился поехать туда со своей девушкой Беллой. Но они расстались как раз перед тем, как должны были уйти, и поэтому он ушел один».

— Есть идеи, почему они расстались?

Алиса улыбнулась. «Он был похож на любого другого молодого человека, у которого было слишком много денег. Было великое множество других женщин, готовых помочь ему их потратить. Я думаю, что она была в состоянии терпеть это некоторое время. Ведь она сама видела еще несколько мужчин. Но для Жерома женщины были чем-то вроде хобби. Вы должны спросить ее об этом. Мне неудобно говорить об этом с незнакомцем.

— Надеюсь, вы простите меня, если некоторые из моих вопросов покажутся навязчивыми, но здесь есть фактор времени. Если я не найду его в ближайшее время, я думаю, что сделка по аренде с «Барселоной» может быть расторгнута. Что было бы плохо для Жерома. Его репутация уже в грязи. Это может его прикончить. Клубы не любят игроков, которым нужно время, чтобы освоиться, но особенно они не любят игроков, которые бесследно исчезают. Это затрудняет подбор команды».

— Я полагаю, ты прав, — сказала она. — Итак, спрашивай.

— Вы когда-нибудь спали с ним сами?

Она окрасилась.

'Мне жаль. Но я должен спросить.

'Да. Но мы оба согласились, что это была ошибка, и решили больше так не делать».

— Было?

'Что ты имеешь в виду?'

— Он согласился больше, чем ты? Что это была ошибка?

'Да.'

— Может быть, вы были в него влюблены?

— Да, — глухо сказала она. Алиса сняла очки и начала протирать их салфеткой, которую нашла в рукаве своего свитера. Она выглядела намного лучше, чем я сначала оценил.

— Он знал это?

'Нет. Я, конечно, не сказал ему. И я не думаю, что он был способен узнать это как-то иначе. Он был слишком поглощен собой, чтобы даже подумать о такой возможности. Мои чувства, вероятно, были довольно низкими на его горизонте.

— Когда Белла сказала, что не поедет с ним на Антигуа, он когда-нибудь просил тебя поехать вместо нее?

— Он бы так и сделал, если бы я еще не ясно дал понять, что не готов идти в таких обстоятельствах. Она попыталась улыбнуться, но это, похоже, не очень хорошо сработало. «Одно дело выйти со скамейки запасных в футбольном матче, и совсем другое — занять место другой девушки в мужской постели. Даже если секс, который у нас был, был очень хорошим».

«Почему он хотел поехать на Антигуа, если он был с острова Гваделупа? В конце концов, Гваделупа находится менее чем в ста километрах к югу от Антигуа.

— Я спросил его об этом. Причина была проста, сказал он. Во-первых, у него не осталось семьи в Гваделупе. Но главная причина, по его словам, в том, что на Антигуа отели гораздо лучше. Его забронировали в «Джамби Бэй», который, по-видимому, является лучшим отелем на острове. Вилла там стоит от десяти до двадцати тысяч долларов США за ночь.

— Господи, должно быть хорошо.

— Он мог себе это позволить.

— Думаю, да.

«Он любит дорогие отели. Чем дороже, тем лучше.

— Я слышал, что он немного социалист шампанского. Это правильно?'

— Вы разговаривали с Манделем. Жером социалист, да, но я не думаю, что он очень любил шампанское.

— Это английская фраза. Это значит, что ты лицемер.

— Не во Франции. Здесь много социалистов, которые любят хорошо поесть и выпить. Особенно в Париже. Наш президент, например. Жером любит хорошие вещи в жизни, как и все остальные. Я в том числе. При других обстоятельствах я был бы не прочь провести неделю в Джамби-Бэй, а я социалист. А я люблю шампанское. Так что же это делает меня? Лицемер?

«Нет, но вы не говорите другим людям носить власяницу и уделять меньше внимания зарабатыванию денег. Вы не тот, кто устраивает демонстрации возле французской фондовой биржи. Или проповедовать конец капитализма Мелиссе Терио по французскому телевидению.

Соредактор и ведущая Zone Interdite Мелисса Терио обычно считалась самой красивой женщиной на французском телевидении — мнение, с которым мне было трудно не согласиться.

Алиса пожала плечами. — Знаешь, с ним было не так уж и жарко. Он сделал несколько хороших вещей со своими деньгами. Вещи, о которых он не любил кричать.

'Такой как?'

«В Севране был молодежный центр, которому он часто давал деньги на оплату спортивных сооружений. Иногда он заходил туда, чтобы посмотреть, как у них дела. Он хотел что-то вернуть.

— Севран?

— Это пригород к северо-востоку от Периферического Парижа.

«Тяжелый район?»

'Очень. Много черных детей без будущего. Его слова, не мои.

«На что он хотел работать?» Я спросил.

'Вдумчивый. Нежный. Добрый. Немного импульсивно.

«Я нашел антидепрессанты в шкафчике в ванной. Он показался вам подавленным?

Алиса глубоко вздохнула и мягко улыбнулась. «Это Париж. Все чем-то подавлены. Вот такие мы парижане. Из того, что я видел о жизни в Лондоне, я не думаю, что мы такие беззаботные, как англичане. Даже когда мы пьем шампанское.

— Было ли что-то конкретное, что угнетало его?

— Его мать умерла около шести месяцев назад. Я полагаю, это могло быть как-то связано с этим.

— Здесь, в Париже?

'Нет. Она жила в Марселе. Сюда она привезла Жерома, когда они уехали из Гваделупы.

— Есть еще какая-нибудь семья?

— Насколько я знаю, это были только она и Жером.

— Что-нибудь еще, что могло его расстроить?

«Его футбол. Он плохо играл. И он получил много оскорблений от фанатов за то, что недостаточно старался. Ситуация с Беллой, конечно, его тоже угнетала. Я не уверен, что она любила его, но я бы сказал, что он любил ее. И кредит в Барселону. Это тоже сильно повлияло на него.

«У меня сложилось впечатление, что он хотел получить этот переход от «ПСЖ». Что он с нетерпением ждал этого.

— Я думаю, он убедил себя, что это будет хороший ход. Но он был обеспокоен тем, что ссуда FCB была доказательством того, что не было клуба, который был бы готов купить его сразу. Чтобы никто другой не тронул его. Он беспокоился, что это означает, что он получит репутацию трудного игрока. Кто-то во французских газетах сравнил его с Эммануэлем Адебайором. Думаю, это его тоже угнетало.

— Да, я могу понять, как это могло бы быть.

«Он беспокоился о том, как его примут в Барселоне».

— Как вы думаете, он был из тех парней, которые совершают самоубийство?

Она задумалась на мгновение. 'Я не знаю.'

— Он когда-нибудь говорил о самоубийстве? Как люди иногда поступают? Как бы вы это сделали? Спрыгните с высокого здания. Утопи себя. Что-то в этом роде.

'Нет.'

«Потому что игроки убивают себя», — добавил я. — Мой собственный друг, например. Мэтт Дреннан.

'Мне жаль.'

— Я был с ним в ту ночь, когда он повесился. Он пил, но в этом не было ничего нового. Он слишком много пил в течение многих лет, и ничто из того, что он сделал или сказал в ту ночь, не заставило меня подумать, что он может быть склонен к самоубийству. По крайней мере, достаточно самоубийственно, чтобы пойти и сделать это, выйдя из моего дома. Но, оглядываясь назад, я хотел бы отнестись к этой возможности с большей серьезностью. И это то, что до сих пор преследует меня немного. Мысль о том, что, возможно, я мог бы сделать немного больше».

«Я ничего не говорю вам, мистер Мэнсон, если вы к этому клоните. И если он покончил с собой, меня не будет преследовать мысль, что я мог бы сделать для него больше. Я сделал все для него. Его прачечная, его химчистка, я оплачивала его счета, заказывала такси и столики в ресторанах и ночных клубах, выносила мусор, то есть расплачивалась с девушками, которым нужно было расплатиться...

— Проститутки?

«По загрузке автобуса».

'Хм.'

«Я отвечал на все его письма, отвечал на его телефонные звонки и даже писал его твиты».

«Да, я собирался спросить вас о его аккаунте в Твиттере…»

— Боюсь, вы не найдете там никаких зацепок. Я написал все его твиты. Если вы посмотрите на его аккаунт в Твиттере, то увидите, что последний был написан в последний день моей работы. Накануне он отправился на Антигуа. Большинство из них я очистил вместе с ним. Остальные были ретвитами или материалом, который я нашел в газетах о футболе и который показался мне интересным. Ничего личного.'

— Ну, по крайней мере, одна загадка раскрыта.

Алиса нахмурилась.

«Я подумал, что, возможно, дата последнего твита может иметь значение», — объяснил я. — Пытаясь определить, мог ли он покончить жизнь самоубийством.

'Что я могу сказать? Уровень самоубийств во Франции в три раза выше, чем в Италии и Испании, и вдвое выше, чем в Великобритании. Как будто я говорил тебе ранее. Мы не счастливый народ. Может быть, поэтому у нас было так много революций. Всегда есть что-то, что нас бесит». Она пожала плечами. — Он был на сероксате, не так ли? С тех пор как Жером Дюма уехал из Парижа, я сам принимаю сероксат.


10

Ночью Париж выглядит лучше всего. Я не собираюсь дурачить Вуди Аллена по этому поводу, но после наступления темноты это место действительно волшебно, даже немного призрачно, как один огромный дом с привидениями. Может быть, это помогает не видеть копов на улицах или нищих в подъездах, не слышать шум машин, не чувствовать запах разложения, а ночью, когда вы смотрите вверх и видите эти прожекторы, исходящие от освещенной прожекторами Эйфелевой башни, как если искать вражеские бомбардировщики, такого больше нет нигде на земле. За каждым углом открывается какой-то новый вид города, какое-то новое наслаждение для глаз, какое-то необыкновенное подтверждение человеческой изобретательности. Человек, который устал от Лондона, устал от жизни, но человек, который устал от Парижа, должен быть устал от самой цивилизации. Продолжающееся существование Парижа — такое оскорбление для многих американцев, которые не могут приспособиться к его возвышенному безразличию к обычным человеческим заботам — возможно, является главной работой человека в любой точке мира. Необычайное провозглашение красоты, которая никогда не увядает, особенно верно ночью, когда дама всегда выглядит лучше всего.

Ни одна смертная женщина в Париже не могла бы выглядеть лучше, чем Белла Макчина, особенно в элегантной обстановке Le Grand Véfour — прекрасного ресторана в элегантных аркадах Пале-Рояль. Она была высокой, светловолосой, голубоглазой, удивительно красивой и, как сказал Мандель, обладала ногами до задницы. И, может быть, в этом секрет того, почему француженки так хорошо выглядят; они живут в Париже . Даже парижские бродяги — самые лучшие, самые убедительные бродяги, которых вы когда-либо видели.

Белла в каждом дюйме была моделью: волосы, уложенные ей на макушку, были золотыми нитями, а цвет лица гладким и чистым, как молоко. На ней было черное украшенное замшевое мини-платье, пара кожаных туфель-лодочек Louboutin с шипами и соответствующая кожаная вечерняя сумочка с мини-шипами. Когда она проделала свой длинноногий путь к моему столику, даже женщины в ресторане обернулись, чтобы получше ее разглядеть. Но я не думаю, что Белла заметила. Она уже улыбалась мне и протягивала руку в кружевной варежке, а затем позволяла трем официантам помочь ей сесть. Думаю, они искали вид на ее нижнее белье. Я знаю, что был. В эти дни вы хватаете свои удовольствия, где можете.

'Хотите чего-нибудь выпить?' Я спросил.

— Просто шампанское, — сказала она.

Мне понравилось это — использование слова «просто», как будто шампанское было чем-то обычным и совершенно не заслуживающим смехотворной цены, которую Le Grand Véfour считал подходящей для того, что в конце концов является всего лишь вином с пузырьками. Не то чтобы она знала что-нибудь о стоимости шампанского. Такие женщины, как Белла Макчина, не знают цены ничему и ценят только самое дорогое, поэтому я отбросил осторожность на ветер и попросил официанта принести нам бутылку винтажного вина Louis Roederer, которое я люблю. Cristal для футболистов — американских футболистов.

Мы немного поболтали, заказали ужин. Я даже пытался немного флиртовать с ней.

«Белла Макчина. Это значит красивая машина, не так ли? На итальянском?

'Да.'

Она ничего не сообщила о своем имени, и, похоже, не стоило ее раздражать, спрашивая об этом. Я не думаю, что кто-либо из женщин во Франции или Англии когда-либо задумывался об этом; в конце концов, она была на обложке рождественского выпуска парижского Vogue в образе, который мне показался пародией Лагерфельда на форму СС, так что какое им дело до того, что ее имя означает по-итальянски.

«Жером говорил, что я Ламборджини среди женщин. Трудно водить.

'Это точно. Я имею в виду машину, а не тебя.

«Трудно ли водить машину?»

«Я думаю, что вам нужно быть Льюисом Хэмилтоном, чтобы хорошо водить машину».

— Кто Льюис?

Я улыбнулась. Что на самом деле имело значение, если она никогда не слышала о Льюисе Хэмилтоне? Я считаю, что вы можете простить действительно красивой женщине уровень невежества, почти до грехопадения. И я был чертовски уверен, что многие английские футболисты, которых я знал, не смогли бы рассказать вам, кто такой Уинстон Черчилль. Так какого черта? Просто оттого, что я сидел напротив нее, я чувствовал себя более привлекательным. Словно кто-то приказал ее красавице сидеть на цветочном острове и петь проходящим мимо морякам, чтобы сбить с них рубашки. В огромном меню, предложенном ей официантом, не было цен, но она инстинктивно знала, что выбрать, чтобы нанести наибольший ущерб кредитной карте мужчины. Хорошо еще, что FCB взял на себя мои расходы.

Я взял ее за руку и вдохнул аромат. Если музыка является пищей любви, то обоняние и прикосновение, безусловно, являются закуской. Я начал чувствовать голод.

— Мило, — сказал я. — Держу пари, в Duty Free такого не найти.

'Нет. Это одна из причин, по которой я его ношу. Я не люблю пахнуть, как все».

— Не волнуйся, — сказал я. «Вы можете съесть гамбургер с дополнительным количеством лука и горчицы, и вы все равно будете пахнуть не так, как все».

Ей это понравилось.

Мы говорили о разных вещах, хотя я действительно не могу вспомнить, о чем. В противоположность ей я преуспевал, просто вспоминая собственное имя, и прошло довольно много времени, прежде чем мы начали говорить о Жероме Дюма. Со своей идеальной улыбкой, слегка колеблющейся, как мерцающая лампочка, она вздохнула, покачала головой и провела маникюром по мини-шипам на своей вечерней сумочке, рассказывая мне о нем.

«В некотором смысле он очень заботливый человек. Вдумчивый. Всегда щедр. Он много занимается благотворительностью для ЮНИСЕФ и благотворительных организаций по борьбе с кистозным фиброзом. В остальном он самый эгоистичный человек, которого я когда-либо встречал.

— Как вы познакомились ?

«Мы познакомились во время Недели моды в Париже в 2013 году, когда оба работали моделями для Dries Van Noten и G-Star RAW», — объяснила она. «Мы были одеты в последние необработанные джинсы G-Star. Думаю, им понравилось, что он такой черный, а я такая белая. Я тоже. И он тоже. Съемка Отелло, как они это называли. Ты знаешь? Как в знаменитой пьесе?

Чуть больше знакомая с игрой, чем с марками, я кивнула.

«Это не была любовь с первого взгляда. Но, возможно, это было что-то близкое к этому. Мы начали встречаться практически сразу. Как и ты, он очень красивый мужчина. И он неумолимо преследовал меня. Он осыпал меня подарками. Этот браслет Картье был подарком от него на мой день рождения.

Она подняла руку, чтобы показать мне золотую повязку на запястье; у него была голова пантеры с изумрудами вместо глаз и бриллиантами на воротнике, и он, конечно, выглядел очень дорого.

— Разве это не прекрасно?

'Это несомненно.'

«Мы пошли в магазин на Вандомской площади, чтобы выбрать его». Без тени смущения она добавила: «И это была ночь, когда мы впервые переспали вместе».

Это понятно, сказал я себе. Я не знал, сколько стоят эти безделушки, но, глядя на них сейчас, я не думал, что годовой заработок какой-нибудь обычной Джин принесет много денег.

— Ненавижу спрашивать о твоей личной жизни, — сказал я. «Но важно, чтобы я попытался охватить все возможные причины, по которым он мог исчезнуть. Для этого мне нужно знать, как обстояли дела между вами. Так что если я извиняюсь, если иногда мне удается говорить как полицейский.'

Она кивнула, соглашаясь с тем, что ее нежно исследуют.

— Ну, по крайней мере, ты не похож на него.

— Как долго вы были вместе?

'Около года.'

«Может быть, вы могли бы сказать мне, почему вы, ребята, расстались».

«Он встречался с другими женщинами». Белла скривилась. «Хотя «видеть» не означает, что он делал. А «другие женщины» едва ли объясняют, кем они были». Она пожала плечами. «Они были проститутками. Высококлассное сопровождение. Два за раз, как правило. Жерому нравилось видеть двух женщин вместе в постели. Я считаю себя ответственным за это, заметьте. На его день рождения прошлым летом я сам нанял проститутку и заставил ее заняться со мной любовью, пока он наблюдал за нами.

Я попытался сдержать ухмылку, когда на мгновение представил ее в постели с другой женщиной. Это был не тот подарок на день рождения, который когда-либо делала мне женщина, но тогда я не был на сто процентов уверен, что мне было бы совершенно комфортно смотреть, как другая женщина опускает мою девушку.

— Бьюсь об заклад, это задуло его свечи, — сказал я.

— На самом деле ему это слишком нравилось. После этого он всегда приглашал девушек парами к себе в квартиру. Дошло до того, что я отказался идти туда на случай, если найду улики, которые не смогу игнорировать. Знаете, женские трусики, пакеты с противозачаточными средствами, наручники и тому подобное.

'Верно.'

«Ему особенно нравилось нанимать двух женщин. От агентства, которое называло себя Елисейским дворцом. Это были американские близнецы. Блондинка, очень дорогая и очень, очень высокая. Л'Врен Скотт высокий. Минимум шесть футов и выше на высоких каблуках. Он называл их башнями-близнецами, и, по его словам — он говорил об этом совершенно открыто — они готовы были на все. От футболистов этого немного ожидаешь. Я имею в виду, что они спортсмены, с аппетитом и культурой — или, возможно, с отсутствием таковой — соответствующими. Но это было не то, что я искал в отношениях. Я старше его на пять лет. И я хотел бы остепениться и иметь семью, скорее раньше, чем позже. Мы даже говорили о том, что я поеду с ним в Испанию. Я люблю Барселону, и мне казалось, что там для меня может быть довольно много работы. Была большая вероятность, что Hoss Intropia или Desigual собирались сделать меня лицом своего нового образа. Ходили даже слухи, что топовый розничный бренд в Испании готов предоставить мне собственную линию нижнего белья. Это было бы фантастически».

— Да, — сказал я. «Я хотел бы увидеть ваши собственные идеи о нижнем белье».

Белла грустно улыбнулась и коснулась моей руки.

— В любом случае, перед Рождеством между нами возникла кульминация. Жером забронировал для нас отдых на Антигуа — только для нас двоих — и тут я нашла под кроватью секс-игрушку. Что меня очень разозлило и почти убедило меня разорвать наши отношения прямо здесь и сейчас. Я поверил ему на слово, что он готов измениться, что он готов перестать распутничать и бросить всех других женщин. Но пока мы разговаривали, и он обещал начать новую жизнь, другая женщина по имени Доминик присылала ему очень милое фото, на котором они были вместе. Я не мог в это поверить. Было похоже, что они были на каком-то празднике, о котором я даже не знал. И это действительно стало последней каплей, когда он солгал мне об этом в лицо. Так что это был последний раз, когда я его видел. Мне жаль, что он пропал, Скотт, но я полностью умыл руки от него. Это будет год без Жерома для меня. У меня нет никакого желания когда-либо видеть его снова.

«Тогда я еще раз извиняюсь за то, что прошу вас описать вещи, которые могут быть для вас болезненными».

'Все нормально. У меня было довольно скверное Рождество из-за этого, но на самом деле я уже забыла о нем».

— Он звонил и пытался убедить вас передумать?

'Может быть. Да, я должен так думать. Но я изменил все свои номера и адрес электронной почты, чтобы он не смог меня убедить. А на Рождество я вернулся к своим родителям в Аррас, чтобы он не смог найти меня в моей квартире».

— Так как же Элис связалась с вами?

— Я дал ей свой номер телефона при строгом условии, что она не даст его Жерому. Когда его отдали в аренду в «Барселону», она, конечно, потеряла работу и спросила меня, могу ли я помочь ей найти другую. Сейчас не так просто найти работу в Париже. На самом деле я думал о том, чтобы нанять ее сам. Она очень лояльна. Мне нравится, что. Я думаю, возможно, она была немного влюблена в Жерома.

— Вы знали, что он принимал антидепрессанты?

'Да. Он не очень хорошо хранил секреты.

— Как вы думаете, он мог быть самоубийцей?

'Нет. Не он. Он слишком любил себя.

— А его мать? Она умерла около шести месяцев назад, не так ли? Мужчина может очень тяжело это воспринять.

«Они были близко. Но не настолько близко, чтобы это довело его до самоубийства. Я не знаю наверняка. Но мне кажется, он чего-то испугался. Что-то, не связанное с футболом, что могло его расстроить».

'Ой? Как что?'

'Я не уверен. Ему нравилось играть в политику, как я полагаю, вы знаете. И он не пользовался особой популярностью у полиции, потому что говорил о них кое-что, что им не нравилось. Иногда он говорил, что считает себя футбольным Расселом Брэндом. Так или иначе, месяц или два назад на площади Бастилии была какая-то большая демонстрация. Пока это происходило, на девушку напал темнокожий парень. Почти изнасиловали. На ютубе, я думаю, можно посмотреть. Когда она описала нападавшего полиции, она сказала, что он немного похож на Жерома Дюма. На самом деле она не имела в виду, что это Жером Дюма напал на нее, но к тому времени, когда описание было передано по полицейскому радио, полиция решила, что они ищут именно его. И он был арестован. Ему потребовалось несколько часов, чтобы убедить полицию в том, что у него есть алиби. Я был его алиби. Мне пришлось пойти в участок и сказать им, что он был со мной во время нападения. Что было правдой.

Все это звучало очень знакомо, и я сказал Белле, что со мной случилось нечто очень похожее.

«В любом случае, — продолжала она, — полиция отвезла его в участок, и, пока он находился под стражей, они, я думаю, были с ним немного грубы. И когда они закончили с обвинениями в изнасиловании, они предположили, что его участие в бандах пригородов было намного больше, чем то, что он давал деньги и одежду молодежному центру в Севране. Что он активно занимался торговлей наркотиками. Во что было не так уж трудно поверить, если ты белый парижский полицейский. Кто-то вроде Жерома культивировал образ черного гангста-рэпера. Когда он выходил из участка, полиция сказала ему, что будет очень внимательно следить за ним. Я думаю, что некоторые из них были фанатами ПСЖ, которым не понравилось то, что он сказал в L'Equipe . Во всяком случае, именно это его и пугало. Мысль о том, что они хотели его достать.

— Это то, что они сказали?

— Так много слов.

— Почему Мандель мне об этом не сказал?

— Он не знал об этом. Алиса тоже. Никто этого не сделал. Жером и я — мы держали это в секрете на случай, если это повлияет на его шансы на переход из ПСЖ. В то время он на это и надеялся. Он был связан с такими клубами, как «Арсенал» и «Челси», а также с «Барселоной», и думал — возможно, правильно, — что любой разговор об аресте за изнасилование или торговлю наркотиками может повлиять на это».

— Он не ошибется, — сказал я. «Английские футбольные клубы очень консервативны. Особенно сейчас, когда сестричество так хорошо мобилизовано в Твиттере. Раньше мнение женщин о футболе и футболистах ничего не значило. Теперь это может быть разницей между сохранением работы и ее потерей. Большой Брат наблюдает за вами, хорошо, только Большой Брат — это мы сами. Смартфоны наготове, мы все теперь Большой Брат, тебе так не кажется?

Белла кивнула и улыбнулась сквозь это, и мне было ясно, что она действительно не знала, кем или чем на самом деле был Большой Брат, или даже то, о чем я говорил. Но, честно говоря, я не был уверен, что Джордж Оруэлл когда-либо оказывал большое влияние во Франции.

«К счастью, — сказала она, — вся история в газетах сводилась к тому, что женщина, на которую напали, дала описание чернокожего мужчины, немного похожего на Жерома Дюма, и все это просто превратилось в несколько колонок. дюймах о том, что полиция была настолько расистской и глупой, что выложила это как описание человека, которого они искали. Знаешь — как будто все чернокожие похожи друг на друга? Факт его ареста прошел мимо них.

— Вы когда-нибудь были в этом молодежном центре?

'Вы шутите? Ни за что. Одно дело, когда кто-то вроде Жерома Дюма едет туда на общественном транспорте — когда он этого хочет, он может быть очень анонимным, понимаете? — но другое дело, когда высокая белая блондинка идет куда-то вот так. Не поймите меня неправильно. Мне нравится Метро. Но в Севране такая женщина, как я, — я просто грабитель, ждущий своего часа.

— Ты в этом платье, — сказал я. — Я думал ограбить тебя сам, когда мы уходили отсюда.

Она улыбнулась, но я не был уверен, что она поняла, что я имел в виду.

— Это Миу Миу. Рада что тебе понравилось. Миучча Прада — один из моих любимых дизайнеров. Розовая дубленка, в которой я пришла сюда, тоже Miu Miu. Такая умная женщина. Вы знали, что в 2014 году журнал Forbes включил ее в сотню самых влиятельных женщин мира?

— Я этого не знал. В любом случае, дело в том, что, думаю, завтра мне придется отправиться в Севран, — сказал я. — Как это место называется, ты знаешь? Молодежный центр?

— Кажется, это Центр Алена Савари.

'Кто он?'

Белла рассмеялась. — У меня нет первой идеи. Кто-то, кто любил футбол, я полагаю. Таких во Франции предостаточно. Кстати, если вы пойдете туда, вам лучше оставить эти милые золотые часы в сейфе вашего гостиничного номера. Что это такое — Hublot? Золото Большого Взрыва?

Я кивнула, поняв, что наконец-то нам удалось найти предмет, о котором она прекрасно осведомлена: мода и предметы роскоши. Думаю, у нее была степень магистра Net-A-Porter.

«Это мои самые любимые мужские часы в мире. Карло Крокко — мой друг, хотя бренд, конечно, теперь принадлежит Louis Vuitton».

'Конечно.'

Белла снова коснулась моей руки и на этот раз не убрала ее. Она позволила ему слегка отдохнуть на моем. — Еще лучше, Скотт. Почему бы тебе не оставить свои милые часы на моей тумбочке? Наряду с теми красивыми золотыми запонками и такой красивой булавкой для галстука. И ваш кошелек, вероятно. Таким образом, когда ты вернешься из Севрана, все твои прекрасные вещи останутся в целости и сохранности.


11

Из квартиры Беллы возле парка Монсо я сел на поезд до станции Севран-Бодот, где спросил в халяльной мясной лавке, как пройти к спортивному центру Алена Савари.

Поискав его имя в Интернете, выяснилось, что Ален Савари был французским политиком-социалистом и бывшим министром национального образования, что, вероятно, объясняет, почему Белла Макчина не слышала о нем. Образование работало во Франции не лучше, чем в Англии.

На мне была одежда в гангстерском стиле, которую Жером Дюма ранее оставил в квартире Беллы: толстовка с капюшоном, потрепанная мотоциклетная куртка Belstaff, пара рваных джинсов G-Star RAW и каскета на голове — бейсбольная кепка с логотип PSG спереди, который был мне странно ненавистен. Аномальные коричневые туфли Crockett & Jones были моими собственными, так как забытые Дюма кроссовки Converse были слишком малы.

Мой собственный костюм Zegna аккуратно висел в шкафу Беллы, а мои золотые часы, как она и предполагала, лежали на ее ночном столике. Я не очень много спал, но тогда сон кажется пустой тратой времени, когда ты в постели с голой супермоделью. Сочетание шампанского, красного вина и хорошего коньяка, не говоря уже о сигарете и ее настойчивых и шумных занятиях любовью, заставило меня чувствовать себя немного хрупким. Мой член чувствовал себя так, будто он побывал в кофемолке. Что было не так уж далеко от истины: эта женщина была мечтой Джеймса Брауна, настоящей секс-машиной. Я мог бы почти чувствовать себя виноватым, если бы не так хорошо провел время. Как в песне Daft Punk, я не спал всю ночь, чтобы мне повезло, и я чувствовал себя счастливым.

Но из-за трехсотфунтовой обуви на ногах я надеялся, что выгляжу как любой другой житель этого района, то есть безработный (40 процентов молодых людей в Севране безработные, по крайней мере, так я узнал из Интернета), африканец. (это было легко для меня), усталым (это было также легко после моей ночи страсти с Беллой) и бедным (36 процентов людей в Севране находятся за чертой бедности). Еще в 2005 году, после трех недель беспорядков, закончившихся введением правительством чрезвычайного положения, ходили разговоры о плане Маршалла для пригородов, но практически не было никаких признаков того, что здесь были потрачены какие-либо деньги. И было нетрудно увидеть свидетельства того, что люди едва пробираются, а иногда и вовсе не пробираются. Граффити говорило само за себя: SANS ESPOIR , что означает «без надежды», и я не мог не согласиться с этим. Если бы не граффити, я мог бы оказаться в любом лондонском поместье. Окруженный нео-бруталистскими многоквартирными домами 1970-х годов, напоминающими монохромные кубики Рубика, это был район, где они могли бы легко снимать французскую версию таких фильмов, как «Гарри Браун» или «Атакуй квартал» , и целый мир далеко от восьмого дома, где находилась квартира Беллы. расположенный.

Алжирец в мясной лавке направил меня к супермаркету Lidl, а рядом с ним зона отдыха с ржавой скульптурой новогодней елки и пластиковым футбольным полем с едва заметной разметкой. Там стоял мальчик лет четырнадцати в дешевом спортивном костюме с Adidas Smart Ball под ногой, что мне кое-что сказало. Эти мячи стоили около 175 евро, и это предполагало, что я, по крайней мере, мог быть недалеко от того места, где Жером Дюма раскидал часть своих денег; эта сумма денег была целым состоянием для такой помойки, как Севран.

— Я ищу спортивный центр Алена Савари, — сказал я.

Мальчик, который выглядел выходцем с Ближнего Востока, указал на невысокую бетонную площадь, покрытую граффити, которая напоминала полицейский участок в « Нападении на 13-й участок ».

— Будьте осторожны, — сказал он.

Я спустился по склону и обогнул здание к парадной двери из закаленного стекла. Я уже слышал громкую музыку — это была парижская песня NTM Sous les Bombes — и чувствовал запах скунса. Внутри спортивного центра было мало признаков спорта, только граффити и несколько плакатов с изображениями французских рэперов. Я забрел в гримерку, откуда доносилась музыка. Я знал, что это раздевалка, потому что там были шкафчики, хотя подозревал, что ни в одном из них нет даже старого футбольного носка. Там сгруппировалась банда молодых людей и, увидев меня, один из них слез с пластикового стула и подошел ко мне уже с пакетиком белого порошка в руке, ожидая, что я приду покупать наркотики.

— Нет, спасибо, — сказал я. — Это информация, которую я ищу.

— Вы полицейский?

Я ухмыльнулся. «Отвали».

Я сел на край стола Formica и оглядел банду, состоящую в основном из чернокожих и подростков, но от этого не менее устрашающую. Но дети похожи на компьютеры; вы даете им дерьмо, вы получаете дерьмо обратно. Так что я не испугался; кроме того, я всегда чувствую себя комфортно в раздевалке. Я огляделся. Трудно было понять, на что Жером Дюма мог потратить здесь деньги.

— Нет, я работаю в «Пари Сен-Жермен», — сказал я. «Футбольный клуб. Я полагаю, вы слышали о них.

«Если ты ищешь таланты, то это мы, папа».

«Да, дайте нам гребаный мяч, и мы покажем вам парочку трюков».

— Нет, я не в разведке.

«Ты слишком стар для футболиста, папа».

'Ты прав. Я слишком стар. Но я играл. За «Арсенал».

«Арсенал» — хороший клуб. Тьерри Анри. Сильвен Уилторд.

«Арсен Венгер. Он хороший менеджер.

Я кивнул. — Знай их всех.

— Как тебя зовут, папа?

«Скотт Мэнсон».

— Никогда о вас не слышал.

— Да, моя карьера трагически оборвалась, не так ли?

— Ты ранен?

'Неа. Я попал в тюрьму. Меня избили за то, чего я не делал».

— Все так говорят, папа, — сказал очевидный главарь банды. Он был красивым мальчиком в толстовке с капюшоном PSG, завязанной вокруг талии, и футболке Dries Van Noten. По крайней мере, я думал, что это Дрис Ван Нотен; атласная нашивка с буквой «D» была сорвана, но я была уверена, что видела Жерома Дюма в такой же футболке на фотографии, которую Белла показывала мне в своем собственном портфолио.

— Верно, — сказал я.

'Как долго?'

«Достаточно долго, чтобы положить конец всем моим надеждам на медаль победителя».

«Из того, что я слышал, в «Арсенале» ничего не изменилось».

«Да, давно никто не получал медали победителя за что-либо».

Я позволил этому уйти. Кубок Англии значит меньше, чем раньше, даже для тех, кто его выигрывает.

— Я помню, — сказал лидер. — Ты изнасиловал ту цыпочку, не так ли?

— Они сказали, что я это сделал. Но я просто оказался не в том месте и не в то время, вот и все. Полиция подумала, что я хорошо выгляжу, и подобрала меня.

«Да, мы все знаем, как это работает».

— Так что привело вас сюда?

«Как я уже сказал, сейчас я работаю в «ПСЖ». Я то, что вы могли бы назвать фиксером. Я парень, которому они звонят, когда хотят что-то уладить. На том основании, что многие футболисты просто плохие парни. Прямо как ты. Сейчас я ищу Жерома Дюма. Можно сказать, они послали ебанутого, чтобы найти ебанутого. Дюма не явился на тренировку, и мне сказали проверить все его обычные прибежища, посмотреть, не смогу ли я его найти. Его дама сказала мне, что он тратил деньги на этот спортивный центр. Хотя я действительно не вижу доказательств этого.

Вождь рассмеялся. — Он нормально приходил сюда. Только не для того, чтобы тратить деньги на этот чертов спортивный центр.

Все думали, что это смешно.

Легко делает это, подумал я. Лучше не говорить об этом слишком прямо. Возможно, они пожалеют, что бросили его туда.

— Послушайте, я не буду спрашивать, чем он занимался, когда был здесь. Это не мое дело. Но мы беспокоимся, что с парнем могло что-то случиться. Что, может быть, он покончил с собой. Ушел в запой. Можно сказать, потеряли больше, чем выходные. Итак, когда вы видели его в последний раз?

«За пару недель до Рождества».

— Ни для кого не секрет, что он сделал, когда приехал сюда, в Севран-Бодот, — сказал главарь. «Он покупал у нас свою травку и дул».

— Я никогда не думал, что он из тех, кто засовывает себе в нос всякую всячину, — сказал я.

— Удар был для его дам. Вы знаете, чтобы настроить их на любовь, верно? Все, что он делал, это курил немного травки и тусовался. Он любил говорить о политике. Как будто он сам хотел однажды стать одним из них. Он хотел услышать, что мы скажем обо всех видах дерьма. Он не просто хотел говорить, он хотел идти пешком. Думаю, можно сказать, что ему нравилось притворяться, что он с нами. Что было круто, потому что он был щедрым. Принес нам одежду и кроссовки с модных съемок, на которых он был. Наличные тоже. Жером давал нам деньги на всякую хрень. Он мог бы предложить использовать его для покупки спортивной экипировки и прочего дерьма, но знал, что этого не произойдет. Во-первых, кто придет сюда, чтобы играть с нами, если у него не будет слабоумия?

— Так на что ты их потратил ? Деньги, которые он тебе дал?

'Еда и напитки. Больше травки. Еще удар. И более того, мы не могли бы сказать. Время от времени мы устраивали большие вечеринки, и он приходил и хорошо проводил время. Однажды он угостил нас всех обедом в местной вертелке. Я действительно думаю, что он думал, что может изменить ситуацию».

'И что ты думаешь?'

'Неа. Возьмите больше, чем футболиста с совестью, чтобы исправить здесь ситуацию».

'Справедливо.'

— Эй, как насчет бесплатных билетов? — сказал лидер банды.

Я улыбнулась. — Мне было интересно, когда ты не забудешь спросить. Я положил пять билетов на стол. — Это для матча Лиги чемпионов против «Челси», который состоится семнадцатого числа.

'Ни за что.'

Я вынул пару пятидесятых и бросил их на стол.

— И приготовь мне ужин, хорошо?

Я вернулся тем же путем, которым пришел. Только на этот раз пацан с умным футбольным мячом держал в тонусе. И я остановился, чтобы посмотреть на него.

В свое время я видел несколько великих фристайлеров. Есть англичанин по имени Дэн Мэгнесс, который, вероятно, лучший в мире и научил кое-чему таких, как Месси и Роналду. Он известен как Король Keepy-Uppy. Но, конечно, только то, что вы можете держать мяч в воздухе, не делает вас великим футболистом. Есть большая разница между игроком и исполнителем. Быть частью команды означает позволять кому-то другому управлять мячом. Я был в одном клубе, где молодежная сторона наняла хорошего фристайлиста, и он всегда делал на одно касание слишком много. Но этот ребенок был хорош. На самом деле он был выдающимся. И когда видишь кого-то такого же хорошего, как этот ребенок, это как смотреть искусство.

Хитрость в том, чтобы не наступать на пальцы ног и не класть мяч на шнурки. Это то, как меня учили делать это. Это и держать мяч близко к телу. Но это только начало. Я сам люблю играть в прятки, потому что это адская тренировка. Когда я был моложе и в хорошей форме и играл два раза в неделю, мой лучший результат составлял около десяти минут, но я думаю, что Дэн Мэгнесс однажды провел двадцать шесть часов, используя только ступни, ноги, плечи и голову, что невероятно. Он хороший, но он не был заплаткой для этого парня. Откуда я это знаю? Я не уверен. Но я почти уверен, что Магнесс не довел до совершенства искусство держать мяч в воздухе — клянусь, это правда — с закрытыми глазами . Или спринт, жонглируя мячом на коленях и голове. Казалось, нет ничего такого, чего этот ребенок не мог бы сделать с мячом. Это было похоже на то, как кто-то играет с гравитацией и делает из нее обезьяну.

Более того, он делал все это с такой экономией движений, что это выглядело очень легко, что является первым принципом спортивного мастерства. Сделайте так, чтобы это выглядело просто.

— Сколько тебе лет, малыш?

Он остановил мяч под ногой и сунул руки в карманы спортивных брюк. 'Пятнадцать.'

«Умный мяч делает это легче?»

— Нет, — сказал ребенок. «Батарея садится примерно после двух тысяч ударов. Но это лучше, чем ничего, когда не с кем играть. Моя мама купила мне его на Рождество.

— А как насчет тех парней в клубе? Я спросил. — Разве ты не можешь побаловаться с ними?

Он рассмеялся, а затем на мгновение отвел взгляд. Он был около шести футов ростом, с темными глазами и вытянутым лицом; он был по-юношески красив, но ничто из этого меня так не интересовало, как то, что к затылку его черноволосой головы была приколота черная ермолка, чего я раньше не замечал. Малыш был евреем.

«Спортивный клуб не для тех, кто интересуется футболом, — сказал он. «И вообще, моя мама сказала мне держаться подальше от этих парней. Они опасны. Вот почему я сказал тебе быть осторожным, чувак. Всего несколько недель назад здесь кто-то был застрелен.

'Это так?'

«Не то, чтобы они когда-либо играли со мной».

'Почему нет?'

Малыш пожал плечами.

«Потому что они мусульмане, а я еврей. Из Ливана. Евреи здесь не очень популярны.

'Я понимаю. Вы вообще состоите в какой-нибудь команде?

«Я был дома. Но не с тех пор, как мы приехали в Париж.

'Вы хотите быть?'

'Больше чем что либо.' Носком ноги он подбросил мяч в воздух так, как кто-то другой пожал бы плечами или потер подбородок. «Я просто занялся фристайлом, чтобы немного подработать и поработать над своими навыками, пока не найду кого-нибудь, с кем можно поиграть. Но это не так просто здесь, как я уже сказал. С тех пор, как израильтяне начали бомбить Газу, не так просто быть евреем в Париже».

— Судя по тому, что я читал, сынок, быть евреем в Париже всегда было нелегко.

'Действительно?'

— Вы когда-нибудь читали «Экип »?

'Все время.'

«Люди, основавшие эту газету еще в 1890-х годах, были антисемитами. Был один еврей, военный офицер по имени капитан Дрейфус, которого ошибочно обвинили в шпионаже и отправили в тюрьму на Острове Дьявола. Когда-то была еще одна спортивная газета, посвященная Дрейфусу. Но L'Equipe была создана группой бизнесменов и антисемитов, которые считали Дрейфуса виновным. Даже несмотря на то, что он был подготовлен для этого.

— Откуда ты знаешь об этом?

«Скажем так, чтение о судебных ошибках было моим особым интересом».

'Дерьмо. Я никогда не буду читать это снова.

'Незачем. Сейчас все не так. Это просто футбол, а не политика. Я не думаю, что кто-то вообще помнит бедного старого Дрейфуса в эти дни.

'Если ты так говоришь.'

«Скажите, как долго вы занимаетесь фристайлом?»

— Около шести месяцев.

« Шесть месяцев? Иисус.'

В кармане пиджака Дюма «Белстафф» лежала коробка спичек. Я бросил его ему. «Посмотри, что ты можешь с ними сделать».

Малыш поймал коробок спичек и нахмурился.

'Что ты имеешь в виду?'

«Играй со спичками вместо мяча».

'Ой.'

Вес перемещается внутри спичечного коробка, что затрудняет жонглирование, чем теннисный мяч или апельсин, что было бы обычным способом отличить кого-то, кто был хорош, от кого-то, кто был действительно талантлив.

Он продержался несколько минут, пока я не сказал ему остановиться. Я уже думал о том, чтобы позвонить Пьеру Элану — моему старому приятелю, который работал в национальной академии Французской федерации футбола в Клерфонтене. Потому что, несмотря на всю чушь в футболе — ныряние, игры разума, дурацкие деньги — я понял, что большая часть меня все еще верила в романтику игры. Наверняка каждый менеджер думает, что однажды он сделает Боба Бишопа и откроет нового Джорджа Беста. Почему не я? — спрашивал я себя, особенно сейчас, когда часть искры погасла в моей управленческой карьере. «Кажется, я нашел в вас гения» , — телеграммировал Бишоп менеджеру «Манчестер Юнайтед» Мэтту Басби. Я полагал, что мой глаз не менее острый на таланты, чем чей-либо.

'Ты в порядке.'

'Спасибо.'

'Действительно хорошо. И поверь мне, я знаю.

— Значит, ты в игре? он спросил.

'Да.'

— Что ты здесь делаешь?

— Я должен искать Жерома Дюма. Он ушел гулять. Я слышал, что он иногда приходил сюда. «ПСЖ» нанял меня, чтобы я разыскал его. Как одна из тех собак в Перигоре, которые нюхают землю в поисках белого трюфеля.

«Да, эти вещи действительно ценные, не так ли?»

«Правильно. Они могут принести до пятнадцати тысяч долларов за килограмм. Крупные ушли более чем за триста тысяч долларов. Был ли этот еврейский мальчик эквивалентом одного из тех редких белых трюфелей? — спросил я себя. — В любом случае, Дюма, он не явился на тренировку, и они немного обеспокоены тем, что с ним что-то случилось.

Малыш кивнул. 'Ага. Я видел его раз или два. Он был хорошим игроком, когда был в «Монако». Но с тех пор, как он присоединился к «ПСЖ», он, кажется, потерял свое обаяние».

— Что еще более важно, он вас когда-нибудь видел?

'Нет. Дело в том, что я не хотел показывать ему свои навыки».

— Почему, черт возьми, нет?

'Ну давай же. Ты встречал тех парней в клубе. Вот почему. Как я уже говорил, моя мама говорила мне держаться от них подальше, потому что они употребляют наркотики и много чего плохого. Я подумал, что это, вероятно, включало Жерома Дюма. На счет того, что ему продавали наркотики. Я не принимаю наркотики. Он выходил из той клубной комнаты внизу с косяком во рту.

«Немного травки и немного удара». Я пожал плечами. — Это не преступление века. Даже в футболе.

'Может быть и так. Но он также получил от них пистолет. И это не круто.

— Вы это знаете или вам кто-то сказал?

'Кое-кто сказал мне. Но я тоже это знаю.

'Откуда ты знаешь?'

«Послушайте, я часто бываю на этом поле. Иногда весь день. Я вижу, что здесь происходит. Я держусь подальше от этих парней, и они оставляют меня в покое, но взамен я должен использовать эту горелку, если появятся полицейские». Он достал старый мобильный телефон и показал мне. — Не то чтобы они услышали его звон, учитывая, что у них такая громкая музыка.

— Да, я заметил.

Он пожал плечами. — Ты не был похож на полицейского.

'Я не. Я работаю в футболе. Раньше я управлял клубом в Лондоне, но сейчас я работаю фрилансером. Продолжай рассказывать мне о пистолете.

— Только то, что Дюма был не первым, кто пришел сюда в поисках оружия. И всякий раз, когда эти ребята продают оружие, они передают его в эмалированной коробке для завтрака кремового цвета. Чтобы скрыть тот факт, что это пистолет. Но здесь все знают, что в этих коробках. Это не багет какого-то парня. И я проделал весь этот путь из Ливана не для того, чтобы меня здесь, в Париже, застрелили.

'Хорошая точка зрения.' Я поискал свои часы и тут же вспомнил, где они.

— Хочешь пойти выпить чашечку кофе?

'Конечно.'

— Как тебя зовут, сын?

«Джон Бен Заккай».

— И, кстати, как звали того парня, которого здесь расстреляли? Тот самый, о котором вы говорили ранее?

«Матье Сулье».


12

Как только я вернулся в Plaza, я позвонил Манделю.

— Насколько хороши ваши связи с полицией? Я спросил.

'Хороший.'

— Мне нужно, чтобы ты разузнал все, что сможешь, об убийстве, которое произошло несколько недель назад. Жертву звали Сулье, Матье Сулье.

— Могу я спросить, почему?

— Наверное, ничего.

Потом я переоделся и пошел обедать.

Паоло Джентиле прилетел из Италии на собственном частном самолете для нашей встречи в Арпедже, который, возможно, является лучшим рестораном во Франции, если вы такой же вегетарианец, как он. Французы не слишком склонны к вегетарианству, но когда они это делают, это получается лучше всего. В двух шагах от Домов Инвалидов, в заведении на улице Варен особо не на что смотреть — уж точно не снаружи — и мало намеков на умопомрачительные расходы на дегустационное меню, которое стоит 365 евро на человека. это много для нескольких мешков лука-порея и картофеля. Но Джентиле, вегетарианец, который всегда ел там, когда был в Париже, был рекламой его диеты; в своих костюмах от Brioni ручной работы он больше походил на преуспевающего женевского банкира, чем на человека, работающего в футболе — хотя, возможно, слово «работа» было слишком натянутым. И он был менее принципиален, чем мог бы быть. Как бы то ни было, для человека, который когда-то владел ночным клубом на виа Вальтеллина в Милане, он неплохо справился.

Он возвращался в спячку после насыщенного января скупки и продажи нескольких именитых игроков, включая пару рекордных сделок на зимних каникулах с клубами из таких отдаленных уголков, как Глазго и Стамбул; Сообщалось, что переход Дэйви Конна из «Рейнджерс» в «Челси» за двадцать миллионов фунтов стерлингов стал самой крупной сделкой в истории клуба из Глазго, но самой прибыльной сделкой, заключенной Джентиле, была продажа звездного нападающего «Лацио» Карлоса Аматриайна «Манчестер Сити» за сорок миллионов фунтов стерлингов. два миллиона фунтов. Неудивительно, что он мог позволить себе собственный самолет.

Когда он сел за стол, он отключил оба своих телефона и время от времени, когда каждый из них звонил, он проверял, кто звонил, но я польщен тем, что он не разговаривал ни с одним из них, пока был на связи. обедать со мной.

«Ты же знаешь, что я должен кататься на лыжах в Кортине со своей семьей, — сказал он. «Вместо этого я здесь с тобой, Скотт».

«Вы защищаете свои инвестиции в бывшего девятого номера «ПСЖ». Платы за трансфер Жерома Дюма, возможно, не было, но она будет. В конце концов. При условии, что я найду этого тупого ублюдка. А до тех пор, Паоло, вы, конечно, берете десять процентов от всего, что он зарабатывает. Так или иначе, пока я ждал твоего прихода, я подсчитал, что ты заработал более десяти миллионов фунтов стерлингов на комиссии за перевод в январе, так что ты можешь позволить себе немного отсрочить свой отпуск.

'Скажи мне что-нибудь. Ты все еще с этой рыжей строной ?

— Если вы имеете в виду Темпест О'Брайен, то ответ — да, она по-прежнему представляет меня.

— Несмотря на то, что она втянула тебя в это дело с китайцами? Вы должны избавиться от нее прямо сейчас, прежде чем она причинит вам реальный вред. Если бы она проявила должную осмотрительность, этого бы никогда не произошло.

— А ты бы знал все о должной осмотрительности, старый мошенник.

— Я бы никогда не отпустил тебя туда одного. В Шанхай? Отъебись. Это дикий запад, мой друг. Ты ни за что не должен был быть в Шанхае. Ты должен быть со мной, Скотт. Если бы ты был, у тебя бы уже был новый клуб. Я поражен, что ты до сих пор без работы. Человек с твоими талантами, твоими языками, это преступление, что ты не руководишь топ-командой. Не забывайте, что для менеджеров нет трансферного окна. Я случайно знаю топовый английский клуб, который отчаянно хочет бросить своего менеджера. Я мог бы найти тебе новую работу, просто так.

Он щелкнул пальцами, и ему удалось вызвать только официанта.

Заказали, быстро.

— Давай просто продолжим дело, хорошо? — сказал я, когда официант ушел. «Жером Дюма».

— Сколько вам платят за то, чтобы вы его нашли?

'Достаточно.'

— Я дам тебе пятьдесят тысяч евро наличными сверх того, что они тебе платят, если ты сможешь его найти. Спасите мальчика от самого себя, если потребуется. Просто верните его в Барселону до конца марта. Ты сделаешь это для меня?

'Конечно. Но этот катарский парень уже предложил мне гонорар, если я смогу найти мальчика вовремя, чтобы он сыграл в эль-класико ».

— О, я не беспокоюсь о матче. Если он играет, то играет. Нет, мне принадлежит половина экономических прав на этого мальчика, и я только что договорился о сделке на двадцать миллионов фунтов, чтобы он стал новым глобальным послом модного дома Чезаре да Варано.

«Разве владение его экономическими правами не противоречит правилам ФИФА в отношении агентов?»

— Но ты же не собираешься им рассказывать, правда, Скотт? Ты не любишь этих ублюдков из ФИФА почти так же сильно, как и я. Нет, люди в да Варано хотят, чтобы он начал новую рекламную кампанию, которая может быть готова к неделе моды в Милане в сентябре. Этот мальчик будет стоить больше вне поля, чем на нем. Тем более, что он стал рупором антикапиталистической агитации. Дэнни Кон-Бендит в костюме Чезаре да Варано. Рассел Брэнд в футбольных бутсах. Вот почему его нужно найти. У меня много других сделок на подходе. Большая косметическая компания хочет сделать одеколон с его именем.

— Полагаю, это имеет смысл. Они сделали Арамис, не так ли? Так почему бы и не Дюма.

Паоло Джентиле рассмеялся. — У меня до сих пор есть бутылка этой мочи в ящике стола. Время от времени я нюхаю его, чтобы напомнить себе о моем прыщавом отрочестве. Как Пруст. Ходят даже разговоры о рекламе Сарагосского банка. Один из самых больших в Европе.

— Знал ли Дюма обо всем этом спонсорстве?

'Конечно. Я позвонил ему как раз перед тем, как он уехал в отпуск, чтобы сообщить хорошие новости о да Варано. И я мог бы упомянуть банк.

— Но так ли он это воспринял?

— Что ты имеешь в виду, Скотт?

— Что это были хорошие новости?

«Он футболист. Имеют ограниченный срок годности. В этой игре вы можете быть Питером Пэном не так долго. Если мы не говорим о Дэвиде Бекхэме, у этих парней есть самое большее десять лет, чтобы заработать свои деньги, после чего — во всяком случае, для большинства из них — это поездка в суд по делам о банкротстве или управление гостевым домом в Скегнессе. Часто оба. Работа агента состоит в том, чтобы максимизировать прибыль клиента, пока он может. Вы знаете, как это работает. Если бы только у него хватило ума жениться на этой милой девушке. Как ее зовут? Белла какая-то. Разве она не великолепна?

«Белла Макчина. Она чертовски великолепна».

«Я мог бы превратить их в следующего Брэнда Бекхэма. Соль и перец Дэвид и Виктория. Он этого и хотел.

— Не могу поверить, что ты только что сказал что-то подобное. И мне. Я ухмыльнулся. — Я и забыл, какой ты гребаный расист, старая ты баба.

— Не будь таким чувствительным. Я мог бы сделать что-то очень похожее для тебя, Скотт, если бы ты позволил. Черный Моуринью. Что-то вроде того. Вы просто не обращаете внимания на то, кто вы и что вы. К стоимости собственного бренда. Ты не самый умный человек в футболе, Скотт. Я. Но у вас есть мозг, и это необычно для этой игры. Ты тоже красивый парень. Ты мог бы сам стать лицом чего-нибудь».

«Жером Дюма. Мы отклоняемся от темы. Снова. Я пытаюсь выяснить, чувствовал ли он давление из-за всего этого дерьма? Я имею в виду, вот ребенок, который думает, что он Рассел гребаный Брэнд, возглавляющий французскую борьбу против капитализма, и вы пытаетесь превратить его в излюбленный инструмент крупных брендов и банкиров, ради всего святого. Это мальчик, который ходил на демо, Паоло. Это люди, которые бьют окна банков, а не включают их в телик».

— Именно поэтому он был нужен этому конкретному банку. Продать идею о том, что их банк прислушивается к людям и предоставляет им услуги, которые они хотят».

— Все так говорят.

'Я знаю. Но рекламные агентства существуют для того, чтобы помогать им говорить это убедительнее, чем кто-либо другой».

«Они все это говорят, выплачивая своим работникам большие премии и выселив людей из заложенных домов. Да, я понимаю, что в этом для них.

— Вы не верите этому. Ты не такой наивный.

— Нет, конечно. Я пытаюсь указать на то, что даже он, возможно, начал чувствовать себя лицемером. Что создает собственное давление. Через неделю после публикации в «Либерасьон» статьи , в которой он поддерживает маоистскую революцию, вы пытаетесь представить его как публичное лицо банка. Через неделю после этой статьи Жером Дюма дает интервью L'Equipe , оплакивая тот факт, что фанаты его не любят. Маленькое чудо. Из того, что я читал в Интернете, большинство фанатов хотели меньше политики и больше голов».

— Я не видел этого произведения в «Либерасьон ».

— Может быть, вы были невнимательны.

— Я его агент, а не няня. Я здесь, чтобы дать ему совет, а не утирать ему нос. С тех пор, как он уехал в Монако, я был там, чтобы показать ему, что футбол — это бизнес и что важно относиться к нему соответствующим образом. Потому что никто не так умен, как все, особенно в ретроспективе. В самом начале я сказал ему найти себе образец для подражания в футболе и попытаться соответствовать образу этого человека, подражать ему. Мы просмотрели имеющуюся у меня книгу об образцовых футболистах. И он выбрал другого бывшего игрока Монако, Тьерри Анри. Конечно, я смог рассказать ему несколько домашних истин о том, как его воспринимают в СМИ. Это я убедил его взять Элис в качестве личного помощника и заставить ее начать управлять его социальными сетями. И вообще следить за ним.

— Вы имеете в виду, что она шпионила для вас?

«Не в плохом смысле. Нам удалось избежать многих подобных твитов о бедствиях. Твиттер — это кровавое минное поле».

— Что-нибудь еще, о чем ты мне не говоришь, Паоло?

— Она должна была сказать мне, если он снова начнет играть в азартные игры, вот и все.

'Играть в азартные игры?'

«Когда он играл в Монако, у него появился вкус к игре в карты. Я должен был разобраться с некоторыми его покерными долгами. Ничего такого, чего бы не случилось с множеством других игроков».

— Долги перед кем?

«Некоторые букмекерские конторы».

— Легальные букмекерские конторы?

«Конечно, законно. Это не было чем-то сверхмощным. Слушай, Скотт, я присматривал за этим мальчиком. Я был на похоронах его матери в Марселе. Просто чтобы подсчитать, иначе там был бы только Жером. Знаете, это выше всяких похвал.

— Как он это воспринял?

«Не лучше и не хуже, чем я пережил смерть собственной матери».

— У тебя была мать? Я никогда не знал.'

Паоло саркастически улыбнулся.

— Они были близки?

— Не особенно. На самом деле у меня сложилось впечатление, что между ними что-то не так. Я думаю, что он по какой-то причине воспротивился ей. Но я не знаю, что это могло быть. Для человека, который много говорил о себе, ему удавалось сказать очень мало. Я так и не получил представления о том, кем он был на самом деле. Или думал, что был.

«Большинство молодых парней такие. Особенно в футболе. Иногда, со всеми тренировками, играми и средствами массовой информации, нет времени для самоанализа. Большинство из них думают, что внутреннее пространство — это название фильма, снятого Кристофером Ноланом. Они начинают играть, зарабатывать деньги, проходит десять лет — как вы говорите — и вот однажды утром они просыпаются безработными, с неоплаченными счетами и даже не подозревая, что их движет. Вероятно, это единственный момент, когда вам действительно нужен агент. Кто-то, кто посоветует вам, что делать дальше.

— Мы довольно далеки от этого. Мальчику всего двадцать два года. Слушай, мне не нужно оправдываться перед тобой, Скотт. Моя совесть чиста. Я не мог бы сделать для него большего. Если у него был какой-то нервный срыв, я ни в малейшей степени не буду винить себя. Я, конечно, смотрел его игры по телику. Пошел в один или два, когда я был в Париже. Сказал ему, что я думаю о его игре. Поверь мне, Скотт, я люблю эту игру. У меня есть абонемент в Вероне. И поверьте мне на слово, вы должны любить эту чертову игру, чтобы иметь абонемент на скалигеров . Вот что я тебе скажу: в следующий раз, когда ты будешь в Италии, я отведу тебя в «Маркантонио Бентегоди» посмотреть матч. Предпочтительно против «Кьево» — другого клуба в Вероне. Знаешь, я всегда думал, что ты именно тот человек, который вернет нас туда, где мы должны быть. Там, наверху, с «Миланом» и «Ювентусом».

— Позвольте мне рассказать вам кое-что о вашем клиенте, Паоло. Если он выбрал Тьерри Анри в качестве образца для подражания, то это не сработало. Честно говоря, он с тем же успехом мог бы выбрать Джоуи Бартона или Марио Балотелли. Чем больше я смотрю на жизнь этого ребенка, тем больше начинаю понимать, насколько он был близок к катастрофе».

— Вы, конечно, преувеличиваете.

— Я так не думаю. Между нами говоря, он употреблял наркотики и проституток, как будто его второе имя было Чарли Шин. Белла бросила его, потому что нашла секс-игрушку под его кроватью. Он купил пистолет у бандитов в одном из пригородов . Он был в клинической депрессии и принимал таблетки счастья. А теперь, вдобавок ко всему этому, вы говорите мне, что раньше у него были проблемы с азартными играми. Мне кажется, что есть два Жерома Дюма. Может три. Есть Дюма, который играет в футбол за «ПСЖ» и мнит себя человеком из народа и немного уличным философом. А еще есть парень, связанный с бандами, который любит проституток, наркотики и оружие. И где-то между этими двумя кусочками хлеба находится рекламный бренд, в который вы пытались его превратить. Черный Дэвид Бекхэм. Лицо банка и итальянского модного лейбла. Расскажите о ложной девятке. Этот парень — ложная девятка, которая положит конец всем ложным девяткам».

'Если ты так говоришь. Но мы все — масса противоречий. Это состояние человека. Герой в один день может стать злодеем на следующий. Ни один человек не может по-настоящему надеяться понять другого, и никто не может понять чужое несчастье. Герои — это уже не простые люди прошлого — Берты Траутманны и Бобби Муры. Возможно, их никогда и не было. Мир не черно-белый, Скотт. Он всегда был черно-серым. Ты кажешься удивленным по этому поводу. И это меня удивляет.

— Подскажи мне сюда, Паоло. Малыш исчез. Копы с Антигуа обыскали весь остров. Но следов его нет. И никаких следов его ухода с острова. Судя по всему, он выписался из отеля — чуть раньше запланированного — оплатил счет кредитной картой и ушел. С тех пор никто не видел. Так куда, по-твоему, он делся?

'Я действительно понятия не имею. Но я предполагаю, что это то, к чему ты идешь дальше. В Антигуа. Я имею в виду, что это логичное место, чтобы начать ваши поиски всерьез.

'Я уезжаю завтра. Я иду тем же путем, что и он. Летим в лондонский Гатвик, а оттуда в Антигуа. Пока я еду туда, может быть, вы сможете убедить FCB и PSG изменить свое мнение о предложении вознаграждения за информацию об исчезновении Жерома.

— Этого не может быть, Скотт. Это коммерческая тайна на всех уровнях. Я думал, что они уже дали понять это. Я знаю, что только что сделал. Кроме того, полицейские там внизу не хотели, чтобы мы предлагали вознаграждение. Они думали, что это будет контрпродуктивно».

Я пожал плечами. — Не могу винить меня за то, что я спросил. Это, безусловно, сделало бы вещи намного проще.

— В таком случае вряд ли они будут платить тебе сто штук в неделю, чтобы найти его. Он огляделся. — Ты тоже остановился в «Джамби Бэй»? Как и он.

'Да.'

— Там отличный ресторан. Тебе следует это попробовать.'

— Я ожидаю, что буду.

— И я должен проверить Гваделупу, пока ты там. Вы знаете, откуда был Жером — до того, как он переехал жить в Марсель со своей матерью — и это всего в нескольких минутах полета на юг от Антигуа. Или это север? Я никогда не могу вспомнить.

— Антигуа находится к северу от Гваделупы.

— Там должно быть хорошо в это время года. Я бы сказал, приятно провести время, но я полагаю, что ты будешь занят.

— Это настоящая трудность, не так ли? Едем на Карибы в феврале. Но кто-то должен это сделать.

— Если кто-то и может разгадать эту тайну, то я уверен, что это ты. Паоло на мгновение замолчал, а затем нахмурился. — Может быть, вы уже можете сказать мне, почему он купил пистолет. И от кого?

— Он купил его у каких-то панков, которые околачиваются возле спортивного центра Алена Савари в Севране. Это один из очаровательных пригородов на северо-востоке Парижа. Я был там сегодня утром.

— Надеюсь, не так одет. Или носить эти золотые часы.

'Нет. Я вернулся в свой отель и переоделся перед приездом сюда».

Это было почти правдой.

— Центр Алена Савари — это то место, куда Жером должен был вкладывать деньги. Он давал деньги местной молодежи, все верно. Но это были не футбольные мячи и спортивная форма. Это было в основном для сорняков и ударов. И пистолет, конечно. Я не знаю, почему он этого хотел, нет. Еще нет. Я собираюсь спросить прекрасную Беллу, когда я увижу ее в следующий раз. Может, она мне расскажет. Это тоже не составит особого труда. Она очень приятна глазу.

Карие глаза Паоло Джентиле прищурились над верхушкой бокала; он сделал глоток, а затем погрозил мне идеально наманикюренным пальцем. Я скажу одно о Паоло, он, наверное, самый стильно одетый человек в футболе. GQ , берегись.

'Что?'

— Просто держи руки подальше от нее.

'Это означает, что?'

«Это означает, что жизнь похожа на футбол; просто разные наборы тактик».

— И что именно это означает?

— Это значит, мой нарочито тупой друг, не пытайся ее трахнуть. Она всего лишь ребенок.

'Ерунда. Мы говорим о взрослой женщине, Паоло. Ты заставляешь ее звучать как Лолита с леденцом на палочке и надутыми губами.

— Просто держись подальше от ее хорошеньких штанишек, спортсмен.

— С чего ты взял, что у меня есть хоть малейший шанс попасть в них?

«Потому что никто никогда не трахает этих моделей. Все думают, что они неприкасаемые. Что означает, что они совсем не такие, конечно. И не ведите себя так невинно по этому поводу. Ты собака, Скотт. Это верно. У тебя здесь немного формы, Скотти, мой друг.

— О чем ты говоришь, форма?

«За то, что трахал чужих жен. Из-за этого у тебя раньше были проблемы, не так ли? Когда вы еще были в «Арсенале»? Я имею в виду, если бы ты не был с женой того парня, ты бы никогда не попал в тюрьму, не так ли? Итак, хорошо усвойте урок, друг мой, и убедитесь, что вы просто оставляете Беллу Макчину в покое.

«Насколько мне известно, Белла и Жером Дюма не были женаты. На самом деле они расстались незадолго до Рождества.

— Возможно, так оно и было. Но это не имеет значения с того места, где я сижу.

— Поверь мне на слово, вокруг такой девушки бархатная веревка.

'Есть? Насколько я слышал, ей нравятся черные парни. Я говорю тебе убедиться, что ты не один из них.

— Ты знаешь, Паоло, я и не думал пытаться ее трахнуть. Но теперь вы упомянули об этом... Я усмехнулся. — Вы подали мне идею. Может, ее никто не трахает. Стыдно позволить такой красивой белой добыче пропасть зря. Разве это не то, о чем идет речь? Может быть, вам просто не нравится идея, что белые женщины встречаются с черными мужчинами. Потому что, поверьте мне, корабль уже уплыл по этому конкретному спорному вопросу. Даже в Италии.

— Это не имеет ничего общего с расой. И все, что связано с коммерческим будущим этого мальчика. С ее коммерческим будущим тоже. Она может еще не осознать этого, но у моделей тоже есть срок годности. Они оба финансово намного сильнее вместе, чем порознь. Я полагаю, что у Жерома будет гораздо больше шансов вернуться к прекрасной Белле, если никто больше ее не увидит. И уж точно никто не стал бы включать вас.

«Чушь». Я покачал головой. — Слушай, я польщен, что ты вообще думаешь, что у меня есть шанс с такой девушкой, как она, но тебе не о чем беспокоиться. Я уже в отношениях. Хорошо?'

— Я серьезно, Скотт. У большинства мужчин есть слабость. Мои деньги. И белые Феррари. У меня сейчас четыре. Честно говоря, мне не нужен ни один из них. Большую часть времени у меня есть кто-то, кто возит меня. Но у меня слабость к этим машинам. Твоя слабость - женщины. Всегда был. Несмотря на то, что вы говорите — ваши скромные отрицания — женщины всегда будут доставлять вам неприятности. Так что прислушайтесь к моему совету и держите свои грязные лапы подальше от этой девушки. Она запретный плод для такого человека, как ты.


13

— Ты хоть представляешь, почему Жерому понадобилось достать пистолет?

— Боже мой, я и забыл об этом.

'Ты видел это?'

— Он показал его мне.

'Когда это было?'

«Октябрь? Может ноябрь. Я не уверен.'

Белла высунулась из постели, схватила сигареты и зажгла одну. На ней все еще был черный корсет, черные чулки и подтяжки, но ее крошечных трусиков из нити уже давно не было. Глядя сейчас на ее золотую голую задницу и вспоминая все еще пылающими губами, сколько времени я провел, положив голову между ее ног, я не был так уверен, что не съел их. Это что касается запретного плода. Как говорится, оно часто бывает самым сладким. Во всяком случае, Паоло Джентиле во многом был прав. Женщины всегда были моей слабостью. Я мог бы сказать, что они были моей ахиллесовой пятой, но мои ноги не имели ничего общего с тем, что я хотел сделать с Беллой. Возможно, я чувствовал себя немного более виноватым за то, что предал Луизу, но мне уже удалось убедить себя, что я поссорился со своей девушкой из-за того, что Белла была супермоделью Мэрилин, а, конечно, не каждый день супермодель с ногами до задницы, от которых можно съесть свои суши, дает понять, что она хочет, чтобы вы выебали ее мозги. Это не очень хорошая защита. И я бы не хотел, чтобы кто-нибудь пробовал это в суде, даже хороший адвокат. Румпол из "Бейли" не смог бы это исправить. Присяжные, состоящие исключительно из мужчин, могли просто купиться на это. Господа присяжные, вы только посмотрите на эту женщину, ради бога. Разве ты не трахнул бы ее тоже? Если бы у вас был шанс? Конечно, вы бы. Но сколько присяжных вы получили в эти дни, у которых не было хотя бы одного не одобряющего боевого топора на суде? Времена «12 разгневанных мужчин» давно прошли.

Конечно, я знал, что в конце концов почувствую себя виноватым; просто еще нет.

— Хотите сигарету?

'Нет, спасибо. Я действительно курю только тогда, когда это означает, что я должен составить компанию тому, кто мне нравится. Как прошлой ночью. Никто не должен курить в одиночку. Меньше всего красивая женщина. И уж точно не в этом городе. Итак, расскажите мне больше о пистолете Жерома.

— Это было что-то черное, — сказал он.

'Я вернулся. И я никогда не хотел иметь оружие.

«Гангстерское дело. Например, 5 °Cent или Ice Cube. Ему нравилось размахивать ею в своей квартире. Чтобы направить его на зеркало и позировать с ним. Вот и все. Он был как ребенок с этим. Хотя иногда она у него была под подушкой. Думаю, это было больше стилем. Я имею в виду, что он носил одежду и слушал музыку, и, судя по тому, что вы мне рассказали, он сошелся с парнями на улице. Я думаю, пистолет был частью всего этого дерьма. Как я уже сказал, этот парень на пять лет моложе меня. И это иногда проявлялось, понимаете? Ему нравились его игрушки. Ламборгини. Золотые цепи. Бриллиантовая пантера у него в ушах. Он купил их одновременно с моим браслетом в Cartier. Они стоили тридцать пять тысяч евро.

'Что это был за пистолет? Ты можешь запомнить?'

'Я не знаю. Не похоже, чтобы они были сделаны Hermès, не так ли? Одно ружье для меня очень похоже на другое.

«Пистолет».

'Да.'

— Револьвер или автомат?

Белла на мгновение задумалась. 'Я не знаю. Нет, подождите. У меня кое-что есть.'

Она соскользнула с кровати и пошла в ванную, где выдвинула несколько ящиков.

«Бывший парень дал мне это, когда я последний раз была в Штатах», — крикнула она, и я начал задаваться вопросом, что же она ищет. Другой пистолет?

Но когда она вернулась в спальню, она несла коробку с тем, что было описано как MAGNUMDRYER: Модель 357. Настоящий западный фен с пистолетом . У него была розовая ручка и очень большой серебряный ствол. Новинка, конечно, но такая, от которой легко убить.

«Это было так, — сказала она.

Я открыл коробку и улыбнулся. Фен даже комплектовался белым кожаным чехлом.

— Магнум?

'Да. Только у него был черный, с прорезиненной ручкой. Не серебряный с розовой ручкой, как этот.

— Нет, ну, сами понимаете, как это разрушит эффект. Трудно выглядеть настоящим гангстером, когда держишь магнум с розовой ручкой».

«Я им не пользуюсь, — объяснила она. — Это неподходящее течение для Франции.

— Вот это и соседи. Кто-то может подумать, что ты собираешься покончить с собой, если увидят, что ты приложил это к своей голове. Я покачал головой. — Только в Америке. Вы могли бы подумать, что у них было достаточно оружия, не делая при этом невинные предметы похожими на оружие. Я имею в виду, вы смотрите на это и понимаете, что это только вопрос времени, когда какого-нибудь тупого парикмахера в Сент-Луисе застрелят за то, что он сушит феном волосы дамы. Я имею в виду, что; это почти наверняка произойдет. Все, что вы можете сказать об Америке — хорошее или плохое — всегда правда».

'Никогда об этом не думал. Но да, ты прав. Особенно, если ты черный.

Я кивнул. — Особенно если ты черный.

«Вы нажимаете на курок, чтобы привести его в действие».

— Прямо как пистолет. Я сам ими не пользуюсь. Фены, значит. Но даже я понял, что ты нажал на курок, чтобы все заработало.

— А ты контролируешь температуру с помощью этой штуки сзади.

'Молот.'

— Молоток, да.

— Знаешь, я обыскал квартиру Жерома сверху донизу и не нашел пистолета. Ни каких боеприпасов. Ты хоть представляешь, что из этого вышло?

«После того, как я узнал, что он держит его под подушкой, я сказал ему избавиться от него — бросить его в Сену, пока он не навредил себе. Либо он пошел, либо я пошел. Так что, возможно, он избавился от него. Все, что я знаю, это то, что я никогда больше его не видел.

'А как насчет азартных игр? Паоло Джентиле сказал мне, что, когда Жером вернулся в Монако, там были ребята, которым он был должен денег. Долги.

«Я знаю, что он любил играть в покер. Он всегда смотрел это по телевизору. Но он ни разу не упомянул, что потерял деньги. А что касается долгов, то у него, казалось, всегда было много наличных денег в кармане. Обычно у него было не меньше тысячи. Я знаю, потому что часто занимал деньги на такси.

— Расскажите мне о других его друзьях. Его товарищи по команде в клубе. С кем он был близок?

'Никто.'

— Да, это то, что я слышал от Манделя.

«Особенно после статьи в L'Equipe . Он тренировался. Он играл. Он пошел домой. Он сказал, что так ему больше нравится. Ты собираешься поговорить с кем-нибудь из них?

«Нет, клуб хочет, чтобы это было как можно тише. Достаточно одного идиота с аккаунтом в Твиттере, чтобы все это облажаться, и тогда это будет во всех газетах».

— Я определенно не хочу этого. И не только ради Жерома. Я имею в виду, что если они начнут его искать, то вскоре эти ублюдки из «Клозер» снова будут околачиваться возле моего дома.

Ближе был журнал с фотографиями знаменитостей, опубликовавший историю о романе президента Франции Франсуа Олланда с актрисой Жюли Гайе.

— Я думал, у вас, французов, есть законы о неприкосновенности частной жизни, чтобы остановить подобные вещи.

— О, да. Но журналы просто платят штрафы, которые не так уж велики по сравнению с тем, сколько продаж может дать большой журнал за их тираж».

Она докурила сигарету, швырнула коробку и новый фен на пол, откинулась на спинку кровати и уставилась на меня пристальным голубоглазым взглядом, который мог бы расстегнуть молнию на моих брюках, будь я в них. Если бы я мог прочитать ее мысли, думаю, я бы сказал, что она хочет, чтобы я снова ее трахнул. Паоло Джентиле был прав и в этом. Давненько ее никто не трахал.

— Итак, каков ваш следующий шаг? она спросила.

— Мой следующий ход? Я перекатился на нее сверху, раздвинул ее длинные белые бедра и толкнул ее внутрь. Она ахнула, когда я согнул свой таз и быстро нашел путь прямо к шейке ее матки. «Мой следующий ход такой».

— Я на это и надеялся.

Что еще раз доказывает, что когда дело доходит до секса, мужчина и женщина могут очень хорошо читать мысли друг друга, на самом деле. Никогда не будет электронной книги, которая сможет заменить все это.


14

Во время долгого перелета из Лондона в Антигуа я смотрел на своем iPad запись игры «Пари Сен-Жермен» против «Барселоны» на ранних стадиях Лиги чемпионов в сентябре прошлого года. Это был матч, в котором «ПСЖ» выиграл со счетом 3–2, и это считалось довольно ошеломляющим результатом для французов, хотя настоящая игра, похоже, стала более известной, чем та, когда Дэвид Бекхэм появился с гостями Jay-Z и его жена Бейонсе. , ни один из которых не выглядел так, как будто они были сильно впечатлены тем, что они увидели. Похожий на Чарли Брауна в своей дурацкой бейсбольной шляпе с плоскими полями, Джей-Зи не мог бы казаться менее комфортным, если бы сестра Бейонсе Соланж сидела прямо позади него и ждала, чтобы еще раз пнуть его в лифте.

Никто не ожидал, что «ПСЖ» выиграет без талисмана Златана Ибрагимовича — у него была повреждена пятка, — который, должно быть, сожалел о возможности доказать своему бывшему клубу «Барселоне», что они были неправы, позволив ему уйти в аренду в «Милан» в 2010. Честно говоря, любой, кто видел чудо-гол шведа с тридцати ярдов за сборную Швеции против Англии в ноябре 2012 года, знал, что это всегда было ошибкой. Французы также остались без своего капитана Тьяго Силвы (проблема с бедром) и аргентинского нападающего Эсекьеля Лавесси (разрыв подколенного сухожилия). И если всего этого было недостаточно, «Барселона» забила шесть мячей после «Гранады» в предыдущие выходные с хет-триком Неймара и двумя голами Лионеля Месси — 400-й и 401-й голы маленького аргентинца в карьере. В те же выходные «ПСЖ» изо всех сил пытался добиться ничьей 1: 1 против безнадежных из Тулузы. Даже менеджер «ПСЖ» Лоран Блан, казалось, осознал невозможность стоящей перед ним задачи, когда на предматчевой пресс-конференции бывший французский капитан назвал «Барселону» «почти хозяевами».

Но в матче против «Барселоны» «ПСЖ» играл в полную силу, и было ясно, что именно этот матч убедил каталонскую команду сделать переход в середине сезона на Жерома Дюма, потому что, хотя голы «ПСЖ» были забиты Давидом Луис, Марко Верратти и Блез Матюиди, главным игроком матча, без сомнения, был Жером Дюма. Он был духом впечатляющего выступления «ПСЖ». Отыграв большую часть предыдущего сезона в качестве опорного игрока, молодой француз был переведен на роль № 10 в игре против «Барселоны», хотя его работоспособность, похоже, ничуть не пострадала. Преисполненный двуногой изобретательности, он был отличным примером для парижан, и несколько раз ему удавалось развернуться, как ошпаренная кошка, в самых узких местах и вывести свою команду из-под прессинга, создавая моменты, которых раньше, казалось, не было.

Дюма был столь же неудержим в обороне, часто отступая вглубь, чтобы помочь Давиду Луису и Грегори ван дер Вилю, которых было трудно сломить, хотя Месси и Неймар достаточно старались. В середине второго тайма Дюма на какое-то время выглядел усталым, как будто его, возможно, придется убрать, но решение Лорана Блана оставить его воодушевленным, когда Верратти кивнул в ответ на идеально взвешенный мяч от француза. Временами чистое воодушевление, которое он привносил в свою работу, казалось не чем иным, как чудом: в одном пятидесятиярдовом забеге в глубину во втором тайме, начавшемся после того, как он с легкостью лишил не кого-нибудь меньшего, чем Лионель Месси, Дюма вел мяч, уклонялся, разворачивался и почти слалом, прежде чем уступить жесткому, косому подкату Дани Алвеса, который заставил бы многих футболистов ругаться, прежде чем снова встать с улыбкой вместо обвиняющего и недоверчивого взгляда выпученных глаз на рефери.

Он был таким всю игру: непослушный, гиперактивный, убегающий ребенок. Месси и Неймар, которые оба забили, должно быть, хотели, чтобы кто-то добавил риталин в его бутылку с водой в перерыве между таймами. Даже Дюма, казалось, понял, что превзошел самого себя.

Когда матч закончился, Жером Дюма, наконец, покинул поле со скатавшимися носками на дрожащих ногах и с эйфорической улыбкой, как какой-нибудь футбольный д'Артаньян со страниц « Трех мушкетеров» , великого французского романа, написанного более известным тезкой Жерома, Александром. Дюма. Судя по игре, которую я видел в этом матче, казалось, не слишком много ожидать, что этот молодой футболист вскоре будет стоять рядом с писателем в пантеоне французской славы.


15

Когда ваш самолет заходит на посадку на карибский остров Антигуа, вас поражают две вещи. Во-первых, насколько мал остров. Это не намного больше, чем город Бирмингем. Во-вторых, как изумрудная зелень земли контрастирует с лазурно-голубым морем, которое, кажется, простирается бесконечно, так что трудно сказать, где кончается небо и начинается море. Темно-синие пятна коралловых рифов окружают остров, словно подводные грозовые тучи, и почти каждый дюйм извилистого побережья покрыт песком идеального пляжа. Ближе к земле домов больше, чем вы ожидали, и они в основном белые, как будто зеленое пальто было усеяно блестящими пуговицами какого-то экологичного жемчужного короля. А еще есть аэропорт, розовый, как сахарная вата, с названием острова, услужливо написанным крупными зелеными буквами под семью арками крыши здания, которые напоминают алфавитные поезда, сидящие на железнодорожном тупике в ожидании отправки в разные части острова. . Но это последний раз, когда на Антигуа вы останавливаетесь, чтобы подумать о чем-то столь срочном, как о поезде, потому что, как только вы сойдете с самолета, жизнь сбросит пару ржавых передач. Окутанный теплом и сталкивающийся повсюду с почти флуоресцентными улыбками, вы даже моргаете медленнее, как будто вы только что сильно ударились в косяк и пытаетесь вспомнить свое собственное имя и что-то вроде имени на самом деле имело значение. Ничто на Антигуа, кажется, не имеет такого большого значения. Нет даже закона о вождении в нетрезвом виде, который — несмотря на множество вин, которые я пробовал в клубном классе — почти не имел значения, поскольку отель прислал человека на машине, чтобы отвезти меня к пристани, а оттуда на лодке до еще меньший, более эксклюзивный остров, где вообще не было машин. В обычных условиях я мог бы отказаться от семидесяти пяти долларов США за десятиминутный трансфер из аэропорта, но я уже чувствовал себя таким же непринужденным, как и парень с косичками в волосах, который вел лодку. Кроме того, в том и дело, что путешествовать на чужой доллар: вдруг все кажется совсем простым; только лучшее будет делать. Если вы когда-нибудь выиграете в лотерею, приходите прямо сюда; это лотерея Euromillions, а не меньшая, британская; две недели в Джамби Бэй не оставят вам много денег после выигрыша в британской лотерее.

Когда я прибыл в аэропорт Антигуа, фотограф сфотографировал меня, что меня разозлило, так как я надеялся остаться максимально анонимным. Я вряд ли хотел говорить с кем-либо о том, что меня обманули в Шанхае, или, как выразилась Sun , о китайском Fake-Away Мэнсона , который, должен признать, был довольно хорош.

Но мне хотелось поговорить почти со всеми о Жероме Дюма. Я решил начать прямо сейчас, и к тому времени, как паренек подобрал меня, чтобы отвезти в залив Джамби, я уже успел задать вопросы полиции аэропорта и моему водителю. Я думал, что чем раньше я узнаю, что стало с этим парнем, тем скорее смогу вернуться к поискам подходящей работы в футболе. И было что-то в лодочнике, который мне нравился, что побуждало меня думать, что он может быть немного более открытым, чем копы и шофер.

— Добро пожаловать в Джамби-Бей, — сказал он. «Остров назван в честь местного слова, означающего игривый дух. Он включает в себя всего сорок номеров и люксов, а также коллекцию вилл и особняков, принадлежащих группе людей, которые все привержены защите окружающей среды и нескольких исчезающих видов, которые все еще живут на острове, таких как черепаха бисса, белая цапля, и персидская черноголовая овца. В Джамби-Бей все экологически чистое .

Он сказал это так, как будто я должен следить за тем, куда кладу свои грязные руки и ноги, но явно любил поболтать, и я надеялся, что не будет слишком многого ожидать, если, помогая мне с багажом, а затем и в лодке, он также помог мне с некоторой информацией, которая не была выловлена из гостевой брошюры курорта как местная красная кефаль.

— Это далеко от дома, не так ли? Я имею в виду персидских овец. Как он вообще попал сюда?

— Не знаю, босс.

— Я полагаю, Христофор Колумб, — сказал я, отвечая на собственный вопрос. — Вместе с лошадьми и сифилисом.

— Я полагаю, вы должны быть правы. Лодочник засмеялся, а затем хлопнул в ладоши. «Все эти годы я говорил это и никогда не спрашивал себя, что персидская овца делает здесь, в Карибском море».

— И черноголовый тоже, — сказал я. «Кажется, здесь была какая-то тема».

'Да, черт возьми. Ты прав.'

«Если подумать, все здесь гости. Люди привезли из Африки косить сахарный тростник — как мы с вами — несколько европейцев и персидских черноголовых овец. И туристы, конечно. Меня поражает, что люди, которые были здесь первыми — настоящие коренные жители Антигуа, — вероятно, давно ушли.

«Никогда не думал об этом таким образом. Но я думаю, вы правы, босс. Откуда вы? Лондон?

'Это верно. Как тебя зовут?

«Эвертон».

— Как футбольный клуб?

'Это верно.'

'Тебе нравится футбол? Я предполагаю, что это сделал твой отец. С таким названием, как «Эвертон».

— Да, это правда. Он был из Ливерпуля. Но я болею за «Тоттенхэм Хотспур».

— Не уверен, что это ответ на мой вопрос, но неважно. Я думаю, тебе повезло, что твой отец не поддерживал «Куинз Парк Рейнджерс».

Эвертон широко улыбнулся.

«Послушай, Эвертон. Я приехал на Антигуа, чтобы найти парня по имени Жером Дюма. Он был гостем здесь, в заливе Джамби, на Рождество и Новый год. Футболист из Франции. Ему около двадцати двух лет, в ушах серьги, похожие на бриллиантовые головы пантеры, а на запястье дурацкие большие часы, вроде моих, наверное.

Эвертон кивнул. — Это тот парень, которого искала полиция, верно? Пропавший без вести футболист «Пари Сен-Жермен».

'Это верно.'

— Конечно, я его помню. Большой золотой Rolex Submariner. Много золотых цепочек и колец. Он получил все лучшие чемоданы Louis Vuitton. То же, что Боно. Дай мне тоже хороший совет, как нести все это. Хороший парень. Французский, говоришь? Считал его чем-то другим. Напомнил мне другого парня, Марио Балотелли. Говорят, он итальянец, но в наши дни трудно сказать, откуда он родом. Я родом с Ямайки. Но там нет работы. Просто беда. Не мог представить, чтобы он снимал такую большую виллу в заливе Джамби, учитывая, что он был один. Я тоже не мог тебя понять, пока ты не сказал мне, что ты здесь делаешь. Большинство таких парней, как ты и он, приходят с милой девушкой. Он не был похож на того, кто любит читать и играть в шахматы сам с собой.

— Островные полицейские говорили с вами?

«Нет. Они поговорили с консьержем, менеджером отеля и дамами, которые убирали его виллу. Но не я.'

— Как вы думаете, что с ним случилось?

— Всего сто тысяч человек на Антигуа, босс. Не так-то просто исчезнуть в таком маленьком месте, как это. Даже если ты черный. Босс, мужчина с сумками Louis Vuitton и бриллиантовыми серьгами - как неоновая вывеска на этом острове. Он имеет тенденцию выделяться в толпе».

— В полиции говорят, что он выписался из Джамби-Бей и сразу направился в аэропорт.

'Это правда. Я сам его туда водил. Даже вносил свои сумки в здание аэропорта. Но он так и не сел на самолет в Лондон.

— И они не разговаривали с вами?

— Как я уже сказал, это шутка.

— Так как он?

— Он был в порядке, босс. Не выглядел обеспокоенным или ничего. Сказал, что едет играть в футбол в Барселону, но собирается усердно тренироваться, потому что немного прибавил в весе, пока был здесь. Я сказал ему, что в этом нет ничего необычного, еда в Джамби такая вкусная. Эй, босс, обязательно загляните в ресторан Estate House, пока вы здесь. Это итальянская кухня. И, возможно, лучший на Антигуа.

'Ты разговаривал?'

— Конечно, мы говорили. Много говорил. Он сказал, как сильно он наслаждался собой. Обычно. Он сказал, что с нетерпением ждет возвращения».

— Он был здесь раньше? Вы сказали «снова».

— Да, я думаю, он был здесь около года назад. Думаю, что-то случилось в аэропорту.

'Как что?'

'Без понятия. Как я уже сказал, он выглядел нормально. Я сам проводил его и его багаж в терминал. Я оставил его и его тележку в газетном киоске. Читаю газету.

'Странно.'

'Что такое?'

— Ну, большинство людей покупают газету после того, как зарегистрировались. Можете ли вы вспомнить, что это была за газета? Что-то французское? Освобождение ? Что-то связанное с футболом. L'Equipe , может быть?

'Возможно, был. Что бы это ни было, он не выглядел очень счастливым.

'Я понимаю. Что он делал, пока был в заливе Джамби?

Делать особо нечего , кроме как полежать на солнышке, поплавать, сходить в спа, посмотреть телевизор. Джамби Бэй тихий. Люди приезжают сюда, чтобы убежать от всего этого».

— А что насчет главного острова? Там тоже тихо?

«Они наверняка любят там веселиться».

— Так что, возможно, именно там он и проводил время. Я ожидаю, что полиция сможет рассказать мне.

— РПФ? Эвертон рассмеялся. — РПФ ни хрена ни о чем не знает.

RPFAB был Королевской полицией Антигуа и Барбуды. Я отправил им несколько электронных писем, и на следующий день инспектор из отдела уголовных расследований ожидал меня в их штаб-квартире в столице острова Сент-Джонс, но мне очень хотелось узнать мнение «Эвертона» об их компетентности или ее отсутствии.

— Ты не слишком высокого мнения о них.

«РПФ не мог найти свои яйца в птичьей ванне, босс».

— Здесь много преступлений?

— Больше, чем наш премьер-министр хотел бы заставить людей поверить. Но если вы будете держаться подальше от фермы Грея на западной стороне Сент-Джонс ночью, я думаю, вы будете в достаточной безопасности. Большинство жителей острова называют это место Гетто. Это то место, куда вы идете, чтобы нарваться на травку, найти проститутку, а может быть, и подстрелить себя».

Я кивнул. Да, подумал я, это может быть как раз то место, куда мог бы пойти кто-то вроде Жерома Дюма.

— На самом деле, пока мистер Дюма был здесь, на острове произошло убийство.

'Ой?'

«Местный ди-джей по имени Jewel Movement погиб на своей лодке. Заметьте, они арестовали парня, который это сделал. Поймал его с поличным. Даже РПФ не смог его не поймать. По общему мнению, они нашли его с телом. Весь в крови мертвеца. По словам копов, дело распилено и просушено. Что, конечно же, нравится копам. Я еще ни разу не встречал полицейского, который хотел бы пойти искать ананас, когда у него уже есть персик.

— Думаю, полицейские во всем мире одинаковы.

— Чертовски верно. Не удивлюсь, если и его за это повесят.

— Вы все еще вешаете здесь людей?

— Когда нам позволят ваши английские суды. Правовая система здесь позволяет этим ублюдкам обращаться в то, что называется Судебным комитетом Тайного совета. Что бы это ни было. Вы спросите меня, это много благодетелей, которые ни хрена не знают об Антигуа.

Я улыбнулась. — Вы хорошо знаете Подветренные острова, Эвертон?

— Как тыльная сторона моей ладони, босс. Получил собственную лодку. Я люблю иногда порыбачить. Когда я не смотрю, как Asot Arcade Parham играет в футбол». Он пожал плечами. — Это местная сторона. Неплохо по меркам острова. Как будто они лучшие в премьер-дивизионе Антигуа. Но не стандарт «шпор», понимаете?

Я кивнул. 'Скажи мне что-нибудь. Насколько легко добраться из Антигуа в Гваделупу?

— LIAT — это местная авиакомпания — почти каждый день они летают из Сент-Джонса в Пуэнт-а-Питр. Короткий прыжок. Максимум полчаса. Стоит вам, может быть, восемьдесят баксов.

— Если Жером Дюма действительно решил покинуть остров, то, думаю, лучший способ сделать это незамеченным — на лодке.

'Да, конечно. Самые разные люди приплывают и уплывают на лодках, особенно ночью. Контрабандисты сорняков, в основном. Как DJ Jewel Movement. Говорят, он сам иногда двигал траву. Но почему Гваделупа? Барбуда ближе. И британский тоже. Вам не нужно показывать там свой паспорт, когда вы приземляетесь.

— Потому что Жером Дюма родом из Гваделупы.

'Попался. Ну теперь. Парома отсюда туда нет, босс. Но я могу отвезти тебя туда на следующий выходной, без проблем. Не по книгам, так сказать. Гваделупа всего в нескольких часах плавания.

'Все в порядке. Это сделка. И поспрашивай в Сент-Джонс, хорошо? Осторожно. Посмотрим, сможешь ли ты узнать, мог ли кто-нибудь еще с лодкой выполнять такие же тайные перевозки на пароме для Жерома Дюма.

— Языками лучше вилять, когда в нос пахнет наличными, босс.

'Истинный.' Я передал пару сотен восточно-карибских долларов. «Посмотри, сколько разговоров ты можешь вызвать на этом, Эвертон. А остальное оставьте себе.

Эвертон сбавил обороты и позволил лодке дрейфовать к маленькому деревянному причалу, где нас ждало несколько носильщиков в чем-то, напоминавшем большую птичью клетку. Маленькая красная тележка для гольфа доставила меня в основную часть отеля, где я быстро зарегистрировался и направился в свой номер, который находился по другую сторону старинных ворот и в конце небольшого частного двора, окруженного пальмами, с видом на море. Там был открытый сад, полный цветов франжипани, с тропическим душем и ванной. Трудно было поверить, что мне щедро платят за то, что я здесь. Я выпил свой приветственный коктейль, включил телевизор и уселся, чтобы узнать, какие спортивные каналы у них есть по кабелю. Вы сначала делаете важные дела, верно?


16

Полицейский участок РПФ на Сент-Джонс-Ньюгейт-стрит знавал лучшие дни, но я не ручаюсь за них с тех пор, как британцы ушли. Пожелтевшее бетонное трехэтажное здание с железными решетками на нижних окнах и потертым флагом на кривом белом шесте во дворе перед домом больше походило на дешевый мотель, в котором бегают горячие и холодные тараканы. Рядом находился Музей Антигуа и Барбуды, но сам полицейский участок вполне мог быть одним из наиболее интересных экспонатов музея. Все там, казалось, двигалось с невидимой скоростью, словно выставлено в какой-то пыльной стеклянной витрине. Сразу за углом к востоку находился собор Святого Иоанна и средняя школа для девочек, а в нескольких кварталах к западу находилась глубоководная гавань острова, где теперь швартовались круизные лайнеры величиной с офисные здания из таких далеких мест, как Майорка и Норвегия. В женской школе был перерыв или обеденный перерыв. Я знал это, потому что через открытые окна полицейского участка можно было услышать крики и вопли девушек в Пальме и Осло.

Я уже видел, как полицейский инспектор расследует исчезновение Жерома раньше — на картинках Google. Его звали Винчестер Уайт. Там была фотография высокопоставленных сотрудников службы безопасности острова на совещании по какому-то поводу, и на снимке было очень похоже, что он спит. Возможно, это была просто неудачная фотография, но, разговаривая с инспектором Уайтом, у меня быстро сложилось впечатление, что он готов снова закрыть глаза, как только я выйду из его кабинета, не в последнюю очередь потому, что за его спиной стояла большая банка овальтина. мохнатая голова. На нем была аккуратно выглаженная рубашка цвета хаки и такие же брюки. Его темная козырек лежала на столе перед ним, как будто он просил сдачу. За исключением того факта, что Винчестер Уайт был черным, он был похож на окружного комиссара из старого фильма о Тарзане . Я бы совсем не удивился, если бы у него была офицерская трость.

— Дело не в том, что мои работодатели сомневаются в эффективности РПФ, — сказал я. — Ни на минуту. Просто они чувствуют, что должны быть замечены, чтобы что-то делать. На самом деле на этом настаивает страховая компания. Я уверен, вы понимаете, как это работает. Жером Дюма чрезвычайно ценен как для «Пари Сен-Жермен», так и для «Барселоны». Не говоря уже о целом ряде компаний, с которыми у Дюма есть важные коммерческие договоренности, связанные с правами на его изображение. Моя цель здесь не в том, чтобы наступить на пятки РПФ, а, возможно, в том, чтобы представить другую точку зрения на то, что именно могло с ним стать. Пожалуйста, поймите, я здесь, чтобы помогать, а не мешать.

Это звучало хорошо; черт, может быть, это и было правдой. Бывают моменты, когда мне даже удается убедить себя. Сам генеральный секретарь ООН не мог бы звучать более дипломатично.

— Это не РПФ, — глухо сказал он. — Это RPFAB.

'Верно. Спасибо.'

— Вы забываете о Барбуде.

— Нет. Я просто дал вам некоторую стенографию. Чтобы я не тратил ваше драгоценное время. Но моя ошибка. Теперь я вижу, что это было не так важно.

«Это важно, если вы из Барбуды», — сказал он. — Как я.

Наступило долгое молчание, пока полицейский инспектор пробовал у него во рту, а затем почесал почти невидимые сутенёрские усы, прежде чем короткий приступ кашля заставил его что-то откашляться и подойти к окну, чтобы сплюнуть. Пока он двигался, я уловил сильный запах пота на его теле, похожий на резкий кисловатый запах вощеной куртки, и впервые начал думать о чем-то из повседневной, суровой реальности его жизни в качестве полицейского на маленьком тропическом острове. остров. На ярком солнце он на мгновение почти исчез, как герой « Звездного пути» , прежде чем вернуться к своему вращающемуся креслу и снова сесть среди какофонии скрипящего дерева, искусственной кожи и профессиональной гордости.

«Давай, задавай свои вопросы, — сказал он, — и я скажу тебе то, что могу тебе сказать».

— Есть какие-то зацепки, над которыми вы работаете?

— Не как таковой, нет.

— Были ли на острове найдены тела, которые еще предстоит опознать?

— Я не думаю, что он умер, если вы это имеете в виду, мистер Мэнсон. Антигуа - очень безопасное место. Безопаснее, чем в Лондоне или Париже.

— Тем не менее, здесь есть убийства, не так ли? Например, DJ Jewel Movement».

— Убийство на острове — редкость. Мы поймали человека, который убил DJ JM, более или менее сразу. Все это должно быть вырезано и высушено.

— Да, да, конечно. Но на самом деле я думал о самоубийстве».

— Не делайте этого, мистер Мэнсон. Он ухмыльнулся. — Ты еще молодой человек, у тебя вся жизнь впереди.

Я улыбнулась ему в ответ. — Видите ли, он был склонен к депрессии.

«Какого черта он должен быть в депрессии, когда он может позволить себе остаться в заливе Джамби?»

'Это хороший вопрос. Но, конечно, депрессия работает не так. Его футбольная карьера в Париже сложилась не так хорошо. Вот почему он собирался играть за «Барселону». Он расстался со своей девушкой. И он принимал антидепрессанты. Так что, возможно, он слышал о любимом месте для самоубийц на острове. Ты знаешь? Утес. Пляж с отливом.

— Если вы заплывете достаточно далеко, то наверняка встретите акулу, и тогда мы можем никогда ее не найти. Только портье в отеле сказал, что он был в хорошем настроении, когда уезжал. Даже после того, как он оплатил счет, что меня бы расстроило. «Кроме того, зачем ехать в аэропорт, если вы думаете о том, чтобы покончить с собой? Нет никакого смысла в том, что он должен покончить с собой, если он собирается зарегистрироваться и пойти домой. Я не вижу, чтобы он пакует все свои сумки, а потом идет купаться. Кроме того, если вы собираетесь заняться собой, вы обычно оставляете что-то позади. Может и не записка. Но, возможно, ваш мобильный телефон. Остальные твои вещи. Но пропал не только мистер Дюма, но и все его вещи.

'Хорошая точка зрения.'

Инспектор вздохнул и подождал, пока я задам еще один вопрос. Начинало казаться, что, несмотря на мою красивую речь, он не собирался сообщать какую-либо информацию. И мне не нужно было утром находить голову лошади на дне моей кровати, чтобы понять: мне и моему вздорному инспектору Пуаро здесь действительно не рады.

— Вы работаете над какими-нибудь теориями относительно того, что могло случиться с мистером Дюма? Я спросил.

«Теории? Черт, да. Их много.

С каждым неохотным ответом я также осознавал пыль на полу, пожеванный карандаш на столе, пепельницу до краев, открытую дверь, которая, наряду с потолочным вентилятором, служила единственным кондиционером в комнате, и множество преимуществ собственного жизнь по сравнению с его. Как он и предполагал, счет, который я, скорее всего, выставлю в отеле «Джамби-Бей», будет, вероятно, таким же копом, как он, заработанным за год. Иногда приходилось удивляться, как это могло случиться, что больше туристов в таком месте, как это, не пришли к липкому концу. Я мог только догадываться, что инспектор сделал бы с более явно роскошным образом жизни Жерома, который можно было увидеть в последнем выпуске GQ , который лежал на кофейном столике в моем номере.

Я подождал некоторое время, а затем спросил: «Могу ли я узнать, что это такое?»

«Лично я твердо убежден, что этого человека похитили из аэропорта VC Bird через несколько минут после того, как он прибыл туда в конце своего отпуска. Этот кто-то считает, что он человек с кучей денег. Как и все вы, ребята из Jumby Bay. Но в отличие от большинства людей, которые отдыхают в Джамби, мы случайно знаем, что он ходил в клубы плохих парней в Сент-Джонсе, которые часто посещают торговцы наркотиками. По этой причине мы думаем, что он появился на их радарах как человек, которого стоит похитить. И что они уговорили какую-то девушку выманить его оттуда. Я придерживаюсь мнения, что он, вероятно, держится где-то в центре острова. Сигнал Хилл, возможно. Что они хотят доставить запрос о выкупе, когда они думают, что это немного безопаснее, чем сейчас. И что они держат головы опущенными из страха, что мы их поймаем. Дело в том, что мои люди обыскали весь остров в поисках этого молодого человека, и я уверен, что мы найдем его со дня на день. Это просто вопрос времени, понимаете? Все на Антигуа занимает немного больше времени, чем в Англии. Но будьте уверены, сэр, что если он на острове, мы его найдем.

Я кивнул. — Что это за клубы? Клубы плохих парней, о которых ты говорил?

— Я бы не рекомендовал вам ходить ни в какие, мистер Мэнсон. У нас достаточно неприятностей, как и с одним пропавшим туристом.

— Тем не менее, я хотел бы знать имена. Для моего доклада, вы понимаете.

Он кивнул. 'Все в порядке. Рядом со Старой дорогой на Сигнал-Хилл есть заведение, которое называется «Ромовый бегун». Они курят много травки, напиваются канитой, управляют своими шлюхами, смотрят футбол и порно по телевизору. Спутниковая навигация автомобиля Enterprise Car, который нанял мистер Дюма, показала, что он был там. Он также был рядом с борделем во Фритауне, который широко известен как «Дом на дереве».

— А вы допросили тамошних людей?

— Конечно. Не получил ответов. Тоже не ожидал получить. RPFAB не приветствуются в их местах. Люди обычно замолкают, когда мы начинаем задавать вопросы».

— Возможно, если бы мы предложили награду. Скажем, тысячу долларов.

«Вот что касается наград, мистер Мэнсон. Как я сказал вашим работодателям в Париже, они не заменят старую добрую полицейскую работу. Они тратят мое время. Высокий доход на острове составляет тринадцать тысяч долларов США. Люди говорят что угодно в поисках вознаграждения, равного тому, что вы предлагаете. За тысячу долларов я бы сам сказал вам, что видел человека, похищенного инопланетянами. Я вижу, что я говорю? У меня просто нет людей, чтобы отделить пожирателей времени от того, что может быть настоящей зацепкой. Так что держи свои деньги в покое, пожалуйста.

Я попробовал другую тактику. — Вы, конечно, рассматривали возможность того, что его больше нет на острове.

'Конечно. Мы проверяли частные аэродромы, верфи по всей Антигуа. Поверьте мне, сэр, мы не оставляем камня на камне в поисках этого человека. Я позвоню тебе, как только найду что-нибудь. Мой вам совет: возвращайтесь в свою уютную гостиницу и садитесь у телефона.

Я не собирался этого делать, хотя он, конечно, был прав. Я просто играл в то, чем он занимался профессионально 365 дней в году. Он сделал это, потому что должен был это сделать, чтобы зарабатывать на жизнь. Он знал это, и теперь я знал это; и, выходя из его кабинета, я подумал, насколько он был вежлив. Я бы легко рассмеялся, если бы Винчестер Уайт появился в моем кабинете, изображая из себя футбольного менеджера, и все же он был здесь, терпеливо слушая, пока я задавал свои очень очевидные вопросы. Я был потрясен собой и тут же решил, что это будет последний раз, когда меня уговорили сыграть шутливую роль детектива-любителя.

Я поблагодарил его за уделенное время и вышел за дверь. В небольшой зоне ожидания возле его офиса находилась привлекательная, хорошо одетая женщина лет тридцати, которая, увидев Винчестера Уайта, вежливо встала. Черный портфель Burberry стоял на полу рядом с ее начищенными черными туфлями. Несмотря на жару, ее белая блузка выглядела такой же чистой и свежей, как скатерть, которая лежала у меня на столе во время завтрака.

Когда она улыбнулась мне, я понял, что она, должно быть, слышала каждое слово, которое я сказал инспектору полиции.

Не то чтобы на острове размером с Антигуа было много секретов.


17

Я вернулся в отель и обнаружил, что сижу у телефона.

Это было не потому, что я ждал звонка от инспектора Винчестера Уайта — я не затаил дыхание, — а потому, что я не мог придумать, что еще делать. Обычно в таком месте, как Джамби Бэй, я бы плавал в собственном бассейне, сидел на солнышке, заказал коктейль и, наверное, почитал книгу. Но это меня не устраивало, когда я брал деньги из клуба. Тем более, что у них был не лучший сезон. Ситуация только ухудшилась из-за ухода вратаря Андони Субисарреты и капитана клуба, защитника Карлеса Пуйоля. Тем временем на спортивных страницах было много разговоров о том, что летом «Челси» сделает предложение по Лионелю Месси. Мало кто сомневался, что у Романа Абрамовича есть деньги и смелость, чтобы выкупить контракт аргентинца на сумму 156,7 млн фунтов стерлингов (не включая права на имидж и зарплату). Не то чтобы ограничения УЕФА по ФФП разрешали такой трансфер. Вероятно. Но для меня стало неожиданностью, что Виктор Сокольников также говорил о попытке привести Месси к терновому венцу. И мысль о том, что я ушел из великого футбольного клуба, где у меня, возможно, была возможность управлять игроком, который, вероятно, был лучшим футболистом в мире, заставила меня немного уныть.

Поэтому, когда телефон зазвонил, я подумал, что это может быть кто-то из «Барселоны», «ПСЖ» или даже катарца, который звонит, чтобы узнать, как идут дела и не нашел ли я еще что-нибудь полезное. Я бы не знал, что сказать. К моему облегчению, это был всего лишь «Эвертон» — лодочник из Джамби-Бей.

«Эй, босс, я нашел вас в Интернете. Ты знаменит. Вы играли за «Арсенал». И вы управляли Лондон Сити. Я подумал, раз уж ты здесь, может быть, ты мог бы спуститься посмотреть на молодёжь, с которой я работаю. Они называют себя Yepton Beach Cane Cutters. Дай им несколько советов.

'Может быть. Возможно, позже, когда я сделаю то, что должен делать. Я немного занят прямо сейчас. Каталонцы очень хотят, чтобы Жером Дюма вернулся в Барселону до Эль Класико . Я так понимаю, вы знаете, что это такое?

'Конечно. Это как самый важный матч в Испании, да? Послушай, босс, я выкинул часть твоих денег в Сент-Джонс, но пока ничего не придумал. Я полагаю, что любой, кто хоть что-нибудь знает о том, что случилось с Жеромом Дюма, захочет гораздо больше, чем просто сотню баксов.

На мгновение я вспомнил слова инспектора о влиянии денег на людей, у которых их не так много, и о том, как они могут начать выдумывать истории, которые, по их мнению, мне хотелось бы услышать. Я ненавижу, когда полицейские оказываются правы.

«Я думаю, что я должен быть там, если это произойдет».

— Конечно, босс. Может быть, мы встретимся сегодня днем. На Невис-стрит есть бар, который называется Joe's. Я заканчиваю работу сегодня в четыре. Тогда мы встретимся?

Через несколько минут снова зазвонил телефон.

«Мистер Мэнсон? Меня зовут Грейс Даути, я юрист в Dice & Company. Мы чуть не встретились сегодня в полицейском участке в Сент-Джонсе.

'Я помню. Вы дама с портфелем Burberry и красивыми туфлями.

— Вы это заметили.

«Я уделяю много внимания чьим-то ногам. Всегда есть.

— Я не мог не услышать, что вы говорили инспектору Уайту. Надеюсь, вы не сочтете меня за самонадеянность, но я хотел предложить вам помощь моей фирмы в поиске мистера Дюма.

— Все зависит от того, какую помощь вы имели в виду.

— Может быть, я мог бы зайти и увидеть вас в вашем отеле?

Я взглянул на часы. Не то чтобы мне больше нечего было делать. По крайней мере, ты лучше прочувствуешь, как здесь обстоят дела, сказал я себе. Кроме того, всегда полезно иметь под рукой адвоката, когда вы суете нос в чужие страны.

'Незачем. Я собираюсь быть в Сент-Джонс сегодня днем. Кроме того, если вы собираетесь помочь мне, я хотел бы посмотреть, что за фасад вы выставили.

— Скажем, в три часа? Я на Невис-стрит, двадцать.

'Я буду там.'

Причудливые колониальные здания, составляющие улицу Невис в Сент-Джонсе, представляли собой коттеджи в креольском стиле с деревянными колоннами, небольшими верандами и гонтовыми крышами. Подойдя к деревянным ступеням, ведущим к парадной двери дома номер двадцать, я почти ожидал увидеть качающееся сиденье или кресло-качалку. Некоторые из этих зданий были красными, некоторые зелеными, несколько розовыми или желтыми, и ни одно из них не было выше фонарного столба; все они казались карликами на фоне огромного круизного лайнера, высотой в несколько этажей, пришвартованного к причалу в конце улицы и возвышавшегося над ними, как торговый центр Westfield, оторвавшийся от своих городских устоев и заблудился перед тем, как вымыться здесь, на Антигуа. Dice & Co располагалась в розовом здании с желтыми ставнями и оранжевой крышей, от которой тонкая путаница кабелей и проводов шла через улицу к телефонному кабелю перед церковью адвентистов седьмого дня, которая больше походила на полицейский участок, чем на здание церкви адвентистов седьмого дня. полицейский участок.

Я вошел внутрь и очутился в почти идеальной копии офиса диккенсовского юриста, вплоть до книжных полок от пола до потолка, заполненных «Всеанглийскими юридическими отчетами» . В зале ожидания стоял большой кожаный честерфилд, портрет короля Иоанна, подписывающего Великую хартию вольностей, и несколько портретов престарелых английских судей в париках с пышными полами. Все, чего не хватало для английской юридической атмосферы, так это леденящего тумана, скользящего по оконным стеклам.

Администратор провела меня прямо в кабинет своего работодателя, где тон декора немного изменился. На стене висели две фотографии Грейс Даути в костюме для карате; у нее, казалось, был черный пояс, который, должно быть, помог убедить некоторых из ее клиентов вести себя прилично — по крайней мере, когда они были с ней. Я полагаю, им тоже нужно было напомнить, поскольку мисс Даути была настоящей красавицей. Она была черной, но я полагал, что она также была тем, что иногда называют ярко-желтым, поскольку у нее, должно быть, была большая доля белых предков. На ней был темно-синий жакет и юбка, накрахмаленная белая блузка, и она была чувственна, как мексиканская бас-гитара. Я знал, что была еще одна причина, по которой я хотел увидеть ее лично, и это была она.

— Мисс Даути, это мистер Скотт Мэнсон, — сказал портье.

Мисс Даути встала и подошла к своему столу с карими глазами, которые уже оценивали меня. У нее был вид женщины, предназначенной для высших целей, по крайней мере, на Антигуа.

— Рад познакомиться, — сказал я.

Я уже собирался пожать ей протянутую руку, когда гигантский круизный лайнер затрубил в свой массивный рог, который на этой маленькой тихой островной улочке звучал, как последняя труба, трубившая в судный день, или, по крайней мере, разъяренный мастодонт.

— Господи Иисусе, — сказал я, сжимаясь в воротнике рубашки поло. — Они так часто делают?

Она смеялась. «Только каждый день. Вы привыкнете к этому.

Рог прозвучал снова и, казалось, надолго задержался в воздухе.

— Не думаю, что стал бы. Бьюсь об заклад, молодым мамам Сент-Джонса это просто нравится.

«Это сонное местечко. Это помогает нам не спать».

'Полагаю, что так.'

— Как видите, я только что читал о вас. Она указала на стол своего партнера с кожаным верхом, где на ноутбуке я увидел мою запись в Википедии, отображаемую на экране. — Кажется, мы с тобой учились в одном университете.

— На таком маленьком острове, что делает нас практически родственниками, — сказал я.

Она снова рассмеялась. 'Я так думаю. И я думаю, что мы, должно быть, пересекались на год.

— Я хотел бы сказать, что помню что-то подобное, но не помню.

Что случилось с людьми на Антигуа? Оставить такую прекрасную женщину невостребованной. На ней даже не было обручального кольца.

'Пожалуйста. Садиться. Хочешь чаю?

— Английский чай?

«Что еще я мог бы предложить тому, кто учился в Бирмингемском университете?» она сказала.

— Ты говоришь, что это старый дом священника, Грантчестер.

— Это было для такой девушки, как я. Я любил каждую минуту».

Миссис Даути посмотрела на секретаршу, все еще стоявшую в дверях. — Трейси, не могла бы ты принести нам всем чая с печеньем, пожалуйста?

«Это где ты получил степень бакалавра права? В Бирмингеме?

'Это верно.'

— Вы никогда не хотели остаться в Англии и практиковаться там?

— Слишком холодно, — сказала она. — И слишком мокрый.

'Вы получили это право.' Я улыбнулась, любя ее собственную улыбку, сочетавшуюся с ниткой белых жемчужин на ее шее, и стараясь не смотреть на глубокую в Гранд-Каньоне расщелину, лежащую рядом с ней.

— А интерес к карате? Откуда это пришло?'

'Ах это. В Бирмингеме тоже. Там я много занимался спортом. Я даже немного играла в женский футбол. И поддерживал «Астон Виллу».

«Кто-то должен, я полагаю».

«Эй, всего за несколько лет до того, как я начал свою LLB, они заняли шестое место в таблице. Если бы они не продали Дуайта Йорка в «Манчестер Юнайтед», они могли бы финишировать еще выше. Почему-то покупка Пола Мерсона так и не компенсировала этого. Он был хорош, но никогда не был так хорош, как Йорки.

Я сделал быстрое предположение Вопрос о спорте . «Это, должно быть, сезон 1998–99, о котором вы говорите».

Она кивнула.

«В какой-то момент — на Рождество — мы были лучшими в Премьер-лиге. Они снова придут в норму, я в этом уверена, — сказала она.

Мы так болтали, пока не принесли чай, но как только он был подан, я попытался довести ее до того, что я здесь.

— Итак, мисс Даути, с чего вы взяли, что можете помочь мне найти Жерома Дюма?

— Просто чтобы здесь было чисто. Вы ищете его?

— Было бы бессмысленно отрицать это после того, как вы услышали все, что я сказал инспектору Уайту.

— И что вы действуете в интересах «Барселоны».

— Не только они. Пари Сен-Жермен тоже. Строго говоря, он все еще их игрок, отданный в аренду FCB».

— Наконец, когда вы нашли Жерома Дюма, вы намерены вернуть его обратно в Европу?

'Да. Это. Сезон в самом разгаре, и он нужен, чтобы повысить их шансы на победу в лиге. Предстоит важный матч с «Мадридом», и они хотели бы, чтобы он вернулся задолго до этого, чтобы он действительно был в форме».

— Тогда я уверен, что смогу помочь вам найти его.

'Замечательно. Но прежде чем я скажу «вы приняты», могу я спросить, основана ли ваша уверенность на чем-то лучшем, чем тот же самый оптимизм, который говорит, что «Астон Вилла» снова станет хорошей?»

'Это. Я не могу быть слишком конкретным на данном этапе, но я могу сказать вам, что помощь, которую я предлагаю, исходит не только от меня. Это из надежного источника. Мой клиент. Кто желает остаться анонимным на данном этапе.

«Это кто-то, кто ищет щедрую зарплату? Потому что должен предупредить вас, что я уполномочен выплатить какое-либо вознаграждение только тогда, когда мистер Дюма благополучно вернется в Барселону.

'Напротив. Мой клиент вообще не просит денег.

— Он мне уже нравится. Ты знаешь, где он? Мистер Дюма?

'Нет. Я не. И мой клиент тоже. Но он знает, где он может быть. В таком случае вам все равно придется идти и искать его. Но по крайней мере теперь ты будешь знать, что ищешь в правильном месте.

«Я думал, что я был в правильном месте».

— Еще нет. Послушайте, простите за загадочность, мистер Мэнсон. Но вам действительно придется довериться мне в этом.

«Возможно, если бы я знал больше о вашем клиенте…»

— А если я дам тебе имя, как это тебе поможет? На самом деле, я могу обещать вам, что это не поможет вам вообще. Это только замедлит вас. И мы не хотим этого, не так ли? Насколько я понимаю, вы хотите вернуться в Европу с Жеромом Дюма как можно быстрее и с минимумом огласки. Я прав?'

'Да.'

— Тогда, я думаю, у вас нет другого выбора, кроме как довериться мне и моей фирме.

Трейси, секретарша, вернулась в офис с подносом, на котором стояли чайник, фарфоровые тарелки и блюдца. Грейс Даути налила, и я взял чашку из ее руки без кольца.

— Чай хороший, — сказал я. — Как дома.

— Я рад, что тебе нравится.

— Предположим, я последую вашему совету и не найду Жерома Дюма. Я зря потрачу здесь время. Который ограничен. Предположим, ваш клиент действительно хочет продать мне манекен. Чтобы сбить меня со следа. Тогда где я буду?

— Но если бы в этом чемодане, как вы выразились, можно было обнаружить какой-нибудь запах, вы бы не сидели в моем кабинете и не пили чай, а?

— Возможно, еще нет. Но у меня хороший нос. И вообще я могу найти дорогу.

— О, я легко могу в это поверить. Благодаря английским таблоидам вы сделали себе имя детектива-любителя. Сыщик Сильвертаунского дока. Разве не так тебя называла Daily Express ? В это же время в прошлом году, не так ли? Но мы оба знаем, что здесь это не сработает.

— Поскольку вы изучали юриспруденцию в Англии, вы должны знать, что таблоиды имеют привычку почти все преувеличивать, мисс Даути. Они почти никогда не позволяют фактам затмить хорошую историю. Ты прав. Я не детектив. И я никогда не был. Раскрыть убийство Жоао Зарко мне позволила скорее чистая удача, чем Шерлок».

— Тем не менее, кто-то другой посчитал достаточно этих талантов, чтобы отправить вас сюда на поиски пропавшего человека, не так ли?

— Если бы вы были на месте, мисс Даути, я бы не стал слишком много в это вникать. Они должны были что-то сделать. Для формы. Не говоря уже о мистере Дюма. Они беспокоятся, что с ним могло что-то случиться. Каждый. Вот почему я здесь. Чтобы убедиться, что сделано все возможное. Но никто не ждет, что я сотворю чудо. Я сделал паузу и отхлебнул чай. — Вы можете хотя бы заверить меня, что он еще жив?

'Он жив. Во всяком случае, в этом я уверен.

'Я понимаю. Что ж, это лучшая новость, которую я получил с тех пор, как приехал сюда.

«Послушайте, почему бы вам не дать ему двадцать четыре часа? Посмотрите, что происходит. Если после этого вы не нашли Жерома Дюма, вы можете снова доверять своему носу. Но я не думаю, что мой клиент будет возражать, если я упомяну, что его интересам также отвечает быстрое возвращение Жерома Дюма в Барселону.

— Теперь я действительно заинтригован вашим клиентом. Я знал, что на острове есть несколько знаменитых футболистов, у которых был дом — например, у Андрея Шевченко, — но я не видел никакой земной причины, почему кто-то из них был бы заинтересован в том, чтобы приютить Жерома Дюма. — Хорошо, — сказал я. 'Я согласен. Что теперь происходит?

— Возвращайся в свой отель и жди телефонного звонка.

— Ты говоришь как Винчестер Уайт. Не думаю, что я ему нравился. Я почувствовал, как мои глаза сузились, когда я посмотрел на нее. — Вы двое не в сговоре, не так ли?

'Почему ты так думаешь?'

— Потому что он мог намеренно оставить дверь своего кабинета открытой? Чтобы ты мог подслушать наш разговор? Потому что он не показался мне небрежным типом.

«Мой, ты подозрительный. Нет, мы с ним не в сговоре. Если ты помнишь, меня там не было, когда ты приехал. Я пришел туда после тебя. И я был там, чтобы обсудить совсем другое дело. По моему опыту, инспектор Уайт всегда оставляет дверь открытой. Не в последнюю очередь потому, что там жарко, а у него нет кондиционера, как в моем офисе. Но поскольку вы упомянули его, я должен также добавить, что мой клиент не делился с ним никакой информацией о местонахождении Жерома Дюма. Это эксклюзивная договоренность, которая никому не повредит, поскольку мистер Дюма не совершал преступления на острове. Так что у вас вряд ли возникнут проблемы, если вы об этом беспокоитесь.

— Не было. И я не возражаю против определенных неприятностей.

'Я могу представить.'

«Я имел в виду те проблемы, которые возникают у футбольного менеджера. Когда ты командуешь отрядом из двадцати четырех высокооплачиваемых, гиперсексуальных и перевозбужденных молодых людей, всякое дерьмо случается. Это настоящая причина, по которой PSG и FCB отправили меня сюда. Потому что я сам был молодым футболистом. Я знаю игру. И я знаю давление игры. Я думаю, они думали, что если мне удастся найти Жерома Дюма, я смогу говорить на его языке и уговорить его вернуться домой».

'Будем надеяться. Хорошо. Вот и все. На данный момент. Я свяжусь с вами, как только снова поговорю со своим клиентом.

— А когда это будет?

'Скоро. Я позвоню тебе сегодня вечером. Вы будете в отеле?

Я кивнул.

Эвертон сидел на деревянных ступеньках бара, где мы договорились встретиться, курил мармелад и ждал моего прихода. Увидев меня, он быстро погасил сигарету, бросил ее в карман белых шорт на потом, встал и обхватил мою руку своей кожистой лапой, как будто мы были приятелями по гетто на шашлыках.

Я рассказал ему о мисс Даути.

— Какой же она юрист? он спросил.

— Красивый вид.

— Нет, я имел в виду, какой закон она соблюдает?

'Я не знаю. Думаю, из тех, что представляют преступников в суде. Какие еще есть виды?

— Она жадный адвокат? Или просто нечестный адвокат?

'Это еще предстоит выяснить. Но она была довольно убедительна».

— Ох уж этот адвокат.

'Да. Точно.'

— Что ж, — сказал Эвертон, — вам точно не помешает согласиться с тем, что она говорит. Не на двадцать четыре часа. Чувак, людям требуется двадцать четыре часа только для того, чтобы вызвать чёртово такси на этом острове. Мне кажется, с ней вы добьетесь большего, чем я, разговаривая с местными лодочниками.

Он вернул мне немного денег.

— Вот, босс. Лучше возьми это.

— Тогда позволь мне угостить тебя выпивкой.

Мы зашли в бар, заказали пару местных сортов пива и сели у окна. Мы пробыли там недолго, когда я увидел Грейс Даути, идущую по улице. Она несла свой портфель Burberry.

'Это ее. Это женщина-адвокат, о которой я говорил.

«Мужик, это красивая женщина».

'Вы думаете?'

— Когда вы сказали, что она юрист, я подумал о ком-то, кто играет на резиновой шине на конце цепи. Но эта дама горяча, босс.

Эвертон был прав. У женщины было больше форм, чем у сумки, полной футбольных мячей. Если бы я остался на Антигуа, я знал, что мне придется сунуть руку в эту конкретную сумку, независимо от последствий. Если бы я только знал, что она задумала, кто ее клиент, к чему все это идет. Мне нужно было узнать больше о Грейс Даути.

Я передал Эвертону деньги, которые он только что вернул мне.

«Послушай, Эвертон, почему бы тебе не пойти за ней? Смотри, куда она идет. Кого она знает. Это могло бы дать мне лучшее представление о том, о чем идет речь.

— Конечно, босс. Все, что вы говорите. Следить за красивыми девушками — я эксперт. Эвертон встал и осушил свою бутылку пива. — Но знаешь, мне кажется, что она может составить тебе компанию, пока ты ищешь этого парня. Вы могли бы сделать хуже, чем она для женской компании прямо сейчас. Мужчине нужно немного женской компании в тропиках. Может, тебе стоит позвонить ей и пригласить на ужин в Джамби Бэй. Познакомьтесь с ней поближе. Тогда, может быть, ты тоже научишься больше доверять ей.

Эвертон и в этом был прав, но тем не менее я провел вечер в одиночестве, гноясь от раздражения и обиды на поставленную задачу. Я чувствовал себя так, как будто меня оставили на скамейке запасных после продолжительного рождественского перерыва, который поставил под вопрос мою физическую форму, и все, что я действительно хотел делать, это играть в футбол, независимо от последствий для моих подколенных сухожилий. Если подумать, именно так я себя чувствую большую часть времени. Как будто в моей жизни есть дыра размером с футбольный мяч, которую, я думаю, ничто, даже руководство, никогда не сможет заполнить. Уж точно не искал в джунглях какого-нибудь глупого мальчишку, не выдержавшего давления. Если это то, что заставило его исчезнуть. После того, что сказала мне Грейс Даути в своем кабинете, я перестал верить, что с Жеромом Дюма могло случиться что-то плохое. Я почти хотел, чтобы это произошло.

Пара с каменными лицами из Бирмингема ужинала за соседним столиком в приглушенно освещенном ограблении шикарного ресторана отеля и выглядела скучающей, как пара стаффордширских собак на каминной полке без дымохода. Должно быть, они недоумевали, какого черта они там делают. Я знаю, что я сделал. Тем временем трио электрических пианино невозмутимо отрабатывало репертуар, вдохновленный музыкальным сопровождением в лифте в торговом центре Arndale. В тот конкретный момент мой мир — мир футбола — казался более чем за океаном, и если бы председатель «Транмер Роверс» позвонил и предложил мне работу управляющим клубом, я бы оторвал ему гребаную руку.


18

Это звучало хорошо. Часть о Транмир Роверс. Но это было не совсем так. За быстрым обедом с моим iPad я проверил свою электронную почту, и там был один из Катара, предлагающий мне работу, работающую с национальной командой, которая, должно быть, казалась срочной после их недавнего вылета из Кубка Азии в Канберре. Поражение со счетом 4: 1, которое они потерпели от своих самых заклятых соперников, Объединенных Арабских Эмиратов, было бы особенно тяжело для катарцев. Но, как я ни старался, я не мог представить себя играющим в Дон Реви и тренирующим футбол в пустыне, так же как я не могу увидеть чемпионат мира по футболу, который будет проходить там летом 2022 года. Никто не может. У них было бы больше шансов организовать хоккейный турнир. Но дело было не только в этом. Так относились к женщинам во всех этих арабских странах. Мне нравятся женщины. Много. Паоло Джентиле точно попал бы в мою ахиллесову пяту, если бы попал в нее стрелой.

Затем пришло электронное письмо от Tempest с вопросом, когда я вернусь в Великобританию. Меня вызвали в FA, чтобы предстать перед судом по обвинению в нанесении дурной славы игре из-за моего глупого твита о том, что у Рафиньи месячные. Я ответил ей, что честно не знаю, когда вернусь, но, очевидно, я согласен встретиться с ними, как только буду в Лондоне. Так что было чего ждать. Если бы это не было так раздражающе, было бы смешно.

Я также получил электронное письмо от Манделя из Парижа. К письму прилагалась копия отчета парижской полиции об убийстве в Севран-Бодот: торговец наркотиками был найден застреленным менее чем в двухстах метрах от спортивного центра Алена Савари. Не было ни арестов, ни подозреваемых, но была зацепка: мертвец был найден с окровавленным атласным пластырем в руке. На нашивке была готическая буква D. И я не мог отделаться от мысли, что это та самая нашивка, которой не было на футболке, смоделированной Жеромом Дюма в журнале, которую теперь носил другой наркоторговец в Севране. Все это могло быть довольно хорошей причиной уехать из Парижа и не возвращаться.

Мой мобильный телефон зазвонил, что было неожиданностью, так как сигнал то поднимался, то опускался, как йо-йо. Это был Эвертон.

— Я проследил за этой дамой, как вы и просили, босс.

'И?'

«После того, как мы увидели ее у бара на Невис-стрит, я проследил за ней пару кварталов на восток по проспекту Независимости, а затем по проспекту Коронации. Она попала в местную тюрьму, босс. HMP Сент-Джонс, Антигуа. Она провела там почти час, после чего пошла к турагенту на Невис-стрит, а затем в какое-то место в Джолли-Харбор. Я последовал за ней на своей машине. Джолли-Харбор находится примерно в пятнадцати минутах езды к юго-западу от Сент-Джонс. Она живет в хорошей квартире рядом с полем для гольфа, в которое она играет, потому что на заднем сиденье ее машины был полный набор клюшек. Она живет одна, я полагаю. На звонке только ее имя. Я собирался позвонить тебе из бара в Джолли-Харбор, когда она снова ушла. И я следовал за ней всю дорогу до паромного причала.

«Паромный причал. Где это находится?'

— Паромный причал в залив Джамби, босс. Есть один каждый час. Я полагаю, она едет к вам. Она сейчас на лодке. Я бы сказал, будь там меньше чем через пять минут.

— Я ее не жду.

Эвертон рассмеялся. — Похоже, у этой дамы есть другие идеи. Может быть, сегодня вечером у тебя все-таки будет какая-нибудь женская компания, а?

Я вышел из комнаты и спустился в вестибюль, спрятался за банановым растением и стал ждать. Минуту или две спустя в дверь отеля вошла Грейс Даути, выглядевшая чуть менее официально, чем в офисе. На ней была розовая юбка и джинсы, а также пара синих босоножек на высоком каблуке, которые подчеркивали ее стройные ноги. На стойке регистрации она поговорила с консьержем, вручила ему конверт и снова вышла из парадной двери. А поскольку она была на каблуках, у меня было достаточно времени, чтобы забрать конверт у консьержа и догнать ее на пути к пристани.

— Вы покидали землю, не пожимая друг другу руки? Я полагаю, для тебя это болельщик «Астон Виллы». Ты и Пол Ламберт оба.

Она нахмурилась.

— Он нынешний управляющий «Виллы», — объяснил я.

Она тонко улыбнулась. — Я не хотел мешать вашему ужину.

— Было это. Поверьте мне, с моим iPad в компании это не заняло много времени».

— Ресторан должен быть очень хорошим.

'Это. Я полагаю.'

«Хотя и очень дорого».

'Да, это. Тем не менее, у вас здесь дорогая почтовая служба — шестьдесят баксов за переправу на пароме.

«На самом деле мне это ничего не стоило, потому что я сказал, что сразу же вернусь. Я хотел быть абсолютно уверенным, что сегодня вечером он попадет к вам в руки.

— Ну, раз уж ты здесь, почему бы не остаться выпить?

Мы зашли в бар, где я заказал вина. — Слава богу, ты пришел, — сказал я. «Теперь я могу оправдать заказ чего-нибудь хорошего. Когда ты один, кажется, что оно того не стоит.

'Мне знакомо это чувство.'

'Вы живете один?'

'В разводе. Муж тоже юрист. А это плохой рецепт супружеской гармонии.

«Я думаю, что это лучше, чем выйти замуж за футболиста. Я никогда не был хорошим мужем.

— Это довольно распространенная ошибка.

'Что это?' — спросил я, глядя на конверт.

— Авиабилет до Пуэнт-а-Питр.

'Где это находится?'

«Гваделупа».

— Я туда иду?

— Завтра утром первым делом. Мы оба есть. Я чувствовал, что должен сопровождать вас. В знак моей добросовестности. Чтобы помочь вам найти Жерома Дюма. Кроме того, это короткий перелет, и я подумал, что вам может понадобиться кто-нибудь, кто говорит по-французски и по-креольски.

— И это по наговору кого-то из местного ника? Возможно, ваш тайный клиент.

— Значит, у тебя все-таки хороший нюх.

«Мне нравится знать, с кем я имею дело. Особенно когда оказывается, что это преступник.

— Я не знала, что ты такой разборчивый, — сказала Грейс. — Учитывая вашу собственную уголовную историю.

— Это тоже есть в Википедии?

'Да. Это. У вас была интересная жизнь, мистер Мэнсон.

«Скотт. Если мы собираемся путешествовать вместе, мы должны называть друг друга по именам, ты так не считаешь?

— Значит, ты идешь? В Пуэнт-а-Питр?

— Не думаю, что у меня есть большой выбор. Сейчас твоя единственная игра в городе. Так что я тоже могу подыграть. Три очка было бы неплохо, но я соглашусь на нулевую ничью. Выяснить, где он сейчас находится, было бы почти так же хорошо, как встретиться с ним лично.

— Вы встречались с ним раньше?

'Нет.'

— Так почему же они послали вас, а не кого-то, кого он знает?

«Возможно, я ошибаюсь, но люди, которых он уже встречал, не слишком впечатлены им. На самом деле, незнание его может быть преимуществом.

«Именно поэтому «ПСЖ» отдал его в аренду в «Барселону»?

'Вероятно.'

— У него были какие-нибудь неприятности?

'В Париже? Да, возможно, он был. Я не уверен.'

Подошел официант с вином; Я осторожно понюхал его, а затем кивнул ему, чтобы он налил.

Я приветливо чокнулся с Грейс; она попробовала вино и добавила свою признательность.

«Кстати, — сказала она, — стоит отметить, что, хотя мой клиент может сейчас находиться в тюрьме, это не делает его преступником. На самом деле, он находится под стражей. Это означает, что он невиновен, пока его вина не доказана. Хотя, если быть с вами откровенным, эта часть английского правосудия продолжает ускользать от меня. Вы арестовываете человека, предъявляете ему обвинения, бросаете его в тюрьму на месяцы и месяцы и только потом отдаете его под суд. Некоторые из моих клиентов ждали суда больше года. Это может быть допустимо в Англии, где тюрьмы должны соответствовать европейским стандартам, но здесь, на Антигуа, это не что иное, как позор.

— Поверьте мне, ник Уондсворт — это не Джамби-Бэй. И это восемнадцать месяцев моей жизни, которые я никогда не верну. Тем более, что эти восемнадцать месяцев, возможно, были лучшими из тех, что я когда-либо знал. Я играл за «Арсенал», когда это случилось, и ничего лучше этого не становится. Не для меня.'

«Я думал, что управление может доставлять массу удовольствия».

«Нет ничего веселее, чем играть. Поверь мне на слово. И лучше всего, если вы это сделаете. Так я смогу избавить вас от многих клише о футболе. Я склонен страдать от них так же, как нормальные люди от перхоти».

— Я обязательно дам вам знать, если мне это наскучит. Я женский эквивалент Head n' Shoulders.

Я вскрыл конверт и нашел открытый обратный билет до Гваделупы. Но это все, что было в конверте. — Что, нет предложений, где искать? Нет адресов? Нет имен? Я думал, дело в этом. Если только он не прячется в аэропорту.

— Хотел бы я, чтобы он был.

Грейс постучала по голове, и, когда она подняла руку, я уловил сильный запах ее духов, который мало что сделал, чтобы отговорить меня от нахождения ее привлекательной.

— Они все здесь. О, не волнуйся, Скотт, это маленькое волшебное загадочное путешествие не займет у нас много времени. Гваделупа не очень большая. И это тоже помойка. Откровенно говоря, чем меньше времени мы там проведем, тем лучше. Аэропорт - лучшее, что есть на острове. Это не шутка. Если бы Гваделупа была хотя бы наполовину так хороша, как Антигуа, англичане не отдали бы ее Франции. На острове точно нет ничего лучше Джамби Бэй. Это, вероятно, наименее очаровательный остров в Карибском море, и на нем полно французов, которые не могут позволить себе поехать на Сен-Бартс. Пожалуй, единственное, что на Гваделупе лучше, — это система образования, которая считается одной из лучших во всей Франции».

— Вы хорошо знаете остров?

«Я ездил туда в отпуск на некоторое время, когда был ребенком. Но изначально я из Монтсеррата, маленького острова к югу отсюда. Моя мать была с Антигуа, поэтому я и оказался здесь. А вы? Каково ваше прошлое?

Я рассказал ей о моем отце-шотландце и моей черной матери-немке.

«Это настоящая смесь, — сказала она.

«Иногда я задаюсь вопросом, откуда взялась черная часть меня». Я ухмыльнулся. — Я знаю, что это не Шотландия. Мне на это указывали больше раз, чем я хочу помнить. Шотландцы точно не известны своей деликатностью в вопросах расы. Или о чем-то другом, если уж на то пошло. Но время от времени мне очень хочется узнать, откуда пришли мои предки. Из какой части Африки вы знаете?

— Ничего не поделаешь, когда на Карибах. Он приходит с территорией. Мой прапрадедушка был белым. Но означает ли это, что он владел моей прапрабабушкой, я не уверен. Она пожала плечами. — Я даже не уверен, что это имеет значение. Уже нет. Дело о рабстве, я имею в виду. Когда я жил в Бирмингеме, я обычно очень переживал из-за таких вещей, но не сейчас. Жизнь слишком коротка. А я — такая смесь рас, что, наверное, понадобился бы ускоритель частиц ЦЕРНа, чтобы отделить все мои атомы и сказать, откуда они взялись».

'Вы получили это право.'

«Хотя это иронично. Как богатые европейцы привозят потомков молодых чернокожих, которых они раньше перевозили через Атлантику, в Карибское море, чтобы работать на сахарных плантациях, играть в футбол в таких местах, как Ливерпуль, Лиссабон и Лагос. Это были центры европейского невольничьего рынка».

— Не только Карибы, — сказал я. — В наши дни также много прибывает прямо из Африки. Но особенно это касается Гваделупы. Половина французской команды, казалось бы, родом из Гваделупы. Как вы думаете, почему?

— Думаю, после того, как вы побываете на острове, у вас появится идея получше.

«Знаешь, мне жаль, что я не встретил тебя, когда мы были вместе, в Бирмингемском университете. Я мог бы получить от этого немного больше удовольствия».

— Держу пари, у тебя все в порядке с девочками.

«Я был свиньей».

Она терпеливо улыбнулась. — Я бы тебе не понравился. Я всегда работал в библиотеке. Закон довольно требователен в этом отношении.

«Мне нравятся библиотеки. То, что я работаю в футболе, не означает, что я не читаю. Если бы я знал тебя, я мог бы работать немного усерднее. Возможно, вы меня вдохновили. Я думаю, что мне было довольно легко по сравнению с вами. Должно быть, потребовалось много времени, чтобы добраться туда откуда-то вроде этого.

— У меня нет жалоб.

— Нет, ты не из тех, кто жалуется. Мне нравится это тоже.'

'Что-нибудь еще? Ты хорошо справляешься. И я в настроении для комплиментов.

— Думаю, тебе нравится их слушать. Но я сомневаюсь, что вы относитесь к любому из них так серьезно. Мне кажется, у тебя уже есть довольно хорошее представление о том, кто ты и что ты такое. Чужое утверждение не имеет для вас большого значения. И можешь считать это комплиментом.

— Это три подряд. Значит, ты получишь приз.

— О, что это?

— Ты купишь мне еще выпить.

Мы еще немного поговорили, а потом Грейс сказала, что ей, наверное, пора идти.

— Я провожу вас до парома, — сказал я, подписал счет и выжидающе встал.

— Хорошие манеры тоже, — сказала она. «Как мне не хватало этого в мужчинах».

— Можешь поблагодарить мою мать.

Грейс осталась сидеть в кресле.

'В чем дело?' Я спросил.

— Я только сказала, что мне пора идти, — сказала она. — Не то чтобы я ухожу. Есть тонкая разница между формой прошедшего времени глагола «должен» и настоящим прогрессивным временем. Особенно когда дело доходит до секса.

— Звучит как аргумент адвоката.

'Это. Но так получилось, что меня немного легче убедить, чем английских присяжных, когда дело касается вас. Опять же, я предвзят. Я не ожидал, что ты мне понравишься. Много.' Она улыбнулась. — Не смотри так потрясенно, Скотт. Я незамужняя женщина. И я не в отношениях. И вряд ли будет. Мужчины на этом острове оставляют желать лучшего. По крайней мере мной. Я не собираюсь делиться всем, что я усердно трудился, чтобы получить для себя, чтобы я мог поддержать какого-то ленивого бездельника, который остается дома, пьет пиво и смотрит крикет по телевизору весь день. У меня есть пример моей матери и моего отца, чтобы знать, что это не для меня. Рабство, возможно, было отменено, но поверьте мне, оно все еще существует в тысячах домов по всему Карибскому бассейну. На данный момент меня вполне устраивает незамысловатый секс. Конечно, если вы не хотите, просто так и скажите. Я не обижусь. Как и у всех юристов, у меня есть одно безопасное место для хранения кассы и важных документов, а другое — для моих чувств».

Я снова сел и взял ее за руку. — Только одно. Даже если вы не всегда их понимаете, вы должны позволить мне использовать странную спортивную метафору в постели. Видите ли, для любого англичанина футбол, а не поэзия, является золотым стандартом метафор о сексе и любви. Без футбола ни один англичанин даже не умел бы заниматься любовью. И я всегда пою, когда выигрываю».


19

В Гваделупе было несколько вещей, которые сильно напомнили мне Францию: автомагистрали, автомобили, номерные знаки на автомобилях, почтовые фургоны, случайные казино и, конечно же, аэропорт, который, как и дорога в Англию из Шотландии, , был, пожалуй, самой впечатляющей современной и привлекательной особенностью острова. Но как только мы выехали из аэропорта и основных магистралей, все стало еще более ветхим. Природа буйствовала, как будто сама буйная тропическая растительность устраивала какую-то непреодолимую зеленую революцию против марша цивилизации, хотя на Гваделупе цивилизация была не маршем, а скорее медленным босиком, шаркающим боком. Действительно, остров, казалось, пытался столкнуть человечество и все его жалкие и нежеланные строения обратно в море, откуда они возникли. Пальмы росли из заброшенных зданий, а кусты цвели на крышах, словно сотни экологически чистых спутниковых тарелок. Старые деревянные особняки плантаторов, горящие банановыми листьями и представляющие собой не более чем шатающиеся фасады, напоминали забытые декорации из голливудского фильма. Пробегая взглядом по их когда-то элегантным линиям, вы почти ожидали увидеть Стэнли Ковальски, появившегося на улице и пьяно воющего: «Стелла!» с неудовлетворенным желанием у одной из запертых верхних дверей и окон. И если всего этого островитянам было недостаточно, случались и случайные землетрясения — последнее магнитудой 5,6 менее двух месяцев назад.

Тротуары, засаленные грязью и потрескавшиеся от безжалостного палящего солнца, выглядели как подносы с ирисками и были почти такими же липкими. Столбы заборов и ворота, рушащиеся от сырости и ненасытного аппетита множества насекомых, напоминали коряги, которые в любой момент могли найти дорогу обратно в море, которое, казалось, никогда не было далеко. В горячем воздухе и почти во всем остальном была соль, как иней. Большие пеликаны кружили по песчаным пляжам, как птеродактили, прежде чем нырнуть в волны в поисках рыбы, и возникло ощущение, что в любой момент из-за деревьев с шумом мог вылезти какой-нибудь динозавр, раздавив ногами несколько лачуг, прежде чем съесть маленький внедорожник или, возможно, дремлющий растаман. Сверчки свистели в кустах, как колеса дюжины ржавых тачек. Собаки дремали в дверных проемах и на углах улиц, и только подергивание обкусанного блохой уха или легкая рябь в грудной клетке убеждали вас, что это не только что убитый на дороге.

На центральной площади Пуэнт-а-Питр располагался рынок специй, такой же живописный, как дешевое кухонное полотенце, и такой же маленький, где никому из так называемых торговцев, казалось, не было дела до того, купил кто-нибудь что-нибудь или нет. . Я видел более очевидное предприятие в приюте для хронически больных. Тут и там были следы прежней французской элегантности; фонтан, бронзовая статуя какого-то забытого галльского героя, забытая табличка на стене; в противном случае гильотина могла бы показаться более соответствующей внешнему виду этого места. Это действительно было похоже на Остров Дьявола без Папийона, на исправительную колонию, лишенную заключенных, хотя множество бесцельных французских туристов, недавно сошедших с двух круизных лайнеров, пришвартованных в гавани Пуэнт-а-Питр, казалось, отправили туда в наказание. С их бледной кожей, рюкзаками и уродливой, бесформенной спортивной одеждой они выглядели сбитыми с толку мужчинами и женщинами, которые были неудобно далеки от дома и истинной справедливости. Конечно, в магазинах этой неожиданной столицы не было ничего привлекательного, что могло бы порадовать любого из них оказаться здесь. Даже местным граффити не хватало стиля.

Но хотя остров и его постройки были менее чем привлекательными, этого нельзя было сказать о коренном населении. За исключением бородатой дамы, которую я видел, поедающей мусор с улицы, и толстых проституток, населявших лачуги на западной окраине города, сами гваделупцы выглядели более благородно. Некоторые из них были удивительно красивы, и, глядя на них, легко было понять, как получилось, что на этом острове с населением менее полумиллиона человек могли родиться такие прекрасные люди, как Тьерри Анри, Лилиан Тюрам, Вильям Галлас и Сильвен Вильтор. Все островитяне говорили по-французски, но между собой они говорили на креольском языке, который представляет собой смесь французского и испанского и так же отличается от обычного французского, как валлийский от английского. Я говорю и по-французски, и по-испански, и все же я не мог понять ни слова по-креольски — я был рад, что Грейс настояла на том, чтобы сопровождать меня. Было это и тот факт, что она была великолепна в постели, что, возможно, было лучшей причиной, по которой мы решили заселиться в местный отель и начать поиск оттуда, по крайней мере, на одну ночь.

«Auberge de la Vieille Tour не идет ни в какое сравнение с заливом Джамби или любым другим лучшим местом на Антигуа, — объяснила Грейс, когда мы прибыли в отель в Ле Гозье, к востоку от Пуэнт-а-Питр, — но это лучшее из плохой партии. Поверьте, мы могли бы сделать намного хуже. Мне сказали, что бывают времена, когда еда здесь почти съедобна. Кроме того, это довольно близко к тому месту, где мы собираемся начать поиски Жерома Дюма.

Построенный вокруг старой ветряной мельницы восемнадцатого века и занимающий три гектара тропических садов на краю Карибского моря, отель напоминал отель из очень старого фильма о Бонде, возможно, «Шар молнии» или «Живи и дай умереть», а вместо открывалки для бутылок , всякий раз, когда мы были там, я искал человека по имени Ти Хи со стальным когтем вместо руки. С тем же успехом я мог бы использовать стальной рычаг в качестве телефонной антенны, поскольку мобильной связи на острове почти не было, как и вся концепция обслуживания с улыбкой. Гваделупцы, может быть, и были красивыми людьми, но они ни в малейшей степени не были заинтересованы в удовлетворении потребностей клиентов. В отеле некоторые из них были просто грубы.

Что вызвало презрение моей спутницы.

«Они понятия не имеют, как управлять гостиницей или рестораном, — сказала она. — Что странно, учитывая, что это часть Франции. Я имею в виду, вы могли бы подумать, что они кое-что узнали о еде и гостиничном хозяйстве от французов.

'Почему это?'

«Возможно, это как-то связано с их неприязнью к так называемой Родине», — сказала она. — Они определенно хотели бы быть независимыми от Франции. Так что, возможно, их неприятие французской кухни и приличного гостиничного сервиса является следствием этого. В любом случае, мне всегда жаль всех тех французских туристов, которые сходят с этих отвратительных круизных лайнеров в поисках хорошей еды. Вы можете отправиться из одного конца этого острова в другой в поисках съедобной пищи, и вы ее не найдете. Вы не пробовали по-настоящему плохой еды, пока не поели в местном креольском ресторане».

«Я не могу ждать».

Во время этого разговора мы сидели в баре отеля, заказав стакан фруктового сока, чтобы освежиться после тернистого перелета с Антигуа.

— Я имею в виду, посмотри на это, — сказала она, указывая на незадачливого бармена отеля. «Это скандал. Этот остров тонет под тяжестью всех фруктов, растущих на деревьях, а он все равно дает нам фруктовый сок из бутылки, а потом разбавляет его минеральной водой. Потому что он слишком ленив, чтобы выжать несколько чертовых апельсинов.

— Я начинаю понимать, почему вы ушли, — сказал я.

«Это место всегда сводит меня с ума. Когда вы говорили в Джамби-Бэй о том, как трудно понять, почему так много футболистов сборной Франции приехали с этого острова, я подумал, что гораздо легче понять, почему так мало из них — если они вообще есть — когда-либо возвращаются. Представьте, если бы вы были высокооплачиваемым футболистом из Гваделупы, живущим в Париже. Все эти прекрасные рестораны. Все эти прекрасные покупки. Красивые дома. Можно подумать, что ты умер и попал в рай.

— Так что здесь делает Жером Дюма? Я спросил. — Я видел, как он жил в Париже. И я могу сказать вам, что парень был за бархатной веревкой небес.

"Теперь, что я не знаю," сказала Грейс. — Я понятия не имею, почему он был здесь. У меня есть только четыре возможных адреса, по которым мы можем его найти.

— Предоставлено нашим таинственным преступником?

— Любезно предоставлено нашим таинственным преступником.

'Вот и все?'

'Не совсем. Мой клиент сказал, что мы должны посетить эти четыре места по очереди. Один за другим.'

'Интересно, почему.'

— Я думаю, у нас будет лучшее представление об этом, когда мы посетим первый адрес. Вам не кажется? Это в нескольких минутах ходьбы отсюда. В Ле Гозье.

После того, как мы допили эрзац-фруктовый сок, мы вышли из входа в отель и пошли на запад по дороге. Через некоторое время мы подошли к кладбищу Морн-а-л'О — закрытому некрополю с сотнями гробниц и мавзолеев, выложенных из черных и белых мраморных плит и напоминающих деревню из лакрицы. Рядом стояла странно современная церковь с гофрированной крышей и ярко-синей восьмиэтажной колокольней, которую местная пожарная служба могла использовать для учений.

Когда мы проходили мимо церкви, Грейс посмотрела на меня и спросила: «Ты веришь в Бога?»

«Когда я проигрываю более двух мячей, я, как известно, молюсь, да».

— Это не совсем одно и то же.

— Зависит от того, сработает это или нет. Когда это работает, я верю, а когда нет, я не верю. Это так просто.

'Ты серьезно?'

— Я думаю, что лучше ни в чем не быть абсолютно уверенным, когда речь идет о таких вещах, как Бог. Меня не пугает отсутствие ответа на что-то подобное. Вообще говоря, мне нравится не иметь ответов ни на что важное. Откуда мы могли знать это дерьмо? Так и должно быть, я думаю. И это одна из причин, почему я так люблю футбол. В футболе вполне возможно иметь ответы на все загадочные вопросы, например, почему одна сторона побеждает, а другая проигрывает. В этом смысле футбол представляет собой совершенную философию жизни, под которой я подразумеваю теорию или отношение, которое действует как руководящий принцип человеческого поведения. И никогда не подведет. Если, конечно, речь не идет о ФИФА и Зеппе Блаттере, в этом случае он всегда будет вас подводить. Но, по сути, футбол — это идеальный способ прожить свою жизнь, потому что в футболе можно найти ответы на все вопросы «почему», в отличие от многих других вещей, где на них вообще нельзя ответить».

Грейс рассмеялась.

'Я серьезно. Поверьте мне, применение ценностей и принципов футбола к миру в целом продвинет вас намного дальше, чем любая религия, с которой я когда-либо сталкивался. Вы должны быть философом, чтобы быть менеджером, хотя не каждый менеджер знает, что он один. И вы можете забыть Стивена Хокинга. В футболе нет ни одного тренера, который бы не разбирался во времени лучше, чем он. Как он расширяется, как растягивается, как все в игре меняется от одной минуты к другой».

«Я понятия не имел, что это было настолько интеллектуально сложно. И тут я подумал, что это всего лишь двадцать два человека, которые пинают мяч.

— Это очень распространенная ошибка.

Мы свернули за угол и остановились перед бетонным бунгало, которое, должно быть, когда-то выглядело современным и пригодным для жилья; теперь это напомнило мне караван в январе. Коробка предохранителей на передней стене была открыта, и половина электрики вываливалась на траву миниатюрным гордиевым узлом из цветных проводов и медных винтов; окна были неряшливо зашторены и грязны; а на крыльце стояла сломанная стиральная машина и кипа старых газет.

— Мы здесь, — сказала Грейс. «Сначала мне сказали искать Жерома Дюма».

— Если он здесь, его определенно нужно спасать.

Было невозможно узнать, занято это место или нет, но, не испугавшись, Грейс открыла ворота на пустую подъездную дорожку и, не обращая внимания на выцветшую желтую входную дверь, обошла ее сзади, а я последовал за ней. К этому времени мы могли слышать футбольный матч по радио или телевидению, универсальный саундтрек жизни, и я начал верить, что наши поиски будут, к счастью, короткими.

— Здравствуйте, — громко сказала Грейс по-французски. — Есть кто-нибудь дома?

Вместо Жерома Дюма мы нашли человека, лежащего на дешевом шезлонге и читающего местную газету «Франс-Антильи» . Увидев нас на заднем дворе, он отложил газету и встал. Он был высокий, худой, сильный и очень-очень черный; он был похож на кусок чугуна.

— Вы не копы, — сказал он по-французски.

'Нет нет. нет. Ничего подобного. Послушайте, извините за беспокойство, но мы ищем друга. Жером Дюма.

Мужчина покачал головой. — Никогда о нем не слышал.

— Я знаю, — сказала Грейс. ' Мвен ка пале Крейол. Sa ou fé ?

Мужчина кивнул. « Са ка маше, э уу ?» он сказал.

Они продолжали говорить на креольском языке, что означало, что я ничего не понимал в том, что происходит. Разговор длился около пяти минут, по окончании которых Грейс улыбнулась и пожала мужчине руку.

— Mwen ka rimèsié'w anlo , — сказала она и пошла обратно тем же путем, которым мы пришли. Я последовал за.

— Нет, — сказала она. — Боюсь, это первый удар.

— Я никогда этого не понимаю, — сказал я. — О бейсболе, я имею в виду. Они называют это забастовкой, когда не бьют. Это то, что вы имели в виду, не так ли?

'Да.'

«Я никогда не понимаю этого — так же, как я не могу называть американский футбол футболом, когда никто не бьет по чертовому мячу. По крайней мере, почти никогда.

— Ну, он не знал, где Жером Дюма. По крайней мере, он сказал, что нет. Я не знаю, заметили ли вы наушники на земле у шезлонга. Это были Paris Saint-Germain Beats от Dr Dre.

— Я этого не видел. Нет.'

— Что, по-моему, довольно дорого. По крайней мере, сто евро.

'По меньшей мере.'

— И как раз то, что может привезти парню из Парижа в подарок. Как брелок для ключей PSG Charms, который лежал рядом с ними. И миниатюрная футболка «ПСЖ» в орнаменте из акрилового стекла, которая стояла на кухонном подоконнике».

— Вы случайно не видели, какой это был номер?

— Думаю, девять.

— Видишь, что я имел в виду раньше? О том, что я детектив? Это номер футболки Жерома. Я ухмыльнулся. — Вот вам и моя наблюдательность.

— Я полагаю, вы пытались понять антильский креольский язык.

'Может быть. Я имею в виду, что могу хорошо говорить по-французски, но не понимаю ни слова по-креольски.

— В этом весь смысл. Это не предназначено для понимания мастерами.

— Поэтому ты это говорил? Чтобы я не понял?

'Нет. Я говорил по-креольски, чтобы он не чувствовал угрозы. Она взяла меня за руку. — Но мне нравится идея иметь хозяина.

— Я вижу, мне придется быть с тобой довольно твердым.

— О, я очень на это надеюсь, сэр.

— Куда теперь, мистер Фродо?

'Назад в отель. А оттуда мы можем взять такси до Пуэнт-а-Питр. На ланч, а потом по следующему адресу в нашем списке.

— Если этот парень знает, где Жером, то он обязательно скажет ему, что мы его ищем, вам не кажется?

— Я бы сказал, что половина смысла искать его по четырем адресам, которые мне дал мой клиент, не так ли?

— В таком случае мы можем легко подорвать весь процесс и перейти к последнему адресу в вашем списке.

— Мы могли бы это сделать, да. Но тогда вы бы только сказали мне, что это последний адрес в списке моего клиента, не так ли? Итак, я думаю, мы просто сделаем это по номерам. Как мой клиент просил нас сделать это. Никогда не знаешь. Мы можем понести наказание за непослушание. И мы бы не хотели, чтобы это решалось пенальти, не так ли?


20

Яхт-клуб в Пуэнт-а-Питр на самом деле был не яхт-клубом, а современным рестораном на краю пустой гавани. И уж точно не похоже, что какая-нибудь шикарная яхта, пришедшая на зимовку в Карибское море, швартовалась здесь, в Гваделупе. Это был не очень хороший ресторан, и я ел гораздо лучше в Piebury Corner, недалеко от Арсенала, и уж точно дешевле. Гваделупа использовала евро, и хотя там не было ничего качественного, чтобы купить и — судя по обеду, который мы передвигали по тарелкам в Яхт-клубе — тоже нечего было есть, цены были сопоставимы с материковой Францией, то есть, дорогой.

Начался дождь, который не улучшил моего настроения. Подошел официант и опустил несколько экранов, чтобы наш стол не промок. Это казалось нехарактерно задумчивым.

«Это самая дорогая плохая еда, которую я когда-либо пробовал», — заметил я.

— Напомню, вы сказали это за обедом. Я предупреждал вас, чтобы вы не брали креольскую тарелку.

«Мобильный сигнал ненамного лучше».

— Нет, но я и этому не удивлен.

— Значит, вы не ожидаете особых улучшений?

— В сигнале? Или еда?

— Любой.

— Нет, пока мы не вернемся на Антигуа.

— Я начинаю понимать, почему ты там, а не здесь. Знаете, жаль. Вы могли бы многое сделать с этим островом.

«Если бы вы были злодеем Бонда, я думаю, вы могли бы. Но что ты имел в виду?

'Я не знаю.'

«Возможно, если бы они смогли доказать, что это был остров, открытый Колумбом первым, а не Багамы, они могли бы привлечь сюда некоторых американцев. Никто точно не знает, где он высадился на берег в 1492 году. Если бы им удалось найти американцев, это могло бы принести немного денег.

— Думаю, да.

«Без этого все дело в отношении. Я думаю, что здесь было бы потрачено больше денег, если бы местные жители выглядели так, будто им насрать. Пока этого не произойдет, это место останется захолустьем. Прямо сейчас самый ценный экспорт острова — его футболисты».

— Это я могу понять. Почти. Но как французам удается вывозить сюда своих самых уродливых туристов? Мне нравятся французы, я люблю французов, но это самые плохо одетые туристы, каких только можно найти к югу от Блэкпула. В любом случае. Как изменить отношение?

— Наверное, дать этому месту независимость.

— Да, я понимаю, почему это никогда не сработает во Франции. Вы говорите о том, чтобы лишить Францию лучших шансов на победу в следующем чемпионате мира. И тот, что после этого.

— Не все о футболе, Скотт.

'Кто тебе это сказал?' Я усмехнулся и допил бутылку карибского местного пива, которое тоже было не очень хорошим. «Футбол, по сути, важнее всего. Только когда люди поймут это, мы придем к истинному смыслу жизни и смерти, а может быть, и Вселенной. На самом деле тотальный футбол — единственная достижимая теорема. Все остальное обречено на провал.

«Я слишком долго не был в Бирмингеме. Я никогда не знаю, когда ты шутишь. Или, может быть, я просто потерял чувство юмора с тех пор, как стал адвокатом».

— Это просто не может быть правдой. В конце концов, чтобы болеть за «Астон Виллу», нужно хорошее чувство юмора».

Дождь прекратился так же быстро, как и начался, и через несколько минут температура снова взлетела до небес.

Мы вышли из ресторана и пошли за угол к причалу, где стояли на якоре круизные лайнеры. На полпути нас перехватил почти беззубый нищий, которому я дал монету в два евро. Ряд ветхих офисов и магазинов, которые, казалось, перестали работать, выходили на пристань, среди них женская парикмахерская с несколькими выцветшими фотографиями в витрине, которые отпугнули бы любую женщину, которой небезразлично, как она выглядит. Грейс постучала в дверь и заглянула сквозь стекло, почти непроницаемое от жары и пыли.

— Это один из адресов? Я спросил.

'Это верно.'

— Не похоже, чтобы кто-нибудь входил в эту дверь какое-то время, — сказал я, наблюдая за дверью груду несобранной почты.

— И все же мне кажется, что там кто-то есть, — сказала Грейс, прижимаясь носом к стеклу.

— Сомневаюсь, — сказал я. — И я начинаю сомневаться, зачем я здесь.

«Мы принимаем разочарование. Но мы не теряем надежды. Суть организации поиска кого-то или чего-то в том, что всегда есть этап, когда это кажется погоней за дикими гусями. Я думаю, что вплоть до того момента, когда вы найдете то, что ищете, полезно быть терпеливым. Колумб, конечно же, многому нас учит.

'Истинный.'

Наконец дверь в нескольких ярдах вверх по улице открылась, и женщина высунула голову.

— Что ?

Женщина была темнокожей, лет сорока, в белой блузке и с чем-то вроде синего клетчатого тюрбана на голове. В мочках ее ушей были серьги, похожие на две золотые мухобойки, а вокруг ее шеи был желтый хлопковый шарф, завязанный узлом над ее узкой талией. Разговор снова велся на креольском языке. Я остался смотреть на огромный корабль, который больше походил на офисный блок, чем я предполагал; там была смотровая площадка, и с нее я мог видеть, как нас троих осматривает человек с подзорной трубой. У меня возникло искушение показать ему палец — я подумал о том, сколько раз мне хотелось сделать что-то подобное в блиндаже в доке Сильвертауна, когда я видел телекамеры, сфокусированные на мне, обычно когда на поле только что происходило что-то катастрофическое. — но, к счастью, я сдерживал себя достаточно долго, чтобы разговор был закончен.

'Кто это был?' — спросил я, когда женщина в тюрбане исчезла в доме.

— Тут тоже не повезло, — сказала Грейс.

— Что она вообще сказала?

'Очень мало.'

«Это не звучало как очень мало. Это звучало как довольно много для очень малого.

«Мм-хм».

— У кого-нибудь из этих людей есть имена? Или она просто носит имя Королева Креолка?

— Я не думаю, что их имена так уж важны.

'Возможно, нет. Я не знаю. Я ничего не знаю прямо сейчас. Может, Жером Дюма наблюдал за нами с корабля. Вы знаете, я бы совсем не удивился. Если он вообще на острове, похоже, это лучшее место для отдыха. И, наверное, лучшее место для ужина. Я не знаю, зачем кому-то сюда приходить, правда. Он точно пришел домой не за едой, это точно.

— Тем не менее, как вы говорите, это был его дом.

— Пока это мало что значит.

— Нет, я имею в виду ту старую парикмахерскую. Это был его дом, когда он и его мать жили здесь, в Пуэнт-а-Питр. Это было делом его матери.

'Что?' Я остановился как вкопанный и обернулся. — Это старое место?

— Когда они с Жеромом уехали из Гваделупы, миссис Дюма продала бизнес этой женщине. Затем в прошлом году землетрясение разорвало трубы от бака с горячей водой. Не было денег, чтобы их починить. Так что место вышло из строя. Это достаточно распространенная история в этой части мира. Жизнь здесь тяжелая, Скотт.

— Я заметил это, Грейс. Удивительно, почему человек, оставшийся без семьи, вообще захочет вернуться.

— У него здесь семья. Он должен был. Я бы совсем не удивился, если бы мы уже встречались с двумя из них.

«Это удручающая мысль. Я имею в виду, если бы я даже думал, что это возможно, я бы…

— Что бы ты сделал? Задавал им вопросы? На французском? Они бы тебе ни хрена не сказали. Ты можешь быть черным и красивым, но ты не местный. Поверь мне на слово. Единственный способ добиться чего-либо на Гваделупе — это сказать это по-креольски. Она вздохнула. — Возможно, нам придется вернуться сюда, так что лучше не торопиться. Если вы не заметили, это креольский способ. Здесь никто не торопится, кроме тебя. Так почему бы тебе не вспомнить, что у твоих ног нет мяча, и притормозить».

— Все равно в будущем я хотел бы знать такие вещи, пожалуйста. В противном случае я просто замена.

'Справедливо. Но послушай, есть кое-что, что я хотел бы знать. Вы сказали, что думали, что Жером Дюма мог попасть в беду еще в Париже. Какие неприятности вы имели в виду, Скотт?

«Он был в депрессии и принимал лекарства. Его девушка бросила его, потому что он дурачился с другими женщинами».

На мгновение я подумал о том, что это значит; Я сам немного дурачился.

— В основном проститутки. Он был в аренде у другого клуба — ни один игрок не любит быть в аренде. Это действительно играет с твоей головой».

«Я сказал «беда», настоящая беда, а не взлеты и падения нормальной жизни».

— Я шел к этому. Знаешь, Грейс, ты могла бы и сама научиться терпению.

Мы прошли немного вверх по улице, обратно к яхт-клубу, где надеялись найти такси. Жара была сейчас самой сильной, поэтому мы искали тень зданий. Почему-то я все время думал, что это было только в двадцатых-тридцатых годах. Летом в Катаре температура достигала сорока семи градусов; 2022 год обещает быть веселым, но только если ты местный.

Жером также любил тусоваться с парижскими плохишами. Покурить травку. Я и сам в свое время кое-что сделал. Но также возможно, что он был причастен к убийству. Человек по имени Матье Сулье был застрелен незадолго до отъезда Жерома из Парижа. В руке убитого была обнаружена атласная нашивка, оторванная от дизайнерской футболки с готической буквой D. К несчастью для Жерома, я думаю, что нашивка оторвалась от рубашки, которую он моделировал для журнала.

«Возможно, что Жером вообще не был причастен — он определенно не кажется мне человеком, способным застрелить человека, — но это не имело бы значения, если бы он боялся, что кто-нибудь может рассказать полиции, что он причастен. Я не знаю. На самом деле он не разыскивается полицией для допроса. Я имею в виду, что полиция еще не установила связь. Но иногда это не мешает кому-то убежать. Я уверен, что адвокат понял бы что-то подобное.

'Конечно. Это мой хлеб с маслом».

«Я думаю, что, возможно, он на самом деле отдал футболку настоящему убийце, который, возможно, шантажировал его, чтобы избавиться от орудия убийства. Это просто теория. Но это, безусловно, объясняет, почему он не хотел возвращаться в Европу».

Грейс кивнула, но не выглядела убежденной.

— Я здесь, чтобы помочь ему, Грейс. Чтобы он не попал в беду. Но тогда вы знали это, иначе вы бы не рассказали обо мне своему клиенту. И он бы не стал мне сейчас помогать. Если это то, что он делает.

Совет по туризму Гваделупы стоял рядом с яхт-клубом на большой площади, усеянной манговыми деревьями и королевскими пальмами. Это было красивое двухэтажное здание из белой лепнины с ионическими колоннадами и красивым портиком, и, если не считать того факта, что оно было закрыто, оно не отличалось от остальных зданий Пуэнт-а-Питр. Перед входом стояла стоянка такси, на которой стояло всего одно потрепанное синее такси. Водитель, от которого пахло потом прошлой недели и, вероятно, позапрошлой недели тоже, согласился отвезти нас по следующему адресу в списке поиска, который был в прекрасной голове моей спутницы. Преодолев отвращение к запаху его тела, мы с Грейс сели на заднее сиденье и держались за руки, как пара молодых любовников, пока он болтал на креольском.

— Он говорит, что это публичные дома, — сказала Грейс, пока мы ехали через трущобный городок с убогими деревянными лачугами, которые патрулировали самые невероятные проститутки, которых я когда-либо видела. — Я думаю, может быть, у него есть пометка на твоей карточке, как у того, кто хотел бы вернуться сюда один.

'Спасибо.'

«Все части службы перевода».

«Будем надеяться, что их нет в вашем списке», — сказал я, глядя в окно на, вероятно, самую уродливую пару шлюх, которых я видел в своей жизни. — Не хотелось бы думать, что нам придется искать его там.

'Почему? Потому что эти бедные женщины менее очаровательны, чем проститутки в Париже?

— Вообще-то я думал, что этот район выглядит не очень безопасным. Но, вероятно, и это тоже.

«Проститутка есть проститутка. Просто некоторые дороже других.

Я улыбнулась. — На это есть причина.

«Ах. Ты фашист красоты.

— Если вы хотите так это называть, то да, полагаю, так оно и есть. Большинство мужчин, я думаю.

«Здесь их нет».

«Если бы я сказал вам, что мне небезразличны уродливые толстые женщины, которые носят слишком много косметики, как бы вы отнеслись к этому сейчас?»

Грейс улыбнулась тихой улыбкой. «Поскольку я не уродливая и не толстая, я бы чувствовала себя точно так же, как сейчас. Я просто пытаюсь понять тебя немного лучше.

'Удачи с этим.'

'Я дразню тебя. Большинству мужчин нравится, когда их немного дразнят, не так ли?

— Только в стриптиз-клубах.

— У него была подружка в Париже, — сказала Грейс. — Какой она была?

— Она не была проституткой, если ты к этому клонишь.

— Нет, но вы встречались с ней.

«Почему мне кажется, что меня допрашивают на свидетельской трибуне?»

— Я полагаю, это довольно обычное ощущение для вас. И вообще ничего общего со мной.

'Нет? Я думаю.'

— Так расскажи мне о ней. Мне это интересно.'

Я неловко поерзал на заднем сиденье. Казалось неправильным описывать одну женщину, с которой я недавно спал, той, с которой сплю сейчас. Особенно, когда женщина была так же явно умна, как и Грейс. Но я все же попробовал:

«Ее зовут Белла, и она француженка. Она модель. Хорошая девочка, я думаю. Живет в Париже. Высокий, светловолосый и худощавый. У нее есть фен, похожий на пистолет. И небольшая картина Пьера Боннара на буфете.

'Привлекательный?'

— Боннар? Это изысканно.

— Ее, конечно.

— Это имя. Это немного Джеймс Бонд, не так ли? Как Пусси Галор. Или Фиона Вольпе.

«Я думаю, что многие из этих манекенщиц носят имена, которые нормальным людям кажутся глупыми».

— Какая она?

'Очень красивый. Как и следовало ожидать с этим именем.

Грейс рассмеялась. 'Люди. Они такие сосунки для автомобилей. Я никогда этого не понимаю.

«Вы могли бы понять, почему мужчины так любят автомобили, если бы встретили ее».

'Может быть. Почему ты вообще спрашиваешь?

— Я просто пытаюсь выяснить, какой у тебя тип.

«У меня нет типажа».

'Действительно?'

«Наличие типажа всегда казалось мне слишком ограничивающим. Вы можете сказать, что встречаетесь только с черными женщинами, а потом встречаете потрясающую рыжую. Так что, ты собираешься игнорировать рыжую из-за какого-то глупого, исключительного правила, которое ты создал для себя? Я так не думаю. Мужчины, которые говорят, что у них есть типаж, обычно пытаются оправдать свою неспособность вообще что-либо сделать».

'Хм.'

'Что это значит?'

«Я обычно заметил, что мужчины, которые говорят, что у них нет типажа, обычно коты, которые будут трахать все, что могут».

— Это немного грубо.

'Это?' Она улыбнулась. 'Сомневаюсь.'

— Насколько я помню, я спокойно лежал в своей корзине, пока ты не пригласил меня пройти через кошачий люк.

'Это верно. Я сделал. Но теперь, когда у меня есть, я думаю, что имею право сделать несколько выводов о кошачьей компании, которую я держу.

— И какие выводы вы сделали?

— Пока нет. Она улыбнулась и сжала мою руку. Предполагалось, что мне от этого станет лучше, только ее ногти казались довольно острыми. — Я дам вам знать, когда буду готов подвести итоги.

— Не могу дождаться, ваша честь.

Грейс открыла сумочку, достала носовой платок, промокнула лоб и достала флакон с духами, которыми она дезодорировала себя, а затем и машину.

Водитель засмеялся и сказал что-то на креольском.

'Куда мы идем сейчас?' Я спросил.

'Пляж. В Ле Гозье.

— Мы были в Ле Гозье до обеда, не так ли?

'Да. А теперь мы возвращаемся туда.

— Потому что ваш клиент предопределил, что мы должны.

'Да.'

— Я напоминаю тебе кошку, ты сказал.

'Да. Почему?'

— Ну, ты мне тоже кошку напоминаешь. Но совсем по другим причинам. Дело в том, что вы довольно непостижимы. Я смотрю на тебя и понятия не имею, о чем ты думаешь.

'Хороший. Мне не хотелось бы думать, что меня можно так легко прочитать».

«Леди, я бы не смог прочитать вас, если бы вы наняли Красных Стрел, чтобы они написали ваше имя в облаках».

— Может быть, я не такая уж и загадка.

'Нет. Но все остальное, что касается тебя.

'Поверьте мне. Все откроется».

Я скривился.

'Что?' она спросила.

«Когда адвокат говорит, что доверяйте мне, я должен проверить, что у меня все еще есть бумажник».

'Вперед, продолжать. Мне кажется, я знаю каждую дешевую адвокатскую шутку.

— За исключением того, что дешевых адвокатов не бывает.

— И все же это я купил вам авиабилет из Антигуа в Гваделупу. И чья кредитная карта находится в отеле.

— Поверьте, я тоже об этом думал. И я пришел к выводу. На самом деле, это все еще больше теория.

'Ой? Могу я услышать, что это такое?

«Я не думаю, что кто-либо из людей, которых мы встретили на Гваделупе, вообще не имеет отношения к Жерому Дюма. Я думаю, это, вероятно, ваш клиент в тюрьме, который связан с ним. Кто, возможно, так же, если не больше, беспокоится о нем, как «Барселона» или «Пари Сен-Жермен». Я думаю, что, возможно, исчезновение Жерома как-то связано с тем, что ваш клиент находится в тюрьме. Если бы я знал имя вашего клиента, держу пари, я бы обнаружил, что исчезновение Жерома следует за его заключением, как воскресенье следует за субботой.


21

Такси отвезло нас на посыпанную гравием автостоянку в самом дальнем конце пляжа в Ле Гозье и высадило нас возле ратуши, невероятно большого, ультрасовременного здания, которое совершенно не соответствовало остальной части сонного городка: это было так, как если бы кто-то поручил Ричарду Роджерсу или Норману Фостеру спроектировать разведывательную хижину.

Я заплатил зловонному водителю, и мы пошли по тихой дороге, где старик прямо со страниц Хемингуэя боролся с большой дохлой барракудой в багажнике Renault Clio, в то время как другой, помоложе, руками вытаскивал из маленькой тележки ловушки для омаров. лодка. Мы вышли на белый песчаный пляж, где Грейс сбросила туфли, и я сделал то же самое. Песок приятно ощущался под пальцами ног, и впервые с момента нашего прибытия на остров Гваделупа я начал расслабляться.

Множество жирных на вид французов лежали на пляже или плавали в воде, словно белые пластиковые обломки. Море энергично плескалось в песке, и если бы не уродство дешёвых купальных костюмов, выставленных напоказ, можно было бы подумать, что вы попали в рай. Это я снова был бьюти-фашистом. В то время, когда я был футбольным менеджером, меня называли по-разному — в основном пиздой, — но фашисткой красоты точно не было. Это было правдой, конечно. Я склонен думать, что толстые люди должны держать это прикрытым. Или сядь на гребаную диету. Не то чтобы было легко увидеть, как кто-то может набрать вес в Гваделупе. Это место казалось идеальным местом для того, чтобы начать строгую диету.

В пятидесяти ярдах от берега находился небольшой необитаемый остров, а на острове стоял маяк, хотя было трудно увидеть необходимость предупреждать корабли, чтобы они держались подальше. Простой поиск в Google мог бы убедить вас в абсолютной необходимости вообще никогда не приближаться к Гваделупе.

Мы прошли около тридцати или сорока ярдов, пока не подошли к деревянной двери в стене из камней и банановых листьев. Мы осторожно встали между несколькими французами, наслаждавшимися тенью и чье ворчание свидетельствовало об их недовольстве тем, что мы их побеспокоили, и Грейс нажала кнопку интеркома на дверном косяке. Наконец ответил мужской голос по-французски.

'Да? Кто это?'

«Меня зовут Грейс Даути, и со мной Скотт Мэнсон из «Барселоны». Мы ищем Жерома Дюма.

— Я Жером, — сказал голос. — Поднимайтесь, — добавил он и пригласил нас войти.

— Не верю, — сказал я.

'Почему нет?'

— Господи Иисусе, — сказал я, когда Грейс распахнула дверь, и мы вошли в ухоженный сад. '

— Маловеры, — сказала Грейс.

«Раньше я играл за «Нортгемптон Таун», так что это не может быть правдой».

Дверь за нами аккуратно закрылась, и мы прошли по длинной покатой лужайке к современному двухэтажному дому из красного бетона и стекла с металлической террасой и большим панорамным окном. То, что напоминало набор больших холщовых парусов, покрывало плоскую крышу, словно несколько зонтиков от солнца. Это было очень уединенно, потому что с пляжа почти ничего не было видно, а дом был окутан королевскими пальмами и красной бугенвиллией. Музыка Stromae — который почти так же хорош, как Жак Брель, и мое недавнее и счастливое открытие, благодаря Белле, — гремела из открытого окна, а из тонированной стеклянной двери выходил босой молодой человек в форме команды «Барселона». и в котором я сразу узнал Жерома Дюма. На шее у него была пара PSG Beats; на его запястье был большой золотой «Ролекс», а в мочках ушей — бриллиантовые серьги-гвоздики «Пантера», которые, по словам Беллы, он купил в «Картье» в Париже. Я почувствовал, как на секунду у меня отвисла челюсть.

— Это он, — пробормотал я. — Я уверен, что это он. Я узнаю серьги.

«Вы можете поблагодарить меня позже», — сказала она, когда мы приблизились к мужчине в футболке «Барсы».

— Жером Дюма, я полагаю, — радостно сказал я. «Скотт Мэнсон. Я искал тебя повсюду. В Париже, Антигуа и теперь здесь, в Гваделупе. Тебя трудно найти, Жером.

'Полагаю, что так.'

На лужайке был футбольный мяч, и, увидев его, из чистого энтузиазма, что моя миссия теперь, казалось, закончилась, я игриво пнул его ему.

— Ну, в любом случае, слава богу, — сказал я. — Хотя нам есть о чем поговорить.

'Если ты так говоришь.'

Он поймал футбольный мяч левой ногой, подбросил его вверх, отскочил от колена к себе на голову, дважды кивнул, а затем направил его обратно ко мне, как будто надеясь увидеть, из чего я сделан.

«Ваши новые работодатели очень хотят, чтобы вы как можно скорее вернулись со мной в Барселону», — сказал я. — У вас впереди важный матч.

Я выставил мяч на грудь, а затем снова на голову, позволил ему прокатиться по моему черепу, уронил его на колено, а затем на босую ногу, и снова поднял его пару раз, прежде чем постучать им обратно к нему. . Между нами это было что-то вроде языка, спортивного эсперанто, и в некотором смысле так оно и есть; когда двое или более мужчин пинают футбольный мяч, они ведут диалог.

«Конечно, и я прошу прощения за все неприятности, которые я причинил», — сказал он, застенчиво ухмыляясь. — Я знаю, что вы проделали долгий путь, чтобы найти меня, мистер Мэнсон.

Жером теперь держал мяч в пояснице. Через секунду он стряхнул ее и на голову, и позволил ей подпрыгнуть пять, шесть, семь, восемь раз, прежде чем поймать ее на своем подъеме и снова воспроизвести ее мне, возможно, чуть более ядовито, чем было необходимо.

— Скотт, — сказал я, контролируя мяч головой. — Зови меня Скотт. Я рад видеть, что ты не останавливаешься на достигнутом.

Я чувствовал, как пот выступил на моей голове и груди, когда я пытался сопоставить его способности с мячом, которые были значительными и намного превосходили мои собственные; даже пятнадцать лет назад я изо всех сил старался не отставать от этого парня. Теперь, в возрасте сорока одного года, я почти запыхался. Я прижал руки к запястьям и изо всех сил сосредоточился, чтобы удержать мяч в воздухе всего на дюйм или два выше одного фута. Я почти не заметил, как кто-то в доме выключил музыку.

— Ты и сам не так уж плох, Скотт. Совсем неплохо. Для старика.

'Спасибо. И поменьше старого, если не возражаешь, солнечного света.

— Вы когда-то были в «Арсенале», не так ли? он сказал. — До того, как вы занялись управлением?

'Это верно. Я был центральным защитником».

— Я ем их на завтрак, — сказал Жером.

— Как ни странно, я уже слышал это раньше. Думаю, это Пол Роури из «Вест Бромвич Альбион» сказал мне что-то похожее незадолго до того, как я сломал ему лодыжку».

— Когда вы двое закончите хвастаться… — сказала Грейс.

Я перебросил мяч Жерому, который сбил его с колена, поймал его своими большими руками и собственнически сунул под мышку.

— Это Грейс Даути, — сказал я. — Она адвокат с Антигуа. Она помогала мне найти тебя. Хотя, если быть точнее, я ей помогаю, я думаю. Учитывая, что она, кажется, знает остров и говорит на креольском языке.

— Я много слышала о вас, мистер Дюма, — сказала Грейс. «Слишком много, правда. Он был одержим тем, что мы были в погоне за дикими гусями. Я сказал ему, что нужно быть терпеливым с дикими гусями, но я не думаю, что он верил в это до сих пор».

— Можешь ли ты винить меня? Я сказал.

'Рад встрече с вами.' Жером пожал ее руку, а затем мою. — Заходи внутрь и выпей чего-нибудь. Я полагаю, вы прошли долгий путь.

— Вы говорите по-креольски? — спросил я Жерома.

'Да. Немного. Но когда я открываю дверь на пляже, я всегда говорю по-французски, потому что почти всегда звонят французы. Обычно они хотят знать, есть ли поблизости туалет. И я должен сказать им, иначе они писают на стену».

Внутри кондиционированный дом был очень похож на Architectural Digest — вся открытая планировка с верхними галереями книжных полок и другими помещениями. Ряд белых кожаных кресел был расставлен перед таким же прямоугольным диваном, как кубики сахара. У дивана лежали старые экземпляры газеты Антигуа « Дейли обсервер » и копия прекрасной биографии Лионеля Месси, написанная Гиллемом Балаге. На стене висел большой плазменный телевизор, а на экране была FIFA 15 с выключенным звуком; Челси против Барселоны. Посреди комнаты стоял стеклянный стол и пара контроллеров PS4, повсюду стояли вазы с цветами и кувшины с ледяной водой, как будто Жером ждал нас. Он налил каждому из нас по стакану воды, приправленной настойкой из цветков бузины.

— Красивое место, — сказал я.

— Да, — сказала Грейс. «Я не знал, что на Гваделупе можно так хорошо жить».

— Он принадлежит моему другу, — сказал Жером. «Мишень Ги-Жан-Батист».

«Почему это имя звучит знакомо?» Я сказал.

«Он центральный нападающий SM Caen. Раньше играл за «Монако».

Я кивнул. 'Я помню. Разве он не был замешан в том скандале с договорными матчами, в котором участвовали Кан и Ним Олимпик в ноябре 2014 года?

— Думаю, его допрашивали. Но совсем не участвует. Во всяком случае, никаких обвинений предъявлено не было. Время от времени он позволяет мне занимать это место.

— Он тоже из Гваделупы?

'Да.'

— Вас довольно много, — сказал я.

— Не толпа, друг мой, — сказал Жером. « Команда . Если бы только французы сняли свои возражения против нашего включения в ФИФА, тогда мы могли бы участвовать в чемпионате мира. Возможно, не в России, но точно в Катаре. А вы знаете что-то еще? Мы могли победить. Особенно, если мы играли с Францией. На самом деле я думаю, что могу это гарантировать.

— То же самое и в Англии. Нет ничего лучше, чем приклеиться к родине. Просто спросите шотландцев или ирландцев. Я думаю, что нет никого, кого они предпочли бы победить, кроме Англии. Я должен знать. Я сам наполовину шотландец.

Жером усмехнулся. — Простите, но вы не слишком похожи на шотландца.

— Приму это за комплимент. Кроме того, люди в Шотландии говорили мне это всю мою жизнь. Полагаю, это одна из причин, почему я живу в Англии. Англичане гораздо более терпимы к чернокожим, чем шотландцы. Любой может выглядеть по-английски, я думаю. Но чтобы выглядеть как шотландец, нужен шотландец. И знаете, что бы там ни говорили, французы не так уж плохи.

'Я не знаю. Некоторые из них. Может быть.'

— Я видел твою квартиру в Париже. Встретил свою бывшую девушку. Я бы сказал, что вам понравилось практически все, что может предложить Франция. А потом некоторые. Из того, что я прочитал в вашем деле, вы зарабатывали пятьдесят тысяч евро в неделю в Монако, когда вам было всего шестнадцать.

— Как Белла?

'Она хорошо. Думаю, скучает по тебе.

— Я очень в этом сомневаюсь. Я был не очень мил с ней.

«Еще не поздно это исправить, — подумал я. Будь это я, я бы попытался наладить отношения с ней. Я редко видел более красивую девушку.

'Ты так думаешь?'

— Вы с ней были очень красивой парой. Она показала мне фотографии в Marie Claire и Elle .

— Мы сделали, не так ли? Но она сделала свой выбор. А теперь я один.

Ни одна из фотографий, которые я видел по телевизору или в журналах, не передала красоты этого мужчины. Он был удивительно красив, с длинным носом, полным чувственным ртом и бритой головой. Это была сильная, почти египетская голова, поскольку она напомнила мне одно из тех огромных гранитных изваяний фараона Рамсеса II, которые можно увидеть в египетской Долине царей. Он был высоким и жилистым, с ногами, как у мухи журавля, и когда вы видели его, вы понимали, что у него идеальное телосложение футболиста — не маленькое, как Месси, и не такое высокое, как Крауч, — но более удачные пропорции, и просто увидеть его означало представить, как он мчится на скорости с мячом или наносит невероятный удар в сетку. В равной степени было ясно, почему журналы и итальянские дизайнеры из кожи вон лезут, чтобы подписать его контракт. Паоло Джентиле не преувеличивал. Если не считать того факта, что его тело не было украшено татуировками, этого молодого человека было легко представить следующим Дэвидом Бекхэмом, разбогатевшим за пределами чьей-либо скупости. Но если у меня и была ранняя критика, так это то, что он казался немного угрюмым; как избалованный ребенок.

— Ты сейчас здесь один? Я спросил.

«Да, здесь только я и экономка Шарлотта, которая приходит каждый день, готовит и убирает для меня».

«С учетом того, что мы только что съели обед, я не уверен, что на этом острове есть большая разница между приготовлением пищи и уборкой».

'Где вы ели?'

— Яхт-клуб в Пуэнт-а-Питр, — сказала Грейс. — Если пойдешь, не бери креольскую тарелку.

— Мы остановились на берегу, — сказал я, — в отеле Auberge de la Vieille Tour. Но никто из нас не очень оптимистичен в том, что станет лучше».

Жером скривился. 'Это правда. В Пуэнт-а-Питре нет ничего хорошего.

— У вас тут довольно маленькое убежище, мой юный друг. Очень личное. Ты можешь жить в таком месте месяцами, и никто тебя не найдет».

Жером кивнул. — Я, конечно, так и думал.

— Должен сказать, вы, кажется, не слишком удивлены тому, что мы это сделали.

Он улыбнулся. — Я слышал, что вы искали меня. Я ждал тебя весь день.

— Это тот парень из Ле Гозье сказал вам, что мы здесь, в Гваделупе? Я спросил. «Тот, у кого половина сувенирного магазина от «ПСЖ», и кто выглядит как кусок черного дерева? Или королева Креолка из парикмахерской в Пуэнт-а-Питр?

'Оба. Я рад сообщить, что у меня все еще много хороших друзей в Гваделупе».

— О, я уверен. А отношения?

«К сожалению, у меня сейчас нет семьи на острове. Уже нет.'

— А как насчет Антигуа? Я спросил. — Там есть семья?

'Нет. Почему ты спрашиваешь?'

'Нет причин. Что ж, раз уж я здесь, думаю, нам лучше выложить карты на стол.

'Такой как?'

— Например, компания, которую вы составляли. Если я собираюсь путешествовать с вами, я хотел бы знать, есть ли что-то важное, о чем я должен знать. Видите ли, я бы не хотел помогать тому, кого разыскивает полиция. Особенно когда я в чужой стране. Я такой осторожный. Так почему бы тебе не рассказать мне все?

— Это действительно имеет значение? — сказал Жером.

— Ты шутишь, да?

«Послушай, Скотт, я с радостью вернусь в Барселону, когда захочешь. Заплатите любой штраф, который они наложат. Вы добились того, чего намеревались достичь, не так ли? Так почему бы тебе просто не оставить это в покое? Позвоните им и скажите, чтобы прислали самолет в аэропорт Пуэнт-а-Питр, и мы сможем вернуться туда в кратчайшие сроки».

'Все в порядке. Я скажу по-другому. Боюсь, есть некоторые вещи, которые мне нужно знать, и знать сейчас. Например, и самое главное: почему ты не сел на тот самолет из Антигуа в Лондон и не явился на тренировку к Жоану Гамперу в Барселоне, как должен был?

Он улыбнулся, немного застенчиво. — Может быть, мне не хотелось.

'Ты не хочешь говорить? Меня это устраивает. Я могу понять ваше нежелание рассказать мне об этом. В конце концов, стыдно рассказывать кому-то, как ты облажался, когда ты только что с ним познакомился. Но то, что вы только что сказали мне, будет недостаточно для людей из «ПСЖ» или «Барсы», которые послали меня сюда, чтобы найти вас. Ни в коем случае. Если какой-либо из двух клубов хоть немного почувствует недисциплинированность или кого-то с плохим отношением, они могут хорошенько тебя наебать, сын мой. Вы — инвестиция, и никому не нравится, когда их инвестиция просто исчезает без каких-либо объяснений. Если «Барселона» решит, что ты им не нужен — а они все же могут, — «ПСЖ» может выставить тебя на трансфер и продать тому, кто предложит самую высокую цену».

Я пила воду из цветов бузины и ждала, что он скажет что-нибудь, но он только и делал, что смотрел на игру на экране, как будто хотел, чтобы он мог просто продолжать играть.

«Все будет хорошо, как только я забью свой первый гол за сине-гранатовых», — сказал Жером. 'Вот увидишь. Они все будут.

«Конечно, будет. Так же, как это было после того, как вы забили свой первый гол в ПСЖ. Нет, подождите, вы никогда не забивали гол за ПСЖ, не так ли? Поправьте меня, если я ошибаюсь, но я думал, что именно поэтому французы согласились одолжить вас каталонцам. В надежде, что вы добьетесь большего успеха в Барселоне, чем в Париже.

Жером громко вздохнул и, откинувшись на спинку стула, покачал головой.

— Я думаю, тебе придется поговорить со мной, сынок. Скажите, Грейс, вы юрист, имеет ли работодатель право уволить работника, который не появлялся на работе большую часть месяца, без объяснения причин? И не только это, но и подать на него в суд за нарушение контракта?

— Он прав, Жером, — сказала ему Грейс. — Тебе придется кое-что ему сказать.

— Это сложно, — сказал он наконец.

— Так всегда.

«Нет, чувак, это чертовски сложно».

«Поищите меня в Интернете как-нибудь. Вы смотрите на кого-то, для кого сложное было довольно последовательным выбором карьеры.

'Действительно?'

«Я не знаю лучшего способа объяснить, как я попал в тюрьму за то, чего не делал».

'Ты сделал?'

«Я отсидел восемнадцать месяцев за изнасилование, прежде чем меня оправдали. Как насчет сложного?

— Я не знал. Христос. Это действительно пиздец, чувак.

— Послушай, я могу помочь тебе, малыш. Дело в том, что я здесь не только для того, чтобы забрать тебя домой, я здесь, чтобы спасти тебя от самого себя, если тебе это нужно. Что я случайно думаю, что вы делаете. Видите ли, я дал слово Паоло Джентиле, что сделаю это. Кажется, он считает, что твою задницу стоит спасти, хотя, честно говоря, я по-прежнему в этом не убежден.

«Паоло. Как поживает этот старый мошенник?

«Оплата монетами. Как всегда. У него большие планы на вас. Он убежден, что может сделать вас самым богатым молодым человеком в футболе со времен Криштиану Роналду. Если, конечно, вы готовы следовать корпоративной линии. Я сделал паузу. — Это одна из причин, по которой ты это запорол?

— Возможно, немного. Но послушай, чувак, это все очень личное. Нелегко объяснить совершенно незнакомому человеку, почему я не думал, что смогу вернуться».

— Знаешь, я немало покопался в твоей жизни, прежде чем прилетел сюда. Я сидел в твоей прекрасной квартире с Манделем и с Элис. Она очень лояльна. Я любил ее. Я ужинал с Беллой Макчиной. Она мне тоже нравится. Я обыскал ваши шкафы и ящики. Я даже прошерстила твой шкафчик в ванной. Думаю, я могу с уверенностью сказать, что знаю о вас намного больше, чем вы, вероятно, думаете. На данный момент только я знаю это дерьмо. Не ПСЖ и не Барселона. Если бы они это сделали, они бы пробежали милю, так что вы можете поблагодарить меня позже.

Жером очень галльски пожал плечами. Он не выглядел очень благодарным. — Как вы думаете, что вы знаете?

— Я знаю все, от того, почему Белла дала тебе толчок, до твоей любви к сексу с башнями-близнецами и до твоей стычки с парижской полицией. Я знаю, что ты на лекарствах от депрессии. Я знаю, что раньше у тебя были проблемы с азартными играми. Я знаю о твоих друзьях в Севран-Бодотт, что ты ходил туда, чтобы покурить немного травки и подкупиться, и как один из этих бандитов дал тебе пистолет. Возможно, вы удивитесь, узнав, что подобные вещи тревожат футбольный клуб. И что может отпугнуть потенциального рекламодателя. Возьми это у того, кто уже был там.

— Да, но знаешь, почему он дал мне пистолет?

— Я думаю, это могло быть как-то связано со смертью Матье Сулье.

Жером недовольно кивнул. 'Эти ребята. Они ублюдки. Я ходил в спортивный центр Алена Савари и давал им одежду и деньги, пытаясь что-то вернуть, понимаете? Я считаю, что мне повезло, и я хочу сделать что-то для людей, которым не так повезло, как мне».

— Это очень похвально с твоей стороны, Жером.

«В любом случае, однажды я дал им вещи, в которых был на съемках с Беллой. Немного одежды от Dries Van Noten. Была одна футболка с атласным квадратом и буквой Д…

— Тот, который нашли в мертвой руке Матье Сулье.

'Это верно. Шуан — главарь банды — должно быть, он был в ней, когда его убили. Либо Сулье его сорвал, либо ему нарочно вложили в руку, чтобы изобличить меня. В любом случае, Шуан сказал, что если я не сделаю то, что он сказал мне, он позаботится о том, чтобы полиция получила футболку и мою фотографию в ней. Я не имел никакого отношения к его убийству. У меня даже было алиби. Но я не думаю, что копы будут слишком заинтересованы в этом. Меня бы еще задержали на допросе из-за того, что я уже разозлил их своей политикой и болтливостью. Просто чтобы доставить мне неприятности.

— А пистолет?

— Этого хотел Шуан. Он сказал мне избавиться от него. Чтобы бросить в реку. Сказал, что думал, что полицейские следят за ним. Я уверен, что это пистолет убил того парня.

— А ты?

'Нет. Я держал его в квартире некоторое время, пока не придумал, что с ним делать. Тогда я решил скрыть это. Я подумал, что это улика, которая действительно может помочь оправдать меня.

«Разумный мальчик. Где ты его спрятал?

— В камере хранения на Северном вокзале.

— Но на всех французских вокзалах есть рентгеновский досмотр багажа.

«Я положил его в сумку, полную старых камер, которые купил в барахолке. Он приклеен к нижней части древнего Canon с длиннофокусным объективом. На рентгеновском аппарате это выглядит так, как будто это часть камеры. Кроме того, ребята на вокзале больше заинтересованы в разговоре с футболистом ПСЖ, чем в его сумке. Особенно, когда нужно дать автограф».

— А ключ где?

— В моей сумке наверху.

— Ты можешь отдать его мне позже. Когда мы вернемся в Европу, у нас будет адвокат в Париже, чтобы разобраться с этим. Я уверен, что если вы сделаете заявление под присягой, это может быть устранено.

— Вы действительно думаете, что это возможно?

'Конечно. Оставь это мне.' Я кивнул. 'Вот и все? Единственная причина, по которой ты не хотел возвращаться домой? К чему все это?

— Да, — сказал Жером. «Может быть, я потерял самообладание из-за всего этого дерьма с дизайнером Чезаре да Варано, а затем с Сарагосским банком. Это не то, кем я хочу быть, понимаете? Это не футбол, верно?

'Спасибо.' Я улыбнулась. «И да, я согласен, это не футбол. Но ты чертов лжец.

'Почему ты так говоришь?'

— О, я не сомневаюсь в вашем рассказе о ружье. Однако я не думаю, что именно поэтому вы не пошли домой. Ни на минуту. Назовите меня подозрительным ублюдком, но я думаю, что это больше связано с тем, что произошло здесь, чем с тем, что уже произошло в Париже. Видите ли, я думаю, вы собирались успеть на тот рейс обратно в Лондон, когда здесь что-то произошло, из-за чего вы передумали, или вы узнали, что что-то произошло. Что-то, о чем вы, возможно, читали в газете в аэропорту.

«Поверьте мне, по возможности я стараюсь избегать французских газет».

— И я тоже. Как и любой, кто находится на линии огня газет. Но если избежать их невозможно, то что делать?

'Я не понимаю.'

— Конечно, знаешь. Позвольте мне рассказать вам, почему. Этим утром мы с Грейс вылетели из аэропорта Антигуа, и пока я был там, я увидел местную газету «Дейли обсервер», выставленную на видном месте в газетном киоске. Я подобрал одну из газет с пола и бросил ее на стол. «Эта газета».

'Что из этого? Это тряпка. В нем ничего нет.

— Человека, который ведет лодку из залива Джамби и отвозит гостей обратно в аэропорт, зовут Эвертон. «Эвертон» сказал мне, что в тот день, когда вы должны были вернуться в Лондон, вы выглядели нормально, пока не добрались до аэропорта, когда произошло нечто, изменившее ваше настроение. Он говорит, что в последний раз видел вас в газетном киоске за чтением газеты. Хотя он и не помнит, какой именно, он сказал мне, что вы выглядели расстроенной.

— Я уже проверил выпуски всех французских газет, которые продаются в аэропорту, — «Монд», «Фигаро», «Либерасьон» и «Экип» — за тот день, когда вы должны были вылететь обратно. Тех, кого, по твоим словам, ты предпочитаешь избегать. И я верю тебе. И дело в том, что я обнаружил, что ни в одной из этих бумаг не было ничего, что могло бы заставить вас так резко изменить свои планы. Вообще ничего. Но история на обложке дневного выпуска Daily Observer как раз могла бы подойти. Почему? Потому что это было что-то недавнее, что-то, что произошло на острове прошлой ночью, что-то совершенно неожиданное и что-то жестокое.

'Как что?'

— Я подхожу к этому. Газета сообщила, что после ссоры на лодке на верфи Нельсона двое мужчин были найдены без сознания в одной из кают. Впоследствии один из мужчин скончался, а другой находился под охраной полиции в медицинском центре Маунт-Сент-Джонс. Ни один из мужчин не был назван, но сообщалось, что лодка принадлежала местному жителю, известному как DJ Jewel Movement.

«Я думаю, когда вы увидели эту историю в газете, вы решили сначала отложить свой отъезд, чтобы узнать, кто именно умер, а кто еще жив. Затем, после того, как более поздние выпуски газеты сообщили, что DJ Jewel Movement умер, а другого человека звали Джон Ричардсон и его переводили в тюрьму Ее Величества на Антигуа, где ему может быть предъявлено обвинение в убийстве, я думаю, вы решили остаться в этом районе на неопределенный срок. чтобы вы могли предложить ему юридическую помощь в лице мисс Даути. Я предполагаю, что этот Джон Ричардсон - кто-то, с кем вы связаны . Или хотя бы хороший друг. С тех пор я думаю, что вы следили за этим делом в газетах и с помощью мисс Даути.

Я улыбнулся ей. — Я не виню тебя за то, что ты солгала мне, Грейс. И пожалуйста, не обижайтесь. Я знаю, что это то, что делают адвокаты, когда им платят. Только они предпочитают называть это конфиденциальностью клиента.

«Меня не оскорбляют, — сказала она. — И на самом деле я тебе не лгал, Скотт. Ни разу. Я просто сказал вам только то, что я могу вам сказать. Я просто выполнял инструкции моего клиента. Но вы думайте, что хотите.

— Нет нужды называть ее лгуньей, — сказал Жером. — На самом деле это не ее вина. И, возможно, она знает гораздо меньше, чем кажется.

— Так почему бы тебе не рассказать мне, что здесь к чему? И тогда я могу судить об этом.

— Откуда мне знать, что я могу доверять тебе и никому не рассказывать? Я имею в виду, ты можешь все испортить. Мои спонсоры. Моя сделка с банком…

— Да, я думал, что это чепуха.

'Все.'

— Ты не знаешь, что я не испорчу его. Но я устал от всего этого. Я просто хочу вернуться домой в Лондон, попытаться найти достойную работу, а не играть няню с кем-то, кто не знает, насколько он богат на самом деле. И, честно говоря, я тоже могу обойтись без всякой ерунды. Дело в том, что я обязательно расскажу «ПСЖ» и «ФКБ» все, что знаю, если вы еще долго будете меня терпеть. Если ты хочешь полностью разрушить свою гребаную карьеру, это твое дело, сынок, будь моим гостем.

Он поморщился.

— Я не скажу, что правда всегда лучше, — добавил я. «Иногда ложь добрее. Но это не один из тех случаев. Я люблю игру. И я люблю людей, которые хороши в игре. Я видел, как ты играл против «Барселоны» еще в сентябре, и искренне считал тебя лучшим игроком на поле».

Он кивнул. 'Ты прав. Это было лучшее, что я когда-либо играл за ПСЖ. Если бы я только забил в ту ночь, все могло быть по-другому».

«Футбол такой сложный. Иногда очень тяжело. Разговор о выживании сильнейших. Иногда это кажется положительно дарвиновским. Неумолимый, как сама природа. Карьера может закончиться всего за пять минут из-за несвоевременного подката, подобного тому, который прикончил Бена Коллетта из «Манчестер Юнайтед». На свалке футбола в возрасте всего восемнадцати лет. Но ты все еще в игре, сынок. Никогда этого не забывай. И то, что этого не происходит в одном клубе, не означает, что этого не произойдет в другом. Кажется, люди никогда не помнят, что, когда Тьерри Анри покинул «Монако», он не сразу перешел в «Арсенал», он провел унылые восемь месяцев в «Ювентусе».

'Ты прав. Он сделал, не так ли? Господи, я и это забыл.

«Итальянцы играли с ним на фланге, но он был в значительной степени неэффективен, и я думаю, что он забил только три гола в шестнадцати матчах».

— То же самое и со мной, — настаивал Жером. «ПСЖ» продолжал играть со мной на фланге, когда я был нападающим. В той игре за «Барселону» у меня была девятка, но фальшивая девятка. Это моя лучшая позиция. Как и Месси».

«Барселона» явно думает так же. Вот почему они очень хотят, чтобы вы играли за них как можно скорее. Я хочу помочь «Барселоне», потому что они были добры ко мне, когда я только что вышел из-под контроля и мне нужна была работа тренера. И ты должен знать, что я всегда буду ставить их на первое место. Но я тоже хочу помочь тебе, Жером, потому что уважаю твои способности. Я искренне думаю, что ты можешь стать одним из лучших игроков в мире».

'Спасибо вам за это.'

Я встал, расправил складку на брюках и огляделся. — Я хотел бы в туалет, если можно. Пока меня нет в комнате, предлагаю вам принять решение, так или иначе.


22

Жером Дюма показал мне туалет на верхнем этаже. Я вымыл руки в каменной полочке и, возвращаясь вниз, просунул голову в пару дверей, потому что я такой любопытный. В главной спальне Жерома было несколько сумок Louis Vuitton и целый гардероб одежды и аксессуаров, разбросанный по полу; не похоже было, чтобы уборщица слишком много делала в этом доме; опять же, это был уборщик из Гваделупы.

На стене другой спальни висела картина Яёи Кусамы с изображением тыквы, очень похожая на ту, что была у Дюма в его квартире в Париже. Должно быть, в том году они много продавали работу футболистам.

Вернувшись в тройную гостиную, казалось, что Жером наконец-то был готов излить душу. Это было о времени. Мое терпение по отношению к нему истощалось. Будь под рукой ботинок или пицца, я мог бы кинуть их в него.

— Хорошо, — сказал он, — я вам все расскажу. Все. Я просто надеюсь, что поступаю правильно».

— Тогда вам повезло, что у вас есть адвокат, который может дать вам совет, — сказал я. — Скажи ему, Грейс. Скажи ему, что так должно быть. Мой путь или шоссе.'

— Ты все делаешь правильно, Джей, — сказала Грейс. «Скотт действительно здесь, чтобы помочь. Я бы не привел его сюда, если бы не думал, что ты можешь ему доверять.

— Спасибо, — сказал я.

Я знал, что Жером был серьезен, потому что он выключил PlayStation, когда говорил это, и вы знаете, что что-то должно произойти, когда кто-то моложе двадцати пяти добровольно выключит одну из этих идиотских коробок.

'Так. Почему бы тебе не рассказать мне, что случилось?

'Все в порядке. Я буду. Парень в тюрьме на Антигуа, тайный клиент Грейс — он мой отец.

'Я понимаю.'

— Сейчас он живет на Антигуа. Но он не оттуда. И он не жил с моей матерью с тех пор, как вся семья уехала из Монтсеррата в далеком 1995 году. Вот откуда мы, понимаете? Я вообще не из Гваделупы. Я из Монтсеррата, острова между этим местом и Антигуа. Когда в июле 1995 года извергся вулкан Суфриер-Хиллз, он разрушил не только Плимут — столицу Монтсеррата — но и всю мою семью. И не только у нас. Две трети населения острова были вынуждены покинуть свои дома. Многие из них отправились в Гваделупу. Но мой папа всегда ненавидел Гваделупу, откуда родом моя мама. Так или иначе, он отказался приехать сюда с ней, и то, что они не были женаты, не помогло. Дюма — фамилия моей матери. Итак, я приехал сюда с ней, а он отправился на Антигуа, чтобы жить со своей сестрой и ее дочерью».

— Это я, — сказала Грейс. — Джон Ричардсон — мой дядя.

— Господи, — пробормотал я.

Жером усмехнулся. — Я же говорил тебе, что это сложно.

«Это мой двоюродный брат заплатил за мое обучение в Бирмингемском университете, — сказала Грейс. — Если бы не он, я бы, наверное, мыл полы в Джамби-Бей. Он самый щедрый человек, которого я знаю.

— И она не лгала, она действительно не знала, где я, — настаивал Жером. — Я не сказал ей. Я никому не сказал. Даже мой отец не знал наверняка.

— В таком случае прошу прощения, — сказал я. — Я был не в порядке, теперь я это вижу.

— Все в порядке, — сказала она. — Вы не должны были знать.

— Я еще очень многого не знаю, — многозначительно добавил я.

«Каждый раз, когда я ездил на Антигуа, я видел своего отца. Он устраивал поездку на борту лодки друга. Мы спускались в Монтсеррат, просто посмотреть. Но я не думаю, что в ближайшее время ситуация улучшится. В южной части острова и вокруг него все еще наблюдается сильная пирокластическая активность. Людей в зону отчуждения не пускают, но мы с папой все равно ходим, когда есть возможность, и сами все видим. Владелец лодки — DJ Jewel Movement — был еще одним парнем из Монтсеррата и другом моего отца. Или, по крайней мере, он был. За день до того, как я должен был вылететь обратно с Антигуа, мы покатались на лодке. Съездили на остров, как обычно. Получил высокий. Как-то слишком высоко, на самом деле. Мой папа и Jewel Movement из-за чего-то поссорились. Деньги, наверное. Они все еще занимались этим, когда я сошел с лодки на верфи Нельсона. Но я никогда не думал, что они попытаются убить друг друга. Первое, что я узнал об этом, было то утро, когда я должен был лететь обратно. Как вы сказали, я был в аэропорту и увидел это в газете. Я не знал, что делать. Но я точно знал, что не могу покинуть это место. Точно так же я не хотел, чтобы огласка осталась на Антигуа, явилась в полицейский участок и попыталась выручить его, или что вы делаете, когда это происходит. Я подумал, что это может поставить под угрозу всю работу Паоло Джентиле по заключению со мной всех этих рекламных контрактов. Поэтому я позвонил Грейс и сказал ей. Потом друг GJB — Ги-Жан-Батист — возил меня сюда на своей лодке, пока я не придумал, что делать. Я надеялся, что полиция примет его версию — что это была самооборона, — но вместо этого они обвинили его в убийстве».

— Само собой разумеется, — сказала Грейс, — что обвинение в убийстве — это всегда серьезно. В Антигуа, однако, это хуже, чем серьезно. У нас в Антигуа есть смертная казнь. Моему дяде грозит виселица, мистер Мэнсон. Если его признают виновным, его легко могут приговорить к смертной казни. При нынешнем положении вещей маловероятно, что его повесят; Судебный комитет Тайного совета почти наверняка предотвратит казнь. А вот Лейбористская партия, пришедшая к власти в июне 2014 года, похоже, хочет отколоться от Содружества. И его правовая система. Если бы это произошло, мы могли бы вскоре снова начать вешать людей на Антигуа. Как на Сент-Китс и Невис. И Багамы. К тому времени, когда в суде над Джоном будет вынесен вердикт, есть все шансы, что Антигуа снова начнет проводить казни. Кажется, это то, чего хотят здесь люди.

— Господи, я не знал.

'О, да. Это означало бы, что мне, конечно, придется покинуть остров. Я не мог продолжать работать в обществе, которое вешало людей». Она взглянула на своего кузена. «Извини, Джей; ты говорил.'

«Сначала я собирался пробыть здесь всего пару дней, — сказал Жером. — Максимум неделю. Но чем дольше я оставался, тем труднее казалось просто бросить его и вернуться в Барселону и играть в футбол. В смысле, представляете, как я волновался? Я не мог думать о спорте. Ни на минуту. Кто-то однажды написал, что непосредственная перспектива быть повешенным чудесным образом фокусирует ум. Я бы с этим согласился, если бы не слово «замечательно». Последние несколько недель были адом. Я уже был в депрессии, но от этого все казалось еще хуже. Я следил за этим делом по телевидению и в газетах, но не смог связаться с Грейс. Я дал ей свои номера в Париже и Барселоне, но, конечно, я там не был. И здесь нет стационарного телефона; GJB это нравится. Нет даже интернета. Как вы, наверное, уже поняли, на острове практически отсутствует мобильная связь. Я не любил заходить в Пуэнт-а-Питр даже ночью, на случай, если меня узнают. Так что я просто затаился здесь, надеясь, что что-нибудь подвернется. Мой отец был бы в ярости, если бы я остался здесь, конечно, вместо того, чтобы вернуться. Для папы моя карьера превыше всего. Что угодно, включая его. Семье нужны деньги, понимаете? Это не только он. Это и моя тётя. Она была больна. Мой папа на самом деле думал, что я вернулся в Европу, пока ты не появился, задавая вопросы о моем местонахождении. Он узнал об этом только потому, что Грейс подслушала, как ты разговаривал с этим тупым копом в Сент-Джонс. Так или иначе, Грейс сказала моему отцу, и он был в ярости и сказал, что она должна передать мне сообщение, настаивая на том, чтобы я вернулся в Барселону с тобой, и что с ним все будет в порядке. И вот вы оба здесь.

Откинувшись на большой белый диван, как схлопывающийся воздушный шар, Жером издал глубокий и отчаянный вздох, словно в любой момент мог развалиться на куски и выступить под потоком слез и невыносимой тяжестью огромной черной собаки. Он пожал плечами, а затем потер голову, как будто остро осознавая, что я критически смотрю на него, прищурив глаза, пытаясь оценить правдивость его рассказа.

— Я не знаю, что еще тебе сказать. На самом деле я не знаю. Я не могу сказать, что мои действия могли иметь смысл. Но я был в депрессии. На несколько месяцев, правда. И я не могу честно объяснить почему.

— Тебе и не нужно, — сказала Грейс. «Такова природа депрессии. Единственная истинная причина — физиологическая.

'Может быть. Но я знаю, что большинство парней посмотрели бы на мои машины, мой дом и мою девушку и подумали бы, что это невозможно. Как такой парень, как я, может быть в депрессии? Но я. И факт в том, что становится все хуже. Пару недель назад у меня закончился сероксат, и это было все, что держало меня на плаву. С тех пор я только и делаю, что сижу в постели, играю в PS4 и пялюсь в чертово окно. Честно говоря, я рад, что вы здесь, потому что я действительно не знаю, что бы со мной стало в противном случае.

Все это звучало достаточно правдоподобно, и все же было что-то в его истории, что не совсем соответствовало действительности. Я ничего не мог понять. Может быть, дело было только в том, что, как и многие богатые молодые футболисты, Жером показался мне не глупым или неразумным, а просто поспешным, может быть, немного неразумным. Вот почему в наши дни у большинства молодых футболистов был кто-то вроде Паоло Джентиле; кто-то, чтобы посоветовать их в любом случае. Но я чувствовал, что должен толкнуть дверь и убедиться, что за ней ничего не спрятано.

— Что ты мне не говоришь? Я спросил.

Жером покачал головой.

'Ну давай же. Всегда есть что-то, что люди утаивают до самого конца. Что-то, от чего они не хотят отказываться.

'Как что?' — спросил Жером.

'Я не знаю. Но так бывает, когда ты был в тюрьме, как я. Ты проводишь достаточно времени с достаточным количеством лжецов, ты чувствуешь, когда есть что рассказать».

— Я думаю, вы немного несправедливы, — сказала Грейс. — Мне кажется, что Жером во всем откровенно признается. Он беспокоился об отце. Конечно, любой мужчина может понять что-то подобное.

— Теперь я знаю, что ты лжешь. За вас говорит ваш адвокат.

Грейс рассмеялась. 'Это снова мы. К счастью, у меня есть чувство юмора.

— Но я же вам все рассказал, — настаивал Жером. 'Честный.'

— Поверьте мне, это слово никогда не используется, когда вы пытаетесь сказать кому-то правду. Не то чтобы футбольное поле сильно отличалось от тюрьмы, заметьте. Вся эта ерунда, которую вы слышите, когда находитесь на поле. Хотел бы я получать пять фунтов за каждую ложь, которую я слышал за двадцать с лишним лет в футболе. Я никогда не хотел причинить ему боль. Это был честный прием. Я никогда не нырял. Кто я? Я играл в мяч, а не в человека. Это был мяч пятьдесят на пятьдесят. Это было из рук в руки, судья, а не из рук в руки. Я в десяти ярдах позади. И это почти ничего не говоря о лжи, которую вы слышите в раздевалке, когда вы работаете менеджером. Нога в порядке, босс, совсем не болит. Я могу играть следующую половину без каких-либо проблем. Я не слышал, что вы говорили, босс.

«Жером, я что, похож на мудака? Все футболисты гребаные лжецы. Ложь теперь просто часть игры, как пакеты со льдом или изотонические энергетические напитки, или кусок Vick's VapoRub на манишке рубашки. Я искренне считаю, что если бы команда вдруг начала говорить правду, все бы подумали, что они на наркотиках. Так что же ты мне не говоришь?

— Ничего, — запротестовал он. — Я рассказал вам всю историю. И это правда.

Но то, что произошло дальше, меня быстро сбило с толку.

Жером Дюма заплакал.

— Вот именно, — сказала Грейс. — Думаю, с него достаточно.

«Теперь ты действительно говоришь, как его краткое изложение».

Грейс встала. — Я думаю, нам лучше пока закончить эту дискуссию. Мы можем встретиться позже. Этим вечером. Когда Жером снова почувствует себя самим собой.

— А если он снова пойдет гулять? И что? Я без всякой причины вызову сюда самолет «Барселона».

— Так что подожди немного, — сказала Грейс. — Задержка на несколько часов, пока вы не убедитесь, что все в порядке, теперь не будет иметь большого значения, не так ли?

«Нет, я полагаю, что нет».

Она села рядом с плачущим футболистом и обняла его за плечи.

— Ты никуда не собираешься, Джей? она сказала. — Не сейчас, когда мы нашли тебя.

Он вытер лицо и покачал головой. — Нет, я буду здесь.

— Мы пойдем обратно в отель, — сказала она ему. — Мы вернемся около семи, когда, возможно, сможем пойти куда-нибудь поужинать. То есть, если мы можем придумать, где бы они ни подавали что-то действительно съедобное».


23

Нам сказали, что наш двухкомнатный номер в отеле Auberge de la Vieille Tour был самым большим из всех, что мог предложить отель, хотя от этого он не казался более удобным. Раздевалка в «Сток Сити», вероятно, была лучше обставлена.

Там была длинная двухуровневая терраса со столом и парой шезлонгов, прекрасный вид на аметистово-зеленую лужайку и за ней море, а в голубом небе множество разнообразных птиц. В основном это были пересмешники, чьи резкие насмешки, возможно, были связаны с нашим выбором отеля. Это определенно чувствовалось именно так. Ковра не было, только мраморный пол, а в номере было только одно кресло, дешевый на вид диван, который можно было найти в любой дешевой кроватке, и телевизор со всеми основными французскими и итальянскими каналами. что, по крайней мере, означало, что я не собирался лишаться футбола. Мини-бар был заполнен примерно так же хорошо, как студенческий холодильник, а сигнал Wi-Fi был слабее, чем сигнал марсохода. Казалось, что одной ночи в лучшем отеле Гваделупы будет вполне достаточно. Мне не терпелось вернуться в Джамби-Бэй, а затем в Лондон.

После эмоциональной энергии разговора с Жеромом Дюма я чувствовал себя немного уставшим, а кровать выглядела достаточно удобной, поэтому я быстро принял душ в крошечной ванной и забрался под белоснежные простыни. Я принялся размышлять о событиях дня. Если и есть что-то, что я ненавижу в футболе, так это хнычущую плаксу. Некоторые из этих изнеженных детей не знают, насколько они обеспечены, и немало из них нуждается в чертовски хорошей пощечине. Жоао Зарко в свое время ударил нескольких игроков «Сити», и, вероятно, единственная причина, по которой я сам не забил ни одного, заключается в том, что я недостаточно долго проработал на этой должности. Поверьте, это случается гораздо чаще, чем вы думаете. В качестве доказательства я даю вам Брайана Клафа и Роя Кина. Немыслимо, не так ли? Вероятно, это одна из причин, почему Киано сегодня такой крутой ублюдок. Я сам получил колоду, когда играл в «Саутгемптоне», и это правильно.

Но Дюма был другим. Он казался искренне подавленным, и невозможно сказать, чем может закончиться что-то подобное, особенно когда закончились таблетки счастья. Повеситься на Уэмбли-уэй, как мой старый приятель Мэтт Дреннан, или попытаться врезаться головой в грузовик на А64, как бедняга Кларк Карлайл. Несмотря на то, что он сказал, я подумал о том, что нужно еще кое-что предпринять, если я собираюсь посадить Жерома Дюма на самолет в Барселону.

Вскоре после того, как я закрыл глаза, я обнаружил, что Грейс лежит рядом со мной обнаженной и слегка пахнет духами и лосьоном для тела. Я лежал молча минуту или две, наслаждаясь расслабляющим шумом океана через открытое окно. Я люблю шум моря. Может быть, это потому, что я Рыбы, но я думаю, что это больше связано с тем фактом, что, поскольку я родился в Эдинбурге, где в Лейте есть настоящий морской порт, море и шум чаек, кружащих над Эдинбургским замком, вероятно, были первый окружающий шум, о котором я когда-либо знал. Это и шум нескольких болельщиков «Хартс», кутящих домой по Горги-Роуд после успешного местного дерби. Однако расслабление наступало медленно; Я чувствовал себя немного виноватым из-за того, как разговаривал с женщиной, которая теперь занимала со мной одну кровать.

— Я должен извиниться перед тобой.

«Спорно».

«Отец Жерома. Джон Ричардсон. Каковы его шансы?

«Джон, безусловно, будет защищать себя. Есть много свидетельств того, что DJ Jewel Movement давал почти так же хорошо, как и он. Беда в том, что Jewel Movement было популярно на Антигуа. Найти беспристрастное жюри может быть сложно. Его многие знали и любили. Таким образом, присяжные могут легко осудить только из-за этого. Конечно, у Джона есть очень хороший адвокат.

— Я бы с этим точно не согласился.

'Я рад.'

Я повернулся и обнял ее. Она положила одну длинную ногу мне на бедро, прижала меня ближе и лизнула мою грудь, как будто это был самый изысканный кусок.

— Я считаю, что она действительно очень хороший адвокат.

«Ммм-хм».

— Все-таки я только хочу сказать, что не хотел тебя оскорбить там, в доме друга твоего двоюродного брата. И я надеюсь, вы не обиделись.

«Без обид. Я думаю, что у меня гораздо более толстая кожа, чем ты думаешь.

— Значит, у нас все в порядке, — сказал я.

— Лучше, чем все в порядке. Не могли бы вы сказать?

— Я определенно не собираюсь противоречить вам, пока мы в постели.

— Нам бы в Англии побольше таких, как вы, — сказал я, немного поддразнив ее. Я собирался заставить ее ждать этого после того, как она скрывала от меня правду. «Люди там все чаще обижаются практически по любому поводу. В качестве доказательства я привожу вам бурю в Твиттере, вызванную чем-то, что я написал в Твиттере несколько дней назад. За что меня, вероятно, оштрафует FA и за что я должен буду извиниться. В противном случае у меня могут отобрать тренерскую лицензию».

'Что вы сказали?'

Я вздохнул. — Это была глупая шутка. Броское замечание.

«Вот почему это называется Twitter, не так ли? Потому что это не должно означать ничего важного.

— И все же это так. Бразильский игрок по имени Рафинья вышел из игры во время футбольного матча в Барселоне, и я с юмором предположил, что, возможно, у него были месячные».

— Я понял. Как сцена с клюквенным соком в «Отступниках» . Рэй Уинстон и Леонардо ДиКаприо».

«Правильно. Так или иначе, сестры из Твиттера сочли это дурным тоном и сексизмом и сообщили обо мне в FA, которые сейчас расследуют этот вопрос. Раньше было нормально быть сексистом в футболе. Теперь каждый обязан звучать так же реконструированно, как Эд гребаный Милибэнд. Вдвойне раздражает то, что мой отец сказал мне держаться подальше от Твиттера. А до тех пор у меня было.

«Мне нравится, что ты сексист. Особенно прямо сейчас. Я бы не хотел тебя по-другому.

— В любом случае, я рад слышать, что ты хочешь меня заполучить.

«А если серьезно, Скотт, почему бы тебе не сказать всем в Твиттере, чтобы они отвалили, а затем закрыть аккаунт?»

— Это ваш совет как юриста?

'Да. Это.'

'Никогда об этом не думал.'

— Твой отец прав. Вы должны слушать его. Твиттер — всего лишь заложник удачи. Вы остаетесь на нем достаточно долго, вы обязательно поскользнетесь. Так. Примите штраф FA, извинитесь, а затем напишите чушь в Твиттере».

— Знаешь, я думаю, что буду.

— И то, что меня называют лжецом, для меня не новость, Скотт. Я слышу намного хуже, чем в суде. Нет, что я нашел бы более оскорбительным, так это если бы вы решили, что только потому, что я был немного экономен с правдой, вы не хотите трахать меня снова.

— О, очень мало шансов, что вы скажете что-то, что приведет к такому результату. На самом деле, я думаю, что это создает более интересную ситуацию в постели, не так ли? Если бы я взял на себя ответственность за вас сейчас.

— Мне кажется, вы хотите сказать, что хотите показать мне, кто здесь главный.

— Если я тебя трахну, это уж точно лучше, чем мой адвокат, ты так не думаешь?


24

Из отеля мы шли обратно к вилле в темноте, по главной дороге, забитой машинами и москитоподобными скутерами. На автостоянке в Le Gosier был вечерний рынок, и мы ненадолго остановились, чтобы осмотреть местную рыбу, экзотические фрукты и овощи, банки с медом, свежеиспеченный хлеб, банки со специями, сладости и конфеты, мясо — сырое и вылечили — и бутылки рома. Была даже пара фургонов с гамбургерами, подающими еду, которая действительно пахла аппетитно. Все это было очень красочно и немного загадочно.

«Может быть, нам просто стоит поужинать здесь», — сказал я. «Мы, конечно, не могли бы сделать хуже».

Грейс поморщилась.

— Нет, правда, — настаивал я. «Одни из лучших блюд, которые я когда-либо ел, были перехвачены в фургонах, припаркованных перед английскими футбольными стадионами».

Не обращая внимания на фургоны, по которым мы шли. Местные казались достаточно дружелюбными, но мы вполне могли оказаться где-нибудь в Западной Африке, и было трудно поверить, что мы находимся в части ЕС, хотя цены были почти такими же высокими, как если бы мы были на туристическом рынке в провинции. Франция. Я недоумевал, как жители Гваделупы, которые выглядели так, словно у них не было много денег, вообще могли позволить себе что-либо. Но мы купили кое-что и пошли, держась за руки.

— Ты знаешь, что мне понадобится твоя помощь, Грейс, — сказал я. «Ребенок выглядит нервным срывом. Неизвестно, что он сделает. И если, когда мы вернемся домой, Жером скажет, что передумал возвращаться со мной в Барселону, мне понадобится ваша помощь, чтобы убедить его, что у его отца есть разумные шансы на оправдательный приговор.

'Я знаю.'

— Итак, ты со мной?

— Позвольте мне рассказать вам кое-что о моем двоюродном брате Скотте. Я знаю, ты думаешь, что он немного расточитель. Но я всем ему обязан.

— Это нет?

'Нет. Не совсем. Но ты должен понять, как много я ему должен. Он заплатил не только за мое университетское образование. Это была и моя квартира. И мои кабинеты. И моя машина. Он также заплатил за квартиру своего отца на Антигуа. И его машина тоже. И Жером, безусловно, заплатит за юридическую защиту Джона. Тот мужчина, которого мы встретили сегодня утром — тот, что в шезлонге? Он бывший футбольный тренер в местном лицее здесь, в Пуэнт-а-Питр. Жервиль-Реаш. На что Жером также регулярно дает деньги. Женщина в парикмахерской? Жером отправил ей деньги, когда узнал, что землетрясение закрыло ее бизнес. Он самый щедрый человек, которого я знаю. Без него у многих людей на этом дурацком острове ничего бы не было.

'Я ценю это. И поверьте мне, я думаю, это хорошо, что он заботится о своих друзьях и семье. Но наверняка видно, что ему нужно зарабатывать деньги. Без большой зарплаты от «ПСЖ» и «ФКБ» всему этому может прийти конец. Если курица перестанет нести золотые яйца, это будет плохо не только для Жерома Дюма, но и для всех».

'Я это понимаю. Но вы видите Жерома и Джона, они не всегда были близки. И теперь они. Очень близко. Тем более что мать Джея умерла. С тех пор, как это произошло, они стали еще ближе. Так что естественно, что он беспокоится обо всем этом.

— Я футбольный человек, Грейс. Я не спортивный психолог. Моя работа — представлять клуб и следить за тем, чтобы он понимал позицию клуба».

«При условии, что вы понимаете мою».

— О, да. Но слушайте, все, что ему нужно сделать, это вернуться со мной, пройти медосмотр, а затем объяснить, почему он ушел в самоволку. Он мог бы даже попросить отпуск по состраданию и ненадолго вернуться на Антигуа. Если я поддержу эту просьбу, они обязательно скажут да. Потому что за то, что я нашел ребенка, они будут мне должны.

— Ты действительно думаешь, что они позволили бы это?

'Почему нет? Они очень хорошо понимают Месси, в то время как вся его жизнь переворачивается с ног на голову этими ублюдками из испанских налоговых органов. Так что я почти уверен, что они могут проявить то же понимание к Жерому Дюма и его отцу.

'Все в порядке. Я поддержу тебя во всем. Одно можно сказать наверняка; он не может оставаться здесь, в Гваделупе. Проводить весь день, сгорбившись, за PlayStation никому не идет на пользу. Меньше всего тот, кто в депрессии. Ему нужно снова делать то, что у него хорошо получается, а именно играть в футбол».

Мы подошли к дому, который с улицы был почти таким же уединенным, как и на пляже — просто еще одна дверь в стене, ведущая в пышный сад. На этот раз Шарлотта, экономка, впустила нас лично. Это была крупная, улыбчивая женщина лет сорока, которая почти ничего не говорила, но видно было, что обед приготовлен дома; что-то вкусное готовилось на кухне. Мы с Грейс переглянулись и вздохнули с облегчением. Мы оба были голодны.

— Мистер Дюма скоро будет у вас, — сказала она, проводя нас в гостиную. Она указала на бутылку дорогого розового вина, которая стояла в холодильнике рядом с бокалами. — Угостись вином.

Я налил два бокала, отхлебнул отменного вина, и мы пошли осматривать книжные полки из бука.

— Кому, по его словам, принадлежит этот дом? — сказала Грейс.

«Французский футболист. Мишень Ги-Жан-Батист.

«Кажется, ему нравится читать об игре не меньше, чем играть в нее», — сказала она. «Почти все эти книги о футболе».

«Это, безусловно, объясняет появление PlayStation 4».

'Боже мой. Этот от тебя. Нечестная игра . Она отнесла его обратно к дивану и открыла. «Вы написали это или кто-то другой сделал это за вас?»

— Нет, это я сам написал. Что, вероятно, объясняет, почему он не очень хорошо продавался. Я должен был завести себе призрака. Как Родди Дойл или Фил Керр. Керр дороже, я слышал. Но тогда он не ищет кредит. Ходят слухи, что он покончил со многими известными футболистами. Наверное, потому, что среди призраков он более прозрачен, чем большинство.

— Мистер Таргет купил его. И судя по состоянию книги, я бы сказал, что он ее тоже читал. Здесь есть отрывки, которые сильно подчеркнуты.

'Действительно? Такой как?'

«Футбол стал новым эсперанто. Современный лингва-франка в истинном значении этой фразы: это язык-мост, торговый язык, который способствует культурному обмену во всем мире. Друг, который был в отдаленной части Вьетнама, сказал мне, что за две недели, что он был там, он смог обойтись всего двумя словами: Дэвид Бекхэм. Все слышали о Бекс. И всем он нравится. Просто упомянуть его имя — значит создать своего рода связь. Так что давайте забудем принца Эндрю. Это Голденболлс должен получить должность специального представителя Великобритании по вопросам торговли и инвестиций; не говоря уже о рыцарском звании и чем-то еще, что покажет нашу признательность человеку, который является одним из наших лучших экспортных товаров. Откровенно говоря, королевская семья нуждается в ярком сиянии Бекхэма, получившего рыцарское звание, больше, чем сам человек нуждается в этой безделушке. И не пора ли Бекхэму предложить войти в совет директоров FA? При всем уважении к Хизер Рэббатс — неисполнительному директору правления FA — существующему правлению не хватает не расового разнообразия, а чертовых футболистов. Если я могу позаимствовать фразу капитана сборной Англии по регби Уилла Карлинга, говоря о комиссии RFU, то FA — это всего лишь пятьдесят семь старых пердунов. Если сборная Англии когда-нибудь снова будет иметь значение, нам понадобятся футболисты, чтобы принимать решения об игре англичан. Потому что сборная становится все более неактуальной. Если бы, с извинениями перед Э. М. Форстером, любому футбольному болельщику пришлось бы выбирать прямо сейчас между тем, чтобы не смотреть свою страну и не смотреть свой клуб, более или менее очевидно, что у него хватило бы здравого смысла не смотреть свою страну».

Я вздрогнул. — Я забыл об этом. Вот дерьмо. Я не думаю, что это поможет мне, когда я столкнусь с дисциплинарной комиссией FA за то, что она нанесла дурную славу игре из-за моего твита о периоде Рафиньи. Ты?'

'Возможно нет. Может быть, вам понадобится адвокат, который будет говорить за вас.

— Похоже на то, не так ли?

— Если только вы не сможете убедить Дэвида Бекхэма представлять вас.

Грейс перевернула несколько десятков страниц, прочитала еще и рассмеялась.

'Что?' Я сказал.

'Это не намного лучше. «Игра действительно эгалитарна в том смысле, что в ней есть что-то, что нравится всем. Это последний оплот трайбализма в цивилизованном мире. Таким образом, это убежище от всякого политкорректного мышления. Тех, кто проповедует вежливость, ортодоксальность, терпимость и социально однородность, можно смело игнорировать; посмотрите на враждебную реакцию болельщиков «Тоттенхэма» на тряпичное предложение ФА сделать использование фразы «армия жидов» предметом юридических санкций. Мужчины и женщины чувствуют себя в безопасности в мире футбола. Это анклав самодовольных ценностей Би-би-си, Гардиан , Лейбористской партии, пятидесяти семи пуканий и всех забот мира, и вы пытаетесь пробить его стены на свой страх и риск. Идти на футбол — это все равно, что сказать «отвали» всему вышеперечисленному. Когда вы идете на футбол, вам не нужно заботиться об экономических трудностях вашей страны, птичьем гриппе, СПИДе, гендерном равенстве, войне в Ираке, Афганистане, беспорядках, голодании в Африке, исламском терроризме, исламе, 11 сентября, палестинцы — на самом деле вам не нужно думать или заботиться ни о чем, кроме самой игры. Мало того, футбольный стадион — это, пожалуй, последнее место в мире, где взрослый мужчина или женщина могут вести себя точно так же, как ребенок, и никто этого не замечает и особо не заботится. Это похоже на рыбалку в том смысле, что она очищает мысли ото всего, кроме ловли рыбы, с одним важным отличием в наше социально раздробленное время, в котором мы живем: когда вы идете на футбол, вы становитесь частью семьи. Семья, которая не задает вопросов о том, кто вы или что вы такое, потому что важен цвет, который вы носите; важен шарф, а не то, что ты говоришь, думаешь или делаешь, и к черту все остальное».

Грейс ненадолго отложила книгу.

— Сколько, ты сказал, они могут оштрафовать тебя? она спросила.

— Настолько плохо, да?

— Нет, правда, сколько?

— На самом деле я не уверен, есть ли верхний предел. Я думаю, что самый высокий штраф, когда-либо наложенный, был наложен на Эшли Коул за то, что она назвала FA сборищем придурков в Твиттере. Правда конечно. Но это стоило ему девяносто тысяч фунтов. Нет, подождите. Это был Джон Терри. Да, конечно. Как я мог забыть? В 2012 году он был оштрафован на 220 000 фунтов стерлингов за то, что назвал Антона Фердинанда чертовой черной пиздой».

— Двести двадцать тысяч фунтов?

Я кивнул. «Честно говоря, меня называли намного хуже. И я сам не раз оскорблял на расовой почве. На самом деле это качели и карусели. Я думаю, что это полная ерунда, что есть язык, который вам запрещено использовать на поле, когда половина игроков в Премьер-лиге не может даже говорить на гребаном английском. Кто что говорит — это все бред. Как можно вообще контролировать что-то подобное, если, например, черный цвет по-испански — «негр»?

«Мне потребовалось бы почти пять лет, чтобы заработать такие деньги».

«Это плата за десять дней для Джона Терри. Повезло, что он и Антона не укусил.

'Я не понимаю. Как вам это сходит с рук до сих пор?

— Я же говорил тебе, что эту книгу никто не читал. Осталось почти сразу. Думаю, большинство копий у меня на чердаке. В Англии никто не читает гребаных книг. Уже нет. Но поместите что-нибудь в Твиттер, и это будет что-то совсем другое. Они относятся к твиту, как к письму от Эмиля, черт возьми, Золя».

— Теперь они будут читать твою книгу, тебе не кажется? Я имею в виду ФА.

'Ты прав. Мне понадобится бриф, чтобы представлять меня, не так ли? Так. Работа твоя, если хочешь.

'Действительно? Ты прилетишь ко мне на слушание? В Лондон?'

'Почему нет? Лишь бы я снова трахнул тебя, Грейс. Я должен кое-что вынести из этого слушания, тебе не кажется? Кроме того, мне будет хорошо смотреться в черных трусах. Я ухмыльнулся. «Мне всегда нравилось черное белье».

— Скотт, мой дорогой, я думаю, мне лучше начать думать о твоей защите прямо сейчас. Сегодня вечером. Вам понадобится каждое смягчающее слово, которое я найду в тезаурусе.


25

Когда Жером спустился вниз, на нем были джинсы G-Star RAW, выглядевшие дорого оборванными, и футболка с надписью «ОЦЕНКИ ПОД ДАВЛЕНИЕМ» . Однажды я видел Месута Озила в одном из них в пожарной части Чилтерна и подумал, что он прикалывается; забивать под давлением - не то, чем он много занимался в "Арсенале". Жером также щеголял серьгами Cartier с изображением пантеры и золотыми часами с турбийоном, в которых было больше шика, чем в алмазных рудниках Кимберли. Мы обменялись дружеским рукопожатием, а затем он налил себе бокал вина.

— Это хорошее вино, — вежливо сказал я. «Домен Отт. Я должен запомнить это.

«Это Гуи разбирается в вине, — сказал Жером. — У него внизу винный погреб, который выглядит потрясающе». Я просто заказываю из дорогих вин в списке вин и надеюсь на лучшее».

«Жить в Париже может дорого обойтись».

'Это. Может быть, в Барселоне вино будет дешевле».

«В Испании делают очень хорошие вина. Пожалуй, не хуже всего, что сделано во Франции.

— Что за книга? — спросил он Грейс, которая все еще читала.

— Я нашел это на полках Гая. Это Скотт. Она подняла его, чтобы показать ему обложку, на которой была изображена моя угрюмая фотография. Что еще вы поместите на обложку автобиографии? Я вспомнил, когда книга впервые вышла в свет, как меня нервировало видеть собственное лицо, смотрящее на меня с полок моих местных Waterstones. Как будто увидел плакат с разыскиваемым преступником.

«Скоттом. Хм. Гуи любит читать.

«Судя по количеству подчеркиваний, это его любимое слово».

— Тогда вы должны подписать его для него, — сказал Жером. «Многие другие подписаны. Книга Ферги. Роя Кина. Моуриньо. Он любит, когда их подписывают. Вот, позвольте мне найти вам ручку.

Жером выдвинул ящик и достал перьевую ручку «Монблан», которую протянул мне.

Я попытался написать свое имя, но безуспешно.

— Кажется, чернила закончились, — сказал я, возвращая бумагу.

— Думаю, в столе есть еще кое-что, — сказал он, садясь за современно выглядящий стол у окна. Он потянул за ручку ручки, а затем нахмурился. Было ясно, что он не знает, как это работает.

— Это поршневой наполнитель, — сказал я. — У меня есть один дома. Вы отвинчиваете конец, втыкаете его в чернила, затем снова закручиваете конец, который всасывает чернила».

— Дерьмо, — сказал Жером, глядя на свою руку. — Кажется, в нем все-таки что-то было.

Он вытер руку о джинсы сзади.

— Я потеряла много таких белых блузок, — сказала Грейс. — Вот, дай мне. Она взяла ручку, наполнила ее чернилами, тщательно вытерла салфеткой из сумочки — но не без того, чтобы чернила не попали на ее пальцы — и протянула ее мне.

— Ну вот.

Я открыл титульный лист книги и написал свое имя и небольшое успокаивающее послание для Гая о том, какой прекрасный у него дом, и пожелал ему удачи в карьере. Книги достаточно трудно писать, но посвящения еще труднее. Особенно в футболе. Сколько раз я писал: «Это старая забавная игра » или «Это книга, состоящая из двух половинок» . Почему-то удачи никогда не бывает достаточно. Я передал книгу Жерому, который перелистывал страницы так, словно книга была артефактом из капсулы времени. Может быть, все книги. Я имею в виду, кто, черт возьми, читает больше?

«Возможно, я смогу прочитать это в самолете до Барселоны», — сказал он. — Но почему это называется «Грязная игра »?

— Помнишь, я сказал, что сидел в тюрьме за то, чего не делал?

Он кивнул.

«Полная история того, что произошло, здесь. Как меня обвинили британские копы в том, чего я не делал. Дело в том, что в парке у меня была репутация немного жесткого человека. До Ричарда Данна я был рекордсменом Премьер-лиги по количеству красных карточек. Нет, это не совсем так. Я думаю, что сейчас он является рекордсменом вместе с Патриком Виейрой и Дунканом Фергюсоном. Честно говоря, я никогда не был грязным игроком. Просто полностью преданы делу, как говорится. Я никогда не собирался причинять кому-либо вред. Но я думаю, что футбол — это мужская игра, которая рискует стать немного скучной».

'Ой? Как?' Он положил книгу на стол и взял стакан.

«На прошлой неделе я наблюдал вблизи, как Месси подмигивает пальцами ног на «Камп Ноу», и подумал, что в старые времена кто-то — Норман Хантер, Томми Смит — оторвал бы ему ноги до колен. Я не говорю, что это хорошо, ум. Просто, возможно, баланс зашел слишком далеко в противоположном направлении. На самом деле, я думаю, именно поэтому многие европейские игроки борются в Премьер-лиге. Потому что в Англии игра гораздо более физическая, чем в Испании. За одним исключением. Криштиану Роналду. Я думаю, что он, вероятно, самый физический игрок, которого я когда-либо видел. Я встретил его однажды, и это было похоже на рукопожатие с чертовым Ксерксом. Царь в том фильме 300 про триста спартанцев? Тот, кому Леонид велит пойти и трахнуть себя.

Жером кивнул. 'Хорошее кино.'

Я пожал плечами. «Были моменты».

— Знаешь, я сам подумывал написать книгу, — признался Жером. «О, я не имею в виду очередную скучную автобиографию о том, как меня впервые выбрали в «Монако» и каково это было играть в паре со Златаном. Нет, я имею в виду нормальную книгу. Вроде того, что написал твой Рассел Брэнд?

— О, ты имеешь в виду книжного вука.

'Что это такое?'

«Это похоже на книгу, но написано Расселом Брэндом. Что делает его немного другим, я полагаю.

Жером кивнул. — Вы читали его последнюю книгу? он спросил. — Это называется «Революция ».

'Нет я сказала. — А вы?

'Еще нет. Но я собираюсь, когда получу копию на французском языке. Я действительно с нетерпением жду этого. На самом деле, если вы увидите его в аэропорту Пуэнт-а-Питр, возможно, вы могли бы купить его для меня. Так что я могу посмотреть на это в самолете.

'Конечно.' Я заметил, что он сказал «смотреть», а не «читать»; есть принципиальное различие, которое мало ценят многие люди, которые до сих пор покупают книги.

— У меня даже есть титул, — заявил он.

'Ага?'

«Я назову свою книгу «Электрический барабан» . Как телега, на которой возили людей на гильотину во время Французской революции. Только этот электрический? Потому что мы спешим избавиться от некоторых из этих людей, верно? Банкиры и политики. Кроме того, это современно и лучше для окружающей среды».

Я тонко улыбнулась. Я надеялся, что мне не придется терпеть всю эту скучную левацкую чушь в частном самолете. Если и есть что-то, что я ненавижу в мире, так это левша с ртом на нем. Или ее. Особенно, когда на них пара бриллиантовых серег и массивные золотые часы.

«Я имею в виду, где сказано, что футболисты не могут быть политически ангажированными?» он сказал. «И не то чтобы у Испании не было серьезных экономических проблем. Вы знали, что безработица среди молодежи в стране составляет пятьдесят пять процентов?

'Да, я сделал. И это трагедия».

— Это второе место после Греции. Дело в том, что нам нужно политизировать это поколение, если что-то когда-либо изменится. Мы должны смотреть дальше политики, если мы собираемся установить новый способ управления собой. Нам нужно свергнуть правительства, как они это сделали в Исландии. Массовым гражданским неповиновением. Это единственное, что работает. Потому что я действительно верю, что неравенство создано руками человека, и то, что мы можем создать, мы можем и разрушить. Политики, которые у нас есть сейчас, являются частью проблемы, а не решением. Так что, в электрическую бочку с ними, вот что я говорю.

«Конечно, конечно, но если вы не возражаете, что я так говорю, сейчас важнее то, что вы оставили эту недавнюю трудность позади. Если вы последуете моему совету, вам следует возобновить карьеру как можно быстрее, и пусть ваш футбол говорит за вас. На какое-то время, во всяком случае. У вас будет достаточно времени, чтобы издать книгу.

— Да, наверное, ты прав.

«Я знаю, что прав. Можешь говорить, что хочешь, когда начинаешь загонять мяч в сетку».

— Ты живешь в Лондоне, верно? Как Брэнд?

— Я не уверен, что он сейчас не живет в Голливуде, — сказал я. — Или Утопия, если уж на то пошло.

Или, возможно, страна облаков-кукушек.

— Но да, я живу в Лондоне. В Челси.

«Челси. Однажды я, возможно, хотел бы сыграть за «Челси». Я думаю, что Жозе Моуринью, вероятно, величайший тренер в современном футболе».

«Я бы на вашем месте так не говорил на «Камп Ноу». Хотя случайно соглашусь. Я думаю, что с точки зрения выигранных матчей и трофеев он самый успешный менеджер двадцать первого века. Не говоря уже о самых гламурных. Пока не появился Хосе, все менеджеры в английской игре были злобными шотландцами в плохо сидящих спортивных костюмах, но он был первым, кто выглядел так, будто мог выйти из технической зоны прямо на страницы GQ . Как и я, он сын профессионального футболиста, поэтому я всегда чувствовал, что у нас есть что-то общее. Но в Барселоне Хосе не очень любят. С тех пор, как он был менеджером «Реала». Уж точно не с тех пор, как он ткнул беднягу Тито Виланову в глаз. В любом случае, Хосе извинился. Что, вероятно, и к лучшему в данных обстоятельствах.

— Какие обстоятельства вы имеете в виду?

«Потому что Тито Виланова умер».

— Что, от тычка в глаз?

— Не от тычка в глаз. Но от рака. Вот почему я говорю, что хорошо, что Хосе извинился. Тито было всего сорок пять. Они до сих пор скорбят об этом на «Камп Ноу».

'Спасибо, что сказал мне. Эй, похоже, есть чему поучиться, играя в «Барселоне».

«Вероятно, так везде. Но особенно это касается Барселоны. Думаю, вам там очень понравится. Каталонцы — они чуть менее сдержанны, чем парижане. Они, безусловно, более увлечены своим футболом. Обсесиво . Обо всем, я думаю. Политика, особенно. У тебя появится там много друзей, если ты скажешь, что выступаешь за референдум о независимости Каталонии. Но это все, что вы должны сказать об этом. Они будут спрашивать вас, но никогда не говорите, за какую сторону вы проголосуете. На этом лучше держать порох сухим.

'Что еще?'

«Вы прочтете много дерьма в газетах или в Интернете о том, что клуб недоволен и переживает трудный период. На самом деле, я не думаю, что это правда. Да, в январе они потеряли пару ключевых игроков; и до 2016 года действует запрет на перевод из-за того, что у некоторых детей неправильные документы. Это ерунда. И кто знает, ладит ли Месси с Луисом Энрике или нет? Но они всего на одно очко отстают от «Реала» и с каждым разом становятся лучше. В финансовом плане клуб лучше, чем когда-либо. Годовой доход составляет более пятисот миллионов евро. Только у «Реала» чуть больше шести сотен. Нет короля-тирана, которого нужно ублажать. Они даже открывают офис в Нью-Йорке, чтобы продавать клуб за границу. Единственное, что я бы сделал, это попытался бы вернуть Йохана Кройффа в лоно Барселоны. В данный момент он долго дуется в своем доме в Сарриа-Сан-Жерваси. Как и Ахиллес, я думаю, что он — ключ к будущей победе». На этот раз я не стал ждать, пока он будет выглядеть пустым. «Греческий герой. Трой . Брэд Питт.'

'О верно. Конечно. Отличный фильм. В «Парк де Пренс» у меня никогда не получалось так, как в Монако. Поверьте мне, это определенно не из-за отсутствия попыток.

'Я знаю.'

«Я просто надеюсь, что на «Камп Ноу» у меня все получится».

«Конечно, может. Вы еще молодой. Послушайте, Жерару Пике был всего двадцать один год, когда он ушел из «Манчестер Юнайтед», чтобы играть за «Барсу». Теперь есть игрок, который почти никогда не возвращался в команду в Манчестере. Но уже через несколько месяцев после начала работы под руководством Гвардиолы он стал одним из лучших защитников в мире. Гвардиола, вероятно, сказал бы вам, что Пике был его лучшим приобретением. В составе сборной мира в двадцать три года. Женат на Шакире. У него даже есть собственная видеоигра. Man U отпустил его всего за восемь миллионов евро; теперь им пришлось бы платить в шесть или семь раз больше. Может больше. Такой успех может быть и у тебя, Жером. Я убежден в этом. Через год, если повезет, «ПСЖ» будет относиться к вам так же, как сейчас «Манчестер Юнайтед» к Пике».

'Вы действительно так думаете?'

— Я знаю. Я чувствую запах. Сладкий запах успеха для тебя.

«Я хотел бы свою собственную игру для PlayStation», — сказал Жером. «В игровой индустрии можно заработать миллионы».

Я кивнул. Становилось все более очевидным, что Жером Дюма был человеком противоречий. Было также ясно, что обратно в Испанию предстоит долгий перелет.

— Я чувствую запах ужина, — сказала Грейс, меняя тему. — А я голодаю. Такое ощущение, что я не ел с самого завтрака.

Жером усмехнулся. — После того, что вы сказали, я подумал, что стоит попросить Шарлотту сделать что-нибудь для нас. Она очень хорошо готовит. Не прикасается к алкоголю, но любит поесть. У нас есть фуа-гра, омары и все такое. Она прошла обучение в Париже, так что знает, насколько привередливы в еде такие французы, как я и Ги».

«Что заставляет меня задаться вопросом, почему многие из них вообще приезжают на Гваделупу», — сказал я. — Можно подумать, что этого места следует избегать.

Жером провел нас в столовую.

— Сюда дешево добраться, — сказал он. 'Вот почему. Французское правительство субсидирует стоимость авиабилетов и круизов, чтобы туристическая индустрия здесь процветала. Путешествие из Лондона в Антигуа стоит намного дороже. Таким образом, они думают, что смогут осчастливить местных жителей. Более или менее. И это удовлетворит тех французов, которые хотят немного зимнего солнца, но слишком дешевы, чтобы поехать на Сен-Бартс».

— Почему вы не пришли сюда?

Он ухмыльнулся. — Ты остановился в Джамби-Бей и тебе нужно спросить? Ничего подобного в Гваделупе нет. Кроме того, мой папа живет на Антигуа. Есть все это и есть Sky Sports. У Джамби Бэй есть Скай. А это значит футбол по телику. Когда бы вы ни захотели. Почти.'

Я должен был признать, что он был прав.

Шарлотта подала превосходный ужин, который поднял нам всем очень хорошее настроение. А потом Жером сварил нам отличный кофе, а потом угостил нас винтажным арманьяком Ги. Он был хорошим хозяином, но, вероятно, плохим гостем по той же причине.

«Итак, — сказал я, — вы готовы вернуться со мной в Барселону и встретиться лицом к лицу с музыкой?»

«Я все еще немного беспокоюсь о своем отце. Но да, я.

'Это хорошо. Я постараюсь отправить им сообщение сегодня вечером, и в течение двадцати четырех часов сюда пришлют частный самолет, который доставит нас обратно в Испанию.

— Удачи с этим, — сказал Жером. — Отправляю сообщение, я имею в виду.

'Ты прав. Пожалуй, мне лучше позвонить им из отеля. Послушай, мне нужно вернуться на Антигуа, чтобы забрать остальные вещи из Джамби-Бей. Я сделаю это первым делом утром, а затем вернусь сюда, чтобы полететь с тобой в Испанию завтра вечером. Я расскажу им по секрету о вашем отце и устрою вам отпуск по состраданию как можно скорее. Ты можешь пройти медосмотр, провести пресс-конференцию и вернуться сюда, чтобы навестить отца через неделю или две.

— А пока не беспокойтесь, — сказала Грейс. «Я очень надеюсь, что, как только директор прокуратуры Антигуа получит возможность ознакомиться с полицейскими доказательствами, они увидят, что это был явный случай самообороны, и согласятся с моим утверждением, что это не требует обвинение в убийстве. Как только это произойдет, я уверен, что мы сможем добиться освобождения вашего отца под залог».

'Спасибо. Вы оба.' Он покачал головой.

'Что?' — спросила Грейс.

— Я чувствую себя таким дураком, — признался он. — Слишком остро отреагировал, как я. Просто я очень сблизился с отцом.

— Забудь об этом, — сказал я. «Многие люди, вероятно, поступили бы так же, как вы. Я сам очень близок со своим отцом. Если бы ему предъявили обвинение в убийстве, я не уверен, что смог бы оставить его один на один.

— Я пойду с тобой, Скотт, — сказала Грейс. — Назад на Антигуа.

Я пристально посмотрел на нее. — Может, тебе стоит остаться здесь, в Гваделупе. Возможно, Жерому не стоит слишком много времени проводить в одиночестве, пока он снова не примет лекарства.

— Со мной все будет в порядке, — сказал Жером. 'Действительно. Тебе не нужно беспокоиться обо мне, Скотт. Увидимся завтра днем.

'Хороший. Я приеду сюда на машине из аэропорта и сам заберу тебя. Хорошо?'

'Хорошо.'

Когда мы снова вышли из двери, Жером взял меня за руку и крепко сжал ее. В его глазах стояли слезы, и какое-то мгновение он, казалось, не мог ничего сказать. Я сжала его руку и улыбнулась.

— Я просто хочу сказать спасибо, Скотт. Спасибо, что помог мне вот так, чувак. Не знаю, что бы я сделал, если бы ты не появился.

Я пожал плечами.

— Я думаю, вы бы и дальше оставались здесь. Это хороший дом. Это очень удобно. У тебя прекрасный повар здесь, в Шарлотте. А еще есть копия моей книги. Я действительно не знаю, о чем еще можно просить».


26

Я поцеловал Грейс, а затем ее пальцы, все еще чернильные со вчерашнего вечера и сильно пахнувшие мной. Воспользовавшись нашим последним шансом потрахаться перед тем, как я улетел обратно в Испанию, ни один из нас не выспался. Каждый раз, когда я открывал глаза, я взбирался на ее кости.

— Я устала, — призналась она. — Ты, должно быть, тоже.

— Я посплю в самолете, — сказал я ей. «На самом деле я как бы ставлю на это. Это будет хороший способ убежать от полусырых теорий Рассела Бора о будущем глобального капитализма».

— Он хочет добра.

— Так же, как и Робеспьер. А если серьезно, какое влияние ты имеешь на своего кузена? Потому что кто-то должен сказать ему, чтобы он ненадолго замолчал. Каталонцы — великодушный народ, но им не очень нравится, когда им начинают указывать, где выходить. Есть веская причина, по которой в Испании была гражданская война.

— Я поговорю с ним.

'Делать. И пока ты здесь, скажи ему, чтобы он уволил проституток и травку.

'Да. Я буду. Должен сказать, что дело с оружием меня все еще немного беспокоит.

— Вы можете оставить это мне.

Мы вышли из отеля и поехали в аэропорт Пуэнт-а-Питр, чтобы сесть на «Даймонд Стар», который я зафрахтовал для обратного рейса на Антигуа. Оказалось, что в аэропорту Гваделупы лучшая мобильная связь на острове. Как только мы оказались там, я начал получать тексты и сообщения о пропущенных звонках. Большинство из них были от Жасинта Грангеля из «Барселоны», Шарля Ривеля из «ПСЖ» и Паоло Джентиле, но были один или два от Луизы Консидайн из Лондона. Я отправил ей сообщение о том, что скучаю по ней и с нетерпением жду возвращения домой: и то, и другое было правдой. Я уже говорил с Джасинтом из отеля прошлой ночью.

Это был ухабистый перелет, и мы оба стонали, как пара пенсионеров на Большой Медведице Блэкпула, и я был рад, что нанял двухмоторный легкий самолет; Есть что-то в наличии двух двигателей вместо одного, что меня успокаивает, даже если они винтовые.

Когда мы с Грейс приземлились в аэропорту Сент-Джонс и пришли в себя, мы попрощались в терминале.

— Увидимся в Лондоне, — сказал я ей.

Какое-то время она ничего не говорила.

«ФА? Мое дисциплинарное взыскание? Помнить?'

'Нет.' Грейс покачала головой. — Я так не думаю.

'Что ты имеешь в виду? Мне понадобится твой серебряный язык, Грейс. У меня есть привычка доставлять мне неприятности. Это и мои большие пальцы. Но я последовал твоему совету и удалил свой аккаунт в Твиттере. Я должен был сделать это несколько месяцев назад. Это было не что иное, как горе.

«Послушайте, — сказала она, — последние несколько дней они были хорошими, очень хорошими, но, честно говоря, я собираюсь занять себя подготовкой защиты моего дяди. Несмотря на то, что я сказал Жерому еще в Гваделупе, до этого еще далеко. Любой оптимизм, который вы могли услышать от меня, был рассчитан на то, чтобы помочь вам вернуть его в Испанию для лечения. Пока DPP не скажет, что это непредумышленное убийство, ему все еще грозит смертная казнь».

— Да, я думал об этом.

— Перед тем, как поговорить с ним прошлой ночью, ты попросил меня поддержать тебя, и я это сделал. Не потому, что мне хотелось угодить тебе, Скотт, а потому, что я не вижу, чтобы его пребывание здесь помогло. Итак, давайте просто согласимся, что мы отлично провели время, и остановимся на этом, не так ли? Может быть, ты вернешься сюда, на Антигуа, а может быть, и нет. Мы просто подождем и посмотрим, хорошо? Для протокола я надеюсь, что вы делаете. Но, кажется, я говорил тебе, что не ищу ничего серьезного прямо сейчас. И я имел в виду это. Возможно, я не упоминал об этом раньше, но я думаю о том, чтобы заняться политикой, и я не хочу, чтобы кто-нибудь на острове думал, что я несерьезный человек. Что вполне может выглядеть, если я поеду в Лондон, чтобы защищать такую банальную вещь, как твой сексистский твит».

Я ухмыльнулся. — Ну, это говорит мне.

— О, но вы легко найдете помощника, который будет о вас заботиться. Наймите себе QC. Многие из них делают не очень много. А еще лучше нанять Амаль Клуни. Я уверен, что это именно то громкое дело, которое она ищет. Мне кажется странным, что английскому праву, которое я изучал и научился любить, в наши дни нечем заняться больше, чем обращать внимание на длинную вереницу глупых людей, которые только и ждут, чтобы их оскорбило чужое мнение. Раньше я думал, что Англия была родиной свободы слова. Томас Пейн. Права человека. Уголок ораторов. Теперь я склонен думать, что это просто дом слабаков, стеноногих и охотников на ведьм.

— Я вижу, вы созданы для политики, — сказал я.

Она была права, конечно. Я знал это. Но когда «Эвертон» переправил меня обратно в отель, мне стало немного грустно, что я не увижу Грейс в ближайшее время. Я не сказал ей — возможно, это было не то, что она хотела услышать, — но она была первой чернокожей женщиной, с которой я когда-либо был, и мне это понравилось; Мне очень понравилось. Я не думаю, что в этом есть что-то эдипальное, но, может быть, только может быть, я влюбился в нее так, как не ожидал.

— Вы нашли его, босс? — сказал Эвертон. — Твой пропавший футболист? Господин Дюма.

'Я нашел его. Он прячется в доме на Гваделупе.

'Прячется? От чего? Или кто?

— Я думаю, у него, вероятно, был нервный срыв.

Я пробовал это объяснение, просто чтобы услышать, как оно звучит. Это звучало намного лучше, чем сказать, что отец Жерома кого-то убил. Это никогда не играет хорошо.

— Я возвращаюсь туда сегодня днем. Я вернулся в Джамби-Бэй, чтобы оплатить счет и забрать свои сумки. «Барса» присылает за нами самолет. В Пуэнт-а-Питр.

— Они должны быть довольны.

По правде говоря, «приятный» вряд ли покрыл это. Жасинт Грангель была в восторге.

«Я знал, что именно ты найдешь его, Скотт, — сказал он, когда накануне вечером я позвонил ему из отеля в Ле Гозье. «Это фантастическая новость. И очень своевременно. У нас есть недели, чтобы подготовить его к Эль Класико . Ориэль будет в восторге. И Луис. Что касается Ахмеда, ну, он сомневался, что ты сможешь это провернуть. Мне действительно понравится смотреть, как он вручит тебе чек на три миллиона евро. Но подходит ли он? Он в порядке? И где ты, черт возьми? Я звонил вам несколько раз.

«Просто зафрахтуйте частный самолет. И отправить его в Гваделупу как можно скорее. В Англии есть компания, которой я иногда пользуюсь, она называется PrivateFly. Они довольно хороши. Это немного сложно, поэтому, если ты не возражаешь, Джасинт, я все объясню по электронной почте».

'Конечно. Я не могу дождаться, чтобы прочитать это. Не могли бы вы переписать это Паоло Джентиле? Думаю, он звонил мне каждый день с тех пор, как ты уехала из Парижа. Я что-нибудь слышал? Что происходит? Обязательно ли я перезвоню ему, как только у меня появятся новости? Он сказал, что ты игнорировала все его сообщения. Если уж на то пошло, ты и мою проигнорировал.

«Мобильная связь на Гваделупе не очень хороша. Ни еда. Еда паршивая. На самом деле ничего хорошего нет. Кроме погоды, конечно. Никаких претензий по этому поводу.

— Здесь лучше, чем здесь, уверяю вас. В Барселоне было холодно. У нас даже выпал снег в горах над Тибидабо.

Я собирался пропустить погоду, но, вероятно, не более того. Я не с нетерпением ждал встречи с ФА, но я очень ждал возвращения домой в Лондон и встречи с «Арсеналом» дома в «Лондон Сити» — хотя мне было трудно смотреть этот матч. Кого я собирался поддержать? В последний раз, когда я видел этих двоих в действии друг против друга, я отдавал предпочтение Гунерам только потому, что когда-то играл за них, и потому что я все еще был зол на Виктора Сокольникова; но время смягчило мой гнев, не говоря уже о моих принципах. Я скучал по команде. Я скучал по ним больше, чем когда-либо, в чем мог бы признаться почти любому.

Я пытался дать «Эвертону» еще немного денег, но он не брал.

— Вы уже дали мне достаточно, босс.

'Все в порядке. Но если вы когда-нибудь будете в Лондоне, чтобы увидеть «Тоттенхэм Хотспур», обязательно найдите меня. Мы пойдем вместе.

'Конечно.'

В заливе Джамби уже было сообщение от Жасинта, в котором говорилось, что Legacy 650 — дальнемагистральный реактивный самолет — заберет нас из Гваделупы в семь часов утра следующего дня по стандартному атлантическому времени. Это означало, что мне предстояла еще одна ночь на Карибах, нравится мне это или нет. Я бы предпочел провести последнюю ночь в прекрасном отеле Jumby Bay. Но мне не хотелось слишком долго оставлять Жерома одного; несмотря на все, о чем говорили и соглашались, я все еще беспокоился, что он может снова пойти гулять. Без его лекарств все было возможно. Так что я собрал свои вещи и полетел обратно в Пуэнт-а-Питр на Diamond Twin Star, который доставил нас с Грейс на Антигуа.

Я почти не обращал внимания на захватывающий вид, открывающийся сзади этого самолета. Я понял, что есть что-то в Карибском море — в любом месте Карибского моря — что мне не нравится. Наверное, из-за того, что это очень далеко от всего остального мира. Раньше я завидовал людям, которые ездили туда зимой, пока я сидел дома, играя в футбол, но на самом деле я думаю, что мне было лучше. Каждую зиму ездить на Карибы — это своего рода проклятие. Это заставило меня почувствовать себя немного Наполеоном, сосланным на остров Святой Елены.

В аэропорту я купил книгу Бранда и бросил ее на заднее сиденье белого лимузина «Мерседес», который должен был отвезти меня и Жерома обратно в аэропорт. Потом он отвез меня в дом в Ле Гозье. Я рассчитывал остаться там на ночь, а не на La Vieille Tour, который, если бы Грейс не составила мне компанию, был бы слишком угнетающим. Я сказал водителю забрать нас в пять утра следующего дня и позвонил в дверь.

Шарлотта впустила меня как раз в тот момент, когда парикмахер-королева креолов, которую я видел накануне, казалось, уже уходила. Шарлотта сказала мне, что метрдотель находится в палисаднике. Куча багажа Louis Vuitton лежала в холле, что меня успокоило. По крайней мере, похоже, что он был готов уйти. Я бросил свою более дешевую ночную сумку поверх кучи и пошел искать Жерома.

Он лежал на шезлонге с парой красных битов на ушах. На нем была та же одежда, что и прошлой ночью, включая серьги и часы. Как будто он и не ложился спать, и в ту минуту, когда я начала с ним разговаривать, я поняла, что что-то не так. Казалось, он простудился — коробка свежих салфеток лежала на стеклянном столике у его руки, а под шезлонгом лежало облако использованных — и, возможно, понятно, что он выглядел очень угрюмым. Его волосы были короче, и я решил, что парикмахер, должно быть, пришел сюда, чтобы подстричь их, но, похоже, об этом не стоило упоминать.

— Вы простудились?

Он громко фыркнул и кивнул мне в ответ. 'Холод. Да. Это произошло сегодня утром. Я просто надеюсь, что это простуда, а не что-то еще. Как грипп.

Я старался не морщиться; Embraer Legacy 650 вмещает тринадцать человек, что, как и в случае с частными самолетами, является хорошим размером, но салон по-прежнему мал — достаточно мал, чтобы при чихании его микробы простуды попали ко мне. Мне сделали прививку от гриппа в Великобритании, но существует так много разных штаммов гриппа, что вы не можете сказать, покрывает ли это вас какой-либо грипп, которым они болеют в тропическом климате, таком как на Гваделупе.

— Очень плохо, — сказал я. — Но я не думаю, что это повлияет на ваше медицинское состояние. В наши дни спортивные врачи умеют это учитывать. Они ищут что-то более серьезное, чем кашель или насморк. Примите снотворное, выспитесь в самолете, и, вероятно, все будет в порядке».

Он снова кивнул.

«Вот, я купил тебе подарок из магазина в аэропорту».

'Что это такое?' Он подозрительно посмотрел на бумажный пакет, а затем протянул руку.

'Книга.'

Он выглядел пустым.

«Магнум опус Рассела Брэнда». Я вынул его из сумки и протянул ему.

Он уставился на Карла Маркса по сниженной цене на обложке так, словно никогда его раньше не видел.

— Тот, о котором вы просили? Я сказал.

'О верно. Спасибо. Большое спасибо. Возможно, я прочитаю ее сегодня вечером в самолете.

Он даже не открыл его; вместо этого он просто положил книгу под шезлонг на постели из сопливых салфеток. «Правильная компания», — подумал я.

— Что напоминает мне. Самолет прибудет немного позже, чем я сказал. Мы не уедем до семи часов завтрашнего утра. Я взглянул на Hublot на запястье — подарок от Виктора Сокольникова. Я пожал плечами. — Я подумал, что могу остаться здесь с тобой до тех пор. Я уже выписался из отеля, когда узнал о самолете.

'Конечно. Будь моим гостем. Скажи Шарлотте, чтобы она выбрала комнату.

'Все в порядке. Спасибо.'

'Сколько времени это занимает? Лететь из Пуэнт-а-Питр в Барселону? Его голос был ржавым от холода.

— Восемь или девять часов, наверное. Что дает вам еще больше времени, чтобы оправиться от того, что у вас есть. Так что это хорошо.

Он хмыкнул и встал, как будто хотел уйти от меня.

Я последовал за Жеромом на лужайку, подобрал футбольный мяч, все еще лежавший у меня под подъемом стопы, подбросил его в воздух, бросил на колено, пару раз подбросил, позволил мячу упасть на траву и легонько пнул его.

Без особого энтузиазма он поймал футбольный мяч правой ногой, шесть или семь раз постучал им по шнуркам своего розового ботинка, подбросил его в воздух, дважды кивнул, направил обратно ко мне, а затем отвернулся. Игра закончена.

Он удалился в дом, и на некоторое время я оставил его в покое; Мне было интересно, не расстроился ли он из-за того, что ему пришлось покинуть Гваделупу, чтобы вернуться в Испанию, чтобы встретиться с музыкой. И мне пришлось напомнить себе, что я имею дело с кем-то, у кого депрессия; чьи перепады настроения заставляли его казаться непредсказуемым, если не сказать занозой в заднице. Так что шлепнуть его не вариант. Кроме того, он был более мускулистым, чем я думал раньше; его верхняя часть тела делала его таким же мускулистым, как Криштиану Роналду, у которого, вероятно, лучшее телосложение в игре на сегодняшний день. Я не сомневаюсь, что он мог ударить меня так же сильно, как я ударил его; может тяжелее.

Чуть позже я зашел на кухню, где Шарлотта полировала мраморные рабочие поверхности и вообще избегала моего взгляда.

— Наши планы немного изменились, — объяснил я. — Мы уезжаем рано утром. Итак, мне понадобится кровать. На сегодня. Это всего лишь одна ночь.

Она кивнула. — Просто выберите себе комнату, сэр. Все кровати заправлены.

'Спасибо. Я буду.'

Я вышел и поставил свою сумку в запасной комнате с изображением тыквы Яёи Кусамы, очень похожей на ту, что была у Дюма в его квартире в Париже. Потом я вернулся на кухню. Я видел кофемашину Krups, в которой можно было приготовить кофе из зерен, и теперь собирался сделать себе чашку. Я сделал, и это было вкусно.

— Это местный кофе? Я спросил Шарлотту, кто еще там. 'Это невероятно. Я заметил это вчера после обеда. Из-за этой дряни кофе в отеле на вкус как грязь.

Она кивнула. — Это Бонифьер ты пьешь, — сказала она. — Это местный кофе здесь, на Гваделупе. Bonifieur — предок ямайского кофе Blue Mountain, очень редкий сорт. Тоже очень дорого. То есть где угодно, кроме этого острова. Вот, я сделаю тебе еще.

— Бонифьер, — сказал я. — Я так и не понял. Интересно, не поздно ли пойти и купить бобов?

— Нет нужды, сэр. Я дам тебе сумку, прежде чем ты уйдешь. У нас его много».

Шарлотта заварила кофе, поставила его на поднос с чашкой и кувшином горячего молока, а я пронес его в гостиную, где сел на диван, включил телевизор, нашёл спортивный канал и начал смотреть. посмотреть немного гольфа, пока я смаковал то, что я пил. Я любил смотреть гольф больше, чем играть в него. Мне особенно нравятся такие шикарные американские поля, как Огаста, где даже фервеи выглядят так, будто они обиты зеленым бархатом.

Через некоторое время я заметил Жерома, стоящего этажом выше.

— Наконец-то, — сказал я. «Я нашел кое-что, что мне действительно нравится в Гваделупе. Кофе. Это Бонифьер. Фантастика. Ты хочешь немного? Я принесу чашку.

— Я не очень люблю кофе, — сказал Жером.

«Я люблю это. Кофе - моя вещь, понимаешь? Я имею в виду, после футбола.

«Я предпочитаю фруктовый сок».

«Вы должны посмотреть на это. Много фруктового сока, это просто сахар. Люди думают, что это хорошо для них, а это не так».

'Хорошо.'

«Знаешь, я думаю, это очень хорошо, что ты поддерживаешь людей на этом острове. Футбольная команда местной школы. Грейс сказала мне, что вы даже посылали деньги тому парикмахеру, который был здесь раньше.

Жером усмехнулся. «Да, я настоящий святой, не так ли? Все любят меня. Но я не такой уж хороший парень, знаешь ли. Я могу быть трудным. Эгоистичный ублюдок, понимаете? На самом деле, бывают моменты, когда я чертовски ненавижу себя».

Он уже не принимал лекарства; его настроение, казалось, было полной противоположностью тому, что я видел прошлой ночью.

«Я думаю, что мы все иногда становимся такими».

'Может быть.'

Я допил чашку, которую пил, и поднялся, чтобы присоединиться к нему на верхнем уровне.

— Вы с Гуи, должно быть, большие друзья, если он готов одолжить вам этот прекрасный дом.

— Думаю, с ним все в порядке.

— Вы сказали, что знаете его по Монако.

'Да.

«Я не помню, чтобы видел, как он играет. Он хороший?

'Полагаю, что так.'

— Ну, во всяком случае, со вкусом у него все в порядке.

Жером угрюмо пожал плечами.

— Та учительница испанского, о которой я рассказывал вам прошлой ночью, — сказал я. — Тот, кто научил меня? Я нашел ее адрес. Я напишу тебе».

Он кивнул. 'Спасибо.'

— А я думал. Знаешь, что действительно заставило бы тебя полюбить в Барселоне? Если вы взяли на себя труд выучить всего несколько слов по-каталански, для пресс-конференции. Я сам не очень хорошо говорю по-каталонски. Но я могу сказать вам несколько слов. Например, вы можете сказать что-то вроде Estic encantat de ser aquí и Tinc moltes ganes de jugar per al miller equip del món . Вы можете научиться этому, как попугай. Если ты сможешь сказать все, что я только что сказал, то, клянусь, они сочтут тебя следующим Месси».

'Ты так думаешь?'

'Конечно. Они любят людей, которые стараются немного говорить по-каталонски. Им это важно. Часть их национальной идентичности.

Жером засомневался. — Как скажете, мистер Мэнсон.

«Скотт. Зови меня Скотт. Я вижу, что застал вас в трудное время.

— Что именно?

— Ты в настроении.

— Я простужен.

— Нет, это немного больше.

'Если ты так говоришь.'

— Ты сердишься на меня, Жером? Возможно, Грейс что-то сказала?

'Как что?'

'Обо мне? О нас?'

'Такой как?'

'Я не знаю.' Ради нее я счел за лучшее не упоминать, что мы с ней были близки. — Жаль только, что ее сейчас нет. Чтобы убедить вас, что все будет хорошо.

— Слушай, я просто немного нервничаю, вот и все. Я буду рад, когда все это закончится.

'Конечно.'

Жером ушел в свою спальню и закрыл за собой дверь. К этому времени я был совершенно уверен, что он избегает меня. Накануне вечером у меня сложилось сильное впечатление, что я ему нравлюсь. Но теперь у меня сложилось впечатление, что он не может вынести моего присутствия.

Я вошла в комнату, которую выбрала для себя. Что-то было не так, ясно. Но я не был точно уверен, что это было. А потом, увидев картину Яёи Кусамы с изображением тыквы, у меня возникла идея. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это просто отпечаток. Я на мгновение приподнял рамку со стены, а затем осторожно поставил ее на место.

Я спустился вниз и налил себе еще кофе. Все спортивные каналы транслировались на французском языке, но в конце концов я нашел футбольный матч — «Челси» против «Бернли», а это совсем другой опыт, когда у вас есть французский комментатор, которому почти удается заставить «Бернли» звучать так, будто это что-то экзотическое.

Через несколько часов я услышала, как Жером ходит по лестнице, и пошла его искать.

— Я хотел вас кое о чем спросить, — сказал я ему.

'Ой?'

Я указал на дверь комнаты, которую выбрал для себя.

— Эта картина, — сказал я, указывая на Яёи Кусаму. — Это копия того, что находится в вашей парижской квартире, не так ли?

Он пожал плечами. 'Я не знаю. Может быть. У меня есть арт-консультант, который покупает все мои картины. В качестве инвестиций в основном. Честно говоря, я ничего не знаю об искусстве».

— Это тот самый, — твердо сказал я.

'Если ты так говоришь.'

А потом снова вышел.

Я уже знал, что в этом доме происходит что-то странное. Картинка была вверх ногами. Я знал это, потому что это я повесил его вот так.

И если бы это было единственной странностью Жерома Дюма, я мог бы простить его поведение. Помимо его небрежности, я заметил в нем ряд вещей, которые казались мне не совсем правильными. Во-первых, он отдавал предпочтение правой ноге, когда раньше играл в прятки; Я знал, что Жером известен как левша. Затем была его заявленная неприязнь к кофе, когда накануне вечером после обеда я видел, как он выпил несколько чашек. И после всего его заявленного интереса к Расселу Брэнду, почему он не был немного более рад получить копию своей книги — книги, которую, как он сам сказал мне, ему очень хотелось прочитать? И что случилось с чернильным пятном на его пальцах? Те же чернила все еще были на указательном пальце Грейс в аэропорту Антигуа, когда я прощался с ней тем утром.

Я встал, перевернул картину и лег на кровать, чтобы подумать. Через некоторое время я встал, пошел в ванную и уставился на свое отражение в зеркале, как будто надеясь, что парень, смотрящий на меня, может сказать, что именно не так. Он не сказал ничего полезного; и все же это было почти так, как если бы он мог сказать мне ответ. Как будто я действительно уже обладал разгадкой тайны, которая смущала меня.

«Почему Жером Дюма ведет себя странно?» — спросил я человека в зеркале.

«Понятия не имею», — сказал Скотт Мэнсон. «Может быть, он просто пизда».

— Но вы признаете, что здесь есть что-то особенное? Я сказал.

'Да. Очень определенно. Но посмотрите, все это странное поведение, конечно же, легко объяснимо. Вы уже говорили это раньше. Он не принимает лекарства.

«Это объясняет только наблюдаемое поведение, а не физические детали. Например, вы когда-нибудь знали левшу, который инстинктивно играл в мяч правой?

— Нет, — сказал Скотт. «Но многие левши хорошо владеют обеими ногами».

— Я не об этом спрашиваю, — сказал я. «Я отдал ему мяч, когда он этого не ожидал, и, не думая об этом, он поймал мяч правой. Это реакция. Не выбор.

'Все в порядке. Я согласен с этим.

— А как насчет картины?

'Изображение? Я думаю, это странно, да. Но я не знаю, можно ли из этого что-то сделать. Может, он просто не заметил, что картинка перевернута? Может быть, он просто обыватель.

— Если бы это была какая-нибудь старая картина, я бы согласился. Но даже гравюра Яёи Кусамы стоит больших денег. Та, что в его квартире, должна стоить не менее миллиона долларов. Я знаю, потому что проверил это, когда был в Париже. Но он и глазом не моргнул, когда посмотрел на нее с другой стороны.

— Он простудился, — сказал Скотт. — Значит, он не видит прямо. У меня была простуда, и я не знал, какой сегодня день».

«У тебя никогда не было простуды, а это означало, что ты не знал, какой сегодня день. Вы преувеличиваете.

— Да, но чтобы подчеркнуть.

— А как насчет чернильного пальца?

— Он вымыл руки.

Грейс вымыла руки. По моим прикидкам, со вчерашнего вечера она вымыла руки как минимум три или четыре раза. И сегодня утром чернила все еще были на ее пальцах.

— Так что, может быть, он просто привередливый тип.

— В таком случае, почему он одет в ту же одежду, что и прошлой ночью? Я до сих пор вижу следы чернил на его джинсах, когда он вытер об них руку. Это не очень привередливо.

'Хорошая точка зрения. Книгу Рассела Брэнда можно легко объяснить. Это просто гребаная книга, которую ты ему дал. Не ахти какое дело. Кроме того, он невоспитанный. Вы уже знаете это о нем.

— И не любите кофе?

«Возможно, он пил кофе прошлой ночью не просто так. Быть общительным. Не спать по какой-то причине. Я встречал людей, которые пьют кофе и не так без ума от него, как ты.

'Возможно.'

«Конечно, любой, кто подслушает этот короткий разговор с самим собой, решит, что с ним все в порядке. Что ты тот, кто чертовски сумасшедший. Шизофреник.

'Истинный. Все в порядке. У нас есть время до семи утра завтрашнего дня, чтобы решить это, хорошо? После этого мы сядем обратно в Барселону. И будет слишком поздно.

«Ммм хм. Сколько вообще двигателей у этого самолета?

— Он двухмоторный.

— Вы бы назвали себя нервным пассажиром?

— Да, Скотт. Я бы.'

— Тогда, возможно, он тоже. Ты думал об этом, Шерлок? Может быть, он не любит летать больше, чем ты.

'Никогда об этом не думал. Но тем не менее, это только объяснило бы капризное поведение. Не подробности. А ты ничего не забыл? Когда я давал ему пару каталонских фраз? Я никогда не предлагал ему учителя испанского прошлой ночью. Ни раньше. Это была просто ерунда. Блеф. Чтобы посмотреть, что он скажет.

«Ты подозрительный ублюдок, Мэнсон. Вы это знаете?'

'Да. Я. Дай мне знать, если что-нибудь придумаешь, хорошо?

'Ты знаешь, где меня найти. Я буду здесь, когда понадоблюсь тебе, приятель.

Я вернулся в спальню и лег. Я мало спал прошлой ночью, поэтому я закрыл глаза и по какой-то нереальной, странной причине начал мечтать о «Манчестер Юнайтед» и игре Кубка лиги, которую они сыграли против «Барнсли» в 2009 году.

Как ты иногда поступаешь.


27

Я резко сел на кровати в запасной комнате, словно по моему телу прошел мощный электрический ток, и несколько раз громко выругался.

«Чертов ад. Чертов ад. Чертов ад.

Ладно, это не совсем « эврика », и я не Архимед, но вдруг решение проблемы, занимавшей меня раньше, теперь показалось настолько чертовски очевидным, что оно вовсе не должно было быть загадкой; на самом деле, сама обыденность ответа теперь, казалось, была обратно пропорциональна кажущейся сложности первоначального вопроса. Это было просто. И это было блестяще. И никто, кроме меня, до сих пор не догадался об этом.

«Чертов ад. Подлая маленькая пизда. Двусмысленный ублюдок.

Я спрыгнула с кровати, пошла в ванную, плеснула себе в лицо водой и уставилась в зеркало на своего печально улыбающегося двойника. Человека, которого я знал почти так же хорошо, как самого себя.

— Вы выглядите очень довольным собой, Скотт Мэнсон.

— Вы должны признать. Это единственный возможный ответ.

— Тогда продолжай. Конечно, ты умираешь от желания рассказать мне то, что я уже знаю. Но пусть это вас не останавливает.

— Это не он, — сказал я. «Ребенок внизу. Это не Жером Дюма. Этого не может быть. Он выглядит точно так же, как он. Почти точно. Похоже на него. Почти. Даже ведет себя как он.

'Почти.'

'Именно так. Но это просто не он. Это какое-то другое дерьмо. Я смотрю на тебя в зеркало и думаю, что это то, что он видит. Только для этого ему не нужно чертово зеркало.

'Ты имеешь в виду...'

'Точно. У него есть брат.

— Как Гэри и Фил Невилл.

— Больше похожи, чем они. Идентичный. И, вероятно, гораздо более дружелюбны, чем эти два ублюдка.

«Фабио и Рафаэль да Силва? Бразильские ребята.

'Да. Монозиготные близнецы.

— Вы сказали, психотик или зиготик?

«Вам, вероятно, нужно немного и того, и другого, чтобы избежать наказания за такую аферу. Я пытался понять, какого хрена я думал о «Манчестер Юнайтед» перед сном, и вот в чем причина. Их. Мальчики да Силва. Чич и Чонг с «Олд Траффорд».

«Они были хороши. Рафаэль лучше, чем Фабио, который сейчас в Кардифф Сити, я думаю. Что говорит все, что вам нужно знать. И не забудьте мальчиков Бендеров в Германии.

«У Жерома есть тайный близнец».

— Или Фрэнк и Рональд де Бур. Рене и Вилли ван де Керкхоф. За исключением того, что они не секретные близнецы, конечно. Все о них знают.

— Это, безусловно, объясняет, почему Жером не знал ни о букмекерской конторе Рассела Брэнда, ни о картине, ни об учителе испанского, и почему брат, которого я встретил сегодня днем, не совсем такой, как тот, которого я встретил прошлой ночью. На его указательном пальце нет чернил, и он играет правой ногой, а не левой. Потому что он не тот человек. Кроме того, они идентичны.

«Черт возьми, ты прав, ты знаешь».

'Точно.'

'Но почему? Зачем тебе делать что-то подобное?

'Я не знаю. Но если подумать, это может стать основой для очень хорошего рэкета».

'Я понимаю что ты имеешь ввиду. Если один брат когда-нибудь получит травму, другой может занять его место. Как « Человек в железной маске ».

'Да. Просто так. Я бы совсем не удивился, если бы Жером Два был почти таким же талантливым игроком, как Жером Первый. Только не совсем. Что, конечно, имеет большое значение в футболе. Я имею в виду, что есть много талантливых парней, но лишь немногие обладают дополнительными пятью процентами способностей, необходимыми для того, чтобы привести вас в профессиональный футбол на самом высоком уровне».

— Возможно, да.

— Что объясняет всю эту странную аферу. Один близнец поддерживает другого. Наверное, они все делили. Та же работа. Та самая девушка.

'Ты имеешь в виду?'

'Почему нет? Белла Макчина. Это то, что делают близнецы, не так ли? Трахни подружек друг друга.

— Это то, что вы бы сделали, если бы были близнецом, Скотт, что не обязательно сделали бы большинство нормальных людей. Не каждый такой педераст, как ты.

'Может быть, вы правы. Но это также объясняет, почему ему — им — нравилось нанимать тех двух французских проституток, которых он называл Башнями-близнецами. Потому что у него, у них были близнецы странным образом, о котором никто и не подозревал.

«Чертов ад. Это верно. Так. Что, черт возьми, ты собираешься делать теперь?

'Я не знаю. Поговори с ним — с ними — наверное. Здесь и сейчас. Думаю, мне придется сказать тому, кто здесь, чтобы он пошел и привел другого из его укрытия, чтобы я мог их выслушать.

«Это может быть непросто».

'Расскажи мне об этом.'

— А что, если они не захотят играть?

— Тогда мне придется оставить их здесь и лететь обратно в Европу одному.

— А клубы? Что вы собираетесь сказать «ПСЖ» и «ФКБ»?

— Этого я тоже не знаю. Думаю, многое зависит от того, что скажут об этом близнецы. Но если это продолжается какое-то время, а я подозреваю, что так и было, то в Париже и Барселоне очень много людей, которые не будут счастливы. Не говоря уже о Паоло Джентиле.

— Как вы думаете, Грейс Даути знала обо всем этом? Раньше она была довольно скупа на правду, не так ли?

'Да. Я делаю. Сука. Я думаю, она знает все.

— Хороший трах, однако.

«Да, очень хороший трах. И я буду скучать по этому». Я остановился и задумался на секунду. «Но это может объяснить, почему она не хотела возвращаться в Лондон, чтобы представлять меня перед FA. Потому что она не хотела участвовать в этой маленькой афере больше, чем было необходимо. Суть дела в том, что это мошенничество в чистом виде.

— А отец? Джон? Какое место он занимает в этой картине?

'Я не совсем уверен. Мой мозг все еще немного надут после того, как я подумал об этом ответе».

— Вы не совсем об этом подумали. Я имею в виду, это как бы пришло в ваше подсознание, пока вы дремали. Не то чтобы ты вывел это, куря свою любимую трубку, не так ли?

«Где сказано, что все ваши лучшие мысли должны быть сделаны сознательно?»

'Истинный. Но не думай, что это делает тебя грёбаным гением. Это не так. Вряд ли.

«Может быть и так, но если два больших клуба, вроде «Барселоны» и «Пари Сен-Жермен», думали, что я единственный человек в футболе, который может решить эту чертову проблему за них, то вы должны признать, что они были чертовски умны, потому что именно это я и придумал. сделано, не так ли?

'Повезло тебе. Но где же остается ваш бонус в три миллиона евро? Вы думали об этом? Будут ли они еще платить, если все это выйдет наружу? Они ничего не сказали о выплате вам, если выяснится, что исчезновение Жерома было связано с каким-то правонарушением. Сделали ли они?'

— Не помню. Но послушай, сейчас это вряд ли имеет значение. Все, что имеет значение, это правда, не так ли?

— Не будь слишком уверен в этом. Ложь и ложь — это масло, благодаря которому колеса цивилизации вращаются плавно».

'Кто это сказал?'

'Я сделал.'

— Ну, ты должен знать. Количество лжи, которую вы сказали. Или, может быть, мне следует сказать, что вы собираетесь рассказать.

'Для кого?'

— Та милая женщина-полицейский. Луиза. Ты собираешься солгать ей, не так ли? Когда ты вернешься домой. О том, чем ты занимался здесь и в Париже с той другой птицей. Прелестная Белла.

— Я не знаю, собираюсь ли я ей лгать.

— Нет, ты просто собираешься сделать то, что сделала Грейс Даути. Что значит быть экономным с правдой.

«Тушэ».

— Ты знаешь, что это несправедливо по отношению к ней, не так ли? Луиза. Она милая девушка. Наверное, слишком хорош для такого ублюдка, как ты.

'Согласованный. Но что я могу сделать? Грейс подала его мне на тарелке. Как и Белла Макчина, более или менее.

«Вы бы Адам и Ева это? Какая куча чуши. «И сказал тот человек: жена, которую ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел».

— Да, хорошо. Виновен по обвинению. Я и без того плохо себя чувствую из-за этого, хотя ты не заставляешь меня чувствовать себя еще хуже.

'Ты? Вы действительно? Сомневаюсь. Я действительно так делаю.'

«Мы не женаты или что-то в этом роде».

— И это имело бы такое большое значение для кого-то вроде тебя, не так ли? Нужно ли напоминать вам, как вы вели себя, когда были женаты? Ты трахал чужую жену, вот что ты делал. Знаете, Паоло Джентиле был прав. Для тебя это слабость. Ахиллесова пята. Это хороший способ сказать, что ты просто пизда. Умная пизда. Но все равно пизда.

Я вздохнула и отвернулась от зеркала в ванной. Вы можете взять только так много от вашей собственной совести.

Чувствуя себя немного рассерженным на себя, я отправился на поиски Жерома 2 — или как там его, черт возьми, звали — а затем поговорил с ним.


28

Проходя мимо главной спальни, я увидел, что дверь была приоткрыта на несколько сантиметров, и, заглянув в щель, я увидел Жерома 2, крепко спящего на своей кровати. Секунду или две я собирался ворваться туда и разбудить его, обхватив руками его шею и требуя немедленного объяснения, но несколько мгновений размышлений убедили меня, что, вероятно, лучше всего было бы принять более мягкий и непринужденный подход. чем сначала наполовину задушить его. Никто хорошо не реагирует на то, что его грубо разбудили, и хотя я думал, что, вероятно, смогу постоять за себя в драке с ним, я не видел особого смысла усугублять ситуацию, которая и без того обещала быть деликатной. И, думая, что будет лучше, если я подожду, пока он проснется сам, я спустился вниз, чтобы обыскать обширный поднос с напитками Ги-Жан-Батиста Таргета в поисках бутылки выдержанного в дубовой бочке бурбона, которую я видел прошлой ночью.

Я уже собирался налить себе бутылку «Элайджа Крейг», когда выглянул в окно и в свете садовых огней мельком увидел Шарлотту, выходящую из дома с полным подносом в руках. Учитывая ее размер, ее трудно было не заметить. Это было все равно, что смотреть, как швейцарский мяч летит по саду. Я быстро последовал за экономкой как раз вовремя, чтобы увидеть, как она поставила поднос на лужайку и открыла дверь в конце сада, прежде чем снова взять поднос и войти в дверь. Она осторожно закрыла ее за собой, и я побежал за ней как раз вовремя, чтобы услышать звук поворота ключа.

Поднос был для нее, подумал я, или для кого-то еще? Может быть, она была домохозяйкой, и это были ее апартаменты. Возможно, она заперла дверь, чтобы обеспечить себе уединение. Едва ли можно винить ее за это. С другой стороны, я вспомнил, как вчера во время ужина она пожелала всем спокойной ночи и вышла через парадную дверь. Кроме того, на подносе стояла бутылка пива, и я, кажется, припоминаю, что Жером Дюма говорил что-то о том, что она не прикасается к алкоголю. Так что пиво могло быть не для нее, а для кого-то другого.

Пока я размышлял об этих обстоятельствах, мне пришла в голову мысль, что, возможно, я неверно оценил ситуацию. Это будет не в первый раз. Возможно ли, что Жерома 1 держат в плену, как и человека в железной маске? Далекий от того, чтобы быть в сговоре с Жеромом 1, возможно, Жером 2 намеревался занять место своего брата-близнеца, которого он заключил в тюрьму, чтобы он мог сам насладиться вкусом жизни Lamborghini. Увидев Гваделупу, вряд ли можно было винить его за это. И кто когда-нибудь узнает? Даже если он не был таким талантливым игроком, как его близнец, Жером 2 мог бы даже сыграть пару игр за «Барселону», прежде чем они пришли к выводу, что он просто не на высоте, и вернули его в «ПСЖ». Тем временем Жером по-прежнему получал сто тысяч в неделю — в шесть или семь раз больше, чем средняя годовая зарплата островитянина. Всего несколько месяцев, чтобы заработать такую добычу, вероятно, хватило бы любому молодому человеку, доживающему свои дни в Пуэнт-а-Питр. Это может легко оставить его настроенным на всю жизнь. Это большое искушение для любого, даже для брата. Возможно, особенно брат.

Я сделал несколько шагов назад и оглядел низкое здание с плоской крышей, в котором исчезла Шарлотта. Похоже, это был большой гараж или, возможно, небольшой дом, который был близнецом большего дома, и, думая, что мне будет легче попасть в это здание с пляжа, я прошел в самый конец пышно засаженного сада и воспользовался дверь, через которую мы с Грейс впервые вошли в дом накануне.

На пляже теперь не было французских туристов; дешевый поролоновый матрас лежал брошенным; дальше по берегу я услышал перебор гитары и смех, а в воздухе витал сильный запах дури. Я бы и сам не возражал. Мое сердце билось в груди, как кальмар в сети. Эскадрильи пеликанов все еще били по волнам в лунном свете, словно оперенные гарпуны, в поисках неосторожной рыбы. Вы должны были восхищаться их мастерством; они редко терпели неудачу. Мутное море разбивалось о берег и снова отступало со скрежещущим меланхоличным рокотом песка и гальки, а темнеющее ночное небо регулярно пронзал рубиново-красный луч островного маяка, которого было более чем достаточно, чтобы осветить мою новую цель. Я прошел несколько ярдов по пляжу и свернул за угол на большие мокрые камни, которые, казалось, закрывали длинную канализационную трубу, ведущую в море. Там я нашел стальные ворота, несколько раз запиравшиеся на висячие замки, но которые можно было легко установить, если было что-то, чтобы прикрыть ничейную территорию из колючей проволоки, гирляндой наверху.

Я вернулся, принес брошенный матрац — но не без того, чтобы хорошенько промокнуть от особенно сильной волны — и нагнул его на мотки колючей проволоки. С этой простой предосторожностью я легко перелез через ворота и упал на бетонную дорожку, ведущую к ряду ступенек. Рядом с ними находилось низкое прямоугольное здание, из которого исходил мерцающий голубой свет. Через несколько секунд я уже стоял возле раздвижной стеклянной двери. Я выглянул за край и увидел, что Жером 1 смотрит по телевизору фильм « Славные парни» и ест еду с подноса, принесенного ему Шарлоттой, которая, казалось, уже ушла. На нем была не железная маска, а большие наушники Beats, которые украшали его невольный череп, как будто он надеялся, что звук телевизора не достигнет моих любознательных ушей.

Я остановился, чтобы понаблюдать за его поведением. Было почти удивительно, насколько похожи были два брата. Если бы не отсутствующие серьги и часы, я бы поклялась, что это был тот самый мужчина, которого я только что видела спящим в главной спальне. Он был одет в футбольную форму «Барселоны» и белые джинсы. Однако он не был похож на заключенного. Он смеялся; Джо Пеши был в середине своего «Я смешной, как?» сцена. Жером был слишком расслаблен, слишком чувствовал себя как дома в своей комфортной обстановке, чтобы выглядеть так, будто у него какие-то неприятности. Я осторожно надавил на полированную стальную ручку раздвижной стеклянной двери, просто чтобы посмотреть, открыта ли она. Так оно и было, что одновременно доказывало, что этот человек точно не был заключенным.

— Чертов ублюдок, — пробормотал я.

Наушники, которые были на Жероме 1, теперь послужили моей цели, и через минуту или около того я прокрался в комнату и молча сел в кресло Имса сразу за диваном, на котором он, глубоко поглощенный своим фильмом, все еще сидел. Я даже слышал диалоги в Beats. Я горько улыбнулась про себя. Я собирался насладиться этим моментом; никто не любит быть обманутым. Теперь у меня были неопровержимые доказательства существования брата-близнеца Жерома 2. Доказательства, которые я теперь был полон решимости использовать по максимуму, как Эркюль Пуаро в большой сцене разоблачения в конце какого-то дерьмового фильма.

Наконец он снял наушники, бросил их на диван и так и сидел, совершенно неподвижно, как будто подозревая, что он уже не один; мой лосьон после бритья, наверное. Кредо. Он, как заметил Джеймс Бонд мистеру Уинту в «Бриллиантах навсегда» , «довольно сильнодействующий». Так прошло еще несколько секунд, а затем он медленно повернулся и встретился со мной взглядом. На мгновение я подумал, что он собирается обосраться.

— Это не то, как это выглядит, — тихо сказал он.

— Полагаю, я должен был заподозрить что-то подобное, учитывая, что вас зовут Дюма, — сказал я. — Что, может быть, твой отец родственник? Знаменитому французскому автору « Графа Монте-Кристо», «Трех мушкетеров» и да, «Человека в железной маске»? Думаешь, отсюда у тебя появилась эта идея? Кстати, Александр Дюма был настоящим автором. Не так, как тот раздражающий бархатный революционер, которым ты, кажется, так восхищаешься. Теперь, когда мы все открыты, я могу сказать вам, что я действительно думаю о Расселе Брэнде. Я терпеть его не могу. И все же мне интересно, что бы он сделал в этой ситуации. Чем нечестные банкиры хуже нечестных футболистов? Я вздохнул. — Во всяком случае, Дюма определенно полюбил бы эту историю. В нем есть все.

Жером I ничего не сказал.

— Между прочим, он тоже был черным. Дюма. Его отец был из Гаити. Малоизвестный факт, о котором люди часто забывают. Или, возможно, они просто не знают об этом. Черный граф, как его называли французы. По крайней мере, я думаю, что они так его назвали. Повезло, что он не играл за «Куинз Парк Рейнджерс» против «Челси», а? Джон Терри мог бы назвать его как-нибудь иначе. Что вы думаете? Я имею в виду, вы должны спросить. Я тонко улыбнулась. «Прости меня за манеры, но я просто немного зол, обнаружив, что ты и твой брат-близнец разыгрывали меня из-за пизды. И после всех ваших прежних заявлений о честности. Это больно. Я имею в виду, что я действительно пришел сюда, чтобы помочь вам, и теперь я вижу, что вы использовали меня.

— Это совсем не то, как это выглядит, — повторил он.

— Не так ли? Я ухмыльнулся. — О, извините, вы имеете в виду, что на самом деле существует правдоподобное объяснение, которое делает все это правильным? Рискуя снова быть разыгранной из-за пизды, почему бы тебе не сказать мне, что это такое? Признавайся, сынок. Или говорить правду — это то, что выходит за рамки ваших способностей? Только я чувствую, что должен предупредить тебя. Мое терпение почти на исходе. Если то, что ты мне скажешь, звучит или пахнет чушью, я уйду отсюда, сяду в этот самолет и отправлюсь домой одна. И ты можешь остаться здесь и гнить на этом грязном островке. Как чертов Наполеон.

— Вот как, — сказал Жером. 'Понимаете-'

— Нет, подождите. Я бы хотел, чтобы Траляля был там, когда Траляля начнет говорить. В смысле, у меня нет возможности узнать, кто из вас настоящий. Ну давай же. Пойдем разбудим его. Я хочу быть уверен, что узнаю больше пятидесяти процентов истории. Может быть, он будет противоречить вам. Кто знает? Раньше у меня как-то сложилось впечатление, что Жером Дюма не такой уж и классный парень. Что он эгоистичный придурок.

Мы вышли из пляжного домика и пошли по лужайке к главному зданию.

— Кстати, как зовут твоего брата? Это Жером Дюма или это вы?

— Я Жером. Его зовут Филипп. Филипп старше меня примерно на пять минут. И мудрее, наверное.

«Это делает нас практически родственниками».

Жером уже собирался подняться наверх за своим братом-близнецом, когда я увидела Монблан на столе, где оставила его прошлой ночью.

— Подождите, — сказал я. «Покажи мне ладонь твоей правой руки».

Он колебался.

— Все в порядке, — сказал я, беря ручку. — Как бы мне ни хотелось, я не собираюсь колоть тебя этим. Я просто хочу убедиться, с кем разговариваю.

Он протянул руку; на его указательном пальце все еще были чернила. Но я все же написал большую букву «J» на тыльной стороне его ладони, подул на нее, чтобы помочь ей высохнуть, а затем осмотрел свою работу.

'Там. Это должно держать вещи прямо на некоторое время. Я бы не хотел, чтобы вы, два ублюдка, снова меня подставили. А теперь иди и возьми своего двойника, черт возьми, и посмотрим, что к чему. И не затягивайте с этим. Я не в настроении терпеть здесь. Давай, двигай. Если бы у меня в руке была футбольная бутса, я бы швырнул ее в тебя, малыш. Я действительно хотел бы.


29

Как ни странно, после окончания школы я не встречал много близнецов, но я никогда не встречал близнецов, которые были бы так похожи, как эти двое. Две горошины в стручке почти покрывают его, при условии, что вы сможете найти две горошины, которые также являются идеальными образцами гороха. Есть что-то странное в некоторых близнецах, но не в этих близнецах, которые оба были идеальными физическими образцами. Моя прежняя тщеславная уверенность чуть-чуть испарилась, когда двое мужчин спустились вниз и молча посмотрели на меня, словно намереваясь убедить меня, что у меня может двоиться в глазах.

Несмотря на все это, я не мог не заметить, что Филипп Дюма держал в руке большой охотничий нож. На его лбу выступила полоска пота, а мышцы шеи и рук выглядели напряженными, как стальные тросы. И в его карих глазах была подлость, которую я раньше не замечал.

Внезапно я начал осознавать очевидную трудность своего положения. Кроме Грейс Даути, никто не знал, где я. «Барселона» прислала самолет, чтобы встретить меня в аэропорту Пуэнт-а-Питр, но в остальном они понятия не имели о моем точном местонахождении. Мое электронное письмо Жасенту сообщало ему только об обстоятельствах исчезновения Жерома, которые не имели никакого отношения к нынешним фактам. Я не подумал дать им точный адрес по той простой причине, что не знал, что это такое. Насколько они и PSG знали, я мог быть где угодно на островах, площадь которых превышает шестнадцать сотен квадратных километров, большая часть которых покрыта холмами, покрытыми джунглями.

Только сейчас я вспомнил, почему отец этих близнецов сидел в тюрьме. Его обвинили в убийстве. Может быть, брату Филиппу не было дела до убийства. И мне стало страшно, как будто я снова в нике и лицом к лицу с каким-то расистским ублюдком с самодельной заточкой. Так близко к морю, как это, избавиться от моего тела не составит труда; они, вероятно, знали лодку, которую могли бы одолжить, чтобы вывезти мой труп за остров и сбросить меня за борт. Местная рыба съела бы меня, и меня, вероятно, больше никогда не увидят.

Но если есть что-то, чему я научился в футболе, так это никогда не показывать свой страх, потому что было бы ошибкой думать об этом как об игре; Футбол — это психологическая устойчивость, умение говорить и делать все, что нужно, чтобы помочь своей команде победить. Я догадывался, что мне это сейчас понадобится.

— Что, ты собираешься убить меня? Это оно? Меня должно быть достаточно легко убить. Двое из вас, один из меня. Полагаю, это один из способов избавиться от этой проблемы. Как насчет этого, Жером? Вы готовы добавить поножовщину к вашему списку преступлений и проступков?

— Ты не разговаривай так с моим братом, — сказал Филипп, схватив пустую руку за воротник моей рубашки. Я схватил его толстое запястье и попытался вырвать из его рук свой воротник, но он оказался намного сильнее, чем я предполагал. — Ты его не знаешь. Вы только думаете, что делаете. Он не преступник. Он хороший человек.

— Я в этом не сомневаюсь, поскольку ты человек с ножом в руке. Но его карьере конец, если ты убьешь меня. Это несомненно.

Жером внимательно посмотрел на брата. — Никто никого не собирается убивать, — сказал он, что, казалось, было как для слуха Филиппа, так и для меня. 'Все в порядке? Нам здесь круто. Итак, опусти нож, Филипп.

Но Филипп лишь крепче сжал ворот моей рубашки и рукоять своего ножа, одного из тех, что с черным лезвием и зазубренным лезвием — из тех, которыми Рэмбо будет ковырять в зубах. Я полагаю, в ручке был полезный компас, на случай, если вы заблудитесь в местном супермаркете. Я начал искать выходы, гадая, смогу ли я добраться до конца сада, прежде чем близнец с ножом догонит меня и по-новому улыбнется.

— Не думаю, что Грейс будет слишком рада, если узнает, что стала соучастницей убийства, — сказал я. — Как это повлияет на ее шансы баллотироваться на политические должности? Я бы подумал, что не очень хорошо.

— Заткнись, — сказал Филипп. — Не вмешивай ее в это. Вы достаточно наговорили, англичанин.

— О, я согласен, — сказал я. — Но подумай об этом, прежде чем я замолчу. Или до того, как ты сделаешь это для меня. «Барселона» и «ПСЖ» знают, где я. Я отправил им электронное письмо из Джамби-Бей, в котором сообщил, что был в доме Ги-Жан-Батиста Таргета. Не говоря уже о водителе лимузина, который вернется сюда в пять утра и будет думать, куда я делся. Бьюсь об заклад, что даже полиция Гваделупы сможет раскрыть это преступление. Если я исчезну, они будут искать этот адрес в первую очередь. И в тюрьму сядет не только твой отец, а вы двое. Если повезет, вам дадут две кровати в одной вонючей камере. А через двенадцать месяцев вы будете пинать друг другу яйца только за то, что вы были настолько глупы, чтобы убить меня.

— Он прав, — сказал Жером брату. «Это того не стоит. Так что опусти нож, а?

Филипп взглянул на своего брата и оттолкнул меня. В его глазах были слезы. — Он не должен так с тобой разговаривать, Джей. Он понятия не имеет, через что вы прошли. Для нас обоих лучше избавиться от него. Он все испортит. Для тебя, меня, папы, всех.

'Нет нет. Все нормально. Все нормально. Вот увидишь, Филипп. Все будет хорошо. Мы разберемся с этим, обещаю. Я заставлю его понять. Все в порядке?'

— Лучше послушай своего брата, Филипп. На этот раз он говорит полный смысл. Ты совершишь большую ошибку, если убьешь меня и будешь думать, что тебе это сойдет с рук. Но все же есть шанс спасти что-то из этого бардака, если вы сейчас оба поговорите со мной. Я кивнул. 'Это верно. Говорить правду. Вся правда. И, может быть, мы сможем исправить этот беспорядок.

Жером положил руку на руку Филиппа, а затем на руку, которая держала нож. Наконец ему удалось отобрать клинок у брата. Он положил длинный черный нож на стол рядом с Монбланом. С того места, где я стоял, перо не выглядело сильнее меча, но не было никаких сомнений в том, что мои перспективы немного улучшились. Я прерывисто вздохнул, когда страх сменился нервозностью.

«Черт, мне нужен этот напиток», — сказал я и вернулся к подносу, где на этот раз дрожащей рукой налил себе большой стакан двадцатиоднолетнего бурбона Элайджи Крейга и осушил его одним шумным глотком.

Я знал, что еще не полностью вышел из леса. И я решил, что мой лучший шанс сохранить свою безопасность — это заполучить нож до того, как они передумают перерезать мне горло. Я налил еще стакан и подошел к столу, где нож теперь был в пределах моей досягаемости. Я сделал глоток бурбона, поставил стакан, взял нож и объективно осмотрел его, как будто он уже был использован для совершения преступления и к нему была прикреплена бирка для улики.

— Полагаю, это, безусловно, улучшит дело, — холодно заметил я. «Однажды видел, как человека зарезали в тюрьме. С черенком из зубной щетки и кусочка стекла. Я не думаю, что парень, который ударил его ножом, ожидал, что он умрет, потому что жертва была ранена в бедро. Но бедренная артерия была перерезана насквозь, и он истек кровью, прежде чем кто-либо успел что-либо с этим поделать. Это единственное, что они никогда не получают правильно в кино. Кровь. Когда кто-то истекает кровью, много крови. Целый галлон этого вещества образует адскую лужу.

Я посмотрел на близнецов, ни один из которых, казалось, не обеспокоился тем, что теперь я держу нож. Я поставил его, взял свой напиток и сел на диван.

— Я весь в ушах, джентльмены.

Что вряд ли было правдой; нужно было рассмотреть мою грудь; в груди было ощущение, будто я только что играл за проигравшую сторону в финале кубка.

Близнецы какое-то время смотрели друг на друга, словно обмениваясь какими-то телепатическими репликами — они делали это часто, я должен был наблюдать — а затем сели напротив меня. Какое-то время ни один из мужчин не говорил ни слова, но затем Жером поднял руку перед моим лицом, как бы показывая, кто он на самом деле, и начал говорить, хотя и с трудом.

«Я никогда не говорил об этом никому, кроме своей семьи», — сказал он.

— Не говори мне, — устало сказал я, — что ты настоящий король Франции.

— Джей, — сказал Филипп Дюма. «Зачем рисковать? Он придурок. Вы не можете доверять этому парню, чтобы он держал рот на замке. И как только это на открытом воздухе, это снаружи. Нет пути назад с чем-то вроде этого.

— Я должен сказать ему, Филипп. Вы слышали, что он сказал. Если я сравняюсь с ним, у меня все еще есть шанс.

— Верно, Жером, — сказал я. — Хороший шанс, я бы сказал. Ты лучший игрок. Что все идет для вас. Но если мне придется сесть на этот самолет одному, то это будет из-за твоего бреда. Это будет кончено. Я могу обещать вам это. Ни одна футбольная команда больше никогда не тронет тебя. Я, черт возьми, сделаю это уверенным.

Жером кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Я вам все расскажу. Вся история.'

Я глотнул немного бурбона и терпеливо ждал.

— Вы когда-нибудь слышали о футболисте по имени Аса Хартфорд? — сказал Жером после долгой паузы.

— Да, — сказал я. 'Конечно.'

Почти все в английском футболе слышали об Асе Хартфорде. В начале семидесятых он был игроком сборной Шотландии, игравшим за «Вест Бромвич Альбион». Тоже хороший. Думаю, он даже знал моего отца. Он также играл за Шотландию. Тогда — в 1971 году, не так ли? — «Лидс Юнайтед» купил его в ходе громкого трансфера, который провалился после того, как выяснилось, что у Хартфорда была дыра в сердце.

— У него дефект межжелудочковой перегородки, — сказал Жером. — Это правильный медицинский термин для обозначения этого состояния. Он сделал паузу. « Для моего состояния. '

Я нахмурился, когда смысл того, что он сказал мне, начал доходить до меня.

'Ебена мать. Ты имеешь в виду-'

«В моем сердце есть крошечное отверстие в перегородке — в средней стенке — между левым и правым желудочком. В нормальном сердце вся кровь, выкачиваемая из левого желудочка, поступает в аорту. У людей с ВСД при сокращении сердца часть крови из левого желудочка перетекает обратно в правый желудочек через отверстие в перегородке. Таким образом, сердце работает усерднее, так как ему приходится перекачивать не только кровь, обычно поступающую в сердце из остального тела, но и дополнительный объем крови, проходящий через ДМЖП».

— Господи, кажется, я начинаю догадываться, что происходит.

'Незачем. Вы достаточно гадали, мистер Мэнсон. Это состояние касается только меня, но не моего брата Филиппа. Мы идентичные близнецы почти во всем остальном. Я обнаружил, что у меня дыра в сердце, в клинике в Марселе около восьми или девяти лет назад, как раз перед тем, как я собирался начать играть за «Монако». И мне было указано, что это может помешать им заключить со мной контракт. Поэтому мы замяли это. Моя мама и мой папа. Милость. Каждый. Вы понимаете, из-за шанса, который это дало всей моей семье, мы не могли позволить себе ничего другого. Мой отец организовал приезд моего близнеца из Гваделупы и лечение от моего имени. Мы снова сделали то же самое в Париже, когда я присоединился к «Пари Сен-Жермен». Только на этот раз я вернулся на Гваделупу, и на время мой брат занял мое место в Париже. Чтобы самому вкусить хорошей жизни. Видите ли, он хороший футболист. Очень хорошо, на самом деле. Просто не так хорошо, как я. Не каждая пара близнецов так же хороша, как Да Силва.

Он играет на полставки в местной команде под названием CSC. Но поскольку он обычно носит бороду, никто не замечает, что он похож на Жерома Дюма. Кроме того, его зовут не Дюма, а Ричардсон, Филипп Ричардсон. Никто никогда не знал, что мы близнецы, потому что сколько близнецов живут порознь, как мы? Я живу с мамой в Марселе, а Филипп с папой в Монсеррате, а потом здесь, в Гваделупе».

— Я это вижу, — сказал я. — Но у Асы Хартфорд была успешная карьера. Трансфер в «Лидсе» сорвался, да. Но он продолжал играть за «Манчестер Сити», не так ли? Ноттингем Форест? Эвертон? Да еще и за большие деньги. Он был отличным игроком. Он даже играл за команду Ally's Tartan Army на чемпионате мира 1978 года. И он все еще жив. Я думаю, что мой папа все еще видит его время от времени. ВСД чаще всего протекает бессимптомно. Многие люди идут по жизни, даже не подозревая, что они у них есть. И, конечно, есть много спортсменов, у которых он есть. Разве нет?

— Возможно, так и было во времена Асы Хартфорда, — сказал Жером. «Честно говоря, это ни разу не доставило мне проблем. Ни разу. Не так сильно, как приступ. Это очень распространенное заболевание сердца. Подсчитано, что многие дети рождаются с ДМЖП. Но страховые компании изменили все с тех пор, как футбол стал бизнесом на миллиард долларов. Кроме того, у некоторых людей ДМЖП может вызвать инсульт — это состояние чуть не убило Фабриса Муамбу, — поэтому очень сложно застраховаться, чтобы играть, когда у вас ДГПЖ. Итак, вы видите мою дилемму, — сказал Жером. «Я зарабатываю много денег. Судя по тому, как идут дела, я, вероятно, заработаю намного больше благодаря Паоло Джентиле. Ходят даже разговоры о том, что я стану черным Бекхэмом. Но все это заканчивается, если становится известно, что у меня ВСД. С другой стороны, если вместо меня в «Барселону» отправится Филипп, то все может пойти своим чередом».

— Ты имеешь в виду, если Филипп прилетит обратно в Барселону, чтобы пройти клубное лечение от твоего имени? Если он обманет клуб, заставив думать, что он ты? Я понимаю, почему это привлекательно. Деньги. Машины. Женщина. Конечно. Это имеет смысл.

— Но ты же знаешь, что не только я выиграю от всех этих денег. Конечно, вы можете видеть это. Я знаю, ты считаешь меня тем, кого англичане называют шампанским социалистом, да? Но я действительно верю в то, что нужно что-то отдавать. Людям здесь, в Гваделупе. Моему отцу. Мой брат. Местный лицей. Новое крыло для местной больницы.

— Хорошо, хорошо. Ты святой. Я понимаю. Но чего я не понимаю, так это того, что все это не было бы проблемой, если бы Филипп только что прилетел домой с Антигуа вместо тебя, как и предполагалось. Меня бы сейчас здесь не было. Вы могли бы сделать все это, и никто не был бы мудрее. Что, черт возьми, случилось?

'Ты прав. Случилось вот что. За ночь до того, как я должен был вылететь обратно в Лондон, я покинул Джамби-Бэй, чтобы приплыть сюда на лодке, принадлежащей другу моего отца, DJ Jewel Movement. Я сошла с лодки, мы с Филиппом поменялись одеждой, он вернулся на лодку, и они поплыли обратно на Антигуа. Но каким-то образом DJ понял, что мы поменялись местами, и потребовал от папы денег. Он думал, что мы используем какой-то трюк с доверием, и он хотел часть прибыли.

— Они все еще спорили об этом, когда я вышел на верфи Нельсона, — сказал Филипп. «Ди Джей был мошенником. Жестокий мошенник. Этот нож на столе его. Я взял его с собой, когда вышел из лодки. Потому что я боялся за своего отца».

— Все то же самое, что я уже говорил вам раньше, — добавил Жером. 'Более или менее.'

«Когда я добрался до аэропорта, я увидел газету и догадался, что, должно быть, произошло, — сказал Филипп. — Или, по крайней мере, его часть. Газета не сообщила, кто на самом деле погиб. Мой папа или диджей. Так что я вернулся сюда, чтобы переждать, пока не узнаю наверняка. Но я не знаю, наверное, стресс от этого дошел до меня. У меня была пневмония, и я не мог путешествовать. На самом деле, я только что закончил.

— Значит, мы застряли, — сказал Жером. «Я с трудом мог слетать в Испанию и сам пройти курс лечения. Не рискуя всем. Потом ты появился, и мы думали, что ты не заметишь. Чтобы ты не успел заметить. Мы думали, что вы будете так рады, что нашли меня, что не заподозрите ничего плохого. Почему вы заметили? Даже здесь, на Гваделупе, похоже, никто этого не придумал. И вы бы, наверное, не заметили, если бы самолет не задержался. К настоящему времени вы двое уже должны были быть в воздухе, и все ваши подозрения рассеялись снотворным и фильмом в полете.

'И что?'

— Как вы мне сказали, — сказал Жером. — Я бы попросил у команды отпуска по соображениям сострадания, а когда Филипп вернулся сюда, я бы занял его место.

'Очень аккуратный. Я должен передать это вам, это большая афера.

— Как я уже сказал, у меня не было выбора. Я по-прежнему хороший игрок, Скотт. Я все еще могу добраться до вершины игры. Вы видели, как я играю. Ты знаешь, что я могу сделать. Ты сам сказал, я могу пойти прямо на вершину. И вы знаете историю Асы Хартфорд. Отличник. Игрок сборной Шотландии, как вы сказали. Итак, вы должны позволить Филиппу вернуться вместо меня. Иначе страдаю не только я, но и многие другие. Эту игру мы любим — это единственная настоящая социальная мобильность, которая существует в мире. Это единственный шанс для таких людей, как я, с такого маленького острова, как Гваделупа, продвинуться в мире. Для некоторого подлинного перераспределения богатства.

— Это вряд ли справедливо, — сказал я. «Ты надеваешь это на меня».

«При чем тут честность? Это футбол, мистер Мэнсон. И вы делаете то, что должны делать, чтобы победить. Мы являемся частью индустрии развлечений, которая сейчас стоит миллиарды благодаря таким компаниям, как Sky и BT. Какая разница между тем, что я скрываю тот факт, что у меня ВСД, и голливудской студией, скрывающей тот факт, что романтик, исполняющий главную роль в их последнем фильме, тайно гей? Ответь мне на это.

— Ты можешь умереть. Вот в чем разница, конечно.

— А если я соглашусь на такой риск? Чье это дело, кроме моего? Если я лучше умру, чем брошу футбол? Кто должен возражать, кроме меня? А кто лучше такого игрока, как ты, может понять что-то подобное? Как тебе нравится больше не играть в футбол? Ты скучаешь по этому? Готов поспорить. Но, по крайней мере, у тебя был шанс. У тебя был шанс. По крайней мере, вы играли, и так долго, как могли. Не отнимайте у меня этого, мистер Мэнсон. Пожалуйста, я умоляю тебя. Теперь ты отнимаешь у меня футбол, ты отнимешь все, что у меня есть, и все, что у меня когда-либо будет».

— Не надевай это на меня, — снова сказал я.

«На кого еще мне его надеть? Пилот самолета? Я не прошу тебя лгать ради меня. Я просто прошу вас ничего не говорить ни PSG, ни FCB».

«Чтобы быть экономным с правдой. Ложь по умолчанию.

— Если хочешь так выразиться, то да. Но где вред? Кого обидело ваше молчание? Наверняка это действительно важно. Кто пострадает?

— Ты чертовски много хочешь, сынок. Я уже говорил тебе, что многим обязан «Барселоне». Больше, чем ты знаешь.'

«И я повторяю вопрос: кто пострадал? Послушайте, просто представьте на мгновение, что я еду на «Камп Ноу» и забиваю много голов. Это справедливое предположение, учитывая количество голов, которые я забил в «Монако». В «ПСЖ» меня это никогда не смущало, потому что они продолжали играть со мной на фланге, когда я — натуральная девятка. Ты это видишь.'

— Ложная девятка, — заметил я. — Я прекрасно это вижу.

'Возможно. Но ты сам сказал, что я все еще лучший игрок. Предположим, что в оставшуюся часть сезона я забиваю... скажем, десять голов. Как клуб пострадал? Или предположим, что я играю в эль-класико и забиваю всего один гол, и этот гол сравняет счет или, возможно, даже победный гол. Как «Барселона» пострадала из-за моего состояния? Предположим, что в результате они продают много рубашек. Допустим все это. Как «ПСЖ» пострадал от того, что «Барселона» получила прибыль от моего кредита?

«Предположим, я просто скажу «Барселоне», и пусть они решают».

— Ты знаешь, что это не сработает. Это большая компания, и у них есть правила большой компании. Не такие люди, как вы и Луис Энрике, решают все в таких больших клубах, как «Барселона». Уже нет. Это бухгалтеры, юристы, консультанты по вопросам управления и актуарии. Медицинские актуарии. Я подробно изучил, что может произойти. Не думайте, что я сам не мучился из-за этого. У меня есть. Медицинский актуарий — это врач, который оценивает риск, которому подвергается медицинская страховая компания, когда такие компании, как PSG или FCB, нанимают кого-то вроде меня. Врач с калькулятором и набором таблиц, который вообще ничего не смыслит в футболе, но делает ставку на то, должна ли его медицинская страховая компания выплатить компенсацию, если я, возможно, упаду посреди игры. '

— Я знаю, чем занимается медицинский актуарий, спасибо.

'Верно. Тогда вы знаете, как это работает. Никто не любит делать ставки на лошадь, если думает, что с ней что-то не так. Это все, о чем я прошу вас. Делайте ставку на человека, которого видите, а не на человека, которого не видите, — человека с дырой в сердце. Я уверен, мистер Мэнсон. Я чувствую это. Я не черепаха.

Я взглянул на свои наручные часы. Вскоре самолет должен был доставить нас в Испанию. И, похоже, теперь я должен был решить судьбу Жерома Дюма, не говоря уже о всей его чертовой семье и, возможно, — если верить Пауло Джентиле в коммерческих возможностях их совместного будущего — Беллы Маккиной тоже. Я, конечно, мог бы обойтись без этой ответственности.

— Я подумаю над тем, что вы сказали. И дам вам знать — ну, как только я приму решение. Утром, наверное.

Я взял бутылку Элайджи Крейга с подноса с напитками. Обычно я не пью спиртные напитки; с другой стороны, я редко испытываю страх за свою жизнь.

«Я переоденусь, потому что промок до нитки, а потом допью эту бутылку».


30

В то время, когда я был футбольным менеджером, мне приходилось принимать трудные решения. Кого исключить из команды; кому продать. Я помню, как мне пришлось сказать парню, который был моим капитаном в «Лондон Сити», что травма означает, что он никогда больше не будет играть за команду, и это, вероятно, будет означать конец его карьеры. Так оно и было. Помню, как потом я слышал, как он рыдал в болотах — он, настоящий закоренелый шотландский ублюдок. После этого он пристрастился к бутылке, и я несколько недель чувствовал себя дерьмово. Больше нескольких недель. Мне казалось, что я разрушил его жизнь, и с тех пор это оставило след на фарфоре моей души.

Но выбирать между двумя игроками было легко по сравнению с дилеммой, перед которой поставил меня Жером Дюма. Как вы решаете что-то подобное? Как ответить на вопрос, который может обернуться окончанием карьеры молодого человека? Было это, а потом весь лишний гребаный багаж, который он ухитрился прицепить к моему решению: детская школа в Пуэнт-а-Питр, больничное крыло в Ле Гозье, благополучие его брата, юридическая защита его отца, его юридическая практика двоюродного брата на Антигуа. Я сказал себе, что дыра в сердце — это одно, но мне нужно совсем не иметь сердца, чтобы запретить ему играть снова.

В каком-то смысле я даже восхищался им. Его решимость играть в эту игру любой ценой было чем-то, что я мог легко понять. Вы должны были передать это парню, идея отправить его близнеца для лечения была дерзкой и изобретательной, и как раз то, что сделал бы мой старый приятель Мэтт Дреннан. Конечно, тогда игра была другой, и это было всего десять или пятнадцать лет назад. Это правда, деньги изменили все. Жером был прав в этом. И почему можно скрывать истинную сексуальность ведущего голливудского актера, не называя имен, разумеется, и при этом как-то недопустимо скрывать что-то вроде ВСД? Почему от футбольных клубов ожидают более высоких стандартов, чем от киностудий? Я не понимаю. Вся эта чепуха от Лейбористской партии после так называемой «непристойной» телевизионной сделки Премьер-лиги, о клубах, не выплачивающих прожиточный минимум некоторым из своих сотрудников, меня очень разозлила. Почему, черт возьми, останавливаться на достигнутом? Почему бы не обложить клубы непредвиденным налогом и не отдать эти деньги чертовой Палестине или найти лекарство от лихорадки Эбола? Пизда. BPL — один из наших самых успешных экспортов, и в этом нет ничего непристойного.

Он также был прав насчет ВСД. Возможно, больше, чем он знал. Вероятно, он этого не осознавал, но всего неделю назад или около того я прочитал очень актуальную статью на спортивных страницах газет. Английский суд обязал «Тоттенхэм Хотспур» выплатить 7 миллионов фунтов стерлингов в качестве компенсации за ущерб многообещающей звезде молодежной команды Радвану Хамеду, у которого остановилось сердце через несколько дней после подписания своего первого профессионального контракта с клубом, с тех пор как он не мог жить независимо. Скрининг ЭКГ до того, как он подписал контракт, показал, что его сердце «ненормально», но врачи команды не остановили его от игры, в результате чего семья Хамеда подала в суд на «шпор» за халатность. Страховщики врачей возместили «шпорам» ущерб, но подчеркнули, что ни одна страховая компания не собирается даже одобрять возможность того, чтобы человек с дырой в сердце играл в первоклассный футбол. Дни, когда Аса Хартфорд мог провести целых пятнадцать лет на вершине карьеры, давно прошли.

К настоящему времени я был просто немного зол. Но это было хорошо. Мне нужно было немного разозлиться, чтобы сказать Жерому, что я не собираюсь участвовать в его обмане, и это было решение, которое мне всегда приходилось принимать. Потому что простой факт заключается в следующем: я многим обязан «Барселоне». Я всем им обязан. Это они взяли меня, когда никто другой не был готов дать мне шанс. И не забывайте об этом в спешке. Не в футболе. Несмотря на то, что я сказал Жерому, я знал, что мне придется принять решение в пользу клуба. Вот что такое верность. Я не мог решить иначе. Не через сто лет. Естественно, мне было очень жаль Жерома Дюма, но, как я это видел, у меня не было никакого реального выбора в этом вопросе. Выбор между клубом, взрастившим мои управленческие амбиции, и игроком, готовым безжалостно обмануть его любой ценой, был, если честно, вообще не выбором. Но от этого не стало лучше . Вот почему я схватил пузырек с анестетиком.

По правде говоря, большую часть времени я сидел в своей комнате с бутылкой и пытался придумать способ спасти что-нибудь из карьеры Жерома. Никому не нравится бросать кого-то на свалку жизни. Меньше всего я, который кое-что знает о свалке. Когда вы находитесь в тюрьме, вы понимаете, что свалка выглядит как шаг вперед по сравнению с тем, где вы сейчас находитесь.

Я мог бы позвонить кому-нибудь, с кем я мог бы обсудить это — возможно, моему отцу, — но сигнал на моем телефоне, как и ожидалось, отсутствовал. Так что я был один. И это самые сложные решения.

Я поспал пару часов, проснулся около четырех, принял душ и спустился вниз. Сумки Louis Vuitton все еще были свалены в холле, а близнецы лежали там же, где я их оставила, на диване, с выражением глубокой озабоченности и беспокойства. Я огляделся. Нож пропал, слава богу. Я прошел на кухню, сварил кофе Бонифьер и вернулся в гостиную. Оба близнеца в ожидании встали.

Я не видел смысла ходить вокруг да около, поэтому сделал глубокий вдох и сказал: «Я решил. Боюсь, ответ должен быть отрицательным.

— Я же говорил тебе, — сказал Филипп. — Он их человек, а не твой. Тебе не следовало доверять ему, Джей. Теперь что ты собираешься делать? Все кончено, слышишь?

Несколько секунд он злобно смотрел на меня, словно очень хотел меня ударить.

— Ублюдок, — сказал он. — Все, что вас волнует, — это деньги. Никому из вас нет дела до людей, которые играют в эту игру. Настоящие люди. И настоящие люди, которые от них зависят.

А потом он вышел.

— Извини, — сказал Жером. — Он расстроен, вот и все.

'Я вижу. Слушай, мне жаль. Но это так.

Он снова сел и уставился на свои руки. 'Да, я понимаю.'

— Вообще-то нет, я так не думаю. Я англичанин, но «Барселона» — этот клуб для меня как семья, Жером. И ты не лжешь своей семье. Я согласен со всем, что ты сказал мне прошлой ночью. Все это имеет смысл. Но я не могу смириться с тем, что если я позволю Филиппу пройти твое медицинское обследование, то сильно подведу клуб. Извините, Жером, но, боюсь, это слишком далеко.

Он молча кивнул.

Я сел, налил кофе и надеялся, что диван меня поглотит; либо так, либо водитель лимузина позвонит в дверь, и я смогу уйти. Я не очень люблю летать, но этого полета я очень ждала.

«Скажите, какой футболист Филипп?»

— Вы ведете вежливую беседу? Потому что сейчас я не очень вежлив.

«Развлеки меня. Какой он игрок? Защитник? Вратарь. Опишите его.

'Честно?'

«Вы, конечно, можете попробовать».

Жером усмехнулся. «Он прирожденный вингер, — сказал он. — Тоже хороший. Правоногий. Хороший распасовщик мяча. Его дальность передачи превосходна. Он издалека видит бреши в обороне. И он бегает с мячом почти так же быстро, как и без него. Очень сильный, очень быстрый и в очень, очень хорошей форме. Ну, вы сами видите, насколько он здоров. Если бы у него был более ранний старт в игре, он тоже мог бы стать профессионалом. Наверное, в топ-клубе. Вот почему ему было так легко принимать мои лекарства. Он уже выглядит соответствующе и у него хорошие навыки игры с мячом. Достаточно для камер. И, несмотря на то, что вы видели его с тех пор, как побывали здесь, он очень спокойный человек. Устойчивее меня.

«Так почему же он не начал игру раньше?»

— Возможности здесь, как вы, наверное, заметили, ограничены. Не то чтобы футбольные скауты приезжали на Гваделупу как нечто само собой разумеющееся, хотя, возможно, им следует учитывать способ, которым остров поставляет футболистов для сборной Франции. Кроме того, Филиппа всегда больше интересовала школьная работа, чем спорт. Он хотел поступить в университет, пойти своим путем. Мы никогда не были близнецами, которые всегда делали одно и то же. Когда мы жили вместе, он почти всегда пытался делать разные вещи от меня. А потом мы, конечно, разошлись. Что странно делать с близнецами. Но в некотором роде он не возражал. Никто из нас этого не сделал. Что делает нас гораздо более индивидуальными, чем вы думаете.

— А он учился в университете?

'Да. Он изучал сельское хозяйство в Университете Французской Вест-Индии и Гвианы на Мартинике. Оплачено мной, конечно. Сейчас он работает в Ассоциации производителей бананов Гваделупы и Мартиники».

— Ему это нравится?

'Не совсем. Только недавно он пожалел, что тоже не мог бы стать футболистом. И понять, что он упустил. Когда он увидел, как я живу в Париже — мои машины, моя квартира, моя девушка — я думаю, ему было довольно трудно принять все это на борт. Что могло быть, вы знаете?

'Я могу представить.' Я оставил незаданным вопрос, который хотел задать, а именно, спал ли он с Беллой Макчиной. «Это хорошо оплачиваемая работа? С банановой компанией?

— По местным меркам — да. Но не по французским меркам. Большая часть его денег поступает от меня. То, что я даю ему и моему отцу, позволяет им вести довольно хороший образ жизни здесь. Но для этого он хотел бы чаще приезжать во Францию и искать там работу».

— А он женат?

'Женатый?'

'Это верно. Ты знаешь? Женщина с кольцом на пальце и скалкой в руке.

'Нет. Послушайте, мистер Мэнсон, если все эти вопросы о моем брате вызваны тем, что вы собираетесь предложить ему занять мое место в «Барселоне» или «Пари Сен-Жермен» на постоянной основе, мы оба знаем, что это не сработает. Он никак не мог выдержать темп игры в Испании. Или, если уж на то пошло, во Франции.

— Думаешь, я этого не знаю? Я не настолько наивен, сынок. Это не то, что я предлагаю. Я же говорил вам, что не собираюсь участвовать в вашем весьма простительном мошенничестве; Точно так же я не собираюсь ничего рассказывать «Барселоне» о вашем VSD. Поскольку вы были только взаймы, я полагаю, это не их дело.

— Что ты собираешься им сказать?

— Вы можете оставить это мне, — сказал я, не имея ни малейшего понятия. «Но мне придется сказать еще кое-что ПСЖ, у которого есть ваш контракт, хотя я еще не совсем уверен, что именно». Мне нужно время, чтобы кое-что обдумать в своей голове».

— Меня уволят. Ты знаешь это. И я знаю это.'

'Это верно. Они, вероятно, будут. Настоящая хитрость будет заключаться в том, чтобы заставить их уволить вас по всем неправильным причинам.

— О чем, черт возьми, ты говоришь?

— Послушайте, Жером, кажется, я уже говорил вам, что знаю кое-что о том, как быть брошенным. Многое из того, что произошло, было моей собственной гребаной ошибкой, потому что я никогда не мог держать это на замке. Но поверьте мне, когда я говорю вам, что как бы низко вы себя ни чувствовали в настоящий момент времени, я чувствовал себя намного хуже. Вот почему, вопреки всему моему здравому смыслу, я полон решимости попытаться помочь вам.

«Если вы действительно хотите мне помочь, мистер Мэнсон, то позвольте Филиппу поехать в Барселону, чтобы пройти курс лечения».

— Думаю, тебе нужно прочистить свои чертовы уши. Я сказал вам, почему я не могу этого сделать. Итак, я предлагаю вам навсегда забыть о ФК «Барселона» и полностью довериться мне. Это верно. Какое-то время вам придется доверять мне в этом. Но сначала я задам тебе очень важный вопрос, на который мне нужен прямой, блядь, ответ.

'Слушаю.'

— Тогда вот. И подумайте об этом, прежде чем снова открыть свою ловушку. Футбол по-прежнему остается самым важным делом в вашей жизни? Не отвечай пока. Думаю об этом. Я не имею в виду все то дерьмо за пределами поля, которое приходит с тем, чтобы быть лучшим футболистом — сделки, одобрения и коммерческую чепуху — я имею в виду игру в футбол, чистую и простую. Это главное в жизни Жерома Дюма? Нет, хорошенько подумай, прежде чем отвечать. Субботний день и большой матч, в котором ты играешь перед пятьюдесятью тысячами болельщиков. Думать. Это то, что все еще поддерживает вашу лодку?

'Я не понимаю.'

— Это не сложный вопрос, сынок. Это действительно чертовски просто. Тебе действительно нравится футбол или перспектива стать черным Бекхэмом? Для вас важна гримерка или фотостудия? Спортивные страницы или разворот в G fucking Q ? Линимент или гель для волос? Вазелин или лосьон после бритья? Бандаж или костюм Армани? Куколки или ваши товарищи по команде? Рев толпы или визг какого-то мальчишки, которого ты надрал в задницу в ночном клубе? Играете в подхалимство или футси с проституткой? Потому что я не собираюсь тратить свое время, помогая вам, молодой человек, если все, чего вы действительно хотите в жизни, это помочь себе. Видите ли, я люблю эту игру и люблю людей, которые любят ее так же сильно, как я. Это единственные люди, ради которых я готов рисковать и идти на жертвы. Вы понимаете?'

'Да. Я люблю игру. Не представляю жизни без футбола. Без моих товарищей по команде. Не стоило бы жить. Это то, что поднимает меня с постели; и это то, о чем я все еще думаю, когда ложусь спать. Что мне снится, когда я сплю. Каждую ночь, с тех пор как я был маленьким мальчиком.

'Это правильный ответ. Это все, что я хотел услышать от тебя, Жером. Тогда очень хорошо. Прежде чем я расскажу вам еще что-нибудь о том, что у меня на уме, мне, безусловно, нужно будет поговорить с некоторыми людьми. Все, что я скажу на этом этапе, — не теряйте надежды. Не просто еще. Возможно, есть способ убедиться, что вы все еще можете играть в профессиональный футбол. Так что, пожалуйста, постарайтесь набраться терпения.


31

— Итак, позвольте мне прояснить ситуацию, — сказал Чарльз Ривель. — Вы нашли Жерома Дюма во французских Карибах, на прекрасном острове Гваделупа…

— Я вижу, ты никогда там не был, Чарльз.

— Ты нашел его. Но договор аренды, который мы заключили с «Барселоной», провалился. Почему? Я не понимаю. Вы привезли игрока обратно во Францию, не так ли?

— Да, он вернулся в свою квартиру здесь, в Париже.

— Но, конечно же, вы могли бы так же легко отвезти его в Барселону. В конце концов, они заплатили за самолет. Так почему же он сейчас не там, в Испании? Почему он не готовится на «Камп Ноу» к матчу с «Реалом»?

— Потому что я сказал им, что у него нервный срыв. И что он больше не хочет играть в Испании. Что на данный момент он хотел остаться во Франции. Но все это неправда. Они знают, что это не так. Но пока они довольны историей, которую я им дал. Дело в том, что я думал, что чем меньше людей знают настоящую причину, по которой он не будет там играть, тем лучше».

«Лучше для кого?»

— Для тебя и для него.

«Прости меня, Скотт, но разве все это не должно было быть нашим решением в «ПСЖ»? Мы отправили вас на поиски пропавшего игрока, а не на большую сделку. Это правда, что не было платы за перевод, но стоит ли напоминать вам, что каталонцы собирались платить всю зарплату Жерому Дюма? Которые не маловажны. Не говоря уже о плате за кредит в несколько миллионов евро.

Мы встречались за завтраком в ресторане отеля «Бристоль» в Париже, где «ПСЖ» любит вести свой бизнес. Самый дешевый номер в «Бристоле» стоит более девятисот евро за ночь, что делает бизнес максимально комфортным. Именно здесь спортивный директор клуба Леонардо заключил сделку с Эдинсоном Кавани, когда тот перешел из «Наполи» в июле 2013 года, за вознаграждение в размере около сорока восьми миллионов фунтов стерлингов, что на тот момент было рекордом Лиги 1. И именно здесь клуб заплатил Дэвиду Бекхэму, чтобы он остался, когда он играл за ПСЖ; в Императорском люксе, который стоит 14 500 фунтов стерлингов за ночь, что стоит гораздо больше, чем самый дешевый номер, в котором я сейчас остановился. Но тогда его вполне достаточно для игры в мини-футбол в помещении. Бекс столько стоил только за продажи своих рубашек. Было приятно снова оказаться в действительно хорошем отеле, но больше всего было приятно вернуться в страну, где серьезно относятся к еде. Особенно скромный круассан. С маслом, абрикосовым джемом и горячим кофе — это краеугольный камень цивилизованного завтрака.

— Поверьте мне, Чарльз, я оказал вам очень большую услугу. На самом деле огромная услуга. И я собираюсь сделать вам еще один. Когда я расскажу вам, что я сделал, вы захотите повысить мой класс до номера Дэвида Бекхэма и добавить бесплатный футбольный мяч.

'Ну, скажите мне. Слушаю.'

Так что я рассказал ему все — я даже рассказал ему о пистолете и убийстве в Севране — и было забавно наблюдать, как гладкая челюсть француза отвисла на шелковом галстуке Шарве.

— Господи Иисусе, — сказал он.

— Он тоже остается здесь? Я удивлен, что он может себе это позволить.

'Ты серьезно? Дюма использовал своего близнеца, чтобы обмануть наших врачей? И собирался сделать то же самое на «Камп Ноу»? Я не верю в это.

— Я совершенно серьезно. Это правда. Думаю, мальчика не зря зовут Дюма.

«Победа над «Челси» в Лиге чемпионов. Обгонять «Олимпик Лион» в Лиге 1. Это было бы хорошо для ПСЖ. Эти я понимаю. И я вижу, как все это хорошо для FCB. Но что из того, что ты мне рассказываешь, хорошо для ПСЖ? Позже мы поговорим о том, насколько это хорошо для игрока».

«Хотя это правда, что вы никогда не сможете продать Жерома Дюма, вы избежите каких-либо серьезных юридических проблем, которые могли бы легко и дорого закончиться, если бы Жерому и его близнецу удалось провернуть эту маленькую аферу. Например, вы могли быть привлечены к юридической ответственности перед FCB. Как и ваши медицинские страховщики, если у него возникнут какие-то проблемы во время матча. Как тот парень из «Тоттенхэма», у которого случился сердечный приступ? Радван Хамед? Это стоило страховщикам «шпор» большую часть семи миллионов фунтов стерлингов. Хотя я осмелюсь сказать, что они переложат эти расходы на клуб, когда будет выплачена следующая премия».

'Да я вижу.'

«Кроме того, учитывая тот факт, что близнецы, несомненно, проделали тот же трюк, когда он приехал сюда из «Монако», который, кстати, тоже понятия не имел о том, что происходит, это означает, что ваш контракт с Жеромом недействителен. Другими словами, вам больше не нужно платить ему. Таким образом, заработная плата игрока даже не входит в это. Вот как это хорошо для ПСЖ. Хотя я полагаю, что вам придется выплатить комиссию за аренду «Барселоне».

«Можем ли мы возместить комиссию за перевод с ASM?»

'Я сомневаюсь в этом. Это ваши врачи, не по своей вине, признали его пригодным для игры. Боюсь, именно поэтому медосмотры проходят под эгидой закупочного клуба, а не продавца. Я не юрист, но должен сказать, что это простой случай оговорки о невыплате долга. Пусть покупатель будет бдителен. Конечно, они не должны были знать, что у Жерома есть близнец. И, конечно же, ASM будет справедливо утверждать, что он их тоже обманул. Так что я не думаю, что для вас будет большая польза, если вы попытаетесь привлечь их к ответственности по закону.

— Я полагаю, мы могли бы подать в суд на Жерома Дюма, не так ли?

— Это только выставит вас и ваших врачей лопухами. А этого никто не хочет. Я бы подумал, что здесь лучше избегать судебных исков. Кроме того, не то чтобы он вообще не играл за клуб. И иногда хорошо играть. В первом раунде Кубка Лиги чемпионов, который вы играли против «Барселоны» в сентябре, он был лучшим игроком матча, помните? Во всех отношениях, кроме медицинского, он работал отлично. И легко мог бы продолжать это делать, если бы не юристы, врачи и медицинские юристы».

Ривел отхлебнул кофе и кивнул, пока я продолжал говорить.

— Увольте его во что бы то ни стало, Чарльз. На самом деле, я рекомендую вам уволить его. Но в прессе это не понравится, если причина, по которой вы избавляетесь от него и, возможно, даже рассматриваете судебный иск, заключается в том, что у него дыра в сердце. Прошу прощения за выражение, вы, ребята, выглядите бессердечными.

'Это правда.' Его глаза на мгновение сузились. — Ты мне все рассказываешь, Скотт, не так ли?

'Да. Все. Это гораздо больше, чем я рассказал своим друзьям в FCB. И я должен им так, как не должен тебе. Что напоминает мне. Я решил отказаться от бонуса. Плата за находку, которую предложил ваш катарский друг, если я найду мальчика.

'Почему? Насколько я помню, вы имеете право на льготную плату. Миллион евро. Так почему бы не взять его? Ты заслужил это. Вы сделали то, о чем мы просили.

— Потому что мне хорошо заплатили за то, что я сделал. И потому что я не люблю наживаться на чужих потерях.

«Разве не такова природа капитализма?»

'Возможно. Но есть разновидности проигрыша, когда капитализм должен спокойно стоять в своей технической зоне, засунув руки в карманы, просто наблюдая за игрой. И это один из них.

— Я думал, что он левша, а не ты.

'Он. Я не. И после того, что Лейбористская партия сказала об Премьер-лиге и ее телевизионной сделке, я никогда больше не буду за них голосовать. Я просто пытаюсь делать то, что здесь правильно, и, на мой взгляд, это то, что не имеет отношения к политике. Это подводит меня к причинам, которые, по моему мнению, вы должны сообщить прессе, когда увольняете его . И это очень важно, Чарльз. Не только для вас. Но для Жерома Дюма.

— А какое мне дело до него, Скотт? Этот ублюдок выставил нас дураками.

«Он никогда больше не сможет играть в футбол на самом высоком уровне. Из-за серьезного заболевания ему придется жить до конца жизни. Вот почему. Скорее всего, он продолжит жить совершенно нормальной, активной жизнью. Но, как мы оба знаем, медицинские актуарии имеют дело с цифрами, а не с людьми. И, чтобы быть справедливым к ним, всегда есть вероятность, что все это может стать гораздо большей проблемой». Я позволил этому впитаться на мгновение, а затем добавил: «Кроме того, он всего лишь ребенок. Как и большинство детей, он думает, что будет жить вечно. Откровенно говоря, это то, что сделал бы любой молодой игрок, чтобы продолжать играть. Что-то вроде того, что я сделал бы сам, если бы я был в его сапогах. Когда люди отчаянно пытаются вырваться из крайней нищеты, они делают это. Подумайте, как это будет звучать в такой газете, как «Либерасьон ».

— Когда ты так говоришь… — сказал Ривель.

— Чарльз, если бы вы видели, откуда он приехал — я имею в виду с острова Гваделупа. Это свалка. Но это свалка, полная красивых людей. Большинство из которых не имеет много денег и лишены возможности улучшить себя. Честно говоря, если бы вы знали, куда он отдает часть своих денег — в местные школы и больницы, — вы бы поняли, что он заслуживает какого-то будущего. Предпочтительно в футболе.

— Я думал, ты сказал, что он больше никогда не будет играть в футбол.

«Нет, я сказал, что он больше никогда не будет играть на самом высоком уровне».

— О, вы имеете в виду, что он может играть в другой лиге. Вообще-то, Скотт, я тоже не понимаю, как это сработает. Если только вы не позволите близнецам практиковать тот же обман с другой дубинкой. Чего не может быть.

— Вы позволили мне побеспокоиться об этом.

«По юридическим причинам PSG, безусловно, хотел бы, чтобы близнецы Дюма никогда больше не проделывали подобные трюки».

— И ты обязательно получишь это. Я гарантирую это. И они больше не будут проделывать никаких трюков. По крайней мере, не медицинского характера. Слушай, все, что мне нужно от ПСЖ, это уволить его, как я уже сказал. Я думаю, вы должны уволить его за неправомерное поведение. В частности, из-за политических комментариев, которые он сделал для прессы, которые вы считаете несовместимыми с его работой в ПСЖ. В частности, интервью, которое он дал Libération . Поверь ему на слово. Он коммунист, который защищает маоистскую революцию, не так ли? Как это влияет на владельцев вашей команды? Последнее, чего они хотят в Катаре, — это революция. Конечно, все будут думать, что это нечто большее. И тогда, возможно, вы сможете заставить своих пиарщиков намекнуть, что он был связан с какими-то плохими парнями в пригородах . Каким он был. Конечно, в долгосрочной перспективе репутации Жерома это ничуть не навредит. Гораздо лучше быть уволенным за плохое поведение, чем за дыру в сердце. На самом деле, я скорее думаю, что маоизм может даже понравиться его новым работодателям.

— Что вы имеете в виду под его новыми работодателями? Мы еще даже не уволили его.

— Но вы уволите его. Потому что ты должен. Потому что он больше не может играть для вас. Как я уже сказал, ваши страховые не позволят ему.

— Ради бога, Скотт. Почему у меня такое чувство, что меня во что-то вбрасывают? И кто его новые работодатели? Это не Лондон-Сити, не так ли?

— Нет, это определенно не Лондон-Сити. Ввиду того, что произошло, вы можете быть в этом абсолютно уверены.

— Да, я видел новости.

— Нет, это кто-то другой, Чарльз. И я разговаривал с ними час назад. До того, как я спустился сюда, чтобы позавтракать с вами.

'Так кто?'

'Я вам скажу. И я могу с уверенностью сказать, что если ты согласен со всем, что я тебе только что сказал, то я решил все твои проблемы, Чарльз. И Жерома. Не говоря уже об одной моей маленькой проблеме.


32

Скайп. На мой взгляд, это не факт, что звонки бесплатные, что они должны продаваться, а то, что они звонки, как видите . Каким-то образом, когда вы заключаете важную деловую сделку, вам нужно нечто большее, чем просто голос, уверяющий вас, что все будет так, как было обещано. Вы должны видеть лицо. Вот что значит оставаться на связи. Почти. День, когда вы сможете заключить сделку в Skype с помощью виртуального рукопожатия, станет днем, когда Skype действительно будет стоить 8,5 миллиардов долларов, которые Microsoft заплатила за него еще в 2011 году. Конечно, «лицо» — miàn zi — очень важно для Китайский, особенно в бизнесе, а это значит гораздо больше, чем уважение и знание своего места. Речь идет о вежливости, доверии и признании того, что время такого богатого человека, как Джек Конг Цзя, ценно и что он всегда может вести дела с кем-то еще.

«Спасибо, что ответили на мой звонок, мистер Кун Цзя. Я знаю, что вы очень занятой человек.

Он сидел в комнате, которая была почти полностью белой и резко контрастировала с черным небом и неоновыми огнями Шанхая, и я мог видеть через окно позади него. Его татуированная рука была увешана браслетами и амулетами. На его шее был акулий зуб, которого было достаточно, чтобы напомнить мне, что этот человек может быть опасен. Редкий миллиардер не имеет лишних зубов.

— И спасибо за ваш добрый подарок, мистер Мэнсон. Откуда вы узнали, что я так люблю киноафиши?

— Сэр, это статья о вас в журнале «Форбс ».

— Да, но с твоей стороны было очень умно знать, что мне больше всего нравятся постеры фильмов о Джеймсе Бонде. И что британского плаката «Доктор Ноу» у меня еще не было».

— Я заметил, что вы вложили средства в последний фильм о Бонде, сэр. Это было в титрах фильма. Поэтому я предположил, что вы можете быть фанатом, как и я. Боюсь, это просто удача, что я выбрал именно его. Хотя, поскольку он встречается особенно редко, возможно, было разумным предположить, что у вас его может и не быть.

Редкий и к тому же дорогой. Плакат обошелся мне в 5000 фунтов стерлингов. Это были первоначальные затраты на ведение бизнеса с Jack Kong Jia.

— Я рад, что вы позвонили, мистер Мэнсон. Я думал о вас. Особенно в свете того, что произошло сегодня.

'Что случилось?'

— Вы не видели новостей?

— Я в Париже, сэр. Я не обращал особого внимания на новости. А здесь еще довольно рано.

Виктор Сокольников найден мертвым в своем имении в графстве Кент. Похоже, его убил Кремль».

'Ой. Я понимаю. Нет, я не знал. Иисус.'

Сотни мыслей на секунду заполнили мой разум; мысли о Викторе и нашем совместном пребывании в Лондон-Сити; забота о своей семье; и знак вопроса об управлении важным футбольным клубом. Что должно было случиться с командой, которую Жоао Зарко и я помогли взрастить?

— Я сейчас смотрю это в новостях по телевидению. Но тогда мы впереди вас здесь. Мы получим все раньше, чем вы».

— Так что я верю. Сэр, насчет тех двух футболистов, которые должны были приехать в Китай, чтобы присоединиться к вашему клубу.

Чад Йекини и Джордж Мбома. Да, жаль, что они решили не приехать. Мы, конечно, могли бы их использовать. Через три недели предстоит большой матч с «Шанхай Тайшань». Не то чтобы они были здесь к тому времени, конечно. Они собирались приехать только в конце европейского сезона. Но все-таки приятно мечтать, не так ли?

— Могу я спросить, какие деньги вы были готовы заплатить им?

— У каждого из них был трехлетний контракт на двести тысяч фунтов в неделю.

'Христос.'

«Плюс все, что они могли бы сделать из своих прав на изображение. Под моим руководством, конечно. Что тоже было бы очень много. Игроки CSL очень востребованы, чтобы продавать почти все в Китае. Особенно когда они играют в топ-клубах».

«Я не знал, что игрокам в Китае так много платят».

«Китайская Суперлига станет самой богатой в мире, мистер Мэнсон. Вы можете поверить мне на слово.

— Что бы вы сказали, если бы я сказал, что могу заменить их обоих? А к твоему матчу с Пекином? Если бы я сказал, что один из них очень далек от конца своей карьеры, в то время как в тридцать семь лет Чад Йекини очень близок к концу своей карьеры. Я полагаю, вы слышали о Жероме Дюма. Ему всего двадцать два.

«Дюма. Конечно. Он топ-игрок. Он играет за «Пари Сен-Жермен», не так ли? Но я читал на спортивных страницах, что теперь он в аренде в «Барселоне».

'Уже нет. Кредит не пройдет. Я случайно знаю, что ПСЖ собирается его уволить. Среди прочего, за его маоистские революционные взгляды».

Мистер Цзя рассмеялся. «Вряд ли это проблема здесь, в Китае. Несмотря на то, что произошло во время Культурной революции, многие люди в этой стране все еще почитают Председателя Мао. Так что он может играть за нас, вы это предлагаете?

— Если вы согласитесь отказаться от его медицинского обслуживания, я могу гарантировать, что смогу доставить его в Шанхай, сэр. И получить его подпись на контракте к концу недели.

— Вы меня очень интересуете, мистер Мэнсон. А другой игрок?

— Его идентичный брат-близнец. Не такой знаменитый, как Жером. Но он отличный футболист. Вот почему я предлагаю вам их оба как два по цене одного.

'Хм.'

— Я прав, полагая, что близнецы считаются в Китае признаком удачи и удачи, не так ли?

'Ты. Они особенно ценятся в спорте. Многие китайцы даже прикасаются к ним на удачу».

«Тогда их права на изображение должны дорого вам стоить».

'Это правда. На самом деле, я знаю только ту марку, которую мог бы заинтересовать в их использовании. Однояйцевые близнецы, говорите?

— Как две капли воды, сэр.

— Есть марка сигарет под названием «Джемини». Сделано Шанхайской табачной компанией. Которым я владею. Мы могли бы использовать их для продажи сигарет Gemini. Или Двухпенсовик. Это интернет-компания, которой я также владею. Гораздо дешевле, чем у Tencent, нашего основного конкурента».

— Ты можешь использовать их для чего угодно. Мне кажется, что маоизм Жерома поверхностен».

— Очевидно, я должен спросить. Что случилось с Жеромом Дюма, если вы хотите, чтобы я отказался от его медицинского обслуживания? Я предполагаю, что это настоящая причина, по которой ПСЖ хочет избавиться от него. И почему он не едет в Барселону».

«Дело не в том, что Жером недостаточно хорош для «Барселоны». Он. Я думаю, вы обнаружите, что он на самом деле играет на самом высоком уровне. Советую взглянуть на матч первого раунда кубка ПСЖ с «Барселоной» в сентябре прошлого года. Жером Дюма был лучшим игроком матча. Но с тех пор было обнаружено, что у него ВСД. Дыра в его сердце. И теперь ему трудно получить разрешение на игру от клубных страховых компаний».

— Я знаю, что это такое.

— Между прочим, другой близнец, Филипп, — он в порядке. С ним все в порядке.

«ВСД встречается гораздо чаще, чем люди думают. Смешно, что люди думают, что ты умрешь из-за крошечного дефекта вроде дырки в сердце. В Китае почти три миллиона человек страдают этим заболеванием. И которые живут совершенно нормальной жизнью.

'Я рад, что вы так думаете.'

«Но из-за того, что я сказал вам, что у меня есть дыра в сердце, вы думаете, что можете привести мне игрока, который недостаточно хорош для «Барселоны»? Возможно, вы рассчитывали, что это сделает меня слабым?

— Не слаб, сэр. Понимание. Сочувствующий, наверное. И я должен тебе, помнишь? После моей глупой ошибки в прошлом месяце, которую вы были достаточно великодушны, чтобы временно не замечать? Мы договорились, что должны найти какую-нибудь услугу, которую я мог бы оказать вам, чтобы загладить мою ошибку. Я бы скромно предположил, что это все. Несмотря на свое состояние, которое, как вы говорите, неважное, Жером Дюма по-прежнему остается топ-игроком. Также у меня сложилось впечатление, что в любой команде он и его двойник сделали бы две трети очень грозной атаки. Возможно, достаточно, чтобы выиграть китайскую Суперлигу. Но если вы не согласны, то, возможно, мне придется лететь в Китай и искать другого владельца команды, который сможет дать этим молодым людям шанс. Кто мог не заметить такую неудобную вещь, как небольшой порок сердца.

'Хм. И это только что выяснилось?

'Боюсь, что так.'

«Что не так с врачами во Франции и Испании?»

— Я не думаю, что виноваты врачи, сэр. Они консультируют страховые компании.

Китайский миллиардер сделал паузу и задумался. Это еще одна хорошая вещь в Skype. Вы знаете, когда пора заткнуться и позволить тишине быть вашим другом.

Затем я сказал: «Когда мы встретились, вы сказали, что думали, что, вероятно, шанхайский футбольный клуб «Тайшань» наложил на меня швы, не так ли?»

'Да. Это было. У меня есть очень хорошая информация на этот счет.

— Было бы неплохо получить хоть какую-то отплату, не так ли? Чтобы приклеить его к этим ублюдкам. Я хотел бы получить часть этого сам.

«Это было бы блестяще», — сказал г-н Цзя. — Вы действительно думаете, что это может сработать, мистер Мэнсон?

'Да.'

«Я не прошу вашего оптимизма, мистер Мэнсон. Мне нужно ваше честное, трезвое мнение профессионального футбольного менеджера. Теперь никаких сентиментов. Что говорит вам ваш собственный опыт?

— Это не без риска, сэр. Я думаю, что шансы на то, что с мальчиком случится что-то серьезное, примерно пятьсот к одному. Но шанс один к пятистам, вероятно, слишком высок для европейской медицинской страховой компании, чтобы рискнуть. Выплаты слишком велики, когда дела идут грушевидно».

— Поверьте мне на слово, мистер Мэнсон. Пятьсот против одного? Это очень заманчивые шансы для китайца. Это хорошая ставка. Все остальное — это верная вещь, и их не существует. Игрок может сделать хет-трик в одной игре, а в следующей сломать ногу таким образом, что это навсегда завершит его карьеру. Как застраховаться от подобного? Вы не можете. Еще нет. Возможно, через несколько лет мы сможем измерить плотность костей и оценить вероятность того, что игрок сломает конечность в подкате, и что тогда мы будем делать? Любой спорт содержит риск. Вот почему нам нравится его смотреть».

Я дал ему подумать еще немного.

«Честно говоря, сэр, я думаю, что близнецы Дюма могли бы стать важной фигурой для любой китайской команды. Особенно девять драконов. Возможно, лучше всего будет, если вы встретитесь с ними и со мной, а затем, если вы согласны, мы могли бы заключить контракт на один год. Мы видим, как все работает».

— Ты имеешь в виду: пососи и посмотри.

'Что-то вроде того. И, конечно же, Шанхай Тайшань не ожидал такого. Не на этой стадии европейского сезона. Все лучшие игроки имеют контракты в Европе до конца нашего сезона. Итак, представьте, если бы пришли братья Дюма, и вы победили бы Шанхайский Тайшань. Вы можете себе это представить?

«Просто посмотреть на выражение лица Сюй И Нина. Я бы дал миллион долларов за такой момент».

Я предположил, что Сюй И Нин, вероятно, был владельцем футбольного клуба «Шанхай Тайшань» и заклятым конкурентом господина Цзя в бизнесе.

— Тогда, похоже, у нас есть сделка. Потому что я не могу поверить, что деньги могут остановить это. В конце концов, миллион долларов — это плата за четыре недели для этих мальчиков.

— Да, у нас есть сделка.

— Рад это слышать, сэр.

— Могу я спросить, что вам это дает, мистер Мэнсон? Вы представляете этих близнецов как агент? Вы возьмете часть их гонорара? Где здесь твой интерес? Я хотел бы знать, пожалуйста.

— Я не получу ни пенни ни от одного из них, сэр. У них есть футбольный агент, но он не в теме. Дело в том, что это я обнаружил, что у Жерома ВСД. И я чувствую себя немного виноватым из-за этого.

— Все это ваша заслуга. В Китае говорят, что бескорыстный может быть бесстрашным».

— Да, ну, вот еще что, а также тот факт, что, как я уже говорил, я должен вам большую услугу.

— Хорошо, что вы это понимаете. И если мы это проверим, вы обнаружите, что я не неблагодарна, мистер Мэнсон. Он ухмыльнулся. — Потому что ты абсолютно прав, конечно. Ненавижу этих ублюдков из Шанхайского Тайшаня. Я молчал о том, что случилось со мной и с тобой. Но ты прав — мы должны отомстить. И мне будет приятно, если мы их победим. Любить это.'

Я ухмыльнулся, узнав отголоски того, что Кевин Киган сказал о «Манчестер Юнайтед», когда он еще был менеджером «Ньюкасл Юнайтед» в 1996 году.

'Что?' он спросил.

— Я только что кое-что понял, сэр.

'Что это такое?'

«Как сильно ты любишь свой футбол. Вы настоящая сделка, сэр. И никакой ошибки.

«Слово такого человека, как вы, мистер Мэнсон, я воспринимаю как настоящий комплимент».

Как только разговор по скайпу закончился, я включил телевизор, чтобы посмотреть репортаж Sky News о смерти Виктора Сокольникова. Все его пятьсот акров загородного поместья в Хайте были оцеплены полицией, в то время как правительственные ученые-ядерщики обыскивали дом бедного Виктора на наличие радиоактивных материалов, хотя это казалось просто мерой предосторожности, поскольку тележурналист уже передал слух о том, что украинский миллиардер был убит. найден зарубленным мечом — кинжалом , которым на Руси охотятся на медведя.

Я составил электронное письмо жене и взрослой дочери Виктора, но не отправил его — не был уверен, уместно ли электронное письмо в данных обстоятельствах; позже я написал письмо и отправил это вместо него, а потом пошел завтракать с Чарльзом Ривелем из ПСЖ.


33

После завтрака я пошел по магазинам, купил Луизе подарки в «Галери Лафайет» — я, конечно, чувствовал себя виноватым, — отнес их обратно в отель «Бристоль», а затем на метро отправился в Севран-Бодот, чтобы встретиться с матерью Джона Бена Заккаи. Это был пятнадцатилетний футбольный вундеркинд, которого я впервые увидел играющим на искусственном поле рядом со спортивным центром имени Алена Савари. С тех пор, как я встретил его, я поддерживал связь с ним через What'sApp, и мы стали друзьями. Теперь я собирался стать его покровителем и благодетелем.

Я глубоко задумался над тем, что сказал мистер Цзя, как бескорыстный может быть бесстрашным. Я решил сделать это своим правилом во всех отношениях с мадам Заккай и ее сыном. Правда заключалась в том, что я мог бы кое-что приобрести для себя, если бы подчинился своему инстинкту, который должен был отвезти мальчика и его мать в Ла-Масию — по-английски это означает «фермерский дом», так часто называют фермера. молодежной академии ФК «Барселона» — и там, чтобы познакомить молодого Джона с Жорди Роурой и Аурели Альтимирой, которые, несомненно, увидели бы в мальчике то же, что и я: потрясающий футбольный талант.

Но какая-то часть меня могла поспособствовать этому представлению, чтобы наверстать упущенное перед FCB за разочарование, которое я увидел на лице Жасента, когда сказал ему, что Жером Дюма не придет в клуб после все. Потому что именно это я планировал сделать с того момента, как увидел, как Джон Бен Заккай играет в футбол, и почувствовал, как мое сердце екнуло. Было ли это похоже на то, когда Боб Бишоп отправился в Белфаст и обнаружил пятнадцатилетнего гения по имени Джордж Бест — мальчика, которого местный клуб «Гленторан» ранее отверг как слишком маленького и легкого?

Иногда единственный способ убедиться, что вы поступаете правильно, — это когда ваши действия идут вразрез со всем, что вам дороже всего; и когда вы знаете, что есть люди, которых вы называете хорошими друзьями, которые могут подумать, что то, что вы делаете, было нелояльным и актом неблагодарного предательства.

Пару дней спустя и за мой счет мы втроем — Сара Бен Заккай, Джон и я — вылетели из Парижа в Мадрид, чтобы провести встречу, которую я назначил для нас с «Реалом» и менеджером «Кадет А». .

Реал Мадрид Сити, занимающий площадь около 1067 гектаров и расположенный недалеко от аэропорта Мадрид-Барахас, является, вероятно, самым передовым спортивным тренировочным центром в мире. Это не преувеличение. Комплекс Valdebebas Park, спроектированный архитектором Карлосом Ламелой, в десять раз больше, чем старый спортивный городок «Реал Мадрид», и в сорок раз больше, чем Сантьяго Бернабеу. Неудивительно, что это стоило почти полмиллиарда евро.

Из аэропорта мы поехали прямо к объекту и через три уровня безопасности, возможно, поэтому местные жители больше знают его как секретный город. Группы болельщиков стояли на кольцевой развязке рядом с автострадой и заглядывали в нашу машину, когда мы приближались к главным зданиям, надеясь мельком увидеть их футбольных героев. Убежденные, что мы принадлежим к клубу, некоторые из них даже махали нам рукой. Джон помахал в ответ.

«Они будут делать это только для тебя, очень скоро», — сказал я Джону. — Это если все пойдет так, как я думаю.

— Это фантастика, — сказал Джон. — Не могу поверить, что мы действительно здесь. Это место выглядит потрясающе — как храм футбола».

— Это справедливо, — сказал я. «Но никогда не называйте это место духовным домом футбола. Ни какой другой, кроме Лондона. Понял? И особенно Freemason's Arms, паб в лондонском районе Ковент-Гарден. Потому что именно здесь правила футбола были установлены первой футбольной ассоциацией еще в 1863 году. Если есть что-то, что меня раздражает, так это когда невежественные глупцы говорят о таких местах, как Бразилия, Испания или Италия, как о духовной родине футбола. Это просто ерунда. Игра, в которую мы сегодня играем, — английская игра, и никогда не забывай об этом, сынок.

— Понятно, мистер Мэнсон. Джон ухмыльнулся мне в ответ. — Но я все еще не могу поверить, что мы здесь.

— Я тоже не могу, — сказал я, едва ли желая объяснять пятнадцатилетнему подростку, почему я так двойственно ощущаю себя там, в Мадриде. Вряд ли было бы справедливо сказать ему, что для меня это было все равно, что перейти на другую сторону на войне или стать католиком после многих лет богослужения в протестантской церкви. Не то чтобы я переходил на другую сторону — просто пытался сделать что-то, что было в интересах Джона, а не в моих собственных.

— Возможно, мы встретим Мартина Эдегора, — сказал Джон.

«Разве ты не хочешь встретиться с Криштиану Роналду?» Я сказал. — Или Тони Кроос?

«О, конечно, но Мартин — это тот, кем я мечтаю стать, понимаете? Ему всего шестнадцать. Самый молодой парень, когда-либо игравший за свою страну. Он только что подписал контракт с «Реалом». А теперь он в резерве, им управляет Зинедин Зидан, и он зарабатывает пятьдесят тысяч евро в неделю. Я имею в виду, это мечта любого ребенка, не так ли?

Я должен был признать, что все это звучало довольно хорошо и убедило меня в том, что, возможно, Мадрид все же лучший выбор, несмотря на мои сомнения относительно того, что я делаю.

Мы припарковались перед вестибюлем, который был похож на вестибюль очень современного отеля, где нас встретили люди из молодежной академии, которые провели нас в «белый дом» — место, отведенное для молодежных команд. Здесь было несколько раздевалок и семь полей, каждое со своей трибуной и такой же натуральной травой, как и на поле Сантьяго Бернабеу, привезенной из Голландии. Или так нас проинформировали.

Я пожелал мальчику удачи и оставил его переодеваться, а Рауль Серрано Кеведо из отдела по связям с общественностью клуба провел нам с мадам Заккай экскурсию по главному зданию.

Это гигантское Т-образное здание огромно и содержит раздевалки, спортивные залы, классы, конференц-залы, офисы, бассейн гидротерапии и медицинский центр, зону для прессы и т. д. по обеим сторонам комплекса. Десять футбольных полей с травяным покрытием и покрытием AstroTurf окружены трибунами и вмещают более 11 000 зрителей.

После экскурсии Рауль отвел нас в кафе-ресторан La Cantera. Это был красивый добродушный мужчина в синей рубашке с галстуком и синем стеганом пиджаке, а его английский был безупречен. Через огромные окна друзья и семьи игроков могли наблюдать за тренировками на близлежащих полях; Однако представителям общественности было запрещено смотреть. Все было из матовой стали и белого дерева. Официант принес нам кофе, свежевыжатый апельсиновый сок и вкусный морковный пирог без сахара.

«Честно говоря, это самый удивительный тренировочный комплекс, который я когда-либо видел», — сказал я Раулю Кеведо. «Я останавливался в некоторых пятизвездочных отелях, которые были не так хороши, как это место. На самом деле, я думаю, что только что это сделал.

Рауль кивнул. — Мы долго сюда добирались, но нам здесь нравится, — скромно сказал он.

— Вам, должно быть, нравится приходить сюда работать.

'Я люблю это. Каждый день, когда я приезжаю, я говорю себе, что я самый счастливый парень в мире».

По понятным причинам мой приезд был запланирован так, чтобы я не увидел настоящую тренировку. На всякий случай. Мы смотрели, как комплектовщик собирает бутсы каждого игрока с того места, где они чуть раньше оставили их у двери в раздевалку.

— Но ведь все, кто здесь работает, думают так же, — сказал Рауль. — Даже он. Китман. Если бы мы попросили его, он, вероятно, сделал бы эту работу даром. Он покачал головой. — Вообще-то он, вероятно, заплатил бы нам за работу. Многие парни так бы и поступили. Вот что эта команда значит для людей».

Я кивнул. 'Я понимаю.'

«Тяжело смотреть на это место и не верить, что в этом году ты не выиграешь одиннадцатый титул в Лиге чемпионов».

«Исходить от человека с вашими связями в Барселоне — это действительно высокая похвала, мистер Мэнсон».

Мы пошли посмотреть игру — команда «Реал Мадрид» Кадет А против команды Кадет Б. Джон играл за четверку, что является суровым испытанием для пятнадцатилетнего подростка. Я нервничал за него, так как хотел, чтобы он преуспел. Джон не пытался хвастаться, что случается со многими детьми, но он был очень силен и изобретателен в обращении с мячом, и когда он забил гол вратарю из-за пределов штрафной, я знал, что он, вероятно, заработал его золотой билет.

Почти сразу после того, как мяч оказался в воротах, нас нашел Сантьяго Солари из команды «Кадет А». Сантьяго, которого в шутку прозвали маленьким индейцем, был высоким, властным аргентинцем, вероятно, моего возраста. Еще в начале века Солари был эффективным полузащитником «Атлетико», а затем «Реала», прежде чем завершить свою игровую карьеру в миланском «Интере». Но, как и Зидан, с которым он играл — Солари отдал мяч Зидану, когда тот забил тот знаменитый чудо-гол в победе «Реала» над леверкузенским «Байером» со счетом 2:1, — он решил прийти и тренировать «Реал». И когда вы увидели секретный город, было легко понять, почему.

— Где, черт возьми, ты нашел этого ребенка? Сантьяго получил образование в Стоктонском университете в Нью-Джерси, США, и его английский был не хуже моего испанского. — Он превосходен.

— Так вы возьмете его? Я сказал.

'Вы с ума сошли? Конечно, мы возьмем его. Он лучший парень, которого я когда-либо видел с тех пор, как впервые увидел, как Лионель Месси играет за ваших кадетов в FCB. Я никогда не видел мальчика, который бы лучше контролировал мяч, чем он. Баланс, ловкость, уверенность и яростный бросок. И тем более он сильный. Очень сильный. Он может смешивать его с лучшими из них. С таким телосложением он мог бы играть за первую команду в течение двух лет. Как Мартин Эдегор. Я просто не понимаю, как он не был ни на чьем горизонте. Тридцать разных клубов боролись за подпись Мартина».

— Он еврей, вот почему, — сказал я. «После «Шарли Эбдо» сейчас не так просто быть евреем в Париже. Большинство французских евреев не поднимают головы или даже уезжают. И кто может обвинить их?'

— Еврейский, да? Тогда он мог бы стать лучшим игроком-евреем со времен Хосе Пекермана». Сантьяго погрозил пальцем, видя, что я ничего не понимаю. «Аргентинский игрок. Тренировал сборную на чемпионате мира 2006 года».

Мать Джона, Сара, начала плакать, когда я сообщил ей хорошие новости. Я взял ее руку и сжал ее.

«Все это означает, что вы можете уехать из пригородов », — сказал я. — Что вы с Джоном можете приехать и жить здесь, в Мадриде. Вам здесь понравится. Что тебе не нравится?

— Конечно, — сказал Сантьяго. «Вы полюбите Мадрид».

— Слава богу, — сказала она.

— Пойдем со мной, пожалуйста, — сказал Рауль. — Я попрошу кого-нибудь показать вам место, где живут семьи.

Они встали и пошли за кем-нибудь из жилого крыла, чтобы показать мадам Заккай, где она теперь будет жить.

— Но я не понимаю, — сказал Сантьяго. — Ты игрок «Барсы», Скотт. По крайней мере, ты был таким до того, как отправился в Лондон-Сити. Почему вы привели его к нам, а не к каталонцам? У них есть отличная собственная молодежная академия. Знаете, я до сих пор наполовину уверен, что это какая-то жестокая шутка. Что ты все-таки собираешься отвезти его в FCB.

— Вы можете подписать его сегодня днем, если хотите, — сказал я. — Его мама здесь. И мне дать ему совет. Так что вперед, заключайте договор. На самом деле я настаиваю на этом. Но я не его агент. У него нет агента. Еще. Но он скоро будет. Как только вы его подпишете, я позвоню Темпест О'Брайен в Лондон и поручу ей с этого момента заботиться о его интересах. Однако, как вы знаете, я не зарабатываю деньги, находясь здесь. И я не собираюсь, поэтому, пожалуйста, не портите мне это предложением. Возможно, вы сможете покрыть мои расходы, и мы расстанемся.

Сантьяго кивнул.

— Но вы так и не объяснили, зачем привели его сюда, к нам. Значит ли это, что вы поссорились с «Барселоной»? Пожалуйста. Я хотел бы знать.'

— Нет, я с ними не поссорился. И если вы не возражаете, я бы хотел, чтобы так и осталось. Мой приезд сюда, в Мадрид, Джона Бена Заккая должен оставаться конфиденциальным.

«Сейчас я озадачен больше, чем когда-либо. Нет денег. Никаких похвал. Я не понимаю.

«О, я думал взять его на «Камп Ноу». Поверьте, мне это далось нелегко. Полагаю, я хотел убедиться, что то, что я делаю, правильно для мальчика, а не для меня. Я не был бы в этом уверен, если бы подчинился своему первому побуждению, которое заключалось в том, чтобы отвести его к моим друзьям в Барселону. Меня бы это обеспокоило, понимаете? Мы рождаемся эгоистичными, и игра в футбол побуждает нас быть такими. Быть племенем. Чтобы победить любой ценой. Я окружен этим. Заразился этим. И это все очень хорошо, но не это делает нас людьми. Наверное, я хотел проверить, осталось ли это во мне, совершить акт чистого альтруизма».

'Я понимаю. По крайней мере, я думаю, что вижу.

«Можно сказать, что удовольствие от того, что я помог этому парню попасть в футбол, является для меня достаточной наградой. В моей жизни не так много места для религии, Сантьяго. Может быть, делать что-то подобное — это вся религия, которая действительно нужна».

«Расплата. Я понимаю.'

— Нет, дело не в том, чтобы расплатиться. Я полагаю, речь идет о предоплате. Я думаю, что игре нужно немного этого прямо сейчас. Не так ли? Будет ли она продолжать оставаться той игрой, которую мы знаем и любим? Я читал бедняге в машине лекцию о важности признания прошлого игры, но будущее еще важнее. Это может показаться фальшивкой, если речь идет о таком богатом человеке, как я, но когда мы подумаем о людях, которые вкладывают деньги в игру — катарцах, Эмирейтс, Глейзерах, Джонах Генри, Ортегах, Пино, Абрамовичи — это только кажется, что дело в деньгах и ни в чем другом. Кажется, это все, что люди понимают под словом «инвестиции». Но должны быть инвестиции другого рода — инвестиции в будущее. Мы должны что-то сделать для того, чтобы футбол был таким, каким мы хотим его видеть, а не для того, какой он есть. Как только я увидел этого мальчика, я понял, что больше всего я боялся, что он каким-то образом проскользнет через сеть и останется незамеченным. Что было бы огромной потерей для игры. В конце концов, вам не обязательно быть фанатом «Манчестер Юнайтед», чтобы оценить Джорджа Беста; или культ , чтобы оценить мастерство Лионеля Месси. Кто знает? Возможно, однажды Джон Бен Заккай сделает что-то подобное для многообещающего мальчика, которого он заметил. Я хотел бы так думать.

Сантьяго кивнул.

-- Вот все это, -- сказал я, -- а еще вот что: в последнее время я веду себя как дерьмо. Ты знаешь? С женщинами? Ну, вы можете извинить меня и сказать, что я мужчина и иногда веду себя как любой другой мужчина. Но я, похоже, не могу удержаться от этого или даже признать это — по крайней мере, без того, чтобы не причинить кому-то вреда. Так. Вы можете сказать, что привезти Джона Бена Заккая сюда, к вам, ребята, — это мое покаяние. Вот так я снова смотрю на свое лицо в зеркале. Вот так мне удается жить с собой. Есть ли в этом какой-то смысл?

«Скотт. Я католик. Меня назвали в честь святого Иакова Великого. Первый ученик и покровитель Испании. То, что вы говорите, имеет для меня абсолютный смысл.

«Конечно, теперь, когда я здесь, я знаю, что все-таки был прав, приехав в Мадрид. Это потрясающее место».

Мы пожали друг другу руки, потому что в футболе, особенно в Испании, я рад сообщить, что это по-прежнему важно.


34

Лондон был холодным, серым и влажным, что меня вполне устраивало. Какое-то время мне надоело жить на чемоданах. Я просто хотел задернуть шторы, включить телик и остаться дома на недельку. «Челси» лидировал в Премьер-лиге — Хосе был в своей самой блестящей провокационной форме за всю историю — «Арсенал» был третьим, а «Лондон Сити» находился в зоне вылета. Несмотря на отчаянные трудности «Сити», было приятно вернуться домой, даже если это означало поездку в независимую регулирующую комиссию FA для слушания моего предполагаемого неправомерного поведения.

Штаб-квартира FA раньше находилась на Сохо-сквер, а до этого — на Ланкастер-Гейт, но с августа 2009 года она находится на Уэмбли. Покинуть восьмиэтажное здание у Ланкастер-Гейт обошлось FA в 5 миллионов фунтов стерлингов, немалая сумма, учитывая 10 миллионов фунтов стерлингов, которые уже потребовались для переезда, и в то время, когда FA изо всех сил пыталась найти спонсора. Но с другой стороны, FA всегда умела тратить деньги и обдирать футбольных фанатов. Почему еще полуфиналы Кубка Англии теперь проходят на «Уэмбли»? Конечно, чтобы заработать денег для ФА, и к черту затраты и неудобства для болельщиков. Но они даже не могут найти спонсора для Кубка Англии, так как контракт с Budweiser закончился. Несмотря на все хорошее, что делают эти ублюдки, домом для английского футбола все еще может быть масонское оружие в Ковент-Гардене. Кажется, что с 1863 года мало что изменилось в том, как думают эти головорезы. Единственное, чем они лучше ФИФА, так это то, что они, вероятно, слишком глупы, чтобы быть коррумпированными.

Уэмбли. Всякий раз, когда я думаю об этом сейчас, я думаю о Мэтте Дреннане, который повесился на Уэмбли Уэй, потому что он не мог вынести быть вне игры. Это и многое другое — выпивка, таблетки, депрессия, развод. Беда в том, что когда мы играем в футбол профессионально, мы слишком молоды, чтобы понимать, насколько нам повезло. К сожалению, к тому времени, когда мы осознаем, насколько нам повезло, уже слишком поздно, и мы находимся на пороге выхода на пенсию. Футбол — самый жестокий вид спорта. Я смотрел по телеку передачу о пчелах, и то, как трутней выгоняют из ульев в конце сезона, напомнило мне, как мы относимся к футболистам, которые так же, как считается, пережили это. Дроны улетают и пытаются понять, что с собой делать, но в итоге результат всегда один и тот же; они умирают. Футбол почти так же плох.

Я поехал на Уэмбли в своем Range Rover. Вы знаете, как выглядит это место снаружи: это большой современный стадион с завышенными ценами и ручкой для переноски, как у корзины для покупок в местном Tesco. Вы достаточно часто видели, как Англия играет вничью 2–2 со Швейцарией или 1–1 с чертовой Украиной. Слава Богу за Фрэнка Лэмпарда. Не столько три льва той ночью, сколько три киски.

Я бы не стал так шутить в Твиттере. Я был рад, что закрыл свой аккаунт в Твиттере. Хотел бы я сделать это раньше.

Я протиснулся сквозь ожидающих журналистов на автостоянку. Это была пятница, и писать особо было не о чем. Несколько несгибаемых феминисток расстелили для меня красную ковровую дорожку. Буквально. На ковре было написано: Вот как выглядит настоящий период. И были баннеры, которые я замедлял, чтобы прочитать. Это казалось меньшее, что я мог сделать. МУЖЧИНЫ: как обычно, проблема начинается с МУЖЧИНЫ. И ты думаешь, что большой мудак разбирается в месячных. Мне понравился этот баннер. Я даже подмигнул симпатичной девушке, которая держала его перед моим лобовым стеклом.

Уэмбли. В офисах Футбольной ассоциации царит беспорядок — какая-то дурацкая идея архитектора о том, как выглядит будущее, с такой яркой, по сути неудобной мебелью, которую вы, возможно, ожидали найти в фильме Стэнли Кубрика начала 1970-х годов. Всякий раз, когда я там, я почти ожидаю увидеть Малкольма Макдауэлла, прогуливающегося с терновой палкой в одной руке и котелком на голове. И, без сомнения, я ожидал сильного удара по яйцам. Не говоря уже о солидном штрафе.

Уэмбли. Как будто это место уже не было безнадежно непрозрачным, на всех окнах есть «панели конфиденциальности» из матового винила, по-видимому, для того, чтобы недовольные английские фанаты со снайперскими винтовками не нацелились на любого из работающих там мудаков; тем временем ковры в так называемых «зонах отдыха» — кажется, я знаю, что это такое на футбольном поле, но не знаю, как выглядят в офисах — серые, красные и зеленые, как какие-то отвратительные произведение абстрактного искусства, выдвинутое на премию Тернера. И почему бы нет? Гребаный ковер ничем не хуже любого дерьма, которое из года в год выигрывает приз. Все, что касается внутреннего убранства футбольного клуба «Уэмбли», выглядит как неудачный прием ЛСД и, кажется, точно подтверждает, почему английский футбол находится в таком плачевном состоянии; когда вы идете от одного отвратительного офиса к другому, вы говорите себе, что если они не могут сделать что-то столь же простое, как правильное внутреннее убранство, то как они могут рассчитывать на лучшее управление английским футболом?

Уэмбли. На стене в крошечной комнате, где меня и моего адвоката попросили дождаться начала слушаний, висела фотография в полный рост 10-го номера сборной Англии по женскому футболу Джоди Тейлор. Достаточно симпатичная девушка, если вам нравятся женщины в футбольной форме, но как будто кто-то пытался напомнить мне, что женщины тоже играют в футбол, и что безвкусная шутка в Твиттере о мужчине, который не может оставаться на поле и финишировать игру, потому что это был его период, нельзя было терпеть. Я указал на это мисс Шилдс в моем брифе.

— Мне жаль, что некоторых женщин моя шутка обидела, — сказал я. «В защиту должен сказать, что мое оскорбление в социальных сетях было совершено в Барселоне, где у людей есть чувство юмора, а не в Англии, где, по-видимому, его нет. Но, по крайней мере, теперь я знаю, почему месячные иногда называют проклятием».

«Боюсь, правонарушение, предположительно совершенное в социальных сетях, делает все эти национальные границы бессмысленными», — сказала мисс Шилдс, выбранная моими адвокатами. «Факт остается фактом: многие женщины в Великобритании были оскорблены. И в этом суть обвинения ФА против вас, мистер Мэнсон. Можно даже сказать, что это преступление строгой ответственности. Ты что-то сказал. Многие на это обиделись. Поэтому комментарий наносит игре дурную славу. Это действительно так просто.

«Они сказали, что обиделись. Это не совсем то же самое, что обижаться . Иногда мне кажется, что есть специальная лента в Твиттере, где собраны люди, у которых есть вилы под рукой, чтобы они могли пойти прямо к замку Франкенштейна и сжечь его дотла. Должно быть специальное уравнение, используемое для вычисления скорости, с которой люди в Британии обижаются почти на что угодно. Как это делают хедж-фонды, чтобы рассчитать дерьмо о финансовых фьючерсах. Коэффициент Кларксона. Или Формула Рио Фердинанда. Или расчет Эшли Коула.

Мисс Шилдс терпеливо кивнула. «Лучше тебе выбросить все из головы, пока ты сейчас здесь, со мной, а не там, где ты будешь только болтать о штрафах».

'Я полагаю, вы правы.'

'Сейчас, когда. Вам предъявлено обвинение в соответствии с условиями, изложенными в отношении комментариев в СМИ и социальных сетях в Правиле FA E 3(1). В том, что вы сделали комментарий, который был неуместным, который наносит дурную славу игре и является оскорбительным».

«Я удалил твит», — сказал я. — И закрыл мой счет. Это ничего не значит?

— К сожалению, нет. Я прочитал письменные замечания, которые вы предоставили, чтобы объяснить контекст того, почему вы сказали то, что сказали, но теперь я думаю, что нам лучше их не использовать. На всякий случай, если мы отягчаем первоначальное преступление.

Я кивнул. 'Возможно Вы правы.'

— Итак, — сказала она. — Что вы хотите, чтобы я сказал?

'Признать себя виновным. Предложите некоторое смягчение. Вы знаете, что это такое. Возьми штраф. Я пожал плечами. «Они должны как-то собрать деньги на английский футбол. Конечно, черт возьми, никому не будет интересен товарищеский матч против Ирландии. Изъеденные молью блейзеры в ФА, кажется, не понимают, что в наши дни в футболе нет такого понятия, как товарищеские матчи. Не более ста фунтов за штуку. В ценах на билеты в Англию нет ничего дружественного. И всем плевать на матч юношей до 23 лет между Англией и Китаем. Или инвалидность одиннадцать против русских слепых.

Мисс Шилдс нахмурилась.

— Ты думаешь, я шучу, не так ли? Я сказал.

— Да, — сказала она ровно.

— Ну, я нет.

Она кивнула. — Знаешь, я думаю, будет лучше, если ты оставишь все разговоры на меня.

'Я согласен.'

Нас позвали в комнату, и воздух можно было разрезать пластиковыми ножницами. На слушании в составе четырех человек на самом деле было трое мужчин и женщина. Я предполагаю, что собака не могла сделать это. Председателем был мужчина, но говорила женщина, и она казалась немного разочарованной тем, что я решил признать себя виновным. Карандаш, который она держала в крошечном кулачке, выглядел так, словно она наточила его специально, чтобы проткнуть им мой член.

Мисс Шилдс старалась изо всех сил, но, несмотря на ее красноречивые доводы в пользу того, что большинство нормальных женщин не обидятся на мой твит, FA все же склонялась к тому, чтобы оштрафовать меня на двадцать пять тысяч фунтов. Это приятная круглая сумма и такой же штраф, который они оштрафовали Марио Балотелли за его печально известный пост в Instagram о Супер Марио и евреях. Это, вероятно, будет держать их на расходных обедах и ужинах в течение месяца. Слушания независимой регулирующей комиссии FA похожи на камеры контроля скорости; если вы едете в Лондоне, вы обязательно получите штраф и три очка. То же самое и с английским футболом. Заноза в заднице — это лекция, которую вы получаете, особенно когда было очевидно, что председатель думал, что все это было раздуто средствами массовой информации. Но, конечно же, ФА боится СМИ и, скорее всего, обратит внимание на твиты какого-то идиота, в том числе и на меня, а не на тот факт, что мы не можем выиграть международные матчи против кого-то важного, когда это важнее всего. Забивать голы и выигрывать трофеи раньше было прерогативой ФА; теперь все дело в рассмотрении мелких жалоб в социальных сетях или наказании менеджеров, которые говорят то, что знают все в игре: судьи делают слишком много ошибок.

Не обращая внимания на прессу, которая ждала на автостоянке, как стая бродячих собак, я поехал обратно в свою квартиру в Челси, приготовил чашку кофе Bonifieur и посмотрел на Sky Sports News свою уродливую рожу. Всегда хорошо посмеяться. В студии была известная спортсменка, которая назвала меня динозавром и сказала, что надеется, что в ближайшее время меня не пригласят обратно в спортивный менеджмент. Что казалось довольно безопасным ожиданием. К моему облегчению, она была прервана известием о том, что менеджер «Лондон Сити» Степан Колчак немедленно подал в отставку перед важной игрой с «Арсеналом». Через минуту мой стационарный телефон начал звонить. Я собирался проигнорировать это, пока не заметил, что номер идентифицировал звонившего как Виктора Сокольникова. На мгновение встревоженный этим звонком из мертвых, я поднял трубку и обнаружил, что разговариваю с русско-американской дочерью Виктора, Евгенией. Я уже встречался с ней однажды; невероятно умная и знаменитая красавица, она училась на степень магистра делового администрирования в Гарварде. Или я так думал.

— Мне было очень жаль услышать о вашем отце, — сказал я. «Несмотря на все наши различия, он мне всегда нравился».

— Спасибо, Скотт.

— Есть какие-нибудь новости о его убийце?

'Нет. И не будет. Но все знают, кто заказал его смерть. Он не стал платить Кремлю деньги за защиту, которые они требовали. И поэтому они убили его. Вот как это работает в наши дни. Начиная с Березовского. Начиная с Ходорковского. Вы платите или окажетесь мертвым или в тюрьме. Это то, к чему мне придется привыкнуть, так как я унаследовал большую часть состояния моего отца. Не говоря уже о его футбольной команде.

Она звучала больше по-американски, чем по-русски.

— Я так понимаю, что отставка Степана Колчака как-то связана с вами.

'Это верно. Он был бесполезен, конечно. Не смог управлять бригадой маляров и декораторов. Я попросил его уйти в отставку. Чтобы придать ему немного достоинства. Но я был гораздо более склонен уволить его.

— Похоже, ты собираешься играть активную роль в клубе, Евгения.

'Очень активный. Я бросил Гарвард и вернулся сюда навсегда. Чтобы управлять всеми делами моего отца. Включая Лондон Сити. Ты всегда нравился моему отцу, Скотт. Очень восхищался вами. Я считаю, что он бы попросил вас вернуться, чтобы управлять клубом в конце сезона. Конечно, к тому времени будет слишком поздно. Мы вылетим в низшую лигу, и мы сможем попрощаться с телевизионными деньгами на сто миллионов фунтов стерлингов.

«Я не был бы слишком уверен, что он попросил бы меня вернуться. И я не уверен, что хотел бы вернуться в Сити.

«Я не мой отец. Так. Мистер Динозавр. Мистер сексистская свинья. Что ты говоришь? Я буду платить вам столько же, сколько «Арсенал» платит Арсену Венгеру: 7,5 миллиона фунтов в год плюс бонус в пять миллионов фунтов, если вы нас поддержите. Контракт на три года. И вот твой шанс доказать, что все те женщины, которые сегодня требовали твоей головы, были неправы. Я думаю, тебе действительно пойдет на пользу женщина-босс. Иди и работай на меня, Скотт. Иди и работай на женщину. Только пожалуйста, приходи скорее. Уверен, вы знаете, что в воскресенье нас ждет очень важная игра против «Арсенала». Пожалуй, самая важная игра в нашем сезоне. Так что не заставляй меня ждать, ладно? На меня прямо сейчас наложено проклятие, и я становлюсь очень раздражительной, когда не получаю то, что хочу».


Полевой серый

Филип Керр

ГЛАВА ПЕРВАЯ: КУБА, 1954 ГОД

— Тот англичанин с Эрнестиной, — сказала она, глядя на роскошно обставленный общий зал. — Он напоминает мне вас, сеньор Хаузнер.

Донья Марина знала меня не хуже всех на Кубе, а может быть, и лучше, поскольку наше знакомство основывалось на чем-то более прочном, чем простая дружба: донья Марина владела самым лучшим и самым большим публичным домом в Гаване.

Англичанин был высоким, сутулым, с бледно-голубыми глазами и мрачным выражением лица. На нем была синяя льняная рубашка с короткими рукавами, серые хлопчатобумажные брюки и начищенные до блеска черные туфли. Мне показалось, что я уже видел его раньше, в баре «Флоридита» или, возможно, в вестибюле отеля «Националь», но я почти не смотрел на него. Я больше обращал внимание на новенькую и почти голую девчонку, которая сидела у англичанина на коленях и помогала себе затягиваться сигаретой у него во рту, а он забавлялся, взвешивая на руках ее огромные груди, как кто-то, оценивающий зрелость два грейпфрута.

'В каком смысле?' — спросил я и быстро взглянул на себя в большое зеркало, висевшее на стене, задаваясь вопросом, действительно ли между нами есть что-то общее, кроме нашего восхищения грудью Эрнестины и огромными темными сосками, которые украшали их, как горные блюдечки.

Лицо, смотревшее на меня в ответ, было тяжелее, чем у англичанина, с чуть более густыми волосами на макушке, но такое же пятидесятилетнее и заштрихованное от жизни. Возможно, донья Марина думала, что на наших лицах запечатлелось нечто большее, чем просто жизнь, — может быть, светотени совести и соучастия, как будто ни один из нас не сделал того, что должно было быть сделано, или, хуже того, как будто каждый из нас жил с какой-то преступной тайной.

— У вас такие же глаза, — сказала донья Марина.

— О, ты имеешь в виду, что они синие, — сказал я, зная, что она, вероятно, совсем не это имела в виду.

— Нет, это не так. Просто вы с сеньором Грином смотрите на людей по-особому. Как будто вы пытаетесь заглянуть внутрь них. Как спиритуалист. Или, может быть, как полицейский. У вас обоих очень проницательные глаза, которые, кажется, смотрят прямо сквозь человека. Это действительно очень пугающе».

Трудно было представить, чтобы донья Марина была запугана чем-то или кем-то. Она всегда была расслаблена, как игуана на нагретой солнцем скале.

— Сеньор Грин, а? Меня ничуть не удивило, что донья Марина использовала его имя. Каса-Марина была не из тех мест, где вы чувствовали себя обязанными использовать фальшивую. Тебе нужна была рекомендация только для того, чтобы пройти через парадную дверь. — Возможно, он полицейский. С такими большими ногами, как у него, я бы совсем не удивился.

— Он писатель.

— Какой писатель?

«Романы. Вестерны, я думаю. Он сказал мне, что пишет под именем Бак Декстер.

— Никогда о нем не слышал. Он живет на Кубе?

— Нет, он живет в Лондоне. Но он всегда навещает нас, когда бывает в Гаване.

— Путешественник, а?

'Да. Очевидно, на этот раз он направляется на Гаити. Она улыбнулась. — Теперь вы не видите сходства?

— Нет, не совсем, — твердо сказал я и был доволен, когда она, казалось, сменила тему.

— Как сегодня было с Омарой?

Я кивнул. 'Хороший.'

— Она тебе нравится, да?

'Очень.'

— Она из Сантьяго, — сказала донья Марина, как будто это все объясняло. «Все мои лучшие девочки родом из Сантьяго. Это самые африканские девушки на Кубе. Мужчинам это нравится.

'Я знаю, что.'

«Я думаю, это как-то связано с тем фактом, что, в отличие от белых женщин, у черных женщин таз почти такой же большой, как у мужчин. Антропоидный таз. И прежде чем вы спросите меня, откуда я знаю, это потому, что я была медсестрой.

Я не удивился, узнав об этом. Донья Марина уделяла большое внимание сексуальному здоровью и гигиене, и в ее доме на Малеконе работали две медсестры, которые были обучены справляться со всем, от дозы желе до обширного сердечного приступа. Я слышал, что у вас было больше шансов выжить после остановки сердца в Каса-Марина, чем в Медицинской школе Гаванского университета.

— Сантьяго — настоящий плавильный котел, — продолжила она. «Ямайцы, гаитяне, доминиканцы, багамцы — это самый карибский город Кубы. И самое бунтарское, конечно. Все наши революции начинаются в Сантьяго. Я думаю, это потому, что все люди, которые там живут, так или иначе связаны друг с другом».

Она вкрутила сигарету в маленький янтарный мундштук и прикурила от красивой серебряной зажигалки.

— Например, знаете ли вы, что Омара состоит в родстве с человеком, который присматривает за вашей лодкой в Сантьяго?

Я начал понимать, что в разговоре доньи Марины была какая-то цель, потому что не только мистер Грин собирался на Гаити, но и я тоже, только моя поездка должна была быть тайной.

— Нет. Я взглянул на часы, но прежде чем я успел извиниться и уйти, донья Марина провела меня в свою личную гостиную и предложила выпить. И, подумав, что, может быть, мне лучше выслушать ее, ввиду того, что она упомянула мою лодку, я ответил, что возьму аньехо.

Она принесла выдержанный в бутылке ром и налила мне большую порцию.

«Мистер Грин тоже очень любит наш гаванский ром, — сказала она.

— Я думаю, вам лучше перейти к делу сейчас, — сказал я. — Не так ли?

Так она и сделала.

Так получилось, что я взял девушку на пассажирское сиденье моего «Шевроле», когда примерно неделю спустя я ехал на юго-запад по центральному шоссе Кубы в Сантьяго, на противоположный конец острова. Ирония этого опыта не ускользнула от меня; пытаясь избежать шантажа со стороны тайного полицейского, я сумел поставить себя в положение, когда мадам публичного дома, которая была слишком умна, чтобы угрожать мне открыто, чувствовала себя вправе попросить об одолжении, которое я вряд ли хотел предоставить: принять чика из другого гаванского дома со мной в моей «рыбалке» на Гаити. Было почти наверняка, что донья Марина знала лейтенанта Кеведо и знала, что он будет очень негативно относиться к тому, что я предприму какое-либо путешествие на лодке; но я сомневался, что она знала, что он угрожал мне депортацией обратно в Германию, где меня разыскивали за убийство, если я не соглашусь шпионить за Мейером Лански, боссом преступного мира, который был моим работодателем. В любом случае у меня не было выбора, кроме как согласиться на ее просьбу, хотя я мог бы чувствовать себя намного счастливее за своего пассажира. Мельбу Марреро разыскивала полиция в связи с убийством капитана полиции из Девятого участка, и были друзья доньи Марины, которые хотели, чтобы Мельба как можно скорее убралась с острова Куба.

Мельбе Марреро было немного за двадцать, хотя ей вряд ли хотелось, чтобы кто-то об этом знал. Я полагаю, она хотела, чтобы люди относились к ней серьезно, и, возможно, именно поэтому она застрелила капитана Баларта. Но более вероятно, что она застрелила его, потому что была связана с коммунистическими повстанцами Кастро. Она была цвета кофе, с прекрасным жадным лицом, воинственным подбородком и ненастным выражением темных глаз. Ее волосы были подстрижены по итальянской моде — короткие, слоистые локоны с несколькими тонкими локонами, зачесанными вперед на лицо. На ней была простая белая блузка, пара узких бежевых брюк, коричневый кожаный ремень и такие же перчатки. Она выглядела так, будто собиралась ехать верхом на лошади, которая, вероятно, с нетерпением ждала этого.

— Почему ты не купил кабриолет? — спросила она, когда мы были еще далеко от Санта-Клары, которая должна была стать нашей первой остановкой. — На Кубе лучше кабриолет.

«Я не люблю кабриолеты. Люди больше смотрят на тебя, когда ты водишь кабриолет. И мне не очень нравится, когда на меня смотрят.

— Так ты застенчивый тип? Или ты просто виноват в чем-то?

'Ни один. Просто частный.

— Курить есть?

— В бардачке пакет.

Она ткнула пальцем в замок на крышке, и она открылась перед ней.

'Старое золото. Мне не нравится Олд Голд.

— Тебе не нравится моя машина. Тебе не нравятся мои сигареты. Что вам нравится?'

— Это не имеет значения.

Я покосился на нее. Ее рот, казалось, всегда был на грани рычания, впечатление, которое усиливалось крепкими белыми зубами, заполнявшими его. Как бы я ни старался, я не мог представить, чтобы кто-нибудь прикоснулся к ней, не потеряв палец. Она вздохнула и, крепко сжав руки, зажала их между коленями.

— Так какова ваша история, сеньор Хаузнер?

— У меня его нет.

Она пожала плечами. — До Сантьяго семьсот миль.

«Попробуй почитать книгу». Я знал, что она у нее есть.

'Может быть, я буду.' Она открыла сумочку, достала очки и книгу и начала читать.

Через некоторое время мне удалось украдкой взглянуть на заголовок. Она читала «Как закалялась сталь» Николая Островского. Я пытался не улыбаться, но это было бесполезно.

'Что смешного?'

Я кивнул на книгу у нее на коленях. — Я бы так не подумал.

«Это о ком-то, кто участвовал в русской революции».

'Это то, о чем я думал.'

— Итак, во что вы верите?

'Немного.'

— Это никому не поможет.

— Как будто это имеет значение.

— Не так ли?

«В моей книге партия немногочисленности каждый раз побеждает партию братской любви. Народ и пролетариат не нуждаются ни в чьей помощи. Уж точно не твой и не мой.

— Я в это не верю.

— О, я уверен. Но это забавно, вы не находите? Мы оба убегаем на Гаити вот так. Ты, потому что ты во что-то веришь, а я, потому что я вообще ни во что не верю.

«Сначала мало во что верили. А теперь вообще ни во что. Маркс и Энгельс были правы. Буржуазия производит своих могильщиков».

Я смеялся.

— Что ж, мы кое-что установили, — сказала она. — Что ты убегаешь.

'Да. Это моя история. Если вам действительно интересно, это та же история, что и всегда. Летучий голландец. Странствующий еврей. Было довольно много путешествий, так или иначе. Я думал, что здесь, на Кубе, я в безопасности».

«На Кубе никто не в безопасности, — сказала она. 'Уже нет.'

— Я был в безопасности, — сказал я, не обращая на нее внимания. «Пока я не попытался сыграть героя. Только я забыл. Я не тот материал, из которого сделаны герои. Никогда не был. Кроме того, миру не нужны герои. Они вышли из моды, как и прошлогодние подолы. Сейчас нужны борцы за свободу и осведомители. Ну, я слишком стар для одного и слишком щепетилен для другого.

'Что случилось?'

— Какой-то несносный лейтенант военной разведки хотел сделать меня своим шпионом, только что-то мне в этом не понравилось.

— Тогда вы поступаете правильно, — сказал Мельба. — Нет ничего постыдного в том, чтобы не хотеть быть полицейским шпионом.

— Ты говоришь так, будто я делаю что-то благородное. Это совсем не так.

— Как это?

«Я не хочу быть монетой в чьем-то кармане. Мне этого хватало во время войны. Я предпочитаю кататься самостоятельно. Но это только часть причины. Шпионаж опасен. Это особенно опасно, когда есть хороший шанс быть пойманным. Но я осмелюсь сказать, что вы уже это знаете.

— Что Марина рассказывала тебе обо мне?

— Все, что ей было нужно. Я как бы перестал слушать после того, как она сказала, что ты застрелил копа. Это в значительной степени опускает занавес в фильме. Во всяком случае, мой фильм.

— Ты говоришь так, будто не одобряешь.

— Полицейские такие же, как и все остальные, — сказал я. «Некоторые хорошие и некоторые плохие. Я сам когда-то был таким копом. Давным давно.'

«Я сделала это для революции, — сказала она.

— Я не думал, что ты сделал это из-за кокоса.

— Он был ублюдком, и у него это получилось, а я сделал это для…

— Я знаю, ты сделал это ради революции.

— Вам не кажется, что Кубе нужна революция?

«Я не буду отрицать, что все могло бы быть лучше. Но каждая революция хорошо дымится, прежде чем превратиться в пепел. Ваш будет таким же, как и все предыдущие. Я гарантирую это.

Мельба покачала своей хорошенькой головкой, но, подойдя к моей теме, я продолжал: «Потому что, когда кто-то говорит о построении лучшего общества, вы можете поспорить, что он планирует использовать пару динамитных шашек».

После этого она промолчала, и я тоже.

Мы остановились на некоторое время в Санта-Кларе. Примерно в ста восьмидесяти милях к востоку от Гаваны это был живописный, ничем не примечательный маленький городок с центральным парком, обращенным к нескольким старым зданиям и отелям. Мельба ушла одна. Я сидел возле отеля «Централ» и обедал в одиночестве, что меня вполне устраивало. Когда она снова появилась, мы снова отправились в путь.

Ранним вечером мы прибыли в Камагуэй, полный треугольных домов и больших глиняных кувшинов, наполненных цветами. Я не знал, почему, и мне никогда не приходило в голову спросить. Параллельно шоссе в противоположном направлении шел товарный состав с древесиной, вырубленной из многочисленных лесов региона.

— Мы останавливаемся здесь, — объявил я.

— Конечно, лучше продолжать.

'Умеешь водить?'

'Нет.'

— Я тоже. Больше нет. Я разбит. До Сантьяго еще двести миль, и если мы не остановимся в ближайшее время, то оба проснемся в морге.

Возле пивоварни — одной из немногих на острове — мы проехали мимо полицейской машины, что заставило меня снова задуматься о Мельбе и совершенном ею преступлении.

— Если ты застрелил копа, значит, они тебя очень хотят, — сказал я.

'Очень плохо. Они разбомбили дом, где я работал. Несколько других девушек были убиты или серьезно ранены».

— Вот почему донья Марина согласилась помочь вам выбраться из Гаваны? Я кивнул. — Да, теперь это имеет смысл. Когда бомбят один дом, это плохо для всех. В таком случае будет безопаснее, если мы будем жить в одной комнате. Я скажу, что ты моя жена. Таким образом, вам не придется показывать им свое удостоверение личности.

— Послушайте, сеньор Хауснер, я благодарен вам за то, что вы взяли меня с собой на Гаити. Но есть одна вещь, которую вы должны знать. Я вызвалась играть роль девушки только для того, чтобы подобраться поближе к капитану Баларту.

— Я думал об этом.

«Я сделал это для…»

'Революция. Я знаю. Послушай, Мельба, твоя добродетель, если от нее что-то и осталось, со мной в безопасности. Я сказал тебе, я устал. Я мог спать на костре. Но я соглашусь на кресло или диван, а вы можете занять кровать.

Она кивнула. — Спасибо, сеньор.

— И перестань меня так называть. Меня зовут Карлос. Назови меня так. Я должен быть твоим мужем, помнишь?

Мы заселились в Gran Hotel в центре города и поднялись в номер. Я пополз прямо в постель, то есть спал на полу. Летом 1941 года некоторые полы, на которых я спал в России, были самыми удобными кроватями, которые у меня когда-либо были, только этот не был таким удобным. С другой стороны, я не был так измучен, как тогда. Около двух часов ночи я проснулся и обнаружил, что она завернута в простыню и стоит на коленях рядом со мной.

'Что это такое?' Я сел и застонал от боли.

— Я так напугана, — сказала она.

— Чего ты боишься?

— Ты знаешь, что они сделают со мной, если найдут меня.

"Полиция?'

Ее кивок превратился в дрожь.

'Так что ты хочешь от меня? Сказка на ночь? Послушай, Мельба, утром я отвезу тебя в Сантьяго, мы сядем на мою лодку, и к завтрашнему вечеру ты будешь в безопасности на Гаити, хорошо? Но сейчас я пытаюсь уснуть. Только матрас для меня мягковат. Так что, если вы не возражаете.

— Как ни странно, — сказала она, — я не возражаю. Кровать вполне удобная. И есть место для двоих.

Это, безусловно, было правдой. Кровать была размером с небольшую ферму с одной козой. Я был почти уверен насчет козы, потому что она взяла меня за руку и повела к кровати. В этом было что-то эротическое и заманчивое; или, может быть, дело было только в том, что она оставила простыню на полу. Конечно, ночь была жаркой, но меня это не смущало. Я лучше всего думаю, когда я такая же голая, как она. Я попытался представить себя спящим в этой постели, но это не сработало, потому что я уже видел то, что она выставила на витрине, и был готов прижаться носом к стеклу и рассмотреть получше. Не то чтобы она хотела меня. Я никогда не могу понять, почему женщина вообще хочет мужчину — не тогда, когда женщины выглядят так, как они. Просто она была молода, напугана и одинока, и ей хотелось, чтобы кто-то — наверное, любой бы сделал это — обнял бы ее и заставил почувствовать, что мир заботится о ней. Я и сам иногда бываю таким: ты рождаешься один и умираешь один, а в остальное время ты сам по себе.

К тому времени, когда мы добрались до Сантьяго на следующий день, темная орхидея ее головы покоилась на моем плече почти в сотне миль. Мы вели себя как любая молодая ухаживающая пара, когда один из них оказывается более чем в два раза старше другого, который к тому же оказывается убийцей. Возможно, это немного несправедливо. Мельба была не единственной из нас, кто нажимал на кого-то курок. У меня самого был некоторый опыт убийства. Довольно большой опыт, как это бывает, только я вряд ли хотел ей об этом говорить. Я пытался сосредоточиться на том, что нас ждет впереди. Иногда будущее кажется немного темным и пугающим, но прошлое еще хуже. Мое прошлое больше всего. Но теперь меня беспокоила сама опасность, исходящая от полиции Сантьяго. У них была репутация жестоких людей, которая, вероятно, была вполне заслуженной и легко объяснялась правдивостью замечания доньи Марины о том, что все кубинские революции начались в Сантьяго.

Трудно было представить себе многое другое, что там зародилось. Начало подразумевало какую-то активность, движение или даже работу, а на сонных улицах Сантьяго почти не было ни одного из этих утомительных существительных. Лестницы стояли без дела и в одиночестве, тачки стояли без присмотра, лошади брыкались пятками, лодки качались в гавани, а рыболовные сети сушились на солнце. Единственными людьми, которые, казалось, работали, были копы, если это можно было назвать работой. Припарковавшись в тени городских зданий пастельных тонов, они сидели, курили сигареты и ждали, пока все остынет или согреется, в зависимости от того, как на это посмотреть. Вероятно, было слишком жарко и солнечно для неприятностей. Небо было слишком голубым, а машины слишком блестящими; море было слишком похоже на стекло, а банановые листья слишком блестели; статуи были слишком белыми, а тени слишком короткими. Даже кокосы были в темных очках.

После пары неправильных поворотов я заметил угольную станцию Чинкореалес, которая была ориентиром для того, чтобы ориентироваться в трущобах с верфями, бонами, причалами, понтонами, сухими доками и стапелями, которые обслуживали флотилию лодок в заливе Сантьяго. Я направил машину вниз по крутому мощеному холму и по узкой улочке. Тяжелые скобы для уже не ходивших трамваев висели над нашими головами, как снасти шхуны, давно уже ходившей без них. Я вырулил на тротуар перед открытыми двойными дверями и заглянул вниз, на верфь.

Бородатый, обветренный мужчина в шортах и сандалиях управлял лодкой, свисавшей со старинного крана. Я не возражал, когда лодка ударилась о стену гавани, а затем ударилась о воду, как кусок мыла. Но тогда это была не моя лодка.

Мы вышли из Шеви. Я достал чемодан Мельбы из багажника и вынес его во двор, осторожно перешагивая через банки с краской, ведра, веревки и шланги, куски дерева, старые шины и канистры из-под масла. Контора в маленькой деревянной хижине на заднем дворе представляла собой не меньше руин, чем двор. Менди не собирался в ближайшее время получать Знак одобрения за хорошее хозяйство, но он разбирался в лодках, а поскольку я их почти не знал, это было к лучшему.

Когда-то давно Менди был белым. Но жизнь на море и у моря превратила часть его лица, не прикрытую седой бородой, в цвет и текстуру старой бейсбольной перчатки. Ему самое место в гамаке на каком-нибудь пиратском корабле, направляющемся в Эспаньолу, с роговой трубкой в одной руке и бутылкой рома в другой. Он закончил то, что делал, и, казалось, не замечал меня, пока кран не убрался с дороги, и даже тогда все, что он сказал, было: «Сеньор Хаузнер».

Я кивнул ему в ответ. «Менди».

Он достал недокуренную сигару из нагрудного кармана своей грязной рубашки, воткнул ее в щель между бородой и усами и провел следующие несколько минут, пока мы разговаривали, пытаясь прикурить.

— Менди, это сеньорита Отеро. Она поедет со мной на лодке. Я сказал ей, что это всего лишь дрянная рыбацкая лодка, только она и ее чемодан, кажется, пребывают в иллюзии, что мы собираемся плыть на «Куин Мэри».

Глаза Менди метались между Мельбой и мной, как будто он наблюдал за игрой в настольный теннис. Затем он улыбнулся ей и сказал: — Но сеньорита совершенно права, сеньор Хаузнер. Первое правило выхода в море — быть готовым абсолютно ко всему».

— Спасибо, — сказал Мельба. 'Это то, что я сказал.'

Менди посмотрел на меня и покачал головой. — Очевидно, вы ничего не смыслите в женщинах, сеньор, — сказал он.

— Примерно столько же, сколько я знаю о лодках, — сказал я.

Менди усмехнулся. «Ради вас, я надеюсь, что это немного больше, чем это».

Он направился от верфи к L-образному понтону, к которому был пришвартован деревянный катер. Мы поднялись на борт и сели. Менди запустил мотор и повел нас в залив. Через пять минут мы швартовались рядом с тридцатипятифутовой деревянной лодкой для спортивной рыбалки.

La Guajaba был узким, с широкой кормой, мостиком и тремя отсеками. Было два двигателя Chrysler, каждый мощностью около девяноста лошадиных сил, что давало лодке максимальную скорость около девяти узлов. И это было более или менее все, что я знал о ней, кроме того, где я хранил бренди и стаканы. Я выиграл лодку в игре в нарды у американца, которому принадлежал бар «Бимини» на улице Обиспо. С полным баком топлива Ла-Гуахаба имел дальность полета около пятисот миль, а до Порт-о-Пренса это было вдвое меньше. Я использовал лодку примерно три раза за столько лет, и то, чего я не знал о лодках, заняло бы несколько морских альманахов, а возможно, и все. Но я знал, как пользоваться компасом, и решил, что все, что мне нужно сделать, это направить нос на восток, а затем, в соответствии с принципом навигации Тура Хейердала, продолжать движение, пока мы не наткнемся на что-нибудь. Я не мог понять, почему то, что мы нанесли, не могло быть островом Эспаньола; в конце концов, надо было целиться в тридцать тысяч квадратных миль.

Я вручил Менди пригоршню наличных и ключи от машины, а затем забрался на борт. Я думал об упоминании Омары и о том, что для меня было бы лучше, если бы он держал рот на замке, но в этом не было особого смысла. Это могло бы вызвать некоторую жестокую откровенность, которой по праву славятся кубинцы; несомненно, он сказал бы мне, что я всего лишь очередной гринго со слишком большими деньгами и недостойный своей лодки, и это было бы правдой: если ты уподобишься сахару, муравьи тебя съедят.

Как только мы тронулись, Мельба спустилась вниз и надела купальник-двойку с леопардовым принтом, от которого свистнула бы скумбрия. Это хорошая вещь о лодках и теплой погоде. Они пробуждают в людях лучшее. Под зубчатыми стенами замка Морро, стоящего на вершине скального мыса высотой 200 футов, вход в гавань почти такой же ширины. Длинный пролет обвалившихся ступеней, вырубленных в скале, ведет от кромки воды к замку, и я чуть не заставил лодку попытаться подняться по ним. Двести футов открытого моря, чтобы прицелиться, и мне все же удалось чуть не свалить нас на скалы. Пока я смотрел на Мельбу, наши шансы поразить Гаити были невелики.

— Я бы хотел, чтобы ты оделся, — сказал я.

— Тебе не нравится мое бикини?

'Мне это нравится. Но есть веская причина, по которой Колумб не брал с собой женщин на Санта-Марию. Когда они носят бикини, они влияют на управление кораблем. С тобой они, наверное, открыли бы Тасманию.

Она закурила сигарету и проигнорировала меня, а я изо всех сил старался не обращать на нее внимания. Проверил тахометр, уровень масла, амперметр и температуру мотора. Затем я выглянул из окна рулевой рубки. Перед нами лежал Смит-Ки, небольшой остров, когда-то принадлежавший британцам. Он был домом для многих рыбаков и лоцманов Сантьяго, а его дома с красной черепицей и небольшая разрушенная часовня придавали ему очень живописный вид. Но это было не так уж много по сравнению со сценой в бикини Мельбы.

Море было спокойным, пока мы не достигли устья гавани, где вода начала немного подниматься. Я нажал на газ и держал лодку на постоянном курсе восток-юго-восток, пока Сантьяго не исчез из виду. Позади нас кильватер расстегивал в океане огромный белый шрам длиной в сотни футов. Мельба сидела в кресле рыбака и визжала от возбуждения, когда наша скорость увеличивалась.

'Ты можешь в это поверить?' — сказал Мельба. «Я живу на острове и никогда раньше не плавал на лодке».

— Я буду рад, когда мы выйдем из этой ванны, — сказал я и достал из ящика карты бутылку рома.

Часа через три-четыре стемнело, и я увидел огни военно-морской базы США в Гуантанамо, мерцающие по левому борту. Это было все равно, что смотреть на древние звезды какой-то ближней галактики, которая в то же время была видением будущего, в котором американская демократия правит миром с кольтом в одной руке и палочкой жевательной резинки в другой. Где-то в тропической тьме этого побережья янки тысячи мужчин в белых костюмах занимались бессмысленной рутиной своей океанской имперской службы. В ответ на холодный императив новых врагов и новых побед они сидели в своих парящих стально-серых городах смерти, пили кока-колу, курили свои «Лаки страйк» и готовились освободить остальной мир от его необоснованного желания быть другим. . Потому что американцы, а не немцы, теперь были господствующей расой, и Дядя Сэм заменил Гитлера и Сталина как лицо новой империи.

Мельба увидела, как скривились мои губы, и, должно быть, прочитала мои мысли. — Я их ненавижу, — сказала она.

'ВОЗ? Янки?

'Кто еще? Наши добрые соседи всегда хотели сделать этот остров одним из своих Соединенных Штатов. И без них Батиста никогда бы не остался у власти».

Я не мог спорить с ней. Особенно теперь, когда мы провели ночь вместе. Особенно теперь, когда я собирался сделать то же самое снова, как только мы поселимся в хорошем отеле. Я слышал, что Le Refuge на курорте Кенскоф, в шести милях от Порт-о-Пренса, может быть именно тем местом, которое я искал. Кенскоф находится на высоте четырех тысяч футов над уровнем моря, и климат здесь прекрасный круглый год. А это почти столько же, сколько я собирался остаться. Конечно, у Гаити были свои проблемы, как и у Кубы, но это были не мои проблемы, так что мне какое дело? У меня были другие заботы, например, что я буду делать, когда срок действия моего аргентинского паспорта истечет. А теперь возникла небольшая проблема: безопасно провести маленькую лодку через Наветренный проход. Я, наверное, не должен был пить, но даже с ходовыми огнями La Guajaba было что-то в управлении лодкой по морю в темноте, что меня нервировало. И опасаясь, что мы можем наткнуться на что-нибудь — на риф или, может быть, на кита, — я знал, что не смогу расслабиться, пока снова не рассвело. К этому времени я надеялся, что мы будем на полпути через океан к Эспаньоле.

И тогда было что-то более ощутимое, о чем нужно было беспокоиться. Еще одно судно быстро приближалось с севера. Он двигался слишком быстро, чтобы быть рыбацкой лодкой, а большой прожектор, выхватывающий нас из темноты, был слишком мощным, чтобы он мог принадлежать чему-либо, кроме патрульного катера ВМС США.

'Кто они?' — спросила Мельба.

— Насколько я понимаю, американский флот.

Даже над нашими сдвоенными двигателями «Крайслер» я услышал, как Мельба сглотнула. Она по-прежнему выглядела прекрасно, только теперь она тоже выглядела обеспокоенной. Она внезапно повернулась и уставилась на меня широко раскрытыми карими глазами.

'Что мы будем делать?'

— Ничего, — сказал я. — Эта лодка может обогнать нас и перестрелять. Лучшее, что вы можете сделать, это спуститься вниз, залезть в кровать и остаться там. Я разберусь здесь.

Она покачала головой. — Я не позволю им арестовать меня, — сказала она. — Меня сдадут полиции и…

— Никто не собирается вас арестовывать, — сказал я, дотрагиваясь до ее щеки, чтобы ее успокоить. — Я предполагаю, что они просто собираются осмотреть нас. Так что делай, как я говорю, и все будет в порядке.

Я сбросил газ и поставил рычаг переключения передач на нейтраль. Когда я вышел из рулевой рубки, мне в лицо светил слепящий прожектор. Я чувствовал себя гигантской гориллой на небоскребе, а патрульный катер кружит вокруг меня на расстоянии. Я подошел к мягко качающейся корме, выпил еще и хладнокровно стал ждать своего удовольствия.

Прошла минута, и тут к правому борту канонерки подошел офицер в белом с мегафоном в руке.

— Мы ищем моряков, — сказал он мне по-испански. — Они украли лодку из гавани Кайманеры. Лодка вроде этой.

Я вскинул руки и покачал головой. — На этой лодке нет американских моряков.

— Не возражаете, если мы поднимемся на борт и посмотрим сами?

Очень беспокоясь, я сказал американскому офицеру, что совсем не возражаю. Казалось, что спорить не о чем. У матроса с пулеметом пятидесятого калибра на носовой палубе американского катера был лучший способ выиграть спор, который я только мог придумать. Так что я набросил им трос, поставил кранцы и позволил им пришвартоваться рядом с Ла-Гуахабой. Офицер поднялся на борт с одним из своих унтер-офицеров. О них мало что можно было сказать, кроме того, что их туфли были черными, и они выглядели так, как выглядят все мужчины, если убрать большую часть их волос и их способность к независимым действиям. У них было личное оружие, пара фонариков и смутный запах мяты и табака, как будто они только что избавились от жевательной резинки и сигарет.

— Есть еще кто-нибудь на борту?

— У меня есть подруга в носовой каюте, — сказал я. — Она спит. Сама по себе. Последним американским моряком, которого мы видели, был Попай.

Офицер криво усмехнулся и немного подпрыгнул на носочках. — Не возражаете, если мы посмотрим сами?

— Я совсем не против. Но только позвольте мне посмотреть, одет ли мой друг для приема гостей.

Он кивнул, и я пошел вперед и вниз. В пахнущей сыростью каюте были чулан, маленький шкафчик и двуспальная койка, на которой лежала Мельба с одеялом, натянутым до шеи. Под ней все еще было бикини, и я пообещал себе бросить якорь, когда Эми уйдут, и помочь ей снять его. Нет ничего лучше морского воздуха, чтобы пробудить аппетит.

'Что происходит?' — испуганно спросила она. 'Чего они хотят?'

— Какие-то американские моряки угнали лодку с Кайманеры, — объяснил я. — Их ищут. Я не думаю, что есть о чем беспокоиться.

Она закатила глаза. Кайманера. Да я представляю, что они там делали, свиньи. Почти каждый отель в Кайманере — бордель. У домов даже есть патриотические американские названия, например, отель «Рузвельт». Ублюдки.

Я мог бы задаться вопросом, откуда она это узнала, но меня больше заботило удовлетворение их любопытства, чем мелкий вопрос о том, как они удовлетворяли свои сексуальные желания. «Это то, что Эйзенхауэр называет эффектом домино. Когда некоторые парни кладут одну, они любят устроить из этого большое шоу». Я ткнул большим пальцем в дверь каюты. — Смотри, они снаружи. Они просто хотят проверить, не прячутся ли их люди под кроватью или что-то в этом роде. Я сказал, что они смогут, как только я проверю, что вы порядочны.

— Это займет гораздо больше времени, чем может показаться разумным. Она пожала плечами. — В любом случае вам лучше показать их.

Я вернулся на палубу и кивнул им внизу.

Они прошлепали через дверь каюты, их лица порозовели от смущения, когда они увидели Мельбу, все еще лежащую в постели, и если бы я не наслаждался этим, я мог бы не заметить, что унтер-офицер посмотрел на нее, а затем снова посмотрел на нее, только второй раз не по той очевидной причине, что ей место на картине на переборке над его гамаком. Эти двое встречались раньше. Я был в этом уверен, и он тоже, и когда амис вернулся в рулевую рубку, унтер-офицер отвел своего офицера в сторону и что-то тихо сказал.

Когда их разговор стал немного более настойчивым, я мог бы вмешаться, если бы офицер не расстегнул кобуру на своем плече, что побудило меня пойти на корму и сесть в кресло рыбака. Думаю, я даже улыбнулся мужчине с пятидесятым калибром, только кресло рыбака выглядело и ощущалось слишком похожим на электрический стул, на мой вкус, поэтому я снова пошевелился и сел на ящик со льдом, в котором было место для двух тысяч фунтов лед. Я пытался казаться крутым. Если бы в ящике была рыба или лед, я мог бы даже залезть рядом с ними. Вместо этого я откусил еще кусочек от бутылки и изо всех сил старался держаться за тонкую нить, удерживающую мои нервы. Но это не сработало. У Эмиса был крюк во рту, и мне хотелось подпрыгнуть на тридцать футов в воздух, чтобы попытаться его вытащить.

Когда офицер вернулся на корму, у него был кольт. 45 автомат в руке. Он тоже был взведен. Это еще не было направлено на меня. Это было просто для того, чтобы подчеркнуть: этому герою не место на лодке для переговоров.

— Боюсь, мне придется попросить вас обоих сопровождать меня обратно в Гуантанамо, сэр, — сказал он вежливо, как будто у него в руке и вовсе не было пистолета, и как настоящий американец.

Я медленно кивнул. 'Могу я спросить, почему?'

— Все объяснится, когда мы доберемся до Гитмо, — сказал он.

— Если вы действительно считаете это необходимым.

Он махнул двум матросам подняться на борт моей лодки, и это было к лучшему, потому что они оба были между мной и пулеметом, когда мы услышали пистолетный выстрел из носового отсека. Я вскочил, а потом передумал прыгать дальше.

«Следите за ним», — крикнул офицер и спустился вниз, чтобы разобраться, оставив меня с двумя кольтами, направленными мне в живот, и револьвером пятидесятого калибра, направленным в мочку уха. Я снова сел на рыбацкий стул, который скрипел, как бензопила, когда я откинулся на спинку кресла и уставился на звезды. Не нужно было быть мадам Блаватской, чтобы понять, что они выглядят не очень хорошо. Не для Мельбы. И, наверное, не для меня.

Как оказалось, звезды не годились и для американского унтер-офицера. Он поднялся на палубу, похожий на бубнового туза или, может быть, на червового туза. В центре его белой рубашки было маленькое красное пятно, которое становилось больше, чем дольше на него смотрели. Секунду он пьяно качался, а потом тяжело рухнул на бок. В каком-то смысле он выглядел так, как я сейчас себя чувствую.

— Я ранен, — повторил он избыточно.


ГЛАВА ВТОРАЯ: КУБА, 1954 ГОД

Это было через несколько часов. Застреленного моряка доставили в госпиталь в Гуантанамо, Мельба охлаждала свои высокие каблуки в тюремной камере, и я дважды рассказал свою историю. У меня было две головные боли, и только одна из них была в черепе. Нас было трое во влажном кабинете в здании штаба вооружений ВМС США. Masters-at-arms — так в ВМС США называли моряков, специализирующихся на правоохранительных органах и исправительных учреждениях. Полицейские в матросках. Троим, слушавшим мою историю, во второй раз она, похоже, понравилась не больше. Они ерзали своими толстыми задницами на своих неудобных стульях, отрывали крошечные кусочки ниток и пуха от своих безукоризненно белых мундиров и смотрели на свои отражения в носках своих блестящих черных ботинок. Это было похоже на допрос на профсоюзном собрании санитаров в больнице.

В здании было тихо, если не считать гула флуоресцентного освещения на потолке и шума пишущей машинки размером и цветом с военный корабль США «Миссури»; и каждый раз, когда я отвечал на вопрос, а морской полицейский нажимал на клавиши этой штуки, это было похоже на звук того, как кто-то — наверное, я — стриг волосы большими очень острыми ножницами.

За маленьким зарешеченным окном новый день поднимался над голубым горизонтом, как кровавый след. Вряд ли это было хорошим предзнаменованием, так как небезосновательно уже было ясно, что амисы подозревали меня в гораздо более близком знакомстве с

Мельба Марреро и ее преступления — во множественном числе — чем я признал. Очевидно, поскольку я сам не был американцем и от меня сильно пахло ромом, они нашли это относительно легким.

На светло-голубом пластиковом столе, покрытом кофейными прожженными сигаретами, лежало несколько папок и пара пистолетов с бирками на спусковых скобах, как будто они были выставлены на продажу. Одним из них был маленький карманный пистолет «Беретта», из которого Мельба застрелил старшину третьего класса; а другой был автоматическим Кольтом, украденным у него несколькими месяцами ранее и использованным для убийства капитана Баларта возле отеля «Амбос Мундос» в Гаване. Рядом с папками и пистолетами был мой сине-золотой аргентинский паспорт, и время от времени военно-морской полицейский, отвечающий за мой допрос, брал его и перелистывал страницы, как будто не мог поверить, что кто-то может прожить жизнь. будучи гражданином страны, которая не была США А. Его звали капитан Маккей, и, помимо его вопросов, ему приходилось бороться с его дыханием. Каждый раз, когда он прижимал ко мне свое раздавленное лицо в очках, меня окутывала кислая аура его кариеса, и через некоторое время я начинала чувствовать, будто что-то пережеванное, но только наполовину переваренное глубоко в его кишках янки.

Маккей сказал с плохо замаскированным презрением: — Эта твоя история о том, что ты видел ее только пару дней назад, не имеет смысла. Никакого смысла. Вы говорите, что она была девушкой, с которой вы были связаны; что вы попросили ее уехать на вашей лодке на несколько недель, и это объясняет значительную сумму денег, которую вы имели при себе.

'Правильно.'

— И все же вы говорите, что почти ничего о ней не знаете.

— В моем возрасте лучше не задавать слишком много вопросов, когда хорошенькая девушка соглашается пойти с тобой.

Маккей тонко улыбнулся. Ему было около тридцати, он был слишком молод, чтобы сочувствовать интересу пожилого мужчины к более молодым женщинам. На его толстом пальце было обручальное кольцо, и я представила себе здоровенную девушку с перманентной завивкой и миской для смешивания под пухлой рукой, ожидающую его дома в каком-нибудь построенном на самодельном правительственном домике на унылой военно-морской базе.

'Сказать вам, что я думаю? Я думаю, вы направлялись в Доминиканскую Республику, чтобы купить оружие для повстанцев. Лодка, деньги, девушка — все сходится.

— О, я вижу, вам нравится дополнение, капитан. Но я респектабельный бизнесмен. Я вполне обеспечен. У меня есть хорошая квартира в Гаване. Работа в казино отеля. Я вряд ли из тех, кто работает на коммунистов. А девушка? Она просто девчонка.

'Может быть. Но она убила кубинского полицейского. Чуть не убил одного из моих.

'Возможно. Но ты видел, как я стрелял в кого-нибудь? Я даже не повысил голос. В моих бизнес-девушках — таких девушках, как Мельба — они являются одним из дополнительных преимуществ. Чем они занимаются в свободное время, так это… Я сделал паузу, подыскивая лучшую фразу на английском языке. — Вряд ли это мое дело.

— Когда она стреляет в американца на твоей лодке.

— Я даже не знал, что у нее есть пистолет. Если бы я знал это, я бы выбросил его за борт. А может и ее тоже. И если бы я знал, что ее подозревают в убийстве полицейского, я бы никогда не пригласил сеньориту Марреро пойти со мной.

— Позвольте мне рассказать вам кое-что о вашей девушке, мистер Хауснер. Маккей подавил отрыжку, но недостаточно хорошо, чтобы успокоить меня. Он снял очки, подышал на них, и они почему-то не треснули. — Ее настоящее имя — Мария Антония Тапанес, и она была проституткой в доме в Кайманере, откуда и пришла, чтобы украсть револьвер, принадлежавший старшине Маркусу. Вот почему он узнал ее, когда увидел ее на вашей лодке. Мы сильно подозреваем, что она была подстрекаема повстанцами к убийству капитана Баларта. На самом деле, мы более или менее в этом уверены.

«Мне очень трудно в это поверить. Она ни разу не упомянула при мне о политике. Казалось, она больше заинтересована в том, чтобы хорошо провести время, чем в том, чтобы устроить революцию.

Капитан открыл одну из папок перед собой и подтолкнул ко мне.

— Более или менее достоверно известно, что ваша подружка коммунистка и мятежница уже довольно давно. Видите ли, Мария Антония Тапанес провела три месяца в Национальной женской тюрьме в Гуанахае за участие в заговоре в пасхальное воскресенье в апреле 1953 года. Затем в июле прошлого года ее брат Хуан Тапанес был убит во время штурма казарм Монкада под предводительством Фиделя Кастро. . Убит или казнен, неясно. Когда Мария вышла из тюрьмы и нашла своего брата мертвым, она отправилась в Кайманеру и работала девчонкой, чтобы добыть себе оружие. Это случается часто. Честно говоря, многие наши мужчины используют свое оружие в качестве валюты для покупки секса. Тогда они просто сообщают об украденном оружии. В любом случае, в следующий раз, когда оружие появится, оно уже было использовано для убийства капитана Баларта. Были и свидетели. Женщина, отвечавшая описанию Марии Тапанес, выстрелила ему в лицо. А потом в затылок, когда он лежал на земле. Может быть, он предвидел это. Кто знает? Какая разница? Что я знаю, так это то, что PO Маркусу повезло, что он жив. Если бы она воспользовалась кольтом вместо этой маленькой «Беретты», он был бы так же мертв, как капитан Баларт.

— С ним все будет в порядке?

— Он будет жить.

— Что с ней будет?

— Нам придется передать ее полиции в Гаване.

— Думаю, это то, о чем она беспокоилась в первую очередь. Почему она застрелила старшину. Должно быть, она запаниковала. Ты знаешь, что они с ней сделают, не так ли?

— Это не моя забота.

«Может быть, так и должно быть. Может быть, это проблема, которая у вас есть на Кубе. Может быть, если бы вы, американцы, уделяли чуть больше внимания тем людям, которые правят этой страной…

— Может быть, вам следует немного больше беспокоиться о том, что с вами происходит?

Это был другой офицер, который говорил сейчас. Мне не сказали его имя. Все, что я знал о нем, это то, что перхоть падала с его затылка всякий раз, когда он чесал ее. В целом у него было довольно много перхоти. Даже на его ресницах были крошечные чешуйки кожи.

— Предположим, что нет, — сказал я. 'Уже нет.'

'Приходи еще?' Человек с перхотью перестал чесать голову и осмотрел свои ногти, прежде чем хмуро улыбнуться в мою сторону.

— Мы обсуждали это всю ночь, — сказал я. «Вы продолжаете задавать мне одни и те же вопросы, а я продолжаю давать вам одни и те же ответы. Я рассказал вам свою историю. Но вы говорите, что не верите в это. И это достаточно справедливо. Я вижу в нем дыры. Вам это надоело. Мне это надоело. Нам всем это наскучило, только я не собираюсь тратить свою историю на другую. В чем смысл? Если бы это звучало лучше оригинала, я бы использовал его в первую очередь. Итак, факт остается фактом: я не вижу смысла рассказывать вам еще одну. А так как я не хочу этого делать, то простите, если вы думаете, что мне все равно, верите вы мне или нет, потому что мне кажется, что я ничего не могу сделать, чтобы убедить вас. Так или иначе, вы уже приняли решение. Вот так и с полицаями. Поверь мне, я знаю, я сам был полицейским. А поскольку меня больше не волнует, верите вы мне или нет, то с вашей стороны было бы полной ерундой сделать вывод, что мне, кажется, наплевать на то, что со мной происходит. Ну, может быть, знаю, а может, и нет, но это мне знать, а вам решать самим, джентльмены.

Полицейский с перхотью почесал еще немного, отчего комната стала похожа на снежную сцену в маленьком стеклянном шарике. Он сказал: «Вы много говорите, мистер, для человека, который мало говорит».

«Верно, но это помогает держать кастеты подальше от моего лица».

— Сомневаюсь, — сказал капитан Маккей. — Я очень в этом сомневаюсь.

'Я знаю. Я уже не такая красивая. Только это должно помочь вам поверить мне. Вы видели эту девушку. Она была стояком каждого моряка. Я был благодарен. Какое у вас выражение на английском? Дареному коню в зубы не смотрят? И если уж на то пошло, то и вы не должны, капитан. У тебя нет ничего на меня и много на нее. Вы знаете, что она застрелила старшину. Это очевидно. И это только начинает усложняться, когда ты пытаешься связать меня с каким-то заговором повстанцев. Мне? Я с нетерпением ждал приятного отдыха с большим количеством секса. У меня было с собой много денег, потому что я планировал купить себе лодку побольше, а закона против этого нет. Как я уже говорил вам, у меня есть хорошая работа. В гостинице «Националь». У меня есть хорошая квартира на Малеконе, в Гаване. Я езжу на новом Шеви. Зачем же мне отказываться от всего этого ради Карла Маркса и Фиделя Кастро? Вы говорите мне, что Мельба, или Мария, или как там ее зовут, что она коммунистка. Я этого не знал. Может быть, я должен был спросить ее, только я предпочитаю грязные разговоры в постели, а не политику. Она хочет стрелять в полицейских и американских моряков, а я говорю, что она должна сесть в тюрьму».

— Не очень галантно с вашей стороны, — сказал капитан Маккей.

«Галантный? Что это значит — галантный?

«Рыцарский». Капитан пожал плечами. «Джентльменский».

— А, кортесы. Кабальеросо. Да я вижу.' Я пожал плечами в ответ. «Интересно, как бы это звучало? Она только пыталась защитить меня? Дайте ей передышку, капитан, она еще ребенок? У девочки было тяжелое детство? Все в порядке. Если это имеет какое-то значение, знаете, я действительно думаю, что девушка была напугана. Как я уже сказал, вы знаете, что произойдет, когда вы передадите ее в руки местного закона. Если ей повезет, они позволят ей остаться в одежде, когда будут водить ее по полицейским камерам. А может быть, кнутом только через день будут бить. Но я в этом сомневаюсь.

— Похоже, ты не слишком расстроен из-за этого, — сказал полицейский с перхотью.

— Я обязательно буду молиться за нее. Может быть, я даже заплачу за адвоката. Опыт подсказывает мне, что платить полезнее, чем молиться. Мы с Господом уже не идем по тому пути, к которому привыкли.

Капитан ухмыльнулся.

— Ты мне не нравишься, Хаузнер. В следующий раз, когда я буду говорить с Господом, я просто обязан поздравить его с хорошим вкусом. У тебя есть работа в отеле "Националь"? Пошел ты. Мне тоже никогда не нравился этот проклятый отель. У тебя есть хорошая квартира на Малекон? Надеюсь, придет ураган и сотрет его, ты, аргентинский членосос. Тебе все равно, что с тобой происходит? Я тоже, приятель. Для меня ты просто еще один южноамериканский болван с умным ртом. Вы не можете придумать лучшую историю? Тогда ты глупее, чем кажешься. Ты сам когда-то был полицейским? Я не хочу знать, кусок дерьма. Все, что я хочу услышать от вас, это объяснение того, как вы помогли убийце сбежать с этого жалкого гребаного острова, который вы называете домом. Кто-то просил вас об одолжении? Если да, то мне нужно имя. Вас кто-то представил? Я хочу чертово имя. Ты подобрал ее на тротуаре? Назови мне название проклятой улицы, придурок. Говорить или запирать, приятель. Разговор или замок. Мы ходили сегодня на рыбалку и поймали тебя, Хаузнер. И я могу бросить тебя в свой холодильник, если ты не расскажешь мне все, что я хочу знать. Говори или запирай, и я выбрасываю гребаный ключ, пока не удостоверюсь, что в твоем лежачем теле не осталось никакой информации, которую ты не выблевал на проклятый пол. Правда? Мне плевать. Ты хочешь уйти отсюда? Дайте мне несколько простых фактов.

Я кивнул. — Вот тебе. Пингвины живут почти исключительно в южном полушарии. Это достаточно ясно?

Я отодвинул стул на двух ножках, что было моей первой ошибкой, и улыбнулся, что было моей второй ошибкой. Капитан оказался на удивление быстрым. В один момент он смотрел на меня, как на змею в колыбели, а в следующий он вопил, как будто забил себе большой палец, и прежде чем я успел стереть улыбку с лица, он сделал это для меня, оттолкнул стул, а затем схватился за лацканы моего пиджака и оторвал мою голову от пола только для того, чтобы снова опустить ее.

Двое других схватили его за руку и попытались оттащить, но это дало возможность его ногам топнуть мне в лицо, словно кто-то пытается потушить огонь. Не то чтобы это было больно. У него была правая размером с набивной мяч, и я почти ничего не чувствовал, так как она коснулась моего подбородка. Напевая, как электрический угорь, я лежал и ждал, пока он остановится, чтобы показать ему, кто на самом деле руководил допросом. К тому времени, когда они получили кольцо в его остром носу и вытащили его, я был почти готов к моей следующей остроте. Я бы тоже смог, если бы из моего носа не текла кровь.

Когда я был абсолютно уверен, что никто не собирается снова сбить меня с ног, я встал с пола и сказал себе, что, когда они снова ударят меня, это будет потому, что я действительно заслужил побои, и это того стоило.

«Быть полицейским, — сказал я, — очень похоже на поиск чего-нибудь интересного для прочтения в газете. К тому времени, когда вы его найдете, вы можете поспорить, что многое стерлось с ваших пальцев. Перед войной, последней войной, я был полицейским в Германии. К тому же честный полицейский, хотя, думаю, для таких обезьян, как ты, это мало что значит. Простая одежда. Детектив. Но когда мы вторглись в Польшу и Россию, нас одели в серую форму. Не зеленый, не черный, не коричневый, серый. Полевой серый они называли это. Суть серого в том, что вы можете валяться в грязи весь день и при этом выглядеть достаточно умным, чтобы ответить генеральским приветствием. Это одна из причин, по которой мы его носили. Еще одна причина, по которой мы носили серое, заключалась, возможно, в том, что мы могли делать то, что делали, и при этом думать, что у нас есть стандарты — чтобы мы могли смотреть себе в глаза, когда просыпаемся утром. Это была теория. Я знаю, глупо, не так ли? Но ни один нацист не был настолько глуп, чтобы просить нас носить белую форму. Ты знаешь почему? Потому что белую униформу трудно содержать в чистоте, не так ли? Я имею в виду, я восхищаюсь твоей храбростью в белом. Потому что, скажем прямо, господа, на белом всё видно. Особенно кровь. А как вы себя ведете? Это большой недостаток».

Инстинктивно каждый мужчина смотрел вниз на чистый холст, который был его безукоризненно белой униформой, словно проверяя молнию; и это было, когда я набрал пальцами нос, полный крови, и дал им это, как Джексон Поллок. Можно сказать, что я хотел выразить свои чувства, а не просто проиллюстрировать их; и что моя грубая техника бросания в них собственной крови была просто средством прийти к утверждению. В любом случае, они, казалось, точно поняли, что я пытался сказать. И когда они закончили со мной работать и бросили меня в камеру, я испытал небольшое удовлетворение от осознания того, что, наконец, я действительно стал современным. Я не знаю, были ли их забрызганные кровью белые мундиры искусством или нет. Но я знаю, что мне нравится.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ: КУБА И НЬЮ-ЙОРК, 1954 ГОД

Выпивка в Гитмо представляла собой большую деревянную хижину, расположенную на пляже, но для тех, кто не был пьян, когда его запирали там, она фактически располагалась где-то между первым и вторым кругами ада. Было конечно достаточно жарко.

Я был заключен в тюрьму раньше. Я был советским военнопленным, и это было не так уж хорошо. Но Gitmo был почти таким же плохим. Три вещи, которые делали вытрезвитель почти невыносимым, это комары и пьяницы, а также тот факт, что я стал на десять лет старше. Быть старше на десять лет всегда плохо. Комары были хуже — военно-морская база была не более чем болотом, — но они были не так плохи, как пьяницы. Вы можете находиться взаперти практически в любом месте, пока вы можете установить какой-то распорядок. Но в Гитмо не было рутины, если не считать рутины, которая представляла собой регулярную смену от заката до рассвета сильно пьяных американских моряков. Почти все пришли в нижнем белье. Некоторые были жестокими; некоторые хотели подружиться со мной; некоторые пытались пинать меня по камере; некоторые хотели петь; некоторым хотелось плакать; некоторые хотели сломать стены своими черепами; почти у всех было недержание или рвота, а иногда их рвало и на меня.

Вначале у меня была странная идея, что я заперт там, потому что больше некуда было меня запереть; но через пару недель я начал верить, что меня там держат с какой-то другой целью. Я пытался говорить с охранниками и несколько раз спрашивал их, по какой юрисдикции я там держусь, но безуспешно. Охранники просто обращались со мной, как с любым другим заключенным, что было бы хорошо, если бы все остальные заключенные не были залиты пивом, кровью и рвотой. Большую часть времени этих заключенных отпускали ближе к вечеру, к этому времени они уже высыпались, и, по крайней мере, на несколько часов мне удавалось забыть о влажности, сорокаградусной жаре и вони человеческих фекалий. , и чтобы немного поспать; только для того, чтобы проснуться для «поедания» или для того, чтобы кто-то вымыл резервуар из пожарного шланга, или, что хуже всего, для банановой крысы, если это действительно были крысы: тридцати дюймов в длину и весом столько же фунтов, эти крысы были грызунами-звездами, которые принадлежало нацистскому пропагандистскому фильму или стихотворению Роберта Браунинга.

В начале третьей недели старшина из штаба начальников вооружений вытащил меня из танка, проводил в ванную, где я мог принять душ и побриться, и вернул мою одежду.

«Сегодня тебя переводят, — сказал он мне. «В замок Уильямс».

'Где это находится?'

'Нью-Йорк.'

'Нью-Йорк? Почему?'

Он пожал плечами. 'Ищи меня.'

— Что это за место, этот Замок Уильямс?

«Военная тюрьма США. Похоже, ты армейское мясо, как. не военно-морского флота.

Он дал мне сигарету, наверное, просто чтобы я заткнулся, и это сработало. На ней был фильтр, который должен был спасти мое горло, и я думаю, что так оно и было, поскольку я тратил столько же времени, глядя на сигарету, сколько курил ее, я курил большую часть своей жизни – какое-то время. Я был более или менее зависим от табака, но трудно представить, чтобы кто-то пристрастился к чему-то настолько безвкусному, как сигарета с фильтром. Это было все равно, что съесть хот-дог после пятидесятилетней колбасы.

Старшина отвел меня в другую хату с кроватью, стулом и столом и запер там. Там было даже открытое окно. На окне были решетки, но я не возражал против этого, и некоторое время я стоял на стуле и дышал более свежим воздухом, чем я привык, и смотрел на океан. Это был глубокий оттенок синего. Но я чувствовал себя более голубым. Американская военная тюрьма в Нью-Йорке казалась куда более серьезной, чем вытрезвитель в Гитмо. И вскоре у меня сложилось мнение, что военно-морской флот, должно быть, говорил обо мне с полицией в Гаване; и что полиция контактировала с лейтенантом Кеведо из кубинской военной разведки – КИМ; и что лейтенант SIM сообщил американцам мое настоящее имя и биографию. Если мне повезет, я смогу рассказать кому-нибудь в ФБР все, что знаю о Мейере Лански и мафии в Гаване, и избегу поездки в Германию и, весьма вероятно, суда по делу об убийстве. Федеративная Республика Германия отменила смертную казнь за убийство в 1949 году; но я не мог ответить за американцев. Эмис повесил четырех нацистских военных преступников в Ландсберге совсем недавно, в 1951 году. С другой стороны, возможно, они депортируют меня обратно в Вену, где меня обвинили в убийстве двух женщин. Это была еще более неприятная перспектива. Австрийцы, будучи австрийцами, сохранили смертную казнь за убийство.

На следующий день на меня надели наручники и отвезли на аэродром, где я сел на самолет Douglas C-54 Skymaster с различными военными, которые возвращались домой к своим женам и семьям. Мы летели на север около семи часов, прежде чем приземлились на авиабазе Митчелл в округе Нассау, штат Нью-Йорк. Там меня передали под стражу военной полиции армии США. На главном здании аэропорта была табличка с подробным описанием основных подразделений, приписанных к авиабазе Митчелл, и табличка с надписью «Добро пожаловать в Соединенные Штаты». Не было ощущения, что я им был. Наручники военно-воздушных сил сменили на не менее неудобные армейские, а меня заперли в автозаке, как бродячую собаку, зараженную блохами. В фургоне не было окон, но я мог сказать, что мы едем на запад. Приземлившись на северо-восточном побережье Америки, нашему одинокому обозу больше некуда было идти. У одного из депутатов был дробовик на случай, если мы наткнемся на индейцев или преступников. Это казалось мудрой предосторожностью. В конце концов, всегда существовала возможность того, что Мейер Лански беспокоится о том, в каком я был замесе; может быть, даже достаточно обеспокоен, чтобы что-то с этим сделать. Лански был таким задумчивым. Он был из тех людей, которые всегда заботились о своих сотрудниках, так или иначе. Как и все азартные игроки, Лански предпочитал верную вещь. И нет ничего более верного, чем пуля в голову.

Через девяносто минут двери фургона открылись перед полукруглой крепостью, как бы построенной на острове. Крепость была построена из кирпичей песчаника и имела высоту около сорока футов и была трехэтажной. Он был старым и уродливым и выглядел так, как будто он принадлежал старому Берлину, во всяком случае, где-то еще, кроме Нью-Йорка, и это впечатление усиливалось видом на гораздо более высокие здания нижнего Манхэттена. Они стояли, сверкая, на противоположном берегу большого водного пространства и ни на что так не походили, как на стены какой-нибудь современной Трои. Это был мой первый взгляд на Нью-Йорк и, как на Тарзана. Я не был так впечатлен, как, возможно, должен был быть. Потом я снова был в наручниках.

Полицейские подвели меня к арочному дверному проему, отстегнули наручники и передали под стражу чернокожему армейскому сержанту. Он надел на меня новый комплект наручников и, потянув за них, провел меня во двор, похожий на замочную скважину, где бесцельно слонялась по крайней мере пара сотен мужчин в зеленой форме. Кривая кирпичная башня, возвышавшаяся над зубчатыми стенами, упиралась в серию бетонных балконов, где вооруженные военные надзиратели наблюдали за нами из-за широкого армированного стекла. Двор был открыт, но пах сигаретами, свежесрубленным лесом и немытыми телами осужденных американских солдат, которые отнеслись к моему прибытию со смесью любопытства и пренебрежения.

Было теплее, чем в России, и не было фотографий Сталина и Ленина, которыми можно было бы восхищаться, но на мгновение мне показалось, что я снова в одиннадцатом лагере в Воронеже. То, что Нью-Йорк был всего в миле от меня, казалось почти немыслимым, но я почти мог слышать шипение гамбургеров и картофеля фри, и сразу же почувствовал, что проголодался. В Лагере Одиннадцать мы всегда были голодны, каждый день и весь день; кто-то в тюрьме играет в карты, кто-то старается поддерживать себя в форме, но в Воронеже главное наше времяпрепровождение было в ожидании кормления. Не то чтобы нас когда-либо кормили едой: мы ели водяную похлебку кашу и хлеб — темную, влажную, похожую на хлеб, со вкусом мазута. Эти люди в замке Уильям выглядели лучше. В их глазах все еще было выражение сопротивления и бегства. Ни один плен в советских исправительно-трудовых лагерях никогда не выглядел так. Просто смотреть на охранника МВД с такой наглостью означало рисковать быть избитым или похуже; и никому и в голову не пришло пытаться бежать: бежать было некуда.

Сержант провел их в кривую башню и поднялся по спиральной стальной лестнице на второй уровень крепости.

«Мы собираемся дать вам камеру наедине, — сказал он. — Учитывая, что ты не собираешься быть с нами очень долго.

'Ой? Куда я иду?'

— Лучше всего вам в одиночке, — сказал он, игнорируя мой вопрос. — Лучшее для тебя, лучшее для мужчин. Новое дерьмо и старое дерьмо плохо сочетаются в этой дыре. Особенно, когда новое дерьмо пахнет по-другому. Я не хочу знать, кто ты, червяк, но ты не армия. Итак, вы на карантине, пока вы у нас в гостях. Как будто у тебя сегодня желтая гребаная лихорадка, а на следующий день дизентерия. Ты меня слышишь?'

'Да сэр.'

Он открыл стальную дверь и кивнул мне внутрь.

— Не могли бы вы сказать мне, что это за место?

«Касл Уильям» — дисциплинарная казарма Первой армии Соединенных Штатов. Назван в честь коменданта Инженерного корпуса США, построившего его.

— А остров? Мы на острове, не так ли?

«Остров Говернорс в заливе Верхний Нью-Йорк. Так что не думай о попытках сбежать, новое дерьмо.

— Я бы и не мечтал об этом, сэр.

— Ты не просто пахнешь другим, новым дерьмом. Ты тоже звучишь по-другому. Откуда вы?'

— Это не имеет значения, — сказал я. — Далеко отсюда и давным-давно. Вот откуда я. И у меня не будет посетителей. По крайней мере, никого, кого я хочу видеть.

— Нет семьи, да?

'Семья? Я даже не могу произнести это по буквам.

— Тогда вам повезло, что мы предоставили вам вид на город. На случай, если тебе станет одиноко.

Я подошел к окну и посмотрел на залив. Дверь за моей спиной громко захлопнулась, как выстрел из пушки. Я вздохнул. Нью-Йорк был огромен, настолько огромен, что я чувствовал себя маленьким; такой маленький, что потребовался бы большой микроскоп, чтобы увидеть меня.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ: НЬЮ-ЙОРК, 1954 ГОД

Замок Уильям был военными казармами до 1865 года, когда он стал местом содержания под стражей для военнопленных Конфедерации, что для меня сделало его похожим на дом вдали от дома. Затем, в 1903 году, замок был оборудован как типовая тюрьма для американских военных. В 1916 году к нему даже подвели электричество и установили центральное отопление. Обо всем этом мне рассказал один из охранников, которые были единственными мужчинами, разговаривавшими со мной. Только уж точно это была уже не образцовая тюрьма. Осыпающийся и переполненный, замок часто вонял человеческими экскрементами, когда водопровод выходил из строя, что случалось постоянно. Казалось, что дренаж был плохим, результат того, что замок строился на свалке, привезенной на остров с Манхэттена. Конечно, я предположил, что эта свалка была просто камнем; еще в России свалка часто означала совсем другое.

Вид из моего окна был лучшим в замке Уильям. Иногда я мог видеть яхты, плывущие вверх и вниз по заливу, словно морская геометрия; но по большей части я видел только шумные мусоровозы, сигналившие в свои туманные горны, и безжалостно растущий город. Мне почти ничего не оставалось делать, кроме как смотреть в это окно. Ты много пялишься в тюрьме. Ты смотришь на стены. Ты смотришь в пол. Ты смотришь в потолок. Вы смотрите в воздух. Красивый вид казался немного роскошью. Когда заключенные убивают себя или друг друга, обычно это происходит потому, что им нечем заняться.

Я много думал о том, чтобы убить себя, потому что вид на город не даст вам продержаться так долго. Я тоже придумал, как это сделать. Может быть, у меня не было ни ремня, ни шнурков, но большинству заключенных удается прекрасно повеситься на хлопчатобумажной рубашке. Почти все известные мне заключенные, которые покончили с собой — в России это был примерно один человек в неделю — повесились на рубашке. После этого, однако, я решил повнимательнее следить за собой на случай, если наделаю глупостей, и время от времени пытался втянуть себя в разговор. Но это было не так просто. Во-первых, мне не очень нравился Бернхард Гюнтер. Он был циничным и усталым от мира и почти ни о ком не мог сказать доброго слова, и меньше всего о себе. Так или иначе, у него была довольно тяжелая война; и сделал довольно много вещей, которыми он не гордился. Конечно, многие так думают, но с тех пор и для него это не было пикником; казалось, неважно, где он расстелил клетчатый ковер жизни, на траве всегда была какашка.

— Держу пари, у тебя тоже было трудное детство, — сказал я. — Поэтому ты стал полицейским? Чтобы поквитаться с отцом? Ты никогда не ладил с авторитетными фигурами, не так ли? Мне кажется, тебе было бы гораздо лучше, если бы ты остался в Гаване и пошел работать на лейтенанта Кеведо. Если подумать, тебе было бы намного лучше, если бы ты вообще никогда не был копом. Попытка поступать правильно никогда не работала для тебя, Гюнтер, не так ли? Ты должен был быть преступником, как и большинство других. Так вы бы чаще оказывались на стороне победителей.

— Эй, я думал, ты должен был отговаривать меня от самоубийства. Если я хочу, чтобы кто-то довел меня до отчаяния, я могу сделать это сам».

— Хорошо, хорошо. Слушай, это место не так уж и плохо. Трехразовое питание, комната с видом и тишина и покой, о которых только может мечтать человек в вашем возрасте. Они даже моют обеденные тарелки. Помните те ржавые консервные банки, из которых вам приходилось есть в России? А воровку хлеба ты помог убить? Не говори, что ты забыл его. Или всех других мертвых товарищей, которых они должны были сложить, как дрова, потому что земля была слишком холодной и твердой, чтобы их хоронить. И, может быть, вы забыли, как Блюз заставлял нас сгребать известь по ветру. То, как раньше кровь из носа шла весь день. Да ведь это отель «Адлон» рядом с лагерем одиннадцать.

— Ты отговорил меня от этого. Может быть, я не убью себя. Я просто хотел бы знать, что происходит».

После всех этих разговоров я на какое-то время замолчал, как Гегель; может быть, это было несколько дней, возможно, недель, я не знаю. Я не отмечал время на стене, как предполагалось, с шестью отметками, за которыми следует седьмая через их середину. Они перестали делать эти календари после того, как человек в железной маске пожаловался на все граффити на стене его камеры. Кроме того, самый быстрый способ провести время — сделать вид, что его нет. Люди много притворяются, когда находятся в тюрьме. И как только ты сумел убедить себя, что есть что-то почти нормальное в том, чтобы быть запертым, как животное, входят двое странных мужчин в костюмах и шляпах и говорят тебе, что тебя депортируют в Германию: один из них надевает наручники. на вас и, прежде чем вы это знаете, вы снова на пути в аэропорт.

Костюмы были хорошие. Складки на штанах были почти идеальными, как нос большого серого корабля. Шляпы были красивой формы, а туфли были начищены до блеска, как их ногти. Они не курили — по крайней мере, на работе — и от них слегка пахло одеколоном. У одного из них была маленькая золотая цепочка для часов, на которой он держал ключ от моих наручников. На другом было перстень с печаткой, мерцавший холодным белым бордовым цветом. Они были плавными, эффективными и, вероятно, довольно жесткими. У них были хорошие белые зубы, которые напомнили мне, что мне, вероятно, нужно посетить дантиста. И они мне не понравились. Не в последнюю очередь. На самом деле, они ненавидели меня. Я знал это, потому что, когда они смотрели в мою сторону, они гримасничали, или молча рычали, или сжимали зубы и всячески показывали, что хотят меня укусить. Большую часть пути до аэропорта приходилось бороться только с белыми зубами; а потом, минут через тридцать, когда, казалось, они уже не могли сдерживаться, они начали лаять.

«Чертов нацист», — сказал один.

Я ничего не говорил.

— Что случилось, ты, нацистский ублюдок? Потерял язык?

Я покачал головой. — Немец, — сказал я. — Но никогда не нацист.

— Никакой разницы, — сказал другой. «Нет в моей книге».

— Кроме того, — сказал первый. — Вы были эсэсовцем. И это делает тебя хуже нацистского убийцы. Это делает тебя тем, кому это понравилось.

Я не мог спорить с ним об этом. Какой был бы смысл? Они уже составили обо мне свое мнение: Джон Уилкс Бут получил бы более благосклонное внимание, чем я, вероятно, получил бы от этих двоих. Но после нескольких недель одиночества мне захотелось немного поговорить:

'Что ты? ФБР?'

Первый мужчина кивнул. 'Это верно.'

— Многие эсэсовцы были копами, как и вы, — сказал я. — Я был детективом, когда началась война. У меня не было большого выбора в этом вопросе.

— Я совсем не такой, как ты, приятель, — сказал второй агент. 'Ничего. Ты меня слышишь?' На всякий случай он ткнул меня в плечо указательным пальцем, и мне показалось, будто кто-то бурит нефть. — Ты помнишь это, когда летишь домой к своим приятелям-убийцам. Ни один американец никогда не убивал евреев, мистер.

— А Розенберги? Я сказал.

«Нацист с чувством юмора. Как насчет этого, Билл?

— Это ему понадобится, когда он вернется в Германию, Митч.

«Розенберги. Это очень смешно. Жаль только, что мы не можем поджарить тебя, Гюнтер, как мы поджарили тех двоих.

«У них были адвокаты и справедливый суд. И я случайно знаю, что судья и прокурор сами были евреями. Просто для информации, Краут.

— Это обнадеживает, — сказал я. «Однако, я мог бы чувствовать себя более уверенно, если бы я сам когда-либо видел адвоката. Я считаю, что нередко кому-то в этой стране приходится предстать перед судом, когда его хотят депортировать. Особенно, когда кажется возможным, что я могу предстать перед судом в Германии. У меня была странная идея, что гражданские свободы действительно что-то значат для американцев».

«Экстрадиция никогда не предназначалась для таких подонков, как ты, Гюнтер, — сказал Биллу из ФРС.

— Кроме того, — сказал Митч. — Вы никогда не были здесь на законных основаниях. Таким образом, вы не можете быть экстрадированы на законных основаниях. Что касается американских судов, вас даже не существует.

— Значит, все это был дурной сон, не так ли?

Билл положил в рот жвачку и начал жевать. 'Вот и все. Ты все выдумал, Краут. Это никогда не происходило. И этого тоже.

Я должен был быть готов подписаться под этим. Их лица посылали мне телеграммы с тех пор, как мы сели в автозак. Полагаю, они просто ждали случая, чтобы родить, и вот оно пришло, в живот, сильно, до локтя. Я все еще слышал звон колокольчика в ушах десять минут спустя, когда мы остановились, двери открылись, и меня вывели на взлетно-посадочную полосу. Это был настоящий профессиональный удар. Я поднялся по ступенькам и сел в самолет, прежде чем смог перевести дух, чтобы попрощаться с ними обоими.

У меня был хороший вид на Статую Свободы, когда мы взлетели. Мне пришла в голову странная мысль, что дама в тоге отдает гитлеровский салют. По крайней мере, я полагал, что в книге под ее левой рукой не хватает нескольких важных страниц.


ГЛАВА ПЯТАЯ: ГЕРМАНИЯ, 1954 ГОД

Я и раньше бывал в Ландсберге, но только как гость. Перед войной многие люди посещали тюрьму Ландсберг, чтобы увидеть камеру номер семь, где Адольф Гитлер был заключен в тюрьму в 1923 году после неудавшегося пивного путча и где он написал «Майн кампф»; но я определенно не был одним из тех. Я никогда особо не любил биографии. Мой собственный предыдущий визит произошел в 1949 году, когда я, будучи частным детективом, работавшим на клиента в Мюнхене, отправился туда, чтобы допросить офицера СС и осужденного военного преступника по имени Фриц Гебауэр.

Тюрьмой управляли американцы, и там было больше осужденных нацистских военных преступников, чем где-либо еще в Европе. В период с 1946 по 1951 год две или три сотни человек были казнены на тюремных виселицах, и с тех пор гораздо больше было освобождено, но в этом месте по-прежнему содержались одни из самых громких массовых убийц в истории. С некоторыми из них я был хорошо знаком, хотя избегал большинства из них в то время, когда нам, заключенным, разрешалось свободно общаться. Там было даже несколько японских заключенных из шанхайского суда над военными преступниками, но мы почти не контактировали с ними.

Замок был построен в 1910 году и, в отличие от остальной части исторического старого города, располагался к западу от реки Лех: четыре блока из белого кирпича были расположены крестообразно, в центре , охранники с железными лицами могли размахивать своими белыми дубинками, как Фред Астер, и наблюдать за нами.

Я помню, как однажды получил открытку с изображением камеры Гитлера, и у меня сложилось впечатление, что моя собственная не отличалась от нее: узкая железная кровать с небольшой тумбочкой, прикроватная лампа, стол и стул; и было большое двойное окно с большим количеством решеток снаружи, чем в клетке укротителя львов. Моя камера была обращена на юго-запад, а это означало, что днем и вечером в моей камере было солнце и прекрасный вид на Споттингенское кладбище, где несколько человек, повешенных на WCPN1 — как его называли американцы, — были сейчас похоронен. Это здорово изменило мой взгляд на Нью-Йоркский залив и Нижний Манхэттен. Мертвые — более тихие соседи, чем баржи с мусором.

Еда была хорошей, хотя и не узнаваемой немецкой. И мне не очень нравилась одежда, которую мы были вынуждены носить. Серые и лиловые полосы мне никогда не очень подходили; а у маленькой белой шляпы не было крайне важных широких полей с защелкой, которые я всегда предпочитал, и из-за этого я был похож на обезьяну шарманщика.

Вскоре после моего приезда меня посетили католический капеллан отец Моргенвейс, герр доктор Главик, адвокат, назначенный баварским министерством юстиции, и человек из Ассоциации защиты немецких заключенных, имя которого мне не известно. т вспомнить. Большинство баварцев, а также немало немцев считали всех заключенных WCPN1 политическими заключенными. Армия США, конечно, смотрела на вещи по-другому, и вскоре меня также посетили два американских юриста из Нюрнберга. С их сильным немецким акцентом и дурацким дружелюбием эти двое были терпеливы и очень, очень настойчивы; и лишь отчасти было облегчением то, что они, казалось, почти не интересовались двумя убийствами в Вене, которые не имели ко мне никакого отношения, и совсем не интересовались убийствами двух израильских убийц в Гармиш-Партенкирхене, в которых я был бесспорно виновен. , хотя и в целях самообороны. Их интересовала моя военная служба в РСХА — Главном управлении безопасности Рейха, созданном путем слияния СД (службы безопасности СС), гестапо и крипо в 1939 году.

Несколько раз в неделю мы встречались в комнате для интервью на первом этаже возле главного входа в замок. Мне всегда приносили кофе и сигареты, немного шоколада и иногда мюнхенскую газету. Ни один из мужчин не был старше сорока лет, а младший из двоих был старшим офицером. Его звали Джерри Сильверман, и до приезда в Германию он работал юристом в Нью-Йорке. Он был очень высокого роста, в зеленой военной куртке из габердина и розовых брюках цвета хаки; на его груди было несколько лент, но вместо металлических полос, которые большинство американских офицеров носило на плечах для обозначения своего звания, у Сильвермана и его сержанта на рукавах была пришита тканевая нашивка, которая идентифицировала их обоих как членов OCCWC. главного юрисконсульта по военным преступлениям. Дело в том, что они были одеты в униформу, но они не принадлежали американским вооруженным силам; это были бюрократы Пентагона, прокуроры американского министерства обороны. Только в Америке юристам могли дать униформу.

Другим, пожилым человеком был сержант Джонатан Эрп. Он был на голову ниже капитана Сильвермана и, как он сказал мне в праздный момент, когда я спросил его, окончил Гарвардскую юридическую школу до того, как поступил на службу в OCCWC.

У обоих мужчин был один или два родителя-немца, поэтому они так свободно говорили на этом языке, хотя Эрп говорил лучше из них двоих; но Сильверман был умнее.

Они пришли с несколькими портфелями, полными папок, но почти никогда о них не упоминали; каждый человек, казалось, носил в голове целую картотеку. Однако они сделали обильные записи: у Сильвермана был мелкий, очень аккуратный и изысканный почерк, который выглядел так, как будто это могло быть написано Велундром, правителем эльфов.

Сначала я предположил, что они заинтересованы в работе РСХА и моих знаниях о Департаменте VI, который был управлением внешней разведки; но, похоже, они знали об этом почти так же много, как и я. Возможно больше. И лишь постепенно стало ясно, что подозревают меня в чем-то куда более серьезном, чем пара местных убийств.

«Видите ли, — объяснил Сильверман, — в вашей истории есть некоторые аспекты, которые просто не складываются».

— Я много чего получаю, — сказал я.

— Вы говорите, что были комиссаром Крипо до…?

«Пока Крипо не вошла в состав РСХА в сентябре 1939 года».

— Но вы говорите, что никогда не были членом партии.

Я покачал головой.

— Разве это не было необычно?

'Нисколько. Эрнст Геннат был заместителем начальника Крипо в Берлине до августа 1939 года и, насколько мне известно, никогда не был членом нацистской партии».

'Что с ним произошло?'

'Он умер. Из естественных причин. Были и другие. Генрих Мюллер, шеф гестапо. Он так и не вступил в партию».

— С другой стороны, — сказал Сильверман, — может, ему и не нужно было. Он был, как вы говорите, главой гестапо.

«Есть и другие, о которых я мог бы упомянуть, но вы должны помнить, что нацисты были лицемерами. Иногда их устраивало иметь возможность использовать людей, не входящих в партийную систему».

— Значит, вы признаете, что позволили себя использовать, — сказал Эрп.

— Я жив, не так ли? Я пожал плечами. — Думаю, это говорит само за себя.

«Вопрос в том, насколько вы позволяли себя использовать», — сказал Сильверман.

— Меня это тоже беспокоит, — сказал я.

Он был умен, но никогда не мог играть в покер; его лицо было слишком выразительным. Когда он думал, что я лгу, его рот отвисал, а нижняя челюсть двигалась, как корова, жующая табак; и когда он был удовлетворен ответом, он отворачивался или издавал грустные звуки, как будто был разочарован.

«Может быть, вы хотели бы получить что-то от вашего сундука», сказал Эрп.

— Серьезно, — сказал я. — Ты не хочешь меня.

— Это нам решать, герр Гюнтер.

— Вы могли бы выбить это из меня, как ваши друзья из флота и ФБР.

«Кажется, все хотят тебя ударить», — сказал Эрп.

— Мне просто интересно, когда вы двое сообразите, что настала ваша очередь.

— У нас в офисе главного юрисконсульта все не так. Сильверман говорил так мягко, что я почти поверил ему.

— Ну, почему ты не сказал об этом раньше? Теперь я чувствую себя полностью успокоенным».

«Большинство людей здесь разговаривали с нами, потому что хотели поговорить», — сказал Эрп.

'И остальное?'

«Иногда трудно промолчать, когда все твои друзья сдали тебя, — сказал Сильверман.

— Тогда все в порядке. У меня нет друзей. И уж точно ни одного в этом месте. Так что любой, кто стучит на меня, вероятно, сам еще большая крыса».

Сильверман встал и снял куртку. — Не возражаете, если я открою окно? он сказал.

Вежливость была инстинктивной, и он все равно начал ее открывать. Не то чтобы я когда-либо мог выпрыгнуть; окно было зарешечено, как и в моей камере. Сильверман стоял там, задумчиво глядя, скрестив руки на груди, и на секунду я вспомнил газетную фотографию Гитлера в похожей позе во время визита в Ландсберг после того, как он стал рейхсканцлером. Через минуту или две он сказал:

— Вы когда-нибудь встречали человека по имени Отто Олендорф? Он был группенфюрером — генерал-майором — в РСХА». Сильверман вернулся к столу и сел.

'Да. Я встречался с ним пару раз. Кажется, он был главой третьего отдела. Внутренняя разведка.

— А какое у вас было о нем впечатление?

'Интенсивный. Убежденный нацист.

«Он также возглавлял оперативную группу СС, действовавшую на юге Украины и в Крыму, — сказал Сильверман. — Та же оперативная группа убила девяносто тысяч человек, прежде чем Олендорф вернулся к своему столу в Берлине. Как вы говорите, он был убежденным нацистом. Но когда в 1945 году его захватили англичане, он запел как канарейка. Для них и для нас. На самом деле мы не могли его заткнуть. Никто не мог понять это. Не было ни принуждения, ни сделки, ни предложения иммунитета. Кажется, он просто хотел поговорить об этом. Может быть, вам стоит подумать об этом. Сними это с груди, как это сделал он. Олендорф сидел в том самом кресле, в котором вы сейчас сидите, и болтал со своей проклятой головой сорок два дня подряд. Он тоже был очень прозаичен. Можно даже сказать «нормальный». Он не плакал и не извинялся, но, думаю, в его душе было что-то, что просто беспокоило его».

«Некоторым парням здесь он очень нравился, — сказал Эрп. — До того момента, пока мы его не повесили.

Я покачал головой. «При всем уважении, вы не очень хорошо продаете эту идею разгрузить себя, если единственная награда придет на небесах. А я думал, что американцы должны быть хорошими продавцами».

— Олендорф тоже был одним из протеже Гейдриха, — сказал Сильверман.

— То есть ты думаешь, что я был?

— Ты сам сказал, что это Гейдрих вернул тебя в Крипо в 1938 году. Я не знаю, что еще делает тебя, Гюнтер.

— Ему нужен был настоящий детектив по расследованию убийств. Не какой-нибудь нацист с антисемитскими топорами. Когда я вернулся в Крипо, у меня возникла необычная идея, что я действительно смогу помешать кому-то убивать молодых девушек».

— Но потом…

— Вы имеете в виду после того, как я раскрыл дело?

'-Вы продолжали работать на Крипо. По просьбе генерала Гейдриха.

«У меня действительно не было большого выбора в этом вопросе. Гейдриха было трудно разочаровать».

— Но что он хотел от вас?

«Гейдрих был хладнокровным ублюдком-убийцей, но он также был прагматиком. Иногда он предпочитал честность непоколебимой преданности. Для одного-двух таких, как я, было не так важно придерживаться официальной линии партии, как то, что они должны хорошо работать. Особенно, если эти люди вроде меня не были заинтересованы в восхождении по лестнице СС».

«Как ни странно, именно так Отто Олендорф описал свои отношения с Гейдрихом, — сказал Эрп. — Йост тоже. Хайнц Йост? Может ты его помнишь? Это был человек, которого Гейдрих назначил на место вашего друга Вальтера Шталекера, руководившего опергруппой А, когда он был убит эстонскими партизанами.

«Уолтер Сталекер никогда не был моим другом. Что натолкнуло вас на эту идею?

— Он был братом вашего делового партнера, не так ли? Когда вы и он вели частное расследование в Берлине в 1937 году.

«С каких это пор один брат несет ответственность за действия другого? Бруно Шталекер очень сильно отличался от своего брата Уолтера. Он даже не был нацистом».

— Но вы наверняка встречались с Уолтером Сталекером.

— Он пришел на похороны Бруно. В 1938 году».

— В других случаях?

'Вероятно. Точно не помню, когда.

— Как вы думаете, это было до или после того, как он организовал убийство двухсот пятидесяти тысяч евреев?

— Ну, это было не потом. И кстати, это был Франц Шталекер, а не Вальтер. Бруно никогда не называл его Уолтером. Но вернемся на минутку к Хайнцу Йосту, человеку, который возглавил оперативную группу А, когда был убит Франц Шталекер. Не тот ли это Хайнц Йост, которого пару лет назад приговорили к пожизненному заключению, а затем условно-досрочно освободили? Это тот человек, которого вы имеете в виду?

«Мы просто преследуем их», — сказал Сильверман. «Кто будет освобожден и когда, зависит от Верховного комиссара США по Германии».

— А потом в прошлом месяце, — сказал я. — Я слышал, настала очередь Вилли Зиберта уйти отсюда. А теперь поправьте меня, если я ошибаюсь, но разве он не был заместителем Отто Олендорфа? Когда эти девяносто тысяч евреев были убиты? Девяносто тысяч, а вы просто позволили ему уйти отсюда. Мне кажется, что Макклой хочет проверить свою голову.

— Джеймс Конант теперь верховный комиссар, — сказал Эрп.

«В любом случае, меня удивляет, почему вы, мальчики, беспокоитесь», — сказал я. — Меньше десяти лет отсидел за девяносто тысяч убийств? Вряд ли это того стоит. Мои расчеты не очень хороши, но я думаю, что получается примерно день отбытия наказания за каждые двадцать пять убийств. Я убил некоторых людей во время войны, это правда. Но судя по подсчетам, вынесенным Йосту, Зиберту и тому другому парню — Эрвину Шульцу, в январе — черт, я должен был быть освобожден условно-досрочно в тот же день, когда меня арестовали.

— В любом случае, это дает нам число, к которому можно стремиться, — пробормотал Эрп.

— Не говоря уже об эсэсовцах, которые все еще здесь, — сказал я, не обращая на него внимания. «Вы не можете серьезно поверить, что я заслуживаю того, чтобы находиться в той же тюрьме, что и такие, как Мартин Сандбергер и Уолтер Блюм».

— Давай поговорим об этом, — сказал Сильверман. — Давайте поговорим об Уолтере Блюме. Теперь вы должны знать его, потому что, как и вы, он был полицейским и работал на вашего старого босса, Артура Небе, в оперативной группе Б. Блюм руководил специальным подразделением, зондеркомандой, по приказу Небе, прежде чем Небе сменили. Эрих

Науманна в ноябре 1941 года».

'Я встретил его.'

— Несомненно, вам и ему было о чем вспомнить с тех пор, как вы приехали сюда и смогли возобновить знакомство.

— Я видел его, конечно. С тех пор, как я здесь. Но мы не разговаривали. И вряд ли будем.

— А почему?

— Я думал, это свободные ассоциации. Должен ли я объяснять, с кем я хочу говорить, а с кем нет?

— Здесь нет ничего бесплатного, — сказал Эрп. — Пошли, Гюнтер. Как вы думаете, вы лучше, чем Блюм? Это оно?'

— Кажется, вы уже знаете ответы на многие вопросы, — сказал я. — Почему ты не говоришь мне?

— Я не понимаю, — сказал Эрп. — Зачем вам говорить здесь с таким человеком, как Вальдемар Клингельхофер, а не с Блюмом? Клингельхофер тоже был в оперативной группе Б. Конечно, один хуже другого.

— В общем, — сказал Сильверман, — для тебя, Гюнтер, это должно быть похоже на старые времена. Встреча со всеми своими старыми друзьями. Адольф Отт, Ойген Штеймле, Блюм, Клингельхофер».

— Пошли, — настаивал Эрп. — Зачем говорить с ним и ни с кем другим?

— Это потому, что никто из других заключенных не хочет с ним разговаривать из-за того, что он предал другого офицера СС? — спросил Сильверман. — Или потому, что он, кажется, сожалеет о том, что сделал, будучи главой московского отряда убийц?

— Перед тем, как возглавить этого коммандос, — сказал Эрп. — Ваш друг Клингельхофер сделал то, что вы утверждаете. Возглавил антипартизанскую охоту. В Минске что ли? Где ты был?'

«Это был просто расстрел евреев, как у Клингельхофера?»

«Может быть, вы позволите мне ответить на один из ваших вопросов за раз», — сказал я.

«Нет никакой спешки, — сказал Сильверман. — У нас полно времени. Возьмите это с самого начала, почему бы и нет? Вы говорите, что вам было приказано присоединиться к резервному полицейскому батальону номер три один шесть летом 1941 года в рамках операции «Барбаросса».

'Правильно.'

— Так почему же вы не поехали в Преч весной? — спросил Эрп. — В полицейскую академию для обучения и назначения. По общему мнению, почти все, кто собирался в Россию, были в Pretzsch. Гестапо, Крипо, Ваффен-СС, СД, вся РСХА».

— Гейдрих, Гиммлер и несколько тысяч офицеров, — сказал Сильверман. «Согласно предыдущим сообщениям, которые мы слышали, после этого всем было известно, что произойдет, когда вы все доберетесь до России. Но вы говорите, что не были в Прече, поэтому вся эта история с убийством евреев стала для вас таким неприятным сюрпризом. Так почему ты не был в Претче?

'Что ты получил? Больничный лист?

— Я все еще был во Франции, — сказал я. — По особому заданию Гейдриха.

— Это было удобно, не так ли? Итак, позвольте мне сказать прямо: когда вы присоединились к батальону три один шесть на польско-российской границе в июне 1941 года, у вас действительно сложилось впечатление, что ваша работа будет заключаться не более чем в выслеживании партизан и НКВД, верно?

'Да. Но еще до того, как я попал в Вильнюс, я начал слышать истории о местных еврейских погромах, потому что евреи в НКВД были заняты тем, что убивали всех своих заключенных, а не освобождали их. Все было очень запутанно. Вы не представляете, как запутались. Честно говоря, сначала я не поверил этим историям. Таких историй во время Великой войны было много, и большинство из них оказались ложными». Я пожал плечами. «Однако в данном конкретном случае даже самые худшие, самые надуманные истории почти все были правдой».

— Каковы были ваши приказы?

— Что наша работа связана с безопасностью. Для поддержания порядка в тылу нашей наступающей армии.

— И как вы это сделали? — спросил Сильверман. — Убивая людей?

«Знаете, будучи оперуполномоченным в полицейском батальоне, я уделял много внимания своим так называемым товарищам. И оказалось, что многие из этих ублюдков-убийц в оперативных группах тоже были юристами. Как и вы, ребята. Блюм, Сандбергер, Олендорф, Шульц, думаю, были и другие, но я не помню их имен. Раньше я удивлялся, почему в этих убийствах принимало участие так много адвокатов. Что вы думаете?'

— Мы задаем вопросы, Гюнтер.

— Говорю как настоящий адвокат, мистер Эрп. Кстати, а почему у меня его нет? При всем уважении, господа, этот допрос вряд ли соответствует правилам немецкого правосудия; или, я полагаю, правила американского правосудия. Разве каждый американец не имеет права по пятой поправке не свидетельствовать против самого себя?

«Этот допрос — необходимый шаг для определения того, следует ли вас судить или освободить», — сказал Сильверман.

— Это то, что мы, немецкие копы, называли рыбалкой эскимоса, — сказал я. «Вы просто бросаете леску через отверстие во льду и надеетесь, что что-нибудь поймаете».

«В отсутствие каких-либо явных доказательств и документации иногда, — продолжал Сильверман, — единственный способ узнать о преступлении — это допросить подозреваемого, такого как вы. Это обычно было нашим опытом в делах о военных преступлениях».

'Бред сивой кобылы. Мы оба знаем, что вы сидите на тонне документации. А как насчет всех тех бумаг, которые вы нашли в штаб-квартире гестапо и которые сейчас находятся в Берлинском центре документации?

— На самом деле это две тонны документации, — сказал Сильверман. — От восьми до девяти миллионов документов, если быть точным. И восемь или девять представляют наш общий штат в OCC. С испытанием айнзатцгрупп нам повезло: мы нашли настоящие отчеты, которые были написаны лидерами оперативной группы. Двенадцать папок, содержащих кладезь информации. В результате нам даже не понадобился свидетель обвинения против них. Несмотря на это, нам потребовалось четыре месяца, чтобы собрать дело воедино. Четыре месяца. С вами это может занять больше времени. Вы действительно хотите ждать здесь еще четыре месяца, пока мы решим, есть ли у вас дело, на которое нужно ответить?

— Так что иди и проверь отчеты руководителей оперативной группы, — сказал я. — Меня точно оправдают. Потому что я не был одним из них, я сказал вам. Я вернулся в Берлин благодаря любезности Артура Небе. Вне зоны действия. Он обязательно упомянул об этом в своем отчете.

— Вот в чем твоя проблема, Гюнтер, — объяснил Сильверман. — С вашим старым другом Артуром Небе. Видите ли, отчеты оперативных групп A, C и D были очень подробными.

«Отто Олендорф был образцом точности, — сказал Эрп. — Можно сказать, что в этом отношении он был типичным грёбаным адвокатом.

Сильверман покачал головой. — Но нет оригинальных отчетов, написанных Артуром Небе из оперативной группы Б. На самом деле нет никаких отчетов оперативной группы Б до тех пор, пока в ноябре 1941 года не будет назначен новый командир. Мы думаем, именно поэтому Уолтер Блюм сменил Небе. Потому что Небе падал на работе. По какой-то причине он не убивал столько же евреев, сколько другие три группы. Как вы думаете, почему?

Артур Небе. Прошло много времени с тех пор, как я действительно думал о человеке, который спас мне жизнь и, возможно, мою душу, и которому я так жестоко отплатил: по сути, я убил Небе в Вене зимой 1947/48 года, когда он работал в организации старых товарищей генерала Гелена, но я вряд ли хотел что-то говорить об этом двум Эми. Организация Гелена спонсировалась ЦРУ, или как там его тогда называли, и, возможно, до сих пор таковой является.

— Небе был двумя разными людьми, — сказал я. — Возможно, несколько больше, чем два. В 1933 году Небе считал, что нацисты были единственной альтернативой коммунистам и что они наведут порядок в Германии. К 1938 году, а возможно, и раньше, он осознал свою ошибку и вместе с другими в вермахте и полиции замышлял свержение Гитлера. Есть фотография министерства пропаганды Небе с Гиммлером, Гейдрихом и Мюллером, на которой четверо из них планируют расследование покушения на Гитлера. Это был ноябрь 1939 года. И Небе был участником того самого заговора. Я знаю это, потому что я тоже был частью этого. Однако после поражения Франции и Британии в 1940 году Небе быстро изменил свое мнение. Многие люди изменили свое мнение о Гитлере после чуда Франции. Даже я, во всяком случае, в течение нескольких месяцев. Мы оба снова передумали, когда Гитлер напал на Россию. Никто не думал, что это хорошая идея. И все же Артур сделал то, что ему сказали. Он замышлял и делал то, что ему говорили, даже если это означало убийство евреев в Минске и Смоленске. Делать то, что вам говорили, всегда было лучшим прикрытием, если вы одновременно планировали государственный переворот против нацистов. Я думаю, именно поэтому он кажется такой неоднозначной фигурой. Я думаю, именно поэтому, как вы сказали, он провалился на посту командира Задания.

Force B. Потому что его сердце никогда не было в этом. Прежде всего, Небе выжил.

'Как ты.'

— В какой-то степени да, это правда. Спасибо ему.'

— Расскажите нам об этом.

'Я уже сделал.'

«Никаких подробностей».

'Что ты хочешь чтобы я сделал? Нарисовать тебе картину?

— На самом деле нам нужно как можно больше подробностей, — сказал Эрл.

«Когда кто-то лжет, — сказал Сильверман, — почти всегда он начинает противоречить себе в деталях. Вы должны знать это, будучи полицейским. Когда они начинают противоречить себе в мелочах, можете поспорить, они лгут и в больших вещах».

Я кивнул.

— Итак, — сказал он, — вернемся в Голобы, где вы убивали членов отряда НКВД.

— Те, о которых вы говорите, убили всех заключенных в тюрьме НКВД в Луцке, — сказал Эрп. «Согласно Советам, это была всего лишь немецкая пропаганда, направленная на то, чтобы помочь убедить ваших людей в том, что суммарная казнь всех евреев и большевиков оправдана».

«Теперь вы мне будете рассказывать, что это немецкая армия убила всех поляков в Катынском лесу».

— Может быть.

— Согласно вашему собственному расследованию Конгресса, нет.

— Вы хорошо информированы.

Я пожал плечами. «На Кубе у меня есть все американские газеты. В попытке улучшить свой английский. 1952 год, не так ли? Расследование. Когда Первый комитет рекомендовал Советам ответить на дело в Международном суде в Гааге? Послушайте, это история, которая меня давно интересовала. Мы оба знаем, что НКВД убило столько же, сколько и мы. Так почему бы не признать это? Теперь коммуняки враги. Или это просто американская пропаганда?

Я достал из кармана арестантской куртки пачку сигарет и медленно закурил. Я устал отвечать на вопросы, но я знал, что мне придется открыть дверь самого темного подвала моего разума и разбудить очень неприятные воспоминания. Даже в комнате с решеткой на окне операция «Барбаросса» казалась очень далекой. За окном был яркий и солнечный июньский день, и хотя это был очень похожий теплый июньский день, когда вермахт вторгся в Советский Союз, я запомнил его не таким, каким он был. Когда я вспоминал такие названия, как Голобы, Луцк, Белосток и Минск, я думал об адском зное и видах, звуках и запахах Ада на земле; но больше всего мне запомнился чисто выбритый юноша лет двадцати, стоящий на мощеной городской площади с ломом в руке, в толстых сапогах на дюйм в крови около тридцати других мужчин, которые лежали мертвыми или умирали у его ног. . Я вспомнил шокированный смех некоторых немецких солдат, наблюдавших за этим звериным зрелищем; Я вспомнил звуки аккордеона, наигрывавшего оживлённую мелодию, когда другой, пожилой человек с длинной бородой молча, почти спокойно подошел к парню с ломом и тут же получил удар по голове, как какое-то жуткое индусское жертвоприношение; Я вспомнил звук, издаваемый стариком, когда он падал на землю, и то, как его ноги дергались, как у марионетки, пока лом снова не ударил его.

Я ткнул пальцем в окно. — Хорошо, — сказал я. — Я вам все расскажу. Но вы не возражаете, если я на минутку выставлю лицо на солнце? Это помогает мне напомнить, что я все еще жив».

— В отличие от миллионов других, — многозначительно сказал Эрп. 'Вперед, продолжать. Мы не торопимся.

Я подошел к окну и выглянул. У главных ворот собралась небольшая толпа людей, ожидающих кого-то. Либо так, либо они искали окно камеры номер семь, что казалось менее вероятным.

— Сегодня кого-то отпускают? Я спросил.

Сильверман подошел к окну. — Да, — сказал он. «Эрих Мильке».

— Мильке? Я покачал головой. — Вы ошибаетесь. Мильке здесь нет. Он не мог быть.

Пока я говорил, меньшая дверь в главных воротах открылась, и невысокий коренастый седовласый мужчина лет шестидесяти вышел, и его приветствовали ожидающие доброжелатели.

— Это не Мильке, — сказал я.

— Я думаю, вы имеете в виду Эрхарда Мильха, сэр, — сказал Эрп Сильверману. — Фельдмаршал Люфтваффе? Это его сегодня отпускают.

— Так вот кто это, — сказал я. «На мгновение я подумал, что это настоящий военный преступник».

«Мильч — был — военным преступником, — настаивал Сильверман. — Он был директором по авиационным вооружениям при Альберте Шпеере.

— А что было преступного в постройке самолетов? Я спросил. «Вы, должно быть, сами построили немало самолетов, если судить по состоянию Берлина в 1945 году».

«Мы не использовали для этого рабский труд, — сказал Сильверман.

Я наблюдал, как Эрхард Мильх принял букет цветов от хорошенькой девушки, вежливо поклонился ей, а затем уехал в шикарном новом «Мерседесе», чтобы начать остаток своей жизни.

— Какой тогда был за это приговор?

— Пожизненное заключение, — сказал Сильверман.

— Пожизненное заключение, а? Некоторым везет.

— Заменено на пятнадцать лет.

— Думаю, у вашего Верховного комиссара что-то не так с математикой, — сказал я. — Кто еще выходит отсюда?

Я затянулся безвкусной сигаретой, выкинул окурок в окно и увидел, как он по спирали падает на землю, оставляя за собой следы дыма, как один из непобедимых самолетов люфтваффе Мильха. — Вы собирались рассказать нам о Минске, — сказал Сильверман.


ГЛАВА ШЕСТАЯ: МИНСК, 1941 ГОД

Утром 7 июля 1941 года я командовал расстрельной командой, которая расстреляла тридцать русских военнопленных. В то время я не жалел об этом, потому что все они были из НКВД, и менее чем за двенадцать часов до этого они сами убили две или три тысячи заключенных в тюрьме НКВД в Луцке. Они также убили нескольких немецких военнопленных, которые были с ними, что представляло собой жалкое зрелище. Я полагаю, вы могли бы сказать, что они имели на это полное право, учитывая, что мы вторглись в их страну. Вы могли бы также сказать, что наша казнь в отместку имела гораздо меньше оснований, и вы, вероятно, были бы правы по обоим пунктам. Что ж, мы это сделали, но не из-за так называемого «комиссарского приказа» или «декрета Барбаросса», которые были не чем иным, как стрелковой лицензией немецкого полевого штаба. Мы сделали это, потому что чувствовали — я чувствовал — что они это затевают, и они наверняка бы застрелили нас в подобных обстоятельствах. Поэтому мы расстреливали их группами по четыре человека. Мы не заставляли их копать себе могилы или что-то в этом роде. Я не заботился о таких вещах. Попахивало садизмом. Мы расстреляли их и оставили там, где они упали. Позже, когда я был пленником в русском трудовом лагере, мне иногда хотелось расстрелять гораздо больше, чем просто тридцать, но это уже другая история.

Я не расстраивался из-за этого до тех пор, пока на следующий день мы с моими людьми не наткнулись на бывшего коллегу из Президиума полиции в «Алексе» в Берлине. Парень по имени Беккер, служивший в другом полицейском батальоне. Я нашел его расстреливающим мирных жителей в деревне где-то к западу от Минска. В канаве было около сотни тел, и мне показалось, что Беккер и его люди были пьяны. Даже тогда я не понял. Я продолжал искать объяснения тому, что было по существу необъяснимым и уж точно непростительным. И только когда я понял, что некоторые из людей, которых Беккер и его люди собирались застрелить, были пожилыми женщинами, я что-то сказал.

— Что, черт возьми, ты делаешь? Я спросил его.

— Выполняется мой приказ, — сказал он.

'Что? Убивать старух?

«Они евреи», — сказал он, как будто это было все, что нужно было объяснить. «Мне приказали убить столько евреев, сколько я смогу, и это то, что я делаю».

«Чьи приказы? Кто ваш полевой командир и где он?

— Майор Вейс. Беккер указал на длинное деревянное здание за белым частоколом примерно в тридцати ярдах дальше по дороге. — Он там. Он обедает.

Я подошел к зданию, и Беккер крикнул мне вслед:

— Не думай, что я хочу это сделать. Но приказ есть приказ, да?

Подойдя к хижине, я услышал еще один залп выстрелов. Одна из дверей была открыта, и майор СС сидел на стуле без гимнастерки. В одной руке он держал недоеденную буханку хлеба, а в другой бутылку вина и сигарету. Он выслушал меня с выражением усталого веселья на лице.

— Послушайте, это не моя идея, — сказал он. — Если вы спросите меня, это пустая трата времени и боеприпасов. Но я делаю то, что мне говорят, верно? Так работает армия. Старший офицер дает мне приказ, и я подчиняюсь. Глава закрыта. Он указал на полевой телефон, лежавший на полу. — Уточните это в штабе, если хотите. Они просто скажут вам то, что сказали мне. Чтобы продолжить.

Он покачал головой. — Вы не единственный, кто считает это безумием, капитан.

— Вы имеете в виду, что уже запросили подтверждение приказов?

'Конечно, у меня есть. Полевой штаб сказал мне обсудить это со штабом дивизии.

'И что они сказали?'

Майор Вайс покачал головой. — Сомневаетесь в приказе Отдела? Вы с ума сошли? Если я так поступаю, я долго не останусь майором. У них будут мои шипы и яйца, и не обязательно в таком порядке». Он посмеялся. — Но будь моим гостем. Давай, звони им. Только убедитесь, что вы не упоминаете мое имя.

Снаружи раздался еще один залп выстрелов. Я взял полевой телефон и яростно повернул ручку. Тридцать секунд спустя я спорил с кем-то в штабе дивизии. Майор встал и приложил ухо к другой стороне телефона. Когда я начал ругаться, он усмехнулся и ушел.

— Вы их расстроили, — сказал он.

Я бросил трубку и стоял, дрожа от гнева.

— Я должен явиться в дивизию, в Минск, — сказал я. 'Немедленно.'

'Я же говорил.' Он протянул мне свою бутылку, и я сделал глоток, как оказалось, не вина, а водки. — У них точно будет твое звание. Надеюсь, вы думаете, что оно того стоило. Насколько я слышал, это… — он указал на дверь. «Это всего лишь дым на конце ружья. Кто-то другой нажимает на курок. Это то, за что ты должен держаться, мой друг. Попытайтесь вспомнить, что сказал Гёте. Он сказал: «Величайшее счастье для нас, немцев, — это понять то, что мы можем понять, а затем, сделав это, делать то, что нам, блядь, говорят».

Я вышел на улицу и сказал людям, которых я привел с собой в фургоне «Танцер» и броневике «Пума», что мы едем в Минск, чтобы сделать отчет об утренней антипартизанской акции. Пока мы ехали, я был в меланхолическом настроении, но это лишь отчасти было связано с судьбой нескольких сотен невинных евреев. Больше всего меня беспокоила репутация немцев и немецкой армии. Где бы это закончилось? — спросил я себя. Я, конечно, никогда не думал, что тысячи евреев уже были убиты таким же образом.

Минск найти несложно. Все, что нужно было сделать, это проехать по длинной прямой дороге — довольно хорошей дороге даже по немецким меркам — и следовать за серым столбом дыма на горизонте. За несколько дней до этого Люфтваффе бомбили город и разрушили большую часть центра города. Тем не менее, все движущиеся по дороге немецкие машины держались на расстоянии друг от друга на случай нападения русской авиации. В противном случае Красной Армии уже не было бы, и разведка вермахта указала, что население в триста тысяч человек тоже покинуло бы город, если бы наша бомбардировка дороги на восток от Минска – в Могилев и Москву – вынудила вернуться до восьмидесяти тысяч человек. городу или, по крайней мере, тому, что от него осталось. Не то чтобы это выглядело как особенно хорошая идея. Большинство деревянных домов на окраинах все еще горело, а ближе к центру груды щебня лежали на выдолбленных офисных и жилых домах. Я никогда не видел настолько разрушенного города, как Минск. Тем более удивительно, что Управа, горсовет и штаб КПРФ уцелели во время бомбежки почти невредимыми. Местные называли его Большим домом, что было несколько преуменьшением: девять или десять этажей, построенная из белого бетона, Управа напоминала ряд гигантских картотечных шкафов, содержащих данные о каждом минчанине. Перед зданием стояла огромная бронзовая статуя Ленина, который смотрел на большое количество немецких легковых и грузовых автомобилей с понятной тревогой и озабоченностью, как и следовало ожидать, учитывая, что здание теперь было штаб-квартирой рейхскомиссариата Остланд. созданная Германией административная территория, простиравшаяся от столицы Белоруссии до Балтийского моря.

Толкнув тяжелую деревянную дверь, которая была такой высокой, что, казалось, все еще росла в лесу, я вошел в дешевый, отделанный мрамором холл, принадлежавший станции метро, и подошел к центральному столу размером с паровоз, где несколько немецких солдат и эсэсовцев пытались наложить какой-то административный порядок на муравьиную колонию пыльных серых человечков, которые вваливались туда-сюда. Поймав взгляд одного офицера СС за столом, я спросил кабинет командира дивизии СС, меня направили на второй этаж и посоветовали подняться по лестнице, так как лифт не работал.

На вершине первого лестничного марша красовалась бронзовая голова Сталина, а наверху второго — бронзовая голова Феликса Дзержинского. Казалось, что операция «Барбаросса» станет плохой новостью для российских скульпторов, как и для всех остальных. Пол был усыпан битым стеклом, а на серой стене виднелась линия пулевых отверстий, которая шла по всему широкому коридору к паре открытых дверей, обращенных друг к другу, через которые взад и вперед проходили новые офицеры СС. дымка сигаретного дыма. Одним из них был командир моего подразделения, штандартенфюрер Мундт, один из тех мужчин, которые выглядят так, будто вышли из чрева матери в военной форме. Увидев меня, он поднял бровь, а затем поднял руку, небрежно отвечая на мое приветствие.

— Отряд убийц, — сказал он. — Вы их поймали?

— Да, герр оберст.

'Хорошая работа. Что ты с ними сделал?

— Мы расстреляли их, сэр. Я передал несколько документов, удостоверяющих личность красных, которые я забрал у русских перед казнью.

Мундт начал просматривать документы, как сотрудник иммиграционной службы, ищущий что-то подозрительное. — Включая женщин?

'Да сэр.'

'Жалость. В будущем всех партизанок и НКВД вешать на городской площади, в пример остальным. приказ Гейдриха. Понимать?'

— Да, герр оберст.

Мундт был ненамного старше меня. Когда началась война, он был полковником полиции Гамбурга в Schutzpolizei. Он был умен, только его ум был неподходящим для Крипо: чтобы быть приличным детективом, нужно понимать людей, а чтобы понимать людей, нужно самому быть одним из них. Мундт не был похож на людей. Он даже не был человеком. Я полагал, что именно поэтому у него была домашняя такса; так что это может заставить его казаться немного более человечным. Но я знал лучше. Он был холодным, напыщенным ублюдком. Всякий раз, когда он говорил, его голос звучал так, словно он думал, что читает Рильке, и мне хотелось зевнуть, или рассмеяться, или выбить ему зубы. Так это, должно быть, и выглядело.

— Вы не согласны, капитан?

— Мне не очень нравится вешать женщин, — сказал я.

Он посмотрел вниз на свой прекрасный нос и улыбнулся. — Может быть, вы предпочтете сделать с ними что-нибудь еще?

— Должно быть, вы думаете о ком-то другом, сэр. Я имею в виду, что мне не очень нравится вести войну с женщинами. Я обычный тип. Это Женевская конвенция, если вам интересно.

Мундт сделал вид, что озадачен. — Странный у вас способ соблюдать Женевскую конвенцию, — сказал он. — Расстрелять тридцать заключенных.

Я оглядела офис, в котором помещался всего один стол. Это был бы хороший размер для лесопилки. В углу комнаты стоял встроенный шкаф с собственной раковиной, где другой мужчина мыл свое полуобнаженное тело. В противоположном углу был сейф. Сержант СС слушал его, как будто это было радио, и безуспешно пытался убедить его открыться. На столе лежало три разноцветных телефона, которые могли быть оставлены там тремя мудрецами с Востока; за столом в кресле сидел еще один офицер СС; а за офицером висела большая настенная карта Минска. На полу лежал русский солдат, и если это когда-то и было его кабинетом, то уже не им; пулевое отверстие за его левым ухом и кровь на линолеуме, казалось, указывали на то, что его скоро переселят в гораздо меньшее и более постоянное земное пространство.

«Кроме того, капитан Гюнтер, — добавил Мундт, — возможно, от вас ускользнуло, что русские никогда не подписывали Женевскую конвенцию».

«Тогда, думаю, можно перестрелять их всех, сэр».

Офицер за столом встал. — Вы сказали «капитан Гюнтер»?

Он тоже был штандартенфюрером, полковником, таким же, как и Мундт, а это означало, что, когда он обошел стол и встал передо мной, я был вынужден снова обратить на себя внимание. Он родился в том же арийском пруду, что и Мундт, и был не менее высокомерным.

'Да сэр.'

— Вы тот самый капитан Гюнтер, который сегодня утром звонил, чтобы подвергнуть сомнению мой приказ расстрелять евреев по дороге в Минск?

'Да сэр. Это был я. Вы, должно быть, полковник Блюм.

— Что, черт возьми, вы имеете в виду, когда ставите под сомнение приказ? он крикнул. — Вы офицер СС, присягнувший фюреру. Этот приказ был издан для обеспечения безопасности в тылу наших боевых частей. Эти евреи подожгли свои дома, когда местный боевой командир приказал им предоставить их для размещения наших войск. Я не могу придумать лучшего повода для репрессалий, чем сожжение этих домов».

— Я не видел горящих домов в этом районе, сэр. А у штурмбаннфюрера Вейса сложилось впечатление, что этих старух расстреливают только потому, что они евреи».

— А если бы они были? Евреи Советской России — интеллектуальные носители большевистской идеологии, что делает их нашим естественным врагом. Неважно, сколько им лет. Убийство евреев — это акт войны. Кажется, даже они это понимают, если не ты. Повторяю, эти приказы должны быть выполнены для безопасности всех армейских районов. Если бы каждый солдат выполнял приказ только после тщательного обдумывания того, согласуется ли он с его совестью, то довольно скоро не было бы ни дисциплины, ни армии. Вы с ума сошли? Ты трус? Ты болен? Или, может быть, вам действительно нравятся евреи?

— Мне все равно, кто они или что они, — сказал я. «Я приехал в Россию не для того, чтобы стрелять в старух».

— Послушайте себя, капитан, — сказал Блюм. — Какой ты офицер? Ты должен подавать пример своим мужчинам. У меня есть хорошая мысль отвезти вас в гетто, просто чтобы посмотреть, не спектакль ли это; если вы действительно так брезгливы в отношении убийства евреев».

Мундт начал смеяться. — Блюм, — сказал он.

— Я могу обещать вам это, капитан, — сказал полковник Блюм. — Ты больше не будешь капитаном, если не справишься. Ты будешь самым низким шутцем в СС. Ты слышишь?'

— Блюм, — сказал Мундт. 'Посмотри на эти.' Он передал Блюму документы НКВД, которые я расстрелял в Голобах. 'Смотреть.'

Блюм взглянул на документы, пока Мундт открывал их ему. Мундт сказал: «Сара Каган, Соломон Геллер, Йозеф Залмонович.

Юлий Полонски. Это все еврейские имена. Винокурова. Кипер. Он еще больше ухмыльнулся, наслаждаясь моим растущим дискомфортом. — Я работал в еврейском отделе в Гамбурге, так что кое-что знаю об этих жидовских ублюдках. Джошуа Проничева. Фаня Глех. Аарон Левин. Давид Щепетовка. Сол Кац. Стефан Маркс. Влада Поличев. Это все жиды, которых он застрелил сегодня утром. Вот тебе и твои чертовы сомнения, Гюнтер. Вы выбрали для казни еврейский отряд НКВД. Вы только что застрелили тридцать жидов, нравится вам это или нет.

Блюм наугад открыл еще один документ, удостоверяющий личность. А потом еще один. «Миша Блятман. Герш Гебелев. Мойше Рудитцер. Нахум Йоффе. Хаим Серебрянский. Зяма Розенблатт». Он и сейчас смеялся. 'Ты прав. Как тебе это? Израиль Вайнштейн. Иван Лифшиц. Мне кажется, ты сорвал джек-пот, Гюнтер. Пока вам удалось убить больше евреев в этой кампании, чем мне. Может быть, я должен порекомендовать вас для украшения. Или, по крайней мере, продвижение по службе.

Мундт зачитал еще несколько имен, просто чтобы втереться в суть. «Вы должны гордиться собой». Потом он хлопнул меня по плечу. 'Ну же. Наверняка вы видите в этом забавную сторону.

— А если не можешь, то это делает все еще более забавным, — сказал Блюм.

«Что смешного?» — сказал голос.

Мы все оглянулись и увидели Артура Небе, генерала, отвечающего за оперативную группу Б, стоящего в дверях. Все обратили внимание, в том числе и я. Когда Небе вошел в офис и подошел к настенной карте, даже не взглянув на меня, Блюм попытался объяснить:

«Боюсь, этот офицер проявлял некоторую скрупулезность в отношении убийства евреев, которая оказалась несколько неуместной. Общий. Кажется, сегодня утром он уже расстрелял тридцать НКВД. Очевидно, не подозревая, что все они были евреями».

«Это было приятное различие между ними, которое мы нашли забавным», — добавил Мундт.

— Не все созданы для такой работы, — пробормотал Небе, все еще изучая карту. «Я слышал, что Пауль Блобель в люблинской больнице после спецоперации на Украине. Полный нервный срыв. И, возможно, вы не помните, что сказал рейхсфюрер Гиммлер в Прече. Любое отвращение к убийству евреев является поводом для поздравления, так как подтверждает, что мы цивилизованный народ. Так что я действительно не вижу ничего смешного во всем этом. В будущем я буду благодарен вам за то, чтобы вы более чутко относились к любому человеку, который заявляет о своей неспособности убивать евреев. Это ясно?

'Да сэр.'

Небе коснулся красного квадрата в правом верхнем углу карты. — А это… что?

— Дрозди, сэр, — сказал Блюм. — В трех километрах к северу отсюда. Там, на берегу реки Свислок, мы устроили довольно примитивный лагерь для военнопленных. Все мужчины. Евреи и неевреи».

— Сколько всего?

— Около сорока тысяч.

— Разделились?

'Да сэр.' Блюм присоединился к Небе перед картой. «Военнопленные в одной половине и евреи в другой».

— А гетто?

«К югу от лагеря Дрозды на северо-западе города. Это старый еврейский квартал Минска». Он ткнул пальцем в карту. 'Здесь. От реки Свислок на запад по улице Немига, на север по краю еврейского кладбища и обратно на восток в сторону Свислока. Это главная улица здесь, Республиканская, а где она встречается с Немигой, там и будут главные ворота.

— Что это за здания? — спросил Небе.

«Одно-двухэтажные деревянные дома за дешевыми деревянными заборами. Пока мы говорим, сэр, все гетто окружено колючей проволокой и сторожевыми вышками».

— Запирают на ночь?

'Конечно.'

«Я хочу ежемесячных действий по сокращению числа белорусских евреев там, чтобы разместить евреев, которых они присылают к нам из Гамбурга».

— Да, генерал.

— Вы можете начать сокращать численность уже сейчас в лагере Дроздов. Сделайте выбор добровольным. Попросите тех, кто имеет университетское образование и профессиональную квалификацию, выйти вперед. Лишить их всех еды и воды, чтобы поощрить волонтеров. Те евреи, которых вы пока можете оставить. Остальные вы можете ликвидировать сразу.

— Да, генерал.

«Гиммлер приедет сюда через пару недель, так что он захочет увидеть, как мы продвигаемся вперед. Понимать?'

— Да, генерал.

Небе повернулся и наконец посмотрел на меня. 'Ты. Капитан Гюнтер. Пойдем со мной.'

Я последовал за Небе в соседний кабинет, где четверо младших офицеров СС читали файлы, взятые из открытого шкафа.

— Вы много, — сказал Небе. «Отвали. И закрой за собой дверь. И скажи этим ленивым ублюдкам по соседству, чтобы они избавились от этого тела, пока он не начал вонять в эту жару.

В этом кабинете было два стола, за которыми виднелись окна в траншеях и убогий портрет Сталина в сером мундире с красной полосой сбоку на штанине, выглядевшего скорее менее кавказским и более восточным, чем обычно.

Небе достала из ящика стола бутылку шнапса и стаканы и налила два больших стакана. Он молча выпил свой стакан, как человек, который устал видеть вещи прямо, и налил себе еще, пока я все еще принюхивался и напрягал свою печень.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ: МИНСК, 1941 ГОД

Я не видел Небе больше года. Он выглядел старше и измученнее, чем я помнил. Его ранее седые волосы теперь были того же серебристого цвета, что и его крест за военные заслуги, а его глаза были такими же узкими, как его ротовая щель. Только его длинный нос и торчащие уши казались почти такими же.

— Рад снова видеть тебя, Берни.

'Артур.'

«Всю жизнь я арестовывал преступников, а теперь сам стал преступником». Он устало усмехнулся. 'Что Вы думаете об этом?'

— Вы могли бы положить этому конец.

'Что я могу сделать? Я всего лишь винтик в машине смерти Гейдриха. Машина тоже на ходу. Я не смог бы остановить это, даже если бы захотел».

— Раньше ты думал, что можешь что-то изменить.

"Это было тогда. Гитлер держит руку кнута с момента падения Франции. Теперь никто не осмеливается противостоять ему. Дела в России должны пойти плохо для нас, прежде чем это может случиться снова. Что, конечно же, произойдет. Я уверен в этом. Но пока нет. Таким людям, как вы и я, придется выждать время.

— А до тех пор, Артур? А как насчет этих людей?

— Вы имеете в виду жидов?

Я кивнул.

Он опрокинул свой второй стакан и пожал плечами.

— Тебе действительно наплевать, не так ли?

Небе криво рассмеялся. — У меня очень много мыслей, Берни, — сказал он. — Гиммлер приедет сюда в следующем месяце. Чего вы ожидаете от меня? Усадить его где-нибудь в тихом месте и объяснить, что все это очень неправильно? Объясните, что евреи тоже люди? Скажите императору Карлу Пятому и Вормскому сейму: «Я стою здесь, я не могу поступить иначе?» Будь благоразумен, Берни.

'Разумный?'

«Эти люди — Гиммлер, Гейдрих, Мтиллер — фанатики. С фанатиками не договоришься». Он покачал головой: «Я уже под подозрением после заговора Эльзера».

«Если вы этого не сделаете, вы не лучше, чем они».

— Я должен быть осторожен, Берни. Я в безопасности только до тех пор, пока делаю именно то, что мне говорят. И я должен быть в безопасности, если у нас когда-нибудь появится еще одна возможность избавиться от Гитлера». Он налил свою третью рюмку за столько же минут. «Конечно, вы из всех людей можете понять это».

— Все, что я знаю, это то, что вы планируете массовое убийство в этом городе.

— Итак, приступайте к аресту меня, комиссар. Господи, я бы хотел, чтобы ты это сделал. Прямо сейчас я хотел бы увидеть внутреннюю часть полицейской камеры в «Алексе», а не в этом жутком приграничном городке». Он поставил стакан и вытянул запястья. 'Здесь. Наденьте наручники. И вытащи меня отсюда, если сможешь. Нет? Я думал, что нет. Ты так же беспомощен, как и я. Он взял свой стакан, выпил его и закурил новую сигарету. — Что именно ты сказал этим двум ублюдкам? Блюм и Мундт?

'Мне? Я сказал, что приехал в Россию не для того, чтобы убивать старух. Даже если бы они были евреями».

— Неразумно, Берни. Неразумно. Мундт очень высоко ценится в Берлине. Он член партии с 1926 года. Это даже дольше меня. Что имеет значение для Гитлера. Вы не должны говорить такие вещи снова. По крайней мере, не таким, как

Мундт. Он может сильно усложнить вам жизнь. Вы понятия не имеете, на что способны некоторые из этих эсэсовцев».

— Я начинаю иметь ясное представление.

— Послушай, Берни, здесь, в Белоруссии и в Германии, есть люди, которые думают так же, как мы с тобой. Которые готовы выступить против Гитлера, когда придет время. Нам понадобятся такие люди, как вы. А до тех пор, возможно, будет лучше, если ты будешь держать свою ловушку закрытой.

«Держи мою ловушку на замке и расстреляй нескольких евреев, не так ли?»

'Почему нет? Поскольку вы можете поверить мне на слово, расстрел евреев — это только начало. В конце концов, вряд ли это самый эффективный метод убийства тысяч людей. Вы не поверите, какое давление я испытываю, чтобы придумать какие-то другие способы убийства евреев».

— Почему бы вам просто не взорвать их всех? Я сказал. «Возьмите всех евреев Белоруссии, соберите их в поле с парой тысяч тонн тротила под ногами и подожгите. Это должно очень хорошо решить вашу проблему.

— Интересно, — задумчиво сказал Небе, — может ли это сработать.

Я в отчаянии покачал головой и, наконец, допил шнапс.

— Я хотел бы иметь возможность рассчитывать на тебя, Берни. После всего, через что мы прошли. В Берлине. Знаете, в этой богом забытой стране нет никого, кому я мог бы по-настоящему доверять. Определенно никто из этих других офицеров.

— Я даже не уверен, что могу доверять себе, Артур. Не сейчас я видел то, что я видел. Не сейчас, когда я знаю то, что знаю.

Небе снова наполнил наши стаканы. 'Хм. Вот что я подозревал, сумасшедший ублюдок. Он горько усмехнулся. — Ты почти способен на это, не так ли? Расскажешь о евреях, когда Гиммлер приедет в Минск в следующем месяце. Что-то вроде того. Что мне с тобой делать?

«Меня могут расстрелять. Как какой-нибудь старый еврей.

— Если бы это было все, — сказал Небе, — тогда, возможно, я бы это сделал. Но ты как всегда наивен. Ни один немецкий офицер РСХА не был застрелен без вмешательства гестапо. Тем более не мужчина с твоим прошлым. Кто был близок к Гейдриху. Кто был мне близок. Они хотели бы допросить вас. Задавать вам вопросы, на которые нет ответа «да» или «нет». И я не могу позволить, чтобы ты рассказал им что-то обо мне. О моем прошлом. О нашем прошлом.

Я качал головой, но знал, что он, вероятно, прав.

Небе ухмыльнулся и начал грызть ногти, которые, как я заметил, уже были почти до самого кончика.

«Хотел бы я прекратить это делать», — сказал он. «Моя мама макала мне пальцы в кошачье дерьмо, чтобы помешать мне это сделать. Кажется, это не сработало, не так ли?

— У тебя все еще дерьмо на пальцах, Артур.

— Но теперь я вижу, что это я был наивен. О вас. Мне нужно, чтобы ты уехал из Минска, прежде чем ты раскроешь свою дурацкую ловушку, когда меня не будет рядом, чтобы предотвратить это, и получишь арест. И, возможно, я тоже. Ты слишком стар для службы на передовой. Они бы тебя не взяли. Так что это исключено. Он вздохнул. — Я вижу, что это должна быть разведка. На этой войне их очень мало, так что ты должен приспособиться. Конечно, они подумают, что ты шпион, так что это должно быть временное пристрастие. Пока я не придумаю что-нибудь, что поможет вам благополучно вернуться в Берлин, где вы не сможете причинить никакого вреда.

— Не делай мне одолжений, — сказал я. «Я рискну».

— Но я не буду. Я именно это и подчеркивал. Он указал на мой напиток. 'Ну давай же. Убери это и взбодрись. И перестаньте беспокоиться о нескольких евреях. Люди убивали евреев с тех пор, как император Клавдий приказал изгнать их из Рима. Что говорит Лютер? Что рядом с Дьяволом нет врага злейшего, ядовитее, злейшего, чем настоящий еврей. И давайте не будем забывать кайзера Вильгельма Второго, который сказал, что еврей не может быть истинным патриотом; что он нечто иное, как вредное насекомое. Даже Бенджамин Франклин считал евреев вампирами». Небе покачал головой и усмехнулся. — Нет, Берни. Вы бы лучше выбрали другую причину ненавидеть нацистов. Есть сколько угодно причин. Но не евреи. Не евреи. Может быть, если в Европе будет достаточно погромов, они получат свою гребаную родину, как обещал этот британский идиот Бальфур, и тогда они оставят нас в покое.

Я выпил шнапс. Что еще я собирался с ним делать? Люди говорят всякую ерунду, когда выпьют, и я в том числе. Они говорят о Боге и святых, слышат голоса и видят Дьявола; они кричат об убийстве Франциска и Томми и поют рождественские гимны летним днем. Жены их не понимают, а матери никогда их не любили. Они скажут, что черное — это белое, верх — это низ, а горячее — это холодно. Никто никогда не ожидает, что выпивка поможет вам разобраться. Артур Небе несколько раз выпил, но не был пьян. Тем не менее, то, что он сказал, звучало безумнее любого пьяного, которого я когда-либо слышал и когда-либо надеюсь услышать снова.

Я пробыл в Доме Ленина две или три недели, деля квартиру на седьмом этаже с Вальдемаром Клингельхофером, который был оберштурмбаннфюрером СС, подполковником, и руководил антипартизанскими охотами в районе Минска.

Минск был одним из мест, где немецкая пропаганда не преувеличивала силу местных партизан, которые воспользовались огромными густыми лесами, называемыми пущами, характерными для этого района. Большинство из этих бойцов были молодыми красноармейцами, но немало было и евреев, бежавших от погромов в относительно безопасный лес. Что им было терять? Не то чтобы евреев всегда встречали с распростертыми объятиями: некоторые из белорусов были не менее антисемитами, чем немцы, и более половины этих евреев-беженцев были убиты Поповыми.

Клингельхофер бегло говорил по-русски — он родился в Москве, — но ничего не смыслил в полицейской работе или охоте на партизан. Настоящие партизаны. Я дал ему несколько советов, как завербовать осведомителей.

Не то чтобы мой совет Клингельхоферу действительно имел значение, потому что в конце июля Небе приказал ему отправиться в Смоленск за мехами для зимней одежды немецкой армии; и мне было приказано отправиться в Барановичи, примерно в ста пятидесяти километрах к юго-западу от Минска, чтобы дождаться отправки обратно в Берлин.

Бывший польский город, пока Советы не оккупировали его в начале войны, Барановичи были небольшим, процветающим городком с населением около тридцати тысяч человек, более трети из которых были евреями. В его центре была длинная, широкая, похожая на пригородную, обсаженная деревьями улица с двухэтажными магазинами и домами, которую немецкая оккупационная армия переименовала в Kaiser Wilhelm Strasse. Здесь были недавно построенный православный собор в стиле неоклассицизма и гетто – шесть зданий на окраине города, где теперь содержалось более двенадцати тысяч евреев; по крайней мере те евреи, которые не бежали в припятские болота. Целых два полка кавалерийской бригады СС под командованием штурмбаннфюрера Бруно Маджилла обыскивали болотистую местность площадью 38 тысяч акров, убивая каждого еврея, которого смогли найти. Это сделало город тихим — настолько тихим, что в течение нескольких дней, пока не освободилось место в Ju 52 обратно на аэродром Тегель в Берлине, я мог спать в настоящей кровати в том, что раньше было магазином кожаных изделий и обуви Гирша Брегмана. .

Я старался не думать о внезапной судьбе, постигшей Гирша Брегмана и его семью, чьи фотографии в рамочках все еще стояли на вертикальной полке Rheinberg Sohne в маленькой гостиной за магазином; но было слишком легко представить себе, что они терпят тяжелые лишения гетто или, возможно, бегут от своих преследователей, среди которых были не только эсэсовцы, но и польская полиция, бывшие солдаты Войска Польского и даже некоторые местные украинские священнослужители, которые были стремится благословить эти «умиротворения». Конечно, возможно, что Брегманы уже были умиротворены, то есть мертвы. Летом 1941 года это было настолько умиротворенно, насколько это возможно. Больше всего я просто надеялся, что они живы. Только это была надежда, похожая на канарейку в шахте, полной газа. Я бы и сам не отказался от бензина. Ровно столько, чтобы проспать лет сто, а потом проснуться от кошмара, которым была моя жизнь.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ: ГЕРМАНИЯ, 1954 ГОД

По крайней мере, ты проснулся, — сказал Сильверман. — В отличие от шести миллионов других.

«Ты забавный парень. Ты всегда так быстро соображаешь или тебе нравится только одно число?

— Мне в этом ничего не нравится, Гюнтер, — сказал Сильверман.

— Я тоже. И, пожалуйста, никогда не делайте ошибку, думая, что я знаю.

— Это не я совершаю ошибки, Гюнтер. Это ты.'

'Ты прав. Я должен был убедиться, что родился не в Германии, а в 1896 году. Таким образом, возможно, я мог оказаться на стороне победителей. Дважды. Как ощущения, мальчики? Сидеть осуждать чужие ошибки? Думаю, неплохо. Судя по тому, как вы ведете себя, кто-то может подумать, что вы, американцы, действительно верите в то, что вы лучше всех остальных.

— Не все остальные, — прорычал Эрп. — Только ты и твои друзья-нацисты.

— Можешь продолжать говорить себе это, если хочешь. Но мы оба знаем, что это неправда. Или для вас, Эмис, стремление к высокому моральному положению — это больше, чем стремление? Возможно, это также конституционная необходимость. Только я подозреваю, что под всем этим ханжеством вы совсем как мы, немцы. Ты действительно веришь, что сила — это правильно.

«В данный момент, — сказал Сильверман, — все, что действительно имеет значение, — это то, что мы думаем о вас».

— Он рассказывает хорошую историю. Эрл разговаривал с Сильверманом. «Настоящий Джейкоб Гримм, этот парень. Не хватало только «однажды» и «долго и счастливо». Мы должны купить ему железные башмаки с подогревом и заставить его плясать в них по комнате, как мачеха Белоснежки, пока он не станет с нами честным.

— Вы совершенно правы, — сказал Сильверман. — А ведь только немец мог придумать такое наказание.

— Разве вы не говорили, что у вас были немецкие родители? Я сказал. — Полагаю, просто мать, в которой ты уверен.

«Никто из нас не очень гордится своим немецким происхождением, — сказал Эрп. — Спасибо таким людям, как ты.

Некоторое время мы втроем молчали. Тогда Сильверман сказал:

— Мы слышали о Гюнтере в том городе, о котором вы упомянули. Барановичи. Он был штурмбаннфюрером СС в составе одного из небольших истребительных подразделений, входивших в состав оперативной группы Артура Небе B. Зондеркоманда. Он организовал одно из первых отравлений газом. Все в психиатрической больнице в Могилеве были убиты. Это не вы, не так ли?

'Нет я сказала. Но видя, что вряд ли они удовольствуются прямым отрицанием, я поднял палец, показывая, что пытаюсь что-то вспомнить. И тогда я сделал. — Я думаю, что был штурмбаннфюрер СС по имени Гюнтер Рауш. Летом 1941 года прикомандирован к оперативной группе Б. Вы, должно быть, имеете в виду его. Я никогда никого не травил газом. Даже блохи в моей постели.

— Но это вы подсказали Артуру Небе идею массовых убийств с применением взрывчатки, не так ли? Вы сами это признали.

'Это была шутка.'

«Не очень смешная шутка».

«Когда дело доходит до взрыва людей, я не думаю, что кто-то когда-либо справлялся с этим более эффективно, чем Америка», — сказал я. — Сколько вы взорвали в Хиросиме? А Нагасаки? Пара сотен тысяч и все еще считаю. Это то, что я читал. Германия, возможно, начала процесс механизированного массового убийства, но вы, американцы, определенно усовершенствовали его».

— Вы когда-нибудь посещали Институт криминальной технологии в Берлине?

— Да, — сказал я. «Я часто бывал там по долгу службы детектива. Для судебно-медицинских экспертиз и результатов.

— Вы когда-нибудь встречали химика по имени Альберт Вильдманн?

'Да. Я встретил его. Много раз.'

— А Ганс Шмидт? Тоже из того же института?

'Я так думаю. К чему вы клоните?

— Разве вы не вернулись из Минска в Берлин по указанию Артура Небе не для того, чтобы присоединиться к немецкому Бюро по расследованию военных преступлений, как вы сказали нам, а для того, чтобы встретиться с Вильдманном и Шмидтом для реализации вашей идеи о взрывчатых веществах?

Я качал головой, но Сильверман не обращал на меня внимания, и я как к следователю проникся новым уважением к нему.

— И что, подробно обсудив эту идею, вы сами вернулись в Смоленск вместе с Вильдманном и Шмидтом в сентябре 1941 года.

'Нет. Это не правда. Как я уже сказал, вы, должно быть, путаете меня с Гюнтером Раушем.

— Не правда ли, вы привезли с собой большое количество динамита? И что вы использовали его, чтобы оснастить русский дот взрывчаткой? И что вы тогда загнали туда почти сотню человек из минской психбольницы? И что вы тогда взорвали взрывчатку? Разве это не то, что случилось?

'Нет. Это не правда. Я не имел к этому никакого отношения».

«Согласно отчетам, которые мы прочитали, головы и конечности мертвых были разбросаны в радиусе четверти мили. После этого эсэсовцы несколько дней собирали части тел с деревьев».

Я покачал головой. «Когда я сделал замечание Небе о взрывах евреев в поле, я понятия не имел, что он действительно попытается сделать что-то подобное. Это был сарказм. Едва ли искреннее предложение. Я пожал плечами. «С другой стороны, я не знаю, почему я удивлен, учитывая все остальное, что произошло».

«Мы всегда думали, что идея газвагонов пришла в голову самому Артуру Небе, — сказал Сильверман. — Так что, возможно, это тоже была еще одна ваша шутка. Скажите, вы когда-нибудь посещали адрес в Берлине — номер четыре, Тиргартенштрассе?

«Я был полицейским. Я посетил много адресов, которых не помню».

«Этот был особенным».

— Берлинский газовый завод находился где-то в другом месте, если вы на это намекаете.

«Тиргартенштрассе номер четыре — это конфискованная еврейская вилла, — сказал Сильверман. «Офис, где планировалась и осуществлялась немецкая программа эвтаназии для инвалидов».

— Тогда я уверен, что меня там никогда не было.

— Может быть, вы слышали о том, что там происходит, и вскользь упомянули об этом Небе. В качестве благодарности за то, что вытащили вас из Минска.

— Если вы забыли, — сказал я, — Небе был главой Крипо, а до этого — генералом гестапо. Вполне вероятно, что он знал Вильдмана и Шмидта по той же причине, что и я. И я осмелюсь сказать, что он знал бы все и об этом месте на Тиргартенштрассе. Но я никогда этого не делал.

— Ваши отношения с Вальдемаром Клингельхофером, — сказал Сильверман. — Вы ему очень помогли. С советом.

'Да. Я пытался быть.

— Были ли вы чем-то еще полезны?

Я покачал головой.

— Вы, например, сопровождали его в Москву?

— Нет, я никогда не был в Москве.

— И все же вы говорите по-русски почти так же хорошо, как он.

— Это было позже, когда я узнал. В трудовом лагере, в основном.

— Значит, с 28 сентября по 26 октября 1941 года вы говорите, что были не в московской воркоманде Клингельгофера, а в Берлине?

'Да.'

— И что вы не имеете никакого отношения к убийствам пятисот семидесяти двух евреев за это время?

— Ничего общего с этим, нет.

«Некоторые из них были еврейскими владельцами норковых ранчо, которые не предоставили Клингельхоферу установленную норму пушнины».

— Никогда не стрелял в владельца ранчо еврейской норки, Гюнтер?

— Или взорвал в доте?

'Нет.'

Двое адвокатов на мгновение замолчали, как будто у них закончились вопросы. Молчание длилось недолго.

— Итак, — сказал Сильверман, — вы не в Москве, вы снова в самолете, летящем в Берлин. Вы сказали, Юнкерс 52. Есть свидетели?

Я задумался. — Товарищ по имени Шульц. Эрвин Шульц.

'Продолжать.'

— Он тоже был эсэсовцем. Кажется, штурмбаннфюрер. Но раньше он был полицейским в Берлине. А потом инструктор Полицейской академии в Бремене. После этого что-то в гестапо. Может быть, и в Бремене тоже. Я не помню. Но мы не виделись более десяти лет, когда оба сели в тот самолет из Барановичей.

— Думаю, он был на несколько лет моложе меня. Немного. Думаю, он служил в армии в последние месяцы Великой войны. А потом Добровольческий корпус, когда он учился в университете, в Берлине. Закон, я думаю. Высокий, светловолосый, с усами, как у Гитлера, и довольно загорелый. Не то чтобы он хорошо выглядел, когда был в том самолете. Под его глазами были огромные мешки, больше похожие на синяки, как будто его кто-то ударил.

«Ну, мы узнали друг друга и через несколько мгновений заговорили. Я предложил ему сигарету и заметил, что рука, взявшая сигарету, дрожала, как лист. Его нога тоже не стояла на месте. Как в танце святого Витта. Он был нервным срывом. Постепенно стало ясно, что он возвращается в Берлин почти по той же причине, что и я. Потому что он подал заявку на перевод.

«Шульц сказал, что его подразделение действовало в месте под названием Житомир. Это просто дерьмо между Киевом и Брестом. Никто в здравом уме не захочет ехать в Житомир. Вероятно, поэтому начальство СС в лице генерала Йекельна создало свой украинский штаб. там. Насколько я мог судить, Йекельн никогда не был в здравом уме. Так или иначе, Шульц сказал, что Йекельн сказал ему, что всех евреев в Житомире следует немедленно расстрелять. Шульца не беспокоили мужчины, но у него были серьезные сомнения по поводу женщин и детей. К черту это, сказал он. Но никто не слушал. Приказы есть приказы, и он должен просто заткнуться и продолжать. Ну, похоже, в Житомире было много евреев. Только Христос знает, почему это должно быть так. В конце концов, Поповы никогда не радовали их там. Царь их тоже ненавидел, и у них были погромы в Житомире в 1905 и в 1919 годах. То есть, можно подумать, они поняли бы весть и куда-нибудь убрались. Но нет. Не тут-то было. В Житомире три синагоги, и когда появились эсэсовцы, их было тридцать тысяч, которые просто ждали, когда что-то произойдет. Что он и сделал.

«По словам Шульца, в первый же день, когда туда прибыли эсэсовцы, они повесили мэра или, возможно, местного судью, который был евреем, и еще нескольких человек. Потом расстреляли сразу четыреста по тем или иным причинам. Выгнали их из города в яму, заставили лечь, как сардины, одну на другую, и расстреляли их слоями. Что ж, Шульц думал, что так и будет. Он сделал свое дело, и этого было достаточно. Я имею в виду, четыреста, подумал он. Но нет, сказал он, они продолжают прибывать. День за днем. И четыреста евреев вскоре превратились в четырнадцать тысяч.

«Тогда Шульцу сказали, что им придется заняться и женщинами, и детьми, и для него это стало последней каплей. К черту все это, подумал он, мне все равно, приказал ли это Всемогущий Бог, я не убиваю женщин и детей. Поэтому он написал начальнику отдела кадров в штаб-квартире РСХА. Генералу Бруно Штрекенбаху. И поставить на перенос. Вот почему он был в том самолете со мной.

«По-видимому, они были изрядно на него взбешены. Особенно его командир Отто Раш. Он обвинил Шульца в том, что он слаб и подводит команду. Он спросил Шульца, где его чувство долга и все такое прочее. Не то чтобы Шульц сказал, что был удивлен этим. Он сказал, что Раш был одним из тех ублюдков, которым нравилось следить за тем, чтобы все, включая офицеров, должны были нажать на курок хотя бы одного еврея. Так что мы все одинаково виноваты, я полагаю. Только у него было другое слово для этого: одно из тех составных слов, которые Гиммлер использовал в Прече. Часть крови, я думаю, что это было.

Как бы там ни было, Шульц не знал, какая участь ожидает его в Берлине. Он нервничал и боялся, если не сказать больше. Я полагаю, он надеялся, что на его поведение не обратят внимания и он получит разрешение возобновить свою полицейскую работу в Гамбурге или Бремене. Я не создан для такого рода вещей, сказал он. Не поймите меня неправильно, сказал он, мне нет дела до евреев, но никого нельзя просить делать такую работу. Никто. По его словам, они должны найти какие-то другие способы сделать это. Во всяком случае, так он мне сказал.

— Итак, — сказал Эрп. — Вы говорите нам, что ваше алиби — еще один осужденный военный преступник?

— Шютца осудили? Я этого не знал.

«Сдался в 1945 году, — сказал Эрп. «Он был осужден в

Октябрь 1947 г. за преступления против человечности и приговорен к двадцати годам. В 1951 году он был заменен на пятнадцать лет».

— Вы хотите сказать, что он здесь, в Ландсберге? Что ж, тогда он сможет подтвердить наш разговор на обратном пути в Берлин. Что я сказал ему то, что уже сказал тебе. Как меня отправили обратно за отказ убивать евреев».

— В январе прошлого года он был освобожден условно-досрочно, — сказал Эрп. — Очень плохо, Гюнтер.

— В любом случае, я не думаю, что из него получился бы такой выдающийся свидетель, — сказал Сильверман. — Он был бригадным генералом СС, когда сдался.

«Причина, по которой Бруно Штрекенбах снисходительно относился к Шульцу, очевидна, — сказал Эрп. — Потому что он участвовал в убийстве пятнадцати тысяч евреев до того, как ему надоела эта работа. Вероятно, Штрекенбах полагал, что Шульц совершил больше, чем его справедливая доля убийств.

— Думаю, поэтому вы и отпустили его, — сказал я.

— Я же говорил вам, — сказал Сильверман, — что все зависит от Верховного комиссара. И рекомендации Совета по условно-досрочному освобождению и помилованию военных преступников.

Я покачал головой. Я был уставшим. Они кусали меня за пятки весь день, как пара ищейок с девяти до пяти. Мне казалось, что я застрял на дереве, и мне некуда было бежать.

— Вы рассматривали возможность того, что я могу говорить правду? Но даже если бы это было не так, у меня могло бы возникнуть искушение поднять руки только для того, чтобы убрать вас двоих с моей спины. Судя по тому, как вы здесь раздаете условно-досрочное освобождение, мне пришлось бы быть Хидэки Тодзё, чтобы получить больше шести месяцев.

«Мы любим, чтобы все было аккуратно, — сказал Сильверман.

«И у тебя больше незавершенных дел, чем в корзине для шитья старой девы», — добавил Эрп.

«Чтобы, когда мы покинем эту работу, мы могли быть уверены, что сделали все возможное».

«Гордость за работу, да? Я могу понять, что.' — Итак, — сказал Сильверман. — Мы собираемся изучить вашу историю. Прочесать его на наличие гнид.

— Это все равно не сделает меня вошью.

— Вы были эсэсовцем, — сказал Сильверман. «Я еврей. И ты всегда будешь вошь в моей книге, Гюнтер.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ: ГЕРМАНИЯ, 1954 ГОД

Легко было забыть, что мы в Германии. В главном зале развевался флаг США, а на кухнях, которые, казалось, всегда работали, подавали простую домашнюю еду, понимая, что дом находится в шести тысячах километров к западу. Большинство голосов, которые мы слышали, тоже были американскими: громкие, мужественные голоса, которые говорили вам делать что-то или не делать что-то — на английском языке. И делали мы это тоже быстро, иначе нас подталкивали дубинкой или пинком под зад. Никто не жаловался. Никто бы не стал слушать, кроме, может быть, отца Моргенвейса. Охранниками были депутаты, специально отобранные из-за их огромных размеров. Трудно было понять, как Германия могла когда-либо рассчитывать на победу в войне против этой более очевидной на вид расы господ. Они ходили по лестничным площадкам и коридорам тюрьмы Ландсберг, как стрелки из OK Corral или, может быть, боксеры, выходящие на ринг. Друг с другом у них было легкое отношение: все они были большими, хорошо причесанными улыбками и раскатистым смехом, кричащими шутками и бейсбольными счетами. Однако для нас, заключенных, были только каменные лица и воинственные взгляды. Да пошел ты, казалось, говорили они; у вас может быть собственное федеральное правительство, но мы — настоящие хозяева в этой стране-изгое.

У меня была камера на двоих для себя. Не потому, что я был особенным или мне еще ничего не предъявили, а потому, что WCPN1 был наполовину пуст. Каждую неделю, казалось, освобождали кого-то еще. Но сразу после войны Ландсберг был полон заключенных. Эмисы даже заключали в тюрьму еврейских перемещенных лиц из концлагерей близлежащего Кауферинга вместе с известными нацистами и военными преступниками; но принуждение тех же оборванных, изношенных евреев носить эсэсовскую форму, возможно, продемонстрировало недостаток чувствительности со стороны американцев, почти граничащий с комизмом. Не то чтобы амис были способны видеть во всем смешную сторону.

Еврейские DP уже давно уехали из Ландсберга в Израиль, Великобританию и Америку, но виселица все еще была там, и время от времени охранники проверяли ее, просто чтобы убедиться, что все работает гладко. Они были такими задумчивыми. Никто на самом деле не верил, что федеральное правительство Германии планирует вернуть смертную казнь; с другой стороны, никто на самом деле не верил, что амис заботится о том, что о чем думает федеральное правительство. Им, конечно, было наплевать на запугивание заключенных, потому что одновременно с испытанием виселицы репетировалась вся ужасная процедура казни с добровольным арестантом, занимающим место осужденного. Эти ежемесячные репетиции проходили в пятницу, потому что по старой ландсбергской традиции пятница была днем повешения. Бригада из восьми депутатов торжественно вывела осужденного в центральный двор и поднялась по ступеням на крышу, где находилась виселица, и там надели ему на голову капюшон и петлю на шее; начальник тюрьмы даже зачитал смертный приговор, в то время как остальные стояли по стойке смирно и делали вид — возможно, хотели, — что это был настоящий приговор. Или мне так сказали. Можно было бы разумно спросить, почему кто-то, и менее всего немецкий офицер, добровольно вызвался бы выполнять такую обязанность; но, как и все остальное в Германии, амис получили именно то, что хотели, предложив добровольцу дополнительные сигареты, шоколад и стакан шнапса. И всегда один и тот же заключенный добровольно вступал на виселицу: Вальдемар Клингельхофер. Возможно, амис поступили неблагоразумно, учитывая, что он уже пытался вскрыть вену на запястье большой английской булавкой; опять же, не стоит искать целое стадо, когда у тебя только одна овца.

Не чувство вины за убийство евреев заставило Клингельхофера попытаться покончить с собой и вызваться на учебную казнь; это была его вина за предательство другого офицера СС, Эриха Науманна. Науманн написал Клингельхоферу письмо, инструктируя его, что говорить следователям, и напоминая ему, что не было отчетов о действиях оперативной группы Б, которой он сам командовал после Небе; но этот совет также выявил истинную глубину собственной преступности Науманна в Минске и Смоленске. Клингельхофер, глубоко обеспокоенный крахом Германского рейха, передал письмо Науманна амисам, которые предъявили его на процессе айнзатцгрупп в 1948 году и использовали его в качестве доказательства prima facie против него. Письмо помогло осудить Науманна и отправить его на виселицу в июне 1951 года.

Следствием всего этого было то, что никто из других заключенных не разговаривал с Клингельхофером. Никто, кроме меня. И, наверное, со мной тоже никто бы не разговаривал, если бы не тот факт, что я был единственным, кого сейчас допрашивали американцы. Это очень нервировало некоторых моих бывших товарищей, и однажды двое из них последовали за мной из общей комнаты, где мы ели, играли в карты и слушали радио, во двор.

«Капитан Гюнтер. Мы хотели бы поговорить с вами, пожалуйста.

Эрнст Биберштейн и Вальтер Хенш оба были старшими офицерами СС и, считая себя не преступниками, а военнопленными, настаивали на использовании воинских званий. Больше всего говорил Биберштейн, штандартенфюрер, эквивалентный полковнику, в то время как младший Хенш, всего лишь подполковник, больше соглашался.

— Прошло несколько лет с тех пор, как меня самого допрашивали амисы, — сказал Биберштейн. — Думаю, это было почти семь лет назад. Без сомнения, эти вещи отличаются от того, как они были раньше. Мы живем в гораздо более обнадеживающих, даже просвещенных обстоятельствах, чем тогда».

«Кажется, американцами больше не движет прежнее чувство морального превосходства и жажда возмездия», — повторил Хенш.

«Тем не менее, — продолжал Биберштейн, — важно быть осторожным с тем, что им говорят. Во время допроса они иногда ведут себя легкомысленно и могут казаться чьими-то друзьями, хотя на самом деле они совсем не такие. Я не уверен, встречали ли вы когда-нибудь нашего покойного оплакиваемого товарища Отто Олендорфа, но в течение долгого времени он делал себя очень полезным для амис, безудержно делясь информацией в ошибочном ожидании, что он сможет выслужиться перед ними и, в результате , обеспечить его свободу. Однако слишком поздно он осознал свою ошибку и, дав показания против генерала Кальтенбруннера в Нюрнберге и фактически отправив его на смерть, обнаружил, что ему удалось уговорами попасть на виселицу».

У Биберштейна было задумчивое лицо с широким лбом и скептическим выражением рта. В нем было что-то от серьезного клоуна — авторитетная фигура и бледнолицый прямой человек, чьи кислые, восходящие дифтонги и манера говорить с кем-то, а не с кем-то, напомнили мне, что до вступления в СС и СД Биберштейн был лютеранином. служителем в каком-то северном крестьянском городке, где их, похоже, не смущало, что их пастор был давним членом нацистской партии. Вероятно, они не возражали и против того, что он руководил отрядом убийц в России, прежде чем его повысили и попросили возглавить гестапо на юге Польши. Многие лютеране считали Гитлера истинным наследником Лютера. Может быть, он был. Я не думал, что Лютер мне понравится больше, чем Гитлер. Или Биберштейн.

— Я бы не хотел, чтобы вы совершили ту же ошибку, что и Отто, — сказал Биберштейн. — Итак, я хотел бы дать вам совет. Если вы не можете что-то вспомнить, то на самом деле вы должны просто сказать об этом. Неважно, насколько слабым это может казаться или каким виноватым вы можете выглядеть. Если у вас возникнут какие-либо сомнения, напомните амисам, что все это произошло почти пятнадцать лет назад и что вы действительно не можете вспомнить.

— От себя лично, — сказал Хенш, — я всегда утверждал, что любой заключенный имеет право хранить молчание. Это правовой принцип, известный и уважаемый во всем цивилизованном мире. И особенно в Соединенных Штатах Америки. Я сам был адвокатом в Хиршфельде до прихода в РСХА, и вы можете поверить мне, что в западном мире нет суда, который может заставить человека давать показания против самого себя».

— Им удалось осудить вас, не так ли? Я сказал.

«Меня осудили по ошибке», — настаивал Хенш в очках, у которого скользкое лицо адвоката соответствовало скользким манерам и еще более скользкой скороговорке его адвоката. «Гейдрих не отправлял меня в Россию до марта 1942 года, когда оперативная группа «С» более или менее завершила свою работу. Просто не осталось евреев, которых можно было бы убивать. Впрочем, все это не по делу. Как говорит Биберштейн, это произошло почти пятнадцать лет назад. И нельзя просить вспомнить то, что произошло тогда».

Он снял очки, протер их и раздраженно добавил: — Кроме того, это была война. Мы боролись за само выживание нашей расы. На войне случаются вещи, о которых в мирное время жалеют. Это естественно. Но сами Эмисы не были святыми в военное время. Спроси Пайпера. Спросите Дитриха. Они расскажут вам. Расстреливали заключенных не только эсэсовцы, но и амис. Не говоря уже о систематическом жестоком обращении с военнопленными Мальмеди в этой и других тюрьмах».

Хенш нервно дернулся. У него были слабые черты лица без подбородка, которые создавали дурную славу военным преступникам и массовым убийцам. Не то чтобы амис смотрели на Хенша с большим отвращением, чем кто-либо другой. Эта особая награда была зарезервирована за Зеппом Дитрихом, Йохеном Пайпером и виновниками так называемой резни в Мальмеди.

— Просто запомни это, — сказал Биберштейн. — Что у нас есть друзья снаружи. Вы, конечно, не должны чувствовать, что вы одиноки. Доктор Рудольф Ашенауэр представлял интересы сотен старых товарищей, в том числе Вальтера Функа, нашего бывшего министра экономики. Он самый гениальный адвокат. Помимо того, что он бывший член партии, он также является набожным католиком. Я не уверен, какова ваша религиозная принадлежность, капитан Гюнтер, но нельзя отрицать, что в этой части страны голос католиков громче. Католический епископ Мюнхена Йоханнес Нойхауслер и кардинал Кёльна Йозеф Фрингс являются активными лоббистами от нашего имени. Но то же самое можно сказать и о евангелическом епископе Баварии Гансе Мейзере. Другими словами, в ваших интересах снова обрести свою христианскую веру, поскольку обе церкви поддерживают Комитет церковной помощи заключенным».

«Меня лично поддерживал евангелический епископ Вюртемберга Тео Вурм, — сказал Хенш. — Как и наш товарищ Мартин Сандбергер. И вам не нужно беспокоиться об оплате защиты. Комитет возьмет на себя все расходы вашей юридической команды. Комитет даже пользуется поддержкой нескольких симпатизирующих ему сенаторов и конгрессменов США».

— Совершенно верно, — сказал Биберштейн. «Это люди, которые наиболее активно выступали против вдохновленных евреями идей мести». Он на мгновение повернулся и пренебрежительно махнул рукой в сторону кирпичных стен Ландсберга. — Что, конечно, все это. Держать нас здесь вопреки всем нормам международного права.

«Важно то, что мы все держимся вместе, — сказал Хенш. «Меньше всего нам сейчас нужны ненужные предположения о том, что некоторые из нас сделали или не сделали. Ты видишь? Это только усложнит дело.

— Другими словами, было бы желательно, капитан Гюнтер, чтобы ваши заявления Эмису касались только вас самого.

«Теперь я понял, — сказал я, — и тут я подумал, что на самом деле вы беспокоитесь о моем благополучии».

— О, но это так, — сказал Хенш. «Мой дорогой друг, это так».

«У вас в офисе Совета по условно-досрочному освобождению и помилованию большая куча картошки, — сказал я, — и вы не хотите, чтобы кто-то вроде меня ее опрокинул».

— Естественно, мы хотим выбраться отсюда, — сказал Хенш. — У некоторых из нас есть семьи.

«Скоро нас освободят не только в наших интересах, — сказал Биберштейн. «В интересах Германии подвести черту перед тем, что произошло, и двигаться дальше. Только тогда, когда последний военнопленный будет освобожден отсюда и из России, мы, немцы, сможем строить планы на будущее».

«Не только немецкие интересы, — добавил Хенш. «В американских и британских интересах также поддерживать хорошие отношения с полностью суверенным правительством Германии, чтобы можно было эффективно противостоять настоящему идеологическому врагу».

— Вам не кажется, что мы убили достаточно русских? Я спросил. «Сталин умер. Корейская война окончена.

— Никто не говорит о том, чтобы кого-то убить, — настаивал Биберштейн. — Но мы все еще воюем с коммунистами, нравится вам это или нет. Холодная война, это правда, но все же война. Слушай, я не знаю, чем ты занимался во время войны, и знать не хочу. Никто из нас этого не делает. Здесь никто не говорит о том, что произошло тогда. Важно помнить, что каждый человек в этой тюрьме согласен в одном: что никто из нас не несет и не нес уголовной ответственности за свои действия или действия его людей, потому что все мы следовали приказам. Какими бы ни были наши личные чувства или опасения по поводу одиозной работы, которую нам поручили, это был приказ фюрера, и ослушаться его было невозможно. Пока мы все придерживаемся этой истории, несомненно, мы все сможем покинуть это место до того, как закончится десятилетие».

«И, надеюсь, задолго до этого», — добавил Хенш.

Я кивнул, что вводило в заблуждение, потому что выглядело так, как будто меня волнует, что случилось с кем-либо из них. Я кивнул, потому что не хотел никаких неприятностей, и то, что они были заключенными, не было причиной, по которой они не могли мне их доставить. Эмис бы совсем не возражал. В отличие от Совета по условно-досрочному освобождению и помилованию, большинство депутатов в Ландсберге придерживались мнения, что мы все заслуживаем повешения; и, возможно, они были правы. Но основная причина, по которой я кивнул, заключалась в том, что я устал от того, что никому не нравлюсь, включая себя самого. Это нормально, когда ты можешь пойти и подавить это чувство несколькими миллилитрами алкоголя, но бары в тюрьме никогда не открыты, особенно когда тебе нужно выпить так, как мне сейчас. Жизнь в большинстве тюрем улучшилась бы за счет ежедневной порции спиртного, как в британском Королевском флоте. Это не уголовная теория, с которой согласился бы Джереми Бентам, но с ней можно обратиться в банк.

Больше всего я мог бы выпить вечером перед сном. Возможно, мне приходилось говорить и переживать лето 1941 года, но пока я был в Ландсберге, сон не давал мне передышки от мирских забот. Часто я просыпался в рассеянном полумраке своей камеры и обнаруживал себя мокрым от пота после того, как мне приснился ужасный сон. И чаще всего это был один и тот же сон. О земле, странным образом двигающейся под моими ногами, вращаемой не каким-то невидимым животным, а какой-то более темной, подземной стихийной силой. И, внимательно вглядываясь, я увидел, как черная земля снова сместилась, и на таинственной поверхности показалась голова с пустыми глазами и паучьи руки какого-то убитого Лазаря, самоподнимающегося из собственных трупных газов. Тонкое и белое, как глиняная трубка, обнаженное существо подняло зад, грудь и, наконец, череп, двигаясь назад и неестественно, как сложенная марионетка могла бы сложить свои различные конечности, пока, наконец, не показалось, стоя на коленях перед облаком дыма, которое внезапно рассеялось, когда его засосало в дуло пистолета в моей твердой руке.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ: ГЕРМАНИЯ, 1954 ГОД

Это одна из маленьких жизненных шуток: когда вы думаете, что хуже уже быть не может, они обычно так и делают.

Должно быть, я снова заснул, и на мгновение мне показалось, что это был просто еще один плохой сон. Я почувствовал на себе несколько пар рук, которые перевернули меня на живот и сорвали пижамную куртку со спины; а потом на меня одновременно надели капюшон и надели наручники. Когда наручники больно сжали мои запястья, я вскрикнул, и за этот звук получил удар кулаком по голове.

— Тихо, — прошипел голос — голос американца. — Или вы получите еще один.

Руки в резиновых перчатках подняли меня на ноги. Кто-то стянул с меня пижамные штаны, меня вытащили из камеры и повели по лестничной площадке вниз по лестнице. Мы ненадолго вышли на улицу и пересекли двор. Двери за нами открылись и захлопнулись, и после этого я быстро потерял представление о том, где нахожусь, кроме того очевидного факта, что я все еще находился в стенах Ландсберга. Я почувствовал, как рука надавила на мою голову с капюшоном.

— Садитесь, — сказал голос.

Я сел, и это было бы хорошо, если бы не было стула, и я услышал несколько громких хохотов, когда лежал, растянувшись от боли на вымощенном каменными плитами полу.

— Ты сам до этого додумался? Я сказал. — Или ты взял идею из фильма?

— Я сказал тебе заткнуться. Кто-то ударил меня ногой в поясницу, не так сильно, чтобы повредить, но достаточно, чтобы я заткнулся. «Говори, когда к тебе обращаются».

Другие руки снова подхватили меня и швырнули на стул, и на этот раз он был там.

Затем я услышал множество шагов, выходящих из комнаты, и дверь, закрывающуюся, но не запертую, и я мог бы подумать, что я один, если бы не запах сигаретного дыма. Я бы сам попросил такой, если бы думал, что мог бы курить его с капюшоном на голове. Было это и шанс, что меня снова ударят ногой или кулаком. Поэтому я молчал, говоря себе, что, несмотря на их угрозы, это было противоположно тому, чего они хотели. Если вы не собираетесь посадить человека на люк виселицы и повесить его, вы надеваете на него капюшон только по одной причине: помочь ему смягчиться и заставить его говорить. Единственное, я не мог представить, что они хотели, чтобы я сказал, чего я им еще не сказал.

Прошло десять минут. Может быть, дольше, но, вероятно, меньше. Время начинает расширяться, когда они забирают твой свет. Я закрыл глаза. Таким образом, это был я, а не они. Даже если бы сейчас сняли капот, я бы ничего не увидел. Я глубоко вдохнул и выдохнул так ровно, как только мог, пытаясь справиться со своим страхом. Говорил себе, что был в более трудных ситуациях. Что после грязи Амьена в 1918 году это было легко. Над головой даже снарядов не рвалось. У меня все еще были четыре конечности и яйца. Капюшон ничего не значил. Они хотели, чтобы я ничего не видел, тогда меня это устраивало. Раньше я пережил черные и слепые дни. Они не намного чернее Амьена. Людендорф называл его черным днем немецкой армии, и не без оснований. Как еще вы это назовете, когда вы столкнетесь с силами из четырехсот пятидесяти танков и тринадцати дивизий Анзаков? Все время прибывают новые.

Я услышал спичку и уловил дым еще одной сигареты. Может, заядлый курильщик? Или кто-то еще? Я сделал глубокий вдох и попытался уловить немного дыма в собственных легких. Американский табак, это было ясно по сладкому запаху. Вероятно, в него кладут сахар так же, как кладут сахар почти во все – в кофе, в ликер, в свежие фрукты. Может быть, они тоже подслащивали своих жен, и, если судить по мужчинам, им, вероятно, нужно было немного подсластить.

Вскоре после моего прибытия в Ландсберг Герман Присс, бывший командир провинившегося отряда СС в Мальмеди, во время битвы при Арденнах, рассказал мне о таком грубом обращении со стороны американцев. Перед судом по делу об убийстве девяноста американских военнослужащих Присса, Пайпера и еще семидесяти четырех человек надели капюшоны, избили и заставили подписать признания. Весь этот инцидент наделал много шума в Международном Суде и в Сенате США. Поскольку меня еще не избили, возможно, было слишком рано говорить, что американские военные не способны усвоить урок прав человека, но под капюшоном я не сдерживал дыхания.

«Поздравляю, Гюнтер. Это самое долгое время, когда кто-либо в капюшоне здесь держал рот закрытым.

Мужчина говорил по-немецки, тоже неплохо по-немецки, но я был уверен, что это не Сильверман и не Эрп.

На данный момент я держал рот на замке. А что было еще говорить? В этом и заключается суть допроса: ты всегда знаешь, что рано или поздно кто-нибудь задаст тебе вопрос.

— Я читал записи по делу, — сказал голос. — Заметки о вашем деле. Те, что сделаны Сильверманом и Эрпом. Кстати, они не присоединятся к нам до конца вашего допроса. Они не одобряют то, как мы работаем».

Все то время, пока он говорил, я был напряжен, ожидая удара, который, я был уверен, будет готов. Один из других заключенных сказал мне, что амисы целый час избивали его в Швабиш-Холле, пытаясь заставить его дать показания против Йохена Пайпера.

— Расслабься, Гюнтер. Никто не собирается тебя бить. Пока вы сотрудничаете, все будет в порядке. Капюшон для моей защиты. Вне этого места нам обоим может быть неловко, если ты когда-нибудь узнаешь меня. Видите ли, я работаю на Центральное разведывательное управление.

— А как же твой друг? Другой мужчина здесь? Он тоже работает на ЦРУ?

— У тебя хороший слух, Гюнтер, я скажу это за тебя, — сказала другая Ами. — Может быть, поэтому ты так долго прожил. Его немецкий тоже был хорош. — Да, я тоже из ЦРУ.

«Поздравляю. Это должно заставить вас обоих очень гордиться.

'Нет нет. Поздравляю тебя, Гюнтер. Сильверман и Эрп сняли с вас все обвинения. Это был первый голос, говорящий сейчас. — Они удовлетворены тем, что вы никого не убивали. По крайней мере, не по завышенным стандартам всех здесь присутствующих. Он посмеялся. — Я знаю, это мало что говорит. Но вот оно. Что касается дяди Сэма, вы не военный преступник.

— Что ж, это облегчение, — сказал я. «Если бы не эти наручники, я бы ударил кулаком по воздуху».

— Они сказали, что у тебя умный рот. И они не ошибаются. Они просто немного, наивны, наверное. О вас, я имею в виду.

— За эти годы, — сказал другой мужчина, — вы доставили нам немало проблем. Вы это знаете?'

— Рад это слышать.

«В Гармиш-Партенкирхене. В Вене. На самом деле, мы с тобой уже встречались. В военном госпитале в Штифтскасерне?

— Тогда вы не говорили по-немецки, — сказал я.

— Вообще-то я это сделал. Но меня устраивало, что вы и этот американский офицер, Рой Шилдс, думаете иначе.

'Я тебя помню. Как будто это было вчера.

— Конечно, знаешь.

— И давайте не будем забывать о нашем общем друге Джонатане Джейкобсе.

'Как он? Надеюсь, умер.

'Нет. Но он по-прежнему непреклонен, что ты пытался его убить. Очевидно, он нашел коробку с комарами анофелес на заднем сиденье своего Бьюика. К счастью для него, все они умерли от холода.

'Жалость.'

«Немецкие зимы могут быть жестокими».

— Похоже, недостаточно жестоко, — сказал я. — Прошло почти десять лет после войны, а ты все еще здесь.

— Сейчас война другого рода.

«Мы все на одной стороне».

— Конечно, — сказал я. 'Я знаю это. Но если вы так обращаетесь со своими друзьями, я начинаю понимать, почему русские перешли на другую сторону.

— Было бы неразумно с нами хитрить, Гюнтер. Не в вашем положении. Мы не любим умников.

«Я всегда думал, что быть мудрым — полезная часть Интеллекта».

«Выполнение того, что вам говорят, когда вам говорят, имеет большую ценность в нашей работе».

'Ты меня разочаровываешь.'

— Это не имеет никакого реального значения, кроме того факта, что вы нас не разочаруете.

— Я это чувствую. Я не чувствую своих рук, но я чувствую это. Но я должен предупредить вас. Может, я и в капюшоне, но я видел ваши карты. Ты что-то хочешь от меня. И поскольку это не может быть мое тело, значит, вы думаете, что я обладаю важной для вас информацией. И поверь мне, это будет звучать иначе, если ты только что вбил мне зубы.

«Есть и другие вещи, которые мы можем сделать, чтобы развязать тебе язык, помимо того, что ты втыкаешь зубы».

'Конечно. И я могу делать художественную литературу так же, как и научно-популярную. Вы даже не увидите соединения. Смотри, война уже закончилась. Я более чем готов рассказать вам все, что вы хотите знать. Но вы обнаружите, что я гораздо лучше реагирую на сахарный хлеб, чем на хлыст. Так как насчет того, чтобы снять эти кандалы и найти мне какую-нибудь одежду? Вы высказали свою точку зрения.

Два агента ЦРУ с минуту молчали. Я представил, как один кивает другому, который, вероятно, качает головой и произносит очень четкое «нет», как парочка сплетничающих старух. Потом один из них рассмеялся.

— Вы видели, как этот парень принес сюда ящик с образцами?

— Обычный человек из Фуллера Браша, не так ли?

«Красный Скелтон с мешком на голове. Все еще пытаемся продать.

— Не покупает, да? Я сказал. 'Очень жаль. Может, мне стоит поговорить с хозяином дома?

«Я не думаю, что мешка на голове было достаточно».

— Еще не поздно для петли. Может быть, нам просто передать его Иванам и покончить с этим.

— Ой, смотрите, он перестал говорить.

— Мы привлекли твое внимание, Рэд?

— Вам не нужны кисти, — сказал я. 'Хорошо. Так почему бы тебе не сказать мне, чего ты хочешь?

— Когда мы будем готовы, Гюнтер, и не раньше.

— Мой друг мог бы разорвать телефонную книгу пополам, но он предпочитает это как демонстрацию нашей власти над вами. Это намного меньше усилий и больше, чем просто видеть силу духа, вы также можете ее почувствовать. Мы бы не хотели, чтобы вы ушли отсюда и рассказали всем своим друзьям-нацистам, какие мы мягкие.

«Мы решили это. Люди больше боялись иванов, чем нас».

— Значит, ты решил больше походить на них, — сказал я. — Играть так же грубо, как они. Конечно, я понял.

— Верно, Гюнтер. Что возвращает нас к кистям. Или, вернее, одну конкретную кисть.

— Имя, которое вы упомянули Сильверману и Эрлу. Эрих Мильке.

'Я помню. Что насчет него?'

— У них сложилось отчетливое впечатление, что вы его знали.

'Мы встретились. Ну и что?'

— Вы, должно быть, хорошо его знали.

— Как ты это понял?

— Вы смотрели в окно на Эрхарда Мильха, когда его выпускали из парадных ворот. Как далеко это?'

— Шестьдесят, семьдесят футов. У тебя должно быть хорошее зрение, Гюнтер.

— Для чтения я ношу очки, — сказал я.

— Вы можете получить их. Когда ты подпишешь свое признание.

— Какое признание?

— Тот, который ты собираешься подписать, Гюнтер.

— Я думал, ты сказал, что Сильверман и Эрп меня оправдали.

'Они сделали. Это наша политика в отношении несчастных случаев в Огайо. Это добавляет верности и уверенности во все, что вы нам расскажете об Эрихе Мильке.

— Это значит, что твоя задница принадлежит нам, Гюнтер.

— Что в этом признании?

'Это имеет значение?'

Он был прав. Они могли говорить все, что хотели, и мне это должно нравиться. 'Все в порядке. Я подпишу.

— Вы восприняли это спокойно.

«Раньше я был высоким мужчиной в цирке. Кроме того, я уже некоторое время хожу и устал. Я просто хочу пойти домой и дать отдохнуть своим длинным ногам».

— Как насчет того, чтобы дать нам другое представление? Как мистер Память.

— Вы еще не сказали мне, почему он вас так интересует.

Я сказал. — Это значит, что я не знаю, что оставить, а что выбросить.

— Все, — сказал другой. «Мы хотим всего этого. Каждая деталь. Мы доберемся до того, почему позже.

— Тебе нужен весь Левит? Или просто Мильке?

«Давайте вернемся к началу».

— Тогда Генезис. Конечно. Темнота была на лице Берлина. Для меня во всяком случае. И Вальтер Ульбрихт сказал, пусть будут головорезы-коммунисты; и Адольф Гитлер сказал, пусть будут и нацистские головорезы. И канцлер Брюнинг сказал, пусть копы попытаются разлучить эти две стороны. И Бог сказал, почему бы тебе не дать копам что-нибудь полегче? Потому что вечер и утро были просто одно за другим. Беда. Река называлась Шпрее, и мы каждый день вылавливали из нее трупы. Сегодня коммунист, а завтра нацист. И некоторые мужчины посмотрели на это и сказали, что это хорошо. Пока они убивают друг друга, это нормально, не так ли? Я верил в Республику и верховенство закона. Но многие менты были нацистами и не стыдились. С этого момента можно сказать, что с Берлином и Германией покончено, и со всем их войском». Я вздохнул. 'Я забыл. Разве ты не знал? Это наше национальное развлечение в Германии».

— Так что помни.

— Дай мне минутку. Это двадцать три года назад, о которых мы говорим сейчас. Ты только не кашляй, как меховой комок.

«1931 год».

«Неудачный год для Германии. Их было, посмотрим, сколько? Четыре миллиона безработных в Германии? И банковский кризис. Австрийский Kreditanstalt рухнул, что да, за пару недель до этого. Я вспомнил. Это было 11 мая. Мы смотрели разорению в лицо. Чего, я полагаю, и ждали нацисты. Чтобы воспользоваться этим. Да, дела были плохи. Но не для Мильке. Его удача вот-вот должна была измениться к лучшему. Блокноты у вас под рукой?

— Как будто я была твоей девушкой в пятницу.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ: ГЕРМАНИЯ, 1931 ГОД

Это было во вторник, 23 мая. Я знаю это, потому что это был мой день рождения. Вы, как правило, вспоминаете свой день рождения, когда вам приходится проводить его в тюрьме Тегель, беря интервью у одного из мужчин, осужденных на процессе в Eden Dance Palace. Штурмовик СА по имени Конрад Штиф. На самом деле он был всего лишь ребенком, ему не больше двадцати двух лет, с парой судимостей за мелкие кражи, прошлой весной он вступил в СА. Для последних лет Веймарской республики это была довольно типичная берлинская история: 22 ноября 1930 года Штиф и трое других приятелей из SA Storm 33 отправились в танцевальный зал. В этом нет ничего плохого, за исключением того, что они собирались туда не исполнять линди-хоп; а вместо галстуков и аккуратно причесанных волос взяли несколько пистолетов. Видите ли, Дворец танца «Эдем» часто посещал коммунистический туристический клуб. Удивительно, но коммунистические туристические клубы делали то же, что и все остальные в танцевальных залах; они танцевали. Но не в ту ночь. Так или иначе, когда фашисты прибыли, они сразу же поднялись наверх и открыли огонь. Несколько счастливых странников были ранены, двое из них тяжело ранены.

Как я уже сказал, это была типичная берлинская история, и, вероятно, я не запомнил бы многих из этих подробностей, если бы не тот факт, что дело по делу Eden Dance Palace в Центральном уголовном суде Берлина в Старом Моабите вряд ли можно было назвать типичным судебным процессом. Видите ли, адвокат защиты, парень по имени Ганс Литтен, вызвал Гитлера к трибуне и подверг его перекрестному допросу о его истинных отношениях с СА и их насильственных методах; а Гитлера, пытавшегося выдать себя за герра Закон и порядок, это не слишком заботило, как и герра Литтена, который оказался евреем. Так или иначе, четверых из них осудили, Штифа приговорили к двум с половиной годам в Тегеле, и уже на следующий день я поехал туда, чтобы узнать, не сможет ли он пролить свет на другое дело. Это было как-то связано с убийством человека из СА. Пистолет, который Стиф использовал в Eden Dance Palace, был использован для убийства другого человека из SA. И мой вопрос был таков: был ли человек из СА убит коммунистами, потому что он был в СА? Или, что становилось все более вероятным, он был убит нацистами, потому что на самом деле был коммунистом, посланным шпионить за Штормом 33?

Наконец я узнал имя от Штифа и таверну Шторм в старом городе, которую часто посещал Шторм 33. Таверна Рейзига на Хеббель-стрит, в западном районе Шарлоттенбурга. Что было не так уж и далеко от Дворца Танца Эдема. Поэтому, когда я покинул Тегель, я решил зайти туда и посмотреть. Но как только я вышел на улицу, я увидел группу солдат СА, которые залезли в грузовик. Они были вооружены и явно намеревались выполнить какую-то убийственную миссию. Времени звонить в штаб-квартиру не было, и, думая, что на этот раз я могу предотвратить убийство, а не просто расследовать его, я последовал за ним.

Если это звучит смело или безрассудно, это не так. В те дни многие полицейские возили в багажнике машины Bergmann MP18 вместо пистолета. Бергманн был девятимиллиметровым пистолетом-пулеметом с магазином на тридцать два патрона, идеально подходившим для подметания улиц. Так что я следовал за бандой до самой колонии Фельсенек в районе Райникендорф-Восток, оплота коммунистической партии. Колония Фельсенек была всего лишь рядом участков для красных, которые хотели выращивать себе еду; и что с деньгами было так туго, многим из них нужны были эти овощи просто, чтобы жить. Некоторые из красных действительно жили там. У них была собственная охрана, которая должна была следить за нацистами, только они не выполняли свою работу. Они убежали, или их предупредили, или, может быть, они участвовали в нападении, кто знает?

Но когда я добрался туда, нацисты как раз собирались избить молодого человека лет двадцати. Я не сразу его разглядел — слишком много на нем штурмовиков, как собак. Они, вероятно, решили выбить дерьмо из мальчика, а затем отвести его куда-нибудь в другое место и пустить пулю в голову, прежде чем выбросить его тело. это потому, что их было слишком много, чтобы арестовать. Затем, на случай, если они решат вернуться, я сказал мальчику, чтобы он сел в мою машину, и сказал, что подброшу его куда-нибудь — во всяком случае, куда-нибудь в более безопасное место, чем мы. Он поблагодарил меня и спросил, могу ли я отвезти его на Буловплац, и тогда я впервые увидел Эриха Мильке. В моей машине, по дороге в Берлин.

Ему было около двадцати четырех лет, рост пять футов шесть дюймов, мускулистый, с кучей волнистых волос, берлинец, кажется, из Веддинга. Он также всю жизнь был коммунистом, как и его отец, который был плотником или колесным мастером. И у него были две младшие сестры и брат, которые тоже были в коммунистической партии. Или так он сказал мне.

— Значит, правду говорят, — сказал я ему. «Это безумие передается по наследству».

Он ухмыльнулся. В те дни у Мильке еще было чувство юмора. Это было до того, как русские завладели им. Насчет Маркса, Энгельса и Ленина у них никогда не было чувства юмора.

«В этом нет ничего сумасшедшего, — сказал он. «КПГ — крупнейшая коммунистическая партия в мире за пределами Советского Союза. Ты не нацист, это очевидно. Я полагаю, вы из СДПГ.

'Это правда.'

'Я так и думал. Социальный фашист. Вы ненавидите нас больше, чем нацистов».

— Вы правы, конечно. Единственная причина, по которой я помог тебе тогда, заключалась в том, что я хочу, чтобы ты умер от стыда, когда тебе придется рассказывать своим приятелям-левшам, что это полицейский, поддерживающий СДПГ, снял твою кастрюлю с плиты. Более того, я хочу, чтобы ты пошел и повесился, как Иуда Искариот, за предательство движения, вызванное тем, что красный задолжал республиканцу.

«Кто сказал, что я вообще собираюсь им рассказать?»

'Я полагаю, вы правы. Что еще за ложь, помимо всей другой лжи, рассказанной КПГ? Я покачал головой. «Не заблуждайтесь, нас ждет низкое и бесчестное десятилетие».

— Не думай, что я неблагодарна, полип, — сказала Мильке. 'Потому что я. Эти ублюдки точно перерезали бы мне глотку. Они хотели убить меня, потому что я репортер Red Flag. Я делал репортаж о рабочем сообществе в колонии Фельзенек».

'Ага-ага. Братская любовь и все такое дерьмо.

— Ты не веришь в братскую любовь, полип?

«Людям наплевать на братскую любовь. Они просто хотят кого-то любить, кто любит их в ответ. Все остальное ерунда. Большинство людей отдали бы ключи от дверей рабочего рая за шанс быть любимыми за себя, а не за то, что они немцы, рабочие, арийцы или пролетариаты. Никто на самом деле не верит в эйфорический сон, основанный на этой книге или этом историческом видении; они верят в доброе слово, в поцелуй красивой девушки, в колечко на пальце, в счастливую улыбку. Вот во что люди — люди, из которых состоит народ, — вот во что они хотят верить».

— Сентиментальная чепуха, — усмехнулся Мильке.

— Возможно, — сказал я.

— В этом проблема всех вас, демократов. Вы говорите такую непроизносимую чепуху. Ну нет времени на такую болтовню. Ты будешь произносить эту речь на кладбище, если ты и твой класс не проснетесь в ближайшее время. Гитлеру и нацистам нет дела до ваших личностей. Все, что их волнует, — это власть.

«И все будет по-другому, когда мы все будем выполнять приказы Сталина в каком-нибудь дегенеративном рабочем государстве».

— Ты говоришь прямо как Троцкий, — сказал Мильке.

— Он тоже социал-демократ?

— Он фашист, — сказал Мильке.

— Это означает, что он не настоящий коммунист.

'Точно.'

Наш обратный путь в центр Берлина пролегал по Бисмаркштрассе. На трамвайной остановке недалеко от Тиргартена Мильке развернулся по своей улице и сказал: «Это была Элизабет».

Я остановил машину, и Мильке помахала красивой брюнетке. Когда она прислонилась к окну машины, я уловил отчетливый запах пота, но в жаркий день я не держал этого против нее. Мне стало как-то тепло.

'Что ты здесь делаешь?' — спросила Мильке.

— Я примеряла платье для клиентки, актрисы театра «Шиллер».

«Это работа, которую я бы хотел», — сказал я.

Брюнетка улыбнулась мне. — Я швея.

— Элизабет, это комиссар Гюнтер с «Алекса».

— У тебя проблемы, Эрих?

— Могло бы и быть, если бы не огромная храбрость комиссара. Он прогнал нескольких нацистов, которые собирались дать мне пинка».

— Могу я вас куда-нибудь подбросить? — спросил я у брюнетки, меняя тему.

— Ну, вы могли бы высадить меня где-нибудь возле Александерплац, — сказала она.

Она забралась на заднее сиденье машины, и мы снова поехали на восток, по Берлинерштрассе, через канал и через парк. Сначала я ревниво предположил, что брюнетка была связана с Мильке, и так оно и было, хотя и не так, как я предполагал; казалось, что она была близкой подругой покойной матери Мильке, Лидии, которая также была швеей, и после ее смерти брюнетка пыталась помочь овдовевшему отцу Мильке воспитывать четверых детей. Следовательно, Эрих Мильке, казалось, относился к Элизабет больше как к старшей сестре, что меня вполне устраивало. В том году мне нравились симпатичные брюнетки, и тут же я решил попытаться увидеть ее снова, если получится.

Десять минут спустя мы приближались к Булоуплац, любимому пункту назначения Эриха Мильке, где располагалась штаб-квартира КПГ в Берлине. Занимая целый угол одной из самых охраняемых площадей в Европе, Дом Карла Либкнехта был шумным индикатором того, как могли бы выглядеть все здания, если бы левши когда-либо пришли к власти, каждый из его пяти этажей был украшен красными флагами больше, чем опасными пляж и несколько бромных лозунгов большими белыми заглавными буквами. Если архитектура — это застывшая музыка, то это была отчасти оттаявшая Лотте Леня, говорящая нам, что мы должны умереть, а не спрашивать, почему.

Когда мы вошли на площадь, Мильке опустилась на пассажирское сиденье. Он сказал: «Высади меня за углом, на Линиенштрассе. На случай, если кто-нибудь увидит, как я выхожу из вашей машины, и подумает, что я шпион.

— Расслабься, — сказал я. — Я в штатском.

Он посмеялся. — Думаешь, это спасет тебя, когда придет революция?

— Нет, но сегодня днем это может спасти вас.

— Справедливо, комиссар. Если я кажусь неблагодарным, то это потому, что я не привык получать честную сделку от берлинского быка. Свиные щечки — это полипы, к которым я привык.

«Свиные щеки?»

«Эта свинья Анлауф».

Я кивнул. Капитан Пауль Анлауф был — по крайней мере, среди коммунистов — самым ненавидимым полицейским в Берлине.

Я остановился на Вейдинг-штрассе и подождал, пока Мильке выйдет.

— Спасибо. Еще раз. Я этого не забуду, полип.

— Держись подальше от неприятностей, да?

'Ты тоже.'

Затем он поцеловал брюнетку в щеку и ушел. Я закурил и смотрел, как он возвращается на Буловплац и растворяется в толпе мужчин.

— Не обращай на него внимания, — сказал брюнет. — Он действительно не так уж плох.

— Я не так против него, как он, кажется, против меня, — сказал я.

— Что ж, — сказала она. «Я благодарен за лифт. Меня здесь устраивает.

На ней было яркое принтованное платье из перкаля с пуговицами в виде сердечек на талии, кружевным воротником и симпатичными рукавами-фонариками. Принт представлял собой буйство красных и белых фруктов и цветов на сплошном черном фоне. Она была похожа на огород в полночь. На голове у нее была маленькая белая фетровая шляпа с красной шелковой лентой, как будто шляпа была тортом и это был чей-то день рождения. Мое, возможно. Что, конечно же, было. Запах пота на ее теле был для меня откровеннее и вызывал больше, чем какой-то дорогой приторный аромат. Под полуночным садом была настоящая женщина с кожей на каждой части тела, с органами, железами и всеми остальными вещами о женщинах, которые я знал и любил, но почти забыл. Потому что это был такой день, когда такие девушки, как Элизабет, снова были в летних платьях, и я вспомнил, какая долгая зима была в Берлине, когда я спал в той пещере в компании только своих снов.

— Давай выпьем, — сказал я.

Она выглядела искушенной, но только на мгновение. — Я бы с удовольствием, но… мне действительно пора возвращаться к работе.

'Ну давай же. Сегодня теплый день, и мне нужно пиво. Нет ничего лучше, чем провести пару часов в цементе, чтобы утолить жажду. Особенно, когда у него день рождения. Ты же не хочешь, чтобы я пил один в свой день рождения, не так ли?

'Нет. Если это действительно твой день рождения.

— Если я покажу свое удостоверение личности, вы придете?

'Все в порядке.'

Так я и сделал. И она пришла. Непосредственно рядом с полицейским участком на Буловплац был бар под названием Брауштубль, и, оставив мою машину там, где она стояла, мы зашли туда.

Там, конечно, было полно коммунистов, но я не думал ни о них, ни об Эрихе Мильке, хотя какое-то время Элизабет продолжала говорить о нем так, как будто мне это было интересно, чего на самом деле не было. Но мне нравилось смотреть, как ее красные губы раскрываются и закрываются, демонстрируя белые зубы. Меня особенно поразил звук ее смеха, так как ей, казалось, нравились мои шутки, и это, собственно, все, что имело значение, потому что, когда мы расстались, она согласилась снова меня увидеть.

Когда она ушла, я купил несколько сигарет и, возвращаясь к своей машине, поймал взгляд одного из полицейских в форме на площади и остановился, чтобы поболтать с ним на солнышке. Бауэр, так его звали сержант Адольф Бауэр. Наша болтовня была обычным выплеском на стену: суд над Чарли Урбаном за убийство в театре «Мерседес», чрезвычайные указы Брюнинга, показания Гитлера в суде в Моабите. Бауэр был хорошим быком, и все время, пока мы разговаривали, я заметил, как он не сводил глаз с автомобиля, припаркованного перед домом Карла Либкнехта, как будто узнавал его или человека, терпеливо ожидавшего на водительском сиденье. Затем мы оба смотрели, как трое мужчин вышли из Брауштюля и сели в машину с этим другим парнем. И одним из мужчин был Эрих Мильке.

— Привет, — сказал Бауэр. «Беда идет».

— Я знаю этого парня, — сказал я. — Тот, что с челкой. Но я не знаю других.

— За рулем — Макс Тюнерт, — сказал Бауэр. — Он бандит из КПГ низкого ранга. Одним из других был Хайнц Нойманн. Он в рейхстаге, хотя и не ограничивает причинение неприятностей только своим присутствием. Я не узнал другого парня.

— Я только что был в том баре, — сказал я. — И я никого из них не видел.

— Наверху у них есть отдельная комната, — сказал Бауэр. — По моему мнению, там хранится какое-то оружие. На всякий случай решим обыскать дом Карла Либкнехта. К тому же, если SA установит демо здесь, они ничего не будут ожидать от верхнего этажа этого бара.

— Вы сказали гусару?

Гусаром был сержант в форме по имени Макс Виллиг, который часто бывал на Буловплац и почти так же непопулярен, как капитан Анлауф.

— Я сказал ему.

— Он тебе не поверил?

'Он сделал. Но судья Боде этого не сделал, когда мы пошли за ордером. Сказал, что нам нужно больше доказательств, чем зуд на кончике моего носа.

— Думаешь, они что-то замышляют?

«Они всегда что-то планируют. Они коммунисты, не так ли? Преступники, большинство из них.

— Я не люблю преступников, нарушающих закон, — сказал я.

— Какие еще есть?

— Из тех, что создают закон. Это Гинденбурги и Шлейхеры этого мира делают для республики больше, чем коммуняки и нацисты вместе взятые».

— Ты правильно понял, мой друг.

Возможно, я бы никогда больше не услышал имени Эриха Мильке, если бы не два обстоятельства. Во-первых, я гораздо чаще видел Элизабет, и время от времени она говорила, что видела его или одну из его сестер. А потом были события 9 августа 1931 года. Нет ни одного полицейского из Веймарского Берлина, который бы не помнил 9 августа 1931 года. Так, как американцы помнят Мэн.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ: ГЕРМАНИЯ, 1931 ГОД

По меньшей мере, это было трудное лето. Несмотря на некоторые новые законы, которые объявляли политическое насилие преступлением, караемым смертной казнью, нацисты убивали коммунистов со скоростью почти два к одному. После мартовских выборов, на которых нацисты получили более чем в три раза больше голосов, чем КПГ, коммунисты стали более жестокими, вероятно, в отчаянии. Затем, в начале августа, прозвучал призыв к выборам в прусский парламент. Скорее всего, это было связано с мировым экономическим кризисом. В конце концов, это был 1931 год, и мы были в разгар Великой депрессии. Почти половина банков в Америке обанкротилась, а в Германии мы все еще пытались заплатить за войну, почти шесть миллионов человек остались без работы. И во многом можно обвинить французов с их карфагенским миром.

Выборы в Пруссии всегда были барометром для остальной Германии и обычно вызывали раздражение. В этом можно обвинить прусского характера. Jedem das Seine — девиз пруссаков. Буквально это означает «Каждому свое», но в более переносном смысле это также означает «Каждый получает то, что он заслуживает». Вот почему его повесили над воротами концлагеря Бухенвальд. И, вероятно, поэтому, учитывая особый характер прусского парламента, мы получили то, что заслужили, когда 9 августа были объявлены результаты и оказалось, что проголосовало недостаточно людей, чтобы вызвать выборы на национальном уровне. Без кворума для голосования настроения по всему Берлину еще больше обострились. Но особенно на Буловплац возле Дома Карла Либкнехта. Полагая, что между нацистами и прусской администрацией была заключена какая-то грязная сделка, там собрались тысячи коммунистов. Возможно, они были правы насчет сделки. Но все стало ужасно, когда появился ОМОН и начал крушить Рыжих, как яйца. Берлинские полицейские всегда умели делать омлеты.

Вероятно, дождь тоже не помог. Несколько недель было тепло и сухо, но в тот день шел проливной дождь, и берлинские полицейские ни разу не промокли. Что-то связанное со всей этой кожей на киверах, которые они носили. Предполагалось, что на него наденут чехол в плохую погоду, но никто никогда о нем не вспоминал, а это означало, что после этого приходилось тратить целую вечность на чистку и полировку кивера. Если и было что-то, что гарантированно разозлит берлинского быка, так это намокание его шляпы.

Думаю, красные решили, что с них хватит. С другой стороны, они всегда кричали о полицейской диктатуре, даже когда полиция вела себя с образцовой справедливостью. Местной полиции угрожали и раньше, но это было другое. Речь шла об убийстве полицейских. Около восьми часов вечера раздались выстрелы, и разгорелась полномасштабная перестрелка между полицией и КПГ — самая крупная, которую мы видели со времен восстания 1919 года.

Около девяти часов в штаб-квартиру полиции на берлинской площади Александерплац начали поступать новости о том, что несколько офицеров, в том числе два капитана полиции, были застрелены. Мы уже расследовали июньское убийство другого полицейского. Я помогал нести его гроб. К тому времени, когда я и несколько других детективов добрались до Булоуплац, большая часть толпы уже разошлась, но перестрелка все еще продолжалась. Коммунисты были на крышах нескольких зданий, и полицейские с прожекторами вели ответный огонь, одновременно обыскивая жилые дома в этом районе в поисках оружия и подозреваемых. Сто человек было арестовано, а может и больше, пока бой продолжался. Это означало, что мы не могли подобраться к телам и несколько часов перестреливались с красными; Однажды винтовочная пуля оторвала кусок кирпичной кладки прямо над моей головой, и больше в гневе, чем в надежде что-нибудь задеть, я стрелял из «Бергмана», пока магазин не опустел. Это было в час ночи, прежде чем мы добрались до раненых полицейских, которые лежали в дверях кинотеатра «Вавилон», к тому времени один коммунист был застрелен и семнадцать других ранены.

Из трех полицейских в дверях двое были мертвы. Третий, сержант Виллиг, «Гусар», был тяжело ранен. Он был ранен в живот и в руку, а его серо-голубая туника была багровой от крови, причем не только его собственной.

— Нас подставили, — выдохнул он, пока мы сидели с ним и ждали скорую помощь. «Они не были на крышах, те, кто поймал нас. Ублюдки прятались в дверях и стреляли в нас сзади, когда мы проходили мимо.

Старший офицер, советник полиции Райнхольд Хеллер, велел Уиллигу поберечь дыхание, но сержант был из тех, кто ничего не может сделать, пока не сделает свой отчет.

— Их было двое. Пистолеты. Автоматика. Выстрелил в них из пистолета. Полный клип. Не могу сказать, ударил я кого-то из них или нет. Молодые они были. слезы. Двадцать или около того. Смеялись, когда увидели, как два капитана упали на землю. Потом они пошли в театр. Он попытался улыбнуться. «Должно быть, фанаты Гарбо. Мне она никогда особенно не нравилась.

Скорая приехала с носилками и унесла его, оставив нас с двумя телами.

— Гюнтер? — сказал Хеллер. — Иди и поговори с директором театра. Выясните, видел ли кто-нибудь что-то большее, чем просто фильм».

Хеллер был евреем, но у меня не было с этим проблем. Не как некоторые. Он был Бернардом Вайсом, главой Крипо, золотым мальчиком, что было бы прекрасно, но тот факт, что Вайс тоже был евреем. Я думал, что Хеллер хороший полицейский, и это все, что имело для меня значение. Конечно, нацисты думали иначе.

В фильме была Мата Хари с Гарбо в главной роли и Рамоном Новарро в роли молодого русского офицера, который влюбляется в нее. Сам я его не видел, но в Берлине фильм шел хорошо. Гарбо подстреливают вероломные французы, а с таким сюжетом он вряд ли мог провалиться с немцами. Директор театра ждал в холле. Он был смуглый и обеспокоенный, с усами, похожими на бровь лилипута, и в этом, по крайней мере, немного напоминал Рамона Новарро. Но, наверное, и к лучшему, что блондинка из кассы не была похожа на Гарбо, по крайней мере, не на Гарбо с визитной карточки; у нее были ужасные волосы, как у Струвельпетера.

Все вокруг нас было красным. Красный ковер, красные стены, красный потолок, красные стулья и красные занавески на дверях зрительного зала. Учитывая политику района, все это казалось уместным. Блондинка была в слезах, менеджер просто нервничал. Он то и дело поправлял запонки, объясняя громко, словно персонаж пьесы, то, что видел и слышал:

«Мата Хари только что закончила соблазнять русского генерала Шубина, — сказал он, — когда мы услышали первые выстрелы. Это было примерно в десять минут восьмого.

— Сколько выстрелов?

— Залп, — сказал он. — Шесть или семь. Небольшие руки. Пистолеты. Я был на войне, понимаешь? Я знаю разницу между выстрелом из пистолета и выстрелом из винтовки. Я просунул голову в дверь кассы и увидел здесь, на полу, фройляйн Виганд. Сначала я подумал, что это ограбление. Что ее задержали. Но тут раздался второй залп, и несколько пуль попали в кассовое окно. Двое мужчин пробежали через вестибюль в зрительный зал, не заплатив. А так как у обоих были пистолеты, я не собирался настаивать на том, чтобы они купили билеты. Не могу сказать, что я их хорошо разглядел, потому что испугался. Затем были еще выстрелы снаружи. Кажется, стреляли из винтовки, и люди начали бежать сюда, чтобы укрыться. К этому времени киномеханик остановил фильм и включил свет. А люди в зрительном зале шли через выходную дверь на Хиртенштрассе. Судя по шуму и толпе, фильм продолжаться не может, и до того, как один из ваших коллег вошел сюда, чтобы сказать мне оставаться внутри, почти все вышли из зала через черный ход. Включая двух мужчин с оружием. Он на мгновение оставил свои запонки в покое и яростно потер лоб. — Они мертвы, не так ли? Те двое полицейских.

Я кивнул. «Ммм хм».

'Плохо. Это очень плохо.'

— А вы, фройлен? Я сказал. «Двое с ружьями. Вы их хорошо рассмотрели?

Она покачала головой и прижала промокший носовой платок к своему красному носу.

«Это был большой шок для фройляйн Виганд, — сказал управляющий.

— Это было большим потрясением для всех нас, сэр.

Я вошел в аудиторию, прошел по центральному проходу к выходу и толкнул дверь. Теперь я был на маленькой красной лестнице. Я отбивая чечетку, спустился к другой двери, а затем вышел на Хиртенштрассе как раз в тот момент, когда под моими ногами проехал подземный поезд, сотрясая всю площадь, как будто она еще недостаточно сотрясалась. Было темно, и в желтом свете газового фонаря было не на что разглядеть: несколько выброшенных красных флагов, пара плакатов протеста и, возможно, орудие убийства, если присмотреться повнимательнее. С таким количеством копов вокруг маловероятно, что убийцы рискнули бы держать свое оружие так долго.

Еще в дверях кинотеатра они создавали гештальт места преступления, то есть надеялись, что целое может быть больше, чем сумма его частей.

Капитан Анлауф был дважды ранен в шею и явно истек кровью. Ему было около сорока, коренастый, с полным лицом, за что командир Седьмого участка получил прозвище «Свиные щечки». Его оружие все еще было в кобуре.

— Очень плохо, — сказал один из других детективов. — Его жена умерла три недели назад.

— От чего она умерла? — услышал я свой вопрос.

— Болезнь почек, — сказал Хеллер. «Это оставляет трех дочерей сиротами».

«Кто-то должен будет рассказать им», — сказал кто-то.

'Я сделаю это.' Человек, который говорил, был в форме, и все выпрямились, когда мы поняли, что это был командир берлинского Щупо Магнус Хейманнсберг. — Вы можете оставить это мне.

— Благодарю вас, сэр, — сказал Хеллер.

'Кто другой мужчина? Я не узнаю его.

— Капитан Ленк, сэр.

Хейманнсберг наклонился, чтобы рассмотреть поближе.

— Франц Ленк? Какого черта он здесь делал? Такая полицейская работа была совсем не в его вкусе.

— Сюда были вызваны все свободные люди в форме, — сказал Хеллер. — Кто-нибудь знает, был ли он женат?

— Да, — сказал Хейманнсберг. — Но детей нет. Это что-то, я полагаю. Слушай, Рейнхард, я тоже ей скажу. Вдова.

Ленку тоже было около сорока. Его лицо было более худым, чем у Анлауфа, с глубокими морщинами улыбки, которые больше не использовались. На лице все еще было пенсне, вот-вот, и кивер остался на голове, с ремешком, натянутым под подбородком. Он был ранен в спину, и, как и Анлауф, его оружие было в кобуре, на что теперь обратил внимание Хейманнсберг.

— У них даже не было возможности достать оружие, — с горечью сказал он. Кивнув в сторону своего ботинка, он добавил: «Я предполагаю, что это пистолет сержанта Уиллига».

— Он снял целую обойму, сэр, — сказал Хеллер. — До того, как они вбежали сюда.

— Ударил что-нибудь?

Хеллер посмотрел на меня.

— Я так не думаю, сэр, — сказал я. — Имейте в виду, что там немного трудно сказать. Все красное. Ковер, стены, шторы, что угодно. Плохо видно пятна крови. Они выбежали через задний выход на Хиртенштрассе. Сэр, я бы хотел, чтобы пара мужчин с факелами помогли мне обыскать всю улицу. Люди выбросили красные флажки и плакаты, возможно, и оружие тоже.

Хеллер кивнул.

«Не волнуйтесь, ребята, — сказал Хейманнсберг, который, начав свою карьеру рядовым патрульным, пользовался огромной популярностью у всех в полиции. — Мы поймаем ублюдков, которые это сделали.

Через несколько минут я шел по Хиртенштрассе с парой мужчин в форме. По мере того, как мы продвигались дальше на запад, в сторону Мулакштрассе и территории печально известной берлинской банды Always True, они начали нервничать. Мы остановились у Фрица Хемпеля, табачника. Он был закрыт, конечно. Я направил фонарик в одну сторону, потом в другую. Двое шупоменов подошли ко мне, немного расслабившись, когда вдалеке на углу остановился полицейский броневик.

— Так близко к Мулак-штрассе и «Всегда Истине» они, должно быть, решили, что смогут удержать свое оружие, — сказал один из быков.

'Может быть.' Я начал возвращаться по Хиртенстрассе, все еще осматривая землю, пока мои глаза не заметили сливную крышку в канаве. Это была простая чугунная решетка, но кто-то поднял ее, и совсем недавно: на двух решетках не было грязи, за которую кто-то мог зацепиться. Один из мужчин Шупо поднял его, пока я снимал куртку, а затем рубашку; а потом, осмотрев булыжники вокруг открытого водостока, решил снять и штаны.

— Он был танцором в «Халлер-Ревю» до того, как стал полицейским, — сказал один из копов, перекидывая мою одежду через руку.

— Универсальный, не так ли?

«Если бы Хейманнсберг был здесь, — сказал я, — он заставил бы вас сделать это, так что заткнитесь».

— Я бы сунул всю свою гребаную голову в эту канализацию, если бы думал, что она найдет ублюдка-еврея, убившего капитана Анлауфа.

Я лег возле стока и погрузил руку в густую черную воду, по самое плечо.

— С чего вы взяли, что это был еврей? Я спросил.

— Всем известно, что марксисты и евреи — одно и то же, — сказал щупо.

— На вашем месте я бы не стал повторять это при советнике Хеллере.

— Этот город болен евреями, — сказал человек из Шупо.

— Не обращайте на него внимания, сэр, — сказал другой полицейский. «Каждый в шляпе и с большим носом в его книге еврей. Посмотрим, сможешь ли ты найти какие-нибудь военные репарации, пока будешь там.

— Забавно, — сказал я. «Если бы я не был по плечо в стоячей воде, я бы, блять, расхохотался. Теперь вставь пробку обратно.

Я нащупал твердый металлический предмет и выудил пистолет с длинным стволом. Я передал его полицейскому, который не держал мою одежду.

— Люгер? — сказал он, вытирая грязь с пистолета. — Похоже на версию для артиллерийского корпуса. Это сделает дополнительную замочную скважину в вашей двери.

Я продолжал искать дно водостока. — Здесь нет коммуняк, — сказал я. 'Просто это.' Я поднял другое ружье, автоматическое, странной неправильной формы, как будто кто-то пытался выломать затвор из дульного среза.

Мы отнесли два оружия к уличному водонапорному насосу и смыли часть грязи. Автомат меньшего размера был Dreyse. 32.

Я вымыл руку, снова оделся и отнес два пистолета обратно на участок Седьмой улицы на Булоуплац. Вернувшись в комнату детективов, Хеллер приветствовал мое появление словесным похлопыванием по спине.

— Молодец, Гюнтер, — сказал он.

'Спасибо, сэр.'

Тем временем другие полицейские уже собирали коробки с фотофайлами, чтобы доставить их в Государственную больницу, чтобы сержант Уиллига посмотрел их, когда выйдет из операционной. И через некоторое время я сказал: «Знаешь, это займет некоторое время. Я имею в виду, прежде чем он снова придет в сознание. К тому времени убийц уже не будет в городе. Может быть, по пути в Москву.

— Есть идея получше?

'Я мог бы. Послушайте, сэр, вместо того, чтобы показывать сержанту Уиллигу фотографии всех красных, когда-либо арестованных в этом городе, давайте просто нарисуем парочку.

'Как кто? Этих ублюдков сотни.

— Скорее всего, нападение было организовано из KL House, — сказал я. — Так как насчет того, чтобы взять записи всего о семидесяти шести красных? Потому что именно столько красных было арестовано, когда мы ворвались в Куала-Лумпур в январе прошлого года. Давайте пока остановимся на этих лицах.

— Да, вы правы, — согласился Хеллер. Он схватил трубку. «Дайте мне государственную больницу». Он указал на другого детектива. «Свяжись с ИА. Выясните, кто участвовал в том рейде. И скажи регистраторам в отделении неотложной помощи, чтобы они нашли документы об аресте и встретились с нами в больнице.

Через двадцать минут мы уже были на пути в государственную больницу Фридрихсхайн.

Они как раз везли Уиллига в операционную, когда мы прибыли с документами об аресте KL House. Раненому уже сделали укол, но вопреки советам врачей, которые стремились оперировать как можно быстрее, Виллиг сразу понял срочность того, о чем его просили. И сержанту совсем не потребовалось времени, чтобы выделить одного из нападавших.

— Его, конечно, — прохрипел он. — Этот точно нажал на капитана Анлауфа.

— Эрих Цимер, — сказал Хеллер и вручил мне обвинительное заключение.

— Другой был примерно того же возраста, телосложения и цвета кожи, что и этот ублюдок. Они даже могли быть братьями, настолько они были похожи. Но его здесь нет. Я в этом уверен.

— Хорошо, — сказал Хеллер. Он сказал сержанту несколько ободряющих слов, прежде чем его врачи увезли пациента.

— Я узнаю этого Цимера, — сказал я. «Еще в мае я видел Цимера в машине с тремя другими мужчинами. Они были возле дома концлагеря, и, по словам сержанта Адольфа Бауэра, патрулировавшего Буловплац, одним из них был Хайнц Нойманн.

— Депутат Рейхстага?

Я кивнул.

— А два других?

— Один из них, я не знаю. Возможно, Бауэр вспомнит об этом.

— Да, возможно.

Он сделал паузу, выжидая. — А красный, которого ты знаешь?

Я рассказал ему о дне, когда спас жизнь Эриху Мильке от отряда СА, намеревавшегося его убить.

— Он был четвертым человеком в этой машине. И это правда, что говорит сержант Уиллиг. Он очень похож на Эриха Цимера».

'Так. Вы верите, что мы ищем двух Эрихов, да?

Я снова кивнул.

«Гюнтер? Я бы не хотел, чтобы в «Алексе» меня знали как человека, спасшего жизнь убийце полицейских».

— Я действительно не думал об этом, сэр.

— Тогда, возможно, вам следует. И с этого момента мой вам совет: не упоминайте больше о том, как именно вы познакомились с этим Эрихом Мильке, пока он не окажется в безопасности. Особенно сейчас. что-то вроде истории, которую нацисты любят использовать, чтобы избить тех из нас, полицейских, которые до сих пор считают себя демократами, не так ли?

'Да сэр.'

Мы поехали на запад и север от Кольца до Бизенталерштрассе, адреса, указанного в обвинительном заключении Эриха Цимера. Это было унылое здание на улице Кристиана-штрассе, недалеко от пивоварни «Лоуэн» и характерного запаха хмеля, который всегда витал в воздухе над этой частью Берлина.

Цимер снял большую мрачную комнату в большом мрачном доме, принадлежавшем старику с лицом, как у Туринской плащаницы. Он был недоволен, что его подняли с постели в такой ранний час, но вряд ли удивился тому, что мы расспрашивали о его жильце, которого не было в его комнате и, казалось, вряд ли он вернется в нее; но мы все равно попросили показать комнату.

У окна стоял ветхий кожаный диван размером и цветом с спящего бегемота. На сырой стене висела гравюра Александра фон Гумбольдта с ботаническим образцом в раскрытой книге. Хозяин, герр Карпф, почесал бороду, пожал плечами и сказал нам, что Цимер исчез накануне, как туман, задолжав арендную плату за три недели, забрав свои вещи, не говоря уже о кружке из серебра и слоновой кости стоимостью в несколько сотен марок. Было трудно представить, что герр Карпф владеет чем-то ценным, но мы пообещали сделать все возможное, чтобы вернуть это.

На площади Оскара, рядом с больницей, была телефонная будка полиции, и оттуда мы позвонили в «Алекс», где другой офицер искал протокол преступления и адрес Эриха Мильке, но пока безуспешно.

— Вот и все, — сказал Хеллер.

'Нет я сказала. — Есть еще один шанс. Езжайте на юг, к электростанции на Вольта-штрассе.

Автомобиль Хеллера представлял собой аккуратный маленький кабриолет DKW кремового цвета с небольшим двухцилиндровым двигателем объемом 600 куб.см, но он был переднеприводным и держался на поворотах, как сварная скоба, так что мы были там в мгновение ока. На Брунненштрассе, напротив Вольташтрассе, я сказал ему повернуть налево на Лорцингштрассе и остановиться.

— Дайте мне десять минут, — сказал я и, перешагнув через дверцу ДКВ, быстро пошел по направлению к высокому многоквартирному дому из красного и желтого кирпича, с балконами-боксами и мансардной крышей, похожей на небольшая марокканская крепость.

Бесформенная квартирная хозяйка Элизабет, фрау Байер, была лишь немного удивлена, увидев меня в такой ранний час, поскольку я имел привычку навещать портниху всякий раз, когда освобождался от дежурства. Она знала, что я полицейский, и обычно этого было достаточно, чтобы заставить ее замолчать, когда меня подняли с постели. Большинство берлинцев всегда уважали закон, за исключением случаев, когда они были коммунистами или нацистами. И когда этого было недостаточно, чтобы заставить ее замолчать, я сунул ей в карман халата несколько марок в качестве компенсации.

Квартира представляла собой лабиринт ветхих комнат со старой мебелью из вишневого дерева, китайскими ширмами и абажурами с кисточками. Как всегда, я сидел в гостиной и ждал, пока фрау Байер приведет своего жильца; и, как всегда, увидев меня, Элизабет улыбнулась сонной, но счастливой улыбкой и, взяв меня за руку, повела в свою комнату, где меня ждал должный прием; только на этот раз я осталась лежать на диване в гостиной.

— Что случилось? она сказала. 'Что-то не так?'

— Это Эрих, — сказал я. — Он в беде.

— Какие неприятности?

«Серьезная проблема. Двое полицейских были застрелены прошлой ночью.

— И вы думаете, что Эрих может иметь к этому какое-то отношение?

— Похоже на то.

'Вы уверены?'

'Да. Послушай, Элизабет, у меня мало времени. Его лучший шанс, если я найду его раньше, чем кто-либо другой. Я могу сказать ему, что говорить и, что более важно, чего не говорить. Ты видишь?'

Она кивнула и попыталась подавить зевоту.

'Так что ты хочешь от меня?'

'Адрес.'

— Ты имеешь в виду, что хочешь, чтобы я предал его, не так ли?

— Это один из способов взглянуть на это, да. Я не могу этого отрицать. Но другой способ таков: может быть, я смогу убедить его чистосердечно признаться в этом. Это единственное, что может сейчас спасти ему жизнь.

— Они ведь не обезглавили бы его, не так ли?

— За убийство полицейского? Да, я думаю, что они будут. Один из убитых полицейских был вдовцом с тремя дочерьми, которые теперь осиротели. У республики не было бы другого выбора, кроме как сделать из него пример, иначе она рискует вызвать шквал критики в газетах. Нацистам это точно понравится. Но если я офицер, производящий арест, я мог бы уговорить его назвать некоторые имена. Если другие в КПГ подтолкнули его к этому, то он должен об этом сказать. Он молод и впечатлителен, и это поможет его делу.

Она поморщилась. — Не проси меня выдать его, Берни. Я знаю этого мальчика полжизни. Я помогал его воспитывать.

— Я спрашиваю. Даю вам слово, что сделаю то, что сказал, и буду защищать его в суде. Все, что я прошу, это адрес, Элизабет.

Она села на стул, крепко сцепила руки и закрыла глаза, словно произнося безмолвную молитву. Возможно, так оно и было.

«Я знала, что что-то подобное произойдет, — сказала она. — Вот почему я никогда не говорил ему, что мы с тобой встречаемся. Потому что он был бы зол. И я начинаю понимать почему.

— Я не скажу ему, что это вы дали мне адрес, если вас это беспокоит.

— Меня беспокоит не это, — прошептала она.

'Что тогда?'

Она резко встала. — Я, конечно, беспокоюсь об Эрихе, — громко сказала она. — Я беспокоюсь о том, что с ним будет.

Я кивнул. — Слушай, забудь. Мы должны найти его каким-то другим способом. Извините, что побеспокоил вас.

— Он живет со своим отцом, Эмилем, — глухо сказала она. — Штеттинерштрассе, дом двадцать пять. Верхняя квартира.

'Спасибо.'

Я ждал, что она скажет что-то еще, и когда она не сказала, я встал перед ней на колени и попытался взять ее руку, чтобы утешительно сжать ее, но она отдернула руку. В то же время она избегала моего глаза, как будто он свисал из глазницы.

— Просто иди, — сказала она. — Иди и выполняй свой долг.

На улице возле дома Элизабет почти рассвело, но я почувствовал, что между нами произошло что-то важное: что-то изменилось, быть может, навсегда. Я сел в машину Хеллера и сказал ему адрес. Судя по моему выражению лица, я предполагаю, что он знал лучше, чем спрашивать, как я к этому пришел.

Мы поехали на север по Swinemunder Strasse на Bellermann Strasse, а затем на Christiana Strasse. Штеттинерштрассе, дом 25, представлял собой серый многоквартирный дом вокруг центрального двора, который, вероятно, рухнул бы сам по себе, если бы не несколько больших несущих балок. Хотя это с таким же успехом мог быть мох или плесень, из открытого окна на одном из верхних этажей свисал зеленый ковер, и это было единственное пятно цвета в этом жутком саркофаге из необработанного кирпича и рыхлого булыжника. Несмотря на то, что это быстро становилось ярким летним утром, солнце так и не достигло нижних этажей многоквартирных домов на Штеттинерштрассе: Носферату вполне мог бы провести целый день в сумеречном мире квартиры на Штеттинерштрассе на первом этаже.

Мы дергали звонок несколько минут, прежде чем из грязного окна показалась седая голова.

'Да?'

— Полиция, — сказал Хеллер. 'Открыть.'

— Что случилось?

— Как будто вы не знаете, — сказал я. — Открой, или мы выбьем дверь.

'Все в порядке.'

Голова исчезла. Через минуту или около того мы услышали, как открылась дверь, и побежали наверх, как будто действительно верили, что еще есть шанс задержать Эриха Мильке. По правде говоря, никто из нас не думал, что на это есть большая надежда. Не в Гезундбруннене. Это был тот район, где детей учили, как быть на шаг впереди копов, прежде чем они научились делению на деления.

Наверху лестницы мужчина в брюках и пижамной куртке впустил нас в маленькую квартирку, которая была святыней классовой борьбы. Каждая стена была увешана плакатами КПГ, объявлениями о забастовках и демонстрациях и дешевыми портретами Розы Люксембург, Карла Либкнехта, Маркса и Ленина. В отличие от любого из них, человек, стоящий перед нами, по крайней мере выглядел как рабочий. Ему было около пятидесяти, коренастый и невысокий, с бычьей шеей, залысинами и выступающей талией. Он подозрительно уставился на нас маленькими близко посаженными глазками, похожими на диакритические знаки внутри нуля. Если бы не полотенце и шелковый халат, он не мог бы выглядеть более грубым и драчливым.

— Так чего от меня хочет берлинская полента?

— Мы ищем герра Эриха Мильке, — сказал Хеллер. Его пунктуальность была типичной. Невозможно было стать советником в берлинской полиции, не обращая внимания на детали, особенно когда ты был еще и евреем. Наверное, в нем был бывший адвокат. Это также была та часть Хеллера, которая мне не нравилась, педантичный адвокат. Коренастому человечку в пижамной куртке это, похоже, тоже не понравилось.

— Его здесь нет, — сказал он, едва скрывая ухмылку удовольствия.

'И кто ты такой?'

'Его отец.'

— Когда вы в последний раз видели своего сына?

'Несколько дней назад. Так что он должен был сделать? Ударил полицейского?

— Нет, — сказал Хеллер. «В данном случае кажется, что он застрелил по крайней мере одного».

'Это очень плохо.' Но тон мужчины, казалось, намекал на то, что он вовсе не думает, что это так уж плохо.

К этому времени сходство между отцом и сыном стало для меня слишком очевидным, и я повернулся и пошел на кухню на случай, если искушение ударить его станет слишком сильным.

— Там ты его тоже не найдешь.

Я кладу руку на газовую конфорку. Было еще тепло. В пепельнице лежала стопка недокуренных сигарет, как будто ее подбросил кто-то, кто чем-то нервничал. Никто в Гезундбруннене не стал бы так тратить табак. Я представил себе мужчину, сидящего в кресле у окна. Человек, который, возможно, пытался занять свои мысли книгой, пока ждал, когда подъедет машина и отвезет его и Цимера на конспиративную квартиру КПГ. Я взял книгу, лежавшую на кухонном столе. На Западном фронте все было тихо.

— Вы знаете, где сейчас может быть ваш сын? — спросил Хеллер.

— Я понятия не имею. Честно говоря, он мог быть где угодно. Никогда не говорит мне ничего о том, где он был или куда он собирается. Ну, вы знаете, какие бывают молодые люди.

Я вернулся в комнату и встал позади него. — Вы из КПГ?

Он посмотрел через плечо и улыбнулся. 'Это ведь не незаконно? Еще?'

— Возможно, прошлой ночью вы сами были на Буловплац. Пока я говорил, я перелистывал страницы книги.

Он покачал головой. 'Мне? Нет. Я был здесь всю ночь.

'Вы уверены? Ведь там было несколько сотен ваших товарищей, включая вашего сына. Может быть, до тысячи. Конечно же, вы бы не пропустили что-то столь же веселое?»

— Нет, — твердо сказал он. 'Я остался дома. Я всегда остаюсь дома в воскресенье вечером».

'Вы верующий?' Я сказал. — Вы не выглядите религиозным.

— В связи с тем, что мне нужно идти на работу в… — Он кивнул на маленькие деревянные часы на изразцовом камине. — Да, всего через два часа.

— Есть свидетели того, что вы были здесь всю ночь?

— Гейслеры, по соседству.

'Это ваша книга?'

'Да.'

— Хорошо, не так ли?

— Я бы и не подумал, что это твой вкус, — сказал он.

'Ой? Почему это?'

— Я слышал, нацисты хотят это запретить.

— Может быть. Но я не нацист. И полицейского советника здесь тоже нет.

«В моей книге все полицейские — нацисты».

— Да, но это не то. Я имею в виду вашу книгу. Я перевернул страницу и убрал билет кольцевой железной дороги, который обозначал место читателя. — В этом билете сказано, что вы лжете.

'Что ты имеешь в виду?'

— Этот билет на станцию Гезундбруннен, всего в нескольких минутах ходьбы отсюда. Он был куплен в Шонхаузер-Тор прошлой ночью в восемь двадцать, то есть примерно через десять минут после того, как на Буловплац были убиты два полицейских. Это менее чем в ста метрах от станции Schonhauser Tor. Что ставит владельца этой книги в самую гущу событий.

'Я ничего не говорю.'

«Герр Мильке, — сказал Хеллер, — у вас и без того достаточно неприятностей, не говоря уже о том, чтобы заткнуть рот».

— Вы его не поймаете, — сказал он вызывающе. 'Не сейчас. Насколько я знаю своего Эриха, он уже на полпути к Москве.

— Не на полпути, — сказал я. — И не в Москве, держу пари. Нет, если ты так говоришь. Значит, это должен быть Ленинград. Что само по себе означает, что он, вероятно, путешествует на лодке. Так что, скорее всего, он направится в один из двух немецких портов, Гамбург или Росток. Росток ближе, так что он, вероятно, решит догадаться о нас и направится в Гамбург. Который является то, что? Двести пятьдесят километров? Они могли быть уже там, если ушли до полуночи. Я предполагаю, что Эрих, вероятно, в этот самый момент находится в доках Грасбрук или Сандтор, прокрадывается на русский грузовой корабль и хвастается тем, как он выстрелил в спину фашистскому полицейскому. Наверное, трусишке дадут орден Ленина за храбрость.

Кое-что из этого, должно быть, задело нервы в теле подменыша Мильке. В одну минуту его пивное троллье лицо пребывало в уродливом покое, в следующую минуту его челюсть воинственно выдвинулась вперед, и, рыча оскорбления, он замахнулся на меня. К счастью, я наполовину ожидал этого и уже откинулся назад, когда он соединился, но все равно чувствовал, что меня ударил мешок с песком. Почувствовав себя плохо, я тяжело сел на мягкое кресло. На мгновение у меня появился новый взгляд на мир, но он не имел ничего общего с берлинским авангардом. Мильке-старший теперь ухмылялся, его рот превратился в щербатый, грызущий луну рот, а его большой окопный кулак уже направлялся в сторону Хеллера; и когда его орбита вокруг тела Мильке завершилась, он врезался в поверхность черепа Хеллера, как астероид, отбросив полицейского советника на пол, где он застонал и замер.

Я снова поднялся на ноги. «Я собираюсь насладиться этим, ты, уродливый коммунистический ублюдок».

Мильке-старший повернулась как раз вовремя, чтобы встретить мой кулак, летящий в другую сторону. Удар потряс большую голову на его мясистых плечах, словно внезапный неприятный запах ударил ему в ноздри, и, когда он сделал шаг назад, я снова ударил его правым, который опустился сбоку на его голову, как первая подача боротра. Это оторвало его ноги от земли, как шасси самолета, и на долю секунды ему показалось, что он летит по воздуху, прежде чем приземлиться на колени. Когда он перекатился на бок, я выкрутил одну руку за его спиной, затем другую, и сумел удержать их достаточно долго, чтобы Хеллер, выглядевший как сонный, надел кандалы на запястья. Затем я встал и сильно ударил его ногой, потому что я не мог ударить его сына, и потому что я жалел, что не спас шею молодого человека. Я мог бы пнуть его еще раз, но Хеллер остановил меня, и, если бы не тот факт, что он был вожатым, а я все еще чувствовал себя плохо, я мог бы пнуть и его.

— Гюнтер, — крикнул он. 'Достаточно.' Он вздохнул и тяжело прислонился к стене, пытаясь восстановить все свои мысли.

Я сдвинул челюсть; моя голова с одной стороны казалась больше, чем с другой, и что-то пело в ушах, только это был не чайник.

— При всем уважении, сэр, — сказал я, — этого недостаточно.

А затем я снова пнул Мильке, прежде чем, пошатываясь, выскочил из квартиры на площадку, и через минуту или две меня стошнило через перила.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ: ГЕРМАНИЯ, 1954 ГОД

Я перестал говорить. Мое горло сдавило, но не так, как наручники.

'Это все что есть?' — спросил один из двух Эми.

— Есть еще, — сказал я. 'Гораздо больше. Но я не чувствую рук. И мне нужно в туалет.

— Вы снова видели Эриха Мильке.

'Несколько раз. В последний раз это было в 1946 году, когда я был военнопленным в России. Видите ли, Мильке была…

'Нет нет. Не будем забегать вперед. Мы хотим, чтобы все было в правильном порядке появления. Это по-немецки, не так ли?

'Если ты так говоришь.'

'Тогда все в порядке. Вы пошли к нему домой. У вас был свидетель из полиции. Вы нашли орудие убийства в канализации. Я так понимаю, это были орудия убийства?

— Длинноствольный «Люгер» и «Дрейз». 32. Тогда это был стандартный полицейский автомат. Да, они были орудиями убийства. Слушай, мне действительно нужен отдых. Я не чувствую рук…

— Да, вы уже это сказали.

«Я не прошу яблочного пирога и мороженого, просто сними наручники. Это справедливо, не так ли?

— После того, что ты нам только что рассказал? О том, что пинал отца Мильке, когда он был в наручниках и лежал на полу? Это было не очень честно с твоей стороны, Гюнтер.

— Он заказал это в номер. Ударишь копа - будут проблемы. Я не ударил тебя, не так ли?

'Еще нет.'

«С этими руками? Я не мог ударить себя по коленям». Я зевнул под капюшоном. — Нет, правда, это все. С меня этого достаточно. Теперь, когда я знаю, чего ты хочешь, мне будет легче не спускать глаз. Независимо от законности или незаконности этой ситуации…

«Вы находитесь в месте, где нет закона. Мы закон. Вы хотите помочиться, тогда идите вперед и устраивайтесь поудобнее. Тогда посмотри, что с тобой будет.

— Я начинаю понимать…

— Надеюсь, ради тебя.

— Тебе нравится играть в гестапо. Для тебя это небольшой удар, делать это по-ихнему, не так ли? Втайне вы, вероятно, восхищаетесь ими и тем, как они удаляли зубы и информацию.

Теперь они приблизились ко мне, повышая голоса так, чтобы их было приятно слышать.

— Да пошел ты, Гюнтер.

— Вы задели наши чувства этим замечанием о гестапо.

— Беру обратно. Вы гораздо хуже гестапо. Они не делали вид, что защищают свободный мир. Оскорбляет ваше лицемерие, а не жестокость. Вы худший вид фашистов. Такие, которые думают, что они либералы.

Один из них стал стучать мне по голове костяшкой пальца; это было не столько больно, сколько раздражало.

«Когда ты собираешься вбить это в свою чертову квадратную голову…»

'Ты прав. Я до сих пор не понимаю, почему ты это делаешь, когда я полностью готов сотрудничать.

«Тебе не суждено понять. Когда ты это поймешь, придурок? Нам нужно больше, чем ваша готовность к сотрудничеству. Это означает, что у вас есть некоторый выбор в этом вопросе. Когда вы этого не сделаете. Мы должны оценивать уровень вашего сотрудничества, а не вы».

«Мы хотим знать, что, когда вы говорите нам правду, нет абсолютно никаких сомнений, что это может быть что-то другое. Правда, только правда и ничего кроме правды. А это значит, что мы решим, когда тебе нужно отдохнуть, когда тебе нужно сходить в туалет, когда ты увидишь свет. Когда ты дышишь и когда пердишь. Так. Расскажите нам еще немного об Эрихе Мильке. Он ездил в Гамбург или Росток?

«Поскольку Мильке-старший благополучно находился под стражей, я и еще один детектив сели на первый поезд до Гамбурга».

'Почему ты? Почему не кто-то другой? Почему вы играли такую важную роль в расследовании? Почему бы не оставить это полиции Гамбурга?

— Я должен был подумать, что это очевидно. Или, может быть, ты просто не слушал, Янк. Я познакомился с Эрихом Мильке. Я знал, как он выглядит, помнишь? Кроме того, я был лично заинтересован в его аресте. Я спас ему жизнь. Конечно, полиция Гамбурга была предупреждена, чтобы забрать Цимера и Мильке. Проблема была в том, что кто-то внутри «Алекса» предупредил их, и к тому времени, когда мы с Кестнером добрались до Гамбурга…

— Кестнер?

'Да. Он был в политической полиции. Детектив-сержант. Мы были старыми друзьями, Кестнер и я. Позже, когда нацисты победили на выборах в марте 1933 года, он вступил в партию. Многие люди сделали это. Мы их называли мартовскими фиалками или мартовскими опавшими. Так или иначе, именно тогда мы перестали быть друзьями, он и я.

«Позже я узнал, что Мильке и Цимера увезли в Антверпен агенты Коминтерна. Там им выдали фальшивые паспорта и, представившись членами экипажа, посадили на корабль в Ленинград. Оттуда их увезли в Москву для обучения в ОГПУ — сталинской тайной полиции».

«Значит, помимо нацистов в берлинской полиции были и коммунисты».

'Да. Эльдор Борк — отставной майор полиции, с которым я дружил, — по его оценке, до десяти процентов берлинской полиции симпатизировали большевикам. Но ячеек Красного Щупо, о существовании которых утверждали нацисты, никогда не было. Большинство полицейских были естественными консерваторами. Инстинктивные фашисты, а не идеологические. Так или иначе, Цимер и Мильке следующие пять лет провели в России».

'Откуда ты это знаешь?'

Я перейду к этому. Конечно, даже несмотря на то, что у нас не было под стражей виновных в убийстве Анлауфа и Ленка, нацисты не собирались допускать такой мелочи, чтобы помешать им подавать пример людям. Аресты и вынесение обвинительных приговоров имели большое пропагандистское значение».

— Других коммуняк?

— Конечно других коммуняк. И нельзя отрицать, что Цимер и Мильке действовали не в одиночку. Действительно, были веские основания полагать, что все беспорядки на Буловплац были спланированы с целью заманить Анлауфа и сержанта Виллига в ловушку. Как я уже говорил, коммунисты действительно ненавидели этих двоих. Ленк был случайностью, более или менее. В неправильном месте в неправильное время.

«Вскоре после того, как я ушел из полиции и пошел работать в отель «Адлон», меня арестовали. Товарищ по имени Макс Танерт. Вероятно, ему на голову надели мешок и уговаривали назвать имена. И имена имен он сделал. В июне 1933 года перед судом предстали пятнадцать человек, в том числе несколько видных коммунистов. Кто знает? Может быть, кто-то из них все-таки подговорил Мильке и Цимера к убийству.

«Четверо получили смертный приговор. Одиннадцать были отправлены в концлагерь. Но прошло еще два года, прежде чем три из этих смертных приговоров были приведены в исполнение. Это было типично для нацистов. Чтобы заставить человека ждать годами, прежде чем его казнят. Я полагаю, что нацисты все еще могли бы научить вас, ублюдки Ами, кое-чему о жестокости. Это было во всех газетах, конечно. Май 1935? Я не могу вспомнить их имена, тех, кто пошел на падающий топор. Но я часто задавался вопросом, как к этому относились Мильке и Цимер, живущие в Москве в безопасности. Сколько им рассказали. Как ни странно, это был тот самый месяц, май 1935 года, когда Сталин решил, что некоторым из многих немецких и итальянских коммунистов, бежавших в Москву после прихода к власти Гитлера и Муссолини, больше нельзя доверять. Европейский коммунизм всегда был слишком разнообразен на вкус Сталина. Слишком много фракций. Слишком много троцкистов. Я подозреваю, что Мильке и Цимер больше беспокоились о том, что может случиться с ними, чем о том, что уже происходило со старыми товарищами, такими как Макс Матерн. Да, теперь я вспомнил. Он был тем, кто пошел на гильотину.

«Большинство немецких коммунистов в Москве поселились в гостинице Коминтерна под названием «Отель Люкс». Произошла чистка, и некоторые из наиболее видных немецких коммунистов — Киппенбергер, Нойманн, по иронии судьбы те самые люди, которые заказали убийство Анлауфа и Ленка — все они были расстреляны. Жену Киппенбергера отправили в советский трудовой лагерь, и больше ее никто не видел. Жена Ноймана тоже попала в трудовой лагерь, но я думаю, что она выжила. По крайней мере, так было до заключения Сталиным пакта о ненападении с Гитлером в 1939 году, когда ее передали гестапо. Я понятия не имею, что с ней случилось после этого.

— Вы очень хорошо информированы. Откуда ты так много знаешь об этом, Гюнтер? Мильке. Вся проклятая команда немецких коммуняк.

— Какое-то время он был моим пивом, — сказал я. — Как ты это говоришь? Мой голубь. До 1946 года я мало что знал об Эрихе Мильке.

'А потом?'

— А потом я особо и не думал о нем, пока юрист из офиса главного юрисконсульта не назвал это имя. Честно говоря, лучше бы я никогда этого не слышал.

'Но вы сделали. Так вот.

«В последний раз, когда я его видел, он работал в ОГПУ после того, как оно стало МВД. Это было семь лет назад.

— Вы слышали о восточногерманском секретариате государственной безопасности?

'Нет.'

«Некоторые немцы уже называют это Штази. Ваш друг Эрих - заместитель начальника госбезопасности. Тайный полицейский и, вероятно, один из трех самых важных людей в аппарате безопасности Восточной Германии, если не во всей стране.

«Он пережил Сталина, Берию, он пережил даже падение Вильгельма Зайссера после прошлогоднего восстания рабочих в Берлине. Выживание — специальность твоей подруги Мильке.

— Кажется, я упаду в обморок, — сказал я.

«Контрольная комиссия союзников предприняла попытку арестовать его в феврале 1947 года, но русские никогда не собирались этого допускать».

Я перестал слушать. Я не удосужился обратить внимание. Только это было не совсем правильно. Нечего было слушать, если не считать того пения в моих ушах, когда отец Эриха Мильке ударил меня двадцать три года назад. Только и этого не было. Что-то холодное и тяжелое лежало сбоку от моей головы, и только через пару секунд я понял, что это пол. Онемение рук растекалось по всему телу, как бальзамирующая жидкость. Капюшон на моей голове стал толще и туже, как будто на моей шее была петля палача. Было трудно дышать, но мне было все равно. Уже нет. Я открыл сумку и залез внутрь. Затем кто-то сбросил сумку с моста. Я чувствовал, что падаю в воздух на двадцать три года. К тому времени, как я приземлился, я забыл, кто, что и где я был.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ: ГЕРМАНИЯ, 1954 ГОД

Я чувствовал, что меня несут. Потом я снова потерял сознание. Когда я снова пришел в себя, я лежал лицом вниз на кровати, с одного из моих запястий сняли кандалы, и я снова почти чувствовал свои руки. Потом меня подняли и дали постоять минуту. Я хотел пить, но не просил воды. Я так и стоял, ожидая, когда на меня закричат или ударят по голове, так что я немного вздрогнул, когда почувствовал одеяло на своих плечах и стул за голыми ногами; и когда я снова сел, чья-то рука схватила сумку и стянула ее с моей головы.

Я оказался в большей, более удобно обставленной камере, чем моя собственная. Там был стол с небольшим подоконником по краю, который мог предотвратить падение карандаша на пол и ничего больше, а на нем стояло маленькое засохшее растение в горшке. На стене надо мной была метка, где висела картина, а перед двойным окном, зарешеченным, стоял умывальник с кувшином и фарфоровым умывальником.

Со мной в той комнате было двое мужчин, и ни один из них не был похож на мучителя. На них были двубортные костюмы и шелковые галстуки. У одного из них на носу были очки в роговой оправе, а у другого в зубах была зажата незажженная трубка из вишневого дерева. Тот, у кого на лице была трубка, взял кувшин с водой, налил немного воды в запыленный на вид стакан и протянул его мне. Я хотел выплеснуть воду ему в лицо, но вместо этого плеснул себе в горло. Тот, что в очках, закурил сигарету и протянул ее между моими губами. Я сосала дым, как материнское молоко.

— Я что-то такое сказал? Я слабо ухмыльнулся.

Из окна первого этажа открывался вид на сад и коническую крышу маленькой белой башенки в тюремной стене. Насколько я знал, это был не тот вид, который привык видеть любой красный жакет в Ландсберге. Моргая от солнца, проникающего в окно, и дыма, струящегося мне в глаза, я устало потер подбородок и вынул сигарету изо рта.

— Возможно, — сказал человек с трубкой. На верхней губе у него были усы, которые по размеру и форме соответствовали его маленькому синему галстуку-бабочке. Подбородок у него был больше, чем делало бы его красивым, и хотя это был не совсем Карл V, некоторые, в том числе и я, отрастили бы на нем короткую бороду, чтобы, возможно, он казался меньше. Но в моих глазах проказа выглядела бы на нем намного лучше.

Дверь открылась. Для открытия этой камеры не требовалось никаких ключей. Дверь только распахнулась, и вошел охранник с какой-то одеждой, а за ним еще один охранник с подносом с кофе и горячей едой. Мне не очень понравилась одежда, так как это было то, что я носил накануне, но кофе и еда пахли так, как будто их приготовили в «Кемпински». Я начал есть до того, как они передумали. Когда ты голоден, одежда не кажется такой уж важной. Я не пользовался ножом и вилкой, потому что еще не умел их правильно держать, поэтому ел пальцами, вытирая их о бедра и зад. Я определенно не собирался беспокоиться о своих манерах за столом. Сразу же я начал чувствовать себя лучше. Удивительно, насколько вкусной может быть даже чашка американского кофе, когда вы голодны.

— Отныне, — сказал человек с трубкой, — это ваша камера. Номер семь.

— Узнаете этот номер? У другой Ами, той, что в очках, были короткие седые волосы, и она выглядела как профессор колледжа. Ножки очков были слишком коротки для его головы, а крючки торчали из ушей, так что они выглядели как два маленьких зонтика. Возможно, очки были слишком малы для его лица. Или, может быть, он их позаимствовал. Или, может быть, его голова была ненормально большой, чтобы вместить все ненормально неприятные мысли — в основном обо мне — которые ее раздували.

Я пожал плечами. Мой разум был пуст.

'Конечно, вы делаете. Это камера фюрера. Там, где ты ешь свою еду, он написал свою книгу. И я не знаю, что я нахожу более отвратительным. Мысль о том, что он записывает свои ядовитые мысли. Или ты ешь пальцами.

«Я, конечно, постараюсь, чтобы эта мысль не испортила мне аппетит».

«По общему мнению, Гитлеру было легко здесь, в Ландсберге».

— Полагаю, вы тогда здесь не работали.

— Скажи мне, Гюнтер. Вы когда-нибудь читали это? Книга Гитлера».

'Да. Я предпочитаю Айн Рэнд. Но только что.

— Тебе нравится Айн Рэнд?

'Нет. Хотя я думаю, что Гитлеру она бы понравилась. Он, конечно, тоже хотел быть архитектором. Только он не мог позволить себе бумагу и карандаши. Не говоря уже об образовании. К тому же у него не было достаточно большого эго. И я думаю, что нужно быть довольно крутым, чтобы выжить в этом мире.

— Ты и сам довольно крутой, Гюнтер, — сказал тот, что в очках.

'Мне? Нет. Со сколькими крутыми парнями ты завтракаешь голышом?

'Не много.'

— Кроме того, легко выглядеть крутым, когда у тебя на голове мешок. Даже если это заставит вас задуматься о том, каково это, когда у вас под ногами ничего нет».

— В любое время, когда вы захотите узнать наверняка, мы можем вам помочь.

— Конечно, вы можете занять место Клингельхофера на репетиции.

— Мы были здесь, когда казнили пятерых военных преступников в июне пятьдесят первого года.

— Держу пари, у тебя есть интересный альбом для вырезок.

«Они умерли совершенно спокойно. Как будто они смирились со своей судьбой. Что было довольно иронично, если вспомнить, что они говорили обо всех тех евреях, которых убили».

Я пожал плечами и отодвинул пустой поднос с завтраком. — Никто не хочет умирать, — сказал я. — Но иногда кажется, что жить дальше еще хуже.

— О, я думаю, они хотели жить дальше. Особенно тех, кто подал прошение о помиловании. Что было всем им. Я прочитал некоторые письма, которые получил Макклой. Все они были предсказуемо своекорыстны.

— Ну что ж, — сказал я, — в этом и разница между мной и ими. Для меня просто невозможно быть корыстным. Видите ли, я давно уволил самого себя. Сейчас я стараюсь справляться самостоятельно».

— Ты так говоришь, как будто тоже не хочешь жить дальше, Гюнтер.

— И вы так говорите, как будто я должен быть впечатлен вашим гостеприимством. Вот в чем беда, Эмис. Ты выбиваешь из людей дерьмо, а потом ждешь, что они присоединятся к паре куплетов «Звездно-полосатого знамени».

— Мы не ожидаем, что ты будешь петь, Гюнтер, — сказала Ами с трубкой. Он когда-нибудь собирался зажечь его? — Просто чтобы продолжить разговор. То, как ты говорил до сих пор. Он бросил пачку сигарет на стол, где Гитлер написал свой бестселлер. — Кстати, что случилось с тем сержантом, которому Цеймер и Мильке выстрелили в живот?

— Уиллиг? Я закурил и вспомнил, что он жил; через три месяца после расстрела он произведен в лейтенанты. 'Я забыл.'

— Вы снова присоединились к Крипо в сентябре 1938 года, верно?

— Я не совсем присоединялся, — сказал я. — Генерал Гейдрих приказал мне вернуться. Раскрыть серию убийств в Берлине. После того, как дело было раскрыто, я остался. Опять же, это то, чего хотел Гейдрих. Есть только одна вещь, которую вы должны понять о Гейдрихе: он почти всегда получал то, что хотел».

— И он хотел тебя.

«У меня была определенная репутация человека, выполняющего свою работу. Он восхищался этим.

— Значит, ты остался.

«Я пытался выбраться из Крипо, навсегда. Но Гейдрих сделал это более или менее невозможным».

— Расскажите нам об этом. О том, что вы делали для Гейдриха.

«Крипо входил в состав Зипо, полиции государственной безопасности. Меня повысили до оберкомиссара. Главный инспектор. К тому времени большая часть преступлений была политизирована, но мужчины продолжали убивать своих жен, а профессиональные преступники занимались своими делами как обычно. В тот период я провел несколько расследований, но на самом деле нацисты очень мало заботились о снижении уровня преступности обычным, проверенным временем способом, и большинство полицейских едва ли утруждали себя тем, чем занимается полиция. Это произошло потому, что нацисты предпочитали «сокращать» преступность, объявляя ежегодные амнистии, а это означало, что большинство преступлений вообще никогда не доходили до суда. Все, о чем заботились нацисты, — это возможность сказать, что показатели преступности снизились. На самом деле преступность – настоящая преступность – при нацистах даже увеличилась: кражи, убийства, преступность среди несовершеннолетних – все стало еще хуже. Так что я продолжал как обычно в Alex. Я произвел аресты, подготовил дело, передал бумаги Министерству юстиции, и со временем дело было прекращено или прекращено, и обвиняемые вышли на свободу.

«Однажды в сентябре 1939 года, вскоре после того, как была объявлена война и Зипо стал частью РСХА, я пришел к генералу Гейдриху в его кабинет на Принц Альбрехтштрассе. Я сказал ему, что зря трачу время, и попросил разрешения приложить мои бумаги. Он терпеливо слушал, но продолжал писать еще почти минуту после того, как я закончил говорить, прежде чем переключиться на стойку штампов на своем столе. Должно быть, их было тридцать или сорок. Он взял одну, приложил ее к подушечке для чернил, а затем аккуратно проштамповал лист бумаги, на котором писал. Затем, по-прежнему молча, он встал и закрыл дверь. В его кабинете стоял рояль — девятифутовый черный Bluthner, — и, к моему удивлению, он сел перед ним и начал играть, и, я бы сказал, неплохо. Пока он играл, он передвинул свою большую задницу на табуретку у пианино — он немного прибавил в весе с тех пор, как я видел его в последний раз, — а затем кивнул в знак того, что я должен сесть рядом с ним.

Я сел, едва зная, чего ожидать, и какое-то время никто из нас не произнес ни слова, пока его худые, костлявые руки мертвого Христа скользили по блестящей клавиатуре. Я слушал и не сводил глаз с фотографии на крышке рояля. Это был портрет Гейдриха в профиль, одетый в белую куртку фехтовальщика и похожий на дантиста, о котором вам могут сниться в кошмарах, — такого, который выдернул бы вам все зубы, чтобы улучшить гигиену полости рта.

— Гуан Чжун был китайским философом седьмого века, — тихо сказал Гейдрих. «Он написал прекрасную книгу китайских поговорок, одна из которых гласит: «Даже у стен есть уши». Ты понимаешь, о чем я говорю, Гюнтер?»

— Да, генерал, — сказал я и, оглядевшись, попытался угадать, где мог быть спрятан микрофон.

«Хорошо. Тогда я продолжу играть. Это произведение Моцарта, которого учил Антонио Сальери. Сальери не был великим композитором. Сегодня он более известен нам как человек, убивший Моцарта».

— Я даже не знал, что его убили, сэр.

«О да. Сальери ревновал Моцарта, как это часто бывает с людьми пониже. Вас удивит, если вы узнаете, что кто-то пытается меня убить?»

'"ВОЗ?"

«Конечно, Гиммлер. Salieri de nos jours. Гиммлер не великий ум. Его самые важные мысли — это те, которые я ему еще не сказал. как он делает, пока он там. Но один из нас обязательно уничтожит другого, и, если повезет, именно он проиграет мне игру. Однако его не следует недооценивать. И это причина, по которой я Держите вас в Зипо, Гюнтер. Потому что, если Гиммлер выиграет нашу маленькую игру, я хочу, чтобы кто-нибудь нашел улики, которые помогут его уничтожить. человек ты, Гюнтер. Ты Вольтер для моего Фридриха Великого. Я держу тебя рядом за твою честность и независимость ума.

«Я польщен, герр генерал. И даже в ужасе. Почему вы думаете, что я когда-нибудь смогу уничтожить такого человека, как Гиммлер?»

«Не будь дураком, Гюнтер. И послушай, я сказал, помоги уничтожить. Если Гиммлер добьется успеха и меня убьют, это, конечно, будет выглядеть как несчастный случай. Или что кто-то другой виновен в моей смерти. должно быть расследование. Как глава Крипо, Артур Небе имеет право назначить кого-то, кто будет руководить этим расследованием. Этим кем-то будете вы, Гюнтер. Вам будет помогать моя жена Лина и мое самое доверенное лицо - человек по имени Вальтер Шелленберг из Службы внешней разведки СС. Вы можете доверять Шелленбергу, что он знает самый политический способ довести доказательства моего убийства до сведения фюрера. У меня есть враги, это правда. Но у этого ублюдка Гиммлера тоже. его враги — мои друзья».

Я пожал плечами. — Итак, вы видите, что он сделал почти невозможным для меня покинуть Крипо.

— И это настоящая причина, по которой Небе приказал тебе вернуться из Минска в Берлин, — сказал Ами с трубкой. — То, что ты сказал Сильверману и Эрпу — о том, что Небе опасается, что ты можешь отправить его в дерьмо, — это только половина истории, не так ли? Он защищал вас по личному указанию Гейдриха. Не так ли?

— Полагаю, да. Только когда я вернулся в Берлин и встретился с Шелленбергом, я вспомнил о том, что сказал Гейдрих. А также, конечно, когда он был убит в 1942 году».

— Вернемся к Мильке, — сказала Ами в плохо сидящих очках. — Это Гейдрих сделал его своим голубем?

'Да.'

'Когда это произошло?'

— После разговора за роялем, — сказал я. — Через пару дней после падения Франции.

«Итак, июнь 1940 года».

'Это верно.'


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ: ГЕРМАНИЯ, 1940 ГОД

Меня вызвали обратно на Принц Альбрехтштрассе, где сцена была, мягко говоря, безумной. Вокруг сновали люди с папками, почти непрерывно звонили телефоны, по коридорам бегали курьеры с важными депешами. Был даже граммофон, играющий песню «Эрика», как будто мы на самом деле были с моторизованными эсэсовцами, когда они двигались к побережью Нормандии. И, что самое необычное, все улыбались. Никто никогда не улыбался в том месте, но в тот день они улыбались. Даже у меня была улыбка на лице. Разгромить Францию так быстро, как это сделали мы, казалось не чем иным, как чудом. Вы должны иметь в виду, что многие из нас сидели в окопах северной Франции в течение четырех лет. Четыре года бойни и тупика. А тут победа над нашим старейшим врагом всего за четыре недели! Не нужно было быть нацистом, чтобы чувствовать себя хорошо по этому поводу. И если честно, летом 1940 года я был ближе всего к тому, чтобы хорошо относиться к нацистам. В самом деле, это было время, когда казалось, что быть нацистом почти не имело значения. Внезапно мы все возгордились тем, что снова стали немцами.

Конечно, людям было хорошо и потому, что они думали — мы думали, — что война закончилась, даже не начавшись. Вряд ли кто-то погиб по сравнению с миллионами погибших в Великой войне. Англия должна была заключить мир. Русский черный ход был в безопасности. А Америка, как обычно, не была заинтересована в том, чтобы вмешиваться. В общем, это казалось какой-то чудесной передышкой. Я ожидаю, что французы чувствовали совсем другое, но в Германии было национальное ликование.

И, честно говоря, последним человеком, о котором я думал, когда в то утро вошел в кабинет Гейдриха, был такой глупый маленький придурок, как Эрих Мильке.

Рядом с Гейдрихом за столом сидел еще один эсэсовец в форме, которого я не узнал. Ему было около тридцати, худощавого телосложения, с копной светло-каштановых волос, привередливым, почти женским ртом и самой проницательной парой глаз, которые я когда-либо видел за пределами вольера с леопардом в Берлинском зоопарке. Левый глаз был особенно кошачьим. Сначала я решил, что он сужен из-за дыма от его серебряного мундштука, но через некоторое время я увидел, что глаз постоянно был таким, как будто он потерял свой монокль. Он улыбнулся, когда Гейдрих представил нас, и я увидел, что сходство с юным Белой Лугоши было больше, чем мимолетное, всегда предполагая, что Бела Лугоши когда-то был молодым. Офицера СС звали Вальтер Шелленберг, и я думаю, что тогда он был майором — гораздо позже он стал генералом, — но я особо не обращал внимания на пупырышки на его нашивке на воротнике. Меня больше интересовала форма Гейдриха, майора запаса Люфтваффе. Еще интереснее было то, что его рука была на перевязи, и в течение нескольких нервных минут я предполагал, что мое присутствие там как-то связано с покушением на его жизнь, которое он хотел, чтобы я расследовал.

«Оберкомиссар Гюнтер — один из лучших детективов крипо, — сказал Гейдрих Шелленбергу. — В новой Германии эта профессия не лишена опасностей. Большинство философов утверждают, что мир в конечном счете является разумом или материей. Шопенгауэр утверждает, что конечной реальностью является человеческая воля. Но всякий раз, когда я вижу Гюнтера, я также вспоминаю о первостепенной важности для мира человеческого любопытства. Как ученый или изобретатель, хороший сыщик должен быть любопытным. У него должны быть свои гипотезы. И он всегда должен стремиться проверить их с помощью наблюдаемых фактов. Не так ли, Гюнтер?

— Да, герр генерал.

«Несомненно, он даже сейчас недоумевает, почему я ношу эту форму Люфтваффе, и втайне надеется, что это предвещает мой отъезд из Зипо, чтобы он мог наслаждаться более легкой и спокойной жизнью». Гейдрих улыбнулся его маленькой шутке. — Ну же, Гюнтер, разве ты не об этом думал?

— Вы покидаете Зипо, герр генерал?

'Нет я не.' Он ухмыльнулся, как очень умный школьник.

Я ничего не говорил.

— Постарайся сдержать свое явное облегчение, Гюнтер.

— Очень хорошо, генерал. Я обязательно сделаю все, что в моих силах.

— Ты понимаешь, что я имею в виду, Уолтер? Он всегда остается сам по себе.

Шелленберг только улыбался, курил, смотрел на меня своими кошачьими глазами и ничего не говорил. По крайней мере, у нас было что-то общее. С Гейдрихом ничего не всегда было самым безопасным.

«После вторжения в Польшу, — объяснил Гейдрих, — я добровольно стал летчиком на бомбардировщике. Я был зенитчиком при воздушном налете на Люблин.

— Звучит довольно рискованно, герр генерал, — сказал я.

'Это. Но поверьте мне, нет ничего лучше, чем лететь на вражеский город со скоростью двести миль в час с MG17 в руках. Я хотел показать некоторым из этих солдат-бюрократов, из чего сделаны СС. Что мы не просто кучка асфальтовых солдатиков.

Я предположил, что он имел в виду Гиммлера.

— Очень похвально, сэр. Так ты повредил руку?

'Нет. Нет, это был несчастный случай, — сказал он. «Я также тренировался как летчик-истребитель. Я разбился во время взлета. Моя глупая ошибка.

'Вы уверены, что?'

Самодовольная улыбка Гейдриха погасла в полете, и на мгновение я подумал, не зашел ли я слишком далеко.

'Это означает, что?' он сказал. — Что это не был несчастный случай?

Я пожал плечами. — Я имею в виду только то, что, как я полагаю, вы захотите выяснить все, что пошло не так, прежде чем снова лететь. Я пытался немного отступить от того, что, возможно, неразумно, уже внушил ему. — Что это был за самолет, сэр?

Гейдрих колебался, словно размышляя над этой идеей. — «Мессершмитт», — тихо сказал он. «Bf 110. Он не считается очень маневренным самолетом».

«Ну вот и ты. Я не могу понять, почему я упомянул об этом. Я, конечно, не имел в виду, что вы плохой пилот, генерал. Я уверен, что они не позволили бы вам сесть в кабину, если бы не были полностью уверены, что самолет годен к полетам. Что касается меня, то я даже никогда не отрывался от земли, но мне все же хотелось бы убедиться, что это не было чем-то механическим, прежде чем я снова поднимусь наверх.

— Да, возможно, вы правы.

Шелленберг теперь кивал. — Это определенно не могло причинить никакого вреда, герр генерал. Гюнтер прав.

У него был любопытный высокий голос с легким акцентом, который мне было трудно определить; и было в нем что-то очень опрятное и элегантное, что напомнило мне дворецкого или продавца мужской одежды.

Привлекательный секретарь СС, которого мы называли серой мышкой, вошел с подносом с тремя кофейными чашками и тремя стаканами воды, точно так же, как мы были в кафе на Кудамме, и, к счастью, мы были отвлечены от предмет несчастного случая Гейдриха - Шелленберга самой женщиной и Гейдриха звуком патефона, доносившегося через открытую дверь. На мгновение он топнул сапогами по полу в такт песне и счастливо ухмыльнулся.

— Чудесный звук, не правда ли?

«Замечательно, герр генерал», — сказал Шелленберг, который все еще смотрел на секретаршу Гейдриха, и это замечание могло так же легко относиться и к ней, как и к музыке.

Я мог понять его точку зрения. Ее звали Беттина, и она казалась слишком милой, чтобы работать на такого дьявола, как Гейдрих.

Когда она снова вышла, мы втроем начали петь. Это была одна из немногих песен СС, которые мне совсем не нравились, поскольку она не могла не иметь ничего общего с СС или даже с войной. И на мгновение я забыл, где я и с кем я.

На вереске растет маленький цветок

И зовут ее Эрика.

Сто тысяч маленьких пчел

Рой вокруг Эрики

Потому что ее сердце полно сладости

И ее цветочное платье источает нежный аромат

На вереске растет маленький цветок

И зовут ее Эрика.

Мы спели все три куплета и к концу были в таком приподнятом настроении, что Гейдрих велел Беттине принести нам бренди. Через несколько минут мы уже пили за падение Франции, а затем Гейдрих объяснял настоящую причину моего присутствия в его кабинете. Вручив мне файл, он подождал, пока я его открою, и сказал:

— Вы, конечно, узнаете имя в деле.

Я кивнул. «Эрих Мильке. Что насчет него?'

— Вы спасли ему жизнь, а потом он с сообщником убил двух полицейских. А потом его арест провалил еврей, ведущий следствие».

— Вы имеете в виду Криминал-Полицейрат Хеллер, — сказал я. — Да, я его помню. Разве не Хеллер успешно расследовал убийство того молодого парня из СА в Beussellkeitz? Тот, кого зарезали какие-то коммунистические головорезы. Как его звали? Герберт Норкус?

— Спасибо за урок истории, Гюнтер, — терпеливо сказал Гейдрих. — Никто из нас вряд ли забудет Герберта Норкуса.

В этом не было ничего удивительного, поскольку убийство Норкуса было сюжетом самого первого нацистского пропагандистского фильма о Гитлерюгенде. Сам я не видел фильм, но мне показалось маловероятным, что роль Хеллера вообще вошла в сценарий. Тем не менее я счел за лучшее не обсуждать эту деталь с Гейдрихом.

— Вы будете рады узнать, что Внешней разведке удалось отследить Мильке с тех пор, как вы с Хеллером позволили ему ускользнуть из ваших рук, — сказал он. — Уолтер, почему бы вам не сообщить главному инспектору все, что у нас есть на него сейчас?

— Буду рад, сэр, — сказал Шелленберг. «Мы знаем, что в Москве Мильке училась в Ленинской школе под именем Вальтера Шойера. Затем ему дали имя Пауль Бах, и мы предполагаем, что это был тот самый Пауль Бах, который давал показания против многих немецких коммунистических кадров после сталинской чистки в отеле «Люкс» в мае 1935 года. семейный дом Мильке; и вскоре после убийства Анлауфа и Ленка семья переехала из квартиры на Штеттинер-штрассе по адресу на Грюнталер-штрассе, где в сентябре 1936 года младшая сестра Мильке Гертруда получила открытку из Мадрида. Это, казалось, подтверждало то, что мы уже подозревали, а именно то, что Мильке уехала в Испанию в качестве чекиста. Во время гражданской войны он носил имя капитана Фрица Лейсснера и был прикомандирован к генералу Гомесу, которого мы знаем лучше как Вильгельма Зайссера, другого немецкого коммуниста. Кажется, что эти ублюдки потратили больше времени на убийство других республиканцев, чем на убийство любых националистов, и не случайно 13-я интернациональная бригада, также известная как Бригада Домбровского, подняла мятеж вскоре после битвы при Брюнете в июле 1937 года из-за ужасающих потерь. на них из-за некомпетентности их офицеров.

«После поражения республиканцев в январе 1939 года Мильке была одной из тысяч, перешедших границу во Францию. Французы начали запирать их почти сразу. В октябре 1939 года один из наших агентов, выдававший себя за члена Французской коммунистической партии — они также были интернированы в те же концлагеря, что и немецкие коммунисты, — встретил на спортивном стадионе Буффало человека, которого, как он считал, был Эрихом Мильке. на юге Парижа, который французы использовали как временный лагерь для нежелательных пришельцев. Он сказал, что Мильке сказал ему, что его перевели из другого временного лагеря, теннисного стадиона «Ролан Гаррос». Вскоре после этого Мильке перевели в один из двух более постоянных концентрационных лагерей на юге Франции: либо в лагерь в Ле-Верне, в Арьеже, недалеко от Тулузы, либо в Гюр, что в районе Аквитании. Мы считаем, что он все еще в одном из этих лагерей. Он знает, что мы его ищем, так что, естественно, он будет использовать вымышленное имя. И хотя условия в этих лагерях обычно считаются отвратительными, тем не менее, поскольку Советский Союз подписал пакт о ненападении с Германией, они действительно могут быть для него самым безопасным местом. Сталин уже отправил сюда нескольких немецких коммунистов, чтобы продемонстрировать свою добрую волю по отношению к фюреру. И вполне вероятно, что он сделал бы то же самое с Эрихом Мильке. Итак, теперь, когда Франция находится в руках Третьего рейха, это наш лучший шанс захватить его почти за десятилетие.

— И, — сказал Гейдрих, — поскольку вы — единственный человек в Зипо, который когда-либо имел удовольствие встречаться с Мильке, это дает вам уникальную возможность отправиться во Францию и произвести арест. Французы уже проявляют в этом отношении большую готовность к сотрудничеству. Они так же стремятся избавиться от некоторых нежелательных немцев, как и мы — заполучить их. И вы, конечно же, не обнаружите, что вы единственный полицейский, отправившийся туда, чтобы арестовать беглеца от немецкого правосудия. Просто один из самых важных. Потому что, не заблуждайтесь, Гюнтер, Эрих Мильке почти на первом месте в нашем розыскном списке.

— У меня есть несколько вопросов, сэр, — сказал я.

Гейдрих кивнул.

«Во-первых, я не говорю по-французски».

— Это совсем не проблема. В Париже вы будете поддерживать связь с гауптманом Паулем Кестнером, которого, как я полагаю, вы знаете по совместной работе в Крипо. Кестнер из Эльзаса и свободно говорит по-французски. Ему приказано предложить вам любую помощь, в которой вы нуждаетесь. Вы двое будете подчиняться моему заместителю, генералу Вернеру Бесту из гестапо. Вместе с Гельмутом Кнохеном, старшим начальником парижской службы безопасности, он направит вам французскую полицию для помощи в вашей миссии под кодовым названием ФАФНИР.

Я кивнул. — Фафнир, вы правы, сэр. Я рад, что ты не сказал «Хаген».

Это случалось нечасто, но Гейдрих выглядел озадаченным.

— В цикле «Кольцо», сэр, — объяснил я, — Хаген убивает Гюнтера.

Гейдрих улыбнулся. — Что ж, я убью тебя, если не найду Мильке, — сказал он. 'Понимать?'

Я был рад, что он улыбался. — Да, герр генерал.

— Ему понадобится форма, сэр, — сказал Шелленберг.

— У тебя есть униформа, Гюнтер?

— Нет, герр генерал. Еще нет.'

— Я так и думал. Хороший. Это дает нам возможность поговорить наедине. Пойдем со мной. И принеси с собой дело Мильке. Он вам понадобится.

Он встал, взял шляпу и пошел к двери. Я последовал за ним в приемную, где он уже говорил Беттине, чтобы она подогнала его машину к входной двери, и забирал у Шелленберга портфель. Он взял у меня файл и положил его в портфель.

— Мы куда-то идем? Я спросил.

— Мой портной, — сказал он и направился к огромной мраморной лестнице.

Когда мы вышли из здания, внимание привлекла охрана на Принц-Альбрехтштрассе, и мы какое-то время ждали появления машины. Гейдрих позволил мне зажечь его сигарету и передал мне портфель.

— Все, что вам нужно для операции «Фафнир», находится в этом портфеле, — сказал он. — Деньги, пропуска, проездные документы и многое другое. Гораздо более. Вот почему я хотел поговорить с вами наедине. Он оглядел двух охранников-эсэсовцев, как будто убедившись, что они вне пределов слышимости, а затем сказал совершенно необыкновенную вещь:

— Видишь ли, Гюнтер, у нас есть кое-что общее, у нас с тобой. Несколько лет назад нас обоих объявили мишлингами, потому что якобы у нас есть дедушка и бабушка евреи. Ерунда конечно. Но это связано с тем, что я говорил вам раньше.

— Ты имеешь в виду, как кто-то пытается тебя убить?

'Да. Не сумев убедить фюрера в том, что в этих злобных слухах есть доля правды, Гиммлер, несомненно, намерен убить меня. Конечно, я не лишен собственных ресурсов. Некоторые записи, относящиеся к прошлому моей семьи в Галле, которые могут быть неправильно истолкованы, были стерты. А человек, который донес на меня, — курсант военно-морского флота, которого я знал по академии в Киле, — этот человек попал в аварию. Он был убит во время инцидента в Германии в 1937 году, когда республиканские ВВС атаковали порт Ибицы. Во всяком случае, это официальная версия.

Приехала машина. Это был большой черный «мерседес» с открытым верхом.

Водитель, сержант СС, выпрыгнул из машины, отсалютовал, а затем открыл большую дверь смертника и откинул вперед переднее сиденье.

— Что так долго, Клейн? — сказал Гейдрих.

«Извините, сэр, но я заправлял ее, когда раздался ваш звонок. Куда мы идем?'

— Холтеры, портные.

«Шестнадцать на Тауензинштрассе. Вы правы, сэр.

Мы ехали на юг, до угла Бюлоуштрассе, а затем на запад.

— Тот портфель, который я тебе дал, — сказал Гейдрих. — В нем также есть дело о человеке, который донес на тебя, Гюнтер. На самом деле, этот файл не лишен связи с файлом Мильке, как вы обнаружите. Видите ли, человек, доносивший на вас, был гауптман Пауль Кестнер. Твой бывший одноклассник и коллега по Крипо.

«Кестнер». Я кивнул. — Я всегда думал, что это кто-то другой, сэр. Эта девушка, которую я когда-то знал, которая также знала Мильке.

— Но вы не выглядите удивленным, что это был Кестнер.

— Нет, пожалуй, нет, герр генерал.

«Он был членом КПГ до того, как стал нацистом. Вы знали это?

Я покачал головой.

— Это Кестнер сообщил своим друзьям из КПГ, что вы с ним едете в Гамбург, чтобы арестовать Мильке. После того, как вы покинули Крипо, он надеялся отвести от себя подозрения, заявив, что это вы предупредили Мильке. Что-то, что было бы легче сделать, если бы оказалось, что ты наполовину еврей.

Я покачал головой.

— О, это все есть в деле, — сказал Гейдрих.

— Нет, это не так, герр генерал. Я просто разочарован, вот и все. Как вы сказали, я знаю Пола Кестнера с тех пор, как мы учились в одной гимназии здесь, в Берлине.

«Всегда разочаровывает, когда обнаруживаешь, что тебя предали. Но в некотором смысле это также и освобождение. Это служит напоминанием о том, что в конечном итоге можно по-настоящему полагаться только на себя».

— Я кое-чего не понимаю, — сказал я. — Если вы все это знаете, почему я встречаюсь с Полом Кестнером в Париже?

Гейдрих громко фыркнул и на мгновение отвел взгляд, пока мы выезжали на Ноллендорф-плац. Там он указал на кинотеатр «Моцарт Холл». — Четыре пера, — сказал он. 'Чудесная картина. Вы его видели?

'Да.'

'Совершенно верно. Это один из фаворитов фюрера. Это фильм о мести, не так ли? Хотя месть очень британская и сентиментальная. Гарри Фэвишем возвращает четыре белых пера тем же мужчинам и женщинам, которые обвинили его в трусости. Абсурд на самом деле. Говоря о себе, я бы предпочел, чтобы мои бывшие товарищи страдали немного больше, чем они. И, возможно, умереть, хотя и не без того, чтобы раскрыть себя как их Немезиду. Ты следуешь за мной?'

— Я начинаю, герр генерал.

«Как ваш начальник, я должен сообщить вам, что нет никакого преступления в том, чтобы быть членом коммунистической партии до того, как увидел свет и стал национал-социалистом. Я также должен сообщить вам, что у Пауля Кестнера есть связи на Вильгельмштрассе, и что эти люди решили не замечать его нечестную роль в деле Мильке. Откровенно говоря, если бы мы увольняли каждого офицера Сипо с неудачным прошлым, не осталось бы никого, кто носил бы форму.

'Знает ли он?' Я спросил. — Что его начальство знает о том, что он сделал?

'Нет. Мы предпочитаем держать такие вещи про запас. Для тех случаев, когда нам нужно привести человека в порядок и убедить его сделать то, что он сказал. Однако, — Гейдрих бросил сигарету на улицу и поднял раненую руку, — как видите, случаются несчастные случаи. Особенно в военное время. И если бы гауптману Кестнеру случилось что-то плохое, пока он находился в оккупированной Франции, я сомневаюсь, что кто-то был бы удивлен. Меньше всего меня. В конце концов, это долгий путь между Парижем и Тулузой, и я осмелюсь сказать, что есть еще несколько очагов французского сопротивления. Это будет трагедия войны, как смерть Пауля Баумера, пытающегося защитить птенца на последней странице «На Западном фронте без перемен». Гейдрих вздохнул. 'Да. Трагедия. Но вряд ли повод для сожаления.

'Я понимаю.'

— Ну, это целиком ваше дело, гаупштурмфюрер Гюнтер. Ваше звание старшего инспектора в Крипо дает вам право на звание капитана СС. То же, что Кестнер. Для меня нет никакой разницы, жив он или мертв. Это твой выбор.'

Машина проехала по Тауензинштрассе к сталагмитовым шпилям Мемориальной церкви кайзера Вильгельма и с грохотом остановилась перед ателье. В витрине был портновский манекен, похожий на туловище на месте преступления, и несколько рулонов ткани цвета олова. Пешеходы бросали на Гейдриха любопытные взгляды, когда он вылезал из машины и шел согнув ноги к парадной двери Вильгельма Холтерса. Вряд ли можно винить их за это. Со всеми медалями и значками на мундире Люфтваффе он выглядел опытным бойскаутом, хотя и довольно зловещим.

Я последовал за ним через дверь, и в моих ушах звенел магазинный звонок, как будто предупреждая других покупателей о чуме, которую мы привезли с собой. Все-таки что-то страшное.

К нам подошел непритязательный мужчина в пенсне, с черной повязкой на рукаве и жестком воротничке, моющий одну руку в другой, как Понтий Пилат, и улыбаясь прерывистой улыбкой, как будто работал только на половинной мощности.

— Ах да, — сказал он тихо. — Генерал Гейдрих, не так ли? Да, пожалуйста, проходите.

Он провел нас в комнату, принадлежавшую Herrenklub. Там были кожаные кресла, на каминной полке тикали часы, пара зеркал в полный рост и несколько стеклянных витрин с разнообразной военной формой. На стенах было множество королевских ордеров и фотографий Гитлера и Геринга, чья любовь к ношению униформы всех цветов была хорошо известна. Сквозь зеленую бархатную занавеску я мог видеть нескольких мужчин, разрезающих ткань или гладящих раскаленным утюгом недоделанные мундиры, и, к моему удивлению, один из этих мужчин был ортодоксальным евреем. Это был хороший пример нацистского лицемерия, когда портной-еврей шил форму СС.

«Этому офицеру нужна форма СС, — объяснил Гейдрих. «Серое поле. И он должен быть готов в течение одной недели. Обычно я должен отправить его к квартирмейстеру СС за готовой униформой Хьюго Босса, но он будет ехать личным поездом фюрера, так что ему нужно выглядеть прилично. Вы можете это сделать, герр Холтерс?

Портной удивился даже тому, что ему задали такой вопрос. Он издал вежливый хохот и улыбнулся с тихой уверенностью. — О, конечно, герр генерал.

— Хорошо, — сказал Гейдрих. «Отправьте счет в мой офис. Гюнтер? Я оставляю вас в надежных руках герра Холтерса. И убедитесь, что вы получите своих людей. Оба из них.' Затем он повернулся и ушел.

Холтерс достал блокнот и карандаш и начал задавать вопросы и записывать ответы.

'Классифицировать?'

«Гауптман».

— Есть медали?

«Железный крест с королевской наградой. Медаль за участие в Великой Отечественной войне с мечами и значком за ранение. Вот и все.'

— Брюки или бриджи?

Я пожал плечами.

— Оба, — сказал он. — Одеть кинжал?

Я покачал головой.

«Размер шляпы?»

— Шестьдесят два сантиметра.

Холтерс кивнул. — Мы попросим Хоффманна с Гнейзенауштрассе прислать вам парочку для примерки. А до тех пор, может быть, ты снимешь куртку, и я сниму с тебя мерки. Он взглянул на маленький календарь на стене. «Генерал Гейдрих всегда торопится».

— Да, никогда не стоит с ним спорить, — сказал я, снимая куртку. «Мне знакомо это чувство. Что касается Гейдриха, то ваша черная повязка может быть заметна.

После того, как меня сняли мерки и я уже собирался выйти из дома, я столкнулся с Элизабет Делер, которая входила в ателье с коробкой для униформы под мышкой. Я почти не видел ее с той ночи в 1931 году, когда она обиделась на то, что я появился у нее на квартире и спросил адрес Мильке. Но она встретила меня тепло, как будто все это теперь было забыто, и согласилась зайти ко мне на кофе после того, как отдаст мундир герру Холтерсу.

Я ждал за углом в Miericke, на Ranke Strasse, где шоколадный торт был чуть ли не лучшим в Берлине.

Приехав, она сказала мне, что с начала войны у нее почти не оставалось времени на пошив платьев; все хотели, чтобы она шила обмундирование.

«Эта война закончилась, даже не начавшись», — сказал я ей. — Ты скоро вернешься к пошиву одежды.

— Надеюсь, ты прав, — сказала она. — Тем не менее, я полагаю, именно поэтому вы были там, в Холтерсе. Чтобы получить форму.

'Да. На следующей неделе у меня работа в полиции в Париже.

'Париж.' Она на мгновение закрыла глаза. «Чего бы я не отдал, чтобы поехать в Париж».

— Знаешь, я как раз думал о тебе около часа назад.

Она поморщилась. — Я тебе не верю.

«Честно говоря, это правда, я был».

'Почему?'

Я пожал плечами. Едва ли мне хотелось говорить ей, что меня послали в Париж выследить ее старого друга Эриха Мильке, и именно поэтому я снова вспомнил ее.

— О, я как раз подумал, что было бы приятно снова увидеть тебя, Элизабет. Возможно, когда я вернусь из Парижа, мы могли бы вместе посмотреть фильм.

— Я думал, ты сказал, что собираешься в Париж на следующей неделе.

'Я.'

— Тогда что плохого в том, чтобы посмотреть фильм на этой неделе?

— Если уж на то пошло, — сказал я, — что не так с сегодняшним вечером?

Она кивнула. «Забери меня в шесть», — сказала она и поцеловала меня в щеку.

Мы уже выходили из кофейни, когда она сказала: «Я чуть не забыла. Сейчас я живу в другом месте.

— Неудивительно, что я не смог найти тебя.

— Как будто ты пытался. Моцштрассе. Номер двадцать восемь. Второй этаж. Мое имя на звонке.

— Я уже с нетерпением жду возможности позвонить.


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ: ФРАНЦИЯ, 1940 ГОД

По крайней мере, это была не черная форма. Но в Анхальтерском вокзале, ожидая посадки на поезд Рейхской железной дороги ранним июльским утром, я чувствовал себя странно неловко, одетый как капитан Сипо, хотя почти все остальные были одеты в униформу. Как будто я подписал контракт кровью с самим Гитлером. В случае, если великий Мефистофель решил не посещать французскую столицу на поезде. Гестапо пронюхало, по крайней мере, о двух заговорах с целью его убийства, пока он был в Париже, и в поезде говорили, что Гитлер уже вернулся из беглого визита к жемчужине в его короне завоеваний через Ле Бурже 23 июня. Следовательно, несмотря на то, что во многих отношениях он был весьма роскошен — ведь на борту было несколько высокопоставленных генералов вермахта, — поезд, в котором мы ехали, не был «Америкой», как назывался спецпоезд со штаб-квартирой фюрера и, судя по всему, последним. слово в комфорте Pullman-класса. Этот поезд со странным названием — возможно, это игра слов, основанная на песне Гермса Ниля, которую я пел в кабинете Гейдриха, — похоже, вернулся на ремонтную базу Темпельхоф на юго-западе Берлина. С тех пор, как я снова встретился с Элизабет, я скорее пожалел, что не был там сам, потому что, хотя небольшая часть меня с нетерпением ждала встречи с Парижем, в основном я чувствовал явное отсутствие энтузиазма по поводу своей миссии. Многие люди в Сипо ухватились бы за полностью оплаченную поездку в самый гламурный город в мире. И небольшое убийство по пути их ничуть не обеспокоило бы. В том поезде были люди, которые выглядели так, будто убивали людей с 1933 года. В том числе сидевший напротив меня парень, унтерштурмфюрер СС — второй лейтенант, которого я наполовину узнал из штаб-квартиры полиции на Александерплац.

Однако его маленькие крысиные глаза опередили меня.

— Простите, сэр, — вежливо сказал он. — Но разве вы не старший инспектор Гюнтер? Из отдела по расследованию убийств?

'Мы встречались?'

— Я работал в отделе полиции в «Алексе», когда, кажется, видел вас в последний раз. Меня зовут Уиллмс. Николаус Виллмс.

Я молча кивнул.

«Полиция не так гламурна, как Убийство», — сказал он. «Но у этого есть свои моменты».

Он улыбнулся без улыбки — такое выражение лица у змеи, когда она открывает рот, чтобы проглотить что-то целиком. Он был меньше меня, но у него был честолюбивый вид человека, который в конечном итоге может проглотить что-то большее, чем он сам.

— Так что привело вас в Париж? — спросил я без особого интереса.

— Это не первая моя поездка, — сказал он. — Я был там последние две недели. Я вернулся в Берлин только по семейному делу.

— У вас там еще есть работа?

— В Париже много порока, сэр.

«Значит, меня заставили поверить».

«Хотя, если повезет, я не застряну в Vice надолго».

'Нет?'

Уиллмс покачал головой. Он был маленьким, но сильным и сидел, расставив ноги и сложив руки на груди, как будто смотрел футбольный матч. Он сказал:

«После школы СД в Бернау меня отправили на эксклюзивный курс лидерства в Берлин-Шарлоттенбург. Эту публикацию организовали люди, проводившие этот курс. Я бегло говорю по-французски, видите ли. Я родом из Трира.

— Так вот что я слышу в твоем акценте. Французский. Думаю, это пригодится в вашей работе.

— Честно говоря, сэр, это довольно скучная работа. Я надеюсь на что-то более захватывающее, чем множество французских шлюх».

— В этом поезде около пятисот солдат, которые с этим не согласятся, лейтенант.

Он улыбнулся, на этот раз настоящей улыбкой, зубами, только лучше не получалось, как и положено улыбаться.

— Так на что ты надеешься?

— Мой отец погиб на войне, — объяснил Уиллмс. «В Вердене. Французский снайпер. Мне было два года, когда это случилось. Поэтому я всегда ненавидел французов. Я ненавижу в них все. Полагаю, я хотел бы получить шанс отплатить им за то, что они сделали со мной. За то, что забрал у нас отца. За то, что подарил мне такое несчастное детство. Моя семья должна была уехать из Трира, но мы не могли себе этого позволить. Так что мы остались. Моя мать и мои сестры. Мы остались в Трире, и нас ненавидели». Он задумчиво кивнул. «Я бы очень хотел работать в гестапо в Париже. По-моему, устроить Франци тяжелое время — это правильно. Охладите немного, если вы понимаете, о чем я, сэр.

— Война окончена, — сказал я. — Я думаю, ваши шансы охладить любого французского, как вы выразились, теперь довольно ограничены. Они сдались.

«О, я думаю, что есть еще те, в ком еще есть немного борьбы, не так ли? Террористы. Нам придется иметь с ними дело, конечно. Если вы услышите что-нибудь в этом роде, сэр, возможно, дайте мне знать. Я очень хочу продолжить. И выйти из Vice. Он улыбнулся своей рептильной улыбкой и похлопал портфелем по соседнему сиденью. — А пока, — добавил он, — я мог бы оказать вам услугу.

'Ой? Как?'

— В этом портфеле у меня список примерно трехсот парижских ресторанов и семисот гостиниц, вход в которые должен быть запрещен из-за проституции. И список около тридцати официально утвержденных. Не то, чтобы кто-то примет слепое уведомление в любом случае. По моему опыту порока, ни один закон в мире не остановит парня, который намерен заполучить кусочек мышки, или шлюху, готовую отдать его ему. Во всяком случае, я считаю, что если человек хочет хорошо провести время в Париже, то он может сделать гораздо хуже, чем отправиться в отель Fairyland на площади Бланш в Пигаль. По данным префектуры полиции на улице Лютес, девушки, работающие в Fairyland, не болеют венерическими заболеваниями. Конечно, можно спросить, откуда они это знают, и я думаю, что простым ответом будет то, что это Париж, и, конечно же, полиция об этом узнает». Он пожал плечами. — В любом случае, я просто подумал, что вам, возможно, захочется это узнать, сэр. Пока молва не разошлась.

— Спасибо, лейтенант. Я буду иметь это в виду. Но я думаю, что буду слишком занят, чтобы искать еще больше неприятностей, чем у меня уже есть. Я по делу, видишь? Старое дело, и я полагаю, что моя работа выложена передо мной. Что-нибудь еще выкладывается, я могу отвлечься еще больше, чем кажется разумным, даже в Париже. Я хотел бы рассказать вам об этом подробнее, но не могу по соображениям безопасности. Ты видишь, что человек, которого я преследую, раньше убегал от меня. И я не намерен позволить этому случиться снова. Они могли бы поместить Мишель Морган в мою гостиничную спальню, и все равно мне пришлось бы вести себя прилично.

Уиллмс улыбнулся своей змеиной улыбкой, той, которую он, вероятно, использовал, когда хотел уговорить какого-нибудь бедного маленького луциана дать ему одну бесплатно. Я знал, на что похожи эти быки из Vice. Но хотя он и был омерзителен, я не сомневался, что он действительно мог быть полезен для моей миссии, и я полагаю, что мог бы предложить ему работу. У меня было письмо от Гейдриха, которое заставило бы любого командира предложить мне свое полное сотрудничество. Но я не сделал предложение. Я этого не делал, потому что змею не берут, если в этом нет особой необходимости.

Прибыв на Восточный вокзал Парижа ближе к вечеру, я предъявил свой ордер на такси унтер-офицеру с мрачным лицом, который направил меня к военной машине, уже занятой другим офицером. Бензина было мало, и, поскольку мы должны были разместиться в том же отеле через реку, нам пришлось делить водителя, капрала СС из Эссена, который попытался предупредить наше нетерпение по поводу прибытия в отель, предупредив нас, что ограничение скорости было всего 40 км/ч.

— А ночью еще хуже, — добавил он. — Тогда всего тридцать. Что действительно безумно».

— Конечно, так безопаснее, — сказал я. — Из-за отключения электроэнергии.

— Нет, сэр, — сказал капрал. «В ночное время этот город оживает. Вот когда люди действительно хотят чего-то добиться. Где-то важно.

'Как где?' — спросил мой брат-офицер, морской лейтенант, прикомандированный к абверу — немецкой военной разведке. 'Например?'

Водитель улыбнулся. — Это Париж, сэр. Здесь есть только одно важное дело, сэр. Или так можно подумать, судя по количеству штабных офицеров, которых я возил к их связным, сэр. Единственный бизнес в Париже, который идет лучше, чем когда-либо прежде, - это бизнес отношений между мужчинами и женщинами, сэр. Одним словом проституция. Этот город изобилует ею. И можно подумать, что некоторые из этих немцев, приезжающих сюда, никогда раньше не видели девушку, как они это делают.

— Боже мой, — воскликнул лейтенант абвера по имени Курт Богер.

— Скоро в пути будет много немецких подкреплений, — сказал водитель. — Маленькие немцы. Мой совет вам обоим: найдите себе миленькую подружку и получите ее бесплатно. Но если у вас мало времени, лучшие бордели в городе — это Maison Chabanais в доме номер двенадцать по Rue Chabanais и One-Two-Two на Rue de Provence.

— Я слышал, что в Стране Фей было хорошо, — сказал я.

— Нет, это вздор, сэр. При всем моем уважении. Тот, кто сказал вам это, говорит из своей задницы. The Fairyland — это настоящая ночная лавка. Держитесь оттуда подальше, сэр, на случай, если вы окажетесь с дозой желе. Если вы простите меня за то, что я так сказал. Maison Chabanais предназначен только для офицеров. У мадам Марты очень стильный дом.

Богер, вряд ли типичный моряк, громко чихал и качал головой.

— Но в отеле «Лютеция» вы будете в порядке, — сказал шофер, меняя тему. «Очень респектабельный отель. Там ничего не происходит.

— Рад это слышать, — сказал Богер.

«Все лучшие гостиницы заняты нами, немцами, — сказал шофер. «Генеральный штаб с красными полосками на брюках и партийными большими пушками в «Мажестике» и «Крильоне». Но я думаю, вам обоим будет лучше здесь, на левом берегу.

Охрана возле Лютеции была жесткой. Вокруг отеля была установлена защитная зона из мешков с песком и деревянных барьеров, а у входа стояли вооруженные часовые, к всеобщему недоумению швейцара и носильщиков отеля. В зоне было запрещено любое движение, кроме немецкой военной техники. Однако движения было немного, так как последнее, что французская армия сделала перед тем, как бросить город на произвол судьбы, — это поджечь несколько складов горючего, чтобы они не попали в наши руки. Но парижское метро еще работало, это было очевидно. Вы чувствовали это под ногами в холле отеля «Лютеция». Не то чтобы было легко увидеть свои ноги, вокруг слонялось так много немецких офицеров — СС, РСХА, абвера, секретной полевой полиции (GFP) — и все наступали друг другу на пятки, потому что я не знал никого, кто мог бы точно сказать, где заканчиваются обязанности одной службы безопасности и начинаются другие. Это был не совсем Вавилон, но вокруг было много неразберихи, и, обратив людей от страха Божия к постоянной зависимости от собственной силы, Гитлер убедительно показал себя Нимродом.

Сотрудники Lutetia были в не меньшем замешательстве, чем мы сами. Когда я попросил носильщика, говорящего по-немецки, назвать купол, который я видел из окна, он сказал мне, что не уверен. Он подозвал служанку к окну, и они несколько минут обсуждали этот вопрос, прежде чем, наконец, решили, что купол — это купол церкви Дома Инвалидов, где похоронен Наполеон. Чуть позже я обнаружил, что на самом деле это был Пантеон в противоположном направлении. В остальном обслуживание в «Лютетии» было хорошим, хотя вряд ли наравне с «Адлоном» в Берлине. И я не мог не выгодно отличать свое нынешнее французское жилье от того, что мне пришлось пережить во время Великой войны. Хрустящие чистые простыни и хорошо укомплектованный коктейль-бар сделали очень приятную замену затопленной траншеи и теплого эрзац-кофе. Этого опыта было почти достаточно, чтобы завершить мое превращение в нациста.

Я не любил французов. Война — Великая война — была в моей памяти слишком недавно, чтобы они мне нравились, но мне было жаль их теперь, когда они были гражданами второго сорта в своей собственной стране. Им были запрещены лучшие отели и рестораны; Максим находился под немецким управлением; в парижском метро вагоны первого класса предназначались для немцев; и французы, для которых хорошая еда была фактически религией, обнаружили, что она была нормирована, и были длинные очереди за хлебом, вином, мясом и сигаретами. Конечно, если ты немец, ничего не будет в дефиците. И я наслаждался превосходным обедом в Laperouse — ресторане девятнадцатого века, больше похожем на публичный дом, чем на публичные дома.

На следующий день Пол Кестнер ждал меня в вестибюле «Лютеции», как и было условлено. Мы обменялись рукопожатием, как старые друзья, и восхищались пошивом друг друга. Немецкие офицеры делали это в 1940 году, особенно в Париже, где красивая одежда, казалось, имела большее значение.

Кестнер был высоким, худым и сутулым, как человек, который провел много времени за письменным столом. Его голова была почти полностью безволосой, если не считать темных бровей, которые смягчали резко очерченные черты лица. Это было лицо, выгравированное честно, и трудно было поверить, что человек с такой квадратной челюстью, как Бранденбургские ворота, мог с такой безнаказанностью предать полицейскую службу, а затем и меня. Голова Кестнера подходила швейцарской банкноте, вот только я потратил большую часть пути из Берлина на железную дорогу, обдумывая идею всадить в нее пулю. Мирмидонцы Гейдриха хорошо справились со своей домашней работой. Папка, которую он вручил мне в машине, содержала копию анонимного письма, которое Кестнер отправил в еврейский отдел, осуждая меня как мишлинга, а также образец собственного — идентичного — почерка Кестнера, который, кстати, он также подписал. . Была даже фотография, сделанная в марте 1925 года — до того, как он присоединился к берлинской полиции — Кестнер в форме члена коммунистической партии и в предвыборном автобусе КПГ с плакатом на плече, на котором было напечатано: ВЫ ДОЛЖНЫ ИЗБРАТЬ ТАЛЬМАН. В тот же самый момент я улыбнулась, пожала Кестнеру руку и рассказала о старых временах, которые мы разделили. Я хотела врезать ему зубы, и единственное, что, казалось, могло остановить меня от этого, была привязанность, которую я все еще питал к его младшей сестре. .

— Как Траудль? Я спросил. — Она закончила медицинскую школу?

'Да. Она теперь врач. Работа на что-то под названием

Благотворительный фонд здравоохранения и институционального ухода. Какая-то государственная клиника в Австрии.

— Вы должны дать мне адрес, — сказал я. — Чтобы я мог послать ей открытку из Парижа.

— Это замок Хартхайм, — объяснил он. — В Алковене, недалеко от Линца.

— Надеюсь, не слишком близко от Линца. Гитлер из Линца.

— Тот же старый Берни Гюнтер.

'Не совсем. Ты забываешь эту пиратскую шляпу, которая сейчас на мне. Я постучал по серебряному черепу и скрещенным костям на своей серой офицерской фуражке.

'Это напоминает мне.' Кестнер взглянул на свои наручные часы. — У нас назначена встреча в одиннадцать часов с полковником Кнохеном в отеле «Дю Лувр».

— Он не здесь, в «Лютеции»?

'Нет. Здесь командует полковник Рудольф из абвера. Кнохен любит вести собственное шоу. СД в основном в отеле «Дю Лувр» на другом берегу реки.

«Интересно, почему они поместили меня сюда».

— Возможно, чтобы разозлить Рудольфа, — сказал Кестнер. — Поскольку почти наверняка он ничего не знает о вашей миссии. Кстати, Берни, какова твоя миссия? Принц Альбрехтштрассе хранит в секрете то, что вы делаете в Париже.

«Вы помните того коммуниста, который убил двух полицейских в Берлине в 1931 году? Эрих Мильке?

К его чести, Кестнер даже не вздрогнул при упоминании этого имени.

— Расплывчато, — сказал он.

— Гейдрих думает, что он во французском концентрационном лагере где-то на юге Франции. Мне приказано найти его, вернуть в Париж, а затем организовать его транспортировку обратно в Берлин, где он предстанет перед судом.

'Ничего больше?'

— Что еще может быть?

— Только то, что мы могли бы организовать это сами, без вашего приезда сюда, в Париж. Ты даже не говоришь по-французски.

— Ты забываешь, Пол. Я встречался с Мильке. Если он сменил имя, что вполне вероятно, я смогу его опознать.

'Да, конечно. Я вспомнил. Мы только что пропустили его в Гамбурге, не так ли?

'Это верно.'

«Кажется, это слишком много усилий для одного человека. Вы уверены, что ничего другого нет?

«То, что Гейдрих хочет, Гейдрих получает».

— Дело сделано, — сказал Кестнер. 'Ну что, погуляем? Хороший день.'

'Это безопасно?'

Кестнер рассмеялся. 'От кого? Французский?' Он снова рассмеялся. — Позвольте мне рассказать вам кое-что о французах, Берни. Они знают, что в их интересах ладить с нами, фридолинцами. Так они нас называют. Довольно многие из них счастливы, что мы здесь. Боже, они еще большие антисемиты, чем мы. Он покачал головой. 'Нет. Тебе не о чем беспокоиться из-за французов, мой друг.

В отличие от Кестнера я не говорил ни слова по-французски, но ориентироваться в Париже было легко. На каждом углу висели немецкие указатели. Жаль, что у меня в голове не было подобного устройства, возможно, это облегчило бы решение, что делать с Кестнером.

Французский язык Кестнера был, на мой фридолинский слух, совершенным, то есть он звучал как француз. Его отец был химиком, который, испытывая отвращение к делу Дрейфуса, уехал из Эльзаса в Берлин. В те дни Берлин был более терпимым местом, чем Франция. Паулю Кестнеру было всего пять лет, когда он переехал жить в Берлин, но всю оставшуюся жизнь его мать всегда говорила с ним по-французски.

«Вот как я получил эту должность», — сказал он, когда мы шли на север к Сене.

— Я не думал, что это из-за твоей любви к искусству.

Hotel du Louvre на Rue de Rivoli был старше, чем Lutetia, но не отличался от него, с четырьмя фасадами, несколькими сотнями комнат и всемирно известной роскошью. Это был естественный выбор для гестапо и СД. Охрана была ничуть не хуже, чем в «Лютетии», и нам пришлось зарегистрироваться в импровизированном караульном помещении у входной двери. Санитар СС проводил нас через вестибюль и вверх по широкой лестнице в общественные помещения, где СД устроила несколько временных офисов. Кестнера и меня провели в со вкусом оформленный салон с богатой красной ковровой дорожкой и серией фресок ручной росписи. Мы сели за длинный стол из красного дерева и стали ждать. Прошло несколько минут, прежде чем в комнату вошли трое офицеров СД, одного из которых я узнал.

В последний раз я видел Герберта Хагена в 1937 году в Каире, где он и Адольф Эйхман пытались установить контакт с Хадж Амином, Великим муфтием Иерусалима. Хаген тогда был сержантом СС, причем весьма некомпетентным. Теперь он был майором и помощником полковника Гельмута Кнохена, мрачного офицера лет тридцати — примерно того же возраста, что и Хаген. Третий офицер, тоже майор, был старше двух других, в очках с толстой роговой оправой и с таким же худым и серым лицом, как канты на фуражке. Его звали Карл Бомельбург. Но именно Хаген руководил встречей и быстро перешел к делу, не упоминая о нашей предыдущей встрече. Меня это вполне устраивало.

«Генерал Гейдрих приказал нам оказать вам всю возможную помощь в посещении лагерей беженцев в Ле-Верне и Гюре», — сказал он. — И в содействии аресту разыскиваемого коммунистического убийцы. Но вы поймете, что эти лагеря по-прежнему находятся под контролем французской полиции.

— Меня заставили поверить, что они будут сотрудничать с нашим запросом об экстрадиции, — сказал я.

— Верно, — сказал Кнохен. «Даже если так, по условиям перемирия, подписанного 22 июня, эти лагеря беженцев находятся в неоккупированной зоне. Это означает, что мы должны на словах поддерживать идею о том, что, по крайней мере, в этой части Франции они по-прежнему отвечают за свои дела. Это способ избежать враждебности и сопротивления».

— Другими словами, — сказал майор Бомельбург, — мы заставляем французов делать нашу грязную работу.

«На что еще они годятся?» — сказал Хаген.

— О, я не знаю, — сказал я. «Еда в Laperouse довольно впечатляющая».

— Хорошая мысль, капитан, — сказал Бомельбург.

— Нам придется привлечь к вашей миссии префектуру полиции, — сказал Кнохен. «Чтобы французы могли убедить себя, что они сохраняют французские учреждения и французский образ жизни. Но я говорю вам, джентльмены, что лояльность французской полиции необходима для нас. Хаген? Кто такой Франци, которого Дом выставил в качестве связного? Он посмотрел в мою сторону. «Дом — это то, что мы называем фильмами на улице Лютес. Префектура полиции. Вы должны увидеть здание, капитан Гюнтер. Он такой же большой, как Рейхстаг.

— Маркиз де Бринон, сэр, — сказал Хаген.

'О, да. Знаете, для республики французам ужасно импонируют аристократические титулы. В этом отношении они почти так же плохи, как австрийцы. Хаген, узнай, может ли маркиз предложить кого-нибудь помочь капитану.

Хаген выглядел неловко. — На самом деле, сэр, мы не совсем уверены, что маркиз не женат на еврейке.

Кнохен нахмурился. — Нам теперь нужно беспокоиться о таких вещах? Мы только что приехали. Он покачал головой. — Кроме того, это не его жена офицер связи, не так ли?

Хаген покачал головой.

«В свое время мы увидим, кто еврей, а кто не еврей, но сейчас мне кажется, что приоритетом является задержание беглого коммуниста от немецкого правосудия. Убийца. Не так ли, капитан Гюнтер?

— Верно, сэр. Он убил двух полицейских.

Как оказалось, — сказал Кнохен, — это ведомство уже составляет список разыскиваемых военных преступников для представления французам. И в создании специальной объединенной комиссии — Комиссии Кунта — для надзора за этими делами в неоккупированной зоне. Немецкий офицер, капитан Гейсслер, уже спустился в Виши, чтобы начать работу этой комиссии. И в особенности охотиться на Гершеля Гриншпана. Вы, возможно, помните, что именно Гриншпан, немецко-польский еврей, убил Эрнста фон Рата здесь, в Париже, в ноябре 1938 года; и чьи действия вызвали такое сильное излияние чувств в Германии».

— Я очень хорошо это помню, сэр, — сказал я. — Я живу на Фазаненштрассе, недалеко от Кудамм. Синагога в конце моей улицы сгорела во время того сильного излияния чувств, о котором вы говорите, герр полковник.

«Представитель министерства иностранных дел Германии, герр доктор Гримм, также идет по следу Гриншпана, — сказал Кнохен. «Кажется, этот маленький еврей находился здесь, в Париже, в тюрьме Фресн, до начала июня, когда французы решили эвакуировать всех заключенных в Орлеан. Оттуда его отправили в тюрьму в Бурже. Однако он туда не приехал. Колонна автобусов с пленными была атакована немецкой авиацией, после чего картина довольно запутанная».

— На самом деле, сэр, — сказал Бомельбург, — мы скорее думаем, что Гриншпан мог отправиться в Тулузу.

— Если это так, то что Гайслер делает в Виши?

— Создание этой комиссии Кунта, — сказал Бомельбург. «Справедливости ради Гайслер, какое-то время ходили слухи, что Гриншпан тоже был в Виши. Но Тулуза теперь кажется лучшим вариантом.

— Бомельбург? Карл. Поправьте меня, если я ошибаюсь, — сказал Кнохен. — Но я, кажется, припоминаю, что этот французский концлагерь в Ле-Верне, где может быть заключена добыча капитана Гюнтера, находится в департаменте Арьеж, в середине Пиренеев. Это недалеко от Тулузы, не так ли?

— Довольно близко, сэр, — согласился Бомельбург. — Тулуза находится в соседнем департаменте Верхняя Гаронна и примерно в шестидесяти километрах к северу от Ле-Верне.

— Тогда мне приходит в голову, — сказал Кнохен, — что вам и капитану Гюнтеру следует как можно быстрее добраться до Тулузы. Возможно, послезавтра. Бомельбург? Вы можете остаться в Тулузе и поискать Гриншпана, пока Гюнтер едет дальше на юг, в Ле Верне. Пусть маркиз найдет кого-нибудь, кто пойдет с Гюнтером и Кестнером, чтобы сгладить любые взъерошенные французские перья. Тем временем я пошлю телеграмму Филиппу ле Гаге в Виши и сообщу ему о том, что происходит. Осмелюсь сказать, что к тому времени, как вы туда доберетесь, у нас будет более четкое представление о том, кого арестовать, а кого оставить там, где они находятся.

— Поезда еще не ходят в ту сторону, сэр? Это был Кестнер.

'Боюсь, что нет.'

'Жалость. Это довольно долгий путь. Около шестисот километров. Вы знаете, это может быть идеей взять листок из книги фюрера и прилететь туда из Ле-Бурже. Через пару часов мы могли бы быть в Биаррице, где моторизованный отряд СС-ВТ или секретный GFP мог бы доставить нас в Ле-Верне и Тулузу.

'Согласованный.' Кнохен посмотрел на Хагена. — Позаботься об этом. И узнай, действуют ли моторизованные отряды СС так далеко на юге.

— Да, сэр, есть, — сказал Хаген. «В этом случае остается только один вопрос: должны ли эти люди носить униформу, когда они пересекают демаркационную линию во французской зоне».

— Офицерская форма могла бы придать нам больше авторитета, сэр, — возразил Кестнер.

«Гюнтер? Что вы думаете?' — спросил Кнохен.

— Я согласен с капитаном Кестнером. В ситуации капитуляции также следует помнить, что капитуляция началась с войны. Думаю, после 1918 года французам не мешало бы научиться немного смирению. Если бы в Версале к нам лучше относились, нас бы здесь вообще не было, так что я не вижу смысла пытаться приукрасить пилюлю, которую они должны проглотить. От того факта, что им только что надрали задницы, никуда не деться. Чем раньше они признают это, тем скорее мы все сможем вернуться домой. Но я приехал сюда, чтобы арестовать человека, убившего двух полицейских, и мне все равно, что какой-нибудь Франци не обращает внимания на мои манеры, пока я это делаю. С тех пор, как я надел форму, я не особо забочусь о них. Я могу снова снять униформу и притвориться кем-то, кем я не являюсь, чтобы выполнить работу, но я не могу притворяться дипломатичным и обаятельным. Я никогда не любил французские поцелуи. Так что к черту их чувства, говорю я.

— Браво, капитан Гюнтер, — сказал Кнохен. — Это была прекрасная речь.

Может быть, так оно и было, а может быть, я даже кое-что в это поверил. Одна вещь, которую я сказал, была, безусловно, правдой: чем раньше я пойду домой, тем лучше я буду относиться ко многим вещам, особенно к себе. Общение с такими антисемитами, как Герберт Хаген, напомнило мне, почему я никогда не стал нацистом. И французская победа или не французская победа, я никогда не смогу преодолеть свое инстинктивное отвращение к Адольфу Гитлеру.

В тот же день я пошел в Дом Инвалидов. Это был очень нацистский памятник. На входной двери было больше золота, чем в Долине Царей, но атмосфера напоминала общественную купальню. Сам мавзолей представлял собой кусок мрамора цвета красного дерева, напоминавший огромную чайницу. Гитлер посетил Дом Инвалидов всего за пару недель до этого. И я не мог быть единственным человеком, который хотел бы, чтобы именно он, а не император Наполеон, находился в шести гробах, которые находились в этом раздутом мавзолее. После его побега с Эльбы, я полагаю, они волновались, что маленький монстр может сбежать из своей могилы, как Дракула. Может быть, они даже проткнули бы его сердце колом, просто на всякий случай. Похоронить Гитлера на куски казалось лучшим вариантом. С Эйфелевой башней в сердце.

Как и любой другой немец в Париже тем летом, я взял с собой камеру, поэтому я прогулялся и сделал несколько фотографий. На Паре-дю-Шам-де-Марс я сфотографировал нескольких немецких солдат, получающих указания от жандарма. Увидев меня, жандарм бойко отсалютовал, как будто форма немецкого офицера действительно внушала авторитет. Но, насколько я понял, у французской полиции были проблемы с отношением. Похоже, они не возражали против того, что потерпели поражение. Еще в Германии я видел, как полицейские выглядели менее счастливыми, когда им не удавалось быть избранными в Прусскую ассоциацию офицеров полиции.

Я наслаждался еще одним ужином в одиночестве в тихом ресторане на улице Варен, прежде чем вернуться в Лютецию. Отель представлял собой смесь стилей ар-нуво и ар-деко, но флаг со свастикой, появившийся на извилистом фронтоне с битым искусством под названием «Лютеция», был ярчайшим свидетельством нео-брутализма, охватившего его постояльцев, включая меня.

Бар был занят и на удивление гостеприимен. Пианола Welte-Mignon играла сентиментальные немецкие мелодии. Я заказал коньяк, выкурил французскую сигарету и избегал взгляда лейтенанта-рептилии, который ехал в поезде из Берлина. Когда он выглядел так, будто направляется в мою сторону, я допил свой бренди и ушел. Я поднялся на лифте на седьмой этаж и прошел по извилистому коридору в свою комнату. Горничная вышла из другой комнаты и улыбнулась. К моему удивлению, она хорошо говорила по-немецки.

— Вы хотите, чтобы я снял ваше постельное белье на ночь, сэр?

— Спасибо, — сказал я и, открыв дверь, похвалил ее немецкий.

«Я швейцарец. Я вырос, говоря по-французски, по-немецки и по-итальянски. Мой отец управляет отелем в Берне. Я приехал в Париж, чтобы набраться опыта».

— Значит, у нас есть что-то общее, — сказал я ей. «До войны я работал в отеле «Адлон» в Берлине».

Она была впечатлена этим, что, конечно же, было моим намерением, так как она была не лишена своего обаяния. Возможно, немного невзрачно, но я был в настроении хорошо думать о доме и невзрачных девушках. И когда она закончила свои обязанности, я дал ей немецкие деньги и остатки моих сигарет только потому, что хотел, чтобы она думала обо мне лучше, чем я думал о себе. Особенно мужчина, которого я видела в зеркале на фасаде шкафа. В какой-то жалкой маленькой фантазии я представлял, как она возвращается в предрассветные часы, стучит в мою дверь и забирается в мою постель. Как выяснилось, это было не так уж далеко от истины. Но это было потом, и когда она ушла, я пожалел, что не отдал ей свои последние сигареты.

-- Ну, по крайней мере, ты не заснешь с сигаретой в руке и не подожжешь кровать, Гюнтер, -- сказал я, косясь одним глазом на медный огнетушитель, стоявший в углу комнаты у двери. . Я закрыл окно, разделся и лег спать. Некоторое время я лежал, чувствуя себя немного пьяным, уставившись в пустой потолок и задаваясь вопросом, стоило ли мне все-таки идти в Maison Chabanais. И, может быть, я бы даже встал и пошел туда, если бы не мысль о том, чтобы снова надеть сапоги для верховой езды. Иногда нравственность — это просто следствие лени. Кроме того, было приятно вернуться в мир роскоши гранд-отелей. Кровать была хорошей. Сон быстро пришел ко мне и положил конец всем мыслям о том, чего мне не хватало в Maison Chabanais. Глубокий сон, который с течением ночи становился неестественно глубоким и почти положил конец всем мыслям о Maison Chabanais, Париже и моей миссии. Такой сон, который чуть не покончил со мной.


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ: ФРАНЦИЯ, 1940 ГОД

Я сказал себе, что, должно быть, мне все это приснилось. Я снова был в землянке. Должно быть, иначе почему я чувствую запах зимне-зеленой мази? Мы использовали его в качестве зимнего согревающего средства для обветренных или потрескавшихся рук в холодные месяцы и в окопах, что было почти во всех случаях. Винтергрин также был отличным средством для растирания груди, когда у вас была лихорадка, кашель или боль в горле, которые из-за вшей, тесноты и сырости были почти все время. Иногда мы даже нащупывали немного этой дряни у себя в ноздрях, просто чтобы отогнать запах смерти и разложения.

У меня болело горло. А у меня был кашель. Холод был у меня в груди и что-то еще, только не грушанка. Это была медсестра, и она была на мне, и я задирал ей юбку, чтобы она могла правильно сесть на меня. Только она была вовсе не медсестрой, а горничной в отеле, милая домашняя девушка из Берна, и она все-таки приехала составить мне компанию. Я потянулся к ее груди, и она дважды сильно ударила меня, и достаточно сильно, чтобы я отдышался, а затем снова закашлялся. Вывернувшись из-под нее, меня вырвало на пол. Она спрыгнула с кровати и, кашляя, подошла к окну, распахнула его и на мгновение высунула голову наружу, прежде чем вернуться ко мне, стащить меня с кровати и попыталась потащить к двери.

Я все еще кашлял и рвало, когда пришли двое мужчин в белых куртках и унесли меня на носилках. Выйдя из отеля, на бульваре Распай, я почувствовал себя немного лучше, поскольку мне удалось вдохнуть в легкие немного свежего утреннего воздуха.

Меня отвезли в больницу Ларибуазьер на улице Амбруаз-Пар. Там мне в руку поставили капельницу, и врач немецкой армии сказал, что меня отравили газом.

— В газе? — хрипло сказал я. 'С чем?'

— Четыреххлористый углерод, — сказал доктор. — Кажется, огнетушитель в твоей комнате был неисправен. Но для горничной, которая учуяла запах за дверью вашей комнаты, вы, вероятно, были бы мертвы. CTC превращается в фосген при контакте с воздухом, и именно так он тушит пожар. Это душит его. Ты тоже почти. Вам повезло, капитан Гюнтер. Тем не менее, мы хотели бы оставить вас здесь на некоторое время, чтобы следить за работой вашей печени и почек.

Я снова начал кашлять. У меня в голове было ощущение, будто на нее рухнула Эйфелева башня. В горле было ощущение, будто я пытался его проглотить. Но, по крайней мере, я был жив. Я видел много людей, отравленных газом во Франции, и ничего подобного не было. По крайней мере, я ничего не поднимал. Вы должны видеть человека, которого каждый час вырывает двумя литрами желтой жидкости, тонущего в собственной слизи, чтобы знать, как ужасно умереть от газовой атаки. Говорили, что Гитлер был отравлен газом и временно ослеп, и если это было так, то это многое объясняло. Всякий раз, когда я видел его в кинохронике орущим, дико жестикулирующим, бьющим себя в грудь, задыхающимся от своей ненависти к евреям, французам или большевикам, он всегда напоминал мне кого-то, кого только что отравили газом.

Ранним вечером мне стало лучше. Достаточно хорошо, чтобы принять посетителя. Это был Пол Кестнер.

«Они сказали, что вы попали в аварию с огнетушителем. Что ты сделал? Выпей это?'

— Это был не тот огнетушитель.

— Я думал, есть только один вид. Из тех, что тушат огонь.

«Это был тип, который тушит огонь химикатами. Забирает весь кислород. Вот что случилось со мной.

— Тебя застукали за курением в постели?

— Я провел большую часть дня, задаваясь этим вопросом. И не нравится ни один из ответов.

— Например, что?

«Раньше я работал в отеле. Адлон в Берлине. И я многое узнал о том, что они делают и чего не делают в отелях. И одна из вещей, которую они не делают, это не ставят огнетушители в спальнях. Одна из причин — на случай, если гость напьется и решит вымыть шторы из шланга. Другая причина заключается в том, что многие огнетушители более опасны, чем пожары, для борьбы с которыми они предназначены. Забавно, но когда я приехал в «Лютетию», я не помню, чтобы в моей комнате был огнетушитель. Но там был один прошлой ночью. Если бы я сам не был пьян, я мог бы обратить на это больше внимания».

— Вы предполагаете, что кто-то подделал его?

«Мне это кажется настолько очевидным, что я удивляюсь, почему ты кажешься удивленным».

«Удивлен? Да, конечно, я удивлен, Берни. Вы намекаете, что кто-то пытался убить вас в отеле, полном полицейских.

«Вмешательство в работу огнетушителя — это как раз то, о чем должен знать полицейский. Кроме того, ни у кого из нас в «Лютетии» нет ключа от номера.

— Это потому, что мы все на одной стороне. Ты же не имеешь в виду, что немец пытался тебя убить.

— Я имею в виду.

— А почему не француз? В конце концов, мы только что воевали с этими людьми. Наверняка, если бы это был кто-нибудь — а я не уверен, что это было что-то иное, кроме несчастного случая — это был бы один из них. Портье, наверное. Или официант-патриот.

— И среди всех ублюдков, которых он мог убить, он просто выбрал меня наугад, не так ли? Я покачал головой, что, казалось, спровоцировало новый приступ сильного кашля.

Кестнер налил стакан воды и протянул мне.

Я выпил и перевел дыхание.

'Спасибо. Кроме того, какой персонал работает в гранд-отеле? Убийство гостя противоречит всему, во что они верят. Даже гость, которого они могут презирать.

Кестнер подошел к окну и выглянул. Мы находились в комнате третьего этажа на высокой мансардной крыше больницы. Вы могли видеть, а иногда и слышать Гар-дю-Нор прямо через улицу Мобёж.

— Но зачем любому немецкому офицеру хотеть вас убить? У них должен быть чертовски хороший мотив.

На мгновение я подумывал предложить одно: любой, кто уже донес на меня в гестапо как на мишлинга, имел бы, как я думал, достаточно оснований, чтобы убить меня. Вместо этого я сказал:

— Наши политические хозяева не всегда меня так хорошо держали. Вы помните, как было в Крипо до 1933 года? Ну, конечно. Ты почти единственный человек в Париже, с которым я могу поговорить об этом, Пол. Кому я могу доверять.

— Я рад это слышать, Берни. Но для протокола большую часть прошлой ночи я провел в "Раз-два-два". Бордель.

«Вы забываете, — сказал я, — что каждый должен зарегистрироваться в отеле и выйти из него. Я легко могу проверить, были ли вы в отеле прошлой ночью.

'Да, ты прав. Я забыл это. Ты всегда был лучшим детективом, чем я. Он отошел от окна и сел на край моей кровати.

— Ты жив, это главное. И вам не нужно беспокоиться о Мильке. Я уверен, что мы найдем его. Вы можете сказать Гейдриху, что если он находится в одном из этих французских концентрационных лагерей, мы найдем его так же точно, как аминь на церковной службе. Вы можете вернуться в Берлин, зная, что, когда мы прилетим туда завтра, мы позаботимся об этом должным образом».

— Почему ты думаешь, что я не пойду с тобой?

— Ваш врач сказал, что пройдет несколько дней, прежде чем вы сможете вернуться к своим обязанностям, — сказал Кестнер. — Вы, конечно, захотите вернуться домой и выздороветь?

— Я работаю на Гейдриха, помнишь? Он немного похож на Бога Авраама. Никогда не стоит рисковать его гневом, потому что возмездие часто бывает прямым. Нет, завтра я буду на этом самолете, даже если вам придется привязать меня к шасси. Неплохая идея. Док говорит, что мне нужно много свежего воздуха.

Кестнер пожал плечами. 'Все в порядке. Если ты так говоришь. Это твоя удача черна, как смоль, а не моя.

'Точно. Кроме того, что мне делать здесь, в Париже, кроме как пойти в Maison Chabanais или One-Two? Или в одну из тех других забегаловок.

— Машина выезжает из отеля «Дю Лувр» в Ле-Бурже завтра в восемь утра. Кестнер бросил на меня раздраженный, усталый взгляд и хлопнул себя по бедру кепкой. Затем он ушел.

Я на мгновение закрыл глаза и поддался продолжительному приступу кашля. Но я не волновался. Я был в больнице. В больнице люди все время выздоравливают. Во всяком случае, некоторые из них.


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ: ФРАНЦИЯ, 1940 ГОД

Было раннее утро следующего дня, когда прибыла штабная машина СС, чтобы отвезти меня обратно в отель, чтобы забрать мои вещи, а затем в аэропорт. Париж еще не проснулся, но для любого порядочного француза город, вероятно, выглядел бы лучше с закрытыми глазами. По Елисейским полям шел отряд солдат; Немецкие грузовики въезжали и выезжали из армейского гаража, расположенного в Большом дворце; и, если кто-то еще сомневался в этом, на фасаде Дворца Бурбонов они установили большую букву V, означающую победу, и вывеску с надписью «ГЕРМАНИЯ ВЕЗДЕ ПОБЕДАЕТ». Был солнечный летний день, но Париж выглядел почти так же уныло, как и Берлин. Тем не менее, я чувствовал себя лучше. По моей просьбе врач больницы накачал меня дурью, чтобы я добавил в пиво немного малины. Амфетамины, сказал он. Что бы это ни было, мне казалось, что святой Вит держит меня за руку. Это не остановило боль в груди и горле от всех рвотных позывов, которые я испытал, но я был готов лететь. Все, что мне нужно было сделать, это вернуться в отель, надеть форму и найти красивое высокое здание для взлета.

Менеджер отеля был рад видеть меня стоящим. Он был бы рад увидеть меня в вазе с цветами. Плохо для бизнеса, когда гости умирают в своих номерах. Я был жив, и это все, что имело значение. Моя старая комната была закрыта из-за сильного запаха химикатов, а мою одежду перенесли в номер на другом этаже. Казалось, он почувствовал облегчение, когда я сказал ему, что еду на юг, в Биарриц, на несколько дней. Я сказал, что иду в свою новую комнату и хочу поблагодарить горничную, которая спасла мне жизнь, и он сказал, что устроит это немедленно.

Потом я поднялся наверх и достал из шкафа свою серую форму. Он нес сильный запах химикатов или газа и вызывал сильное чувство тошноты, когда я вспоминал, как вдыхал это вещество. Я открыл французское окно, повесил на минуту форму, а потом ополоснул лицо холодной водой. В дверь постучали, и я пошла открывать, дрожа коленями.

Горничная была красивее, чем я помнил. Ее нос немного сморщился, когда она уловила запах химикатов на моей униформе, хотя это вполне могло быть следствием его вида. Но на самом деле, вероятно, это был запах; летом 1940 года только немцы, чехи и поляки имели все основания опасаться серого мундира капитана СД.

— Спасибо, мадемуазель. За спасение моей жизни.

'Ничего не было.'

— Тебе ничего. Но совсем немного для меня.

— Ты не очень хорошо выглядишь, — заметила она.

«Я чувствую себя лучше, чем выгляжу, я думаю. Но, вероятно, это связано с тем, что было в игле, которую я съел сегодня утром на завтрак».

— Что все очень хорошо, но что будет во время обеда?

— Если я проживу так долго, я дам тебе знать. Как я уже сказал, моя жизнь много значит для меня. Так что я собираюсь сделать вам одолжение. Расслабляться. Это не такая услуга. Под этой униформой я действительно неплохой парень. Хотели бы вы получить настоящий опыт в отеле? Я не имею в виду заправку кроватей и уборку туалетов. Я имею в виду гостиничный менеджмент. Я могу исправить это для вас. В Берлине. В Адлоне. В этом месте нет ничего плохого, но мне кажется, что в Париже все будет хорошо, если ты немец, и не так хорошо, если ты будешь кем-то еще.

— Ты бы сделал это? Для меня?'

— Все, что мне нужно от вас, — это немного информации.

Она улыбнулась застенчивой улыбкой. — Вы имеете в виду человека, который пытался вас убить?

— Видишь, что я имею в виду? Я знал, что ты слишком умен, чтобы чистить туалеты.

«Достаточно умен. Но и запутался. Зачем одному немецкому офицеру убивать другого? Ведь Германия везде побеждает».

Я улыбнулась. Мне понравился ее дух. — Вот что я хочу выяснить, мадемуазель?..

'Иметь значение. Рената Материя. Она кивнула. — Хорошо, майор.

«Капитан. Капитан Бернхард Гюнтер.

— Может быть, они повысят тебя. Если они не убьют тебя первым.

— Всегда есть такая возможность. К сожалению, я думаю, что меня гораздо труднее продвинуть, чем убить». Я снова начал кашлять и продолжал кашлять для эффекта; по крайней мере, это то, что я сказал себе.

— Я могу в это поверить. Рената принесла мне стакан воды. Она двигалась грациозно, как балерина. Он тоже был похож на него, будучи маленьким и стройным. Волосы у нее были темные, довольно короткие и немного мальчишеские, но мне это нравилось. То, что я раньше считала домашним уютом, теперь больше походило на очень естественную девичью красоту.

Я выпил воду. Тогда я сказал: «Так почему вы думаете, что кто-то пытался меня убить?»

— Потому что в твоей комнате не должно было быть огнетушителя.

— Вы знаете, где он сейчас?

— Управляющий, мсье Шрейдер, забрал его.

'Жалость.'

— Такой же на стене в коридоре. Хочешь, я принесу?

Я кивнул, и она вышла из моей комнаты и через мгновение вернулась с медным огнетушителем. Изготовленный компанией Pyrene Manufacturing Company из Делавэра, он имел встроенный ручной насос, который использовался для подачи струи жидкости в сторону огня и содержал около девяти литров четыреххлористого углерода. Контейнер не находился под давлением и был предназначен для повторного наполнения свежим запасом химикатов после использования через заливную пробку.

«Когда я нашла вас, крышка заливной горловины была снята», — сказала она. — А огнетушитель лежал рядом с твоей кроватью. Химикат вылился на ковер под твоим носом. Другими словами, это выглядело преднамеренно».

— Вы говорили об этом кому-нибудь?

— Меня никто не спрашивал. Все считают, что это был несчастный случай.

— Ради твоей же безопасности будет лучше, если они продолжат в это верить, Рената.

Она кивнула.

— Вы видели, чтобы кто-нибудь входил или выходил из моей комнаты? Или торчать в коридоре снаружи?

Рената на мгновение задумалась. 'Я не знаю. Честно говоря, со всеми в форме все немцы выглядят более или менее одинаково».

— Но ведь не все они такие же красивые, как я?

'Это правда. Возможно, поэтому они пытались убить тебя. Из зависти.

Я ухмыльнулся. 'Никогда об этом не думал. Как мотив, я имею в виду.

Она вздохнула. — Послушайте, я кое-что вам не сказал. И я хочу, чтобы вы сказали, что не будете упоминать мое имя всякий раз, когда будете делать то, что собираетесь делать. Я не хочу неприятностей.

— Все будет хорошо, — сказал я. 'Я присмотрю за тобой.'

'А кто за тобой присматривает? Может, ты и был чемпионом, когда вошел в этот отель, но сейчас ты выглядишь так, будто тебе нужен хороший угловой».

'Все в порядке. Я буду держать вас подальше от этого. Даю слово.

— Как немецкий офицер.

— Чего это стоит после Мюнхена?

'Хорошая точка зрения.'

«Как насчет моего слова как человека, который ненавидит Гитлера и все, что он отстаивает, включая эту нелепую форму?»

— Лучше, — сказала она.

«И кто бы мог пожелать, чтобы немецкая армия никогда не форсировала Рейн, если бы не одно обстоятельство».

'Что это такое?'

— Я бы не встретил тебя, Рената.

Она рассмеялась и на мгновение отвела взгляд. На ней была черная униформа и маленький белый передник. Нерешительно она сунула руку в карман передника и достала латунную пробку размером с пробку от шампанского. Вручая его мне, она сказала: «Я нашла это. Пропавшая вилка от огнетушителя в твоей комнате. Он был в корзине для бумаг у человека из комнаты 55.

«Хорошая девочка. Вы можете узнать имя офицера, который в пятьдесят пятом?

'Я уже сделал. Его зовут лейтенант Уиллмс. Николаус Виллмс. Она сделала паузу. 'Ты его знаешь?'

«Впервые я встретил его в поезде из Берлина. Он полицейский, специализирующийся на пороках. Ненавидит французов. Лицо как у заклинателя змей, только без очарования. Это все, что я о нем знаю. Я не могу представить, почему он хотел убить меня. Это не имеет никакого смысла.

— Возможно, он ошибся. Вы ошиблись номером.

«Французский фарс Жоржа Фейдо обычно не включает убийства».

'Что будешь делать?'

— Пока ничего. Мне нужно уехать из Парижа на несколько дней. Может быть, я что-нибудь придумаю, когда вернусь. А тем временем, как бы вы хотели заработать еще немного немецких денег?

— Что делать?

— Присматривать за ним?

— А что мне искать?

— Ты умная девочка. Вы узнаете. Ты нашел этот верх от огнетушителя, не так ли? Просто имейте в виду, что он опасен, и не рискуйте. Я бы не хотел, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Я взял ее руку, и, к моему удивлению, она позволила мне ее поцеловать.

— Если бы я не думал, что начну кашлять, я бы тебя поцеловал.

— Тогда вам лучше позволить мне это сделать.

Она поцеловала меня, и в моем ослабленном состоянии я позволил ей. Но через мгновение или два мне понадобился воздух. Затем я сказал: «Когда он сделал мне укол сегодня утром, док предупредил меня, что я могу чувствовать себя так. Немного эйфории. Как будто я был Наполеоном.

Я сильно прижался к ее животу.

— Ты слишком большой для Наполеона. Она снова поцеловала меня и добавила: «И слишком высокая».


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ: ФРАНЦИЯ, 1940 ГОД

Ле Бурже находился примерно в десяти километрах к северу от Парижа. И я тоже. Странно, насколько восстанавливающими физически и морально могут быть один или два поцелуя. Это было похоже на сказку нового типа, в которой отважная принцесса спасает спящего принца. Опять же, это могло быть допингом.

У входа на аэродром стояла статуя обнаженной женщины, взлетающей со своего серого каменного постамента. Он был задуман в память о перелете Линдберга через Атлантику, но единственное воспоминание, жившее в моей голове, было ощущение тела Ренаты и то, как оно могло бы выглядеть, если бы я когда-нибудь увидел ее без униформы горничной.

Нас было трое — я, Кестнер и Бомельбург — прижатых к заднему сиденью штабной машины, как скопище серо-коричневых мотыльков. Впереди шли шофер СС и красивый молодой старший инспектор из Управления парижского префекта полиции. Когда мы подъезжали к зданию аэропорта, на взлетно-посадочную полосу приземлялся четырехмоторный FW Condor.

— Как вы думаете, кто это? — спросил Кестнер.

— Это доктор Геббельс, — сказал Бомельбург. — Следуя примеру фюрера, посмотреть достопримечательности Парижа. Здесь, без сомнения, чтобы доставить неприятности.

Мы были вынуждены оставаться в машине из соображений безопасности, пока Махатма Пропаганди не выехал из аэропорта на огромном бежевом «Мерседесе». Я мельком увидел его, когда его машина пронеслась мимо нашей. Он выглядел как злобный гоблин в своем лучшем поведении.

Когда Геббельс ушел, наша машина направилась к ожидавшему нас двухмоторному самолету меньшего размера. Я никогда раньше не летал. Ни Кестнер, ни француз, и мы все немного нервничали, когда шли к пассажирской двери самолета. Внутри фюзеляжа нас ждал еще один француз — пожилой, высокий мужчина с лотрековской бородой, пенсне и спокойной судейской манерой. Он был комиссаром французской полиции, и звали его Матиньон. Молодой француз был даже выше своего комиссара. На нем был исключительно хорошо скроенный угольно-серый летний костюм и пара толстых розовых очков. Его звали Филипп Ольтрамар. Ни один из двух французов, казалось, не говорил по-немецки, но это вряд ли было проблемой, когда на борту были такие франкоговорящие люди, как Кестнер и Бомельбург.

Самолет, Siebel Fh 104A, завел двигатели, как только мы все оказались на борту, и это послужило сигналом для всех, кроме меня, закурить. После повреждения моих легких оскорбление от сигарет казалось слишком невыносимым, и вскоре на меня навалился новый приступ кашля, который побудил остальных вежливо погасить свой табак, так что я наслаждался бездымным полетом вниз. в Биарриц без дальнейшего раздражения моих легких. Я говорил, как аудитория в грязном кино.

В основном разговор шел по-французски, но несколько имен я узнал, среди них Рудольф Брайтшайд, бывший министр внутренних дел Германии, и доктор Рудольф Гильфердинг, бывший министр финансов. Оба мужчины бежали из Германии после избрания Гитлера. Я спросил Бомельбурга о них.

«Мы думаем, что двое Рудольфов остановились в отеле в Ариесе, — сказал он. — Уполномоченный уже подал заявление об их аресте. Но, похоже, он сталкивается с некоторым местным сопротивлением.

Мне было приятно это слышать. Оба Рудольфа были корифеями немецкой социал-демократической партии, за которую я голосовал сам. Одно дело арестовать бандита вроде Эриха Мильке; арест Брайтшайда и Гильфердинга был совсем другим.

«Мы верим, что физическое присутствие комиссара в Ариесе преодолеет любую оппозицию», — добавил Бомельбург и показал мне составленный им список других разыскиваемых людей. Имя Мильке было вторым сверху после имени Вилли Мюнценберга, бывшего агента Коминтерна и лидера немецких коммунистов в изгнании. Другие имена были мне менее знакомы.

«Не могу не заметить, что в этом самолете всего пять мест, — сказал я Бомельбургу. — Как мне вернуть моего пленника в Париж?

— Это все зависит. Если нам удастся забрать Гриншпана, Мильке и некоторых других, нам, возможно, придется заставить французов доставить их сначала в Виши, а затем подать заявку на их экстрадицию через границу. По крайней мере, так думает комиссар Матиньон. Так что он договорился с французским юристом, чтобы он встретил нас в Биаррице.

«Это уже выглядит сложнее, чем мы предполагали», — пожаловался Кестнер. — Оказывается, эта проклятая комиссия Кунта не должна ехать в лагеря до конца августа. Конечно, если мы будем ждать так долго, эти ублюдки-евреи-коммунисты могут легко ускользнуть от нас. Так что в данный момент мы ходим по яичной скорлупе. Нас здесь даже не должно быть.

Полет был более прямолинейным, и последние сорок минут пути, который длился чуть менее двух часов, мы прижались к побережью Франции и Бискайскому заливу. С воздуха город Биарриц казался именно тем, чем он был: роскошным приморским городом. День был жаркий, и на пляже было полно людей, желающих хорошо провести время, несмотря на новое правительство Германии. Мне не понравился полет из Парижа. В воздухе было слишком много выбоин, чтобы я чувствовал себя вполне комфортно при путешествии по воздуху. Но когда я увидел размер волн, катящихся по полосатому агату, который был пляжем, я очень обрадовался, что не плыл туда на лодке. Под примыкающими к песку вершинами утесов океан был подобен молоку в одном огромном пенистом капучино. От одного лишь взгляда на него меня начало укачивать, хотя, по правде говоря, это, вероятно, имело гораздо большее отношение к тому, что я только что узнал о двух Рудольфах. Это действительно заставило меня чувствовать себя больным.

— Мюнценберга я могу понять, — сказал я. — Гриншпан тоже. Но почему Рудольфы?

— Гильфердинг — один из этих еврейских интеллектуалов, — сказал Бомельбург. «Не говоря уже о том, что он был министром финансов, который был в союзе с другими банкирами, которые помогли вызвать Великую депрессию. В любом случае, это не наша проблема. Это французская проблема. Проверка решимости их правительства Виши стать союзником Германии. Будет интересно посмотреть, что произойдет. Почему? Вы не возражаете против его ареста?

На мгновение самолет упал, как неисправный лифт. Я почувствовал, как мой живот вздымается в груди. Мне хотелось блевать прямо на колени майору. Он порылся в своей тунике и достал фляжку.

'Мне? Нет, я просто старомодный полицейский. Ты знаешь? Близорукий. Я вижу самые разные вещи и ничего с ними не делаю».

Бомельбург откусил фляжку и протянул мне. 'Глотать?'

— Это лучшее, что я слышал с тех пор, как попал в этого голубя.

На земле в аэропорту Байонны нас ждали четыре фургона, шесть штурмовиков СС и французский адвокат. Эсэсовцы были добродушны и полны улыбок, как и мужчины, выигравшие войну менее чем за шесть недель. У адвоката был большой нос, очки с толстыми стеклами и такие курчавые волосы, что это выглядело почти абсурдно. Мне он показался евреем, но никто не спрашивал. В любом случае он нервничал и нервничал. Он закурил сигарету в лацкане этой куртки, чтобы ветер не дул спичке, и из его рукава вырвался дым.

Это был настоящий бестиарий, который ехал на восток от Биаррица. Что-то со страниц Гесиода, когда я в ведущем ковше и двигаюсь так быстро, как будто красота французской деревни ничего не значила ни для кого из нас. По дороге мы видели демобилизованных французских солдат, которые не относились к нам ни враждебно, ни восторженно. Мы также видели груды брошенной военной техники – винтовки, каски, ящики с боеприпасами, даже несколько артиллерийских орудий. Сразу за деревней Сен-Пале мы пересекли демаркационную линию и попали в то, что было вишистской Францией. Не то чтобы французы так близко к испанской границе питали особую любовь, как теперь сказал мне главный инспектор Ольтрамаре, который говорил по-немецки лучше, чем я предполагал.

«Эти ублюдки ненавидят нас, французов, даже больше, чем вас, немцев, — сказал он. — Они не очень говорят по-французски. Они не очень говорят по-испански.

Несколько раз мы обгоняли набитые багажом семейные машины, направлявшиеся на восток по главной дороге в Тулузу.

— Почему они бегут? — спросил я Олтрамара. — Разве они не знают о перемирии?

Олтрамар пожал плечами, но когда мы догнали следующую машину, он высунулся из ведра и спросил пассажиров, куда они направляются; и когда те ответили, он вежливо кивнул и перекрестился.

— Они из Биаррица, — сказал он. — Они едут в Лурдес. Молиться за Францию. Он улыбнулся. — Возможно, для чуда.

— Ты не веришь в чудеса?

'О, да. Вот почему я верю в Адольфа Гитлера. Он единственный человек, который может спасти Европу от проклятия большевизма. Вот во что я верю.

— Наверное, поэтому он и подписал сделку со Сталиным, — сказал я. «Чтобы спасти нас всех от большевизма».

— Ну конечно, — сказал Олтрамар, как будто это было очевидно. — Разве вы не помните, что произошло в августе 1914 года? Германия сделала ставку на победу над Францией до того, как Россия сможет мобилизоваться и объявить войну. Чего не произошло. Сейчас та же ситуация, только пакт Молотова-Риббентропа означал, что нападение на Францию было гораздо менее авантюрой, чем раньше. И вы попомните мои слова, капитан. Теперь, когда Франция побеждена, Советский Союз, истинный враг западной демократии, будет следующим».

В маленьком городке Наварренкс мы увидели немецкие танки и пару грузовиков эсэсовцев и остановились, чтобы поздороваться и перекурить. Олтрамаре пошел в магазин, чтобы купить спички, и обнаружил, что их нет. Нечего было есть – ни еды, ни овощей, ни вина, ни сигарет. Он вернулся к ведру, проклиная местных жителей.

«Можете поспорить, что эти ублюдки скрывают то, что у них есть, и ждут, когда цены поднимутся, чтобы нас обмануть», — сказал он.

— Разве ты не сделал бы то же самое? Я сказал.

Пока мы с ним разговаривали, из местной ратуши вышло много женщин, и оказалось, что почти все они были немецкими интернированными из близлежащего лагеря в Гюрсе, куда их свозили из мест со всей Франции. Они были довольно огорчены условиями там, а также тем, что им было приказано покинуть этот район, иначе им снова грозит интернирование как вражеским инопланетянам. Вот почему эсэсовцы остались в Наварренксе — чтобы этого не произошло. Полный грузовик эсэсовцев и одна из женщин согласились отвезти нас в лагерь в Гурсе, который, как нас уверяли, найти будет непросто, чтобы мы могли провести поиск разыскиваемых лиц. Тем временем французский адвокат мсье Савиньи начал спорить с комиссаром Матиньоном и майором Бомельбургом о присутствии этих войск СС во французской зоне.

«По моему мнению, — сказал Ольтрамаре впоследствии Бомельбургу, — вам следует пристрелить этого человека. Да, я думаю, это было бы лучше всего. Честно говоря, я удивлен, что вы не стреляли больше. Сам бы я расстрелял очень много людей. Особенно люди, которые руководили этой страной. Наказать их было бы милостью. Отпустить их было варварством и жестокостью. Откровенно говоря, я не понимаю, зачем вы возите пленных обратно в Германию, когда их можно просто расстрелять здесь, на обочине, и сэкономить себе массу времени и сил.

Я нахмурился и покачал головой, глядя на это проявление прагматичного фашизма. — Почему вы здесь, старший инспектор?

— Я тоже кое-кого ищу, — сказал он, пожав плечами. «Беглец. Как и вы, капитан. Во время гражданской войны в Испании я воевал на стороне националистов. И у меня есть несколько счетов, чтобы свести счеты с некоторыми республиканцами.

— Вы имеете в виду, что это личное.

— Когда речь идет о гражданской войне в Испании, это всегда личное, мсье. Было совершено много зверств. Мой собственный брат был убит коммунистом. Он был священником. Они сожгли его заживо в его собственной церкви в Каталонии. Ответственным за это был француз. Коммунист из Гавра.

— А если ты его найдешь? Что тогда?'

Олтрамар улыбнулся. — Я арестую его, капитан Гюнтер.

Я не был так уверен в этом. На самом деле я ни в чем не был уверен, когда мы покинули Наварренкс и направились на юг, в Гурс. Солдаты СС в грузовике, который теперь шел впереди, пели «Зиг хайль Виктория». У меня начали возникать опасения по поводу всего.

Моего водителя и капрала на переднем пассажирском сиденье ковша больше интересовала женщина, сидевшая рядом.

Oltramare и меня, чем в пении. Ее звали Ева Кеммерих, и она была очень худой, что делало ее рот слишком широким, а уши слишком большими. Под ее глазами были тени, похожие на крылья летучей мыши, и она носила розовый носовой платок вокруг головы, чтобы держать волосы в порядке. Это было похоже на резинку на кончике карандаша. В Гурсе ей и другим женщинам пришлось нелегко от рук французов.

«Условия были варварскими, — объяснила она. «Они обращались с нами как с собаками. Хуже собак. Люди говорят о немецком антисемитизме. Что ж, по моему взвешенному мнению, французы просто ненавидят всех, кто не француз. Немцы, евреи, испанцы, поляки, итальянцы — со всеми одинаково плохо обращались. Гурс - это концлагерь, вот что это такое, а охранники - полнейшие сволочи. Они работали с нами, как с рабами. Вы только посмотрите на мои руки. Мои ногти. Они разрушены.

Она посмотрела на Олтрамара с плохо скрываемым презрением. — Продолжай, — сказала она ему. 'Посмотри на них.'

— Я смотрю на них, мадемуазель.

'Хорошо? В чем идея такого обращения с людьми? Вы француз. Что за идея, Франци?

— У меня нет объяснения, мадемуазель. И мне нет оправдания. Все, что я могу сказать, это то, что до войны во Франции проживало почти четыре миллиона беженцев из стран всей Европы. Это десять процентов нашего населения. Что нам было делать с таким количеством людей, мадемуазель?

— Вообще-то это мадам, — сказала она. — У меня было обручальное кольцо, но его украл один из ваших французских охранников. Не то чтобы он когда-либо оставался на моем пальце после диеты, которую я пережил. Мой муж в другом лагере. Ле Верне. Я надеюсь, что там дела обстоят лучше. Боже, вряд ли могло быть хуже. Ты что-то знаешь? Мне жаль, что война закончилась. Я просто хотел бы, чтобы наши парни убили намного больше французов, прежде чем им пришлось бы сдаться. Она наклонилась вперед и похлопала капрала и водителя по плечу. «Боже, я горжусь вами, мальчики. Ты действительно дал Францису заслуженный пинок. Но если вы хотите сделать вишенку на моем торте, вы арестуете преступника, заведующего лагерем в Гурсе, и пристрелите его, как свинью. Вот что я вам скажу: я пересплю с тем, кто из вас пустит пулю в голову этому ублюдку.

Капрал посмотрел на водителя и усмехнулся. Я мог сказать, что эта идея была ему небезразлична, поэтому я сказал:

— И я пристрелю любого, кто воспользуется щедрым предложением этой дамы. Я взял ее костлявую руку в свою. — Пожалуйста, не делайте этого больше, фрау Кеммерих. Я понимаю, что тебе пришлось нелегко, но я не могу позволить тебе сделать еще хуже.

'Худший?' – усмехнулась она. — Нет ничего хуже Гурса.

Лагерь, расположенный в предгорьях Пиренеев, был намного больше, чем я предполагал, занимал площадь около квадратного километра и был разделен на две половины. Вдоль всего участка шла импровизированная улица, и с каждой стороны стояло по триста или четыреста деревянных хижин. Там, казалось, не было ни канализации, ни проточной воды, а запах стоял неописуемый. Я был в Дахау. Единственная разница между Гурсом и Дахау заключалась в том, что забор из колючей проволоки в Гурсе был меньше и явно не электрифицирован; и казней не было, в остальном условия казались почти такими же; и только после того, как в мужской половине лагеря был созван парад и мы вошли в число заключенных, можно было убедиться, что дела обстоят на самом деле намного хуже, чем в Дахау.

Все охранники были французскими жандармами, у каждого из которых был толстый кожаный хлыст для верховой езды, хотя, похоже, ни у кого из них не было лошади. Было три «островка»: А, В и С. Адъютант островка С был типом Габена, с женоподобным ртом и узкими невыразительными глазами. Он точно знал, где содержались немецкие коммунисты, и, не сопротивляясь нашим просьбам, отвел нас в ветхий барак, в котором находилось пятьдесят человек, которые, проходя перед нами снаружи, демонстрировали признаки истощения или болезни, но чаще того и другого. Было видно, что нас ждали или что-то вроде нас, и, отказавшись от переклички, запели «Интернационал». Тем временем французский адъютант просмотрел список Бомельбурга и услужливо выбрал некоторых из разыскиваемых нами людей. Эрих Мильке не был одним из них.

Пока шел этот отбор, я мог слышать Еву Кеммерих. Она стояла в нашем ведре, припаркованном на «улице», и выкрикивала оскорбления в адрес некоторых заключенных, которые все еще находились в лагере. Эти и несколько жандармов на женской стороне провода в ответ смеялись над ней и делали непристойные замечания и жесты. Для меня ощущение сопричастности к какому-то безымянному безумию усугублялось, когда обитатели другой хаты — адъютант сказал, что это французские анархисты — начали петь «Марсельезу», соревнуясь с теми, кто поет «Интернационал».

Мы вывели семерых мужчин из лагеря в ведра. Все они поднимали сжатые кулаки в коммунистическом приветствии и выкрикивали лозунги на немецком или испанском языках своим сокамерникам.

Кестнер поймал мой взгляд. — Вы когда-нибудь видели что-нибудь похожее на это место?

— Только Дахау.

— Ну, я никогда не видел ничего подобного. Так относиться к людям, даже если они коммунисты, кажется отвратительным».

— Не говори мне. Я указал на старшего инспектора Олтрамара, который под прицелом вел заключенного в наручниках к ведрам. 'Скажи ему.'

— Похоже, он все равно получил своего человека.

«Интересно, получу ли я свою», — сказал я. «Мильке».

'Не здесь?'

Я покачал головой. — Я имею в виду этого парня, которого я преследую, чуть не разрушил мою карьеру, ублюдка из Больших. Насколько я понимаю, он действительно добился своего.

— Уверен, что да. У всех есть. Коммунистическая свинья.

— Но вы были коммунистом, не так ли, Пол? До того, как вы вступили в нацистскую партию?

'Мне? Нет. Что навело вас на эту мысль?

— Только я, кажется, припоминаю, что вы агитировали за Эрнста Тальмана в… когда это было? 1925?

— Не будь смешным, Берни. Это шутка?' Он нервно взглянул в сторону Бомельбурга. — Я думаю, что газ фосген запутал ваши мозги. Действительно. Ты сошел с ума?'

'Нет. И на самом деле у меня сложилось впечатление, что я, наверное, здесь один в здравом уме.

В течение дня это впечатление не изменилось. Действительно, впереди было еще большее безумие.


ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ: ФРАНЦИЯ, 1940 ГОД

Был уже поздний вечер, когда наша колонна снова двинулась в путь. Мы направлялись в Тулузу, примерно в ста пятидесяти километрах к северо-востоку, и думали, что, вероятно, успеем до наступления темноты. Мы взяли с собой Еву Кеммерих, чтобы она могла найти своего мужа, когда на следующий день мы посетим лагерь в Ле-Верне. И, конечно же, наши восемь заключенных. Я особо не смотрел на них. Они были жалкими, истощенными, вонючими людьми и почти не представляли угрозы ни для кого, не говоря уже о Третьем рейхе. По словам Карла Бомельбурга, один из них был известным немецким писателем, а другой — известным газетчиком, только я ни о ком из них не слышал.

За пределами Лурда, у реки Гав-де-По, мы остановились на лесной поляне, чтобы размять ноги. Я был рад видеть, что Бомельбург распространил те же возможности на наших заключенных. Он даже раздал несколько сигарет. Я чувствовал себя усталым, но лучше. По крайней мере, моя грудь больше не болела. Но я по-прежнему не курил. Я откусил еще кусочек из фляги Бомельбурга и решил, что, может быть, он не такой уж и плохой парень.

— Вся эта местность полна пещер и гротов, — сказал он и указал на выступ скалы, нависший над нашими головами густым серым облаком.

Мы мельком увидели, как фрау Кеммерих исчезает в скале. Через минуту или две Бомельбург сказал: «Может быть, вы будете достаточно любезны, чтобы пойти и сообщить фрау Бернадетте, что мы уезжаем через пять минут».

Я инстинктивно взглянул на часы. — Да, герр майор.

Я поднялся по склону, чтобы забрать ее, громко позвав ее по имени на случай, если она откликнется на зов природы.

'Да?'

Я нашел ее сидящей на камне в лиственном гроте и курящей сигарету.

— Разве здесь не прекрасно? — сказала она, указывая на мою голову.

Я повернулся, чтобы полюбоваться видом на Пиренеи, которым она наслаждалась.

'Да, это.'

«Извини, если я была там стервой», — сказала она. «Вы не представляете, насколько ужасными были последние девять месяцев. Мы с мужем были в Дижоне, когда была объявлена война. Он виноторговец. Нас арестовали почти сразу.

— Забудь, — сказал я. «Что там произошло. Вы справедливо расстроились. И лагерь действительно выглядел чертовски ужасно. Я кивнул вниз по склону. — Пойдем, нам лучше вернуться. До Тулузы еще далеко.

Она встала. — Сколько времени потребуется, чтобы добраться туда?

Я уже собирался ей ответить, как услышал две-три громкие автоматные очереди, ни одна из которых не превышала двух секунд; но тогда требуется всего пять секунд, чтобы опустошить магазин MP40 на тридцать два патрона. Звук и запах его все еще висели в воздухе к тому времени, когда я сбежал по склону на поляну. Двое штурмовиков стояли в паре метров друг от друга, их ботфорты были окружены использованными боеприпасами, которые выглядели так, будто парочке уличных музыкантов бросили столько монет. Как хорошо обученные солдаты, они уже меняли игрушечные магазины на своих пистолетах-пулеметах и выглядели слегка удивленными их убийственной эффективностью. В этом и заключается особенность оружия: оно всегда выглядит как игрушка, пока не начинает убивать людей.

Чуть подальше лежали тела восьми заключенных, которых мы привезли из Гурса.

— Что, черт возьми, здесь произошло? Я закричал, но я уже знал ответ.

«Они пытались сбежать, — сказал Бомельбург.

Я пошел вперед, чтобы осмотреть тела.

'Все они?' Я сказал. — По прямой?

Один из расстрелянных застонал. Он лежал на лесной подстилке, его колени подогнулись под ним, его туловище лежало на ногах в почти невозможной позе, как у какого-нибудь старого индийского факира. Но сделать для него было нечего. Его голова и грудь были в крови.

В гневе я направился к Бомельбургу. — Они бы разбежались в нескольких направлениях, — сказал я. — Не все они идут по одному склону.

Пистолетный выстрел пробил еще одну дыру в неподвижном воздухе леса и голове стонущего человека. Я повернулся на каблуке и увидел, как Кестнер убирает в кобуру свой Walther P38. Увидев выражение моего лица, Кестнер пожал плечами и сказал:

— Думаю, лучше прикончить его.

— В «Алексе» мы бы назвали это убийством, — сказал я.

— Ну, мы же не на «Алексе», не так ли, капитан? — сказал Бомельбург. — Послушайте, Гюнтер, вы называете меня лжецом? Эти люди были застрелены при попытке к бегству, вы слышите?

Я мог бы многое сказать, но единственное, что было правдой, это то, что мне нечего было там делать. В Валгаллу «Валькирии» уносили не только тела павших героев, но и тела берлинских главных инспекторов, критиковавших своих старших офицеров в отдаленных французских лесах. После того, как я вспомнил об этом, мне показалось мало смысла что-либо говорить; но я еще многое мог сделать.

За его лицо и мою шею я даже извинился перед Бомельбургом, когда носок моего сапога показался бы более уместным. В свою защиту я должен также добавить, что два пистолета-пулемета MP40 теперь были перезаряжены и готовы к смертоносному бою.

Мы оставили тела там, где они лежали, и заняли свои места в ведрах, только на этот раз со мной и фрау Кеммерих сидел Кестнер, а не Ольтрамаре. Кестнер видел, что я был расстроен тем, что произошло, и после моих предыдущих замечаний о его членстве в КПГ он был в настроении настаивать на том, что он теперь считал неким преимуществом передо мной.

«В чем дело? Не переносишь вид крови? А я думал, что ты крутой парень, Гюнтер.

— Позвольте мне сказать вам кое-что, Пол. Хотя это не твое дело. Я убивал людей раньше. На войне. После этого я думал, что весь мир усвоил урок, но это не так. Если мне снова придется кого-то убить, я сделаю хороший старт, убив того, кого хочу убить. Тот, кого нужно убить. Так что продолжай чирикать мне в ухо и посмотрим, что будет, товарищ. Ты не единственный человек в этом ведре, который может пустить пулю в затылок другому человеку.

После этого он замолчал.

Вечер превратился в сумерки. Я не сводил глаз с деревьев над дорогой, а если и молчал, то только потому, что шум в моей голове был неописуемый. Я полагаю, это было эхо тех пистолетов-пулеметов. Я бы вряд ли удивился, увидев призраки убитых нами людей сидящими в ведрах рядом с нами. Безмолвный и неподвижный, погруженный в собственное эго, я ждал кошмара, которым закончилось наше путешествие.

Тулузу называли розовым городом. Почти все здания в центре города, включая нашу гостиницу «Ле Гран Балкон», были розового цвета, как будто мы смотрели сквозь розовые очки главного инспектора. Я решил принять это как личность, чтобы помочь мне достичь того, что мне сейчас нужно было достичь. И теперь мне стало легче дышать, что тоже помогло. Поэтому на следующее утро за завтраком я тепло поздоровался с майором Бомельбургом и двумя французскими полицейскими. Я даже был вежлив с Полом Кестнером.

— Мои извинения за вчерашний день, — сказал я обычно. «Но перед отъездом из Парижа врач в больнице дал мне кое-что, чтобы помочь мне выполнять мои обязанности. И он предупредил меня, что после того, как он пройдет, я могу вести себя странно. Возможно, мне вообще не следовало приезжать, но, как вы, вероятно, понимаете, я весьма стремился выполнить миссию, данную мне генералом Гейдрихом, почти любой ценой для себя.

Бомельбург выглядел гораздо более худым и седым, чем накануне. Кестнер мог бы всю ночь полировать свою лысину, такой она казалась блестящей. Ольтрамар сказал что-то по-французски комиссару, который надел пенсне и посмотрел на меня с безразличием, прежде чем кивнуть в явном одобрении.

— Комиссар говорит, что вы выглядите намного лучше, — сказал Олтрамар. — И должен сказать, я согласен.

— Да, действительно, — сказал Бомельбург. 'Намного лучше. Вчерашний день не мог быть легким для тебя, Гюнтер. Все эти путешествия, когда ты явно был не в себе. Похвально, что вы вообще захотели приехать, учитывая обстоятельства. Я непременно скажу это полковнику Кнохену, когда буду делать доклад в Париже. Что касается хороших новостей, которые я только что получил от комиссара Матиньона, сегодня выдался очень хороший день. Вы не согласны, Кестнер?

'Да сэр.'

— Какие хорошие новости? — спросил я, улыбаясь с тулузским оптимизмом.

— Да ведь у нас есть еврей, убивший фон Рата, — сказал Бомельбург. «Гриншпан». Он усмехнулся. «Очевидно, он постучал в дверь тюрьмы здесь, в Тулузе, и попросил, чтобы его впустили».

Олтрамар тоже смеялся. Он сказал: «Очевидно, он очень плохо говорит по-французски, у него не было денег, и он думал, что мы могли бы защитить его от вас, ребята».

— Глупый Жид, — пробормотал Кестнер. — Я сейчас еду в тюрьму. С комиссаром и господином Савиньи. Организовать экстрадицию Гриншпана обратно в Париж, а затем в Берлин.

— Очевидно, фюрер хочет суда, — сказал Бомельбург. «Любой ценой должен быть суд».

— В Берлине? Я старался не казаться удивленным.

— Почему не в Берлине? — сказал Бомельбург.

— Просто убийство произошло в Париже, — сказал я. — Насколько я понял, Гриншпан даже не гражданин Германии. Он поляк, не так ли? Я улыбнулась. «Извините, сэр, но иногда мне трудно перестать быть полицейским и думать о таких мелочах, как юрисдикция».

Бомельбург погрозил мне пальцем. — Ты просто делаешь свою работу, старина. Но я знаю это дело лучше, чем кто-либо. До того, как я поступил в гестапо, я работал в нашей дипломатической службе в Париже и провел три месяца, работая над этим делом. Во-первых, Польша сейчас является частью Великого Германского Рейха. Как и Франция. А во-вторых, убийство произошло в немецком посольстве, здесь, в Париже. Технически, дипломатически это была немецкая земля. И это имеет большое значение».

— Да, конечно, — кротко сказал я. «Это имеет большое значение».

Конечно, это имело большое значение для немецких евреев. Убийство Гершелем Гриншпаном младшего чиновника в парижском посольстве в ноябре 1938 года было использовано нацистами как предлог для начала массовых погромов дома. До ночи 10 ноября 1938 года – «Хрустальной ночи» – почти можно было представить, что я все еще живу в цивилизованной стране. Суд наверняка будет таким, какой нравился нацистам: показательным, с предрешенным приговором; но — если Бомельбург был честен — по крайней мере, Гриншпана не собирались убивать на обочине.

Оставив Кестнера, Матиньона и Савиньи в тюрьме Сен-Мишель в Тулузе, мы с Бомельбургом в сопровождении шести эсэсовцев отправились в шестидесятипятикилометровый путь на юг, в Ле-Верне. Фрау Кеммерих не поехала с нами, так как оказалось, что ее муж все-таки находится в другом французском концентрационном лагере в Муадон-ла-Ривьер в Бретани.

Ле Верне находился недалеко от Памье, а лагерь находился недалеко к югу от местной железнодорожной станции, которую Бомельбург назвал «удобной». К северу от лагеря было кладбище, но он не упомянул, удобно ли это, хотя я был уверен, что это так: Ле Верне был еще хуже, чем Гюрс. Окруженные милями колючей проволоки на пустынном участке французской сельской местности, многие хижины выглядели как гробы, разложенные после битвы какого-то великана. Они были в плачевном состоянии, как и две тысячи заключенных там, многие из них истощены и охранялись сытыми французскими жандармами. Заключенные трудились, чтобы построить неподходящую дорогу между железнодорожной станцией и кладбищем. В день было четыре переклички, каждая длилась полчаса. Мы прибыли незадолго до третьего, объяснили нашу миссию дежурному французскому полицейскому, и он вежливо передал нас на попечение мерзкого вида офицера, от которого сильно пахло анисом, и его желтолицего корсиканского сержанта. Они слушали, как Олтрамар переводил детали нашей миссии. Месье Анисид кивнул и повел их в лагерь.

Бомельбург и я последовали за ними с пистолетами в руках, так как нас предупредили, что люди из хижины тридцать два, «барака для прокаженных», считаются самыми опасными в лагере Ле Верне. Олтрамар следовал за ним на расстоянии, тоже вооруженный. И мы втроем ждали снаружи, пока несколько французских жандармов вошли в кромешную тьму барака и выгнали жителей наружу кнутами и проклятиями.

Эти люди были в позорном состоянии — хуже, чем в Гюрсе, и даже хуже, чем в Дахау. Их лодыжки распухли, а животы раздулись от голода. На ногах у них были дешевые на вид галоши и такая же рваная одежда, которую они, вероятно, носили с зимы 1937 года, когда бежали от наступления националистической армии Франко. Некоторые из них были полуобнаженными. Все они были заражены паразитами. Они знали, что будет дальше, но были слишком разбиты, чтобы петь «Интернационал» вопреки нашему присутствию.

Потребовалось несколько минут, чтобы барак опустел, а солдаты снова выстроились. Как только вы подумали, что в бараке больше нет людей, другие вышли, пока перед нами не выстроились триста пятьдесят человек. Линия суда от Чистилища до Ада не могла бы выглядеть более жалкой. И с каждой секундой я сталкивался с их изможденными, небритыми лицами, тем больше мне хотелось застрелить мсье Аниса и его толстых жандармов.

Пока корсиканец объявлял список, Бомельбург проверял свой блокнот в поисках совпадающих имен; и пока они это делали, я ходил между их рядами, подобно кайзеру, пришедшему раздать несколько Железных крестов храбрейшим из храбрых, пытаясь увидеть, смогу ли я выбрать человека, которого не видел девять лет. Но я никогда не видел его там; и я никогда не слышал, чтобы его имя называлось. Не то чтобы я сильно верил имени. Из всего, что я читал о нем в деле Гейдриха, Эрих Мильке был слишком умен, чтобы его арестовали и интернировали под его настоящим именем. Бомельбург, конечно, это знал. Но были и другие, кто не обладал таким же присутствием духа, как немецкий агент Коминтерна; и когда эти несколько человек были опознаны, жандармы увели их в административные казармы.

— Его нет в этом бараке, — сказал я наконец.

— Адъютант говорит, что в этом районе есть еще одна полностью немецкая казарма, — сказал Ольтрамаре. «Это все Интернациональная бригада, и Мильке было бы разумно держаться от них подальше, особенно теперь, когда Сталин закрыл для них свои двери».

Бойцов из Барака Тридцать два загнали обратно внутрь, и мы повторили все упражнение с людьми из Барака Тридцать Третий. По словам желтолицего корсиканца — он выглядел как небрежный кожевник, — все это были коммунисты, бежавшие из гитлеровской Германии только для того, чтобы оказаться интернированными как нежелательные иностранцы, когда в сентябре 1939 года была объявлена война. Следовательно, эти люди были в гораздо лучшей форме, чем своих товарищей из интернациональных бригад. Это было бы несложно.

Я снова ходил взад и вперед по рядам заключенных, пока Бомельбург и корсиканец объявляли перекличку. Эти лица были более дерзкими, чем другие, и большинство мужчин смотрели мне в глаза с непоколебимой ненавистью. Некоторые из них были евреями, подумал я. Другие были более явно арийскими. Раз или два я останавливался и ровным взглядом смотрел на мужчину, но так и не опознал ни в одном из заключенных Эриха Мильке.

Даже когда я узнал его.

Когда корсиканец закончил перекличку, я вернулся к Бомельбургу, качая головой.

'Не повезло?'

'Нет. Его там нет.

'Вы уверены? Некоторые из этих парней являются тенью самих себя. Шесть месяцев в этом месте, и я сомневаюсь, что моя собственная жена узнала бы меня. Взгляните еще раз, капитан.

— Хорошо, сэр.

И пока я снова смотрел на заключенных, я сделал объявление, чтобы произвести впечатление на Бомельбурга.

— Послушайте, — сказал я. — Мы ищем человека по имени Эрих Фриц Эмиль Мильке. Возможно, вы знаете его под другим именем. Мне плевать на его политику, он разыскивается за убийство двух берлинских полицейских в 1931 году. Я уверен, что многие из вас читали об этом в газетах того времени. Этому мужчине тридцать три года, светловолосый, среднего роста, карие глаза, протестант, из Берлина. Учился в Кольнишеской гимназии. Вероятно, неплохо говорит по-русски и немного по-испански. Может быть, у него хорошие руки. Его отец столяр.

Все время, пока я говорил, я чувствовал, как Мильке смотрит на меня, зная, что я узнал его так же, как он узнал меня, и, несомненно, удивляясь, почему я не арестовал его сразу и что, черт возьми, происходит. Я спрятал пистолет в кобуру и снял офицерскую фуражку в надежде, что буду меньше походить на нациста.

«Джентльмены, я даю вам это обещание. Если кто-нибудь из вас назовет мне сейчас Эриха Мильке, я лично поговорю с начальником лагеря, чтобы организовать ваше освобождение как можно скорее».

Такое обещание дал бы нацист. Изменчивое обещание, которому никто бы не поверил. Я на это надеялся. Потому что после того, что случилось с заключенными из Гюрса в лесу под Лурдом, меньше всего мне хотелось помогать нацистам арестовывать еще кого-нибудь из немцев, даже немца, убившего двух полицейских. Я ничего не мог поделать с остальными людьми, входившими в список Бомельбурга, но будь я проклят, если собирался искать еще каких-нибудь немцев для Гейдриха. Не сейчас.

Я снова встретился взглядом с Эрихом Мильке. Он не отвел взгляда, и я полагаю, он догадался, что я делаю. Конечно, он был старше, чем я его помнил. Более широкий и мощный вид, особенно в плечах. У него была светлая борода, но угрюмый рот, настороженные безжалостные глаза и гребень непослушных волос на макушке его крупной головы были очевидны. Он, должно быть, подумал, что я бифштекс

Нацисты: коричневый снаружи, красный внутри. Но он не мог ошибиться больше. Убийства Анлауфа и Ленка были едва ли не самыми трусливыми, какие я когда-либо видел, и ничто не порадовало бы меня больше, чем арестовать его за это и отправить берлинским судом на постоянную стрижку; но как бы я не любил его сейчас, еще больше мне не нравилась случайная, инстинктивная жестокость нацистского полицейского государства. Я почти хотел сказать ему это, если бы не убийство восьмерых мужчин на проселочной дороге накануне, когда он шел на свидание с мужчиной в белых перчатках и цилиндре.

Я повернулся и пошел обратно в Бомельбург, пожав плечами.

«Это стоило того, чтобы попробовать», — сказал он.

Никто из нас не ожидал того, что произошло дальше.

— Я не знаю Эриха Мильке, — сказал голос.

Мужчина был невысокого роста, похож на еврея, с короткими темными вьющимися волосами и бегающими карими глазами. Лицо адвоката, из-за которого на его щеке мог быть большой синяк.

«Я не знаю Эриха Мильке, — повторил он теперь, когда привлек наше внимание, — но я хотел бы стать нацистом».

Некоторые из других заключенных смеялись, некоторые насвистывали, но человек продолжал идти.

«Меня арестовали французы, потому что я был немецким коммунистом, — сказал он. «Тогда я не был врагом Франции, но теперь я им являюсь. Это правда, я действительно ненавижу и презираю этих людей больше, чем когда-то ненавидел нацистов. Я целыми днями таскаю мусорные баки и до конца жизни буду ассоциировать Францию с запахом дерьма».

Глаза корсиканца сузились, и он двинулся к мужчине с поднятым хлыстом.

— Нет, — сказал Бомельбург. «Пусть парень говорит».

— Я рад, что Франция потерпела поражение, — сказал пленник. — А поскольку я объявляю себя врагом Франции, я также хотел бы вступить в немецкую армию и стать верным солдатом

Отечество и последователь Адольфа Гитлера. Кто знает? Я знаю, что война окончена, но у меня может быть шанс подстрелить Франци, что действительно сделает меня очень счастливым».

Его сокамерники начали насмехаться, но я видел, что майор Бомельбург был впечатлен.

— Итак, если вы не возражаете, сэр, когда вы покинете эту дыру, я хотел бы пойти с вами.

Бомельбург улыбнулся. — Что ж, — сказал он. — Я думаю, тебе лучше.

И он сделал. Но об остальных немцах в Бараке 33 многое говорил тот факт, что никто больше не последовал его примеру. Не один.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ: ГЕРМАНИЯ, 1954 ГОД

— Господи Иисусе, Гюнтер, — воскликнул один из моих американских следователей. — Вы пытаетесь сказать нам, что в вашей власти был этот коммунистический ублюдок Мильке, и вы его отпустили?

'Да. Я.'

'Что, ты сошел с ума? Ты дважды спас его бекон. Вы когда-нибудь думали об этом? Иисус.'

— Конечно, я думал об этом.

— Я имею в виду, ты никогда не сожалел об этом?

— Я не думаю, что смог бы ясно выразиться, — сказал я. «Даже когда я делал это, даже когда я делал вид, что не узнаю его, я сожалел об этом. Убийство капитана Анлауфа оставило трех дочерей сиротами. Видите ли, вы должны помнить, что какое-то время там, в собачьи дни Веймара, коммунисты были ничуть не менее отвратительны, чем нацисты. Может быть, больше. В конце концов, именно Коминтерн приказал коммунистической партии Германии относиться к правящей в стране СДПГ как к главному врагу, а не к нацистам. Вы можете себе это представить? На красном референдуме в июле 1931 г. КПГ и нацисты вместе маршировали и голосовали вместе. Это был пакт о ненападении в миниатюре. Я всегда ненавидел их за это. На самом деле Республику разрушили красные, а не нацисты». Я взял себе еще одну сигарету Ами. «И если этого недостаточно, я должен принять во внимание и мой собственный опыт советского гостеприимства. За что я ненавижу коммунистов.

— Ну, мы все ненавидим красных, — сказал человек с трубкой.

'Нет. Ты ненавидишь красных, потому что тебе сказали ненавидеть их. Но пять лет они были вашими союзниками. Рузвельт и Трумэн пожали руку Сталину и сделали вид, что он отличается от Гитлера. Которым он не был. Я ненавижу красных, потому что я научился ненавидеть их, как собака учится ненавидеть человека, который регулярно ее бьет. Во время Веймара. В течение войны. На русском фронте. Но главная причина, по которой я их ненавижу, заключается в том, что я провел почти два года в советском трудовом лагере. И пока я не встретил вас, мальчики, я думал, что ненавижу столько, сколько я могу испытывать к любой расе людей.

«Мы не так уж плохи». Человек с трубкой вынул ее изо рта и начал снова набивать. — Когда ты познакомишься с нами.

— Ко всему можно привыкнуть, это правда, — сказал я.

Человек в очках громко чихнул. К настоящему времени я смутно узнал его по семилетней давности в госпитале Штифтскасерн в Вене.

«После всех проблем, с которыми мы столкнулись, чтобы достать для вас этот эксклюзивный номер», — сказал он. Концом галстука он начал протирать очки. 'Мне больно.'

— Когда закончишь мыть очки, — сказал я, — окна здесь тоже не помешает протереть. Я особенно об окнах. Особенно когда я знаю, кто на них дышал. В этой камере мне ничего не нравится, теперь я знаю, кто был здесь последним.

Человек с трубкой наконец закурил. Гитлер возненавидел бы свою трубку. Похоже, я наконец нашел хоть одну причину любить Адольфа Гитлера.

Ами пососала мундштук, выпустила немного сладкого дыма и сказала: — На днях смотрела старую кинохронику. Гитлер произносит речь на Темпельхоф-Филд в Берлине. В тот день было миллион человек. Очевидно, потребовалось двенадцать часов только на то, чтобы собрать всех туда, и еще двенадцать, чтобы вывести их обратно. Я думаю, вы были единственным берлинцем, который остался дома в ту ночь.

«Берлинская ночная жизнь до нацистов была намного лучше», — сказал я.

— Вот что я слышу. Люди говорят, что это было нечто. Дегенеративный, но живой. Все эти клубы. Танцоры стриптиза. Голые дамы. Открытый гомосексуальность. О чем вы думали? Я имею в виду, неудивительно, что нацисты попали внутрь. Он покачал головой. — С другой стороны, мне кажется, в Мюнхене скучновато.

— У него есть некоторые преимущества, — сказал я. «Иванов в Мюнхене нет».

— Поэтому вы жили там после того, как побывали в том лагере для военнопленных? Вместо Берлина?

— Одна из причин, я полагаю.

— Вы относительно быстро оказались в этом лагере и вышли из него. Он закончил чистить очки и снова надел их на голову. Они были еще слишком малы для него, и я задавался вопросом, были ли американские головы похожи на американские желудки и продолжали расти быстрее, чем европейские. «По сравнению со многими другими парнями. Я имею в виду, что некоторые из ваших старых товарищей только что вернулись домой.

— Мне повезло, — сказал я. — Я сбежал.

'Как?'

«Мильке была вовлечена».

— Тогда мы заберем его там завтра, хорошо? Здесь. Десять часов.'

— Вам лучше уточнить это у моего секретаря, — сказал я. «Завтра тот день, когда я начну писать свою книгу».

'Что я тебе сказал? Вы знаете, что это отличная комната для писателя. Может быть, придет дух Адольфа Гитлера и поможет вам с несколькими страницами».

— А если серьезно, — сказала другая Ами. — Если вам нужны ручка и бумага, чтобы сделать несколько заметок о Мильке, просто спросите у охранника. Может помочь освежить вашу память, если вы запишете кое-что.

'Почему сейчас? Почему не раньше?

«Потому что вещи начинают становиться более важными. Мильке начинает приобретать все большее значение. Итак, чем больше деталей вы сможете вспомнить, тем лучше».

— Я знаю одного духа, который может очень помочь, — сказал я. — И это не Гитлер.

'Ага?'

— Я немного похож на Гёте, — сказал я. «Когда я пишу книгу, мне обычно помогает бутылка хорошего немецкого бренди».

— Существует ли хороший немецкий бренди?

— Я соглашусь на дешевую водку, только человеку нужно хобби, когда он твердо стоит на ногах. Что-то, что отвлекло бы его мысли от настоящего и перенесло бы их куда-нибудь в прошлое. Лет семь назад, если быть точнее.

— Хорошо, — сказал человек в очках. — Мы принесем тебе бутылку чего-нибудь.

«И я хотел бы наверстать упущенное в курении. Я сдавался, пока не уехал с Кубы. С тех пор, как я встретил тебя, у меня появилась гораздо более веская причина покончить с собой.

После этого они оставили меня в покое. Пришли карандаши и бумага, бутылка коньяка, чистый стакан, пара пачек сигарет и несколько спичек и даже газета, я положила все это на стол и некоторое время просто наблюдала за ними, наслаждаясь свободой выпить. или не пить. Это мелочи, которые могут сделать тюрьму терпимой. Как ключ от двери. По общему мнению, они позволили Гитлеру управлять Ландсбергом, и он обращался с этим местом скорее как с гостиницей, чем с тюрьмой. Не то чтобы он как-то раскаивался в путче 1923 года, конечно.

Я легла на кровать и попыталась расслабиться, но в той камере это было нелегко. Не поэтому ли они поместили меня сюда? Или это была просто американская идея шутки? Я старался не думать об Адольфе Гитлере, но он продолжал вставать из-за стола и, полный нетерпения, подходить к окну и смотреть сквозь решетку в той позе, в которой он всегда принимал человека, избранного судьбой.

Любопытно, что я никогда по-настоящему не думал о Гитлере. В течение многих лет, когда он был еще жив, я старался вообще не думать о нем, считая его чудаком до того, как он был избран канцлером Германии, а после этого просто желал ему смерти. Но теперь, когда я лежал на кровати, где он девять месяцев видел свои самодержавные сны, казалось невозможным не обратить внимания на голубоглазого человека у окна.

Пока я смотрел, он снова сел за стол, взял ручку и начал писать, покрывая листы бумаги яростными каракулями и сметая каждую страницу со стола на пол, когда заканчивал, чтобы я могла взять их и прочитать. прочитай что написано. Сначала предложения не имели никакого смысла; но постепенно они становились более связными, позволяя заглянуть в необычайное явление, которым был ум Гитлера. Все, что он писал, основывалось на его собственной неопровержимой логике и служило совершенным руководством для совершения зла, проработанным до мельчайших деталей. Это было все равно, что сидеть в одной камере с сумасшедшим доктором Мабузе, вместе с призраками всех тех, кого он истребил, и смотреть, как он пишет свое последнее преступное завещание.

Наконец он перестал писать и, откинувшись на спинку стула, повернулся ко мне. Чувствуя, что это мой шанс поставить его на место, я попытался сформулировать вопрос, который мог бы задать Роберт Джексон, главный американский обвинитель в Нюрнберге. Но это оказалось труднее, чем я мог себе представить. Не было ни одного вопроса, кроме простого «почему», который я мог бы задать; и я все еще боролся с этим осознанием, когда он сказал мне:

— Итак, что произошло дальше?

Я попытался подавить зевоту. — Вы имеете в виду, когда я уехал из Ле Верне?

'Конечно.'

— Мы вернулись в Тулузу, — сказал я. «Оттуда мы поехали в Виши и передали наших пленных французам. Затем мы подъехали к границе оккупированной зоны — кажется, это был Бурж — и стали ждать, пока французы вернут их нам. Нелепая договоренность, но она, казалось, соответствовала лицемерию французов. Среди этих заключенных был бедняга Гершель Гриншпан. Из Буржа мы поехали обратно в Париж, где заключенные были заперты перед отправкой в Берлин. Что ж, вы, наверное, лучше меня знаете, что случилось с Гриншпаном. Я знаю, что он некоторое время был в Заксенхаузене. И никакого показательного суда, конечно же, не было.

«В суде не было необходимости, — сказал Гитлер. «Его вина была очевидна. Кроме того, это могло смущать Петэна. Прямо как на процессе Риома, когда этот еврей Леон Блюм дал показания против Лаваля.

Я кивнул. — Да, я это вижу.

«Я ничего не слышал о том, что с ним случилось, — сказал Гитлер. — Во всяком случае, я не могу вспомнить. В конце у меня было довольно много на уме. Гиммлер, вероятно, имел с ним дело. Осмелюсь сказать, что он был одним из тех, чью мешанину урегулировали СС во Флоссенбурге в последние дни войны. Но, вы знаете, Гриншпан добился своего. В конце концов, нет сомнений, что он действительно убил Эрнста фон Рата. Без сомнения. Еврей просто хотел убить важного немца, а фон Рат был всего лишь несчастным человеком, которого он убил. Было много свидетелей убийства, которые выступили и рассказали правду о том, что произошло. Не то чтобы вы знали значение истины. Ваше поведение в Ле Верне было грубым обманом и предательством. Мне и вашим коллегам-офицерам.

— Да, был, — сказал я. — Но я буду жить с этим.

— Вы сразу вернулись в Берлин?

— Нет, я еще некоторое время оставался в Париже, делая вид, что навожу дополнительные справки об Эрихе Мильке. Многие другие немецкие коммунисты и люди из Интернациональной бригады вызвались добровольцами во Французский Иностранный легион, чтобы сбежать от гестапо во Франции. Легион никогда не обращал особого внимания на прошлое человека. Вы записались в Марселе и служили во французских колониях, не задавая вопросов. В моем отчете Гейдриху было легко предположить, что именно так он сбежал от нас. Правда гораздо интереснее.

«Не для меня, — сказал Гитлер. — Что меня больше интересует, так это то, что вы сделали с офицером, который пытался вас убить.

— С чего ты взял, что я вообще что-то сделал?

— Потому что я знаю мужчин. Продолжать. Признай это. Ты поквитался с ним, не так ли? Это лейтенант Николаус Уиллмс.

'Да, я сделал.'

Гитлер торжествовал. 'Я знал это. Ты сидишь там со своим кенгуру-судом, спрашивает Роберт Джексон, но внутри ты ничем не отличаешься от меня. Это делает тебя лицемером, Гюнтер. Лицемер.

'Да, это правда.'

'Итак, что ты сделал? Донести на него в гестапо? Так же, как вы помогли разоблачить того другого парня? Капитан гестапо из Вюрцбурга. Как его звали?

«Вайнбергер». Я покачал головой. — Нет, это не то, что случилось.

'Конечно. Вы заставили Гейдриха позаботиться о нем. Гейдрих всегда умел избавляться от людей. Для Мишлинга он был превосходным нацистом. Я полагаю, он чувствовал, что должен приложить гораздо больше усилий, чтобы проявить себя передо мной. Гитлер рассмеялся. — Это единственная причина, по которой мы его оставили.

— Нет, это тоже было не так. Я не привлекал Гейдриха.

Гитлер повернул свое кресло ко мне лицом и потер руки. — Я хочу все это услышать. Каждая грязная деталь.

Я снова зевнул. Я чувствовал усталость. Мои глаза продолжали закрываться. Все, что я действительно хотел сделать, это заснуть и мечтать о чем-то другом.

— Я приказываю тебе сказать мне.

— Это приказ фюрера?

'Если хочешь.'

Я слегка встряхнулся, как бывает, когда сон затягивает тебя, а вместо этого тебе приходит в голову безумная мысль, что ты только что умер. Эта маленькая смерть — прекрасное ощущение. Это напоминает вам, почему дышать так приятно.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ: ФРАНЦИЯ, 1940 ГОД

Летом 1940 года, конечно, было хорошо. И не было лучшего места для дыхания, чем Париж. Особенно, когда меня развлекала маленькая служанка из отеля «Лютеция». Не то чтобы я воспользовался ею. На самом деле я был довольно щепетилен в отношении Ренаты. Это был один из способов убедить себя, что я не такая уж большая крыса, как сказал мне полевой серый. Это была не проповедь Онегина. В смысле, я хотел ее. И в итоге она у меня была. Но я не торопился с этим, как бывает, когда тебе нравится то, что у девушки между ушами, так же, как ты хочешь то, что у нее между ног. И когда это случалось, казалось, что это было нечто, сформированное более высоким мотивом, чем простая похоть. Это была не любовь, точно. Никто из нас не хотел жениться. Но это была романтика: ухаживания, желание, страх и ужас. Да, страх и страх тоже были, потому что Рената всегда знала, что я пойду и убью своего дракона-огнетушителя, как только узнаю, почему он стремился уничтожить меня навсегда.

Пока я был на юге Франции, Рената обыскала комнату Уиллмса и пару раз даже проследила за ним и обнаружила, что он ел у Максима почти каждую вторую ночь. На жалованье генерала это было бы достаточно необычно, но для простого лейтенанта это было не чем иным, как чудом, и я решил сам посетить ресторан в надежде, что это может дать мне ключ к пониманию того, почему он пытался убить мне. И в этом отношении мне повезло, что «Максимом» теперь управлял Отто Хорхер, владевший рестораном в районе Берлин-Шонеберг. Весной 1938 года Отто был моим клиентом, когда я вел успешный бизнес в качестве лицензированного частного сыщика. Я под прикрытием работал у него официантом пару недель, чтобы выяснить, кто у него воровал. Как оказалось, у него воровали все, но один человек, мажордом, воровал гораздо больше, чем все остальные вместе взятые. После этого мы подружились, и хотя он был нацистом и хорошим другом Геринга — так он стал управляющим самым известным рестораном Парижа — я всегда мог рассчитывать на его столик, когда мне нужно было произвести на кого-то впечатление. , потому что после Борхардта Horcher's был лучшим рестораном в Берлине.

Ресторан Maxim's находился на улице Рю-Рояль в восьмом округе и был святыней стиля ар-нуво, красного бархата и изысканной кухни. Снаружи было припарковано несколько немецких служебных машин, но не обязательно быть немцем, чтобы поесть в «Максиме». Когда я ехал туда с Ренатой, там был Пьер Лаваль, один из ведущих политиков Виши; и таким был Фернан де Бринон. Все, что вам нужно, — это деньги, довольно много денег, и несколько таблеток висмута. В 1940 году «Максим» был хорошим местом для мужчин и женщин, которые знали, чего хотят и как этого добиться любой ценой. Наверное, до сих пор.

Мы вошли в дверь, и нас прямо усадили за стол — или, по крайней мере, настолько прямо, насколько это мог сделать маслянистый и льстивый официант.

— Вы можете себе это позволить? — спросила Рената, просматривая меню расширенными глазами.

— Я снова чувствую себя молодым, — сказал я. «Это был последний раз, когда я чувствовал себя таким бедным».

— Так что мы здесь делаем?

«Ищу то, чего нет в этом меню. Информация.'

— О вашем друге Уиллмсе?

— Знаешь, если ты и дальше будешь его так называть, пусть даже в шутку, мне придется показать тебе, как сильно я его не люблю.

Она заметно вздрогнула. 'Нет пожалуйста. Я не хочу знать. Она оглядела ресторан. — Я не вижу его здесь. Она дважды взглянула на Лаваля. — Все-таки он должен быть. Змей здесь больше, чем во всей Африке.

— Я не знал, что ты так много путешествовал.

— Нет, просто путешествовал. Очевидно, вы не видели Африку.

— Я начинаю думать, что ошибся насчет тебя, Рената. У меня была странная идея, что ты была соседской девушкой.

«Там, где живут мои родители, в Берне, если вы когда-нибудь встречали девушку по соседству, вы знаете, почему я приехал в Париж».

Метрдотель прибыл с двумя меню и большим отношением, чем профессор аэронавтики. Рената нашла его немного пугающим. Меня и раньше пугали, и обычно кто-то держал в руках что-то более смертоносное, чем карта вин.

'Как тебя зовут?' Я спросил его.

— Альберт, мсье. Альберт Глейзер.

— Что ж, Альберт, у меня сложилось впечатление, что Германия перестала платить Франции военные репарации, но по ценам в этом меню я вижу, что ошибался.

«Наши цены, кажется, не беспокоят большинство других немецких офицеров, которые приходят сюда, мсье».

— Вот что победа делает с нацистами, Альберт. Это делает их расточительными. Беспечный. Высокомерный. Мне? Я всего лишь скромный немец из Берлина, которому не терпится возобновить знакомство с неким господином Хорше. Сделай одолжение, Альберт? Иди и шепни ему на ухо, что Берни Гюнтер в магазине. О, и принеси нам бутылку Мозеля. Чем ближе к Рейну, тем лучше.

Альберт сухо поклонился и ушел.

— Тебе не нравятся французы, не так ли? сказала Рената.

— Я делаю все, что в моих силах, — сказал я. — Но они все усложняют.

Даже потерпев поражение, они, кажется, упорно верят, что это лучшая страна в мире».

'Может быть это. Может быть, поэтому у них не было лучшей армии».

«Если ты собираешься стать философом, тебе придется отрастить огромную бороду или глупые усы. Это единственные люди, к которым мы относимся серьезно в Германии».

Прибыл Хорхер с бутылкой мозеля и тремя стаканами. — Берни Гюнтер, — сказал он, пожимая мне руку. — Хорошо, я буду.

«Отто. Это фройлен Рената Маттер, моя подруга.

Хорхер поцеловал ей руку, сел и налил вина.

— Так это ты учишь курицу быть умнее яйца, Отто?

— Ты имеешь в виду меня здесь, в Париже? Хорхер пожал плечами. Это был крупный мужчина с лицом, как у немецкого генерала. Баварец или венец по происхождению — не помню, кто — у него всегда был вид человека, ищущего пива и духового оркестра. — Если Толстяк Германн попросит тебя что-нибудь для него сделать, ты же не откажешь, верно? Он усмехнулся. «Ему очень нравится это место. У него проблемы с высокомерными французскими официантами. Вот почему я здесь. Чтобы он и красные полоски чувствовали себя как дома. И приготовить некоторые из их любимых блюд».

— Меня интересует один из ваших клиентов низшего ранга, — объяснил я. — Лейтенант Николаус Виллмс. Знаю его?'

— Он один из моих постоянных клиентов. Всегда платит наличными.

— Сюда нельзя пригласить много лейтенантов. Он выиграл в немецкую лотерею? Должно быть, южногерманский и саксонский с билетом первого класса по таким ценам, Отто.

Хорхер огляделся и наклонился ко мне.

— В этом месте много девушек-утех, Берни. Высококлассный. Здесь, в Париже, их называют куртизанками, но они все равно шлюхи. Прошу прощения, мисс Маттер. Это не предмет для обсуждения в присутствии дамы.

— Не извиняйтесь, герр Хорхер, — сказала она. «Я приехал в Париж за образованием. Так что, пожалуйста, говорите откровенно.

'Спасибо, мисс. Этот парень Уиллмс, кажется, знает очень много этих девушек, Берни. Поэтому я задаю несколько вопросов. Я имею в виду, мне нравится знать клиентов. Это просто хороший бизнес. Так или иначе, кажется, этот Уиллмс может закрыть любой дом удовольствия в Париже. Судя по всему, он когда-то был полицейским в Берлине и может отбивать мяч от всех подушек. Я слышал, что те, которые платят, он оставляет открытыми, а те, которые не платят, он закрывает. Старая добрая вымогательство.

«Хороший маленький золотой рудник», — сказал я.

— Есть еще, — сказал Хорхер. — Видишь ли, там тоже есть алмазный рудник. Вы слышали об One-Two-Two и Maison Chabanais?

'Конечно. Это элитные дома, в которые могут заходить только немцы. Думаю, они заплатили.

Хорхер кивнул. — Как будто это была «Зимняя помощь». Но Уиллмс был умен. Есть третий дом высокого класса, где вам нужно кодовое слово, чтобы пройти через дверь, и в который можно попасть только по приглашению.

— А Уиллмс печатает канцелярские товары?

Хорхер кивнул. — Угадай, кто получил приглашение, когда летал в Париж?

— Махатма Пропаганди?

'Это верно.' Хорхер казался удивленным, что я догадался. — Вы должны были стать детективом, вы это знаете?

— Неужели Уиллмс не может делать это в одиночку?

— Я не знаю, есть он или нет. Но я знаю, с кем он часто обедает. Оба немецкие офицеры. Один из них - генерал Шаумберг. Другой капитан Сипо, как и вы. Имя Пола Кестнера.

'Это интересно.' Я позволил этому утонуть задолго до того, как задать следующий вопрос. — Отто, у тебя случайно нет адреса этой забегаловки?

— Двадцать две улицы Прованса, напротив отеля «Друо», в девятом округе.

— Спасибо, Отто. Я твой должник.'

После ужина оставался еще час до полуночного комендантского часа, и я сказал Ренате, чтобы она поехала на метро обратно в свою крохотную квартирку на улице Жакоб.

— Будь осторожен, — сказала она.

— Все в порядке, — сказал я. — Я не войду. Я просто…

— Я не говорил, будь хорошим. Я сказал, будь осторожен. Уиллмс уже однажды пытался тебя убить. Я не думаю, что он будет колебаться, чтобы попробовать еще раз. Особенно теперь, когда ты на его рэкет.

'Не волнуйся. Я знаю, что я делаю.'

Было бы хорошо, если бы это было правдой. Но я не знал, что делаю, по той простой причине, что до сих пор не имел понятия, почему Уиллмс пытался меня убить.

Я решил прогуляться до улицы Прованс в надежде, что прогулка и летний воздух помогут мне во всем разобраться. Некоторое время я ломал голову над тем, что я мог сказать Уиллмсу в поезде из Берлина, что могло заставить его подумать, что я представляю угрозу для его гнусной маленькой организации. И постепенно я пришел к выводу, что я ничего не говорил; то, чем я был, могло его встревожить. В «Алексе» обычно предполагалось, что я шпион Гейдриха, и Уиллмс, который некоторое время работал там, должен был знать об этом; даже если бы он этого не сделал, Пол Кестнер наверняка сказал бы то же самое. Со своей стороны, Кестнер с трудом верил, что я проделал весь этот путь из Берлина, чтобы арестовать всего одного человека. Если бы они оба были партнерами, то избавиться от меня могло бы показаться мудрой предосторожностью, а Уиллмс был как раз из тех, кто взялся за дело. Возможно, большее беспокойство вызывало участие генерала Шаумберга, и прежде чем моя теория была завершена, мне нужно было узнать о нем кое-что еще. Это казалось еще более важным, когда, подъехав к дому двадцать два по Рю де Прованс, я обнаружил даже больше служебных машин, чем было припарковано перед Максимом.

Несколько минут я стоял поодаль, в дверном проеме на противоположной стороне улицы, наблюдая за приходом и уходом по, на первый взгляд, шикарному адресу, с ливрейным швейцаром. Дважды я видел, как приходил немецкий офицер, говорил одно слово швейцару и впускался внутрь. Казалось очевидным, что если я не произнесу кодовое слово, у меня не будет шансов попасть в дом, и я уже собирался сдаться и вернуться в гостиницу, когда штабная машина свернула за угол, и я мельком увидел офицера в кузове. сиденье. Он был ничем не примечателен, если не считать красных и золотых заплат на воротнике и синего Макса, который он носил на шее. Награда Pour La Merite, широко известная как Blue Max, не является обычным украшением, и я подумал, что это мог быть не кто иной, как сам комендант Парижа генерал Альфред фон Фоллар-Бокельбург. И видя, как он направляется в дом, у меня возникла идея. Вы должны помнить, что многие из генерального штаба в Париже в 1940 году были заядлыми франкофилами; что отношения с французами были хорошими; и что все немецкие офицеры изо всех сил старались не оскорблять французов и не наступать им на административные пятки.

К этому времени генерал, рост которого не превышал пяти футов даже в сапогах, вышел из машины и повторял кодовое слово швейцару.

Я снял шляпу и бросился к этому миниатюрному герою, когда дверь трактира открылась. Увидев меня рядом с генералом, адъютант преградил мне путь. Этот человек был полковником с моноклем.

— Генерал, — сказал я. «Генерал фон Фоллар-Бокельберг».

Я надел фуражку и бойко отдал честь.

— Да, — сказал генерал и ответил на мое приветствие. Его голова была почти безволосой. Он был похож на младенца с усами.

— Слава Богу, сэр.

— Уиллмс, не так ли?

Это было лучше, чем я надеялся. Я нервно взглянул на швейцара, задаваясь вопросом, много ли он говорит по-немецки, и рискнул щелкнуть каблуками, что, по крайней мере, для немецкого офицера, всегда означало «да».

— Я так рад, что застал вас, герр генерал. Очевидно, сюда направляется отряд французских жандармов, чтобы совершить набег на это место.

'Что? Генерал Шаумберг заверил меня, что это заведение безупречно».

— О, я уверен, что генерал прав, сэр. Но префектура Парижа получила от Немецкой комиссии по морали приказ закрыть дома отдыха, в которых работают цветные или евреи, арестовать женщин и проверить всех немецких офицеров, обнаруженных в помещениях, на венерические заболевания».

— Я сам подписал этот приказ, — сказал генерал. «Этот приказ предназначался для защиты рядовых. Не для высших немецких офицеров. Не для таких домов.

— Я знаю, сэр. Но французы, сэр. Похоже, они этого не оценили, сэр. Или, по крайней мере, решили не ценить этого, если вы понимаете, что я имею в виду. Я настойчиво взглянул на часы.

— Когда состоится этот рейд? — спросил генерал.

— Ну, это все зависит от того, сэр. Не все в Париже удосужились перевести все часы на немецкое время, как вы приказали, сэр. В том числе и французская полиция. Если рейд происходит по парижскому времени, то он может произойти в любую минуту. Но если настало берлинское время, то, возможно, еще есть время, чтобы вывести всех остальных в дом до того, как произойдет досадный инцидент.

— Он прав, сэр, — сказал помощник. «До сих пор очень много французов не обращают внимания на официальное немецкое время».

Маленький генерал кивнул. — Вилли, — сказал он помощнику. — Идите туда и осторожно сообщите всем офицерам Генерального штаба, которых вы найдете, что история об этом месте раскрыта. Я буду ждать тебя в машине.

— Вы хотите, чтобы я помог, герр полковник?

— Да, спасибо, капитан Уиллмс. И спасибо за присутствие духа.

Я снова щелкнул каблуками и последовал за полковником через дверь, в то время как маленький генерал объяснял вещи швейцару на языке, который звучал как превосходный французский.

Я поднялся по изогнутой чугунной лестнице и очутился в высокой элегантной комнате с люстрой размером с нижнюю часть айсберга и несколькими фресками в стиле рококо, которые могли бы быть написаны Фрагонаром, если бы его попросили об этом. иллюстрируют мемуары Казановы с крайней непристойностью. Сводчатый позолоченный потолок выглядел как внутренность яйца Фаберже. Там было много стульев и диванов, обитых с помощью воздушного компрессора; у них были длинные ноги и узкие лодыжки с шаровидными и когтистыми лапами. У девушек, сидевших на стульях и диванах, были длинные ноги и узкие лодыжки, а также, насколько я знал, шарообразные и когтистые ступни, только я не обращал особого внимания на их ноги, потому что были другие детали их внешности, которые внушали уважение. мое внимание в первую очередь. Все они были обнажены. Угол этой позолоченной забегаловки был таков, что каждый человек с красной полосой на штанине мог сидеть и неторопливо судить об этих олимпийских красавицах, таких как Парис со своим яблоком с особенной надписью. На столе даже стояла ваза с фруктами.

Это были заманчивые мысли, но я торопился, и, прежде чем покровительница «temps perdu» успела рассказать мне свою пару-мать, я схватил натуральную блондинку и загнал ее в спальню, парой метких шлепков по ее лицу. поставил зад. Не то чтобы я был заинтересован в ней, но мне срочно нужна была дверь, которую я мог бы запереть и подождать, пока помощник генерала не поднимет тревогу. Я уже слышал, как он предупреждал других офицеров, что полиция собирается совершить обыск. И вскоре на лестнице послышался стук множества ботинок, когда эксклюзивная клиентура дома поспешно покинула здание. Между тем, я пытался успокоить свою красивую голую спутницу, что беспокоиться не о чем, и задавал ей вопросы о Виллмсе, Кестнере и Шаумберге. Ее звали Иветта, и она прекрасно говорила по-немецки, как и почти все девушки в номере двадцать два. Вероятно, именно поэтому они были выбраны для работы там в первую очередь.

— Генерал Шаумберг — заместитель командующего Берлином, — пояснила она. «Кажется, он проводит большую часть своего времени, путешествуя по парижским борделям. Он и его адъютант, немецкий граф. Граф Вальдерзее. И на буксире есть принц: принц фон Ратибор. Принц и его собака бывают здесь минимум два раза в неделю. Все сертификаты публичных домов выдаются конторой Шаумберга, и вместе с Кестнером и Виллмсом они уже превратили его в славный рэкет. Немцы выигрывают в обоих случаях. Им платят за сертификат. Их трахают лучшие шлюхи. Но мозгом наряда является Уиллмс. Раньше он был киноманом, так что он знает, как работает дом. Ублюдок тоже. Берет по кусочку всего. Почти все вечера он проводит в своем кабинете на верхнем этаже и готовит книги, чтобы показать их Шаумбергу.

— Он сейчас здесь?

'Он был. Я полагаю, он уже звонит в офис Шаумберга, пытаясь выяснить, что, черт возьми, происходит. Что происходит?'

Я подумал, что лучше не говорить ей больше, чем она должна знать.

Примерно через полчаса я поднялся наверх. Никого не было видно, но я слышал, как кто-то этажом выше кричал по-французски. Я ускорил шаги и вышел на площадку перед открытой дверью офиса. Уиллмс разговаривал по телефону за столом. Он сидел рядом с открытым сейфом, как будто думал, что это согреет его. Может быть, и сошло бы, денег на это было достаточно.

Увидев меня там, он положил трубку и кивнул.

— Я полагаю, это были вы, — сказал он. «Человек, который сообщил, что жандармерия собирается совершить налет на это место».

'Это верно. Я не хотел смущать эти красные полосы, когда арестовывал вас, Уиллмс.

'Мне? Под арестом?' Он усмехнулся. — Это ты попадешь в беду, Гюнтер. Не я. Половина генерального штаба в Париже пьет именно эту бутылку, мой друг. Некоторые очень важные руководители будут расстроены из-за того, что вы сделали здесь сегодня вечером.

— Они переживут это. Через несколько дней эти графы и князья вермахта забудут, что такая крыса, как ты, вообще существовала, Виллмс.

— Сколько угля они выгребают отсюда? Я так не думаю. Видишь ли, ты пытаешься затопить очень миленькую денежную яму. Вопрос только в том, почему? Или, может быть, вы имеете что-то против того, чтобы ваши коллеги-офицеры время от времени получали удары.

— Я не арестую вас за то, что вы сутенер, Уиллмс. Хотя это ты такой. Лично я вообще ничего не имею против сутенеров. Человек не может помочь тому, кто он есть. Нет, я арестовываю вас за покушение на убийство.

'Ой? И чье убийство я якобы пытался совершить?

'Мой.'

— Вы можете это доказать?

— Я детектив, помнишь? У меня есть маленькая вещь, называемая доказательством. Не говоря уже о свидетеле. И если я прав, мотив тоже. Не то чтобы мне что-то из этого понадобится, когда Гиммлер узнает, чем вы занимались здесь, в Париже, Уиллмс. Он гораздо менее понимающий, чем я, когда дело доходит до поведения людей, одетых в форму его любимых эсэсовцев. Почему-то мне кажется, что его мнение о вашем поведении будет иметь гораздо большее значение, чем мнение генерала Шаумберга.

— Ты серьезно, не так ли?

«Я всегда серьезно отношусь к тому, что кто-то пытается отравить меня газом из химического огнетушителя. И, кстати, я перепроверил у Алекса. Кажется, до того, как ты пошел в полицию, ты работал в пожарной команде.

— Я не вижу, чтобы это что-то доказывало.

— Это доказывает, что ты что-то знаешь об огнетушителях. И это могло бы объяснить, почему недостающая заглушка от огнетушителя, который чуть не убил меня, была найдена в вашем гостиничном номере.

— Кто сказал?

'Свидетель.'

— Вы думаете, что военный трибунал примет слово француза против слова немецкого офицера?

'Нет. Но они могут принять это вопреки слову сального маленького сутенера.

— Возможно, вы правы, — сказал Уиллмс. — Нам придется посмотреть, не так ли?

Издав усталый вздох, он откинулся на спинку стула и тем же движением выдвинул ящик стола. Еще до того, как я увидел пистолет, я знал, что он там, и после этого просто стоял вопрос, кто выстрелит первым, он или я. На моей эсэсовской мягкой кобуре была только латунная заклепка, удерживающая клапан внизу, но даже при этом я не был Джином Отри, и Люгер был в его руке раньше, чем Вальтер Р38 в моей. Возможно, мне жизнь спас спусковой крючок двойного действия Вальтера. Как и большинство полицейских, я имел привычку носить его с одним в патроннике и опущенным молотком. Все, что мне нужно было сделать, это нажать на спусковой крючок. Уиллмс должен был это знать. Затвор на его «Люгере» был гораздо более громоздким, поэтому копы не брали его с собой, и к тому времени, когда его пистолет был готов к выстрелу, я уже выкрикивал предупреждение. Я мог бы и закончить предупреждение, если бы он не начал выпрямлять руку и наводить на меня пистолет, и в этот момент я выстрелил ему в висок.

На мгновение я подумал, что промахнулся.

Уиллмс сел, только не на стул, а на пол, как бойскаут, падающий на зад у костра. Потом я увидел, как кровь кипит из его черепа, как горячая грязь. Он рухнул на бок и лежал неподвижно, за исключением его ног, которые медленно выпрямлялись, как будто кто-то пытается устроиться поудобнее, чтобы умереть; и все это время его голова окрашивала бежевый ковер в очень темный оттенок красного, как будто равнодушный кларет вылил на пол задиристый гость в неудовлетворительном ресторане.

Трясущимися руками я убрал свой вальтер в безопасное место, а затем спрятал его в кобуру, спрашивая себя, не мог ли я целиться во что-то другое, кроме его головы. В то же время я сказал себе, что один из самых простых способов умереть — это оставить раненому противнику возможность выстрелить в тебя.

Я наклонился и убедился, что «Люгер» тоже невредим, и только тогда я начал понимать, в каком затруднительном положении я оказался со всеми генералами, графами и принцами, которые были в союзе с Уиллмсом. Подумав, что было бы лучше, если бы смерть Уиллмса хоть немного меньше походила на убийство, я поменял «люгер» на собственный «вальтер». Затем, увидев тунику и пояс Уиллмса, висящие на вешалке, я взял его штандартную одежду.

Вальтером и положил его в кобуру перед тем, как заменить холодный Люгер в ящике стола. Вещи только выглядели как беспорядок. Самоубийство на самом деле было хорошим аккуратным решением для французской полиции, для Сипо и для красных полос в отеле «Маджестик». Я задавался вопросом, будут ли они вообще искать пороховой ожог на голове Уиллмса. Потому что полицейские во всем мире любят самоубийц; почти всегда это убийства, которые легче всего раскрыть. Вы просто поднимаете ковер и чистите их снизу.

Я взял телефонную трубку и спросил у оператора префектуры полиции на улице Лютес.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ: ГЕРМАНИЯ, 1954 ГОД

Я сел и сильно моргнул в полумраке камеры номер семь, задаваясь вопросом, как долго я спал. Тень Гитлера исчезла, по крайней мере на данный момент, и я был этому рад. Мне не очень нравились его вопросы или насмешливое предположение, что в глубине души я такой же крупный преступник, как и он. Это правда, что я мог выстрелить в Николауса Виллмса куда-нибудь менее смертоносным, чем в его голову, и что даже когда я пытался арестовать его, я, вероятно, тайно хотел его убить. Возможно, если бы Пол Кестнер наставил на меня пистолет, я бы тоже застрелил его. Но как бы то ни было, я больше никогда не видел Кестнера, а последнее, что я о нем слышал, это то, что он служил в полицейском батальоне в Смоленске, убивая евреев и коммунистов.

Я открыл окно и окунул лицо прохладным бризом ландсбергской зари. Я не видел коров, но чувствовал их запах в полях за рекой на юго-западе и слышал их тоже. Во всяком случае, один; это звучало как потерянная душа в далеком-далеком месте. Как моя собственная душа, возможно. Мне почти захотелось выпустить из себя одинокую горячую струю вместо ответа.

Париж 1940 года казался таким же далеким. Какое это было лето, спасибо Ренате. Префектура в лице старшего инспектора Ольтрамара без возражений приняла мою историю о том, что Уиллмс нашелся мертвым после посещения дома с намерением его арестовать, хотя было ясно, как Эйфелева башня, что он не поверил ни единому слову. Sipo оказался лишь немного более неприятным, и меня вызвали в отель Majestic на Avenue des Portugais, чтобы объясниться с генералом Бестом, главой RSHA в Париже.

Темноглазый, суровый на вид мужчина из Дармштадта, Бесту было около тридцати, и он был очень похож на заместителя лидера нацистской партии Рудольфа Гесса. Между ним и Гейдрихом была некоторая неприязнь, и из-за этого я почти ожидал, что Бест устроит мне более жесткую поездку. Вместо этого он ограничился легким выговором за объявленное мной намерение арестовать Уиллмса, не посоветовавшись с ним. Что было достаточно справедливо, и мое извинение, казалось, положило конец этому делу; как оказалось, он был гораздо больше заинтересован в том, чтобы поковыряться в моих мозгах для книги, которую он писал о немецкой полиции. Несколько раз мы встречались в его любимом ресторане, пивном баре на бульваре Монпарнас под названием La Coupole, и я рассказывал ему все о жизни в «Алексе» и о некоторых делах, которые я расследовал. Книга Беста была опубликована в следующем году и очень хорошо продавалась.

На самом деле он оказался чем-то вроде благотворителя. Он и его чертова книга были главной причиной, по которой мне удалось остаться в Париже до июня 1941 года, и поэтому именно Бест эффективно гарантировал, что я пропущу посещение Претша и Гиммлера для поддержки СС и СД. Я мог бы остаться еще немного и вообще не ехать на Украину, если бы не Гейдрих. Время от времени он любил немного дергать леску, просто чтобы напомнить мне, что его крючок у меня во рту.

Я закурил и снова лег на кровать, ожидая, когда серый свет усилится, комната обретет форму и равнодушные охранники разбудят обитателей Ландсберга на прогулку, завтрак, а затем на то, что называлось «свободным общением». К моему удивлению, меня снова пустили в общую тюрьму. Но чтобы избежать Биберштейна и Хенша, которые беспокоились о том, что я рассказываю американцам и как это может повлиять на их собственные шансы на условно-досрочное освобождение, я обнаружил, что ищу компанию Вальдемара Клингельхофера. Поскольку его порезали все остальные в Ландсберге, мой разговор с ним был лучшим способом гарантировать, что меня оставят в покое — по крайней мере, на время нашего разговора. Мы разговаривали в саду, солнце грело нам лица.

Клингельхофер не сильно постарел со времени нашего совместного пребывания в Доме Ленина в Минске, и он был, пожалуй, единственным заключенным в WCPN1, о котором можно было сказать, что у него была какая-то совесть в том, что он сделал. Он выглядел как человек, преследуемый своими действиями с московским коммандос. Мартин Сандбергер, наблюдавший за нами издалека, выглядел просто психопатом.

Глядя на подергивающееся лицо Клингельхофера в очках, трудно было представить, чтобы бывший оперный тенор, владевший им, пел что-либо, кроме разве что Dies Irae. Но мне было интереснее поговорить с ним о том, что произошло в Минске, после того, как я вернулся оттуда в Берлин.

— Вы помните человека по имени Пол Кестнер? Я спросил его.

— Да, — сказал Клингельхофер. — Когда я приехал туда в 1941 году, он работал с отрядом убийц в Смоленске. Я должен был добыть меха для немецкой военной зимней одежды. Кестнер, кажется, был в Париже и был огорчен тем, что его отправили в Россию. Казалось, он вымещает злость на евреях, это было очевидно, и у меня сложилось впечатление, что он был действительно жестоким человеком. После этого я слышал, что его отправили в лагерь смерти в Треблинке. Это было, должно быть, в июле 1942 года. Кажется, он был заместителем командира. Ходили разговоры о Кестнере и Ирмфриде Эберле, которые руководили лагерем для собственного удовольствия и выгоды; использование еврейских женщин для секса и присвоение еврейского золота и драгоценностей, которые должным образом были собственностью Рейха. Так или иначе, начальство узнало об этом и, по общему мнению, уволило их двоих и еще кое-кого, прежде чем поставить нового человека для уборки конюшен. Товарищ по имени Штангл. Тем временем Эберл и Кестнер были уволены из СС, а в 1944 году я слышал, что они присоединились к вермахту в попытке искупить свою вину. Эмис поймал Эберла несколько лет назад, и я думаю, что он повесился. Но я понятия не имею, что стало с Кестнером. Говорят, Штэнгл в Южной Америке.

«Ну, если да, то это не Аргентина», — сказал я. — Или Уругвай.

— Вам повезло, — сказал Клингельхофер. «Побывать в тех местах. Что касается меня, я думаю, что умру здесь.

— Вы, должно быть, единственный заключенный в Ландсберге, который верит в это, Уолли. Все остальные, кажется, ждут условно-досрочного освобождения. Они уже отпустили людей, которые, по-моему, были хуже тебя.

'Спасибо. Очень мило с твоей стороны. Но я просто надеюсь, что если я умру здесь, они позволят моей семье забрать мое тело. Я бы не хотел, чтобы меня похоронили здесь, в Ландсберге. Это будет иметь для них большое значение. Хорошо, что ты так сказал, да. Я имею в виду, я не собираюсь выбираться. Я имею в виду, что бы я сделал? Что может сделать каждый из нас?

Я оставил Клингельхофера, разговаривающего сам с собой. Он сделал многое из этого в Ландсберге. Это выглядело проще, чем разговаривать с американцами. Или Биберштейн и Хенш. Или Сандбергер, который загнал меня в угол на обратном пути в камеру.

— Почему ты так разговариваешь с ублюдком? — спросил он.

'Почему нет? Я говорю с тобой. На самом деле, я не такой уж особенный.

'Веселый парень. Я слышал это о тебе, Гюнтер.

— Я не вижу, чтобы ты смеешься. С другой стороны, вы были судьей, не так ли? До того, как ты уехал в Эстонию? Там тоже не так много смеха, насколько я слышал.

У Сандбергера было лицо хулигана с челюстью, похожей на спущенную шину, и враждебными глазами боксера. Трудно было представить, как с таким лицом можно было стать юристом или судьей. Было легче представить, как он убивает шестьдесят пять тысяч евреев. Не нужно было быть криминалистом, чтобы понять физиономию, подобную Сандбергеру.

— Я слышал, амис доставили тебе немало хлопот, — сказал он.

«Ты хорошо слышишь с этими штуками на голове».

«Итак, я взял на себя смелость упомянуть вас евангелическому епископу Вюртемберга, — сказал он. — В моем последнем письме к нему.

«Пока есть тюрьмы, будут и молитвы».

«Он может сделать гораздо больше, чем просто молиться».

— Торт был бы хорош. Много сливок, фруктов и начинки Walther P38».

Сэндбергер улыбнулась кривобокой улыбкой, которая не вызвала у меня никаких размышлений о происхождении человека.

«Он не совершает побегов из тюрем, — сказал Сандбергер. — Просто письма влиятельным людям здесь и в Америке.

— Я бы не хотел доставлять ему неприятностей, — сказал я. — Кроме того, я сам только что вернулся из Америки. Но я точно не завела друзей, пока была там».

'Какая часть?'

«Южная половина. Аргентина, в основном. Тебе не понравится Аргентина, Мартин. Жарко. Много насекомых. Много евреев. Но тебе разрешено убивать только насекомых.

— Но, я слышал, и много немцев.

'Нет. Просто нацисты».

Сандбергер ухмыльнулся. Вероятно, он имел в виду это хорошо, но это было похоже на то, что он увидел что-то неприятное и атавистическое ближе к концу сеанса. Зло мерцает и гаснет, как неисправная лампочка.

— Что ж, — сказал он с терпеливой угрозой. 'Дайте мне знать, если я могу помочь. Мой отец — друг президента Хойса.

— И он пытается помочь вам освободиться? Я попыталась сдержать удивление в голосе. — Чтобы добиться условно-досрочного освобождения?

'Да.'

'Спасибо.' Я ушла, прежде чем он увидел выражение ужаса на моем лице. Мне начало казаться, что единственный способ завести друзей в новой Германии — это иметь друзей, которые мне на самом деле не нравятся.

Мои американские друзья, оба они, были в камере номер семь, когда после завтрака меня вернул туда один из охранников. На этот раз они привезли небольшой магнитофон в кожаном чехле с микрофоном не намного больше бритвы Norelco. Один набивал трубку из кисета сэра Уолтера Рэли; другой поправлял свой галстук-бабочку на фоне своего отражения в окне моей камеры. На моей кровати лежал стетсон с короткими полями, и от обоих мужчин слегка пахло вазелиновым тоником для волос.

— Чувствуйте себя как дома, — сказал я.

— Спасибо, мы уже сделали.

«Если вы здесь, чтобы записать мой голос, я должен предупредить вас, ребята, что я уже заключил сделку с Parlophone».

«Это для нашего удовольствия послушать», — сказал тот, кто пыхтел в своего сэра Уолтера Рэли. «Мы не планируем общий релиз. Не в это Рождество.

«Мы думаем, что мы подходим к самой интересной части», — сказал другой. «Об Эрихе Мильке. В конце концов. Та часть, которая влияет на нас сейчас. Он щелкнул на машине, и катушки начали вращаться. «Скажи что-нибудь для уровня записи».

'Как что?'

'Я не знаю. Но будем надеяться, что устная традиция еще не умерла в Германии».

— Если это не так, то это должно быть единственное живое существо в Германии.

Через несколько секунд я впервые услышал звук собственного голоса, произнесенного кем-то, кроме меня самого. Что-то в нем мне не понравилось. В основном это была моя лаконичная манера говорить. Прошло пять лет с тех пор, как я видел свой родной город, но я все еще звучал так же бесполезно, как берлинский могильщик. Было легко понять, почему люди меня не очень любили. Если я когда-нибудь собирался внести полезный вклад в общество, я должен был это исправить. Может быть, взять несколько уроков вежливости и обаяния.

«Думай о нас, как о братьях Гримм», — сказала Ами, куря трубку. «Собираю материал для рассказа».

— Я стараюсь вообще не думать о тебе, если могу. Но Братья Гримм работают на меня. Мне никогда не нравились их вещи. Особенно я ненавидел историю о деревенском дураке с трубкой и галстуком-бабочкой и его злобном дяде Сэме.

— Итак. После Парижа. Вы уехали домой в Берлин.

«Кратко. Я организовал Ренате работу в «Адлоне» и пожалел об этом. Бедняжка погиб во время первой крупной бомбардировки Берлина в ноябре 1943 года. Я немного помог.

— А Гейдрих?

— О, его убили раньше, чем в 1943 году. Только он это сделал и на серебряном подносе. Но это другая история.

— Он тебе поверил? О том, что не нашел Мильке?

'Может быть. Возможно, нет. Вы никогда не знали с Гейдрихом. Мы обсудили это в его кабинете на Принц-Альбрехтштрассе. Следующее, что я знал, — это приказ отправиться на Украину. Я мог бы принять это на свой счет, если бы у всех не было одинаковых приказов. Я пожал плечами. — Что ж, думаю, твои друзья Сильверман и Эрп рассказали тебе об этом. Затем я некоторое время был в Берлине, прежде чем отправиться в Прагу. Это было летом 1942 года. Посмотрим сейчас. Через год я был в Смоленске, в бюро по военным преступлениям. Как оберлейтенант. Но после Курской битвы мы довольно быстро вышли из всего этого театра. Можно сказать, Красная Армия была у руля. Я получил отпуск. Я вышла замуж. К школьному учителю. Потом меня призвали в

Абвер — военная разведка — и снова произведен в капитаны.

— Почему вас понизили в должности?

— Из-за того, что произошло в Праге. Наверное, я наступил кому-то на мозоли. Я пожал плечами. «Как бы то ни было, в феврале 1944 года я вступил в Северную армию генерала Шорнера в качестве офицера разведки. К тому времени я неплохо говорил по-русски. И немного польского тоже. Работа была в основном переводческая. По крайней мере, так было до начала боевых действий. Тогда это была просто борьба. Убить или быть убитым. Скажи мне, кто-нибудь из братьев Гримм видел бой?

— Нет, — сказал человек с трубкой. — Я летал на парте всю войну.

— Я был слишком молод, — сказал мужчина в галстуке-бабочке.

— Я так не думал. Вы узнаете это в глазах мужчины. Возможно, вам будет интересно узнать, что к 1944 году для немецкой армии не существовало понятия «слишком молод». Не было и «слишком старого». И никто не остался летать за столом, как вы выразились, когда они могли летать на самолете, или сидеть в танке, или управлять зенитной батареей. Мальчики тринадцати лет маршировали вместе с мужчинами в возрасте шестидесяти пяти и семидесяти лет. Видите ли, только когда Красная Армия достигла Восточной Пруссии, немецкие мирные жители начали страдать так же, как страдали русские мирные жители. Это означало, что нам было за что бороться; именно поэтому мужчин и мальчиков всех возрастов призывали в армию. Ничего и никого нельзя было щадить, и меньше всего нас самих. Тотальная война была тем, что назвал Геббельс. И это означает то, что он говорит, что было редкостью для него. Тотал означает все. Все в, ничего не упущено.

— Вы, амис, говорите об этой своей холодной войне, не понимая, что значит вести холодную, безжалостную войну без пощады и против врага, который никогда не прекращает наступать. О, поверь мне, я знаю. Я убивал Иванов четырнадцать месяцев и могу вам сказать — им нет конца. Столько, сколько вы можете убить, они продолжают прибывать. Так что помните об этом, если когда-нибудь придет время, когда вам придется сделать то же самое. Не то чтобы кто-то верил, что ты их остановишь. Зачем вам сражаться, чтобы спасти Европу, спасти немцев? Это единственная причина, по которой мы ссорились. Не дать иванам истреблять население Восточной Пруссии. Вы можете сказать, что именно это мы сделали с евреями, и будете правы. Но здесь, в Ландсберге, не было судов по военным преступлениям над советскими офицерами, не было иванов. Вы должны были бы видеть, что происходит с толпой мирных жителей, когда русский танк проезжает прямо через ее середину, или наблюдать, как истребитель обстреливает линию гражданских беженцев, чтобы понять, о чем я говорю. Зепп Дитрих и его люди расстреляли сколько американцев в Мальмеди? Девяносто? Девяносто. Вы называете это военным преступлением. Для русских в Восточной Пруссии девяносто было даже не нарушением, а проступком. За исключением того, что это вряд ли можно назвать проступком, если поведение ваших солдат отличается варварской жестокостью.

Я помолчал.

'Что-то не так?'

— Я никогда раньше об этом не говорил, — сказал я. 'Это не легко. Что говорит Гёте? О солнце и мирах я могу сказать вам немного. Все, что я вижу, это страдания человечества. Тем не менее, это правильно, что вы должны это услышать. Беда с тобой, Эмис, в том, что ты думаешь, что это ты выиграл войну, тогда как все знают, что это были иваны. Без тебя и британцев им потребовалось бы больше времени, чтобы победить нас. Но они бы все равно побили нас. Математика Сталина, как мы ее называли. Когда нас останется пятеро, русских будет двадцать. И именно так Сталин собирался победить. Вам лучше запомнить это, если иваны когда-нибудь вторгнутся в Западный Берлин.

'Конечно конечно. Поговорим о Кенигсберге. Вас взяли в плен в Кенигсберге.

«Не торопите меня. Я должен рассказать об этом по-своему. Когда что-то так долго спит, нельзя просто трясти его за плечо и кричать ему в ухо. 'Не торопись. У тебя их предостаточно.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ: ГЕРМАНИЯ И РОССИЯ, 1945–1946 ГГ.

Кенигсберг важен для меня. Моя мама родилась в Кенигсберге. Когда я был ребенком, мы часто ездили отдыхать в приморский городок под названием Кранц. Лучший отпуск, который у нас когда-либо был. Моя первая жена и я поехали туда в наш медовый месяц в 1919 году. Это была столица Восточной Пруссии – земля темных лесов, хрустальных озер, песчаных дюн, белого неба и тевтонских рыцарей, которые построили прекрасный старый средневековый город с замком. и собор и семь хороших мостов через реку Прегель. Был даже университет, основанный в 1544 году, где когда-нибудь преподавал самый известный сын города Иммануил Кант.

Я прибыл туда в июне 1944 года. В составе группы армий «Север». Меня прикомандировали к 132-й стрелковой дивизии. Моя работа заключалась в сборе разведданных о наступающей Красной Армии. Какой тип мужчин? Какое условие? Насколько хорошо вооружен? Линии снабжения — все как обычно. А от немецких гражданских лиц, бежавших из своих домов перед наступлением русских, я получил сведения о хорошо экипированных, недисциплинированных, пьяных неандертальцах, склонных к изнасилованиям, убийствам и нанесению увечий. Честно говоря, многое из этого казалось истерической чушью. Действительно, на этот счет было много нацистской пропаганды, призванной отговорить всех от капитуляции. И поэтому я решил выяснить истинное положение дел для себя.

Это стало еще более трудным, когда в конце августа Королевские ВВС разбомбили город дотла. И я имею в виду щебень. Все мосты были разрушены. Все общественные здания лежали в руинах. Так что прошло некоторое время, прежде чем я смог проверить сообщения о зверствах. И у меня не осталось сомнений в их истинности, когда наши войска отбили немецкую деревню Неммерсдорф, примерно в ста километрах восточнее Кенигсберга.

Конечно, на Украине я видел ужасные вещи. И это было хуже всего, что мы с ними сделали. Женщин насилуют и калечат. Дети забиты до смерти. Всю деревню перебили. Все семьсот. Вы должны увидеть это, чтобы поверить в это, и теперь я поверил этому, и я мог бы пожелать, чтобы я не верил. Я сделал свой доклад. Затем оно было у Министерства пропаганды, и оно даже частично транслировалось по радио. Ну, это был последний раз, когда они были честны о нашей ситуации. Единственная часть моего доклада, которой они не воспользовались, заключалась в выводе: мы должны эвакуировать город морем как можно скорее. Мы тоже могли бы это сделать. Но Гитлер был против. Наше чудо-оружие должно было переломить ситуацию и выиграть войну. Нам не о чем было беспокоиться. В это тоже многие верили.

Это был октябрь 1944 года. Но к январю следующего года всем стало до боли ясно, что чудо-оружия нет. По крайней мере, никто из тех, кто мог бы нам помочь. Город был окружен, как под Сталинградом. С той лишь разницей, что кроме пятидесяти тысяч немецких солдат было триста тысяч мирных жителей. Мы начали выводить людей. Но при этом погибли тысячи. Девять тысяч человек погибли всего за пятьдесят минут, когда русская подводная лодка потопила «Вильгельм Густофф» у порта Готенхафен. И мы продолжали сражаться не потому, что подчинялись Гитлеру, а потому, что на каждый день, когда мы сражались, удавалось бежать еще нескольким мирным жителям. Я говорил, что это была самая холодная зима на памяти живущих? Ну, это вряд ли помогло ситуации.

Ненадолго прекратились артиллерия и бомбардировки, иваны готовились к последнему штурму. Когда это произошло в третью неделю марта, у нас было тридцать пять тысяч человек и пятьдесят танков против примерно ста пятидесяти тысяч солдат, пятисот танков и более двух тысяч самолетов. Что касается меня, я был в окопах во время Великой войны и думал, что знаю, что значит быть под бомбежкой. Я этого не сделал. Час за часом падали снаряды. Иногда в небе одновременно находилось до двухсот пятидесяти бомбардировщиков.

Наконец, генерал Лаш связался с русским верховным командованием и предложил нашу капитуляцию в обмен на гарантии того, что с нами будут хорошо обращаться. Они согласились, и на следующий день мы сложили оружие. Это было нормально, если ты был солдатом, но русские считали, что гарантия никогда не распространялась на гражданское население Кенигсберга, и Красная Армия принялась жестоко мстить ему. Каждая женщина была изнасилована. Стариков убивали наугад. Больных и раненых выбрасывали из больничных окон, чтобы освободить место для русских. Короче говоря, вся Красная Армия напилась и сошла с ума и делала все, что ей нравилось, с гражданскими лицами всех возрастов, прежде чем, наконец, они подожгли то, что осталось от города и их жертв. Тех, кого они не убили, они оставили на произвол судьбы в сельской местности, где большинство из них умерло от голода. Никто из нас в армии ничего не мог с этим поделать. Тех, кто протестовал, расстреливали на месте. Некоторые из нас говорили, что это справедливость — что мы заслужили ее за то, что с ними сделали, — и это было правдой, только трудно думать о справедливости, когда видишь распятую на двери амбара обнаженную женщину. Может быть, мы все заслужили распятие, как те мятежные гладиаторы в Древнем Риме. Я не знаю. Но каждый, кто видел это, задавался вопросом, что нас ждет. Я знаю, что я сделал.

Несколько дней нас вели на восток от Кенигсберга, и по дороге у нас отбирали обручальные кольца, наручные часы и даже вставные зубы. Любой человек, отказывающийся передать предмет, представляющий ценность в глазах русских, расстреливался. На вокзале мы терпеливо ждали в поле транспорта, куда бы мы ни направлялись. Не было ни еды, ни воды, и все больше и больше немецких солдат присоединялось к нашему войску.

Некоторые из нас сели в поезд, который доставил нас в Брно в Чехословакии, где нам наконец дали немного хлеба и воды; а потом мы сели в другой поезд, шедший на юго-восток. Когда поезд покидал Брно, мы увидели знаменитый собор Святого Петра и Павла, и для многих мужчин это было почти так же приятно, как увидеть священника. Даже те, кто не верил, воспользовались возможностью помолиться. В следующий раз, когда мы остановились, мы вышли из вагонов для перевозки скота и, наконец, нам дали горячего супа. Это было тридцатого апреля 1945 года, через двадцать дней после нашей капитуляции. Я знаю это, потому что русские всегда сообщали нам новости о смерти Гитлера. Не знаю, кому больше было приятно это слышать, им или нам. Некоторые из нас обрадовались. Некоторые из нас плакали. Без сомнения, это был конец ада. Но для Германии и для нас в частности это было началом другого — Ада, как он есть на самом деле, возможно, являющегося вневременным местом наказания и страданий и управляемым дьяволами, которым нравится причинять жестокость. Конечно, о нас судили по раскрытой книге; этой книгой была «Майн кампф», и за то, что было написано в этой книге, мы все должны были пострадать. Некоторые больше, чем другие.

Из пересыльного лагеря в Румынии — кто-то утверждал, что это место под названием Сечени, откуда бессарабских евреев отправили в Освенцим, — шел еще один поезд на северо-восток, прямо через Украину, страну, которую я надеялся никогда больше не увидеть. до остановки в глуши, где охранники МВД выгоняли нас из вагонов для скота плетками и ругательствами. Стоя там, изнемогая от недостатка еды и воды, щурясь на весеннем солнце, как незваные псы, мы ждали приказаний. Наконец, спустя почти час, нас вели по грунтовой дороге между двумя бесконечными горизонтами.

«Бистра!» — кричали охранники. 'Торопиться!'

Но куда? К чему? Кто-нибудь из нас когда-нибудь снова увидит дом? Там, так далеко от любых признаков человеческого жилья, это казалось маловероятным; тем более, что те, кто только что выжил в пути, обнаруживали, что не могут идти дальше, и были расстреляны на месте падения на обочине конными МВД. Четыре или пять человек были расстреляны таким образом, как изжившие себя лошади. Ни одному человеку не разрешалось нести другого, и таким образом выживали только самые сильные из нас, как если бы князь Кропоткин командовал нашей измученной ротой.

Наконец мы добрались до лагеря, представлявшего собой набор ветхих серых деревянных построек, обнесенных двумя заборами из колючей проволоки и примечательных только тем, что рядом с главными воротами стоял уцелевший шпиль несуществующей церкви — один из тех острых, металлических - крытые русские церковные постройки, похожие на какую-нибудь старую юнкерскую каску Пикельхаубе. На многие мили вокруг больше ничего не было — даже нескольких хижин, которые, возможно, когда-то служили церкви, которой когда-то принадлежал шпиль.

Мы прошли через ворота под безмолвными пустыми глазами нескольких сотен человек, которые были остатками Третьей венгерской армии; эти люди были по другую сторону забора, и казалось, что нас должны держать отдельно от них, по крайней мере, до тех пор, пока нас не проверят на наличие паразитов и болезней. Потом нас накормили, и меня, признав годным к работе, отправили на лесопилку. Я мог бы быть офицером, но никто не освобождался от работы, то есть никто не хотел есть, и в течение нескольких недель я каждый день загружал и выгружал дрова. Это казалось тяжелой работой, пока я не провел целый день, сгребая известь. Вернувшись на следующий день на лесопилку, полуослепший от того, что дуло мне в лицо, и с кровью, текущей из носа, я сказал себе, что мне повезло, что несколько заноз в моих руках и больная спина были худшим, что мне пришлось пережить. . На лесопилке я подружился с молодым лейтенантом по имени Метельманн. На самом деле он был не более чем мальчишкой, по крайней мере, мне так казалось; физически он был достаточно силен, но больше требовалась сила духа, а боевой дух Метельмана был на очень низком уровне. Я видел его тип в окопах — из тех, кто просыпается каждое утро, ожидая, что его убьют, когда единственный способ справиться с нашим затруднительным положением — вообще не думать об этом, как будто мы уже мертвы. Но так как забота о другом человеческом существе часто является очень хорошим средством обеспечения собственного выживания, я решил заботиться о Метельманне как можно лучше.

Прошел месяц. А потом еще один. Долгие месяцы работы, еды, сна и никаких воспоминаний, потому что лучше было не думать о прошлом, а будущее, конечно, не имело значения в лагере. Настоящее и жизнь воина — вот и все. И жизнь воинов была бистра и давай и ничево; это были каша, клопкис и кейт. За проволокой была зона смерти, а за ней была еще одна проволока, а за ней только степь, и еще степь. Никто не думал о побеге. Деваться было некуда, вот настоящая коммунистическая правда жизни в Воронеже. Как будто мы были в подвешенном состоянии, ожидая смерти, чтобы нас могли отправить в ад.

Но вместо этого нас, немецких офицеров из одиннадцатого лагеря, отправили в другой лагерь. Никто не знал почему. Нам никто не давал повода. Причины были для людей. Это произошло без предупреждения ранним августовским вечером, как раз когда мы заканчивали работу на день. Вместо того, чтобы вернуться в лагерь, мы оказались в другом месте. Только через несколько часов пути мы увидели поезд и поняли, что отправились в другое путешествие и, весьма вероятно, больше никогда не увидим одиннадцатый лагерь. Поскольку ни у кого из нас не было никаких вещей, это вряд ли имело значение.

— Как ты думаешь, мы могли бы пойти домой? — спросил Метельманн, когда мы сели в поезд и отправились в путь.

Я взглянул на заходящее солнце. — Мы идем на юго-восток, — сказал я, и это был весь ответ, который был нужен.

— Господи, — сказал он. «Мы никогда не найдем дорогу домой».

У него был отличный момент. Глядя из щели в досках на боку нашего вагона для перевозки скота на бескрайние русские степи, вас поразил размер страны. Иногда он был таким большим и неизменным, что казалось, что поезд вообще не движется, и единственный способ убедиться, что мы не стоим на месте, — это наблюдать за движущимся рельсом через дыру в полу, служившую нам туалетом.

«Как этот ублюдок Гитлер мог подумать, что мы сможем завоевать такую большую страну?» сказал кто-то. — С тем же успехом вы могли бы попытаться вторгнуться в океан.

Однажды вдалеке мы увидели другой поезд, идущий на запад в противоположном направлении, и не было ни одного, кто бы не хотел, чтобы мы оказались в нем. Куда-нибудь на запад казалось лучше, чем где-нибудь на восток.

Другой человек сказал: «Спой мне о человеке, Муза, человеке извилин и поворотов, который снова и снова сбивается с курса, когда он разграбил священные высоты Трои. Он видел много городов людей и узнавал их обычаи, много мест он пережил, сокрушенный сердцем в открытом море, борясь за то, чтобы спасти свою жизнь и вернуть своих товарищей домой».

Он сделал паузу на мгновение, а затем, для удобства тех, кто никогда не занимался классикой, сказал: «Одиссея Гомера».

На что кто-то другой сказал: «Я только надеюсь, что Пенелопа ведет себя прилично».

Путешествие заняло целых два дня и две ночи, прежде чем, наконец, мы высадились у широкой стально-серой реки, и в этот момент ученый-классик, которого звали Сайер, начал благочестиво креститься.

'Что это такое?' — спросил Метельманн. 'В чем дело?'

— Я узнаю это место, — сказал Сайер. «Я помню, как благодарил Бога за то, что больше никогда его не увижу».

— Богу нравятся его шуточки, — сказал я.

— Так что это за место? — спросил Метельманн.

— Это Волга, — сказал Сайер. — И если я прав, мы недалеко от Сталинграда.

«Сталинград». Мы все повторяли это имя с тихим ужасом.

«Я был одним из последних, кто выбрался до того, как Шестая армия попала в окружение, — объяснил Сайер. — А теперь я вернулся. Какой гребаный кошмар.

От поезда мы направились к большому лагерю, состоявшему в основном из СС, хотя и не все из немцев: были французские, бельгийские и голландские эсэсовцы. Но старший немецкий офицер, полковник вермахта по имени Мруговски, приветствовал нас в бараке с настоящими двухъярусными кроватями и настоящими матрасами и сказал, что мы находимся в Красно-Армеецке, между Астраханью и Сталинградом.

— Откуда ты пришел? он спросил.

— Лагерь под названием Усмань под Воронежем, — сказал я.

— Ах да, — сказал он. — Тот, что со шпилем церкви.

Я кивнул.

— Это место лучше, — сказал он. «Работа тяжелая, но Иваны относительно честные. По отношению к Усману, то есть. Где вы были схвачены?

Мы обменялись новостями, и, как и все остальные немцы в КА, полковник очень хотел услышать что-нибудь о своем брате, который был врачом Ваффен СС, но никто не мог ему ничего рассказать.

В степи стоял разгар лета, и при малой тени или вообще без тени работа — рытье канала между Доном и Волгой — была тяжелой и жаркой. Но, по крайней мере, какое-то время мое положение было почти терпимым. Здесь работали и русские — саклутшонни, осужденные за политическое преступление, которое чаще всего едва ли было преступлением или, по крайней мере, преступлением, которое любой немец, даже гестапо, не признал бы. И от этих заключенных я начал совершенствовать свое знание русского языка.

Само место представляло собой огромную траншею, покрытую досками, дорожками и шаткими деревянными мостиками; и от рассвета до заката она была заполнена сотнями мужчин с кирками и лопатами или толкающими грубо сделанные тачки — обычная Потсдамская площадь с уличным движением — и охранялась каменными лицами «синих», которых мы называли охранниками МВД с их гимнастёрки, портупейные пояса и синие погоны. Работа была небезопасной. Время от времени борта канала обрушивались на кого-то, и мы все лихорадочно копали, чтобы спасти его жизнь. Это случалось почти каждую неделю, и, к нашему удивлению и стыду — ведь это были не низшие люди, о которых нам рассказывали нацисты, — обычно быстрее всего помогали русские каторжники. Одним из таких людей был Иван Ефремович Поспелов, который стал моим ближайшим другом в КА и считал себя состоятельным, хотя его лоб, вдавленный, как фетровая шапка, рассказывал историю, отличную от той, которую он рассказывал. мне:

— Самое главное, герр Бернхард, это то, что мы живы, и в этом нам действительно повезло. Ибо прямо сейчас, в этот самый момент, где-то в России кто-то незаслуженно умирает от рук МВД. Даже когда мы говорим, бедного русского ведут к краю ямы, и он думает о своих последних мыслях о доме и семье, прежде чем выстрелит пистолет, и пуля будет последним, что пройдет через его разум. Так кого волнует, что работа тяжелая, а еда скудная? У нас есть солнце и воздух в наших легких и этот момент товарищества, который нельзя отнять у нас, мой друг. И однажды, когда мы снова будем свободны, подумай, насколько больше будет значить для нас с тобой просто возможность пойти и купить газету и сигареты. И другие люди будут завидовать нам, что мы живем с такой стойкостью перед лицом того, что только кажется жизненными невзгодами.

«Знаете, что меня больше всего смешит? Подумать только, я когда-либо жаловался в ресторане. Вы можете себе это представить? Отправить что-то обратно на кухню, потому что оно не было должным образом приготовлено. Или сделать выговор бармену за подачу теплого пива. Говорю тебе, я был бы рад выпить сейчас теплого пива. Вот счастье тут же, в том, чтобы принять это теплое пиво и вспомнить, как его в жизни достаточно, а не вкус солоноватой воды на потрескавшихся губах. В этом смысл жизни, мой друг. Знать, когда ты в достатке, и никого не ненавидеть и не завидовать.

Но был в КА один человек, которого трудно было не ненавидеть или не завидовать. Среди «синих» было несколько политработников, политруков, которым поручили превратить немецких фашистов в хороших антифашистов. Время от времени эти политруки приглашали нас в кают-компанию послушать речь о западном империализме, о пороках капитализма и о том, какую великую работу проделал товарищ Сталин, чтобы спасти мир от новой войны. Конечно, политруки не говорили по-немецки и не все из нас говорили по-русски, а переводом обычно занимался самый непопулярный в лагере немец Вольфганг Гебхардт.

Гебхардт был одним из двух антифашистских агентов в KA. Он был бывшим капралом СС из Падерборна, профессиональным футболистом, когда-то игравшим за SV 07 Neuhaus. Попав в плен в Сталинграде в феврале 1943 года, Гебхардт утверждал, что стал сторонником коммунизма, и в результате с ним обращались по-особому: у него были собственные апартаменты, лучшая одежда и обувь, лучшая еда, сигареты и водка. Был еще один антифа-агент по имени Киттель, но Гебхардт был гораздо более непопулярен из них двоих, что, вероятно, объясняет, почему осенью 1945 года он был убит. Рано утром его нашли мертвым в своей хижине с ножевыми ранениями. Иваны были очень взволнованы этим, поскольку новообращенные в большевизм, несмотря на материальные выгоды от превращения в красных, были довольно худыми. К К.А. приехал майор МВД Сталинградской области для осмотра тела, после чего он встретился со старшим немецким офицером, и, судя по всему, завязалась перепалка. После этого я с удивлением обнаружил, что меня вызвали к полковнику Мруговски. Мы сидели на его кровати за занавеской, что было одной из немногих небольших привилегий, предоставленных ему как SGO.

— Спасибо, что пришли, Гюнтер, — сказал он. — Полагаю, вы знаете о Гебхардте.

'Да. Я слышал звон соборных колоколов.

— Боюсь, это не та хорошая новость, которую все могли себе представить.

— Он не оставил сигарет?

— У меня только что тут был какой-то майор МВД, который кричал во всю глотку. Из-за этого я превращаюсь в улитку.

«Покажите мне голубого, который не любит кричать, и я покажу вам розового единорога».

— Он хочет, чтобы я что-то с этим сделал. Я имею в виду Гебхардта.

— Полагаю, мы всегда сможем его похоронить. Я вздохнул. — Послушайте, сэр, я думаю, что должен вам сказать. Я не убивал его. И я не знаю, кто это сделал. Но они должны дать тому, кто это сделал, Железный крест».

— Майор Савостин смотрит на вещи по-другому. Он дал мне семьдесят два часа, чтобы найти убийцу, или двадцать пять немецких солдат будут выбраны наугад и предстанут перед судом МВД в Сталинграде».

— Там, где оправдательный приговор кажется маловероятным.

'Точно.'

Я пожал плечами. «Итак, вы обращаетесь к мужчинам и просите виновного заступиться за это».

— А если это не сработает? Он покачал головой. «Не все пленисы здесь немцы. Просто большинство. И я напомнил об этом майору. Однако он считает, что у немца был лучший мотив убить Гебхардта.

'Истинный.'

«Майор Савостин невысокого мнения о немецких моральных ценностях, но высокого мнения о наших способностях к рассуждению и логике. Поскольку у немца был лучший мотив для убийства, то он считает разумным, что мы должны потерять больше всего, если убийца не будет установлен. Что, по его мнению, теперь является лучшим стимулом для нас делать его работу за него».

— Так что вы мне говорите, сэр?

— Пошли, Гюнтер. Все в Красно-Армеецке знают, что вы когда-то были детективом в берлинском Президиуме на Александерплац. Как SGO, я прошу вас взять на себя расследование убийства.

— Это то, что это?

— Может быть, ничего из этого не понадобится. Но вы должны хотя бы взглянуть на тело, пока я выставляю людей и прошу виновного выйти вперед.

Я прошел через лагерь под усиливающимся ветром. Приближалась зима. Вы могли чувствовать это в воздухе. Вы тоже могли это слышать, когда стучали окна частной хижины Гебхардта. Это был удручающий звук, почти такой же громкий, как шум моего собственного урчащего живота, и я уже корил себя за то, что не потребовал плату за свои услуги судебного эксперта. Дополнительный кусок хлеба. Вторая чаша каши. Никто в К.А. не вызывался ни на что, если только для него не было чего-то, и этим чем-то почти всегда была еда.

Старшина, синий сержант по имени Дегерменкой, стоявшая перед хижиной Гебхардта, увидела меня и медленно пошла в мою сторону.

— Почему ты не на работе? — закричал он и сильно ударил меня по плечу своей тростью.

Между ударами я объяснил свою миссию, и, наконец, он остановился и позволил мне подняться с земли.

Я поблагодарил его и вошел в маленькую хижину, закрыв за собой дверь на случай, если там есть что-нибудь, что я мог бы украсть. Первое, что я увидел, был кусок мыла и кусок хлеба. Не шорни, которые мы получили, а белий, белый хлеб, и еще до того, как я взглянул на тело Гебхардта, я набил рот тем, что должно было стать его последней едой. Это было бы достаточной наградой за мою работу, если бы я не увидел сигареты и спички и, как только я проглотил хлеб, закурил и выкурил в состоянии почти экстаза. Я не курил сигарет шесть месяцев. Все еще не обращая внимания на тело на кровати, я оглядела хижину в поисках чего-нибудь попить. Мой взгляд упал на маленькую бутылочку водки, и, наконец, выкурив сигарету и откусив от бутылки Гебхардта, я начал вести себя как настоящий детектив.

Хижина была около десяти квадратных футов, с маленьким окном, которое было закрыто железной решеткой, предназначенной для защиты жильцов от остальных нас, plenis. Это не сработало. На деревянной двери был замок, но ключа нигде не было видно. Там был стол, печка и стул, и, почувствовав дурноту, наверное, от папиросы и водки, я сел. На стене висели два пропагандистских портрета: дешевые бескаркасные плакаты Ленина и Сталина, и, собрав немного мокроты в горле, я отдал ее великому вождю.

Потом я пододвинул стул к кровати и внимательно рассмотрел тело. То, что он мертв, было очевидно, так как по всему телу, но в основном вокруг головы, шеи и груди, были колото-резаные раны. Менее очевидным был выбор орудия убийства – кусок лосиного рога, торчавший из правой глазницы убитого. Свирепость нападения была поразительной, как и зверское орудие лосиного рога. Когда я был детективом, я уже видел места жестоких преступлений, но редко такие безумные, как это. Это дало мне новое уважение к лосям. Я насчитал шестнадцать отдельных ножевых ранений, в том числе две или три защитные раны на предплечьях, и по брызгам крови на стенах было ясно, что Гебхардта убили на кровати. Я попытался поднять одну из рук мертвеца и обнаружил, что окоченение уже наступило. Тело было довольно холодным, и я пришел к выводу, что Гебхардт встретил свою заслуженную смерть между полуночью и четырьмя часами утра. утро. Я также обнаружил немного крови под его ногтями и мог бы даже взять образец, если бы у меня был конверт, чтобы положить его, не говоря уже о лаборатории с микроскопом, который мог бы его проанализировать.

Однако я взял обручальное кольцо мертвеца, которое было таким тугим, а палец так сильно распух, что мне пришлось использовать мыло, чтобы снять его. У любого другого человека кольцо упало бы с его пальца, но Гебхардт питался лучше, чем любой из нас, и имел нормальный вес. Я взвесил кольцо на ладони. Это было золото, и оно определенно пригодилось бы, если бы мне когда-нибудь пришлось подкупить Синего. Я внимательно посмотрел на надпись внутри, но она была слишком мала для моих ослабленных глаз. Однако я не стал класть его в карман; во-первых, штаны моего мундира были дырявые, а во-вторых, за дверью была старшина, которая могла взять на себя обыскать меня. Так что я проглотил его в уверенности, что с моим желудком, жидким, как овощной суп, я легко смогу достать кольцо позже.

К этому времени я уже мог слышать, как SGO обращается ко всем немецким пленумам снаружи. Раздались аплодисменты, когда он подтвердил то, что знало большинство из них: что Гебхардт мертв. За этим последовал громкий стон, когда он рассказал им, как МВД планирует решить этот вопрос. Я встал и подошел к окну в надежде, что хоть один смельчак назовет себя виновником, но никто не шевельнулся. Опасаясь худшего, я откусил еще бутылку водки и положил руку на плиту. Было холодно, но я все же открыл ее, на случай, если убийца задумал сжечь свое подписанное признание; но ничего не было — только несколько страниц из старого номера «Правды» и несколько деревяшек, заготовленных на похолодание.

Неглубокий шкаф, не глубже обувной коробки, был прикреплен к углу хижины, и в нем я нашел форму Ваффен СС, которую Гебхардт перестал носить, когда перешел на другую сторону. Вряд ли офицер-антифашист продолжал носить форму СС. Его новая русская гимнастерка висела на спинке стула. Я быстро обыскал карманы и нашел несколько копеек, которые прикарманил, и еще несколько папирос, которые тоже прикарманил.

Так как времени оставалось все меньше, я снял свою потертую форменную куртку и примерил куртку Гебхардта. В обычных условиях оно бы не подошло, но я так сильно похудела, что это вряд ли стало проблемой, так что я оставила его. Очень жаль, что его ботинки были маловаты, но я взял его носки — они отлично сидели и, как и куртка, были в гораздо лучшем состоянии, чем мои. Я закурил еще одну сигарету и, стоя на четвереньках, стал искать на полу что-то еще, кроме пыли и осколков, которые я нашел внизу. Я все еще искал улики, когда дверь хижины открылась и вошел полковник Мруговски.

— Кто-нибудь вышел вперед?

'Нет. В результате я не могу поверить, что это сделал немец. Наши мужчины не так лишены чести. Немец бы сдался. На благо остальных.

— Гитлер этого не сделал, — заметил я.

— Это было другое.

Я толкнул сигареты Гебхардта через стол. — Вот, — сказал я, — возьми одну из сигарет покойника.

'Спасибо. Я буду.' Он зажег одну и неловко посмотрел на мертвое тело. — Ты не думаешь, что мы должны прикрыть его?

'Нет. Глядя на это, я понимаю, как это произошло».

— А у вас есть? Идеи о том, кто его убил?

«Пока что я рассматриваю возможность того, что это был злопамятный лось». Я показал ему орудие убийства. — Видишь, какой он острый?

Осторожно Мруговски коснулся окровавленного конца указательным пальцем. — Чертовски хороша заточка, не так ли?

Я покачал головой. «На самом деле я думаю, что это, вероятно, должно было быть декоративным. Здесь. На стене, обращенной к окну, есть пара гвоздей и отметина, свидетельствующая о том, что это была часть небольшого трофейного набора рогов. Но я не могу сказать наверняка, так как никогда не был здесь раньше.

— А где все остальное?

— Может быть, он понял, насколько эффективным было это оружие, и забрал с собой все остальное. Я скорее предполагаю, что был спор. Убийца схватил трофей, разбил его о череп Гебхардта и обнаружил, что держит только его часть. Удобно острый кусок. На голове Гебхардта есть несколько небольших проколов, которые подтверждают эту возможность. Гебхардт рухнул на кровать. Затем убийца пошел на него с острием. Прикончил его. Затем он вышел на улицу и сел на метро до дома. Что касается того, кто и почему, ваши догадки так же хороши, как и мои. Если бы это был Берлин, я бы сказал мундирам искать человека с пятнами крови на куртке, но, конечно, здесь это не так уж необычно. Там есть ребята, которые до сих пор носят форму, запачканную кровью товарищей в Кенигсберге. И я полагаю, что убийца тоже это знает.

— Это все, что у тебя есть?

«Послушайте, если бы это был Берлин, я бы взял ковры и побил их, понимаете? Опросите некоторых свидетелей, некоторых подозреваемых. Поговорите с несколькими информаторами. В моем деле нет ничего лучше информатора. Это мухи, которые знают свое дерьмо, и это детективная работа, которая почти всегда приносит дивиденды.

— Так почему бы не поговорить с Эмилем Киттелем? Другой антифа агент? В его интересах сотрудничать с вашим расследованием, не так ли? В конце концов, он может оказаться следующей жертвой убийцы;

— Это может сработать. Конечно, поговорить с Киттелем означает, что я должен поговорить с Киттелем, и если это произойдет, я не хочу, чтобы кто-нибудь в этом лагере подумал, что это потому, что я превращаю Ивана в него.

«Я позабочусь о том, чтобы люди знали счет».

— Но это только одно возражение. Вы видите, что Киттель уже один из моих подозреваемых. Он левша. И одна из немногих вещей, которые я могу вам сказать об убийце, это то, что он, вероятно, левша.

— Как вы это понимаете?

— Колотые раны на теле Гебхардта. Они в основном с правой стороны. Левши составляют менее десяти процентов населения. Итак, из более чем тысячи человек в этом лагере у меня около сотни подозреваемых. И один из них — Киттель.

'Я понимаю.'

«Каким-то образом я должен очистить девяносто девять из них менее чем за семьдесят два часа, и не осталось ничего, кроме того факта, что они не любили жертву лишь немногим меньше, чем человека, который на самом деле убил его. Всего этого было бы более чем достаточно, если бы не тачка с моим именем и несколько тонн песка, готовых к перемещению по этому каналу. Это не высокий заказ, это высокий заказ, стоящий на ящике».

— Я поговорю с майором Савостиным. Посмотрим, не смогу ли я отвлечь вас от работы, пока все не уладится.

— Вы делаете это, сэр. Взывайте к его чувству честной игры. Вероятно, он держит его в спичечном коробке вместе со своим чувством юмора. И теперь я думаю об этом, это еще одно возражение, которое я имею против этого так называемого расследования. Мне не нравится, что Иваны знают обо мне больше, чем они уже знают. Особенно МВД».

СГО улыбнулась.

— Я сказал что-то смешное, сэр?

«До войны я был врачом, — сказал СГО.

— Как твой брат.

Он кивнул. «В психиатрической больнице. Мы лечили многих людей от так называемой паранойи».

— Я знаю, что такое паранойя, сэр.

— Почему ты такой параноик, Гюнтер?

«Я, я полагаю, это потому, что у меня проблемы с доверием к людям. Должен предупредить вас, полковник, я не настойчивый тип. За эти годы я понял, что лучше быть лодырем. Я считаю, что знать, когда бросить курить, — лучший способ остаться в живых. Так что не ждите, что я буду героем. Не здесь. С тех пор, как я надел немецкую форму, я обнаружил, что дело героя отброшено на тридцать лет назад.

СГО одарил меня неодобрительным взглядом. — Возможно, — сухо сказал он, — если бы у нас было больше героев, мы бы выиграли войну.

— Нет, полковник. Если бы у нас было больше героев, война могла бы и не начаться.

Я вернулся к работе, наполнил свою тачку песком, поднял ее по сходням, опустошил и снова опустил. Бесконечная и безрезультатная, это была работа, которая позволяет получить изображение на стенке греческой амфоры или в качестве иллюстрации к рассказу, показывающему опасность выдачи секретов богов. Это было не так опасно, как та работа, которую требовала от меня SGO, и если бы не водка внутри меня и никотин в легких, я, возможно, чувствовал бы себя немного менее чем вдохновленным перспективой спасти двадцать пять мои товарищи по маленькому показательному процессу в Сталинграде. Я никогда не был из тех, кто принимает опьянение за героизм. Кроме того, для победы в войне нужны не герои, а люди, которые остаются в живых.

Я все еще чувствовал себя немного пьяным, когда СГО и майор МВД пришли забрать меня с моих сизифовых трудов. И это может быть единственным объяснением тому, как я говорил с Иваном. На русском. Это была ошибка сама по себе. Русским очень нравилось, когда ты говорил по-русски. В этом отношении они такие же, как все. Единственная разница в том, что русские думают, что это значит, что они вам нравятся.

Майор МВД Савостин махнул рукой СГО, как только Мруговский указал на меня. Русский нетерпеливо поманил меня к себе.

«Бистра! Давайль

Ему было около пятидесяти, с рыжеватыми волосами и широким, как Волга, ртом, выглядевшим так, как будто он был преувеличен для мстительной карикатуры. Бледно-голубые глаза на его бледно-белой голове достались ему в наследство от серой волчицы, которая его выбрасывала.

Я бросил лопату и с нетерпением побежал к нему. «Синим» нравилось, когда ты делал все в дубле.

— Мруговски сказал мне, что до войны вы были фашистским полицейским.

'Нет, сэр. Я был просто полицейским. В общем, я оставил фашизм фашистам. Мне достаточно было просто быть полицейским».

— Вы когда-нибудь арестовывали коммунистов?

— Я мог бы. Если они нарушили закон. Но я никогда никого не арестовывал за то, что он коммунист. Я расследовал убийства.

— Вы, должно быть, были очень заняты.

— Да, сэр, был.

— Каков ваш ранг?

— Капитан, сэр.

— Тогда почему на тебе мундир капрала?

— Капрал, которому он принадлежал, им не пользовался.

— Какую функцию вы выполняли во время войны?

— Я был офицером разведки, сэр.

— Вы когда-нибудь дрались с партизанами?

'Нет, сэр. Только Красная Армия».

— Вот почему ты проиграл.

— Да, сэр, именно поэтому мы и проиграли.

Бледно-голубые волчьи глаза не мигая смотрели на меня, вынуждая меня снять кепку, пока я смотрела на него.

— Вы прекрасно говорите по-русски, — сказал он. — Где ты этому научился?

«От русских. Я же говорил вам, майор, я был офицером разведки. Обычно это означает, что вы должны быть чем-то большим, чем просто умным. Со мной это было то, что я выучил русский язык. Но это был не тот уровень русского языка, который вы описали, пока я не пришел сюда, ваша честь. Я должен благодарить за это великого Сталина».

— Вы были шпионом, капитан. Не так ли?

'Нет, сэр. Я всегда был в форме. Это означает, что если бы я был шпионом, я был бы довольно глупым. И как я уже говорил вам, сэр, я был в разведке. Моя работа заключалась в том, чтобы следить за русскими радиопередачами, читать русские газеты, разговаривать с русскими заключенными…»

— Вы когда-нибудь пытали русского пленного?

'Нет, сэр.'

«Русский никогда не даст информацию фашистам, если его не пытать».

— Думаю, именно поэтому я никогда не получал никакой информации от русских пленных, сэр. Ни разу. Никогда не.'

— Так что же заставляет SGO думать, что вы можете получить его от немецкого плениса?

— Хороший вопрос, сэр. Вы должны спросить его об этом.

— Его брат — военный преступник. Вы знали это?

'Нет, сэр.'

— Он был врачом в концентрационном лагере Бухенвальд, — сказал майор Савостин. «Он проводил эксперименты над русскими военнопленными. Полковник утверждает, что не состоит в родстве с этим человеком, но у меня сложилось впечатление, что имя Мруговски не очень распространено в Германии.

Я пожал плечами. — Мы не можем выбирать людей, с которыми мы связаны, сэр.

— Возможно, вы тоже военный преступник, капитан Гюнтер.

'Нет, сэр.'

'Ну же. Вы были в СД. Все в СД были военными преступниками».

«Послушайте, сэр, SGO попросила меня расследовать убийство Вольфганга Гебхардта. Он подал мне странную идею, что вы хотели выяснить, кто это сделал. Что если ты не узнаешь, то двадцать пять моих товарищей будут выбраны наугад и расстреляны за это.

— Вас дезинформировали, капитан. В Советском Союзе нет смертной казни. Товарищ Сталин отменил его. Но они предстанут перед судом за это, да. Возможно, вы сами окажетесь одним из этих людей, выбранных наугад.

— Значит, это так?

— Вы знаете, кто это сделал?

'Еще нет. Но, похоже, вы только что дали мне дополнительный стимул выяснить это.

'Хороший. Мы прекрасно понимаем друг друга. Вы освобождаетесь от работы на следующие три дня, чтобы вы могли раскрыть преступление. Я сообщу охранникам. Как вы начнете?

«Теперь, когда я увидел тело, мысленно. Это то, что я обычно делаю в таких ситуациях. Это не очень зрелищно, но дает результаты. Затем я хотел бы получить разрешение поговорить с некоторыми из заключенных и, возможно, с некоторыми из охранников.

— Заключенные — да, охранники — нет. Было бы неправильно, если бы хорошего коммуниста допрашивал фашист».

'Очень хорошо. Я также хотел бы взять интервью у выжившего агента антифа, Киттеля.

— Об этом мне придется подумать. Итак, вам не следует беседовать с другими заключенными, пока они работают. Так что вы можете использовать столовую для этого. А для размышлений, да, может быть, будет лучше, если вы воспользуетесь хижиной Гебхардта. Я прикажу немедленно убрать тело, если вы закончите с ним.

Я кивнул.

— Хорошо. Пожалуйста следуйте за мной.'

Мы подошли к хижине Гебхардта. На полпути Савостин увидел охрану и отдал какие-то приказы на нерусском языке. Заметив мое любопытство, он сказал мне, что это татарин.

«Большинство этих свиней, которые охраняют лагерь, — татары, — объяснил он. «Они, конечно, говорят по-русски, но чтобы объясниться, нужно действительно говорить по-татарски. Возможно, тебе стоит попытаться научиться.

Я не ответил на это. Он не ожидал, что я. Он был слишком занят осмотром огромной строительной площадки.

— Просто подумай, — сказал он. «К 1950 году все это станет каналом. Чрезвычайно».

На этот счет у меня были сомнения, которые Савостин как бы чувствовал. — Приказал товарищ Сталин; — сказал он так, как будто это было единственное необходимое подтверждение.

И в том месте, и в то время он, наверное, был прав.

Когда мы добрались до хижины Гебхардта, он руководил вывозом тела.

«Если вам что-нибудь понадобится, — сказал он, — приходите на гауптвахту». Он огляделся. 'Что где именно? Я совсем не знаком с этим лагерем.

Я указал на запад, за столовую. Я чувствовал себя как Вергилий, указывающий Данте на достопримечательности ада. Я смотрел, как он уходит, и вернулся в хижину.

Первым делом я перевернул матрац не потому, что искал что-то, а потому, что собирался поспать, а лежать на пятнах крови Гебхардта мне не хотелось. Никто никогда не высыпался в КА, но думать бесполезно, если ты устал. Я снял с него куртку, лег и закрыл глаза. Меня утомляла не только бессонница, но и водка. Сдутый футбольный мяч, который был моим желудком, привык к вещам не больше, чем моя печень. Я закрыл глаза и заснул, размышляя о том, что советские власти могли бы сделать со мной и с двадцатью четырьмя другими, если бы смертная казнь действительно была отменена. Мог ли быть лагерь хуже тех, что я уже видел?

Через некоторое время – не знаю, сколько я проспал, но на улице было еще светло – я сел. Сигареты все еще были в кармане куртки, поэтому я закурил еще одну, но это была не настоящая сигарета; был держатель для бумаги и всего сантиметров три-четыре табака — то, что иваны называли папиросой. Это был Беломорканал, что казалось вполне уместным, так как это был российский бренд, введенный в ознаменование строительства еще одного канала, на этот раз соединяющего Белое море с Балтийским. По мнению абвера, Беломорканал был катастрофой: он был слишком мелким, что делало его бесполезным для большинства морских судов, не говоря уже о десятках тысяч заключенных, принесенных в жертву при его строительстве. Я задавался вопросом, будет ли этот конкретный канал лучше.

Я докурил и нацелил окурок на Сталина, и что-то в том, как он ударил великого вождя в нос, заставило меня встать и внимательно рассмотреть бумажный портрет. Когда я снял ее со стены, я был удивлен, увидев, что картина аккуратно скрывает маленькую нишу с полками размером с книгу. На полке лежал блокнот и пачка банкнот. Это не был настенный сейф, но в этом месте он был, пожалуй, лучшей вещью.

Пачка банкнот насчитывала почти четыреста пять «золотых» рублевых купюр — примерно трех-четырехмесячная зарплата синего. Это не было состоянием, если только вы не были плени. Двух тысяч рублей плюс золотое обручальное кольцо может хватить, чтобы получить лучшее обращение в тюрьме МВД в Сталинграде. Я еще раз посмотрел на рубли, просто для верности, и, к моему облегчению, у них у всех было то сальное, подлинно русское ощущение. Я даже поднес купюры к свету из окна, чтобы проверить водяной знак, прежде чем сложить их в задний карман форменных бриджей, который был единственным с пуговицей и без большой дыры.

Блокнот был в красной обложке и был размером с удостоверение личности. Она была набита дешевой русской бумагой, больше похожей на что-то, расплющенное тяжелым предметом, и в ней был свой сюрприз, ибо на одной странице было имя, под которым были написаны какие-то даты и какие-то платежные реквизиты, и это казалось указывают, что названный плен был на содержании Гебхардта. Не то чтобы это делало плени убийцей, но это помогало объяснить, как синие смогли так эффективно охранять военнопленных.

Но мое внимание привлекла дата одного конкретного платежа: среда, 15 августа. Это был праздник Успения Пресвятой Богородицы, и для некоторых немцев-католиков, особенно из

Саар или Бавария, это был также важный государственный праздник. Но почти все в лагере помнили это как день, когда Георг Оберхойзер — сержант из Штутгарта — был арестован МВД. Разгневанный тем, что к этой дате следует относиться как к обычному рабочему дню, Оберхойзер громко обвинил Сталина перед всеми в нашей хижине как «злого, безбожного ублюдка». Были и другие, не менее клеветнические эпитеты, и все они, без сомнения, вполне заслуженные, но мы все были немного потрясены, когда Оберхойзера увезли и больше никогда не видели, и сознанием того, что без Иванов в нашем но Оберхойзер должен был быть предан Синим другим немцем.

Имя в записной книжке Гебхардта было Конрад Метельманн, молодой лейтенант, которого я наивно решил высматривать. Оказалось, что он стал лучше заботиться о себе.

После этого я немного подумал и вспомнил, как Синие всегда приказывали нашей хижине явиться в столовую для проверки документов. Они спрашивали у каждого человека его имя, звание и порядковый номер в надежде — как мы предполагали — поймать кого-нибудь из нас, потому что это был тот случай, когда несколько офицеров СС, полагая, что их разыскивают за военные преступления, притворялись кто-то еще, кто-то, кто был убит на войне. Нас всегда допрашивали одни, а Гебхардт переводил, и любой из нас мог воспользоваться такой возможностью, чтобы передать информацию МВД. Единственная причина, по которой никто из нас не связал это с Оберхойзером, заключалась в том, что в день его ареста не было проверки личности, а это означало, что Метельманн и Гебхардт также использовали какой-то тайник.

У русских была поговорка: лучший способ сохранить друзей в Советском Союзе — никогда не предавать их. Я никогда особо не любил Георга Оберхойзера, но он не заслуживал того, чтобы его предал один из его собственных товарищей. По словам Мруговски, Оберхойзер предстал перед народным судом и был приговорен к двадцати годам исправительно-трудовых работ. По крайней мере, так ему сказал начальник лагеря. Но я не видел оснований верить тому, что сказал мне майор Савостин: что великий Сталин отменил смертную казнь. Я видел слишком много моих соотечественников, расстрелянных на обочине дороги во время долгого марша из Кенигсберга, чтобы согласиться с мыслью, что суммарные казни больше не были обычным делом в Советском Союзе. Может быть, Оберхойзер был мертв, а может быть, и нет. В любом случае, я должен был загладить его вину. Это наш долг перед мертвыми. Чтобы дать им правосудие, если мы можем. И своего рода правосудие, если мы не можем.

Остальные члены пленума возвращались с работы, и я сразу же отправился в столовую, чтобы не спешить. Увидев Метельмана, я пристроился позади него и стал ждать какого-нибудь признака его беспокойства. Но Сайер заговорил первым:

— Ты действительно собираешься найти кого-нибудь для Иванов, Гюнтер?

— Все зависит от того, — сказал я, пробираясь вперед в очереди.

'На что?'

— Чтобы я узнал, кто это сделал. Прямо сейчас я понятия не имею. И кстати, мне сказали, что я один из двадцати пяти, которых Иваны выберут, если им не назовут имя. Просто чтобы вы знали, что я отношусь к этому серьезно.

— Думаешь, они это серьезно? — спросил Метельманн.

«Конечно, они имеют это в виду», — сказал Сайер. — Когда же Иваны издают пустые угрозы? По крайней мере, в этом отношении вы всегда можете положиться на них. Ублюдки.

— Что собираешься делать, Берни? — спросил Метельманн.

'Как я должен знать?' Я посмотрел на Мруговски. — Это все его вина. Если бы не он, у меня был бы такой же шанс, как и у всех остальных».

— Может быть, вы что-нибудь узнаете, — сказал Метельманн. — Вы были хорошим детективом. Так говорят люди.

«Что они знают? Поверьте, мне пришлось бы быть Шерлоком Холмсом, чтобы раскрыть это дело. Мой единственный шанс - подкупить майора МВД и исключить себя из списка. Вот, Метельманн, у вас есть деньги, которые вы могли бы мне одолжить?

— Я могу дать вам пять рублей, — сказал он.

— Чтобы подкупить этого майора, потребуется гораздо больше пяти рублей, — сказал Сайер.

«Я должен с чего-то начать», — сказал я, когда Метельманн дал мне пятерку из своего кармана. — Спасибо, Конрад. А ты, Сайер?

— А если мне самому нужно подкупить кого-нибудь? Он неприятно усмехнулся Метельманну. — Если они выберут тебя, ты можешь пожалеть, что дал ему эти пять, глупый ублюдок.

— Да пошел ты, Сайер, — сказал Метельманн.

— Откуда у таких, как ты, вообще пять рублей? — спросил Сайер.

Метельманн усмехнулся и потянулся за своим куском хлеба. Левой рукой.

Я также заметил багровый шрам на его предплечье. Возможно, он получил травму на месте. Но, учитывая все обстоятельства, я подумал, что более вероятно, что он получил его, убивая Гебхардта.

Следующие три дня я провел один в хижине Гебхардта, отсыпаясь. Я знал, что собираюсь делать, но не видел смысла делать это до истечения отведенного МВД времени. Я был полон решимости наслаждаться каждой минутой своего отпуска в КА, пока он был там. После месяцев каторжного труда на голодном пайке я был изнурен и немного в лихорадке. Раз в день приходил СГО и спрашивал, как продвигается мое расследование, и я отвечал ему, что, несмотря на любые доказательства обратного, я добился хороших результатов. Я видел, что он мне не поверил, но мне было все равно. Я не собирался лишаться армейской пенсии из-за его мнения. Кроме того, SGO и я были двумя разными головами на одном и том же имперском орле — я смотрел налево, а он — направо. Даже в советском лагере для военнопленных он редко мог выйти из комнаты, не щелкнув каблуками. О да, наш полковник Мруговски был настоящим Фредом Астером.

На третий день я отвалил камень от входной двери и пошел на место, чтобы найти Метельмана. Я вернул ему его пять рублей. — Вот, — сказал я, — можешь оставить это себе. Там, куда я иду, он мне не понадобится.

Быстро спрятав записку в карман на случай, если ее увидит кто-нибудь из охранников, Метельманн постарался не выглядеть облегченным из-за моего очевидного разочарования. — Не повезло, да?

— Моя удача давно отвернулась от меня, — сказал я. «Он ехал так быстро, что, должно быть, был в кроссовках».

«Знаете, может быть, этот майор МВД блефовал, — сказал он.

'Я сомневаюсь в этом. Что я заметил в людях, наделенных властью, так это то, что они всегда используют ее, даже когда говорят, что не хотят этого». Я начал уходить.

— Удачи, — сказал Метельманн.

Майор Савостин играл в шахматы, когда я нашел его на гауптвахте. С собой. Полковник Мруговски тоже был там. Они ждали моего доклада.

-- Здесь никто не играет, -- сказал майор. — Возможно, нам следует сыграть в игру, вы и я, капитан.

— Я уверен, что вы намного лучше меня, сэр. В конце концов, это практически ваша национальная игра.

— Как вы думаете, почему? Казалось бы, такая логичная игра, как шахматы, вполне подходит немецкому характеру.

— Потому что он черно-белый? Я предложил. «В Советском Союзе все черно-белое. И, возможно, потому, что игра предполагает жертвование меньшими и менее важными фигурами. Кроме того, сэр, с вами я должен беспокоиться, как выиграть, не проиграв. Я сорвал с себя кепку. — На самом деле, сэр, я беспокоился об этом последние три дня. Я имею в виду, как решить это дело, не разозлив тебя. И я все еще не удовлетворен тем, что знаю ответ на этот вопрос».

— Но вы ведь знаете, кто убил Гебхардта, не так ли?

'Да сэр.'

— Тогда я не понимаю вашего затруднения.

Я задавался вопросом, не ошибся ли я в нем: не был ли он так умен, как я думал. С другой стороны, между тем, кто голоден, и тем, кто не голоден, существует целая земляная работа взаимопонимания. Я не видел способа опознать Метельмана как преступника, не засунув свою голову льву в пасть.

— Я имею в виду, вы не предполагаете, что это был русский, я надеюсь, — сказал он, возясь со своей королевой.

— О нет, сэр. Русский никогда не убил бы немца и не признался бы в этом. Кроме того, зачем убивать плени тайно, если можно так же легко убить его открыто? Даже если он был антифашистским агентом. Нет, вы были правы, сэр. Это немец убил Гебхардта.

Я окинул взглядом доску в надежде увидеть там признаки разума, но все, что я мог сказать, это то, что нужные фигуры стояли на правильных клетках и что майору нужен был маникюр, как мне нужна горячая ванна. Наверное, в советском рабочем раю маникюром не занимались. Они, конечно, не заботились о горячих ваннах. Было немного трудно быть уверенным, но я подумал, что от майора пахло почти так же плохо, как и от меня.

— Убийство не было преднамеренным, — сказал я. «Это произошло под влиянием момента. Безумные поножовщины часто случаются без сексуального аспекта. Конечно, на месте преступления трудно с уверенностью сказать, что мне приходилось работать без градусника, чтобы измерять температуру тела. И, конечно же, были отпечатки пальцев, которые можно было найти на орудии убийства и на латунной дверной ручке. Однако можно с уверенностью сказать, что убийца был левшой. Из-за рисунка ран на теле мертвеца. Теперь, в столовой, я осмотрел всех мужчин в этом лагере и составил список всех левшей plenis. Это был мой первоначальный список подозреваемых. С тех пор, как я опознал убийцу. Я не буду называть его имени. Мне как немецкому офицеру было бы неправильно поступать так. Но в этом нет необходимости, так как его имя значится в записной книжке Гебхардта.

Я передал красную тетрадь майору.

— Метельманн, — сказал он тихо.

— Как вы увидите, на этой странице содержится подробная информация о платежах, которые были сделаны этому конкретному офицеру в обмен на информацию. Другими словами, преступник действовал как платный осведомитель убитого. Кажется, двое мужчин поспорили из-за денег, сэр. Среди прочего. Возможно, Гебхардт отказался платить убийце пять рублей — его обычная ставка — за полученную информацию. После убийства преступник все равно забрал деньги».

Я передал Савостину сотню пятирублевых, которые нашел за плакатом Сталина. Савостин передал блокнот


СГО.

«Я нашел эти счета спрятанными в хижине Гебхардта. Как видите, все купюры отмечены в верхнем правом углу маленькой карандашной отметкой, которая, по-моему, является русским православным крестом».

Савостин просмотрел одну из записок и кивнул. 'Все они?' он сказал.

'Да сэр.' Я знал это, потому что сам отметил каждую купюру. — Я предполагаю, что если бы вы обыскали офицера, имя которого указано в этой записной книжке, вы бы нашли у него одну или несколько пятирублевых купюр с таким же карандашным крестом в правом верхнем углу-с. Тот же офицер левша, и на его руке в настоящее время виден багровый шрам, который, скорее всего, остался во время нападения на Гебхардта».

Все еще сжимая кепку, я потер бритую голову костяшками пальцев. Это звучало так, будто что-то случилось с куском дерева в лагерной мастерской. — Могу я говорить откровенно, сэр?

— Говори, капитан.

— Я не знаю, что вы собираетесь делать с этим человеком, сэр. Учитывая, кто и что он такое, я понимаю, что это может оставить вам проблему. В конце концов, он твой мужчина. Но теперь он вам не нужен, сэр, не так ли? Не сейчас, когда мы знаем, кто и что он такое. Я полагаю, вы всегда могли бы использовать его вместо Гебхардта в качестве офицера антифа, хотя его русский язык не очень хорош. И его все равно придется забрать, для политического перевоспитания. В любом случае ему конец в этом лагере. Я просто хотел сообщить вам об этом, сэр.

— Не слишком ли ты поторопился, Гюнтер? Вы еще ничего не доказали. Даже если я найду эти помеченные деньги у Метельманна, ничто не докажет, что он не получил деньги до того, как Гебхардт был убит. И не рассматривали ли вы возможность, что если этот человек доносчик, то мне лучше оставить его здесь, а вас с полковником перевести в другой лагерь?

— Я думал об этом, да, сэр. Это правда, ничто не мешает вам это сделать. Но вы не можете быть уверены, что мы не рассказали всем нашим товарищам то, что я сказал вам. Это одна из причин, по которой вам не подходит отправить нас в другой лагерь. Другая причина в том, что полковник отлично справляется с ролью СГО. Мужчины слушаются его. При всем уважении, сэр, он вам нужен.

Майор Савостин посмотрел на полковника. — Возможно, да, — сказал он.

Я пожал плечами. — А доказывать что-либо к вашему удовлетворению, майор, это ваше дело. Я передал тебе пистолет. Вы не можете ожидать, что я тоже нажму на курок. Однако, если вы решите обыскать Метельмана, вы можете спросить у него имя его жены, сэр.

'Значение?'

— Жену Конрада Метельмана зовут Вера, сэр. Я передал Савостину найденное кольцо, которое, как я предположил, было обручальным кольцом Гебхардта. «Внутри есть надпись».

Глаза Савостина сузились, когда он прочитал, что было выгравировано на внутренней стороне золотой ленты. «Конраду со всей любовью от Веры. Февраль 1943 года». Он посмотрел на меня.

«Это было на безымянном пальце Гебхардта, сэр. Палец был сломан, я думаю, потому, что Метельманн пытался снять кольцо с пальца Гебхардта после того, как он убил его, и потерпел неудачу. Возможно, он даже сломал палец, я не знаю. пользуйся мылом, чтобы смыть его с себя».

«Возможно, Гебхардт купил это у Метельманна».

— Гебхардт все это купил. Но я почти уверен, что это не от Метельмана. Метельманн неделями прятал это кольцо у себя в заднице. Затем он получил сильную дозу диареи, и ему пришлось носить ее на веревочке на шее. Но один из охранников нашел его и заставил отдать. На самом деле я видел, как это произошло.

'ВОЗ?'

«Сержант Дегерменкой. Я предполагаю, что Гебхардт выкупил его у него и пообещал вернуть Метельманну, но так и не сделал. Возможно, он использовал кольцо как рычаг для получения информации от Метельманна. В любом случае, я уверен, что из-за этого кольца и была драка. И я уверен, что сержант подтвердит мои слова, сэр. Что он продал кольцо Гебхардту.

— Дегерменкой — лживая свинья, — сказал майор Савостин. — Но я не сомневаюсь, что вы правы относительно того, что должно было произойти. Вы очень хорошо справились, капитан. В свое время я допрошу обоих мужчин. А пока благодарю вас, капитан. Вам тоже, полковник, за рекомендацию этого человека. Вы можете вернуться к работе сейчас. Уволен.

Мруговски и я вышли из караульного помещения. — Вы во всем этом уверены?

'Да.'

— А что, Савостин обыскивает Метельмана, а у него нет той пятирублевой?

— Он получил его полчаса назад, — сказал я. — Я знаю это, потому что это я дал ему это. И он отмечен гораздо большим, чем просто русским православным крестом. На нем тоже отпечаток большого пальца в крови. Довольно неплохой, как оказалось, хотя я осмелюсь сказать, что Иваны не захотят заводить пару.

— Не понимаю, — сказал Мруговски. — Чей отпечаток?

«Гебхардт. Я положил отпечаток на купюру его мертвой рукой. А я позавчера занял у Метельмана пять рублей, только для того, чтобы расплатиться с ним меченым векселем. Я сам пометил купюры крестиком. Отпечаток большого пальца был просто для дополнительного эффекта.

— Я все еще не понимаю.

— Я выписал его за это. Метельманн. Подставили его, чтобы он мог вынести ванну.

Мруговски остановился и с ужасом посмотрел на меня. — Вы имеете в виду, что он не убивал Гебхардта?

— О, он убил его. Я почти уверен в этом. Но доказать это совсем другое. Особенно в этом месте. В любом случае, мне все равно. Метельманн был в центре внимания. Паршивый осведомитель, и мы хорошо от него избавились.

— Мне не нравятся ваши методы, капитан Гюнтер.

— Вы хотели детектива от «Алекса», полковник, и вот что получили. Думаешь, эти ублюдки всегда играют честно? По книге? Правила доказывания? Подумайте еще раз. Берлинские полицейские подбросили больше улик, чем древние египтяне. Вот как это работает, сэр. Настоящая полицейская работа — это не какой-то джентльмен-детектив, делающий заметки на накрахмаленной манжете рубашки серебряным карандашом. Это были старые времена, когда трава была зеленее, а снег шел только в канун Рождества. Вы делаете подозреваемого, а не наказание, соответствующим преступлению, понимаете? Так было всегда. Но особенно здесь. Здесь больше всего. Этот майор Савостин вовсе не смеющийся милиционер. Он из МВД. Я просто надеюсь, что вы не слишком сильно меня продали этому бессердечному ублюдку, потому что, говорю вам, я беспокоюсь не о лейтенанте Метельманне, а обо мне. Я был полезен Савостину. Ему это нравится. В следующий раз, когда у него похолодеют руки, он будет обращаться со мной как с парой перчаток.

Конрад Метельманн был увезен «синими» в тот же день, и жизнь в Красно-Армееске возобновила свою ужасную, серую, безжалостно жестокую рутину. По крайней мере, я так думал, пока другой плени не указал мне, что в столовой я получаю двойной паек. Люди всегда замечали такие вещи. Сначала никто из моих товарищей, казалось, не возражал, так как теперь все знали, что я разоблачил доносчика и спас двадцать пять из нас от показательного процесса в Сталинграде. Но воспоминания коротки, особенно в советском трудовом лагере, и с наступлением зимы и продолжением моего повышения — не только еды, но и более теплой одежды — я начал сталкиваться с некоторым недовольством среди других немецких заключенных. Объяснял происходящее Иван Ефремович Поспелов:

— Я уже видел это раньше, — сказал он. — И я боюсь, что это плохо кончится, если ты не сможешь что-то с этим сделать. "Синие" выбрали вас для лечения Астории. Нравится отель? Лучшее питание, лучшая одежда и, если вы не заметили, меньше работы.

— Я работаю, — сказал я. — Как и все остальные.

'Ты так думаешь? Когда в последний раз Синий кричал тебе, чтобы ты поторопился? Или назвал тебя немецкой свиньей?

— Теперь, когда вы упомянули об этом, в последнее время они стали более вежливыми.

— В конце концов другие плени забудут, что вы для них сделали, и будут помнить только то, что синие предпочитают вас. И они придут к выводу, что в этом есть нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Что ты даешь Синим что-то еще взамен.

— Но это ерунда.

'Я знаю это. Ты знаешь это. Но знают ли они это? Через полгода ты будешь в их глазах агентом-антифашистом, вне зависимости от того, являешься ты им или нет. Вот на что русские делают ставку. Что, поскольку ваши собственные люди избегают вас, у вас нет другого выбора, кроме как перейти к ним. Даже если этого не произойдет, однажды вы попадете в аварию. Банк поддастся без всякой видимой причины, и вас закопают заживо. Но ваше спасение придет слишком поздно. И если вас спасут, у вас не будет выбора, кроме как занять место Гебхардта. Это если ты хочешь остаться в живых. Ты один из них, мой друг. Синий. Вы просто еще этого не знаете.

Я знал, что Поспелов прав. Поспелов знал все о жизни в К.А. Он должен был. Он был там со времен сталинской чистки. Будучи учителем музыки в семье высокопоставленного советского политика, арестованного и расстрелянного в 1937 году, Поспелов был приговорен к двадцати годам лишения свободы — простое обвинение в соучастии. Но на всякий случай сотрудники НКВД — так тогда называлось МВД — сломали ему руки молотком, чтобы он больше никогда не смог играть на пианино.

'Что я могу сделать?' Я спросил.

«Конечно, вы не сможете победить их».

— Ты ведь не имеешь в виду, что я должен к ним присоединиться?

Поспелов пожал плечами. — Странно, куда иногда заведет тебя кривая тропинка. Кроме того, большинство из них — это просто мы с синими погонами.

— Нет, я не могу.

— Тогда вам придется следить за собой, всеми тремя глазами, и, кстати, никогда не зевать.

— Я должен что-то сделать, Иван Ефремович. Я могу поделиться своей едой, не так ли? Отдать мою более теплую одежду другому мужчине?

— Они просто найдут другие способы оказать вам благосклонность. Или попытаются преследовать тех, кому вы помогаете. Вы, должно быть, действительно произвели впечатление на этого майора МВД, Гюнтера. Он вздохнул, взглянул на серо-белое небо и принюхался к воздуху: "Со дня на день пойдет снег. Тогда работа будет труднее. дни и нравы стали короче, и синие ненавидят нас больше за то, что мы держим их снаружи. В некотором смысле они такие же заключенные, как и мы. Вы должны помнить об этом».

— В волчьей стае хорошее увидишь, Поспелов.

'Возможно. Тем не менее, ваш пример полезен, мой друг. Если хочешь, чтобы волки не лизали тебе руку, тебе придется укусить одного из них.

Советы Поспелова вряд ли приветствовались. Нападение на одного из охранников было серьезным преступлением — почти слишком серьезным, чтобы его можно было даже представить, — и тем не менее я не сомневался в том, что он сказал мне: если иваны будут и дальше обращаться со мной по-особому, меня ждет несчастный случай со смертельным исходом. моих товарищей. Многие из них были безжалостными нацистами и были мне ненавистны, но они все же были моими соотечественниками, и, оказавшись перед выбором: сохранить им веру или примкнуть к большевикам, чтобы спасти собственную шкуру, я быстро пришел к выводу, что я уже остался жить дольше, чем я мог бы ожидать, и что, возможно, у меня вообще не было выбора. Я ненавидел большевиков так же сильно, как ненавидел нацистов; в данных обстоятельствах, возможно, больше, чем я ненавидел нацистов. МВД было просто гестапо с тремя кириллическими буквами, а всего, что связано со всем аппаратом госбезопасности, мне хватило на всю жизнь.

Ясно представил себе, что я должен был сделать, и на виду почти у всех пленей полувыкопанного канала подошел к сержанту Дегерменкому и встал прямо перед ним. Я вынул сигарету изо рта у его изумленного лица и некоторое время счастливо затянулся. Я обнаружил, что у меня не хватило смелости ударить его, но мне удалось сбить шапку с синей лентой с его уродливого обрубка головы.

Это был первый и единственный раз, когда я услышал смех в КА. И это было последнее, что я слышал на какое-то время. Я махал рукой другому плену, когда что-то сильно ударило меня по голове сбоку — может быть, ложа автомата Дегерменкоя — и, наверное, не раз. Мои ноги подкосились, и твердая, холодная земля словно поглотила меня, словно я был волжской водой. Черная земля окутала меня, заполнив ноздри, рот и уши, а потом рухнула совсем, и я попал в то ужасное место, которое уготовил мне Великий Сталин и вся его кровожадная красная шайка в их социалистической республике. И когда я падал в эту бесконечную глубокую яму, они стояли и махали мне руками в перчатках с вершины мавзолея Ленина, а вокруг меня были люди, аплодирующие моему исчезновению, смеющиеся над своей удачей и бросающие мне вслед цветы.

Думаю, я должен был к этому привыкнуть. Ведь я привык бывать в тюрьмах. Будучи копом, я ходил в цемент и выходил из него, чтобы допрашивать подозреваемых и брать показания у других. Время от времени я даже оказывался не на той стороне Иуды дыры: однажды в 1934 году, когда я раздражал начальника потсдамской полиции; и снова в 1936 году, когда Гейдрих отправил меня в Дахау в качестве агента под прикрытием, чтобы завоевать доверие мелкого преступника. Дахау был плохим, но не таким плохим, как Красно-Армееск, и уж точно не таким плохим, как то место, где я сейчас находился. Дело было не в том, что место было грязным или что-то в этом роде; еда была хорошей; они даже позволили мне принять душ и немного сигарет. Так что же меня смутило? Я полагаю, это был тот факт, что я впервые после отъезда из Берлина в 1944 году остался один. Я жил в одной квартире с одним или несколькими немцами в течение почти двух лет, и теперь, внезапно, остался только я один. говорить с.

Охранники ничего не сказали. Я говорил с ними по-русски, и они меня игнорировали. Чувство разлуки с товарищами, отрезанности стало нарастать и с каждым днем становилось немного хуже. В то же время у меня было ужасное ощущение, что я заперт в стене — опять же, это, вероятно, было следствием того, что я провел большую часть последних шести месяцев на улице. Точно так же, как когда-то огромные размеры России вызывали у меня чувство подавленности, меня стала тяготить сама малость моей безоконной камеры — три шага в длину и вполовину меньше в ширину. Каждая минута моего дня, казалось, длилась вечность. Неужели я действительно прожил так долго, имея так мало свидетельств в виде мыслей и воспоминаний? Со всем тем, что я сделал, я мог разумно ожидать, что часами буду заниматься воспоминаниями о прошлом. Не тут-то было. Это было все равно, что смотреть не с того конца телескопа. Мое прошлое казалось совершенно незначительным, почти невидимым. Что касается будущего, то дни, которые предстояли мне, казались такими же огромными и пустыми, как сами степи. Но хуже всего было чувство, когда я думал о своей жене; одна только мысль о ней в нашей маленькой квартирке в Берлине, если предположить, что она все еще стоит, могла вызвать у меня слезы. Наверное, она думала, что я умер. С тем же успехом я мог быть мертв. Меня похоронили в могиле. И оставалось только умереть.

Мне удалось собственными экскрементами отметить уходящее время на стенах из фарфоровой плитки. И таким образом я отметил прохождение четырех месяцев. Тем временем я прибавил в весе. У меня даже кашель курильщика вернулся. Монотонность притупляла мое мышление. Я лежал на нарах с матрацем из мешковины и смотрел на лампочку в клетке над дверью, гадая, сколько тебе дадут за то, что ты сбил шапку с Блю. Учитывая безмерность преступления и наказания Поспелова, я пришел к выводу, что могу ожидать от полугода до двадцати пяти лет. Я пытался найти в себе что-то от его силы духа и оптимизма, но это было бесполезно: я не мог не вспомнить еще кое-что из его слов. Шутка, которую он отпустил однажды, только с каждым днем она все меньше и меньше походила на шутку и все больше на предсказание.

«Первые десять лет всегда самые тяжелые, — сказал он.

Меня преследовало это замечание.

Большую часть времени я держался за уверенность, что прежде чем вынести приговор, должен состояться суд. Поспелов сказал, что всегда был своего рода суд. Но когда пришло испытание, оно закончилось прежде, чем я успел это осознать.

Они пришли и забрали меня, когда я меньше всего этого ожидал. В одну минуту я ел свой завтрак, а в следующую я был в большой комнате, и меня снимал отпечатки пальцев и фотографировал маленький бородатый мужчина с большим дальномерным фотоаппаратом. На полированном деревянном ящике был небольшой спиртовой уровень — пузырек воздуха в желтой жидкости, напоминавшей слезящиеся мертвые глаза фотографа. Я задал ему несколько вопросов на моем лучшем, самом услужливом русском языке, но единственные слова, которые он использовал, были «Повернись в сторону» и «Стой спокойно, пожалуйста». Пожалуйста, было приятно.

После этого я ожидал, что меня отведут обратно в камеру. Вместо этого меня провели вверх по лестнице в маленькую комнату трибунала. Там был советский флаг, окно, большая героическая стена с ужасным трио Маркса, Ленина и Сталина, а наверху — стол, за которым сидели трое офицеров МВД, ни одного из которых я не узнал. Старший офицер, сидевший в середине этой тройки, спросил меня, нужен ли мне переводчик, вопрос, который перевел переводчик – другой офицер МВД. Я сказал, что нет, но переводчик все равно остался и плохо перевел все, что с тех пор говорили мне или обо мне. В том числе обвинительное заключение против меня, которое зачитала прокурор, женщина рассудительного вида, по совместительству сотрудник МВД. Это была первая женщина, которую я увидел после выхода из Кенигсберга, и я едва мог оторвать от нее взгляд.

— Бернхард Гюнтер, — сказала она дрожащим голосом, — она нервничала? Это ее первый случай? — Вам предъявлено обвинение…

— Подождите, — сказал я по-русски. — Разве я не найду адвоката для своей защиты?

«Можете ли вы позволить себе заплатить за один?» — спросил председатель.

— У меня были деньги, когда я покидал лагерь в Красно-Армееске, — сказал я. «Пока меня везли сюда, он исчез».

— Вы предполагаете, что его украли?

'Да.'

Трое судей на мгновение совещались. Затем председатель сказал: «Вы должны были сказать это раньше. Я боюсь, что это разбирательство не может быть отложено, пока расследуются ваши утверждения. Мы продолжим. Товарищ лейтенант?

Прокурор продолжал зачитывать обвинение: «В том, что вы умышленно и со злым умыслом напали на охрану лагеря № 3 Войнаплени, что в Красно-Армеецке, вопреки военному положению; что вы украли сигарету у того же охранника в лагере номер три, что также противоречит военному положению; и что вы совершили эти действия с намерением поднять мятеж среди других заключенных в третьем лагере, что также противоречит военному положению. Все это преступления против товарища Сталина и народов Союза Советских Социалистических Республик».

Я знал, что сейчас у меня проблемы. Если бы я не понял этого раньше, то понял бы это сейчас: сбить шляпу с человека — это одно; мятеж был чем-то другим. Мятеж был не из тех обвинений, от которых можно легко отмахнуться.

— У вас есть что сказать в свое оправдание? сказал председатель.

Я вежливо подождал, пока переводчик закончит, и выступил в защиту. Я признался в нападении и краже сигареты. Затем, как бы задним числом, я добавил: «У меня определенно не было намерения поднимать мятеж, сэр».

Председатель кивнул, что-то написал на бумажке — вероятно, напоминание купить по дороге домой сигарет и водки — и выжидающе посмотрел на прокурора.

В большинстве случаев мне нравятся женщины в униформе. Беда была в том, что этот, похоже, не любил меня. Мы никогда раньше не встречались, и все же она, казалось, знала обо мне все: очень порочные мыслительные процессы, которые побудили меня поднять мятеж; моя преданность делу Адольфа Гитлера и нацизма; удовольствие, которое я получил от вероломного нападения на Советский Союз в июне 1941 года; мое важное участие в коллективной вине всех немцев в убийстве миллионов невинных россиян; и, недовольный этим, что я намеревался подстрекать других членов третьего лагеря к убийству многих других.

Единственным сюрпризом было то, что суд отлучился на несколько минут, чтобы вынести приговор и, главное, выкурить сигарету. Дым все еще тянулся из ноздрей одного из членов трибунала, когда они вернулись в комнату.

Прокурор встал. Переводчик встал. Я встал. Был оглашен приговор. Я был фашистской свиньей, немецким ублюдком, капиталистической свиньей, нацистским преступником; и я также был виновен в предъявленном обвинении.

«В соответствии с требованиями прокурора и с учетом вашего предыдущего дела вы приговорены к смертной казни».

Я покачал головой, уверенный, что прокурор не предъявлял таких требований — возможно, она забыла — и мое предыдущее досье даже не упоминалось. Если не считать вторжения в Советский Союз, а это было правдой.

'Смерть?' Я пожал плечами. «Полагаю, я могу считать себя счастливчиком, что не играю на пианино».

Как ни странно, переводчик перестал переводить то, что я говорил. Он ждал, пока председатель закончит говорить.

«Вам повезло, что это страна, основанная на милосердии и уважении прав человека», — говорил он. «После Великой Отечественной войны, в которой погибло столько невинных советских граждан, товарищ Сталин хотел, чтобы в нашей стране была отменена смертная казнь. Следовательно, вынесенная вам смертная казнь заменена двадцатью пятью годами каторжных работ».

Ошеломленный объявленной судьбой, меня вывели из двора во двор, где меня ждала «Черная Мария» с работающим двигателем. У водителя уже были мои данные, что, казалось, указывало на то, что вердикт суда был предрешен. «Черная Мария» была разделена на четыре маленькие камеры, каждая из которых была настолько тесной и низкой, что приходилось наклоняться вдвое, чтобы попасть внутрь. Металлическая дверь была продырявлена маленькими дырочками, как трубка телефона. Они такие внимательные были, Иваны. Мы тронулись в путь — можно было подумать, что водитель управлял машиной для побега после ограбления банка, — и когда мы остановились, мы остановились очень внезапно, как будто полиция заставила нас остановиться. Я слышал, как в «Черную Марию» загружали еще заключенных, а затем мы тронулись, опять на большой скорости, с громким смехом водителя, пока нас занесло то за один, то за другой угол. Наконец мы остановились, двигатель заглушили, двери распахнулись, и все стало ясно. Мы стояли возле поезда, который уже шел паром и делал сильные выдыхаемые намеки, что не терпится уйти, но куда, никто не сказал. Всем в «Черной Марии» было приказано сесть в вагон для перевозки скота вместе с несколькими другими немцами, чьи лица выглядели такими же мрачными, как и я. Двадцать пять лет! Если я проживу так долго, я снова вернусь домой только в 1970 году! Дверь вагона для перевозки скота с грохотом захлопнулась, оставив всех нас в полумраке; тележки немного сместились, бросая нас всех друг другу в объятия, и тогда поезд тронулся.

— Есть идеи, куда мы направляемся? — сказал голос.

'Это имеет значение?' сказал кто-то. «Ад один и тот же, в какой бы огненной яме ты ни оказался».

«Это место слишком холодное, чтобы быть адом», — сказал другой.

Я посмотрел через вентиляционное отверстие в стене вагона для скота. Было невозможно увидеть, где находится солнце. Небо было сплошным серым листом, который вскоре почернел от ночи и посыпался солью от снега. На другом конце фургона плакал мужчина. Звук разрывал нас всех на части.

— Кто-нибудь, скажите что-нибудь этому парню, ради бога, — громко пробормотал я.

'Как что?' сказал человек рядом со мной.

«Не знаю, но я бы предпочел не слушать этот звук без крайней необходимости».

— Эй, Фриц, — сказал голос. — Перестань плакать, ладно? Ты портишь вечеринку какому-то парню на другом конце вагона. Это должен быть пикник, понимаете? Не похоронный кортеж.

'Это то, что ты думаешь.' Этот акцент был безошибочно берлинским. «Выгляните из этой дыры для воздуха. Вы можете увидеть Кирхгофское кладбище.

Я подошел к берлинецу и заговорил с ним, и вскоре после этого мы узнали, что всех, кто был в фургоне, судили в одном суде по какому-то сфабрикованному обвинению, признали виновными и приговорили к длительным каторжным работам. Казалось, я был единственным человеком, совершившим настоящее преступление.

Берлинца звали Вальтер Бингель, и до войны он служил смотрителем в саду дворца Сан-Суси в Потсдаме.

«Я был в лагере рядом с ущельем Зарица, под Ростовом, — пояснил он. «Мне было грустно уезжать, если честно. Картофель, который я посадил, был готов к выдергиванию. Но мне удалось взять с собой несколько семян, так что, может быть, мы не останемся голодными, куда бы мы ни пошли.

Было много предположений о том, где это может быть. Один человек сказал, что мы едем в лагерь шахтеров в Воркуте, к северу от полярного круга. Потом еще один назвал Сахалин, и это заставило всех замолчать, в том числе и меня.

«Что такое Сахалин?» — спросил Бингел.

— Это лагерь в самой восточной части России, — сказал я.

— Лагерь смерти, — сказал кто-то другой. «После Сталинграда туда отправили много эсэсовцев. «Сахалин» означает «черный» на одном из тех нечеловеческих языков, которые они там используют. Я встретил человека, который утверждал, что он был там. Пленный Иван».

«Никто точно не знает, существует он или нет», — добавил я.

— О, оно существует. Полный Nips, это. Это место так далеко на востоке, что даже не связано с чертовым материком. На Сахалине даже колючей проволокой не заморачиваются. Почему они? Больше некуда идти.

Поезд ехал целых три дня, и наступило облегчение, когда, наконец, разбили лед на замках и дверь вагона открылась, потому что лица охранников, приветствовавших нас, были смутно европейскими, а не восточными, что как бы указывало на что мы пощадили Сахалин. Однако не все из нас были пощажены. Когда люди спрыгнули с фургона, стало ясно, что одному мужчине удалось повеситься на деревянном колышке. Это был мужчина, который плакал.

Несколько сотен человек выстроились у трассы, ожидая новых приказов. Везде, где мы сейчас были, было холодно, но далеко не так холодно, как в Сталинграде; возможно, дело было в погоде, но новый слух о том, что мы дома, быстро пронесся по рядам, как мантра индуса.

«Это Германия! Мы дома.

В отличие от большинства слухов, жертвами которых мы, немецкие плени, часто становились, в этом была доля правды, поскольку казалось, что мы находимся прямо за границей, в том, что многие из моих наиболее ярых нацистских товарищей, вероятно, все еще считали немецким протекторатом Германии. Богемия, иначе известная как Чехословакия.

И волнение нарастало, когда мы шли в Саксонию.

— Нас собираются отпустить! Иначе зачем бы они везли нас аж из России?

Действительно, почему еще? Но вскоре наши надежды на ранний релиз рухнули.

Мы вошли в небольшой шахтерский городок под названием Йоханнесгеоргенштадт, а затем вышли с другой стороны, вверх по холму, откуда открывался прекрасный вид на местную лютеранскую церковь и несколько высоких труб, и через ворота старого нацистского концлагеря — одного из почти сотни подводных -лагеря в комплексе Флоссенбург. Большинство из нас представляли себе, что все немецкие KZ были закрыты, поэтому было немного шоком обнаружить, что один из них все еще открыт и готов к работе. Однако нас ждало еще большее потрясение. В Йоханнесгеоргенштадте уже проживало и работало почти двести немецких пленных, и даже по плохим стандартам содержания советских заключенных ни один из них не выглядел хорошо. SGO, генерал СС Клаузе, вскоре объяснил, почему.

— Мне жаль видеть вас здесь, мужчины, — сказал он. — Хотел бы я с удовольствием приветствовать вас в Германии, но боюсь, что не могу. Если кто-то из вас знаком с Рудными горами, то знает, что этот район богат настураном, из которого добывают урановую руду. Уран радиоактивен и имеет множество применений, но Иванов интересует только одно. Уран в больших количествах жизненно важен для советского проекта атомной бомбы, и не будет преувеличением сказать, что они воспринимают разработку такой оружие в первоочередном порядке. И, безусловно, гораздо более высокий приоритет, чем ваше здоровье.

«Мы не уверены, какое влияние оказывает длительное воздействие неочищенной урановой смолы на организм человека, но вы можете поспорить, что это плохо по двум причинам. Во-первых, Мария Кюри, открывшая это вещество, умерла от его воздействия; а во-вторых, синие спускаются в шахту только тогда, когда это необходимо. Да и то только на короткие промежутки времени и в масках. Так что, если вы в яме, постарайтесь прикрыть нос и рот носовым платком.

«С положительной стороны, еда здесь хорошая и обильная, а жестокость сведена к минимуму. Есть хорошие умывальники — ведь это был немецкий лагерь, а потом русский — и выходной дают раз в неделю; но только потому, что они должны проверить подъемное устройство и уровень газа. Мне сказали, газ радон. Бесцветный, без запаха, и это все, что я знаю о нем, кроме того, что я уверен, что он еще и опасен. Извините, это еще один минус. И поскольку мы вернулись на сторону дебетов, я могу теперь также упомянуть, что в этом лагере МВД использует несколько немцев в качестве вербовщиков для какой-то новой Народной полиции, которую они планируют создать в советской зоне оккупации. Германия. Тайная полиция, призванная стать немецким подразделением МВД. Создание такой полиции в Германии запрещено правилами Союзной контрольной комиссии, но это не значит, что они не собираются делать это тайно, увертками. Но они вообще не могут этого сделать, если у них нет людей, поэтому будьте осторожны в своих словах и поступках, потому что они наверняка будут долго вас допрашивать и допрашивать. Ты слышишь? Я не хочу, чтобы под моим командованием не было ренегатов. Эти немцы, на которых работают Иваны, — коммунисты, коммунисты-ветераны из старой КПГ. Против чего мы боролись. Уродливое лицо европейского большевизма. Если среди вас были те, кто сомневался в истинности нашего национал-социалистического дела, я полагаю, вы поняли, что ошиблись вы, а не лидер. Запомни, что я сказал, и береги себя.

Я был одним из тех, кому повезло, что меня не сразу отправили в пит-лейн. Вместо этого меня поставили на сортировочную деталь. Вагоны с камнем вывозили из шахты и выгружали на большую ленту конвейера, которая проходила между двумя линиями плениса. Кто-то показал мне, как осматривать куски коричневато-черной породы на наличие прожилок крайне важной настурана. Камни без прожилок выбрасывались, остальные сортировались на глаз и подбрасывались в баки для дальнейшего отбора Синим, который держал металлическую трубку со слюдяным окошком на одном конце: чем лучше качество руды, тем больший электрический ток воспроизводился как белый. шум в трубке. Эти более качественные породы были вывезены для переработки в Россию, но количества, которые считались полезными, были небольшими. Казалось, что для добычи небольшого количества руды потребуются тонны горной породы, и никто из рабочих на руднике Йоханнесгеоргенштадт не считал, что Иваны будут строить атомную бомбу в ближайшее время.

Я пробыл там почти месяц, когда мне сказали явиться в шахту. Он располагался в здании из серого камня рядом с заводным механизмом шахты. Я поднялся на первый этаж и стал ждать. Через открытую дверь кабинета я увидел пару сотрудников МВД. Я также мог слышать, что они говорили, и понял, что это были двое из тех немцев, о которых нас предупреждал генерал Клаузе.

Увидев, что я стою там, они махнули мне внутрь и закрыли дверь. Я взглянул на часы на стене. Было одиннадцать утра. На столе стоял микрофон и, как мне показалось, где-то большой магнитофон, готовый записывать каждое мое слово. Рядом с микрофоном был прожектор, но он не был включен. Еще нет. На окне была незадернутая черная занавеска. Они предложили мне сесть на стул перед столом.

«В последний раз, когда я сделал это, я получил двадцать пять лет каторжных работ», — сказал я. — Итак, если вы меня простите, мне действительно нечего сказать.

— Если хотите, — сказал один из офицеров, — можете обжаловать приговор. Вам это сказал суд?

'Нет. Суд действительно сказал мне, что Советы так же глупы и жестоки, как и нацисты».

— Интересно, что вы это говорите.

Я не ответил.

— Кажется, это подтверждает наше впечатление о вас, капитан Гюнтер. Что ты не нацист.

Тем временем другой офицер снял трубку и говорил что-то по-русски, чего я не мог расслышать.

— Я майор Вельц, — сказал первый помощник. Он посмотрел на человека, который теперь устанавливал телефонную трубку. — А это лейтенант Рашер.

Я хмыкнул.

— Как и вы, я тоже из Берлина, — сказал Вельц. — На самом деле я был там только в прошлые выходные. Боюсь, вы вряд ли узнаете его. Невероятные разрушения, причиненные отказом Гитлера сдаться». Он толкнул пачку сигарет через стол. 'Пожалуйста. Угостите себя сигаретой. Боюсь, они русские, но это лучше, чем ничего».

Я взял один.

— Вот, — сказал он, обогнув стол и щелкнув зажигалкой. «Позвольте мне зажечь это для вас».

Он сел на край стола и смотрел, как я курю. Тут дверь отворилась, и вошла старшина с листом бумаги. Он положил его на стол рядом с сигаретами и снова ушел, не сказав ни слова.

Вельц на мгновение взглянул на лист бумаги, а затем повернул его ко мне.

— Форма вашей апелляции, — сказал он.

Мои глаза скользнули по кириллическим буквам.

— Вы хотите, чтобы я перевел его?

— В этом нет необходимости. Я умею читать и говорить по-русски».

— По общему мнению, тоже очень хорошо. Он протянул мне авторучку и подождал, пока я подпишу лист бумаги. 'Есть проблема?'

'В чем смысл?' я сказал тупо

'Есть все точки. Правительство Советского Союза имеет свои формы и формальности, как и любая другая страна. Ничего не происходит без листка бумаги. В Германии было то же самое, не так ли? Официальная форма для всего.

Я снова заколебался.

— Ты хочешь домой, не так ли? В Берлин? Ну, вы не можете вернуться домой, пока вас не освободят, и вас не могут освободить, пока вы сначала не обжалуете приговор. На самом деле, это так просто. О, я ничего не обещаю, но эта форма запускает процесс. Думайте об этом как о заводном механизме шахты снаружи. Этот листок бумаги заставляет колесо двигаться».

Я читаю форму вперед и назад: иногда вещи в Советском Союзе и его зонах оккупации имели больше смысла, если читать их в обратном порядке.

Я подписал его, и майор Вельц пододвинул к себе форму.

— Итак, по крайней мере, мы знаем, что вы действительно хотите выбраться отсюда, — сказал он. 'Идти домой. Теперь, когда мы это установили, все, что нам нужно сделать, это выяснить, как это сделать. Я имею в виду скорее раньше, чем позже. Точнее, через двадцать пять лет. Это если ты переживешь то, что любой здесь скажет тебе, что это опасная работа. Лично мне не очень нравится находиться даже так близко к крупным месторождениям уранита. Судя по всему, они превращают его в этот желтый порошок, который светится в темноте. Одному Богу известно, что он делает с людьми.

«Спасибо, но мне это не интересно».

— Мы еще не сказали вам, что предлагаем, — сказал Вельц. 'Работа. Как полицейский. Я бы подумал, что это может понравиться человеку с вашей квалификацией.

«Человек, который никогда не был членом нацистской партии, — сказал лейтенант Рашер. — Бывший член социал-демократической партии.

— Вы знали, капитан, что КПГ и СДП объединились?

— Немного поздно, — сказал я. «Мы могли бы воспользоваться поддержкой КПГ в декабре 1931 года. Во время Красной революции».

«В этом виноват Троцкий, — сказал Вельц. 'В любом случае. Лучше поздно, чем никогда, а? Новая партия – Партия Социалистического Единства, СЕПГ – представляет собой новый старт для нашей совместной работы. За новую Германию».

— Еще одна новая Германия? Я пожал плечами.

— Ну, мы вряд ли сможем обойтись старым. Вы бы не согласились? Так много всего, что мы должны восстановить. Не только политика, но и правопорядок. Полиция. Мы начинаем новую силу. На данный момент он называется Пятый Комиссариат, или К-5. Мы надеемся, что к концу года он будет запущен. А пока мы ищем рекрутов. Такой человек, как вы, бывший оберкомиссар Крипо, доказавший свою честность и порядочность, которого нацисты выгнали из армии, — именно тот принципиальный человек, который нам нужен. Думаю, я могу гарантировать восстановление в вашем старом звании с полным пенсионным правом. Берлинское взвешенное пособие. Помогите с новой квартирой. Работа для вашей жены.

'Нет, спасибо.'

— Очень плохо, — сказал лейтенант Рашер.

— Послушайте, капитан, почему бы вам не подумать? — сказал Вельц.

'Спать на нем. Видишь ли, если быть до конца честным с тобой, Гюнтер, ты на первом месте в нашем списке в этом лагере. И, по понятным причинам, мы бы предпочли не оставаться здесь дольше, чем необходимо. Я уже отец, но лейтенант не хочет снижать свои шансы иметь сына, если и когда он женится. Видите ли, радиация что-то делает со способностью мужчины размножаться. Это также влияет на щитовидную железу и способность организма использовать энергию и производить белки. По крайней мере, я так думаю.

— Ответ по-прежнему «нет», — сказал я. — Могу я идти?

Майор принял печальное выражение лица. — Я вас не понимаю, — сказал он. «Как получилось, что вы, социал-демократ, были готовы пойти и работать на Гейдриха? И все же вы не будете работать на нас. Не могли бы вы объяснить это, пожалуйста?

Только сейчас я понял, кого мне напомнил майор. Униформа могла быть и другой, но с белыми светлыми волосами, голубыми глазами, высоким лбом и еще более возвышенным тоном я уже думал о Гейдрихе, прежде чем он упомянул имя. Вероятно, Вельц и Гейдрих тоже были примерно одного возраста. Если бы его не убили, Гейдриху сейчас было бы около сорока двух лет. Младший лейтенант был несколько седовласее, с лицом таким же широким, как у майора длинным. Он был похож на меня до войны и года в лагере для военнопленных.

— Ну что, Гюнтер? Что вы можете сказать о себе? Возможно, вы всегда были просто нацистом во всем, кроме имени. Партийный попутчик. Это оно? Тебе понадобилось так много времени, чтобы понять, кто ты на самом деле?

— Вы и Гейдрих, — сказал я майору. — Вы не так уж и отличаетесь. Я тоже никогда не хотел работать на него, но боялся сказать «нет». Боюсь того, что он может сделать со мной. Вы, с другой стороны, выстрелили свой болт там. Вы уже сделали все возможное. Если не считать выстрела в меня, ты почти ничего не можешь со мной сделать. Иногда очень приятно осознавать, что ты уже достиг дна».

— Мы могли бы сломать тебя, — сказал Вельц. — Мы могли бы это сделать.

— Я сам сломал несколько человек в свое время, — сказал я. — Но в этом должен быть какой-то смысл. А со мной нет, потому что, если ты сломаешь меня, ты будешь делать это только ради ада, и более того, я не буду тебе полезен, когда ты закончишь. Я вам теперь не к чему, только вы этого не знаете, майор. Итак, позвольте мне сказать вам, почему. Я был из тех копов, которые были слишком глупы, чтобы вести себя умно и смотреть в другую сторону или целовать кого-то в зад. Нацисты были умнее вас. Они знали это. Единственная причина, по которой Гейдрих вернул меня в Крипо, заключалась в том, что он знал, что даже в полицейском государстве бывают моменты, когда нужен настоящий полицейский. Но вам не нужен настоящий полицейский, майор Вельц, вам нужен клерк со значком. Вы хотите, чтобы я читал Карла Маркса перед сном и почту людей в течение дня. Вам нужен человек, стремящийся угодить и стремящийся к продвижению в коммунистической партии. Я устало покачал головой. «В прошлый раз, когда я искал продвижения в партии, хорошенькая девушка ударила меня по лицу».

— Жаль, — сказал Вельц. — Похоже, ты собираешься провести остаток своей жизни мертвым. Как и все в вашем классе, Гюнтер, вы жертва истории.

— Мы оба, майор. Быть жертвой истории — вот что значит быть немцем».

Но я также был жертвой своего окружения. Они убедились в этом. Вскоре после встречи с ребятами из К-5 меня перевели из сортировочной части в шахту.

Это был мир постоянного грома. Послышался грохот подземных взрывов, разбивших скалу на удобные куски; и раздался грохот дверей клетки, прежде чем она соскользнула по направляющим в шахту. Был грохот камней, которые мы раскалывали кирками, а затем бросали в фургоны; и непрерывный обстрел, когда они двигались взад и вперед вдоль рельсов. И с каждым взрывом сыпалась пыль и еще пыль, превращая мои сопли в черные, а мой пот в подобие серого масла. Ночью я кашлял большими комками слюны и мокроты, похожими на подгоревшую яичницу. Все это было похоже на высокую цену за мои принципы. Но в шахте царил дух товарищества, которого не было больше нигде в Йоханнесгеоргенштадте, и автоматическое уважение со стороны других plenis, которые слышали наш кашель и признавали свое относительное счастье. В этом Поспелов был прав. Всегда есть кто-то хуже, чем вы. Я надеялся получить шанс встретиться с этим человеком до того, как работа убьет меня.

В туалете было зеркало. В основном мы избегали этого из страха, что увидим наших собственных дедов или, что еще хуже, их разложившиеся тела, оглядывающихся на нас; но однажды я ненароком глянул на себя и увидел человека с лицом, похожим на камень настурана, который мы добывали: оно было коричневато-черным, комковатым и бесформенным, с двумя тусклыми непрозрачными промежутками, где когда-то были мои глаза, и рядом темно-серые наросты, которые могли быть моими зубами. Я встречал много преступников в своей жизни, но я был похож на паршивого брата мистера Хайда. Тоже вел себя как он. В шахте не было синих, и мы урегулировали наши разногласия с максимальной жестокостью. Однажды Шефер, еще один депутат из Берлина, который не очень любил копов, сказал мне, что он обрадовался, когда лидеров СДП выгнали из Берлина в 1933 году. чтобы ударить меня киркой, я ударил его лопатой. Прошло некоторое время, прежде чем он встал, и, по правде говоря, после этого он уже никогда не был прежним — еще одной жертвой истории. Карл Маркс одобрил бы.

Но через какое-то время я перестал сильно заботиться обо всем, в том числе и о себе. Я протискивался в узкие места в черной скале, чтобы работать в одиночестве киркой, что было самым опасным, поскольку обвалы были обычным явлением. Но так меньше пыли можно было вдыхать, чем когда использовали взрывчатку.

Прошел еще месяц. И вот однажды меня снова вызвали в кабинет, и я пошел туда, ожидая найти тех же двух офицеров МВД и услышать, как они спрашивают меня, помогло ли то время, проведенное в шахте, изменить мое мнение о К-5. Это изменило мое отношение ко многим вещам, но не к немецкому коммунизму и его тайной полиции. Я собирался послать их к черту, и, возможно, это прозвучало так, как будто я имел в виду именно это, хотя я был готов к тому, что кто-нибудь придет и наложит мне на лицо лейкопластырь. Так что я был немного разочарован тем, что двух офицеров там не было, как это бывает с вами, когда вы придумали довольно хорошую речь о многих благородных вещах, которые в сумме не очень важны, когда вы лежит в морге.

В комнате был только один офицер, коренастый мужчина с залысинами и драчливой челюстью. Как и два его предшественника, он носил синие бриджи и коричневую гимнастёрку, но был лучше украшен; кроме значка ветерана НКВД и ордена Красного Знамени были и другие медали, которые я не узнал. Знаки различия на петлицах воротника и звезды на рукавах, казалось, указывали на то, что он был как минимум полковником, а может быть, даже генералом. Его синяя офицерская фуражка с квадратным козырьком лежала на столе рядом с револьвером Нагана в кобуре размером с ведро.

— Ответ по-прежнему «нет», — сказал я, почти не заботясь о том, кто он такой.

— Садись, — сказал он. — И не будь чертовым дураком.

Он был немцем.

«Я знаю, что немного прибавил в весе», — сказал он. — Но я думал, что ты узнаешь меня из всех людей.

Я сел и вытер пыль с глаз. «Теперь, когда вы упомянули об этом, вы кажетесь довольно знакомым».

— Тебя я бы вообще не узнал. Не через миллион лет.'

'Я знаю. Я должен отказаться от шоколада. Сделаю себе стрижку и маникюр. Но у меня, кажется, никогда нет времени. Моя работа заставляет меня быть очень занятым.

Лицо офицера мясника расплылось в улыбке. Почти. Чувство юмора. Это впечатляет, в этом месте. Но если ты действительно хочешь произвести на меня впечатление, тогда перестань изображать из себя крутого парня и скажи мне, кто я такой».

— Разве ты не знаешь?

Он нетерпеливо фыркнул и покачал головой. 'Пожалуйста. Я могу помочь тебе, если ты позволишь мне. Но я должен верить, что ты этого стоишь. Если вы детектив, то помните, кто я такой.

— Эрих Мильке, — сказал я. — Тебя зовут Эрих Мильке.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ: ГЕРМАНИЯ, 1946 ГОД

— Ты все это время знал.

«Был момент, когда я этого не сделал. В последний раз, когда я видел тебя, Эрих, ты был похож на меня.

На мгновение Мильке помрачнел, словно припоминая. — Чертов французский, — сказал он. «Они были такими же плохими, как нацисты в моей книге. У меня до сих пор комок в горле, что они стали одной из четырех победоносных держав в Берлине. Что они сделали для победы над фашистами? Ничего.'

— Во всяком случае, мы можем договориться о чем-то.

— Ле Верне был во второй раз, когда ты доставал мой хлеб из печи. Зачем ты это сделал?

Я пожал плечами. «В то время это казалось хорошей идеей».

— Нет, так не пойдет, — твердо сказал он. 'Скажи мне. Я хочу знать. Вы были одеты как офицер гестапо, но вели себя не так. Я не понял этого ни тогда, ни сейчас».

«Между тобой и мной, и этими четырьмя стенами, Эрих, боюсь, гестапо были довольно плохими людьми». Я рассказал ему об убийствах, совершенных майором Бомельбургом и штурмовиками СС по дороге в Лурд. — Видишь ли, одно дело вернуть человека, чтобы он предстал перед судом. Совсем другое дело просто застрелить его в канаве на обочине дороги. Это просто ваше счастье, что мы первыми поехали в лагерь в Гурсе, а то, возможно, вас застрелили при попытке к бегству. Но, учитывая то, что я видел с тех пор твоих друзей из МВД, возможно, это то, что ты заслужил. Крысы остаются крысами, независимо от того, серые они, черные или коричневые. Я просто не был создан для того, чтобы быть крысой».

— Может быть, белая крыса, а?

'Может быть.'

Мильке швырнула в меня пачку «Беломорканала» через стол. 'Здесь. Я сам не курю, но я принес это для вас. Он бросил несколько спичек после сигарет. «Я считаю, что курение вредно для здоровья».

«У моего здоровья есть более важные вещи, о которых нужно беспокоиться». Я закурил одну и с удовольствием затянулся. — Но, может быть, ты не знал. Русские ногти полезнее для здоровья, чем американские».

'Ой? Почему это?'

— Потому что в них так мало табака. Четыре хороших затяжки, и они исчезли.

Мильке улыбнулась. — Говоря о твоем здоровье, я не думаю, что это место тебе подходит. Если ты останешься здесь достаточно долго, у тебя обязательно вырастут две головы. По-моему, это было бы пустой тратой времени. Он обошел стол и сел на угол, небрежно помахивая одним из своих начищенных сапог для верховой езды. «Знаете, когда я был в России, я научился следить за своим здоровьем. Я даже выиграл спортивную медаль Советского Союза. Я жил в маленьком городке под Москвой под названием Красногорск и по выходным ездил на охоту в спортивное имение, когда-то принадлежавшее семье Юсуповых. Князь Юсупов был одним из тех аристократов, которые убили Распутина. О смерти Распутина говорили всякую чепуху, знаете ли. Что им пришлось убить его три или четыре раза, прежде чем он действительно умер. Что его отравили, застрелили, забили до смерти, а потом утопили. На самом деле, они все это выдумали только для того, чтобы их тщетный поступок казался более героическим. И князь даже не сделал дело сам. Правда заключалась в том, что Распутину прострелил лоб сотрудник британской секретной службы. Я упоминаю обо всем этом, чтобы подчеркнуть, что человек, даже такой сильный, как Распутин или, может быть, вы, может пережить почти все, что угодно, только не быть убитым. Ты, мой друг, умрешь здесь. Ты знаешь это. Я знаю это. Возможно, вы будете отравлены уранитом. Возможно, вы будете застрелены при попытке к бегству. Или когда шахта затопит, как я иногда думаю, вы утонете. Но это не должно быть так. Я хочу помочь тебе, Гюнтер. Действительно, знаю. Но тебе придется довериться мне.

— Я весь в ушах, Эрих. По последним подсчетам их всего двое.

— Мы оба знаем, что из тебя вышел бы очень плохой офицер в Пятом комиссариате. Во-первых, вам придется поступить в антифашистскую школу в Красногорске. Для перевоспитания. Чтобы стать верующим. Из нашей единственной встречи и всего, что я читал о тебе, Гюнтер, я совершенно убежден, что было бы пустой тратой времени пытаться превратить тебя в коммуниста. Тем не менее, это по-прежнему остается вашим лучшим способом выбраться отсюда. Добровольно пойти на К-5 и пройти переобучение.

— Это правда, в последнее время я несколько забросил чтение, но…

— Естественно, это будет только дымовой завесой для вашего побега.

— Естественно. Я полагаю, что нет никаких шансов, что меня застрелят через эту дымовую завесу.

— Есть шанс, что нас обоих застрелят, если ты действительно хочешь знать. Я рискую ради тебя, Гюнтер. Надеюсь, вы это оцените. За последние десять или двенадцать лет я стал мастером по спасению собственной шкуры. Думаю, это что-то общее у нас. В любом случае, это не то, что я делаю легкомысленно».

'Зачем вообще это делать? Зачем рисковать? Я не понимаю этого так же, как ты не понял.

— Думаешь, ты единственная крыса, которая не создана для этого? Вы думаете, что офицер гестапо — единственный человек, у которого может развиться совесть?

«Я никогда не был верующим. Но ты… ты всему этому поверил, Эрих.

'Это правда. Я верил. Абсолютно. Вот почему становится шоком узнать, что лояльность к партии ничего не стоит и все можно снова отнять одним росчерком пера».

— Почему они сделали это с тобой, Эрих?

— У всех нас есть свои маленькие секреты, вот почему.

— Нет, так не пойдет, — еще раз повторил я его предыдущую речь. 'Скажи мне. Я хочу знать. И тогда, может быть, я поверю тебе.

Мильке встал и прошелся по комнате, задумчиво скрестив руки на груди. Через некоторое время он кивнул и сказал:

— Вы когда-нибудь задумывались, что случилось со мной после Ле Верне?

'Да. Но я сказал Гейдриху, что ты вступил в Иностранный легион. Я не уверен, поверил ли он мне.

«Я был интернирован в Ле Верне еще три года после того, как увидел вас в 1940 году. Вы можете себе это представить? Три года в аду. Ну, может быть, вы можете, теперь, да, я полагаю, вы можете. Я выдавал себя за немца-латыша по имени Рихард Хебель. Затем, в декабре 1943 года, я был призван чернорабочим в министерство вооружений и военного производства Шпеера. Я стал тем, кого раньше называли рабочим Тодта. По сути, я и тысячи других были рабами нацистов. Я сам был дровосеком в Арденнском лесу, снабжая немецкую армию топливом. Вот где я стал тем мужчиной, которого вы видите сейчас. Это плечи дровосека. Так или иначе, я оставался так называемым волонтером по оказанию помощи, работая по двенадцать часов в день, до конца войны, когда я вернулся в Берлин и вошел в недавно легализованную штаб-квартиру КПГ на Потсдамской площади, чтобы добровольно оказать помощь Вечеринка. Мне очень повезло. Я встретил человека, который сказал мне солгать о том, чем я занимался во время войны. Он посоветовал мне сказать, что я вовсе не был в плену и уж тем более не был добровольцем на помощь фашистам».

Мильке озадаченно нахмурилась, словно медведь, постепенно осознавший, что его ужалила пчела. Он покачал головой.

— Ну, это не имело для меня никакого смысла. В конце концов, вряд ли я виноват в том, что меня заставили работать на нацистов. Но мне сказали, что партия так не посмотрит. И вопреки всем моим инстинктам, которые должны были верить в товарища Сталина и в партию, я решил довериться этому одному человеку. Его звали Виктор Дитрих. Поэтому я сказал им, что затаился в Испании, а потом сражался с французскими партизанами. Было бы хорошо, если бы я сказал это, потому что без совета Дитриха моя честность была бы фатальной. Понимаете, еще в августе 1941 года товарищ Сталин, будучи наркомом обороны, издал позорный приказ - приказ номер два-семьдесят, - в котором, по сути, говорилось, что советских военнопленных нет, есть только предатели». Мильке пожала плечами. «Из почти двух миллионов мужчин и женщин, вернувшихся из немецких и французских тюрем в Советский Союз и его зоны контроля, многие из которых были лояльными членами партии, очень большой процент был казнен или отправлен в трудовые лагеря на срок от десяти до двадцати лет. . Среди них был и мой собственный брат. Вот почему я больше не верю, Гюнтер. Потому что в любой момент мое прошлое может настигнуть меня, и я могу оказаться там, где ты сейчас.

— Но я хочу будущего. Что-то конкретное. Это так необычно? Я вижу эту женщину. Ее зовут Гертруда. Она швея в Берлине. Моя мать была швеей. Вы это знали? В любом случае, я хочу, чтобы мы чувствовали, что у нас может быть совместная жизнь. Не знаю, зачем я тебе все это рассказываю. Конечно, мне не нужно оправдываться, почему я помогаю тебе. Вы спасли мою жизнь. Дважды. Каким человеком я был бы, если бы забыл об этом?

Я помолчал. Затем его лицо потемнело от нетерпения.

— Тебе нужна моя помощь или нет, черт возьми?

— Как это произойдет? Я спросил. — Вот что я хотел бы знать. Если я собираюсь вложить свою душу в твои руки, ты вряд ли удивишься, если я захочу проверить, чисты ли твои ногти.

— Говоришь как настоящий берлинец. И достаточно справедливо. Сейчас, когда.

Центральная школа Антифа находится в Красногорске. Каждый месяц мы отправляем им мешок нацистов на самолете из Берлина для перевоспитания. Сейчас их там довольно много. Они называют себя членами Национального комитета за свободную Германию. Фельдмаршал Паулюс — один из них. Вы знали это?

— Паулюс, коллаборационист?

«Еще со Сталинграда. Также есть фон Зейдлиц-Курцбах. Вы, конечно, помните его пропагандистские передачи в Кенигсберге. Да, там совсем небольшая немецкая колония. Обычный нацист дома вдали от дома. Как только вы сядете в самолет в Красногорск из Берлина, вы не сможете выйти. Но на поезде отсюда до Берлина, а еще лучше отсюда до Цвикау, вы сможете сбежать. Просто думай. От этого лагеря до зоны оккупации Ами меньше шестидесяти километров. Если бы моей подруги Гертруды не было в Восточном Берлине, я бы сам поддался искушению. Итак, я предлагаю следующее: я сообщу майору Вельцу, что убедил вас передумать. Что вы готовы пройти переобучение в Школе Антифа. Он поговорит с начальником лагеря, который вытащит вас из ямы и вернет на сортировку. В противном случае все остальное будет казаться нормальным до того дня, когда вы покинете это место, когда вам предоставят чистую униформу и новые ботинки. Кстати, какой размер обуви ты берешь?

'Сорок шесть.'

Мильке пожала плечами. «Вес тела человека может резко колебаться, но его ноги всегда остаются одного размера. Все в порядке. Внутри штанины ботинка будет пистолет. Некоторые бумаги. И ключ от наручников. В путешествии вас, вероятно, будут сопровождать молодой лейтенант МВД и русская старшина. Но будьте осторожны. Они не сдадутся легко. Наказание за то, что пленный сбежал, состоит в том, чтобы занять место заключенного в трудовом лагере. И, скорее всего, вам придется использовать пистолет и убить их обоих. Но это не должно быть проблемой для вас. Поезд не будет похож на предыдущие поезда для заключенных, в которых вы были. Вы окажетесь в купе. Как только вы двигаетесь, попросите сходить в туалет. И выходи стрелять. Остальное зависит от тебя. Лучше всего было бы, если бы вы взяли форму одного из ваших сопровождающих. Поскольку вы говорите по-русски, это тоже не должно быть проблемой. Прыгай на поезд и иди на запад, конечно. Если тебя поймают, я буду все отрицать, так что, пожалуйста, избавь меня от смущения. Если вас будут пытать, вините майора Вельца. Он мне все равно никогда не нравился.

Безжалостность Мильке заставила меня улыбнуться. — Есть только одна проблема, — сказал я. — Другой пленис. Мои товарищи. Они подумают, что я продался.

— Они нацисты, большинство из них. Тебя действительно волнует, что они думают?

— Я не думал, что буду. Но, как ни странно, да.

— Они скоро узнают, что ты сбежал. Такие новости распространяются быстро. Особенно, если этот майор получит за это отмщение. И я прослежу, чтобы он это сделал. Есть еще одна вещь. Когда вы доберетесь до зоны Ами, я хочу, чтобы вы сделали мне одолжение. Я хочу, чтобы ты поехал по адресу в Берлине и дал кому-то из моих знакомых немного денег. Девушка. На самом деле вы встречались с ней один раз. Вы, наверное, не помните, но вы подвезли ее на своей машине в тот же день, когда спасли меня от штурмовиков СА.

— Я бы не хотел, чтобы помощь тебе вошла в привычку, Эрих. Но конечно. Почему нет?'

Сколько из того, что сказал мне Эрих Мильке, было правдой, было ни здесь, ни там. Он, безусловно, был прав, что если я останусь в лагере в Йоханнесгеоргенштадте, то, вероятно, умру. Чего Мильке не знал, когда предлагал мне способ сбежать, так это того, что я был готов сдаться и присоединиться к

К-5 в надежде, что намного позже, когда я стану хорошим коммунистом, я смогу найти шанс сбежать.

Почти сразу после встречи с Мильке меня, как он и обещал, снова перевели на сортировку породы. Это вызвало некоторые подозрения, что я согласился сотрудничать с немецкими коммунистами, и меня подвергли тщательному допросу генерал Краузе и его адъютант, майор СС по имени Данст; однако они, похоже, приняли мои заверения в том, что я остаюсь «верным Германии», что бы это ни значило. И с течением времени их прежние подозрения стали уменьшаться. Я понятия не имел, когда меня вызовут в контору и дадут чистую форму и самые важные ботинки, и по мере того, как шло еще больше времени, я начал задаваться вопросом, обманул ли меня Мильке или даже был ли он сам арестован. Потом, в один холодный весенний день, меня отправили в душ, где разрешили помыться, а потом выдали другую форму. Она была выстирана, все значки и знаки различия удалены, но после моей паршивой одежды мне казалось, что она была сшита в Холтерсе. Плени, который дал мне его, был русским беспризорником — мальчиком-сиротой, выросшим в системе советских исправительно-трудовых лагерей и считавшимся у «синих» надежным заключенным, не нуждающимся в присмотре. Он вручил мне мои сапоги, сделанные из довольно тонкой мягкой кожи, а потом стал меня высматривать.

Деньги были в рублях и в конверте, адресованном другу Мильке, несколько сотен долларов. Среди бумаг были розовый пропуск, карточка на продовольствие, разрешение на поездку и немецкое удостоверение личности — все, что мне понадобится, если меня остановят по дороге в Нюрнберг в зоне Ами. Там был маленький ключ от наручников. И еще был заряженный пистолет размером почти с ключ: шестизарядный кольт. 25 с двухдюймовым стволом. Не то чтобы пистолет, но достаточно, чтобы заставить вас снова задуматься о несогласии с человеком, который может его держать. Но только что. Это был пистолет для веселых девушек, без курка, чтобы не зацепить ее чулки.

Я засунул бумаги и деньги в сапоги, засунул пистолет за пояс и пошел к воротам, где меня, как и предсказывалось, ждали лейтенант Рашер и сержант Синих. Единственная проблема заключалась в том, что меня ждал и майор Вельц. Убить двоих мужчин будет достаточно сложно. Три выглядели гораздо более высоким порядком. Но пути назад уже не было. Они стояли возле черного зимовского салуна, больше похожего на американский, чем на русский. Я был на полпути, когда услышал, как кто-то зовет меня по имени. Я огляделся и увидел, что Бингел кивнул мне.

— Подписал договор кровью, ты, Гюнтер? он спросил. 'Ваша душа. Надеюсь, ты получил за него хорошую цену, ублюдок. Я просто надеюсь, что проживу достаточно долго, чтобы самому отправить тебя в ад.

Мне было очень плохо от этого, но я подошел к машине и протянул запястья для наручников. Потом мы сели внутрь, и Синий прогнал нас.

— Что сказал этот человек? — спросил Рашер.

«Он пожелал мне всего наилучшего».

'Действительно?'

— Нет, но я думаю, что смогу с этим жить.

На маленьком вокзале в Йоханнесгеоргенштадте уже ждал поезд. Паровоз был черный с красной звездой спереди, как нечто из ада, что в данных обстоятельствах казалось вполне подходящим. Я не мог избавиться от ощущения, что, хотя я и планировал сбежать, я делал что-то постыдное по своей сути. Я почти не чувствовал бы себя хуже, если бы действительно собирался вступить в Пятый комиссариат.

Мы вчетвером забрались в вагон, на борту которого мелом было написано слово «Берлин» на кириллице. У нас было все для себя. В поезде не было центрального коридора. Все вагоны были отдельными. Вот вам и выход из унитаза со всеми ружьями наготове. Остальные вагоны были заполнены красноармейцами, направлявшимися в Дрезден, что вряд ли облегчало дело.

Наш собственный русский сержант был весь в поту и выглядел нервным, и, прежде чем он сел в вагон позади меня, я заметил, что он перекрестился. Что показалось немного любопытным, так как даже в советской зоне путешествие по железной дороге не было таким уж опасным. Напротив, два немецких офицера МВД выглядели спокойными и расслабленными. Пока мы сели и стали ждать отправления поезда, я спросил старшину, говорит ли он по-немецки. Он покачал головой.

— Думаю, этот парень украинец, — сказал майор Вельц. — Он ни слова не говорит по-немецки.

Иван закурил сигарету и уставился в окно, избегая моего взгляда.

— Он уродливый сукин сын, не так ли? — заметил я. «Я полагаю, что его мать, должно быть, была шлюхой, как и все украинские женщины».

Иван не дрогнул ни на что из этого.

— Хорошо, — сказал я. — Я действительно думаю, что он не говорит по-немецки. Так. Говорить, наверное, безопасно.

Вельц нахмурился. — К чему ты клонишь?

'Слушать. Сэр. Вся наша жизнь может зависеть от нашего доверия друг другу сейчас. Нас трое немцев. Не смотри на него. Но что ты знаешь о нашем вонючем друге?

Майор взглянул на лейтенанта, который покачал головой. — Ничего, — сказал он. 'Почему?'

'Ничего?'

— Его отправили в лагерь в Йоханнесгеоргенштадте всего несколько дней назад, — сказал Рашер. «Из Берлина. Это все, что я о нем знаю.

— И он уже возвращается?

— О чем все это, Гюнтер? — сказал Вельц.

— Что-то с ним не так, — сказал я. 'Нет. Не смотри на него. Но он нервничает, когда не должен нервничать. И я видел, как он перекрестился минуту назад.

— Не знаю, во что ты играешь, Гюнтер, но…

'Замолчи и слушай. Я был офицером разведки. А до этого я работал в Бюро по расследованию военных преступлений в Берлине. Одним из расследованных нами преступлений было убийство двадцати шести тысяч польских офицеров, четыре тысячи из них в месте, о котором я не буду упоминать, чтобы эта собака не навострила уши. Все они были убиты и закопаны на лесной поляне органами НКВД».

— О, это вздор, — настаивал майор. — Все знают, что это были СС.

— Послушайте, очень важно, чтобы вы верили, что их не убили эсэсовцы. Я знаю. Я видел тела. Посмотрите, у этого человека, у этого Синего, который сидит рядом с нами, на груди несколько медалей, одна из которых — медаль «Заслуженный работник НКВД». Как я уже сказал, я был разведчиком, и мне известно, что эта медаль была заказана Совнаркомом СССР, то есть самим дядей Джо, в октябре 1940 года, как особая благодарность всем тех, кто совершал убийства в апреле того же года».

Майор громко фыркнул и раздраженно закатил глаза. Возле нашего вагона начальник станции дал свисток, и локомотив выпустил громкое облако пара. «К чему ты клонишь этот разговор?»

— Разве ты не понимаешь? Он убийца. Готов поспорить, что товарищ генерал Мильке посадил его в этот поезд, чтобы убить всех нас троих.

Поезд тронулся.

— Смешно, — сказал Вельц. — Послушай, если это начало попытки побега, то довольно неуклюжей. Все знают, что этих поляков убили фашисты».

— Вы имеете в виду всех, кроме всех в Польше, — сказал я. — Нет особых сомнений в том, кто несет ответственность. Но если вы в это не верите, то, может быть, вы поверите вот в чем: Мильке уже надрала вам задницу, майор. Он дал мне пистолет, который я должен использовать, чтобы сбежать. Но держу пари, что пистолет не сработает.

— Зачем товарищу генералу такое? — спросил Вельц, качая головой. — Это абсолютно бессмысленно.

«В этом есть смысл, если вы знаете Мильке так же хорошо, как я. Я думаю, он хочет моей смерти из-за того, что я могу рассказать вам о нем. И он, вероятно, хочет, чтобы вы оба умерли, если я уже убил.

— Не мешало бы проверить, правду ли он говорит о пистолете, сэр, — сказал лейтенант Рашер.

'Все в порядке. Встань, Гюнтер.

Оставаясь на том же месте, я быстро взглянул на русского сержанта. У него были большие усы сталинского размера и одна непрерывная бровь в тон; нос был круглым и красным, почти комичным; на ушах и в них было больше волос, чем у дикой свиньи.

— Если вы меня обыщите, майор, Иван поймет, что что-то не так, и вытащит пистолет. И будет слишком поздно для всех нас, когда он это сделает.

— Что, если Гюнтер прав, сэр? — сказал лейтенант Рашер. — Мы ничего не знаем об этом парне.

— Я отдал тебе приказ, Гюнтер. Теперь делай, как тебе говорят.

Майор уже расстегивал клапан своего Нагана в кобуре. Неизвестно, собирался он направить пистолет на меня или на старшину МВД, но Иван увидел это и потом встретился со мной взглядом; и когда он встретился со мной взглядом, он увидел то же, что и я в его глазах: что-то смертоносное. Он потянулся за своим пистолетом, и это побудило лейтенанта Рашера отказаться от мысли обыскать меня и поискать собственный пистолет.

Все еще в наручниках и не имея времени решить, со мной майор или нет, я замахнулся кулаками на Ивана, как если бы вел мяч для гольфа, и сильно ударил его снаружи по свиной голове. Удар отбросил его на пол между двумя рядами сидений, но большой тридцать восьмой уже был в его жирном кулаке. Кто-то еще выстрелил, и стекло в двери вагона над ним разбилось. Через долю секунды Иван выстрелил в ответ. Я почувствовал, как пуля пролетела мимо моей головы и попала во что-то или в кого-то позади меня. Я пнул русского в лицо и повернулся, чтобы увидеть мертвого майора на сиденье и лейтенанта, который обеими руками целился в Ивана, но все еще не решался нажать на спусковой крючок, как будто он никогда раньше никого не стрелял.

— Стреляй в него, идиот, — крикнул я.

Но пока я говорил, более опытный украинец выстрелил снова, проткнув лоб молодого немца единственной красной точкой.

Стиснув зубы, я топнул русским в лицо каблуком сапога и на этот раз продолжал идти так, как будто топтал что-то вредоносное. Последний апперкот ударил его под челюсть, и я почувствовал, как что-то сломалось. Я снова топнула, и его горло, казалось, сжалось под силой моего ботинка. Он издал громкий задыхающийся звук, который длился до моего следующего удара, а затем перестал двигаться.

Я рухнул обратно на сиденье вагона и огляделся.

Рашер был мертв. Вельц был мертв. Мне не нужно было проверять пульс, чтобы знать это. Когда его застреливают, на лице человека появляется определенное выражение, в котором смешаны удивление и покой; как будто кто-то остановил кино в самой середине большой актерской сцены, с разинутым ртом и полуоткрытыми глазами. И это, и еще тот факт, что их мозги и то, в чем они плавали, были разбросаны по всему полу.

Старшина МВД издала протяжный, медленный булькающий звук, и, приспосабливаясь к движению вагона, я сильно, изо всех сил, ударил его ногой по голове. На один день стрельбы хватило.

В ушах еще звенело от выстрелов, а в вагоне сильно пахло порохом. Но меня ничего из этого не смутило. После битвы под Кенигсбергом ничто подобное меня особенно не беспокоило, и мой разум был расположен интерпретировать звон в ушах как тревогу и призыв к действию. Если бы я сохранил самообладание, я все еще мог бы завершить свой побег. В других обстоятельствах я легко мог бы запаниковать, спрыгнуть с поезда и попытаться добраться до американской зоны, как я изначально намеревался; но лучший план уже представлялся, и это зависело от моих действий быстро, прежде чем кровь, растекшаяся по полу, все испортит.

У обоих офицеров МВД Германии был багаж. Я открыл сумки и обнаружил, что каждый мужчина принес запасную гимнастерку. Это было к лучшему, потому что на обеих их туниках была кровь. Но самые важные синие брюки все еще были без клейма. Сначала я опустошил их карманы и снял с них ордена, синие погоны и портупейные перевязи. Затем я поднял их туники и обернул их разбитые головы толстой тканью, чтобы остановить кровь. Череп Вельца напоминал мешок, наполненный шариками.

Вы должны быть определенным типом человека, чтобы эффективно убраться после убийства, и никто не делает это лучше, чем полицейский. Может быть, то, что я планировал, не сработает, может быть, меня поймают, но у двух немцев были большие проблемы. Они оба были мертвы, как Веймар.

Я снял с них сапоги, расшнуровал штанины синих бриджей, а потом стащил и их. Я осторожно положил обе пары на багажную полку, подальше от того, что собирался делать дальше.

Было бы ошибкой открыть дверцу вагона. Красноармеец в одном из других вагонов мог видеть, как я это делаю. Поэтому я сполз в окно, балансировал голым телом майора на подоконнике и ждал туннеля. Нам повезло, что мы путешествовали через Рудные горы. Есть много туннелей для железнодорожной линии, которая проходит через Рудные горы.

К тому времени, когда я освободил двух мертвых немцев, я был измотан, но работа в шахте дала мне возможность выйти за пределы собственного истощения, не говоря уже о жилистых мускулах в моих руках и плечах, и в этом с уважением мне тоже повезло. Я мог бы также добавить, что я был в отчаянии.

Я не был уверен, мертв ли украинец, но меня это мало волновало. Его значок убийцы НКВД не вызывал у меня сочувствия. В его карманах я нашел немного денег — довольно много денег — и, что еще интереснее, бумажку с адресом на кириллице; но это был тот же адрес, что и на конверте, который Мильке дал мне для своего друга. Я догадался, что, убив меня, моему убийце поручили самому доставить доллары в конверте. Этот конверт был приятным штрихом, частично рассеяв любые опасения по поводу двойного креста со стороны Мильке. В конце концов, кто отдаст конверт, полный денег, человеку, которого он намеревался убить? Был также документ, удостоверяющий личность, в котором украинца звали Василий Карпович Лебедев; он находился в штаб-квартире МВД в Берлине, в Карлсхорсте, который мне больше запомнился как дачная колония с ипподромом. Он работал не в МВД, а в Министерстве Вооруженных Сил – МВС – что бы это ни было. Револьвер Нагана в его явно безжизненной руке был датирован 1937 годом, и за ним хорошо ухаживали. Я задавался вопросом, сколько невинных жертв Сталина было использовано для убийства. Поэтому я с некоторым удовольствием вытолкнул его обнаженное тело из окна вагона. Это было похоже на некую справедливость.

Я воспользовался гимнастеркой Ивана и своей старой униформой, чтобы вытереть пол и вытереть стены от остатков крови и мозговой ткани, а затем выбросил их в окно. Я вложил стеклышки в фуражку россиянина вместе с его украшениями и выбросил и ее в окно. И когда все, кроме меня, выглядело почти респектабельно, я тщательно оделся в голубые лейтенантские бриджи — у майора они были слишком велики в талии — и его запасную гимнастерку, и приготовился дать отпор любым иванам, которые могли подняться на борт в Дрездене. Я был готов к этому.

К чему я не был готов, так это к Дрездену. Поезд прошел прямо мимо руин городского собора восемнадцатого века. Я едва мог поверить своим глазам. Купол в форме колокола полностью исчез. Да и в остальном городе было не лучше. Дрезден никогда не казался важным городом или городом, имеющим какое-либо стратегическое значение, и я начал беспокоиться о том, как может выглядеть Берлин. Был ли у меня вообще родной город, в который стоило вернуться?

Сержант Красной Армии, поднявшийся в карете в Дрездене и попросивший показать мои документы, с легким удивлением взглянул на разбитое окно.

— Что здесь произошло? он спросил.

— Не знаю, но, должно быть, это была какая-то вечеринка.

Он покачал головой и нахмурился. — Некоторые из этих молодых парней сейчас в форме. Они просто колхозники. Крестьяне, которые не знают, как себя вести. Половина из них никогда не видела настоящего пассажирского поезда, не говоря уже о том, чтобы ездить на нем».

— Вы не можете винить их за это, — великодушно сказал я. — И за то, что время от времени выпускал пар. Особенно если учесть, что фашисты сделали с Россией». «Сейчас меня больше беспокоит то, что они сделали с этим поездом». Он взглянул на удостоверение личности лейтенанта Рашера, а затем на меня.

Я встретила его пристальный взгляд невинным взглядом.

— Ты немного похудел с тех пор, как был сделан этот снимок.

— Ты прав, — сказал я. «Я с трудом узнаю себя. Тиф делает это с человеком. Я уезжаю обратно в Берлин после шести недель в больнице.

Сержант чуть попятился.

— Все в порядке, — сказал я. «Самое худшее уже позади. Я подобрал его в лагере для военнопленных в Йоханнесгеоргенштадте. Он был полон блох и вшей. Я начал чесать для дополнительного эффекта.

Он вернул мне документы и быстро кивнул на прощание. Думаю, вскоре после этого он вымыл руки. Я знаю, что сделал бы.

Я опустился на сиденье и снова открыл сумку майора. Там была бутылка коньяка «Асбах», которого я с нетерпением ждал все утро. Я открыл его, сделал глоток и поискал в остальных его вещах. Там была одежда, сигареты, несколько бумаг и раннее издание стихов Георга Тракла. Я всегда скорее восхищался его работами, и одно конкретное стихотворение «На Восточном фронте» теперь, казалось, соответствовало времени и особенно месту. Я до сих пор помню его наизусть.

Зловещий гнев народа

Словно яростный орган зимней бури,

Лиловая волна битвы,

Как безлистные звезды.

С разбитыми бровями и серебряными руками,

Ночь подмигивает умирающим солдатам.

В тени осеннего ясеня

Призраки мертвых вздыхают

Терновый венец пустыни окружает город. С окровавленной лестницы Луна гонится за потрясенными женщинами Дикие волки врываются в дверь.* * Авторский перевод.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ: ГЕРМАНИЯ, 1954 ГОД

— И вы думаете, что Эрих Мильке хотел вашей смерти, потому что он был обязан вам жизнью?

Мой друг-американец стукнул трубкой, и сгоревший табак упал на пол моей камеры. Мне хотелось отругать его за это, напомнить ему, что это моя квартира, и проявить немного уважения. Но в чем был смысл? Я жил сейчас в американском мире и был пешкой в нескончаемой игре межконтинентальных шахмат с русскими.

— Не только это, — сказал я. — Потому что я мог связать его с убийствами тех двух берлинских полицейских. Видите ли, Гейдрих всегда подозревал, что Мильке испытывал некоторое смущение из-за того, что он совершил столь серьезное преступление, как убийство полицейских. Что это было как-то недостойно его. Он думал, что почти наверняка Мильке указал на двух немцев, подтолкнувших его к этому — Киппенбергера и Ноймана — во время великой сталинской чистки 1937 года. Они оба погибли в трудовых лагерях. Их жены тоже. Даже дочь Киппенбергера отправили в трудовой лагерь. Мильке действительно пыталась навести там порядок.

«Но я также знал о работе Мильке в Испании. Его работа чекистом, с военной охраной, пытками и убийствами тех республиканцев – анархистов и троцкистов, – которые отклонились от линии партии, как диктовал Сталин. Опять же, Гейдрих сильно подозревал, что Мильке использовал свое положение политического комиссара Интернациональной бригады в Испании, чтобы устранить Эриха Цимера. Если вы помните, Цимер был человеком, который помог Мильке убить двух копов. И я думаю, что Гейдрих, вероятно, был прав. Я думаю, что Мильке, возможно, даже планировал для себя какую-то политическую роль в Германии после войны; и он совершенно справедливо рассудил, что немецкий народ — и особенно берлинцы — никогда не примет человека, который хладнокровно убил двух полицейских».

— Суды Западного Берлина пытались привлечь его к уголовной ответственности за эти убийства в 1947 году, — сказал Ами в галстуке-бабочке. — Судья по имени Вильгельм Кунст выдал ордер на арест Мильке. Вы знали об этом?

'Нет. К тому времени я еще не жил в Берлине».

«Конечно, это не удалось. Советы сомкнули ряды перед Мильке, чтобы оградить его от дальнейшего расследования, и изо всех сил старались дискредитировать Кунаста. Судебные записи, которые Кунаст использовал для создания своего дела, исчезли. Кунасту повезло, что он сам не исчез».

— Эрих Мильке пережил многочисленные партийные чистки, — сказала Ами с трубкой. «Конечно, он пережил смерть Сталина и, совсем недавно, смерть Лаврентия Берии. Мы думаем, что он никогда не был волонтером организации Тодта. Это была просто история, которую он рассказал тебе. Если бы он работал на них, он был бы мертв, как и все остальные, кто вернулся и встретил холодный прием у Сталина. Нам кажется гораздо более вероятным, что Мильке выбрался из французского лагеря в Ле-Верне вскоре после того, как вы видели его там, летом 1940 года, и вернулся в Советский Союз до того, как Гитлер вторгся в Россию».

'Почему нет?' Я пожал плечами. «Он никогда не казался мне типом Джорджа Вашингтона, который говорит: «Я не могу солгать». Так что я сдержу свое очевидное разочарование, что он, возможно, солгал мне.

— Сегодня ваш старый друг — заместитель начальника тайной полиции Восточной Германии. Штази. Вы слышали о Штази?

— Меня не было пять лет.

'Хорошо. Когда в прошлом году умер Сталин, была большая забастовка рабочих в Восточном Берлине, а затем и по всей ГДР. Около полумиллиона человек вышли на улицы с требованием проведения свободных и честных выборов. На сторону протестующих перешли даже полицейские. Это было первое большое испытание Штази под руководством Мильке. И фактически он сорвал забастовку.

— Большое время, — сказала другая Ами.

«Сначала было объявлено военное положение. Штази открыла огонь по протестующим. Многие были убиты. Тысячи были арестованы и до сих пор находятся в тюрьмах. Сам Мильке арестовал министра юстиции, который сомневался в законности этих арестов. С тех пор товарищ Эрих укреплял свои позиции в восточногерманской иерархии. И он продолжает расширять сеть тайных осведомителей и шпионов Штази и возводить организацию в образ советского КГБ. Это было МВД.

— Он ублюдок, — сказал я. — Что еще я могу вам сказать? Мне больше нечего сказать об этом человеке. В тот день в Йоханнесгеоргенштадте я видел его в последний раз.

— Вы могли бы помочь нам заполучить его.

'Конечно. Сегодня вечером перед закрытием я посмотрю, что могу сделать для вас.

'Серьезно.'

— Я тебе все сказал.

«И это было очень интересно. Во всяком случае, большую часть.

— Не думай, что мы неблагодарны, Гюнтер. Потому что мы есть.

«Может ли эта благодарность простираться до того, чтобы отпустить меня?»

Галстук-бабочка взглянул на Трубку, которая неопределенно кивнула и сказала: «Знаешь? Это может быть. Просто может. При условии, что вы согласитесь работать на нас.

'Ой.' Я зевнул.

— В чем дело, Берни, мальчик? Вы не хотите выйти из суеты?

«Мы включим вас в платежную ведомость. Мы даже можем вернуть ваши деньги. Деньги, которые у вас были, когда береговая охрана подобрала вас в море у Гитмо.

— Очень великодушно с вашей стороны, — сказал я. — Но я устал сражаться. И, честно говоря, я не вижу, чтобы эта ваша холодная война была более стоящей, чем две последние, в которых я принимал участие.

— Я бы сказал, что это может стать самой решающей войной из всех, — сказал Галстук-бабочка. «Особенно, если станет немного теплее».

Я покачал головой. «Ребята, вы меня смешите. Люди, на которых вы хотите работать, вы всегда так с ними обращаетесь?

'Как что?'

'Виноват. На днях, когда на меня надели наручники с капюшоном на голове, у меня сложилось отчетливое впечатление, что тебе не нравится мое лицо.

'Что было тогда.'

— Ты же не видишь, что мы плохо обращаемся с тобой сейчас, не так ли?

— Черт, Гюнтер, у тебя тут лучшая гребаная комната. Сигареты, бренди. Скажи нам, что еще тебе нужно, и мы посмотрим, сможем ли мы достать это для тебя».

«Они не продают то, что я хочу, в армейском PX».

'И что это?'

Я покачал головой и закурил сигарету. 'Ничего. Это не имеет значения.

— Мы твои друзья, Гюнтер.

«С американскими друзьями, кому нужны враги?» Я скривился. — Послушайте, джентльмены, у меня и раньше были американские друзья. В Вене. И что-то в этом опыте мне не понравилось. Несмотря на это, я знал их имена. И в основном это данность с людьми, которые утверждают, что являются моими друзьями.

— Ты принимаешь это слишком близко к сердцу, Гюнтер.

«Нет ничего сломанного, что нельзя было бы починить. Мы можем сделать это. Я мистер Шойер, а это мистер Фрай. Как мы уже говорили, мы работаем на ЦРУ. В месте под названием Пуллах. Ты знаешь Пуллаха?

— Конечно, — сказал я. — Это американская часть Мюнхена. Где вы держите в питомнике всех ручных немецких овчарок, которые присматривают за стадом для вас в этой части мира. Генерал Гелен и его приятели.

«К сожалению, эти собаки больше не повинуются, как раньше», — сказал Шойер. Он был с трубкой. «Мы подозреваем, что Гелен заключил частную сделку с канцлером Аденауэром и что с этого момента немцы собираются устроить собственное шоу».

— Очень неблагодарно, — сказал Фрей. — После всего, что мы для них сделали.

— Новое разведывательное подразделение Гелена — ГВЛ — в основном состоит из бывших СС. Гестапо, Абвер. Какие-то очень неприятные люди. Гораздо хуже тебя. И он, вероятно, пронизан русскими шпионами.

— Я мог бы сказать вам это семь лет назад, в Вене, — сказал я. — На самом деле, я думаю, что да.

«Так что, похоже, нам придется начинать заново с нуля. А это значит, что нам придется быть более уверенными в том, каких людей мы набираем. Вот почему мы были так грубы с тобой с самого начала. Мы хотели убедиться в том, кто вы и что вы. Последнее, что мы хотим, чтобы на этот раз у нас работала кучка несгибаемых нацистов.

«Представьте, что мы почувствовали, когда узнали, что GVL помогает готовить египтян и сирийцев к войне с государством Израиль. С евреями, Гюнтер. Разговор о том, что история повторяется. Я думаю, такой человек, как вы, человек, который сам никогда не был антисемитом, может захотеть что-то с этим сделать. Израиль — наш друг».

— Ты должен задать себе вопрос, Берни. Ты действительно хочешь остаться здесь и позволить этим двум шутникам из OCCWC, Сильверману и Эрпу, решить твою судьбу?

— Я думал, ты сказал, что меня оправдали.

— О, да. С тех пор, как французы подали запрос на вашу экстрадицию в Париж. А вы знаете, какие они, французы.

— У французов на меня ничего нет.

«Они так не думают, — сказал Шойер. — Они совсем не так думают».

«Вы должны передать это французам», — сказал Фрей. «От их способности к лицемерию захватывает дух. Франция была фашистской страной во время войны. Даже больше, чем в Италии или Испании. Но и сейчас они любят изображать из себя жертв. Возложить на других ответственность за их преступления и проступки. Другие, как вы, возможно. Сейчас в Париже идет большой судебный процесс. Твой старый друг Гельмут Кнохен. И Карл Оберг. Это довольно знаменито. Действительно. Это во всех газетах, каждый день.

— Не понимаю, какое это имеет отношение ко мне, — сказал я. «Эти люди, Кнохен и Оберг, были крупной рыбой. Я был просто пескарем. Я даже никогда не встречался с Обергом. Так какого черта все это?

«Британцы судили Кнохена в 1947 году. В Вуппертале. Они признали его виновным в убийстве нескольких британских парашютистов и приговорили к смертной казни. Но приговор смягчили и теперь французы хотят свой килограмм мяса. Они ищут козлов отпущения, Гюнтер. Кто-то виноват. И, конечно же, Кнохен тоже. Видимо, так появилось твое имя. Он сделал заявление французскому Сюрте, что это вы убили всех пленных из Гюрса.

по дороге в Лурд, 1940 год».

'Мне? Должна быть какая-то ошибка.

— О, конечно, — сказал Фрей. «Я думаю, что произошла ошибка. Но это не остановит французов. Они подали официальное заявление о вашей экстрадиции в Париж. Может быть, вам будет интересно прочесть заявление Кнохена?

Он полез в карман пиджака и выудил несколько сложенных листов бумаги, которые протянул мне. Затем он и Шойер встали и направились к двери камеры.

«Ты прочитай это, а потом реши, так ли уж плохо работать на дядю Сэма».

Гельмут Кнохен, интервью, март 1954 г.

Меня зовут Гельмут Кнохен. Я был старшим командиром полиции безопасности в Париже во время нацистской оккупации Франции между 1940 и 1944 годами. Моя юрисдикция простиралась от Северной Франции до Бельгии. До назначения Карла Оберга верховным руководителем СС и немецкой полиции во Франции я нес полную ответственность за поддержание порядка и верховенства закона. Как полицейский, я старался, чтобы отношения между французами и немцами были беспрепятственными и чтобы оккупация не мешала надлежащему отправлению правосудия. Это не всегда было легко. Я не всегда был посвящен в политические решения высшего руководства. И самая глубокая трагедия моей жизни заключалась в том, что я косвенно и сам того не осознавая участвовал в преследовании евреев Франции. Я никогда не знал и даже не подозревал, что евреи, депортированные на Восток, подлежат уничтожению. Если бы я знал об этом, я бы никогда не пошел на их депортацию. Позвольте мне сказать, что величайшим преступлением в истории было систематическое убийство евреев Адольфом Гитлером.

Конечно, было много других преступлений, совершенных против французского народа, и я всегда видел свою работу в том, чтобы помочь удержать некоторых моих коллег от чрезмерного рвения, не в последнюю очередь потому, что я всегда боялся влияния деспотичных полицейских на французов. общественное мнение и тех официальных лиц Виши, чье добровольное сотрудничество было необходимо во всех вопросах безопасности. Я всегда не хотел провоцировать досадную конфронтацию. Например, в сентябре 1942 года я предотвратил раннюю попытку арестовать видных французских евреев в Париже. Были и другие случаи, когда это случалось, но я думаю, что это был самый крупный случай, в котором участвовало до пяти тысяч евреев. Это часто приводило меня к конфликту с Хайнцем Ротке, начальником еврейского отделения гестапо во Франции.

Но мои отношения с другими фанатичными элементами СС и СД были не менее капризными и трудными. Мне часто приходилось порицать тех офицеров, которые, прибыв из Берлина, считали, что форма СД позволяет им расправляться с французами без промедления. Я помню одного младшего офицера из Берлина, гауптштурмфюрера Бернхарда Гюнтера, которого летом 1940 года отправили в лагеря беженцев в Гюре и Ле-Верне, чтобы арестовать несколько французских и немецких коммунистов и вернуть их в Париж для допроса. Но вместо этого этот офицер приказал расстрелять мужчин на обочине французской проселочной дороги. Когда я услышал об этом, я был потрясен; потом в ярости. Когда он впоследствии убил другого немецкого офицера, гауптштурмфюрера Гюнтера отправили обратно в Берлин.

Гельмут Кнохен, интервью, апрель 1954 г.

Меня зовут Гельмут Кнохен, и меня попросили сделать заявление относительно информации, которую я дал относительно другого немецкого офицера, капитана Бернхарда Гюнтера, в предыдущем заявлении.

Я впервые встретился с капитаном Гюнтером в Париже в июле 1940 года. Встреча произошла в отеле Лувр или, возможно, в штаб-квартире французского гестапо на авеню Анри-Мартен, 100. Среди других офицеров, присутствовавших на этой встрече, были Герберт Хаген и Карл Бомельбург. Гюнтер прибыл в Париж в качестве специального эмиссара генерала СС Рейнхарда Гейдриха, и ему было приказано выследить несколько французских и немецких коммунистов, разыскиваемых нацистским правительством в Берлине. Гюнтер показался мне типичным представителем тех, кто пользовался расположением Гейдриха: циничным, безжалостным и совсем не джентльменом. Он ясно дал понять, что ненавидит французов, и, несмотря на мои попытки обуздать его, настоял на том, чтобы вылететь на юг Франции и собрать отряд моторизованных эсэсовцев, чтобы отвезти его в Гюр и Ле Верне и обыскать эти два города. лагеря для разыскиваемых Гейдрихом людей.

Я чувствовал, что ничего не теряю, откладывая дела до конца лета, в основном из-за чувствительности к побежденным армиям Франции. Но Гюнтер был очень настойчив. Помнится, он был болен — не помню почему, но потом пошли разговоры о его связях со швейцарской проституткой, — но, несмотря на это, он все же отправился на юг, чтобы выполнить свою миссию, которую Гейдрих дал высший приоритет. Справедливости ради следует сказать капитану Гюнтеру, что, возможно, именно эта болезнь побудила его действовать в отношении заключенных без промедления. Его сопровождал еще один немецкий офицер, гауптштурмфюрер Пауль Кестнер, и именно он сообщил мне о том, что произошло по дороге из Гюрса в Лурд.

В Гурсе арестовано почти десяток мужчин. Среди них был глава французской коммунистической партии в Гавре Люсьен Ру. Страшно подумать об этом, но, очевидно, эти люди знали, что приготовил для них капитан Гюнтер. Эсэсовцы отъехали от Гурса на несколько километров и остановились на лесной поляне. Там Гюнтер приказал всем выйти из грузовиков. Заключенных построили, предложили последнюю сигарету, а затем расстреляли. Гюнтер нанес смертельный удар нескольким мужчинам, которые подавали признаки жизни, после чего все они отправились в путь, оставив тела там, где они упали.

Откровенно говоря, когда капитан Кестнер рассказал мне, что именно там произошло, я серьезно подумал о том, чтобы подать официальную жалобу на капитана Гюнтера; но мне посоветовали этого не делать: Гюнтер был человеком Гейдриха, и это делало его почти неприкасаемым, как вы понимаете. Даже когда он убил другого офицера в парижском борделе и можно было разумно ожидать, что Гюнтер предстанет перед военным трибуналом, ему удалось избежать всех обвинений. Его просто отозвали в Берлин, откуда немедленно отправили на Украину, скорее всего, для выполнения той самой грязной работы, которой теперь славятся СС. Не каждому немецкому офицеру дано вести себя как джентльмен.

Позже я встретился с Гейдрихом и высказал свои сомнения по поводу Гюнтера, и его реакция была типичной для этого человека. Он сказал, что скорее согласен с Шопенгауэром в том, что всякая честь в конечном итоге основывается на соображениях целесообразности. Гейдрих, конечно, находился под сильным влиянием Шопенгауэра; и я имею в виду не только его антисемитизм. Во всяком случае, я не спорил с ним. Это никогда не было мудро. Как и Кант, я считаю, что честь и нравственность содержат свои собственные императивы. И именно поэтому я был частью заговора графа Штауффенберга с целью убить Адольфа Гитлера. И почему я был арестован нацистами в июле 1944 года.

Гельмут Кнохен, интервью, май 1954 г.

Меня зовут Гельмут Кнохен, и меня попросили предоставить для протокола описание гауптштурмфюрера СС Бернхарда Гюнтера. Я познакомился с Гюнтером в 1940 году. Думаю, он был старше меня. Возможно, сорок лет. Помню также, что он был берлинцем. Я сам из Магдебурга, и мне всегда нравился берлинский акцент. Что ж, не столько его акцент отличал его как берлинца, сколько его манера поведения. Это можно охарактеризовать как грубость и бескомпромиссность; цинично и недружелюбно. Неудивительно, что Гитлер так не любил Берлин. Что ж, этот человек, Гюнтер, был вдвойне типичен, потому что он тоже был полицейским. Детектив. Я всегда думаю, что персонаж Фомы Сомневающегося в Библии, должно быть, был берлинцем. Этот парень поверил бы, что Христос воскрес из мертвых, только если бы мог посмотреть сквозь отверстия в своих руках и ногах и увидеть с другой стороны судью и физика-исследователя.

Он был очень похож на немца. Белокурый, голубоглазый, ростом сантиметров девяносто и мощный в руках и плечах, даже немного тяжеловат. Его лицо было драчливым. Да, он был из тех мужчин, которые мне совсем не нравились. Настоящий нацист, понимаешь?

[Свидетелю Кнохену впоследствии показали фотографию мужчины, и он опознал в нем разыскиваемого военного преступника Бернхарда Гюнтера.]


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ: ФРАНЦИЯ, 1954 ГОД

Из грязного окна камеры для предварительного заключения в парижской тюрьме Черш-Миди я мог видеть только фасад отеля «Лютеция» и долго стоял, прижавшись к затянутому паутиной углу, внимательно наблюдая за отелем, как будто я почти ожидал увидеть себя. выхожу из дверей с бедной маленькой Ренатой Маттер под руку. Трудно было понять, кого мне больше жалко, ее или меня, но в конце концов она преодолела это. В конце концов, она была мертва, хотя у нее были все основания ожидать, что она еще может быть жива. Но для меня. Я не щадил себя ни в чем, ни в упреках, ни в порицании. Если бы я только не устроил ее на работу в Адлон, сказал я себе, ее бы не убили. Если бы я оставил ее здесь, в Париже, тогда была бы небольшая, но все же реальная возможность, что она могла бы повернуть налево от Лютеции, пересечь бульвар Распай и прийти ко мне в Шерш-Миди. Это было бы достаточно легко. В конце концов, Черш-Миди была уже не тюрьмой, а судом, и, как и многие другие в Париже, в основном журналисты, она могла поехать туда, чтобы увидеть суд над Карлом Обергом и Гельмутом Кнохеном, и видеть меня там тоже. . Мои хозяева в SDECE — французской службе контрразведки — сочли необходимым напомнить мне, что я в их власти и что, как и Дрейфус, который также был заключен в Шерш-Миди, теперь они могут делать со мной все, что захотят. что меня экстрадировали под их опеку.

Не то чтобы содержание под стражей в Париже было таким огромным испытанием. Не после всего остального. Не после Майнца и французского Сюрте. Они были немного грубы. И это правда, что тюрьма Ла-Санте, в которой я сейчас содержался, не совсем Лютеция, но SDECE не так уж и плоха. Во всяком случае, не так плохо, как ЦРУ; и уж точно не так плохо, как русские. Кроме того, еда в La Sante была вкусной, а кофе еще лучше; сигареты были вкусные и в изобилии; и большинство допросов в Казерн-Мортье, по прозвищу Бассейн, проводились вежливо, часто с бутылкой вина и небольшим количеством хлеба с сыром. Иногда французы даже давали мне газету, чтобы я отвез ее в Ла-Санте. Ничего подобного я не ожидал, покидая WCPN1 в Ландсберге. Мой французский улучшился — достаточно, чтобы понять, что было в газетах, и немного из того, что происходило в тот день, когда я пошел в суд, который как раз был днем, когда военный трибунал вынес свой вердикт и вынес приговоры. В конце концов, мои хозяева во французской разведке хотели кое-что донести. Вряд ли я мог винить их за это.

Мы сидели в общественной галерее, которая была переполнена. Гражданский судья г-н Бессель дю Бург и шесть военных судей вошли в зал и заняли свои места перед большой доской, так что я почти ожидал, что они напишут вердикт и приговор мелом. Гражданский судья был в мантии и в крайне глупой шляпе. У всех военных судей было множество медалей, хотя мне было непонятно, за что они могли быть. Затем двоих обвиняемых повели на скамью подсудимых. Я не видел Оберга раньше, разве что в немецких кинохрониках во время войны. На нем был элегантный двубортный костюм в тонкую полоску и очки в легкой оправе. Он был похож на старшего брата Эйзенхауэра. Кнохен был худее и седее, чем я помнил: тюрьма делает с человеком вот что — вот и смертный приговор от британцев висит над головой. Кнохен посмотрел прямо на меня, не выказывая признаков узнавания. Я хотел крикнуть ему, что он чертов лжец, но, конечно, не стал. Когда человека судят за его жизнь, нехорошо прислушиваться к чему-то другому.

Г-н Бессель дю Бур довольно долго зачитывал приговор, а затем вынес приговор, который, разумеется, означал смертную казнь. Это послужило сигналом к тому, что многие люди в суде начали кричать на двух подсудимых, и, к моему небольшому удивлению, я обнаружил, что мне их почти жаль. Когда-то два самых влиятельных человека в Париже, теперь они выглядели как два архитектора, получившие известие о том, что они не выиграли важный контракт. Оберг недоверчиво моргнул. Кнохен издал громкий разочарованный вздох. И среди новых оскорблений и аплодисментов со всех сторон двух немцев вывели из суда. Один из сопровождающих SDECE наклонился ко мне и сказал:

«Конечно, они будут обжаловать приговоры».

— Тем не менее я понял, — сказал я. «Меня воодушевляет пример Вольтера».

— Вы читали Вольтера?

— Не как таковой, нет. Но я бы хотел. Особенно, если учесть альтернативу.

'Который?'

«Трудно что-либо читать, когда твоя голова лежит в корзине», — сказал я.

— Все немцы любят Вольтера, да? Фридрих Великий был большим другом Вольтера, да?

— Я думаю, что он был. Сначала.'

«Немцы и французы теперь должны быть друзьями».

'Да. Действительно. План Шумана. Точно.'

«По этой причине, я имею в виду, ради франко-германских отношений, я думаю, что апелляция будет успешной».

— Это хорошие новости, — сказал я, хотя вряд ли меня волновала судьба Кнохена. Тем не менее, я был удивлен таким поворотом событий в разговоре, и всю дорогу до плавательного бассейна я был воодушевлен. Возможно, мои перспективы в конце концов улучшились. Несмотря на суд над Обергом и Кнохеном и приговор, возможно, были веские основания полагать, что SDECE больше склонялась к сотрудничеству, чем к принуждению, и это меня очень устраивало.

Из Черш-Миди мы поехали на восток к предместьям Парижа. Казерн Мортье в казармах Турелей представлял собой комплекс традиционных зданий недалеко от бульвара Мортье в двадцатом округе. Построенный из красного кирпича и полурустованного песчаника, КМ не имел явного сходства с бассейном, если не считать эха в коридорах и двора олимпийских размеров, который во время дождя напоминал огромный бассейн с черной водой.

Мои следователи говорили тихо, но мускулисто. Они были в штатском и не назвали мне своих имен. Больше они меня ни в чем не обвиняли. К моему облегчению, их мало интересовали события, произошедшие по дороге в Лурд летом 1940 года. Их было двое. У них были напряженные, птичьи лица, пятичасовые тени, появившиеся сразу после обеда, влажные воротнички рубашек, перепачканные никотином пальцы и дыхание эспрессо. Это были полицейские или что-то в этом роде. У одного из мужчин, заядлого курильщика, были очень белые волосы и очень черные брови, похожие на двух потерянных гусениц. Другой был выше, с надутым ртом шлюхи, ушами, похожими на ручки трофея, и тяжелыми глазами страдающего бессонницей полуприкрытых век. Бессонница неплохо говорила по-немецки, но в основном мы говорили по-английски, а когда это не удавалось, я пробовал по-французски и иногда умудрялся попасть в цель. Но это был скорее разговор, чем допрос, и, если бы не кобуры на их широких плечах, мы могли бы быть тремя парнями в баре на Монмартре.

— У вас было много общего с карлингами?

— Карлинг? Что это такое?'

«Французское гестапо. Они работали на улице Лористон. Номер девяносто три. Вы когда-нибудь были там?

— Должно быть, это было после меня.

— Это были преступники, завербованные Кнохеном, в основном из тюрьмы Фресн, — сказал Брови. «Армяне, мусульмане, североафриканцы, в основном».

Я улыбнулась. Это или что-то в этом роде всегда говорили французы, когда не хотели признавать, что почти столько же французов, как и немцев, были нацистами. И, учитывая их послевоенное прошлое во Вьетнаме и Алжире, было заманчиво считать их еще более расистскими, чем мы в Германии. В конце концов, никто не заставлял их депортировать французских евреев, в том числе собственную внучку Дрейфуса, в лагеря смерти Освенцим и Треблинка. Естественно, я вряд ли хотел задеть чьи-либо чувства, сказав это прямо, но так как тема осталась на столе, я пожал плечами и сказал:

— Я знал нескольких французских полицейских. Те, о которых я уже рассказывал. Но не какое-нибудь французское гестапо. Теперь французские СС, это опять что-то другое. Но никто из них не был мусульманином. Насколько я помню, почти все они были католиками.

— Вы знали многих из дивизии СС «Шарлемань»?

'Немного.'

— Давай поговорим о тех, кого ты знал.

'Все в порядке. В основном это были французы, захваченные русскими во время битвы за Берлин в 1945 году. Они были в лагерях для военнопленных, как и я. Русские относились к ним так же, как к нам, немцам. Плохо. Мы все были фашистами в их книге. Но на самом деле в лагерях был только один француз, которого я знал достаточно хорошо, чтобы называть его товарищем.

'Как его звали?'

— Эдгард, — сказал я. «Эдгард де что-то или другое».

— Постарайтесь запомнить, — терпеливо сказал один из французов.

— Буден? Я пожал плечами. — Де Буден? Я не знаю. Это было давно. Жизнь. Тоже не лучшая жизнь. Некоторые из этих несчастных ублюдков только что вернулись домой.

— Это не мог быть де Буден. Буден означает колбасу или пудинг. Это не могло быть его имя. Он сделал паузу. «Попробуй подумать».

Я задумался на мгновение, а затем пожал плечами. 'Извини.'

«Может быть, если вы расскажете нам что-нибудь из того, что вы о нем помните, это имя вернется к вам», — предположил другой француз. Он откупорил бутылку красного вина, налил немного в маленький круглый бокал, тщательно понюхал, прежде чем попробовать и налить еще немного мне и им двоим. В той комнате, в тот унылый летний день, этот небольшой ритуал заставил меня снова почувствовать себя цивилизованным, как будто после месяцев заключения и издевательств я стал чем-то большим, чем просто имя, написанное мелом на дощечке у двери камеры.

Я поднял тост за его любезность, выпил немного вина и сказал: «Впервые я встретил его здесь, в Париже, в 1940 году. Думаю, нас познакомил Герберт Хаген. Что-то связанное с политикой в отношении евреев в Париже, я не знаю. Я никогда не заботился о таких вещах. Ну, мы все так говорим сейчас, не так ли? Немцы. Так или иначе, Эдгар де тот или иной был почти таким же антисемитом, как и Хаген, если такое возможно, но, несмотря на это, он мне очень нравился. Он был капитаном во время Великой войны, после чего потерпел неудачу в гражданской жизни, и это привело его к вступлению во Французский Иностранный легион. Я думаю, что он находился в Марокко, прежде чем его отправили в Индокитай. И, конечно же, он ненавидел коммунистов, так что все в порядке. Во всяком случае, у нас было так много общего.

«Ну, это был 1940 год, и когда я уезжал из Парижа, я не ожидал увидеть его снова, и уж точно не раньше, чем в ноябре 1941 года на Украине. Эдгард был частью этого французского подразделения в немецкой армии — не СС, как было позже, — а легиона французских добровольцев против большевизма или чего-то в этом роде. Так его называли французы. Я думаю, мы просто назвали это чем-то пехотным. 638-й. Да. Вот оно. В основном это были фашисты из Виши-Француз или даже французские военнопленные, которые не хотели, чтобы их отправили в Германию на принудительные работы в организацию Тодта. Их было, наверное, около шести тысяч. Бедные ублюдки.

'Почему ты это сказал?'

Я сделал глоток вина и взял сигарету из пачки на столе. За окном, в центральном дворе, кто-то безуспешно пытался завести автомобиль; где-то дальше де Голль выжидал или дулся, в зависимости от того, как на это посмотреть; а французская армия зализывала свои раны после того, как ей снова надрали задницу во Вьетнаме.

— Потому что они не могли знать, во что ввязываются, — сказал я. «Сражаться с партизанами здесь, в Париже, звучит вполне нормально, но там, в Белоруссии, это означало совсем другое». Я печально покачал головой. «В этом не было чести. Нет славы. В любом случае, это не то, что они искали.

— Так что же это означало? — спросил Брови. 'На земле.'

Я пожал плечами. «Такого рода действия довольно часто были не чем иным, как убийством. Массовое убийство. евреев. Всевозможные полицейские действия и антипартизанская деятельность были лишь эвфемизмом для убийства евреев. Откровенно говоря, верховное командование вермахта в России не доверило бы 638-му полку какую-либо другую задачу, кроме убийства.

«Имя командира части. Ты это помнишь?

«Лабонн. Полковник Лабонн. После зимы 1941 года я потерял связь с Эдгардом». Я щелкнул пальцами. «Де Будель. Это было его имя. Эдгар де Будель.

— Вы в этом уверены?

'Я уверен.'

'Продолжать.'

'Ну тогда. Давайте посмотрим. Пару лет спустя я ненадолго вернулся в этот театр, чтобы расследовать предполагаемое военное преступление. Именно тогда я узнал, что 638-я теперь придана дивизии СС в Галиции. И что там было очень плохо. Но я больше не видел де Буделя до 1945 года, когда закончилась война и мы оба оказались в советском лагере для военнопленных под названием Красно-Армееск. На самом деле там было довольно много французских и бельгийских эсэсовцев. И Эдгард рассказал мне кое-что о том, чем он занимался. Как 638-я оказалась в составе французской бригады СС и тому подобное. По-видимому, здесь, в Париже, в июле 1943 года проходила вербовка. Присоединившиеся французы должны были доказать обычную гиммлеровскую чепуху об отсутствии еврейской крови, и тогда они были в деле. Несколько недель базовой подготовки в Эльзасе, а затем в место недалеко от Праги. К концу лета 1944 года война во Франции почти закончилась, но целая бригада французских СС была готова сражаться с иванами. По его словам, их около десяти тысяч. И назывались они СС-Карл Великий.

Бригаду отправили поездом на Восточный фронт, в Померанию, недалеко от того места, где я был. Эдгард сказал, что, когда поезд с бригадой подъехал к железнодорожной станции в Хаммерштайне, они подверглись нападению со стороны Советского Первого Белорусского и разделились на три группы. Одна группа под командованием генерала Крукенберга направилась на север к побережью Балтийского моря, недалеко от Данцига. Некоторым из них удалось эвакуироваться в Данию. Но некоторые, как Эдгар, сражались, пока не попали в плен. Остальные были уничтожены или отступили в Берлин.

«В Красно-Армеецке были и другие французы, взятые в плен в Берлине. Не могу сказать, что помню какие-то имена. По общему мнению, именно СС-Карл Великий были последними защитниками бункера Гитлера в Берлине. Я думаю, что они были единственными эсэсовцами, которые были счастливы быть пойманными Советами, а не американцами, потому что амис передали их Свободной Франции, которые немедленно их расстреляли».

— Расскажите нам об Эдгаре де Буделе.

— В лагере?

'Да.'

— Он был подполковником с наградами. В СС, я имею в виду. Легко быть с. Очаровательно даже. Хорошо выглядит. Можно даже сказать, невредимый войной. Он был одним из тех, кто выглядел так, будто всегда собирался пережить почти что угодно. Он хорошо говорил по-русски. Эдгар был из тех, кому языки даются легко. Конечно, его немецкий был идеальным. Даже я не мог бы догадаться, что он француз, если бы не знал этого о нем заранее. Я думаю, что он мог говорить и по-вьетнамски. Именно его способности к языкам сделали его особенно интересным для МВД. Поначалу они очень усложняли ему жизнь. И, конечно же, как только они зацепились за вас, любому мужчине было очень трудно устоять перед ними. Я знаю это по собственному опыту общения с ними.

— Для чего конкретно он был нужен? Вы знаете?'

— Ну, это точно был не К-5.

— Это предшественник Штази.

'Да. Я не знаю, что они имели в виду для него. Но следующее, что я узнал, это то, что его отправили в школу Анти-фа в Красногорске для перевоспитания. Как вы знаете, я сам чуть не оказался там. Меня бы тоже взяли, если бы не тот факт, что допрашивавший меня сотрудник МВД был человеком, которого я знал еще до войны. Человек по имени Мильке. Эрих Мильке. Он был немецким политическим комиссаром, ответственным за вербовку наших членов для К-5.

Французы задали мне еще несколько вопросов об Эдгаре де Буделе, а затем отвезли меня обратно в Ла-Санте. Это означает «здоровье», но это не имело особого отношения к тому, что происходило внутри тюрьмы. Она называлась Ла-Санте из-за близости тюрьмы к психиатрической больнице Святой Анны на улице де ла Санте, которая находилась к востоку от бульвара Распей.

В Ла-Санте я старался держаться особняком, насколько это было возможно. Я не видел Гельмута Кнохена, что меня вполне устраивало. Я читал свою газету, в которой сообщалось, что дела в Северной Африке обстоят для французов так же плохо, как и во Вьетнаме. Несмотря на то, что у меня появились новые друзья в SDECE, эта новость меня не расстроила. Были времена, когда я никогда не был очень далеко от окопов. Особенно учитывая, сколько крыс было в Ла Санте. Настоящие крысы. Они шли по лестничным площадкам так хладнокровно, как будто несли ключи.

Вернувшись на следующий день в плавательный бассейн, французы спросили меня об Эрихе Мильке.

'Что вы хотите узнать?' — спросил я, словно не зная, что больше всего хотела бы услышать моя аудитория; или, чтобы быть более точным, что им лучше сказать. — Это все древняя история. Вы же не хотите, чтобы я рассказал обо всем этом.

— Все, что ты можешь нам рассказать.

«Я не понимаю, какое это имеет отношение к моему пребыванию здесь, в Париже».

— Вы должны позволить нам судить об этом.

Я пожал плечами. — Возможно, если бы я знал, почему он вас заинтересовал, я мог бы уточнить. В конце концов, это не та история, на рассказ которой уйдет всего пара минут. Боже, некоторым из этого материала двадцать лет. Или даже старше.

— У нас полно времени. Возможно, если бы вы пошли с самого начала. Как вы впервые встретились и когда. Что-то в этом роде.

— Вы имеете в виду весь роман, с началом, серединой и концом?

'Именно так.'

'Все в порядке. Если вы действительно хотите знать этот материал. Я вам все расскажу.

Конечно, мне вряд ли хотелось этого. Конечно нет. Не все снова. Так что я дал им отредактированную, более занимательную версию того, что я уже рассказал амисам. Французская версия. Лаконичное изложение, если хотите, не испорченное включением слишком большого количества фактов и которое, как и сами французы, было результатом борьбы измученной совести с простым прагматизмом и очень быстро преодолеваемой. Историю, которая была лучшей из историй, которую лучше рассказывали, чем верили.

«В Министерстве внутренних дел было принято решение позволить Мильке бежать. Несмотря на то, что он участвовал в убийствах двух полицейских. Получилось так. Департамент IA был создан для защиты Веймарской республики от заговорщиков слева и справа; и мы решили, что лучший способ сделать это — создать несколько осведомителей с обеих сторон. Но на первый взгляд это вряд ли относилось к такому человеку, как Мильке. Мы арестовали его и намеревались отправить на гильотину. Однако абвер — немецкая разведка — убедила министерство, что они могут превратить Мильке в своего агента. И вот что произошло. Нас уговорили отпустить его, чтобы он стал нашим постоянным агентом, московским кротом абвера. Взамен мы заботились о его семье. Абвер поддерживал его на протяжении всех тридцатых годов и гражданской войны в Испании. Помимо передачи нам очень важной информации о передвижении республиканских войск, которая была чрезвычайно полезна для легиона Кондор, он смог инициировать несколько политических чисток некоторых из их лучших людей на том основании, что они были троцкистами или анархистами. В этом отношении Мильке был полезен вдвойне.

«Когда началась война, СД и абвер решили поделить Мильке. Проблема была в том, что мы потеряли его. Итак, Гейдрих отправил меня во Францию летом 1940 года, чтобы вывезти его из Гюра или Ле Верне, где, как мы думали, он должен находиться.

Что и произошло. Я вывез его из Ле Верне и через море в Алжир. Оттуда немецким агентам удалось облегчить его возвращение в Россию. Я был его куратором в СД в течение следующих трех лет, пока он продвигался вверх по партийной иерархии. Я потерял с ним связь в 1945 году, в конце войны. Однако ему удалось выследить меня в то же время, когда он вербовал немецких офицеров для Штази, и помог мне бежать обратно в Западную Германию, где я заключил сделку с некоторыми амисами в контрразведывательном корпусе от имени обоих нас.'

— Что за сделка?

— Деньги, конечно. Много денег. После этого я помогал ему справляться в Берлине и Вене, пока CIC не пришел к выводу, что мое прошлое в СС делает меня для них возможной помехой. Так что они назначили Мильке нового диспетчера и вывезли меня из страны на крысиной дороге через Геную в Аргентину. А потом Куба. Я бы до сих пор был в Гаване, если бы не американская некомпетентность. Приложив все усилия, чтобы вывезти меня из Германии, они отправили меня туда. Случай, когда левая рука не знает, что делает правая. И вот я с вами.

— Мильке все еще работает на американцев?

— Не могу представить, почему бы и нет. Кто-то высокопоставленный? Он был кладезью всей их разведывательной информации о ГДР. Но они не делились. Даже GVL понятия не имел, что Мильке шпионил в пользу Эмиса. Гелен знал, что у Эмиса есть очень высокопоставленный агент. Когда амис отказался раскрыть, кто это был, Гелен решил уйти и связать свою судьбу с западными немцами».

— Так с чего бы им рисковать, позволив тебе рассказать нам?

— Ну, во-первых, они не все знают обо мне и Мильке. Были некоторые вещи, которые я сказал вам, но никогда не говорил им. Но сейчас это вряд ли имеет значение. Уже нет.

У меня не было никаких контактов с Мильке с 1949 года, когда я уехал в Аргентину. С тех пор Мильке стал вторым или третьим по влиятельности человеком в ГДР, так что кто мне поверит? Как я могу доказать хоть что-то из того, что я тебе сказал? Это просто мое слово, верно? Кроме того, у меня на уме другие вещи. Если вы забыли, меня больше беспокоит то, что вы считаете, что это не я расстреливал заключенных из Гюрса по дороге в Лурд в 1940 году. Я не думаю, что им даже приходило в голову, что вы можете интересует Мильке. С их точки зрения, вы заинтересованы только в том, чтобы свести старые счеты с такими людьми, как я. Простите меня, господа, они думают, что ваши разведданные зацепились за забор мусульманского экстремизма в Алжире и совершенно неуместны в их холодной войне против русского коммунизма. Ты интермедия. Даже британцы кажутся им более важными, чем вы.

Конечно, французы не хотели этого слышать; но это было то, что они ожидали услышать. Французы были не чем иным, как прагматиками; факты всегда имели меньшее значение, чем опыт. Это был, конечно, единственный способ, которым французы могли жить с самими собой.

Позже наш разговор снова вернулся к теме Эдгара де Буделя, и один из двух сотрудников SDECE задал мне тот же вопрос, который Гейдрих задал о Мильке в 1940 году:

— Как вы думаете, вы бы узнали его снова?

— Эдгар де Будель? Я не знаю. Прошло семь лет. Может быть. Почему?'

«Мы хотим арестовать его и предать суду».

— В Черче-Миди? Сколько процессов было в этом суде? Сотни, не так ли? Сколько военных преступников и коллаборационистов вы приговорили к смертной казни? Позвольте мне сказать вам, сколько. Это было в газете. Шесть тысяч пятьсот. Четыре тысячи таких приговоров вынесены заочно.

Вам не кажется, что этого достаточно? Или вы действительно хотите, чтобы это было похоже на Французскую революцию?

Они ничего не сказали, пока я закурил сигарету.

— Почему вы хотите отдать его под суд? За то, что служил в СС? Ну, я на это не куплюсь. Франция полна бывших нацистов. Кроме того, он мне нравился. Он мне очень понравился. Почему я должен предавать его? Даже если бы я мог.

«После смерти Сталина в прошлом году ваш президент Аденауэр вел переговоры об освобождении последних немецких военнопленных. Эти последние, пожалуй, худшие из худших; или просто самый важный и, в советских глазах, самый виновный. Многие из этих людей разыскиваются за военные преступления на Западе. В том числе Эдгар де Будель. Мы получили информацию, что он планирует вернуться в Германию в рамках одной из таких репатриаций из Советского Союза. Мы думаем, что из Германии он, в конце концов, вернется во Францию.

— Не понимаю, — сказал я. «Если он работал на КГБ, почему он возвращается в качестве военнопленного?»

— Потому что в своей нынешней роли он изжил себя для них. Единственный способ, которым он может снова завоевать их благосклонность, — это делать то, что они ему говорят. И они хотят, чтобы он выдавал себя за кого-то другого. Немец. Немец, который, вероятно, уже мертв. Вы сами сказали, что он бегло говорит по-немецки, что даже вы не можете придраться к его немецкому. Со многими из этих возвращающихся военнопленных обращаются как с героями. Вернувшийся герой — хорошее начало для восстановления карьеры в немецком обществе. Возможно, в немецкой политике. А потом, однажды, он снова будет полезен.

'Но что я могу сделать?'

— Ты знаешь этого человека. Кто лучше вас распознает, если кто-то или что-то выглядит не так, как надо?

'Возможно.' Я покачал головой. 'Если ты так говоришь.'

«Все возвращающиеся военнопленные, возвращающиеся в Западную Германию, проходят через станцию во Фридланде. Следующий поезд должен быть через четыре недели.

'Что ты хочешь чтобы я сделал? Стоять в конце платформы с букетом цветов в руке, как какая-нибудь жалкая вдова, которая не знает, что ее старик никогда не вернется домой?

— Не совсем так. Вы слышали о VdH?

Я пожал плечами. — Что-то связанное с компенсацией немецким правительством возвращающимся немецким военнопленным, да?

— Это Ассоциация репатриантов. И это одна из вещей, о которых идет речь, да. Согласно западногерманскому закону о компенсации военнопленным, принятому в январе этого года, всем военнопленным выплачивается фиксированная ставка в размере одной марки за каждый день, проведенный в плену после 1 января 1946 года. И две марки за каждый день после 1 января 1949 года. Но VdH также является ассоциацией граждан, которая рекламирует преимущества немецкой демократии бывшим нацистам. Это денацификация немцев немцами».

— Ваше прошлое, — сказал другой француз, — делает вас идеально подходящим членом этой ассоциации. Не то чтобы это было проблемой. Филиал VdH в Нижней Саксонии находится под нашим контролем. Председатель и несколько его членов находятся на службе SDECE. И, работая у нас, само собой разумеется, вам хорошо заплатят. Вероятно, вы даже имеете право на часть этой компенсации за военнопленных.

— И, более того, мы можем избавиться от всех этих дел с Гельмутом Кнохеном. Бессонница щелкнула пальцами. 'Как это. Мы поселим тебя в маленьком пансионе в Геттингене. Вам понравится Геттинген. Это хороший город. Оттуда совсем немного до Фридланда. Он пожал плечами. «Если все получится, мы, возможно, сможем сделать договоренность более постоянной».

Я кивнул. — Что ж, я давно не видел де Буделя. И, естественно, я хотел бы выбраться из Ла Санте. Геттинген хорош, как вы сказали. И мне нужна работа. Все это звучит очень щедро, да. Но есть еще кое-что, что я хотел бы. В Берлине есть женщина. Возможно, единственный человек во всей Германии, который что-то для меня значит. Я хотел бы пойти и увидеть ее. Убедитесь, что с ней все в порядке. Может быть, дайте ей немного денег.

Бессонница взяла карандаш и приготовилась писать. — Имя и адрес?

— Ее зовут Элизабет Делер. Когда я последний раз был в Берлине, около пяти лет назад, ее адрес был Моцштрассе, 28, недалеко от Кудамм.

— Вы никогда не упоминали о ней раньше.

Я пожал плечами.

'Чем она занимается?'

— Она была портнихой. Все, что я знаю.

— А вы с ней были… что?

«Мы были вовлечены некоторое время».

— Любовники?

— Да, любовники, я полагаю.

— Мы проверим адрес для вас. Посмотри, там ли она еще. Избавлю вас от проблем, если это не так.

'Спасибо.'

Он пожал плечами. — Но если так, у нас нет возражений. Это будет сложно. Всегда трудно въезжать и выезжать из Берлина. Тем не менее, мы справимся.

'Хороший. Тогда у нас есть сделка. Если бы я знал слова, я бы спел «Марсельезу».

— Подписи на клочке бумаги пока будет достаточно. Здесь, в Плавательном бассейне, мы не особо любим петь.

— У меня есть один вопрос. Все называют это место Бассейном. Почему?'

Два француза улыбнулись. Один из них встал и открыл окно. — Разве ты не слышишь? — сказал он через мгновение. — Разве ты не чувствуешь его запах?

Я встал, подошел к нему и внимательно прислушался. Вдалеке я мог слышать что-то похожее на школьную площадку.

— Видишь здание с башенкой над стеной? он объяснил. — Это самый большой бассейн во всем Париже. Он был построен к Олимпиаде 1924 года. В такой день, как сегодня, там находится половина детей города. Мы сами туда иногда ходим, когда поспокойнее.

— Конечно, — сказал я. «У нас было то же самое в гестапо. Канал Ландвер. Сами мы там, конечно, никогда не купались. Но мы взяли много других там. Коммунисты, в основном. То есть при условии, что они не умеют плавать.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ: ФРАНЦИЯ И ГЕРМАНИЯ, 1954 ГОД

Из Ла-Санте меня перевели в пансион Verdin на авеню Виктора Гюго, 102 в пригороде Сент-Манд, примерно в пяти минутах езды к югу от Плавательного бассейна. Это было тихое, уютное место с полированными паркетными полами, высокими окнами и прекрасным садом, где я сидел на солнце, ожидая возвращения в Германию. Пансион был чем-то вроде убежища и гостиницы для членов SDECE или ее агентов, и там было несколько лиц, которых я наполовину узнал с тех пор, как провел время в плавательном бассейне; но меня никто не беспокоил. Меня даже выпустили — хотя меня преследовали на расстоянии — и я провел день, идя на северо-восток вдоль Сены до Ле-де-ла-Сит и Нотр-Дам. Я впервые увидел Париж без вермахта повсюду и сотен вывесок на немецком языке. Велосипеды уступили место огромному количеству автомобилей, что не помогло мне почувствовать себя в большей безопасности, чем я чувствовал себя солдатом противника в 1940 году. тюрьма или что-то в этом роде: я не мог бы чувствовать себя более старшим братом по дому, если бы я носил с собой шар на цепи. Или выглядел как один. Вот почему они повели меня в Galeries Lafayette на бульваре Осман за новой одеждой. Было бы преувеличением сказать, что моя новая одежда заставила меня снова чувствовать себя нормально: слишком много воды утекло с горы, чтобы это произошло; однако я чувствовал себя частично восстановленным. Как старая дверь с новой краской.

Французы не преувеличивали трудности путешествия в Берлин. Внутренняя немецкая граница между Западной и Восточной Германией — «Зеленая граница» — была закрыта с мая 1952 года, и транспортное сообщение между двумя половинами страны в основном было разорвано. Единственное место, где восточные немцы могли свободно перебраться на Запад, находился в самом Берлине; и въезд или выезд с востока был ограничен несколькими точками вдоль хорошо охраняемого и укрепленного забора, из которых самым большим и наиболее часто используемым был переход Гельмштедт-Мариенборн на краю Лаппвальда. Однако сначала нам нужно было отправиться в Ганновер, в британскую зону оккупации.

Мы уехали с Северного вокзала на ночном поезде: я и два моих французских проводника из SDECE. Теперь у них были имена — имена и паспорта — хотя маловероятно, чтобы их имена были настоящими, тем более что теперь у меня самого был паспорт — французский — на имя Себастьяна Клебера, коммивояжера из Эльзаса. Француза с бровями звали Филипп Ментелин; Бессонница называла себя Эмилем Виже.

У нас было отдельное спальное купе, но я был слишком взволнован, чтобы спать, и когда девять с половиной часов спустя поезд подъехал к железнодорожной станции Ганновера, я произнес тихую короткую молитву благодарности за то, что вернулся в Пруссию. Конная статуя короля Эрнста Августа все еще стояла перед вокзалом, а Ратуша с красными крышами и зелеными куполами выглядела почти так же, как я ее помнил, но в других местах город был совсем другим. Адольф Гитлерштрассе теперь называлась Банхофштрассе; Horst Wessel Platz был Konigsworther Platz; и Оперный театр больше не стоял на площади Адольфа Гитлера, а на Оперной площади. Эгидиенкирхе на углу Брейте-штрассе представляла собой разбомбленные руины, заросшие плющом и оставленные таким образом в память о тех, кто погиб во время войны. В других местах город был едва узнаваем. Однако одно не изменилось: говорят, что в Ганновере говорят на чистейшем немецком языке; и именно так это звучало для меня.

Конспиративная квартира находилась на востоке Ганновера, в большом лесном массиве под названием Эйленриде, на Гинденбург-штрассе, рядом с зоопарком. Дом представлял собой большую виллу в маленьком саду. У него была красная мансардная крыша и восьмигранная угловая башня с куполом из серебристой стали. В этой башне находилась моя комната, и, хотя моя дверь не была заперта, мне было трудно отделаться от впечатления, что я все еще заключенный. Особенно, когда я упомянула Эмилю Виже, что видела двух подозрительно выглядящих мужчин с точки зрения Рапунцель.

— Вот смотри, — сказал я, приглашая его в свою комнату и к окну. — На Эрвинштрассе?

Он кивнул.

— Те двое мужчин в черном «ситроене», — сказал я. — Они там уже час как минимум. Время от времени кто-нибудь из них вылезает, курит сигарету и наблюдает за этим домом. И я почти уверен, что он тоже вооружен.

— Как вы можете сказать отсюда?

— День теплый, но все три пуговицы на его костюме застегнуты. И время от времени поправляет что-нибудь на груди.

— У вас острый глаз, мсье Клебер.

Теперь каждый раз, когда Виже говорил со мной, он называл меня Клебером или Себастьяном, чтобы помочь мне привыкнуть к этому имени.

— Я был копом, помнишь?

'Не о чем беспокоиться. Они оба с нами. На самом деле они собираются отвезти вас в Берлин и обратно, прежде чем отправиться в Геттинген и Фридланд. Они оба немцы и уже много раз ездили, так что проблем быть не должно. Они работают на VdH здесь, в Ганновере. Он взглянул на часы. — Я пригласил их обоих сегодня на ужин. Чтобы дать вам шанс встретиться с ними. Они немного раньше, вот и все.

Мы пошли на ужин в соседний Stadt Halle, бывший Hermann Goring Stadt Halle — очень большое круглое здание, немного похожее на самого Толстяка Германа. С зеленой крышей это место было наполовину концертным залом, наполовину цирковым шатром, но, по словам Виже, здесь был еще и хороший ресторан.

«Конечно, не так хорошо, как в Париже, — сказал он, — но неплохо для Ганновера». С вполне приличной картой вин. Он пожал плечами. — Полагаю, именно поэтому оно понравилось Герингу, а?

Когда мы прибыли к ужину, все уходили, чтобы пойти на пятничный вечерний концерт, и я решил, что французы, вероятно, рассчитали время таким образом, чтобы мы могли поговорить, не опасаясь, что нас подслушают. Музыка, конечно, помогла. Это была Третья симфония Мендельсона, Шотландская.

Двое французов были разочарованы едой, но для меня, после месяцев тюремного заключения, она была восхитительной. Двое моих соотечественников-немцев тоже принесли отменный аппетит, хотя и не очень разговорчивый. Они носили серые костюмы, гармонирующие с их серой кожей. Ни один из них не был очень высоким. У одного из них были яркие светлые волосы, должно быть, из бутылки; другой, может быть, сам вышел из бутылки, он так много пил, хотя это, казалось, ничуть не подействовало на него. Светловолосого мужчину звали Вернер Гроттш; другой называл себя Клаусом Венгером. Ни один, казалось, не был склонен пытаться узнать что-нибудь обо мне. Возможно, они уже были хорошо осведомлены об этом предмете Виже, но я подумал, что более вероятно, что они знали лучше, чем спрашивать, и если это так, то это был комплимент, который я отплатил тем, что не стал расспрашивать их.

В конце концов Виже подвел разговор к истинной цели нашего знакомства.

— Себастьян раньше не пересекал границу, — сказал он. «По крайней мере, с момента введения в ГДР особого режима.

Вернер, возможно, вы хотели бы рассказать ему о том, что произойдет завтра. Вы будете в машине с французскими дипломатическими номерами. Тем не менее всегда полезно знать, как себя вести. Что ожидать.'

Гротч вежливо кивнул, погасил сигарету, наклонился вперед и сложил руки, как будто собирался вести нас в молитве.

«Особым режимом он называется потому, что меры направлены на то, чтобы не пускать туда шпионов, диверсантов, террористов и контрабандистов. Другими словами, мы нравимся людям». Он улыбнулся своей маленькой шутке. — Мы пересечем границу на контрольно-пропускном пункте «Альфа». В Хельмштедте. Это самый большой и загруженный пункт пересечения границы, потому что он предлагает кратчайший наземный маршрут между Западной Германией и Западным Берлином. Это сто восемьдесят пять километров через Восточную Германию до Берлина. Дорога проходит через огороженный коридор, который тщательно охраняется. Немного похоже на нейтральную полосу, если вы помните, и почти так же опасно, так что если у нас случится поломка, ни в коем случае не выходите из машины. Мы ждем помощи, сколько бы времени это ни заняло. Если вы выйдете, вы рискуете быть застреленным, а в людей стреляют. Пограничная полиция — Grepos — особенно охотно нажимает на курок. Я ясно выражаюсь?

— Совершенно ясно, герр Гротч. Спасибо.'

'Хороший.' Гроттш навострил ухо в воздухе и одобрительно кивнул. «Какое удовольствие снова слушать Мендельсона. И не беспокоиться о том, что кто-то ведет себя непатриотично.

— Он был немцем, не так ли? Я сказал. «Из Гамбурга».

— Нет, нет, — сказал Гротч. «Мендельсон был евреем».

Венгер кивнул и закурил. — Верно, — сказал он. 'Он был. Еврей из Лейпцига.

— Конечно, — продолжал Гроттш, — войти — это одно. Выйти - совсем другое. Смотровые ямы, зеркала, есть даже морг, где можно заглянуть внутрь гробов, чтобы проверить, действительно ли умер человек, которого хотели похоронить в Западной Германии. Даже Мендельсон не мог уйти в эти дни без надлежащего оформления документов. И он мертв уже сто лет.

— Ваша подруга, — сказал Венгер. «Фрейлейн Делер. Вам будет приятно узнать, что она все еще по тому же адресу. Но она больше не портниха. Теперь она управляет ночным клубом под названием «Королева» на Огюст-Виктория-штрассе.

— Прямое место?

— Так прямо, как они идут.

Хельмштедт был привлекательным средневековым городком с яркими башнями и необычными церквями. Ратуша выглядела как огромный орган из собора, которого, как правило, уже не существовало. Здание университета из красного кирпича напоминало военную казарму. Возможно, я видел больше, но двое моих товарищей стремились пройти через контрольно-пропускной пункт «Альфа», чтобы мы могли добраться до Берлина до наступления темноты. И вряд ли я мог винить их за это. От Мариенборна до Берлина было три часа езды по негостеприимной местности с колючей проволокой, а по другую сторону забора — люди с собаками и мины. Но ничто по сравнению с негостеприимными лицами Грепо на контрольно-пропускном пункте Альфа. В своих ботфортах, ремнях и длинных кожаных плащах пограничники сильно напоминали мне эсэсовцев, а длинные деревянные бараки, из которых они выходили, напоминали концлагерь. Свастики исчезли, их заменили красные звезды, серп и молот, но все остальное осталось прежним. Кроме одного. Никогда еще нацизм не выглядел таким постоянным, как сейчас. Или так основательно.

Гротч и Венгер вели машину вместе, что было достаточно просто; если вы будете ехать на восток по A2 достаточно долго, вы прибудете в Берлин. Но они по-прежнему опасались задавать вопросы, как будто французы предостерегали их от ответов. Поэтому, когда мы вообще разговаривали, это не касалось ничего, что имело бы какое-либо существенное значение: погода, пейзажи, «Ситроен» против «Мерседеса», жизнь в ГДР и, по мере того как мы приближались к месту назначения, четыре державы и их продолжающаяся оккупация бывшего Немецкий капитал, который, как мы все согласились, никому из нас не нравился. Само собой разумеется, что мы считали русских хуже всех, но мы потратили по крайней мере час, споря, кто из оставшихся троих получит серебряную медаль. Похоже, два моих коллеги придерживались мнения, что британцы имеют те же недостатки, что и американцы, — высокомерие и невежество, но лишены каких-либо достоинств — денег, — благодаря которым их высокомерие и невежество легче игнорировать. Мы решили, что французы — это просто французы: их нельзя воспринимать всерьез, а потому они не заслуживают настоящего презрения. Лично у меня были сомнения насчет британцев, и если у меня и были какие-то затянувшиеся сомнения по поводу моей посеребренной неприязни к американцам, то они скоро рассеялись. К юго-западу от Берлина, на пограничном переходе Драйлинден в город Целендорф, мы были вынуждены остановиться, чтобы снова предъявить наши документы; и въехав в американскую зону, мы припарковали машину и пошли в магазин купить сигарет. Я привык видеть и курить в основном американские бренды. Меня подвели другие американские бренды в магазине: хлопья для завтрака Chex, зубная паста Rexall, кофе без кофеина Sanka, пиво Ballantine, виски Old Sunnybrook Kentucky, корм для собак Dash, Jujyfruits, смесь для пиццы Appian Way, Pream. , Нескафе и 7UP. Я мог бы вернуться в Берлин, но не так, как вы могли бы заметить.

Мы въехали во французский сектор, в конспиративную квартиру на Бернауэр-штрассе, выходившую на русский сектор, то есть французы контролировали северную часть тротуара, а русские — южную. Вряд ли это имело значение. Даже если он не был похож на тот Берлин, который я помнил — на советской стороне улицы разбомбленные дома оставались в полном запустении, — он все равно ощущался и пах почти так же: цинично, ублюдочно — возможно, еще более ублюдочно, чем когда-либо. В моей голове и сердце оркестр размером с дивизию играл «Берлинер Люфт», и я хлопал и насвистывал во всех нужных для настоящего гражданина местах. В Берлине никогда не было речи о том, чтобы быть немцем — Гитлер и Геббельс никогда этого не понимали — речь шла о том, чтобы сначала быть берлинцем и посылать к черту любого, кто хочет изменить это. Однажды мы обязательно избавимся и от остальных. Иваны, Томми, Франци и да, даже Эмисы. От друзей всегда труднее избавиться, чем от врагов; особенно когда они считают, что они хорошие друзья.

На следующий день два немца отвезли меня на Моцштрассе в американском секторе.

Мы выстроились возле дома номер двадцать восемь. Здание было в гораздо лучшем состоянии, чем в прошлый раз, когда я был там. Во-первых, он был выкрашен в канареечно-желтый цвет; было несколько оконных ящиков, наполненных геранями; а перед тяжелой дубовой дверью кто-то посадил цветущую липу. Весь район выглядел так, как будто все было хорошо. Через дорогу был дорогой фарфоровый магазин, а под квартирой Элизабет на первом этаже был столь же дорогой ресторан под названием «У Коттлера», где двое моих сопровождающих предпочли ждать меня.

Уличная дверь была открыта. Я поднялся наверх, позвонил в звонок и прислушался. В квартире Элизабет я слышал музыку, а потом она прекратилась. Через мгновение дверь открылась, и она стояла передо мной. На семь лет старше и как минимум на пять килограммов тяжелее. Раньше она была брюнеткой. Теперь она была блондинкой. Вес шел ей больше, чем цвет волос, который не совсем подходил к ее широко распахнутым карим глазам, но я не особо обращал на это внимание, поскольку прошло шесть месяцев с тех пор, как я даже разговаривал с женщиной, не говоря уже о женщине в халате. Одно только то, что я увидел Элизабет такой, напомнило мне о более невинных временах до войны, когда секс все еще казался практичным предложением.

У нее отвисла челюсть, и она намеренно моргнула, как будто действительно не верила своим глазам.

— Боже мой, это ты, — сказала она. — Я боялся, что ты мертв.

'Я был. У вечной жизни есть свои преимущества, но удивительно, как быстро тебе становится скучно. Итак, я снова здесь. Снова в городе красного дерева и марихуаны.

«Входите, входите». Она пропылесосила меня внутри, закрыла дверь и нежно обняла меня. «У меня нет марихуаны, — сказала она, — но у меня есть хороший кофе. Или что-нибудь покрепче.

— Кофе подойдет. Я последовал за ней по коридору и на кухню. — Мне нравится то, что ты сделал с этим местом. Вы поставили в нем мебель. В прошлый раз, когда я был здесь, я думаю, вы все продали. К Эмису.

'Не все.' Элизабет улыбнулась. «Я никогда не продавал это. Много, ум. Но не я.' Она приступила к приготовлению кофе, а затем спросила: «Как давно это было?»

— С тех пор, как я был здесь в последний раз? Шесть или семь лет.

«Кажется, дольше. Где ты был? Что вы делали?'

— Все это сейчас не имеет значения. Прошлое. Прямо сейчас единственное, что имеет значение, это прямо сейчас. Все остальное не имеет значения. По крайней мере, мне так кажется.

— Ты действительно был мертв, не так ли?

«Ммм хм».

Она приготовила кофе и провела их в маленькую, но уютную гостиную. Мебель была солидной, но ничем не примечательной. Снаружи листья липы медного цвета защищали окно от яркого осеннего солнца. Я чувствовал себя как дома. Настолько дома, насколько я мог чувствовать себя где угодно.

— Нет швейной машинки, — заметил я.

"Теперь не так уж много требуется для дорогого пошива, - сказала она. - Во всяком случае, не в Берлине. Не со времен войны. Кто может позволить себе такие вещи? В эти дни я руковожу клубом под названием "Королева". Семьдесят шесть. Загляните как-нибудь. Не сегодня, конечно. По воскресеньям мы закрыты. Вот почему я здесь.

'Сегодня воскресенье? Я не знаю.'

«Умер и только что вернулся к жизни. Это вряд ли респектабельно. Но клуб есть. Наверное, слишком респектабельно для такого человека, как вы, но именно этого сегодня хотят покупатели. Старый Берлин никому больше не нужен. С секс-клубами и шлюхами.

'Никто?'

'Все в порядке. Американцам они, похоже, не нужны. По крайней мере, официально.

'Ты удивил меня. На Кубе им не хватало секс-клубов. Каждую ночь перед самым печально известным клубом «Шанхай» выстраивалась длинная очередь».

«Не знаю, как на Кубе, но здесь у нас есть очень лютеранские американцы. Ну, это Германия, в конце концов. Как будто они думают, что русские могут использовать любой признак развращенности как предлог для вторжения в Западный Берлин. Похоже, они хотят сделать холодную войну как можно более холодной для всех участников. Вы знали, что вас могут арестовать за то, что вы голышом загораете в парке?

— В моем возрасте это вряд ли имеет значение. Я отхлебнул ее кофе и кивнул в знак признательности.

Элизабет закурила сигарету. — Так это был ты. Человек, который прислал мне эти деньги, с Кубы. Я так и думал.

«В то время у меня было более чем достаточно, чтобы сэкономить».

'И сейчас?'

— Я разбираюсь.

— Ты не похож на человека, только что вернувшегося с солнца.

'Как я и сказал. В моем возрасте. Я никогда не любил лежать на солнце».

«Я люблю это. Когда я смогу. Ведь зимы у нас получаются. Какие вещи вы решаете?

«Берлинский вид».

'Хм. Звучит подозрительно. Раньше это был город шлюх. И ты не похожа на шлюху. Теперь это город шпионов. Итак… — Она пожала плечами и отхлебнула кофе.

— Думаю, именно поэтому они не любят увеселительных дам и секс-клубы. Потому что они хотят, чтобы их шпионы были честными. А что касается загара в обнаженном виде, то трудно быть тем, кем ты не являешься, когда ты раздет».

— Буду иметь в виду. На самом деле у нас в клубе полно шпионов. Американские шпионы.

'Как вы можете сказать?'

— Это те, кто не носит униформы.

Она, конечно, шутила. Но это не значит, что это неправда. Я взглянул на радиограмму размером со шкафчик для напитков, из которой доносился тихий шепот. — Что мы почти слушаем?

— РИАС, — сказала она.

— Я не знаю эту станцию. Я не знаю ни одной берлинской станции.

— Это означает «Радио в американском секторе». Она сказала это по-английски. Хороший английский тоже. «Я всегда слушаю RIAS воскресным утром. Чтобы помочь моему английскому. Нет, чтобы улучшить мой английский.

Я скривился. На журнальном столике стоял номер Die Neue Zeitung. «Американское радио. американских газет. Иногда мне кажется, что мы потеряли гораздо больше, чем просто войну».

— Они не так уж плохи. Кто платит за аренду?

«ВДГ».

'Конечно. Вы сами были заключенным, не так ли?

Я кивнул.

«Пару лет назад я побывала на одной из выставок, организованных VdH, — сказала она. «Об опыте военнопленных. Они реконструировали советский лагерь для военнопленных с деревянной сторожевой вышкой и четырехметровым забором из колючей проволоки».

— Там был сувенирный магазин?

'Нет. Просто газета.

«Дер Хаймкерер».

'Да.'

— Это тряпка. Помимо прочего, руководство VdH считает, что свободный народ в принципе не может отказаться от защиты новой немецкой армии».

— Но вы в это не верите?

Я покачал головой. «Дело не в том, что я не считаю военную службу хорошей идеей. В принципе.' Я закурил. «Просто я не верю, что наши западные союзники не используют нас в качестве пушечного мяса в новой войне, которую какой-то сумасшедший американский генерал Конфедерации думает, что может безопасно вести на немецкой земле. То есть далеко от Америки. Но который на самом деле никто не может победить. Не нам. Не они.

— Лучше красный, чем мертвый, а?

«Я не думаю, что красные хотят войны больше, чем мы. Только люди, сражавшиеся в последней войне, не говоря уже о предыдущей, могут действительно знать, сколько человеческих жизней было потрачено впустую. А сколько товарищей было принесено в жертву напрасно. Раньше люди говорили о фальшивой войне. Помните это? В 1939 году. Но если вы спросите меня, эта война, эта холодная война, это самая фальшивая война из всех. Что-то, выдуманное разведчиками, чтобы напугать нас и держать всех в узде.

— В клубе есть официант, — сказала она, — который с вами не согласится. Он тоже бывший военнопленный. Он вернулся домой в прошлом году, все еще ярый нацист. Ненавидит большевиков. Она криво улыбнулась. — Я, конечно, не слишком их люблю. Ну, ты помнишь, как это было, когда в Берлине появились красноармейцы со стояком на немок. Она остановилась на мгновение. «У меня был ребенок. Я когда-нибудь говорил тебе это?

'Нет.'

— Ну, он — ребенок — умер, так что, думаю, это не имело значения. Он заболел гриппозным менингитом, и пенициллин, которым его лечили, оказался фальшивым. Это было – Боже, февраль 1946 года. Я счастлив сказать, что они нашли людей, которые продавали этот хлам. Не то, чтобы это действительно имело значение. Сделано во Франции, да. Глюкоза и пудра растворены в настоящих пенициллиновых флаконах. Конечно, к тому времени, когда кто-то понял, что это подделка, было уже слишком поздно». Она покачала головой. «Трудно вспомнить, как это было тогда. Люди сделают или продадут что угодно, чтобы заработать деньги».

'Мне жаль.'

— Не будь, милый. Это было давно. Кроме того, даже после того, как у меня появился ребенок, я никогда не была уверена, что хочу его».

— В данных обстоятельствах это неудивительно, — сказал я. — Ты никогда раньше не говорил.

— Ну, у тебя были свои проблемы, не так ли? Она пожала плечами. — И это, конечно же, настоящая причина, по которой я никогда не продавал свое тело амисам. Групповое изнасилование. Это, как правило, отнимает у вас сексуальный аппетит на некоторое время. К тому времени, когда я снова почувствовал склонность к этому, было уже слишком поздно. Я был на полке, более или менее.

'Ерунда.'

— В любом случае слишком поздно искать мужа. Немецких мужчин все еще довольно мало, если вы не заметили. Большинство хороших были в советских лагерях для военнопленных. Или Куба.

— Я уверен, что это неправда. Вы красивая женщина, Элизабет.

Она взяла мою руку и сжала.

— Ты действительно так думаешь, Берни?

'Конечно, я делаю.'

— О, там были мужчины, все в порядке. Я не совсем вымотался, это правда. Но это не так, как раньше. Ничто никогда, конечно. Но… Был американец, который работал в Государственном департаменте США в HICOG, в штаб-квартире на Сааргемюндер-штрассе. Но он вернулся домой к жене и детям в Уичито. И был парень, сержант, который управлял клубом 48 — это клуб унтер-офицеров армии США. Именно он помог мне получить работу в The Queen. Перед тем, как он ушел домой, тоже. Это было шесть месяцев назад. Моя жизнь.' Она пожала плечами. — Это не совсем Эффи Брист, не так ли? О, я в порядке, в клубе. Хорошо платит. Клиенты ведут себя. Хорошие самосвалы, я бы сказал, что для Эмиса. Они любят показывать свою признательность. Не то что англичане. Худшие самосвалы в мире. Черт, даже французские чаевые лучше британских. Вы бы не подумали, что они выиграли войну, у них так туго с деньгами. Говорят, в британском секторе даже мышеловки пусты. Говорю тебе, этот Насер, я на его стороне. И когда Уругвай обыграл Англию, я думаю, что был даже более счастлив, чем когда Западная Германия выиграла настоящий трофей».

— Кстати, о Западной Германии, Элизабет, ты когда-нибудь бывала там?

'Нет. Я должен был пересечь Зеленую границу. А я не люблю этого делать. Я сделал это однажды. Я чувствовал себя преступником в своей стране».

— И Восточный Берлин. Вы когда-нибудь бывали там?

'Иногда. Но поводов уходить все меньше и меньше. Там не так много для тех из нас, кто живет в Западном Берлине. Как раз перед тем, как Джимми, мой американский сержант, вернулся в Америку, мы совершили путешествие по старому Берлину. Он хотел купить камеру, а в Восточном Берлине еще можно купить хорошую камеру за небольшие деньги. У нас тоже есть фотоаппарат, но не в магазине. На черном рынке. В единственном магазине, который мы посетили, универмаге, который коммунисты называют ХО, было очень мало товаров. И как только я его увидел, я понял, почему так много восточных немцев пришли сюда в прошлом году, чтобы получить посылку с едой. И почему многие из них так и не вернулись.

— Но ты же не скажешь, что это опасно.

«Для кого-то вроде меня? Нет. Вы читали о странном человеке, которого схватили Советы. Вкололи что-то, а потом запихнули в машину. Ну, я полагаю, если бы вы были важны, это могло бы случиться. Но тогда вы бы не пошли туда, если бы вы были кем-то вроде этого, не так ли? И все же я бы не подумал, что вы захотите перейти на русский сектор. Вы сбежали из лагеря для военнопленных.

— Послушайте, Элизабет, в Берлине больше не осталось никого, кому я мог бы доверять. Если уж на то пошло, никого не осталось, я даже знаю. И мне нужна услуга. Если бы я мог спросить кого-нибудь еще, я бы спросил.

— Давай, спроси.

Я протянул ей конверт. — Я надеялся, что смогу попросить вас доставить это. Боюсь, я не знаю правильного адреса, и я подумал… ну, я подумал, что вы могли бы помочь. Ради старых времен.'

Она посмотрела на имя на конверте и на мгновение замолчала.

— Тебе не нужно, — сказал я. — Но мне бы это очень помогло.

«Конечно, я сделаю это. Без тебя, без этих денег, которые ты прислал, я не знаю, как бы я вообще удержался в этом месте. На самом деле я не знаю.

Я допил свой кофе, а затем и сигарету. Я, должно быть, выглядел так, будто собирался уйти, потому что она спросила: «Увижу ли я тебя снова?»

'Да. Только я не уверен, когда. В данный момент я не живу в Берлине. В обозримом будущем я останусь в Геттингене. Она выглядела озадаченной, поэтому я объяснил: «С VdH. Геттинген находится недалеко от транзитного лагеря Фридланд для возвращающихся военнопленных. Там они находятся всего пару дней, за это время получают еду, одежду и медицинскую помощь. Им также выдаются справки об увольнении из армии, которые необходимы для получения вида на жительство, продуктовых карточек и ордера на проезд до дома».

— Бедняги, — сказала она. — Насколько все было плохо?

— Я не собираюсь сидеть здесь и рассказывать какой-нибудь женщине из Берлина о страданиях, — сказал я. — Но, может быть, благодаря этому мы будем знать, как и где найти друг друга.

'Я хотел бы, что.'

— У вас есть телефон?

'Не здесь. Если я хочу позвонить, я всегда пользуюсь телефоном в клубе. Если вам когда-нибудь понадобится связаться со мной, это лучшее место для этого. Если меня там не будет, они примут сообщение. Она нашла карандаш и бумагу и записала число. 24-38-93.

Я положил номер в свой пустой бумажник.

— Или, конечно, ты можешь написать мне сюда. Ты должен был написать мне заранее, чтобы сообщить, что ты приедешь. Я бы что-нибудь приготовил. Пирог. Я бы не был в халате. И ты должен был прислать мне адрес на Кубе. Так что я мог бы написать ответ, чтобы поблагодарить вас.

«Возможно, это было немного сложно», — признался я. — Я жил там под вымышленным именем.

— О, — сказала она, как будто подобная мысль никогда не приходила ей в голову. — У тебя ничего не случилось, Берни?

'Беда?' Я печально улыбнулась. «Жизнь — это беда. Только наивные и молодые воображают, что это что-то другое. Только неприятности узнают, готовы ли мы остаться в живых.

«Потому что, если ты в беде…»

«Ненавижу просить тебя об еще одной услуге…»

Она взяла мою руку и поцеловала пальцы один за другим. — Когда ты собираешься вбить это в свою толстую прусскую голову? она сказала. — Я помогу тебе, чем смогу.

'Все в порядке.' Я на мгновение задумался, а затем, взяв ее карандаш и бумагу, начал писать. «Когда вы доберетесь до клуба, я хочу, чтобы вы позвонили по этому номеру в Мюнхене. Спросите мистера Крамдена. Если мистера Крэмдена нет, скажите кому бы то ни было, что вы перезвоните через два часа. Не оставляйте свое имя и номер телефона, просто скажите им, что хотите оставить сообщение от Карлоса. Когда вы поговорите с Крамденом, скажите ему, что я буду жить у моего дяди Франсуа в Геттингене в течение следующих нескольких недель в пансионе Эзебек, пока я не встречу мсье Вольтера на поезде из Вишневого сада. Скажите мистеру Крамдену, что если ему и его друзьям понадобится связаться со мной, я буду ходить в церковь Св. Якоби каждый день, когда буду в Геттингене, около шести или семи часов вечера; и искать сообщение под передней скамьей.

Она просмотрела мои записи. — Я могу это сделать. Она твердо кивнула. «Причудливый Геттинген. Симпатичный. Как выглядела Германия. Я часто думал, что было бы неплохо там жить.

Я покачал головой. — Ты и я, Элизабет. Мы берлинцы. Едва ли он создан для сказочной жизни.

— Я полагаю, ты прав. Что вы будете делать после Геттингена?

— Не знаю, Элизабет.

«Мне кажется, — сказала она, — что если в Берлине нет никого, кого ты знаешь или кому ты можешь доверять, то ты должен считать себя свободным приехать и жить здесь. Как вы делали раньше. Помнить?'

— А почему, по-твоему, я послал тебе эти деньги с Кубы? Я не забыл. В последнее время мне приходилось так или иначе вспоминать. Рассказывая свою историю… ну, неважно кому. Много вещей, которые я предпочел бы забыть. Но я этого не забываю. Вы можете положиться на это. Я никогда не забывал о тебе.

Конечно, не все было сказано в Ландсберге. В конце концов, мужчина должен хранить какие-то секреты, особенно когда он разговаривает с ЦРУ.

Специальные агенты Шойер и Фрай могли бы открыть дело на имя Элизабет Делер, если бы я рассказал им все до мельчайших подробностей о том, что произошло в поезде из пленного лагеря в Йоханнесгеоргенштадте в Дрезден, а затем в Берлин в 1946 году.

Я не хотел, чтобы они беспокоили ее, поэтому я не упомянул тот факт, что адрес на конверте с несколькими сотнями долларов, которые мне дала Мильке, принадлежал Элизабет.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ: ГЕРМАНИЯ, 1946 ГОД

Вместо того, чтобы прикарманить эти деньги, я решил доставить их ей сам, как поступил бы киллер из МВД, если бы я не убил его раньше. Кроме того, мне нужно было где-то остановиться, а где остановиться лучше, чем с бывшим любовником? Поэтому, сойдя с поезда из Дрездена в не менее унылых руинах берлинского вокзала Анхальтер, я быстро сел в трамвай, идущий на запад, и направился прямо к Курфюрстендамм.

Оттуда я пошел на юг, убежденный, что по крайней мере одно из предсказаний Гитлера сбылось. В первые дни своего успеха он сказал нам, что «через пять лет вы не узнаете Германию», и это был факт. Курфюрстендамм, некогда одна из самых процветающих улиц Берлина, теперь представляла собой лишь ряд руин. Даже бывшему полицейскому было трудно сориентироваться. Однажды, забыв форму, которую я носил, я спросил у женщины дорогу, и она поспешила прочь без ответа, как будто я был переносчиком чумы. Позже, когда я услышал о том, что Красная Армия сделала с берлинскими женщинами, я удивился, почему она не взяла камень и не бросила его в меня.

Моцштрассе не так сильно пострадала, как некоторые. Даже в этом случае было трудно представить, что кто-то там безопасно живет. Один приличный землекоп, наверное, мог бы сровнять с землей всю улицу. Это было похоже на прогулку по сцене из апокалипсиса. Кучи щебня. Упорные фасады. Кратеры размером с Луну. Преобладающий запах канализации. Дорога под ногами такая же неуверенная, как горная тропа. Сгоревшая бронетехника. Случайная могила.

Окно на лестничной площадке перед квартирой Элизабет исчезло и было заколочено досками, но обветренная дверь выглядела достаточно надежной. Я стучал в нее несколько минут, пока с лестницы не раздался голос и не сказал мне, что Элизабет не будет дома до пяти. Я взглянул на часы мертвого майора и понял, что нужно убить время, не привлекая к себе лишнего внимания. Не то чтобы офицер МВД был чем-то необычным в американском секторе, но я счел за лучшее избегать контактов с кем-либо из официальных лиц, которые могли бы спросить, чем я занимаюсь.

Я шел, пока не нашел церковь, которую почти узнал, на Килер-штрассе, хотя, учитывая состояние Килер-штрассе, это вполне могло быть Дюппельштрассе. Церковь была католической и странно высокой и угловатой, как замок на вершине горы. Внутри была прекрасная мозаичная базилика, уцелевшая от бомбардировок. Я сел и закрыл глаза, но не из благоговения, а просто из-за усталости. Но вряд ли это было то тихое убежище, на которое я рассчитывал. Каждые несколько минут приходил американский военнослужащий в шумных начищенных ботинках, преклонял колени перед алтарем, а затем терпеливо ждал на скамье возле исповедальни. Бизнес шел бойко. После того дня, который у меня был, я мог бы признаться себе, но я не особенно сожалел об этом. Я хотел убить русского — любого русского — еще со времен Кенигсбергской битвы. Я сам сказал Ему это. Мне не нужен был священник, чтобы встать между нами в том, что к настоящему времени стало старым спором.

Я остался там надолго. Достаточно долго, чтобы примириться с собой, если не с Богом, и когда я вышел из церкви Розария — так она называлась, — я положил несколько монет майора МВД в копилку, если не за свои, то за его грехи. Потом я снова пошел на север. И на этот раз Элизабет была дома, хотя и с ужасом смотрела на мой мундир.

— Какого черта ты здесь делаешь в такой одежде? — спросила она.

— Пригласите меня, и я объясню. Поверьте, это совсем не то, на что похоже.

— Лучше бы этого не было, иначе ты снова будешь в пути. Мне все равно, кто ты.

Я вошел в ее квартиру, и по кровати и газовой конфорке сразу было видно, что она живет только в одной комнате. Увидев, как мои брови изогнулись от удивления, она сказала: «Так легче согреться».

Я бросил сумку майора Вельца на пол, достал из-под гимнастерки конверт с деньгами и передал его. Теперь настала очередь Элизабет потренировать брови. Она обмахнулась несколькими сотнями американских долларов, а затем прочитала записку Мильке, из которой все стало ясно.

— Ты читал это?

'Конечно.'

— Так где тот русский, который должен был дать мне это?

'Мертвый. На мне его форма. Я подумал, что лучше всего сделать все как можно проще.

— Почему ты не оставил это себе?

— О, я бы так и сделал, — сказал я. — Если бы на конверте было чье-то имя. В конце концов, мы же не чужие.

— Нет, — сказала она. — Все равно это было давно. Я думал, ты, должно быть, мертв.

'Почему нет? Все остальные. Я рассказал ей как можно короче, что был в советском лагере для военнопленных и бежал. «Я должен был ехать в Берлин, а затем в антифашистскую школу под Москвой. Все устроил наш общий друг, конечно. Но я думаю, он решил, что я слишком много знаю о его прошлом, и решил, что безопаснее будет избавиться от меня. И вот я здесь. Я подумал, что женщина, имя которой указано на этом конверте, может быть готова не обращать внимания на тот факт, что я ушел от нее к другой женщине, и позволила мне затаиться на пару дней. Особенно когда она увидела эти доллары.

Она задумчиво кивнула. — Как Кирстен?

'Я не знаю. Я не видел и не слышал о фрау Гюнтер с Рождества 1944 года. Сегодня утром я прогулялся по своей старой улице и обнаружил, что ее больше нет.

«Думаю, если бы это было так, тебя бы сейчас здесь не было, и у меня не было бы этого».

— Все возможно.

— Что ж, во всяком случае, это честно. Она задумалась на мгновение. «Люди, которых разбомбили, обычно оставляют на руинах маленькую красную карточку с каким-то адресом на случай, если объявится любимый человек».

'Ну, может быть, это все. Любимый. Кирстен никогда не была тем, что вы бы назвали любящим. Если ты не имеешь в виду себя, конечно. Она всегда любила себя. Я покачал головой. «Не было никакой красной карточки. Я посмотрел.'

— Есть и другие способы связаться с родственниками, — сказала Элизабет.

— Не похоже на это. Это только вопрос времени, когда меня заберут. И выстрелил. Или отправить обратно в лагерь для военнопленных, что было бы еще хуже».

'Это правда. Может, это из-за униформы, но ты не очень хорошо выглядишь. Я видел более здоровые скелеты. Она пожала плечами. 'Очень хорошо. Вы можете остаться здесь. В первый раз, когда вы пробуете что-то смешное, вы в напряжении. А пока я посмотрю, что смогу узнать о Кирстен.

'Спасибо. Послушайте, у меня есть немного собственных денег. Возможно, вы могли бы найти или даже купить мне какую-нибудь одежду.

Она кивнула. — Я пойду в Рейхстаг утром первым делом.

«Рейхстаг? Возможно, я думал о чем-то менее официальном.

«Вот где черный рынок, — сказала она. — Самый большой в городе. Поверь мне, там нет ничего, чего нельзя было бы купить. и те тоже. Конечно, это будет означать, что я опоздаю на работу.

'Портняжное дело?'

Она мрачно покачала головой. — Я служанка, Берни, — сказала она. — Как и почти все оставшиеся в живых в Берлине. Я экономка в семье американских дипломатов в Целендорфе. Эй, может быть, я тоже найду тебе работу. Им нужен садовник. Я могу зайти в бюро по трудоустройству в Макнейре завтра, когда возвращаюсь с работы.

— Макнейр?

«Казармы Макнейра. Почти все, что связано с армией США в Берлине, происходит в Макнейре».

«Спасибо, — сказал я, — но, если вы не возражаете, я бы предпочел сейчас не иметь приличной работы». Я провел последние восемнадцать месяцев, работая усерднее осла с тремя хозяевами. Если я больше никогда не увижу кирку и лопату, это будет слишком рано.

— Жестко, да?

— Только по меркам русского крепостного. Теперь, когда я жил и чуть не умер в Советском Союзе, легко понять, где они учатся своим манерам. И где они находят свой солнечный взгляд на жизнь. Я не встречал ни одного Ивана, которого можно было бы принять за оптимиста. Я пожал плечами. — Тем не менее наш общий друг, кажется, хорошо с ними ладит. Я кивнул на конверт, который она все еще держала. «Эрих».

— Вы не представляете, как мне нужны эти деньги.

— Хотя, по-видимому, он это сделал. Интересно, почему он не отдал его тебе сам?

— Полагаю, у него есть свои причины. Эрих не забывает своих друзей.

— Не могу с этим поспорить, Элизабет.

— Он действительно пытался тебя убить?

'Только немного.'

Она покачала головой. — Он был вспыльчивым, когда был моложе, это правда. Но он никогда не казался мне хладнокровным убийцей. Те два копа, я никогда не верил, что он это сделал, понимаете. И я не могу поверить, что он приказал кому-то убить тебя.

— Два немца, с которыми я путешествовал, здесь не для того, чтобы сказать вам, что вы ошибаетесь, Элизабет. Им не так повезло, как мне».

— Вы хотите сказать, что они мертвы?

«Сейчас это мое рабочее определение неудачника». Я пожал плечами. 'Я не знаю. Наверное, так было всегда.


ГЛАВА ТРИДЦАТЬ: ГЕРМАНИЯ, 1954 ГОД

В понедельник утром мы выехали из Восточной Германии и вернулись в Ганновер, где я провел еще одну ночь на конспиративной квартире. А рано утром следующего дня мы поехали на юг, в Геттинген, и остановились в старом пансионе с видом на канал на Райтштальштрассе. В пансионе было сыро, с твердыми деревянными полами, еще более твердой мебелью, высокими потолками и пыльными медными люстрами; и такой же уютный, как Кёльнский собор. Но оттуда было всего несколько шагов до офиса VdH в деревянно-кирпичном здании на Юденштрассе, которое выглядело так, будто в нем жила семья из трех медведей. Повсюду в Геттингене было немного так, и немало людей тоже. Директор местного VdH, герр доктор Винкель, был мягким человеком в очках, который, возможно, когда-то был придворным библиотекарем какого-нибудь древнего короля Саксонии. И он сказал мне то, что мы уже знали, что на следующей неделе во Фридланд должен прибыть поезд с тысячей немецких плени. Для порядка мы решили — я, Гротш и Венгер — посетить лагерь беженцев во Фридланде.

Ранее исследовательская ферма принадлежала Геттингенскому университету, лагерь Фридланд находился в британской зоне и состоял из ряда так называемых хижин Ниссена. Если Ниссен был синонимом мрачного и негостеприимного, то эти полуцилиндрические конструкции из гофрированного железа были хорошо названы. Лагерь представлял собой убогое место, особенно под дождем, впечатление, которое подчеркивалось раскисшими дорогами и зеленым гусиным дерьмом, что все было выкрашено. И было слишком легко поверить в слухи о том, что лагерь беженцев Фридланд был местом экспериментов с сибирской язвой, которые проводили нацистские ученые во время войны. Как возвращение на родину, свободу и все чисто немецкое, лагерь оставлял желать лучшего и, по моему экспертному мнению, был почти таким же плохим, как и любой из трудовых лагерей, которые оставили после себя эти немецкие военнопленные. Я мог бы пожалеть этих людей, если бы не тот факт, что я больше беспокоился о своем собственном благополучии, так как перспектива общения с большим количеством plenis была небезопасна. Даже по прошествии шести-семи лет меня могли признать и осудить как какого-нибудь «товарища-убийцу», ренегата или коллаборациониста. В конце концов, что касается всех в лагере в Йоханнесгеоргенштадте, я продался красным и отправился в Россию на антифашистскую подготовку в Красногорск. И мне напомнили о шаткости моего положения, когда я спросил одного из полицейских Фридландского лагеря, зачем они вообще нужны.

«Конечно, — сказал я, — немцы, вернувшиеся домой, умеют себя вести».

— В том-то и дело, — сказал полицейский. — Они не вернулись домой, не так ли? По крайней мере, не дома. Некоторые из них немного злятся, когда узнают, что собираются пробыть здесь, иногда от шести до восьми недель. Но это может занять много времени, чтобы разобраться со всем, что им понадобится для жизни в новой республике. Затем есть заключенные, намеревающиеся свести старые счеты друг с другом. Мужчины, доносившие на других мужчин Иванам. Информеры. Что-то в этом роде. Лишением свободы мы называем такое поведение, если оно привело к еще большему жестокому обращению со стороны Иванов, и обвиняем их по статье 239 Уголовного кодекса Германии. Сейчас в производстве находится более двухсот дел с участием бывших военнопленных. Конечно, это только те, о которых мы узнаем, и так же часто кто-то в лагере оказывается мертвым, с перерезанным горлом, и никто ничего не видел и не слышал. Это вовсе не редкость, сэр. В этом лагере мы рассчитываем на одно убийство в неделю.

Конечно, вряд ли мне хотелось сообщать французской разведке о своих опасениях. У меня не было аппетита к скорейшему возвращению в Ла-Санте или в любую другую из пяти тюрем, в которых я сидел с тех пор, как покинул Гавану. И я смирился с надеждой, что, что бы ни случилось, Франци будут защищать меня до тех пор, пока они считают, что я — их лучший шанс опознать и арестовать Эдгара де Буделя.

Тот факт, что я никогда не видел и даже не слышал о ком-то по имени Эдгар де Будель, был ни здесь, ни там.

Я делал то, что мне велели делать американцы в Ландсберге. И когда я вернулся в свою комнату в пансионе Esebeck в Геттингене, я написал записку своим кураторам из ЦРУ, в которой описал все свои успехи: как французы слушали, как я рисую картину де Буделя, в то же самое время, когда я также писал еще одну картину Эриха Мильке; и что они, казалось, приняли все, что я рассказал им о Мильке — все это было ложью — потому что все, что я сказал им об Эдгаре де Буделе, было правдой. Эта операция была тем, что Шойер назвал «прекрасным близнецом». Предполагалось, что французы — и, что более важно, советский агент, который, как знали американцы, был в центре SDECE в Париже, — были бы более склонны поверить моей лжи и искажениям информации о Мильке, если бы все, что им рассказали о де Буделе, совпало с тем, что они знали о нем или сильно подозревали. И вишенкой на этом богатом торте была наводка (предоставленная им англичанами, которые, конечно, получили ее от американцев), что Эдгар де Будель возвращается в Германию в качестве возвращающегося военнопленного, отслужив свою полезность для русских в Индокитае, где в качестве политического комиссара он помогал Вьетминю в допросах и пытках многих пленных французских солдат, большинство из которых до завершения женевских переговоров все еще оставались военнопленными в Индокитае. Китай. Все, что мне нужно было сделать, это опознать де Буделя, и предполагалось, что французы будут обращаться со мной и моей информацией о Мильке как с позолотой; и с этой целью перед моей «депортацией» из Ландсберга в Париж я тщательно изучил единственные известные фотографии де Буделя. Была надежда, что эти две фотографии, наряду с моим собственным знакомством с жизнью немецкого военнопленного, не говоря уже о моем опыте работы детективом Крипо, помогут мне распознать его для французов, которые навсегда останутся в плену у французов. меня как источник информации. Потому что Эдгар де Будель был одним из самых разыскиваемых людей во Франции.

Естественно, я был немного обеспокоен тем, что может случиться со мной, если я не смогу опознать де Буделя, поэтому я написал и об этом, упомянув о своей постоянной обеспокоенности тем, что он мог бы изменить не только свое имя и личность, если бы, как американцы полагали, что русские намеревались внедрить его обратно в западногерманское общество в надежде реактивировать его в качестве своего агента позднее. У меня было мало или совсем не было шансов на успех, если бы де Будель сделала пластическую операцию. Я также упомянул то, что к тому времени было бы очевидно: что за мной пристально следят.

Закончив писать, я прошел в гостиную, чтобы поговорить с Виже, французским офицером, отвечавшим за геттингенскую операцию SDECE.

«Если позволите, — сказал я, — я хотел бы пойти в церковь».

— Вы не говорили, что вы религиозны, — сказал он.

— Мне нужно было? Я пожал плечами. — Послушайте, это не месса и даже не исповедь. Я просто хочу пойти, посидеть немного в церкви и помолиться».

'Что ты? Католик? протестант? Что?'

лютеранский протестант; Я сказал. — О да, и я хотел бы купить немного жевательной резинки. Чтобы я не курил так много.

— Вот, — сказал он и протянул мне пачку «Голливуда». 'У меня та же проблема.'

Я положил в рот одну из зеленых палочек с хлорофиллом.

— Здесь поблизости есть лютеранская церковь? он спросил.

«Это Геттинген; Я сказал. «Повсюду есть церкви».

Церковь Святого Якоби выглядела странно. Эксцентричный, даже. Корпус здания был достаточно обычным, сделанным из красивого розоватого камня с более темными розовыми перпендикулярами. Но шпиль, самый высокий в Геттингене, был совсем не обычным. Это было так, как если бы крышка розового ящика для игрушек распахнулась, чтобы позволить зеленому предмету выйти на вершину гигантской серой пружины. Как будто какой-то ленивый Джек бросил горсть волшебных бобов на пол церкви, и они выросли так быстро, что стебель пробился сквозь простую церковную крышу. Как метафора нацизма она была, пожалуй, непревзойденной во всей Германии.

Конфетно-полосатый салон не меньше походил на сказку. Как только вы видели столбы, вам хотелось их лизнуть или отломить кусок средневекового алтарного триптиха и съесть его, как сахарную голову.

Я сел на переднюю скамью, склонил голову перед утратившими память богами Германии и притворился, что молюсь; потому что я молился раньше и точно знал, чего от этого ожидать.

Через некоторое время я огляделся и, заметив, что Виджи занят восхищением церковью, прикрепил записку для кураторов из ЦРУ под скамейку голливудской жвачкой. Затем я встал и медленно пошел к двери. Я терпеливо подождал, пока Виджи последует за мной, и мы вышли на улицы Румпельштильцхена.


ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ: ГЕРМАНИЯ, 1954 ГОД

В пансионе Эзебек было тихо, и делать было нечего, кроме еды и чтения газет. Но Die Welt была единственной газетой, которую мне очень хотелось прочитать. Меня особенно заинтересовали маленькие объявления сзади, и на второе утро в Геттингене я нашел долгожданное сообщение о FIELD GRAY. Это были стихи из Евангелия от Луки 1:44, 49; 2:3; 6:1; 1:40; 1:37; и 1:74.

Взяв Библию с полки в гостиной, я пошел в свою комнату, чтобы восстановить послание. Он гласил следующее:

Ибо, вот, как только голос Твоего приветствия прозвучал в моих ушах, младенец взыграл во чреве моем от радости. ИБО СИЛЬНЫЙ СДЕЛАЛ МНЕ ВЕЛИКОЕ; И СВЯТО ИМЯ ЕГО. И ВСЕ ПОШЛИ ОБСЛУЖИВАТЬСЯ НАЛОГАМИ, КАЖДЫЙ В СВОЕМ ГОРОДЕ. И СЛУЧИЛОСЬ ВО ВТОРУЮ СУББОТУ ПОСЛЕ ПЕРВОЙ, ЧТО ОН ПРОШЕЛ ПО КУЛЬТУРНЫМ ПОЛЯМ; И ЕГО УЧЕНИКИ СОРВАЛИ КОЛОСЬЯ И ЕЛИ, РАСТЯ ИХ В РУКАХ. И ВШЕЛ В ДОМ ЗАХАРИИ И ПРИВЕТСТВУЕТСЯ ЕЛИЗАВЕТЕ. ИБО С БОГОМ НИЧЕГО НЕ БУДЕТ НЕВОЗМОЖНО. ЧТО ОН ПОДАРИЛ НАМ, ЧТОБЫ МЫ, ИЗБАВЛЕННЫЕ ИЗ РУКИ НАШИХ ВРАГОВ, МОГЛИ СЛУЖИТЬ ЕМУ БЕЗ СТРАХА.

Сжег записку, которую я сделал для сообщения, я пошел искать Виже и нашел француза в маленьком огороженном саду с видом на канал. Как обычно, он выглядел так, как будто не спал: глаза его были полузакрыты от дыма папиросы, а в ладони, как монетка, была чашечка кофе. Он смотрел на меня со своим обычным равнодушным выражением лица, но, как и раньше, когда говорил, то часто с добавлением твердого кивка или быстрого покачивания головой.

— Ты примирился с Богом, да? Его немецкий был запинающимся, но грамматически правильным.

— Мне нужно было время, чтобы подумать, — сказал я. — О том, что произошло в Берлине. В воскресенье.'

— С Элизабет, да?

— Она хочет выйти замуж, — сказал я. 'Мне.'

Он пожал плечами. — Поздравляю, Себастьян.

'Скоро.'

'Как скоро?'

— Она ждала меня пять лет, Эмиль. И теперь, когда я снова ее увидел… ну, она не собирается больше ждать. Короче говоря, она поставила мне ультиматум. Что она вообще забудет обо мне, если я не женюсь на ней до выходных.

— Невозможно, — сказал Виджи.

— Я так и сказал, Эмиль. Однако она имеет в виду это. Я в этом уверен. Я никогда не видел, чтобы эта женщина говорила что-то, чего она не имела в виду. Я взял одну из предложенных им сигарет.

— Это вряд ли цивилизованно, — сказал он.

— Это женщины, — сказал я. — И это тоже я. До сих пор все в мире, чего я когда-либо желал, никогда не было так хорошо, как я думал. Но у меня сильное чувство, что Элизабет другая. На самом деле, я знаю, что она есть.

Виже сорвал с языка кусочек табака и какое-то мгновение рассматривал его критически, как будто это могло быть ответом на все наши проблемы.

— Я думал, Эмиль. Поезд с военнопленными не будет здесь до вечера следующего вторника. Если бы я мог провести воскресенье с Элизабет в Берлине… Всего несколько часов.

Виджи поставил чашку с кофе и начал качать головой.

— Нет, пожалуйста, послушай, — сказал я. — Если бы я мог провести с ней несколько часов, я уверен, что смог бы убедить ее подождать. Особенно, если я пришел с несколькими подарками. Кольцо, наверное. Ничего дорогого. Просто в знак моих чувств к ней.

Он все еще качал головой.

— Ой, да ладно, Эмиль, ты же знаешь, что такое женщины. Смотри, на углу Шпекштрассе есть магазин, полный дешёвых украшений. Если бы вы могли авансировать меня на несколько марок — достаточно, чтобы купить кольцо — тогда я уверен, что смогу убедить ее подождать меня. Если бы это был не мой последний шанс, я бы не спрашивал. Мы могли бы вернуться сюда к вечеру понедельника. Целых двадцать четыре часа до прибытия поезда во Фридланд.

— А что, если бы вы решили не возвращаться? он сказал. «Очень сложно вывозить людей из Берлина через Зеленую границу. Что мешает вам просто остаться там? Она даже не живет во французском секторе.

— По крайней мере, скажи, что подумаешь, — сказал я. «Я имею в виду, что было бы настоящим позором, если бы я позволил собственному разочарованию затуманить мне глаза в следующий вторник вечером».

'Значение?'

— Я хочу помочь тебе найти Эдгара де Буделя, Эмиль. Действительно знаю. Но нужно немного отдавать и брать, особенно в такой ситуации. Если я буду работать на вас, то, конечно, будет лучше, если я буду полностью у вас в долгу, мсье. Что между нами нет ничего неприятного.

Он злобно улыбнулся и швырнул сигарету через стену в канал. Затем он быстро схватил лацканы моего пиджака в кулак и сильно ударил меня по обеим щекам.

— Может быть, вы забыли Ла Санте, — сказал он. — Твои друзья из Боша, Оберг и Кнохен, и их смертные приговоры. Он снова дал мне пощечину на всякий случай.

Я воспринял это так спокойно, как только мог, и сказал: «Это может подействовать на вашу жену и сестру, Франци, но не на меня, понимаете?» Я поймал руку, которой он махал возле моего уха, и сильно скрутил ее. «Никто не может дать мне пощечину, если я не засуну руку ей в трусики. А теперь убери свои лапы с этого дешевого французского костюма, пока я не научил тебя методу жесткости».

Я посмотрел ему в глаза и увидел, что он, кажется, немного расслабился, поэтому я отпустил его руку, чтобы оторвать его пальцы от моего пальто, и именно тогда он ударил меня правым хуком, от чего моя голова качнулась, как воздушный шар на палка. Возможно, он ударил бы меня еще раз, если бы не мое присутствие духа, иначе говоря, я сильно ударил его твердым костяным покровом о переносицу его длинного крючковатого носа.

Француз взвизгнул от боли и выпустил мое пальто. Он прижал пальцы к носу и сделал несколько шагов назад, пока не достиг стены сада.

— Послушай, — сказал я, — перестань чистить мне подбородок и успокойся, Эмиль. Я не прошу вернуть Эльзас-Лотарингию, а лишь один паршивый воскресный день с любимой женщиной. Отпуск по состраданию, вот и все. И ничто из этого не мешает мне помочь тебе найти твоего предателя. Я помогаю тебе, ты помогаешь мне. Если вы не хотите, чтобы я записался на курс в университете, то до вечера следующего вторника мне особо нечего делать.

— Я думаю, ты сломал мне нос, — сказал он.

— Нет. Крови почти не хватает. Возьми это у того, кто в свое время сломал несколько носов. Хотя ничто по сравнению с Эйфелевой башней на твоем лице. Я покачал головой. «Эй, прости, что я ударил тебя, Эмиль, но за последние девять месяцев многие люди стали со мной жесткими, и с меня этого достаточно, понимаешь? Я должен смотреть на свое лицо каждое утро, француз. Это не очень похоже на лицо, но это единственное, что у меня есть. И это должно длиться мне какое-то время еще. Так что мне не нравится, когда люди думают, что могут все испортить. Я такой чувствительный.

Он вытер нос и кивнул, но инцидент сильно повис в воздухе между нами, как запах жженого хмеля из пивоварни. И какое-то время мы оба тупо стояли, раздумывая, как поступить дальше.

Могло быть и хуже, сказал я себе. Был краткий момент, когда я действительно подумывал опрокинуть его через стену в канал.

Он зажег сигарету и выкурил ее, как будто думал, что это улучшит его настроение и отвлечет его мысли от своего носа, который теперь, когда он вытер кровь, уже выглядел лучше, чем он мог предположить.

— Ты прав, — сказал он. «Нет никаких причин, по которым эту вещь нельзя починить. В конце концов, как вы говорите, всего один воскресный день, да?

Я кивнул. — Всего один раз в воскресенье днем.

'Очень хорошо. Мы исправим это. Да, говорю вам, я бы сделал все, чтобы заполучить де Буделя.

Включая ложь мне, подумал я. После того, как я выполнил свою задачу и опознал де Буделя, было неизвестно, что французы могут сделать со мной: отправить меня обратно в Ла Санте, к амис, даже к русским. В конце концов, Франция в своей внешней политике подлизывалась к Советскому Союзу, и возвращение сбежавшего пленника не было чем-то большим ее вероломства.

— А кольцо? — спросил я, как будто такая безделушка действительно имела значение для меня или для Элизабет.

— Да, — сказал он. — Я уверен, что это тоже можно устроить.


ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ: ГЕРМАНИЯ, 1954 ГОД

В субботу Гротч и Венгер, как и договаривались, отвезли меня обратно в Берлин; а в воскресенье я вернулся на Моцштрассе, только на этот раз двое моих спутников настояли на том, чтобы проводить меня до дверей Элизабет.

Я позволил ей целомудренно поцеловать меня в щеку, а затем представился.

— Это герр Гротч. И герр Венгер. Они несут ответственность за мою безопасность, пока я в Берлине, и настаивают на том, чтобы осмотреть вашу квартиру, просто чтобы убедиться, что все в порядке».

Элизабет нахмурилась. — Это полицейские?

'Да. Вроде.'

— У тебя проблемы?

— Уверяю вас, волноваться не о чем, — мягко сказал я. — Это не более чем формальность. Но они уж точно не оставят нас в покое, пока хорошенько не осмотрятся.

Элизабет пожала плечами. — Если вы считаете, что это действительно необходимо. Но здесь больше никого нет. Я не могу представить, что вы думаете найти, джентльмены. Знаете, это не Хоэншонхаузен.

Гротч остановился и нахмурился. — Что вы знаете о Хоэншонхаузене? — подозрительно спросил он.

— Я вижу, твои друзья не из Берлина, Берни, — сказала Элизабет. — Дорогой мой, все в Берлине знают о Гогеншонхаузене.

— Все, кроме меня, — честно сказал я.

— Что ж, — сказала она. — Ты помнишь фабрику Хайке? «Мясокомбинат? На углу Фрайенвальдерштрассе?

Она кивнула. «Вся эта территория сейчас занята Службой государственной безопасности ГДР».

— Я думал, это в Карлсхорсте, — сказал я.

— Больше нет, — сказала она.

— Кажется, вы много об этом знаете, фройляйн, — сказал Венгер.

«Я берлинец. Коммунисты делают вид, что этого места не существует, а остальные делают вид, что не видят его. Я думаю, что такая договоренность нам всем очень подходит. Очень берлинская аранжировка. То же самое было и со штаб-квартирой гестапо на Принц-Альбрехтштрассе. Помнить?'

Я кивнул. 'Конечно. Это было здание, которое никто не видел».

Элизабет посмотрела на Гротча и Венгера и нахмурилась. 'Так? Иди и ищи.

Двое мужчин прошлись по квартире и ничего не нашли. Когда они были вполне удовлетворены тем, что ничего не нашли, Гротч сказал: «Мы будем за дверью». А потом они ушли.

Я отодвинул ее от двери на случай, если они подслушивают, на кухню, где мы нежно обнялись.

— О чем ты думал? Я сказал. — Упомянул Штази в таком тоне?

'Я не знаю. Это само собой вышло».

«Тем не менее, я думаю, вы довольно хорошо восстановили его. Я забыл о мясе Хайке. В армии мы жили этим хламом».

— Наверное, поэтому его и застрелили. Ричард Хайке.

'ВОЗ? Русские?

Она кивнула. «Кто эти два персонажа?»

— Всего пара головорезов, работающих на французскую разведку.

— Но они были немцами, не так ли?

— Думаю, французам нравится заставлять нас делать их грязную работу.

— Так вот что ты делаешь.

— Вообще-то я не знаю, что делаю.

— Это утешительная мысль.

— Я сказал французам, что должен прийти сюда и попросить вас выйти за меня замуж. Что вы поставили мне ультиматум.

— Неплохая идея, Гюнтер. Она вырвалась из моих объятий и начала варить нам кофе. «Я не очень люблю жить один. Быть одному в Берлине — это не то же самое, что быть одному где-либо еще. Даже деревья здесь кажутся изолированными».

— Вы хотите сказать, что действительно хотели бы выйти замуж?

'Почему нет? Ты был добр ко мне, Гюнтер. Один раз в 1931 году. Еще раз в 1940 году. Третий раз в 1946 году. И четвертый раз в прошлом году. То есть четыре раза за двадцать три года. Мой отец ушел из дома, когда мне было десять. Мой муж — ну, вы помните, каким он был. Очень свободно обращался с кулаками мой Ульрих. У меня есть брат, которого я не видел много лет. Элизабет достала носовой платок и промокнула глаза. «Боже, я до сих пор этого не понимал, но ты был одной из немногих постоянных фигур в моей жизни, Берни Гюнтер. Возможно, единственный. Она громко фыркнула. 'Дерьмо.'

— А ваши американцы?

'Что насчет них? Они здесь, пьют кофе на моей кухне? Они? Они присылают мне деньги из Америки? Нет, это не так. Они трахали меня, пока были здесь, как Эмис, а потом отправились домой в Уичито и Феникс. Ах да, был еще один, о котором я тебе не рассказал. Майор Уинтроп. Теперь он действительно дал мне деньги, только я не просил их и не хотел, если вы понимаете, о чем я. Он обычно оставлял его на комоде, так что, когда он возвращался к своей жене в Бостон, это означало, что он уехал с чистой совестью, потому что у нас никогда не было нормальных отношений. По крайней мере, не по его словам. Я была просто маленькой шоколадницей, которую он видел, когда хотел, чтобы кто-нибудь пососал его трубку. Она высморкалась, но слезы продолжали течь. — И ты спрашиваешь меня, почему я хочу жениться, Гюнтер. Анклавом является не только Берлин, но и я. И если я ничего с этим не сделаю в ближайшее время, то я не знаю, что со мной будет. Вы хотите ультиматум? Вот оно. Вы хотите, чтобы я помог вам? Тогда помоги мне. Это моя цена.

Я кивнул. — Тогда повезло, что я пришел подготовленным. Я протянул ей коробочку с кольцами, которую мне подарила Виджи. Купил, сказал он, в комиссионном магазине в Геттингене, но, насколько мне известно, он мог украсть его у карлика Альбериха.

Элизабет открыла коробку. Кольцо не было райнзолотом, но оно, по крайней мере, выглядело как что-то ценное, хотя, по правде говоря, я видел бриллианты получше на игральных картах. Не то чтобы это имело для нее значение. По моему опыту, женщинам нравится идея украшений, независимо от того, как они выглядят. Если вы им нравитесь, то они почти всегда рады видеть кольцо любого размера и цвета.

Она ахнула и выхватила его из коробки.

— Если что-то не подходит, — неуверенно сказал я, — тогда, полагаю, есть способ это исправить.

Но кольцо уже было на ее пальце и, казалось, сидело достаточно хорошо, что послужило сигналом к тому, что она снова начала плакать. В этом не могло быть никаких сомнений. У меня был настоящий талант делать женщин счастливыми.

— Просто чтобы вы знали, — сказал я. «Моя жена умерла дважды. Первый после первой войны, а второй вскоре после второй. Это не рекорд, которым вы можете гордиться как муж. Если будет еще одна война, вам, вероятно, следует принять меры предосторожности и быстро развестись со мной. Но, честно говоря, я всегда лучше находил чужих мужей или спал с их женами. Что еще? О да, я прирожденный неудачник. Я думаю, вам важно это знать. Это, по крайней мере, объясняет мою нынешнюю ситуацию, которая не лишена опасностей, ангел. Я осмелюсь сказать, что вы собрали это. Человек не работает на своих врагов, если у него нет выбора в этом вопросе. Или вообще без выбора. Я всего лишь дешевый нож для бумаги. Люди поднимают меня, когда им нужно открыть конверт, а потом снова опускают. Я не имею права голоса в этом вопросе. Насколько я помню, это все, чем я был, когда думал, что я больше этого. Правда в том, что мы — это то, что мы сделали и делаем, а не то, чем мы когда-либо хотим быть».

— Ты ошибаешься, — сказала она. «Неважно, что мы сделали или что мы делаем. Важно то, что другие думают о нас. Если вы ищете смысл, то вот он. Позвольте мне предоставить это для вас. Для меня ты всегда будешь хорошим человеком, Гюнтер. В моих карих глазах ты всегда будешь тем мужчиной, который был рядом со мной, когда мне нужно было, чтобы кто-то был рядом. Может быть, это все, что нужно любому из нас. Вам нужен план или цель, тогда смотрите не дальше меня, мистер.

Я ухмыльнулся, мне понравилась ее стойкость. Можно было сказать, что она берлинка. Вероятно, она была одной из тех женщин с ведром, которые расчищали город от щебня в 1945 году. Сегодня изнасиловали, а на следующий отстроили заново, как какая-то троянская принцесса в пьесе какого-то мраморноголового грека. Сделан из того же материала, что и та немецкая летчица, которая запускала ракеты для Гитлера. Можно было бы сказать, что именно поэтому я поцеловал ее — на этот раз правильно, — но с тем же успехом это могло быть потому, что она была сексуальна, как верхние черные чулки. Особенно, когда ее глаза были устремлены на меня. Кроме того, большинство немецких мужчин предпочитают женщину со здоровым аппетитом. Что не означает, что Элизабет была толстой или даже крупной; просто хорошо обеспечен.

— Я полагаю, вам интересно, был ли ответ на ваше письмо, — сказала она.

«Он начал немного чесаться».

'Хороший. По крайней мере, я хочу увидеть царапины за то, через что ты заставил меня заполучить это. Я никогда не был так напуган.

Она выдвинула кухонный ящик и достала письмо, которое теперь передала мне. — Я закончу варить кофе, пока ты его читаешь.


ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ: ГЕРМАНИЯ, 1954 ГОД

К западу был город; на востоке были только зеленые открытые поля; а посередине была железная дорога. Станция, расположенная сразу к югу от лагеря беженцев, как и любое другое здание во Фридланде, ничем не примечательна. Он был построен из красного кирпича и имел две красные крыши — три, если считать крышу в виде шляпы волшебника на вершине квадратной угловой башни, которая была домом начальника станции. У входной двери дома был разбит аккуратный цветник, а на двух арочных окнах верхнего этажа висели аккуратные цветочные занавески. Там же были часы, доска объявлений с расписанием и автобусная остановка. Все было опрятно и упорядоченно и так же сонно, как и должно было быть. Кроме сегодняшнего дня. Сегодня было иначе. Столица Западной Германии могла быть маловероятным городом Бонн, но сегодня — и не менее невероятно — все взгляды немцев были прикованы к Фридланду в Нижней Саксонии. Сегодня мы увидели возвращение тысячи немецких военнопленных из советского плена на поезде, отправившемся из отдаленного пункта назначения более суток назад.

Настроение позднего вечера было наполнено большими ожиданиями и даже празднованием. Перед вокзалом собрался духовой оркестр, и он уже играл подборку патриотической музыки, в то же время политически приемлемой для ушей англичан, чьей зоной оккупации была эта территория. Поезда еще не было видно, но в тот осенний вечер на перроне и вокруг вокзала собралось несколько сотен человек, чтобы приветствовать возвратившихся. Вы могли бы подумать, что мы ожидали увидеть сборную Западной Германии, победившую на чемпионате мира по футболу, прибывшую домой из «бернского чуда», а не поезд с СС и вермахтом, никто из которых не ожидал, что когда-либо будет выпущен из России и которые были все они совершенно не знали о том, что Германия выиграла чемпионат мира или даже о том, что Конрад Аденауэр, бывший мэр Кельна, которому они были обязаны своей свободой, теперь стал канцлером другой немецкой республики — на этот раз Федеративной Республики Германии. Но некоторые местные жители, стремясь напомнить репатриантам о решающей роли канцлера в их освобождении из плена, несли табличку с надписью: МЫ БЛАГОДАРИМ ВАС, ДОКТОР АДЕНАУЭР. Я бы не стал с этим спорить, хотя мне иногда казалось, что герр доктор намерен стать еще одним некоронованным королем Германии.

Другие знаки были гораздо более личными, даже жалкими. От десяти до двадцати мужчин и женщин несли плакаты, на которых были написаны подробности о пропавшем любимом человеке, и среди них типичным казался портрет пожилой дамы в очках, которая напомнила мне мою покойную мать:

ТЫ ЕГО ЗНАЕШЬ? УНТЕРШТУРМФЮРЕР РУДОЛЬФ (РОЛЬФ) КНАБЕ. ВТОРАЯ 9-Я ТАНКОВАЯ ДИВИЗИЯ СС «ГОЭНШТАУФЕН» (1942 г.) И ВТОРОЙ ТАНКОВЫЙ КОРПУС СС

(1943). ПОСЛЕДНИЕ СЛЫШАНИЯ В КУРСКЕ, ИЮЛЬ 1943 ГОДА.

Интересно, много ли она знала о том, что произошло под Курском; что это место было ареной крупнейшего и кровопролитного танкового сражения в истории и, вероятно, стало началом конца немецкой армии.

Другие, возможно, менее оптимистичные, держали маленькие свечи или что-то похожее на шахтерские фонари, которые я принял за памятники тем, кто никогда не вернется.

На самой платформе вокзала находились такие же, как я, Гротш, Виги и Венгер, чья роль была более официальной. VdH и другие организации ветеранов, полицейские, церковники, добровольцы Красного Креста, солдаты британской армии и большой контингент медсестер, некоторые из которых привлекли мое скучающее внимание. Все смотрели на юг, вниз по дороге к Рекерсхаузену и далее, к ГДР.

— Ну-ну, — сказала Виже, заметив мой интерес к медсестрам. — Ты почти женатый человек.

«В медсестрах есть что-то, что меня всегда привлекает. Раньше я думал, что это форма, но теперь я не знаю. Может быть, это просто сочувствие к тому, кто должен делать чужую грязную работу».

'Он такой грязный? Помочь тому, кто в этом нуждается?

Я взглянул на немецкого полицейского, которого привел с собой Виже, чтобы, если я опознаю де Буделя, его могли немедленно арестовать, а затем экстрадировать во Францию.

— Забудь, — прорычал я. «Мне просто никогда раньше не приходилось никого доносить, вот и все. Наверное, мне что-то в нем не нравится. Кто знает?' Я начал с новой палочки жевательной резинки. — Если я увижу этого парня, что вы хотите, чтобы я сделал? Поцеловать его в щеку?

— Просто укажите нам на него, — терпеливо сказал Виджи. — Остальное сделает инспектор полиции.

— Почему такой брезгливый, Гюнтер? — спросил Гротч. — Я думал, ты раньше был полицейским.

— Я был полицейским, это правда, — сказал я. — Несколько тысяч полуночей назад. Но одно дело арестовать какого-нибудь старого лоха, другое дело, когда это старый товарищ.

— Хорошее отличие, — сказал француз. — Но едва ли правильно. Старый товарищ не очень хорош, если продает свою душу другой стороне.

На платформе раздались громкие аплодисменты, когда вдалеке мы услышали свист приближающегося паровоза.

Виджи сжал кулак и взволнованно накачал бицепсы.

— Кто вообще дал вам этот совет? Я спросил. — Что де Будель будет в этом поезде?

«Английская секретная служба».

— А как они узнали?

Поезд уже был в поле зрения, блестящий черный локомотив, окутанный серым дымом и белым паром, словно кухонная дверь в аду распахнулась. Он перевозил не вагоны для скота, как это было бы более типично для русского поезда с военнопленными, а пассажирские вагоны; и мне сразу стало ясно, что при въезде в Германию заключенных пересаживали на немецкий поезд. Мужчины уже высовывались из открытых окон, махали бегущим вдоль трассы людям или ловили брошенные на руки букеты цветов.

Поезд снова свистнул и остановился на станции, и люди в залатанных и потертых мундирах под крики и аплодисменты потянулись, чтобы дотронуться до тех, кто находился на перроне. Русские не назвали имена военнопленных в поезде; и прежде чем кому-либо разрешили выйти, им приходилось терпеливо ждать, пока представители Красного Креста заходили в каждый вагон и собирали список имен для полиции, начальника лагеря беженцев и ВДГ. Только когда почти через полчаса эта задача была выполнена, мужчинам наконец разрешили высадиться. Зазвучала труба, и на мгновение показалось, что действительно наступил час, когда те, кто был в своих могилах, действительно воскресли. И когда они вышли из поезда в своей потрепанной полевой седине, они действительно походили на недавно погребенные трупы — так худы были их тела, так щербаты были их улыбки, так седы их волосы и так стары их обветренные лица. Некоторые были грязными и босыми. Другие казались ошеломленными тем, что оказались в месте, которое не было наполнено жестокостью или окружено колючей проволокой и пустой степью. Некоторых пришлось выносить из поезда на носилках. сильная вонь немытых тел наполняла чистый воздух Фридланда, но никто, казалось, не возражал. Все улыбались, даже несколько военнопленных, но в основном плакали, как украденные дети, возвращенные своим престарелым родителям после многих лет в темном лесу.

Д. У. Гриффит или Сесил Б. Демилль не могли бы поставить более трогательную массовую сцену, чем та, которая происходила на железнодорожной платформе в маленьком городке в Германии. Даже Виже был тронут до слез. Тем временем духовой оркестр заиграл «Deutschland Lied» — несколько заключенных, выглядевших еще более сумасшедшими, запели запретные слова, — а за полями, в паре километров к северу, в Грос-Шнеене, зазвонили местные церковные колокола. вне.

Я слышал, как один из военнопленных сказал кому-то на платформе, что только накануне они узнали, что их должны освободить.

«Эти люди, — сказала Виджи, — они выглядят так, будто вернулись из ада».

— Нет, — сказал я ему. — В аду вам расскажут, что с вами происходит.

У меня были слезы на глазах, но я знал, что шансов увидеть де Буделя в толпе людей на вокзале мало. Виже тоже это знал. Он ожидал, что нам повезет больше, когда на следующее утро военнопленные вернутся в лагерь; казалось, что мне придется повторить свой опыт Ле Верне и осмотреть людей с близкого расстояния. Я не ждал этого и надеялся вопреки всему, что нам повезет и мы подсмотрим де Буделя на вокзале: что я увижу его раньше, чем кто-нибудь из моих старых товарищей увидит меня. С этой невероятной целью я вошел на вокзал и поднялся по лестнице, чтобы высунуться из окна верхнего этажа, чтобы получше рассмотреть эту ликующую массу немецких солдат. За ним последовал Виже, затем Гротш, Венгер и детектив.

Такого количества униформы я не видел со времен трудового лагеря в Йоханнесгеоргенштадте. Они пронеслись по платформе серым морем. Надев свою служебную цепочку и разливая шнапс из двойной глиняной бутылки, мэр Фридланда двигался среди репатриантов, как какой-нибудь гамелинский бургомистр, окруженный чумой крыс и мышей. Я слышал, как он кричал во весь голос: «За ваше здоровье», «За вашу свободу» и «Добро пожаловать домой». Рядом с ним стоял рослый сержант вермахта, держа на руках старуху; оба безудержно плакали. Его жена? Его мать? Трудно сказать, сержант сам выглядел таким старым. Они все сделали. Трудно было поверить, что эти старики когда-то были гордыми штурмовиками, проводившими безумную гитлеровскую операцию «Барбаросса» в Россию.

Женщина, стоявшая рядом со мной, бросала гвоздики в седые головы внизу. — Разве это не прекрасно? она сказала. «Я никогда не думал, что доживу до того дня, когда наши мальчики наконец вернутся домой. Сердце Германии бьется во Фридланде. Они вернулись. Вернулся из безбожного мира большевизма.

Я вежливо кивнул, но не сводил глаз с лиц в толпе под окном.

— Это хаос, — сказал детектив по имени Мёллер. «Как, черт возьми, мы должны найти кого-то в этом? В следующий раз, когда к нам прибудут заключенные, лучше привезти их на автобусах с пограничной станции в Херлесхаузене. Так мы могли бы хотя бы установить какой-то порядок. Можно подумать, что это Италия, а не Германия.

— Пусть у них будет свой хаос, — сказал я. «В течение четырнадцати лет эти люди терпели дисциплину и порядок. Они наелись этого. Так пусть наслаждаются моментом беспорядка. Это может помочь им снова почувствовать себя людьми.

Цветы, фрукты, конфеты, сигареты, шнапс, горячий кофе, объятия и поцелуи — все признаки привязанности осыпались на этих мужчин. Я не видел такой радости на лицах такого количества немцев с июня 1940 года. И мне были ясны две вещи: только Федеративная Республика может претендовать на роль законного представителя немецкой нации; и что никто из этих людей — какие бы преступления и зверства они ни совершали в России и на Украине — никто не считал иначе как героями.

Но столь же ясной была реальность стоящей передо мной проблемы. Среди морщинистых ухмыляющихся лиц мужчин, находившихся под моим пристальным взглядом, я узнал человека из Йоханнесгеоргенштадта. Берлинец по имени Вальтер Бингель, с которым я подружился в поезде из тюрьмы МВД под Сталинградом. Тот самый Бингель, который видел, как я уезжал из лагеря в салоне «Зим» в сопровождении двух немецких коммунистов из К-5, и который предположил, что я заключил с ними сделку, чтобы спасти свою шкуру. А если в поезде был Бингель, то вполне вероятно, что были и другие жители Йоханнесгеоргенштадта, которые, благодаря ему, сохранили бы такую же память обо мне. Начинало казаться, что инспектору Меллеру придется арестовать и меня.

Острые глаза Виджи заметили, как мои нервно задержались на лице Бингеля. — Узнали кого-нибудь? он спросил.

— Пока нет, — солгал я. — Но, если честно, эти мужчины кажутся старше своих лет. Не уверен, что узнал бы там своего брата. Если бы у меня был брат.

— Ну, это хорошо для нас, не так ли? — сказал француз. «Человек, проработавший последние шесть-семь лет в МВД, должен выделяться среди остальных этих дядек. В конце концов, де Будель просто изображает из себя военнопленного. Он не был в трудовом лагере, как они.

Я кивнул. Француз был прав.

«Можем ли мы получить копию списка имен, составленного Красным Крестом?» Я спросил.

Виже кивнул Мёллеру, и тот пошел за ним. — И все же, — сказал он, — я не думаю, что он будет использовать свое настоящее имя, а вы?

'Нет, конечно нет. Но нужно с чего-то начинать. Большая часть полицейской работы начинается со списка того или иного, даже если это список того, чего вы не знаете. Иногда это так же важно, как то, что вы знаете. На самом деле детективная работа проста, просто не очень проста.

— Не переживай, — сказал Виджи. «Мы всегда знали, что найти де Буделя на вокзале будет нелегко. Побудка в лагере беженцев завтра утром. Вот на что я возлагаю свои надежды.

— Да, я думаю, вы правы, — сказал я.

Мы смотрели, как Мёллер пробирается сквозь толпу мужчин к одному из чиновников Красного Креста. Он что-то сказал, и чиновник кивнул в ответ.

— Где вы его нашли? Я спросил.

— Геттинген, — сказал Виже. 'Почему?' Он зажег сигарету и чиркнул спичкой по головам мужчин внизу, как будто хотел выразить им свое презрение. — Думаешь, он не до этого?

— Не могу сказать.

— Может быть, он не тот детектив, каким ты был, Гюнтер. Виджи надул щеки и вздохнул. — Все, что ему нужно сделать, это арестовать человека, которого вы идентифицируете. Ничего особенного в том, чтобы быть таким копом, n'est ce-pas? — усмехнулся он. — Возможно, вам стоит дать ему несколько советов. Расскажи ему свои криминалистические секреты.

— Они тоже довольно простые, — сказал я. «Раньше я вставал утром и ложился спать вечером. А в промежутках я старался быть чем-то занятым и не шалить».

'Действительно? Это все, что вы можете предложить? После скольких лет работы детективом?

— Любой дурак может раскрыть преступление, француз. Это доказывает, что тебя утомляет.

Мёллер направился обратно сквозь толпу к двери станции, но обнаружил, что почти не продвигается вперед. Он поднял голову и, увидев Виджи, а затем меня, вскинул руки и беспомощно ухмыльнулся.

Я усмехнулся в ответ и приветливо кивнул, словно осознавая его трудности. Но все время, пока я смотрел на него, я пытался сообразить, с каким полицейским мне предстоит иметь дело, когда на следующее утро Уолтер Бингел опознал меня как коллаборациониста и предателя.


ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ: ГЕРМАНИЯ, 1954 ГОД

Мы оставались до тех пор, пока все военнопленные не ушли в лагерь и большинство местных жителей не покинули станцию. Думаю, Виже был впечатлен тем, что я настаивал на том, чтобы быть там до последнего; и, конечно же, он понятия не имел, что настоящая причина была гораздо больше связана с моей попыткой оставаться вне поля зрения. Прежде чем мы сели в «ситроен», который должен был отвезти нас обратно в наш пансион в Геттингене, Мёллер вручил мне двадцатистраничный список имен, званий и серийных номеров.

— Все мужчины, которые были в том поезде, — повторил он избыточно.

Я сунул список в карман пальто и оглядел вокзальный кассовый зал и дальше, на перрон, где до самого горького конца оставались те, чьи несбывшиеся надежды увидеть давно потерянного любимого человека. Некоторые из этих людей были в слезах. Другие просто сидели в одиночестве в тихой и стоической печали. Я слышал, как кто-то сказал: «В следующий раз, фрау Кеттенахер». Я ожидаю, что он придет в следующий раз. Они говорят, что может пройти еще год, прежде чем они все вернутся домой. И что СС будет последним».

Владелец голоса — какой-то местный пастор, как мне показалось, — осторожно помог старушке подняться на ноги, поднял с земли табличку о пропаже и повел к выходу с платформы.

Мы следовали на почтительном расстоянии.

— Бедняжка, — пробормотал Меллер. — Я знаю, что она чувствует. У меня есть старший брат, который до сих пор в заключении.

— Почему ты ничего не сказал? Я сказал. — А если бы он появился здесь? Что бы вы сделали?'

Меллер пожал плечами. — Я как бы надеялся, что он это сделает. Это одна из причин, по которой меня выдвинули на эту работу. Но теперь, когда я увидел этот лагерь беженцев, я не уверен. Должны быть лучшие способы обращаться с нашими людьми, герр Гюнтер. Вы не согласны?

Я кивнул.

— Они не так уж плохи, — сказал Гротч. «Каждую неделю начальник лагеря во Фридланде получает сотни писем от одиноких женщин со всей Германии, которые ищут нового мужа».

Мы впятером втиснулись в машину и поехали на север, в Геттинген, километрах в пятнадцати отсюда.

Сидя сзади, я включил фонарь и нервно просмотрел список в поисках имен других жителей Йоханнесгеоргенштадта. И не потребовалось много времени, чтобы найти имя генерала СС Фрица Клаузе, который был SGO в лагере. Начинало казаться, что радиация там была не такой смертельной, как меня заставили поверить. С другой стороны, человек может использовать ненависть к своему врагу как одеяло, достаточно теплое, чтобы сохранить ему жизнь даже в русскую зиму.

«Хотел бы я, чтобы кто-нибудь написал и предложил выйти за меня замуж», — сказал Венгер, садясь за руль. — Или, по крайней мере, предложить место уже имеющейся у меня жены.

— Интересно, что они подумают, — сказал Меллер. «О новой Германии».

— Думаю, они решат, что это недостаточно по-немецки, — заметил Гротч. «Таково было мое впечатление, когда я вернулся из британского лагеря для военнопленных. Я продолжал искать Германию. И все, что я нашел, это новая мебель, машины и игрушки для американских мальчиков».

— Разверни машину, — сказал я. — Мы должны вернуться.

Виже, сидевшая рядом с Венгером на переднем сиденье, приказала ему на мгновение остановиться. Затем он повернулся на своем месте, чтобы посмотреть на меня. — Нашел что-нибудь?

'Может быть.'

'Объясните пожалуйста.'

«Когда мы уезжали, на вокзале была женщина, которая искала информацию о своем любимом. Она написала все его данные на табличке.

— Да, — сказал Виджи. — Как ее звали?

— Кеттенахер, — сказал я. «Но в поезде был и Кеттенахер. Кто в этом списке, составленном Красным Крестом?

— Это имя не редкость в этой части Германии, — сказал Мёллер.

— Нет, — твердо сказал я. — Но сын фрау Кеттенахер служил в танковом корпусе. Он был гауптманом. Капитан, как и я. Ричард Кеттенахер. Пятьдесят шестой танковый корпус. Последний раз о нем слышали в битве за Берлин.

— Он скучал по своей матери в толпе, — сказал Мёллер. 'Бывает.'

— А как насчет всех его товарищей? Я спросил. — Они бы тоже промахнулись по ней?

— Возвращайся, — настойчиво сказал Виже Венгеру. — Немедленно возвращайтесь.

Венгер развернул машину.

«Покажите мне этот список», — сказал француз.

Я протянул ему и указал имя.

— Как вы думаете, что нам следует делать? он спросил. — Прямо в лагерь? А что, если он ускользнет до того, как доберется туда?

'Нет я сказала. — Он здесь, потому что ему нужно быть официальным. Ему нужны бумаги. В противном случае российские сотрудники госбезопасности могли бы контрабандой переправить его через границу в Берлине. Ему нужны документы о выписке. Продовольственные карточки. Документ, удостоверяющий личность. Все это для того, чтобы войти в немецкое общество. Чтобы стать чем-то новым. Он не собирается ускользать.

Я задумался.

— Нам нужно поговорить с настоящей матерью капитана Кеттенахера.

Та старушка, которую мы видели на вокзале. Нам нужно, чтобы она дала нам фотографию своего сына. Так что, когда вы с Мёллером поедете завтра в лагерь и он попытается бросить вам в лицо немного песка, вы сможете справиться с этим, сумев создать картину. Вы можете оставить расспрашивать ее мне. В конце концов, я представитель VdH.

— Вы сказали это так, будто думали, что не приедете в лагерь беженцев, — сказал Виджи. 'Почему?'

— Потому что я думаю, что вам нужно держать меня в резерве, — спокойно сказал я. — Подумай об этом, Эмиль. Вы арестовываете Кеттенахера по подозрению в том, что он действительно де Будель. Он это отрицает, конечно. Итак, вы ведете его в пансион Эзебек и показываете настоящую фотографию Кеттенахера. Он до сих пор это отрицает: тут какая-то ошибка. Административная ошибка. Было два капитана Кеттенахера. Вы позволили ему уговорить себя загнать в угол. Именно тогда я выхожу из-за занавески и говорю: «Привет, Эдгар. Помнишь меня?» Я твой туз, Эмиль, Но ты не должен играть со мной до конца.

Виджи кивал. 'Да. Вы правы, конечно. Но как мы найдем фрау Кеттенахер?

Я пожал плечами. — Я детектив, помнишь? Если бы найти людей было сложно, они бы не просили полицейских делать это каждый день недели». Я улыбнулась Мёллеру. — Без обид, инспектор.

— Ничего не взято, сэр.

— Так куда я еду? — пробормотал Венгер. — А что, если старая дама живет не во Фридланде? А что, если она уже уехала из города?

— Похоже, этот пастор знал ее, — сказал Виже.

— Да, но во Фридланде нет церкви.

— В Грос-Шнеене есть один, — сказал Мёллер.

— Возвращайтесь на станцию, — сказал я. — Посмотрим, помнит ли их там кто-нибудь. Если нет, то мы можем решить, что делать».

Начальник станции, сутулая, бледная фигура, подметал за толпой. Его клумба была вытоптана, и в результате он мог быть в лучшем настроении. Он покачал головой, когда я спросил его о фрау Кеттенахер, но пастора, кажется, хорошо помнил.

— Это был пастор Оверманс из церкви в Хебенсхаузене.

'Где это находится?'

— В паре километров к югу отсюда. Вы не можете пропустить это. В Хебенсхаузене их еще меньше, чем здесь, во Фридланде.

Венгер поехал на юг, и вскоре мы оказались в деревне, которая соответствовала описанию начальника станции. Мы успели как раз вовремя, чтобы увидеть автобус, отъезжающий от деревенской площади, и пастора и пожилую женщину, все еще несущую табличку о пропавших без вести, уходящую от автобусной остановки. За остановкой стоял большой фахверковый дом, а за домом небольшая квадратная церковная башенка. Пастор и пожилая женщина вошли в дом, и там зажгли свет.

Венгер остановил машину.

— Меллер, — сказал я. 'Вы пойдете со мной. И ничего не говори. Остальные подождите здесь.

Пастор был удивлен, увидев нас там так поздно, пока я не объяснил, что я из VdH и что мы пропустили фрау Кеттенахер на вокзале.

«Я стараюсь увидеть все семьи в этой части Нижней Саксонии, у которых пропал любимый человек», — сказал я. — Но я не думаю, что встречал эту даму раньше.

— А, это потому, что она из Касселя, — объяснил пастор Оверманс. — Фрау Кеттенахер из Касселя. Я ее зять. Она остановилась у меня, чтобы сегодня вечером быть на вокзале.

«Мне очень жаль, что вашего сына не было в поезде, — сказал я ей. «В надежде избежать дальнейших разочарований мы настаивали на том, чтобы русские предоставили более подробную информацию о том, кого они все еще удерживают. И когда эти военнопленные могут быть освобождены.

Пастор, человек с кирпичным лицом и седыми волосами, оглядел мрачно обставленную комнату и увидел обвисшую груду женщины, сидевшей на невзрачном стуле. — Ну, это было бы что-то, а, Роза?

Фрау Кеттенахер молча кивнула. На ней все еще было пальто и шляпа, похожая на каску десантника. От нее сильно пахло нафталином и разочарованием.

Я продолжал свой жестокий обман. Если я был прав и Эдгар де Будель действительно использовал имя гауптмана Рихарда Кеттенахера, это могло означать только одно: настоящий капитан умер, и умер уже довольно давно. Мне удалось убедить себя, что его жестокость и жестокость русской разведки, сочинившей эту легенду, жестче моей; но только что.

«Однако, — сказал я весомо, — советские власти не славятся эффективностью ведения документации. Я знаю, я сам был заключенным. Когда наших мужчин репатриируют, именно Немецкий Красный Крест, а не русские, устанавливает, кого на самом деле освобождают. По этой причине мы находимся в процессе составления собственных записей о пропавших без вести. И хотя это может показаться не лучшим моментом, чтобы задавать подобные вопросы, я хотел бы узнать некоторые подробности о любимом человеке, который все еще пропал без вести. Я грустно улыбнулась пастору. — Ваш племянник?

— Да, — сказал он и повторил имя пропавшего, звание и порядковый номер. и подробности его военной службы.

Я добросовестно записал их. — Я не отниму у вас слишком много времени, — сказал я. — У вас есть какие-нибудь личные документы? Может платежная книжка? Не каждый солдат вел при себе расчетную книжку, как положено. Многие оставляли их дома на хранение, чтобы их жены могли потребовать деньги. Я знаю, что я сделал. Или, может быть, военную книжку. Партийный билет. Что-то в этом роде.

Фрау Кеттенахер уже открывала коричневую кожаную сумку размером и формой с небольшой коракл. «Мой Рикки был хорошим мальчиком, — сказала она с сильным саксонским акцентом. «Он никогда бы не нарушил правила ношения своей платежной книжки». Она достала плотный конверт и протянула его мне. — Но все остальное вы найдете здесь. Его удостоверение личности Национал-социалистической партии. Его удостоверение личности SA. Сертификат Гильдии ремесленников. Его удостоверение личности для коммерческих путешественников — он выучился на слесаря, понимаете? А затем стал коммивояжером, продавая вещи, которые он когда-то делал. Его немецкий государственный заграничный паспорт. Это было в то время, когда он ездил в Италию по делам. Его паспорт жертвы бомбардировки – знаете ли, квартиру Рикки в Касселе разбомбили. А его жену убили. Прелестная девушка была. И его военную книжку.

Я пытался сдержать свое волнение. Старая дама давала мне все, что могло идентифицировать настоящего Ричарда Кеттенахера. Некоторые из документов содержали не только фотографии, но и личные подписи, группы крови, данные медицинских осмотров, размеры противогаза, каски, фуражки и ботинок, справки о ранениях и тяжелых заболеваниях, а также воинские награды.

— Инспектор выдаст вам расписку за эти документы, — сказал я. — И он позаботится о том, чтобы они были возвращены вам в целости и сохранности.

«Мне на них наплевать, — сказала она. «Все, о чем я забочусь, это чтобы мой Рикки благополучно вернулся ко мне».

— Дай Бог, да, — сказал я, засовывая в карман биографию пропавшего человека.

Как только Мёллер выписал квитанцию, мы оставили пастора и старушку наедине и пошли обратно к машине.

'Хорошо?' — спросил Виджи.

Я кивнул. — У меня есть все. Я размахивал конвертом старушки. 'Все. Двойник Кеттенахера не мог пройти мимо этой партии. Это самое замечательное в нацистской документации. Во-первых, его было чертовски много. А во-вторых, возразить практически невозможно».

— Будем надеяться, что это не настоящий, — сказал Виджи. — Если он был слеп, то, возможно, он не мог видеть свою мать. И, может быть, у нее не так хорошо с глазами, и она не могла его видеть. Он просмотрел документы. — Будем надеяться, что вы правы. Я не люблю разочарований.


ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ: ГЕРМАНИЯ, 1954 ГОД

На следующее утро я остался в пансионе в Геттингене, а Виже и еще несколько человек отправились арестовывать человека, выдававшего себя за Кеттенахера. Я спросил, можно ли мне пойти в церковь, но Гротч сказал, что Виже приказал нам оставаться дома и ждать его возвращения. Он сказал: «Надеюсь, это он, чтобы мы могли вернуться в Ганновер». Я действительно больше не люблю Геттинген.

'Почему? Это достаточно милый городок.

— Слишком много воспоминаний, — сказал Гротч. «Я учился здесь в университете. Моя жена тоже.

— Я не знал, что ты женат.

— Она погибла во время авианалета, — сказал он. «Октябрь 1944 года».

'Извини.'

'А ты? Вы были женаты раньше?

'Да. Она тоже умерла. Но гораздо позже. В 1949 году у нас была небольшая гостиница в Дахау.

Он кивнул. — Дахау очень красив, — сказал Гротч. — Ну, это было до войны.

На мгновение мы разделили молчаливое воспоминание о Германии, которой больше нет и, вероятно, уже никогда не будет. Во всяком случае, не для нас. И уж точно не для наших бедных жен. Разговоры в Германии часто были такими: люди просто останавливались посреди предложения и вспоминали исчезнувшее место или кого-то, кто умер. Погибших было так много, что иногда даже в 1954 году на улицах можно было почувствовать горе. Чувство печали, охватившее страну, было почти таким же тяжелым, как во время Великой депрессии.

Мы услышали, как к пансиону подъехала машина, и Гроттш пошел посмотреть, есть ли у них наш человек. Через несколько минут он вернулся с обеспокоенным видом.

— Что ж, — сказал он. — У них есть кто-то. Да, у них есть кто-то, все в порядке. Но если это Эдгар де Будель, то он говорит по-немецки лучше любого Франци, которого я когда-либо встречал.

— Конечно, хотел, — сказал я. «Он свободно говорил, даже когда я знал его. Его немецкий был лучше моего.

Гротч пожал плечами. — В любом случае, он настаивает, что он Кеттенахер. Сейчас Виджи предъявляет ему настоящие документы Кеттенахера. Вы видели партийный билет Кеттенахера? У этого человека были марки пожертвований 1934 года. А вы видели на фотографиях шрамы от дуэли на его щеке?

Я кивнул. 'Это правда. Он был представлением каждого о том, как должен выглядеть нацист. Особенно теперь, когда он мертв.

— Почему у меня такое ощущение, что вы сами не были членом партии?

'Неужели это сейчас так важно? Был я или не был? Я покачал головой. «Что касается наших новых друзей — французов, амисов, томми, — мы все были грёбаными нацистами. Так что неважно, кто был, а кто не был. Они смотрят все эти старые фильмы Лени Рифеншталь, и кто может их винить?

— Никогда не было момента, когда вы верили в Гитлера, как и все мы?

'О, да. Там было. Примерно месяц летом 1940 года. После того, как мы слизали французов за шесть недель. Я верил в него тогда. А кто нет?

'Да. Это было лучшее время и для меня».

Через некоторое время мы услышали повышенные голоса, а через несколько минут в комнату вошла Виже. Он выглядел сердитым и запыхавшимся, а на тыльной стороне одной руки была кровь, как будто он кого-то ударил.

— Он не Ричард Кеттенахер, — сказал он. — Это точно. Но он клянется, что он не Эдгар де Будель. Так что теперь дело за тобой, Гюнтер.

Я пожал плечами. 'Все в порядке.'

Я последовал за французом в винный погреб, где Венгер и Меллер охраняли нашего пленника. Фотографии, которые мне показали Эми, были, конечно, черно-белыми и увеличенными после съемки с большого расстояния, так что они были немного размытыми и зернистыми. Несомненно, настоящий де Будель пошел бы на многое, чтобы замаскироваться. Он бы похудел, покрасил волосы, может быть, отрастил бы усы. Когда я был полицейским в форме в двадцатые годы, я арестовывал многих подозреваемых на основании фотографии или полицейского описания, но это был первый раз, когда я был вынужден сделать это, чтобы спасти собственную шею.

Мужчина сидел в кресле. На нем были наручники, и его щеки были красными, как будто его несколько раз ударили. На вид ему было около шестидесяти, но, вероятно, он был моложе. На самом деле я был в этом уверен. Увидев меня, мужчина улыбнулся.

— Берни Гюнтер, — сказал он. — Никогда не думал, что буду рад снова тебя увидеть. Скажи этому французскому идиоту, что я не тот человек, которого он ищет. Этот Эдгар Будель, о котором он постоянно меня спрашивает. Он сплюнул на пол.

— Почему ты сам не скажешь ему? Я сказал. — Скажи ему свое настоящее имя, и тогда, возможно, он тебе поверит.

Мужчина нахмурился и ничего не сказал.

— Вы узнаете этого человека? — спросила меня Виджи.

— Да, я узнаю его.

'И это он? Это де Будель?

— Кто вообще такой этот Будель? — сказал заключенный. — А что он должен был сделать?

Я кивнул. — Да, это хорошая идея, — сказал я арестанту. — Выясни, что сделал этот разыскиваемый человек, и если окажется, что это менее отвратительно, чем то, что ты сделал сам, тогда подними руки. Почему нет? Я понимаю, как вы могли подумать, что это может сработать.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, Гюнтер. Последние девять лет я провел в русском лагере для военнопленных. Что бы я ни сделал, я считаю, что заплатил за это несколько раз.

— Как будто меня это волнует.

— Я требую знать имя этого человека, — сказал Виже.

'Как насчет этого? — сказал я заключенному. — Мы оба знаем, что ты не Ричард Кеттенахер. Я полагаю, вы украли его платежную книжку и просто подменили фотографию на внутренней стороне обложки — прилепили ее яичным белком. Русские обычно не обращали особого внимания на угловые штампы. Вы полагали, что новое имя и другая служба отпугнут собак от вашего следа, потому что после Треблинки вы знали, что кто-то придет вас искать. Вы и Ирмфрид Эберл, не так ли?

— Я не знаю, о чем ты говоришь.

— Я тоже, — пожаловался Виже. — И я начинаю раздражаться.

— Позвольте представить вас, Эмиль. Это майор Пол Кестнер. Бывший сотрудник СС и заместитель командира лагеря смерти Треблинка в Польше.

— Вздор, — сказал Кестнер. 'Мусор. Вы не знаете, о чем говорите.

— По крайней мере, так было, пока Гиммлер не узнал, что он там делал. Даже он был в ужасе от того, что они с комендантом затеяли. Кража, убийство, пытки. Не так ли, Пол? Так напуган тем, что вас с Эберлом выгнали из СС, и именно так вы оказались в вермахте, защищая Берлин, пытаясь искупить свою вину за свои прежние преступления.

— Чепуха, — сказал Кестнер.

— Может быть, у вас и нет под стражей Эдгара де Буделя, Эмиль, но у вас есть один из самых страшных военных преступников в Европе. Человек, ответственный за гибель не менее трех четвертей миллиона евреев и цыган».

'Мусор. Мусор. И не думай, что я не в курсе, что это на самом деле, Гюнтер. Это о Париже, не так ли? июнь 1940 года».

Виджи нахмурился. 'Что насчет этого?'

— Он пытался меня убить, — сказал я.

— Я так и знал, — сказал Кестнер.

Виджи кивнул на дверь. — Снаружи, — сказал он мне. 'Мне надо поговорить с тобой.'

Я последовал за ним из винного погреба, поднялся по лестнице в небольшой огороженный сад у канала. Виже закурил каждому из нас по сигарете.

— Пол Кестнер, да?

Я кивнул. — Я полагаю, что Комиссия ООН по военным преступлениям будет рада, если он окажется под стражей, — сказал я.

— Думаешь, меня это волнует? — сердито сказал он. «Сколько грёбаных евреев он убил. Мне все равно. Плевать мне на Треблинку, Гюнтер. Или судьба каких-то паршивых цыган. Они мертвы. Очень жаль. Это не моя проблема. Что меня действительно волнует, так это найти Эдгара де Буделя. Понял? Что меня волнует, так это найти человека, который замучил и убил почти триста французов в Индокитае. Теперь он кричал и размахивал руками в воздухе, но не хватал меня за лацканы, и я чувствовал, что, хотя он мог быть зол и разочарован, теперь он также настороженно относился ко мне.

— Итак, завтра мы вернемся в тот лагерь беженцев во Фридланде, осмотрим там каждого и найдем де Буделя. Понимать?'

— Я не виноват, что он не наш человек, — крикнул я в ответ.

— Но это был правильный выбор. И если предположить, что ваша информация верна и де Будель действительно ехал в том гребаном поезде, то вполне понятно, что он в лагере.

— Тебе лучше молиться, чтобы это было так, иначе мы оба в беде. Это не только твоя задница, но и моя тоже.

Я пожал плечами. — Может быть, я так и сделаю.

'Что?'

'Молиться. Молитесь, чтобы выбраться из этого места на некоторое время. Чтобы уйти от тебя, Эмиль. Я покачал головой. «Мне нужно немного места, чтобы дышать. Чтобы очистить голову.

Казалось, он взял себя в руки и кивнул. 'Да. Мне жаль. Это не твоя вина, ты прав. Слушай, прогуляйся по городу. Сходите снова в церковь. Я пошлю кого-нибудь с вами.

'Что насчет него? Кестнер?

— Мы отвезем его обратно в лагерь беженцев. Немецкие власти могут решить, что с ним делать. Но у меня нет времени на ООН и их дурацкую Комиссию по военным преступлениям. Я не хочу об этом знать.

Бормоча по-французски, он ушел, вероятно, до того, как один из нас почувствовал себя обязанным попытаться ударить другого еще раз.

Я нашел Гротча, который, к моему удивлению, попытался оправдать француза тем, что его дочь больна. Мы собрали пальто и вышли на улицу под осеннее солнце. В Геттингене было полно студентов, и это напомнило мне, что моя собственная дочь Дина, вероятно, уже учится на первом курсе университета. По крайней мере, я на это надеялся.

Погуляв немного, мы с Гротчем оказались возле руин городской синагоги на Обере-Машштрассе, сожженной дотла в 1938 году, и мне стало интересно, сколько геттингенских евреев погибло в Треблинке от рук Пауля Кестнера. и если девять лет в русском лагере для военнопленных действительно были достаточным наказанием для трех четвертей миллиона человек. Может быть, все-таки не было земного наказания, равного такому преступлению. Но если не здесь, на земле, то где?

Наши шаги привели нас обратно в церковь Святого Якоби. Снаружи я остановился, чтобы заглянуть в витрину магазина напротив, но когда я вышел, то обнаружил, что я один. Я остановился и огляделся, ожидая увидеть приближающегося ко мне Гротча, но его нигде не было видно. На мгновение я подумал о побеге. Перспектива посетить лагерь беженцев Фридланд и быть замеченным Бингелем и Краузе была не более привлекательной, чем накануне; и едва ли не единственное, что мешало мне идти прямо на вокзал, была нехватка денег и знание, что мой французский паспорт вернулся в пансион Эзебек. Я все еще обдумывал свой следующий план действий, когда обнаружил, что меня тесно сопровождают двое мужчин в аккуратных маленьких шляпах и коротких темных плащах.

«Если вы ищете своего друга, — сказал один из мужчин, — ему нужно сесть и отдохнуть. В связи с тем, что он вдруг почувствовал сильную усталость.

Я все еще оглядывался в поисках Гротча, как будто меня действительно заботило, что с ним случилось, когда я понял, что позади меня еще двое мужчин.

— Он отсыпается в церкви. Говорящий мужчина хорошо владел немецким, но это был не его родной язык. Он носил очки в толстой оправе и курил трубку с металлическим мундштуком. Он затянулся, и облако табачного дыма на мгновение закрыло его лицо.

— Отсыпаешься?

«Подкожный укол. Не о чем беспокоиться. Не для него и не для тебя, Гюнтер. Так что расслабься. Мы твои друзья. За углом ждет машина, чтобы прокатить нас.

— А если я не хочу прокатиться?

— Зачем предполагать что-то подобное, когда мы оба знаем, что именно этого ты и хочешь? Кроме того, мне не хотелось бы давать тебе укол, как твоему другу Гротчу. Эффекты тиопентала могут неприятно сохраняться в течение нескольких дней после инъекции». Теперь у него была моя рука, а у его коллеги другая, и мы уже сворачивали за угол на Вендерштрассе. «Новая жизнь ждет тебя, мой друг. Деньги, и новое удостоверение личности, новый паспорт. Все, что вы хотите.'

Передо мной распахнулась дверь большого черного салуна. За ним стоял мужчина в кожаной куртке и такой же кепке. Другой мужчина, идущий в нескольких шагах впереди меня, остановился у дверцы машины и повернулся ко мне лицом. Меня похищали люди, которые точно знали, что делают.

'Кто ты?' Я спросил.

— Вы наверняка нас ждали, — сказал человек рядом со мной. — После вашей записки. Он ухмыльнулся. — Вы не можете себе представить, какой ажиотаж вызвала ваша информация. Не только здесь, в Германии, но и в штаб-квартире.

Я наклонился, чтобы сесть в машину, и почувствовал чью-то руку на своей макушке, на всякий случай, в последний момент я попытался сопротивляться и ударился головой о косяк двери. Копы и шпионы во всем мире всегда были такими задумчивыми. Двое мужчин снаружи машины были настороже, нервно оглядываясь по сторонам, пока все, кто должен был быть в машине, не оказались в машине, а затем двери закрылись, и мы двинулись, и все было кончено, суеты не больше, чем если бы мы все собирались в неожиданный поход за покупками в соседний город.

Через несколько минут я увидел, что мы едем на запад, и вздохнул с облегчением. По крайней мере, теперь я знала, кто меня похитил и зачем.

— Просто расслабься и наслаждайся путешествием, мой друг. С этого момента у вас пять звезд. Это мой приказ, Гюнтер, дружище. Я должен относиться к вам как к очень важному человеку.

«Это приятное изменение по сравнению с тем, когда я в последний раз гостил у вас, американцев», — сказал я. «Честно говоря, мне что-то в нем не понравилось».

— И что это было?

«Моя камера».


ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ: ГЕРМАНИЯ, 1954 ГОД

Через два с половиной часа мы были во Франкфурте и направлялись через Майн на север города. Нашей целью было огромное изогнутое офисное здание из мрамора медового цвета с шестью квадратными крыльями, что придавало этому месту почти военный вид, как будто в любую минуту клерки и секретари внутри могли бросить свои пишущие машинки и компьютеры и укомплектовать несколько зенитных орудий. на плоских крышах. Я там никогда не был, но узнал его по старым кинохроникам и фотожурналам. Построенный в 1930 году ансамбль Поэлцига или комплекс Поэлцига был крупнейшим офисным зданием в Европе и штаб-квартирой конгломерата IG Farben. Эта прежняя модель немецкого бизнеса и современности была центром нацистских исследовательских проектов военного времени, связанных с созданием синтетической нефти и каучука, не говоря уже о Циклоне Б, смертоносном газе, используемом в лагерях смерти. Теперь это была штаб-квартира Верховного комиссара США по Германии (HICOG) и, как теперь казалось, Центрального разведывательного управления.

Машина миновала пару военных блокпостов, прежде чем мы припарковались и вошли в портик, похожий на храм. За ней было несколько бронзовых дверей, а с другой стороны просторный коридор с большим американским флагом, несколькими американскими солдатами и двумя изогнутыми лестницами, покрытыми листовым алюминием. Перед лифтом Патерностер меня пригласили подняться и выйти на девятом этаже. Немного нервничая — ведь я никогда прежде не ездил на одном из этих устрашающих лифтов — я подчинился.

Девятый этаж сильно отличался от нижних. Не было окон. Он освещался окнами в потолке, а не полосатым остеклением, что, вероятно, давало заботящимся о безопасности обитателям еще больше уединения. Потолок также был намного ниже, что заставило меня задуматься, а не является ли одним из условий для того, чтобы быть американским шпионом в Европе, недостаточный рост.

Конечно, человек, которому меня сейчас представили, не был высоким, хотя и вряд ли был низким. Он не был ничем, что можно было бы описать, ничем не примечательным почти во всех отношениях. Полагаю, он был похож на американского профессора, хотя и бегло говорил по-немецки. На нем был блейзер, серые фланелевые брюки, синяя рубашка на пуговицах и какой-то клубный или академический галстук — темно-бордовый с маленькими щитками. Однако введение не было информативным, поскольку у него, казалось, не было имени, только титул. Он был Шефом, и это все, что я когда-либо знал о нем. Однако я узнал двух мужчин, которые также ждали меня в этой комнате для совещаний без окон. Специальные агенты Шойер и Фрей — это их настоящие имена? Я до сих пор понятия не имел – подождал, пока Шеф подтвердит их присутствие, прежде чем кивнуть мне с молчаливой вежливостью.

'Ты бывал здесь раньше?' он спросил. «Я имею в виду, когда это здание принадлежало IG Farben».

'Нет, сэр.' Я пожал плечами. — На самом деле, я удивлен, обнаружив, что он все еще здесь. По-видимому, неповрежденный. Здание такого размера, такое важное для военных действий нацистов, что я всегда считал, что его разбомбили дотла, как и почти все остальное в этой части Германии.

— На этот счет есть две точки зрения, Гюнтер. Садись, садись. В одной школе говорится, что ВВС США запретили бомбить его из-за близости здания к лагерю для военнопленных союзников в Грюнебургпарке. Другая школа хотела бы, чтобы вы поверили, что Эйзенхауэр обозначил это здание как свою будущую европейскую штаб-квартиру. Очевидно, здание напомнило ему Пентагон в Вашингтоне. И я полагаю, если честно, это выглядит немного похоже. Так что, возможно, это все-таки настоящее объяснение.

Я выдвинул стул из-за длинного стола из темного дерева, сел и стал ждать, пока Шеф дойдет до того, что я здесь. Но, похоже, он еще не закончил с Эйзенхауэром.

Однако жена президента не была в таком восторге от этого здания. Особенно она возражала против большой бронзовой женской фигуры — обнаженной, которая сидела на краю отражающего бассейна. Она думала, что это не подходит для военного объекта. Шеф усмехнулся. «Что заставляет меня задаться вопросом, сколько настоящих солдат она на самом деле встречала». Он нахмурился. «Я не уверен, куда делась эта статуя. Хехст-билдинг, может быть? Эта обнаженная всегда выглядела так, будто ей нужно лекарство, а, Фил?

— Да, сэр, — сказал Шойер.

— Должно быть, вы устали после дороги, герр Гюнтер, — сказал вождь. — Так что я постараюсь не утомлять вас больше, чем нужно. Хотите кофе, сэр?

'Пожалуйста.'

Шойер подошел к буфету, где на подносе были аккуратно сложены кофейные принадлежности.

Шеф сел и посмотрел на меня со смесью любопытства и недоверия. Если бы между нами была шахматная доска, нам обоим было бы немного легче. Тем не менее игра шла, и мы оба знали, что это такое. Он подождал, пока Шойер — Фил — поставил передо мной чашку кофе, а затем начал.

«Циклон Б. Я полагаю, вы слышали о нем».

Я кивнул.

«Все предполагают, что это было разработано IG Farben. Но они просто продавали вещи. На самом деле он был разработан другой химической компанией под названием Degesch, которая стала контролироваться третьей химической компанией под названием Degussa. В 1930 году Degussa нужно было собрать немного денег, и поэтому они продали половину своего контрольного пакета акций Degesch своему главному конкуренту, IG Farben. И, кстати, вещество, настоящие кристаллы, уничтожавшие насекомых со скоростью циклона, отсюда и название, было сделано четвертой компанией под названием Dessauer Werke. Ты со мной до сих пор'

'Да сэр. Хотя я начинаю задаваться вопросом, почему.

— Терпение, сэр. Все будет объяснено. Итак, Dessauer изготовил материал для Degesch, который продал материал Degussa, который продал маркетинговые права двум другим химическим компаниям. Я даже не стану называть вам их имена. Это просто смутило бы вас. Таким образом, фактически IG Farben владела только двадцатью процентами акций газа, а львиная доля принадлежала другой компании, Goldschmidt AG Company of Essen.

'Почему я говорю вам это? Позволь мне объяснить. Когда я переехал в это здание, мне стало как-то неловко от мысли, что я могу дышать тем же офисным воздухом, что и люди, которые разработали этот отравляющий газ. Поэтому я решил узнать об этом для себя. И я обнаружил, что на самом деле неправда, что IG Farben имеет прямое отношение к этому газу. Я также обнаружил, что еще в 1929 году Служба общественного здравоохранения США использовала Циклон Б для дезинфекции одежды мексиканских иммигрантов и грузовых поездов, в которых они путешествовали. На карантинной станции в Новом Орлеане. Кстати, этот материал производится и сегодня, в Чехословакии, в городе Кельн. Они называют его «Ураган Д2» и используют его для дезинфекции поездов, в которых путешествовали немецкие военнопленные. Обратно на Родину.

— Видите ли, герр Гюнтер. У меня страсть к информации.

Некоторые люди называют такие вещи пустяками, но я так не считаю. Я называю это правдой. Или знания. Или даже, когда я сижу в своем кабинете, интеллект. У меня аппетит к фактам, сэр. Факты. Будь то факты об IG Farben, газе Zyklon B, Микки Мессере или Эрихе Мильке».

Я глотнул кофе. Это было ужасно. Как вареные носки. Я потянулся за сигаретами и вспомнил, что выкурил последнюю из них в машине.

— Дайте герру Гюнтеру сигарету, Фил? Это то, чего вы добивались, не так ли?

'Да. Спасибо.'

Шойер зажег меня бронированной зажигалкой Dunhill, а затем зажег себе. Я заметил, что щиты на его галстуке-бабочке были такими же, как и у вождей, и предположил, что у них не только служба, но и предыстория. Лига плюща, наверное.

«Ваше письмо, герр Гюнтер, было очаровательным. Особенно в контексте того, что сказал мне Фил и что я прочитал в деле. Но моя работа заключается в том, чтобы выяснить, насколько это правда. О, я ни на секунду не предполагаю, что вы нам лжете. Но после двадцати лет люди могут легко совершать ошибки. Это справедливо, не так ли?

'Очень справедливо.'

Он смотрел на мой недопитый кофе с замещающим отвращением. 'Ужасно, не так ли? Кофе. Я не знаю, почему мы миримся с этим. Фил, принеси герру Гюнтеру что-нибудь покрепче. Что вы пьете, сэр?

— Шнапс был бы кстати, — сказал я и огляделся, пока Шойер достал из буфета бутылку и маленький стакан и поставил их на стол. 'Спасибо.'

— Каботажное судно, — отрезал Шеф.

Были принесены подставки и помещены под бутылку и мой стакан.

-- Этот стол сделан из орехового дерева, -- сказал вождь. -- Орех оставляет следы, как дамасская салфетка. Итак, сэр. У вас есть сигарета. У вас есть выпивка. Все, что мне нужно от вас, -- это кое-какие факты.

В пальцах он держал развернутый лист бумаги, на котором я узнал свой почерк. Он надел очки-полумесяцы на кончик курносого носа и с отстраненным любопытством рассматривал письмо. Он едва прочитал содержание, прежде чем уронить записку на стол.

«Естественно, я читал это. Несколько раз. Но теперь, когда вы здесь, я бы предпочел, чтобы вы рассказали мне лично, что вы написали агентам Шойеру и Фрею в этом вашем письме.

— Чтобы вы могли видеть, отклоняюсь ли я от того, что написал раньше?

— Мы прекрасно понимаем друг друга.

— Ну, таковы факты, — сказал я, подавляя улыбку. «Условием моей работы с SDECE…»

Шеф вздрогнул. — Что именно это означает, Фил?

— Служба внешней документации и контрразведки, — сказал Шойер.

Шеф кивнул. — Продолжайте, герр Гюнтер.

«Ну, я согласился работать на них, если они разрешат мне посетить Берлин и моего старого друга. Возможно, единственный друг, который у меня остался.

— У нее есть имя? Этот твой друг?

— Элизабет, — сказал я.

'Фамилия? Адрес?'

— Я не хочу, чтобы она была замешана во всем этом.

— Это означает, что ты не хочешь мне говорить.

'Это правда.'

— Вы познакомились с ней, как и когда?

1931 год. Она была швеей. Тоже хороший. Она работала в той же ателье, что и сестра Эриха Мильке, где до своей смерти в 1911 году работала и мать Мильке, Лидия Мильке. Отцу Эриха было довольно тяжело воспитывать четверых детей в одиночку. Его старшая дочь ходила на работу и готовила еду для всей семьи, а поскольку Элизабет была ее подругой, она иногда помогала. Были даже времена, когда Элизабет была Эриху как сестра.

'Где они жили? Вы не помните адрес?

«Шттинерштрассе. Серое многоквартирное здание в Гезундбруннене на северо-западе Берлина. Номер двадцать пять. Именно Эрих познакомил меня с Элизабет. После того, как я спас ему шею.

— Расскажите мне об этом.

Я сказал ему.

— И тогда вы познакомились с отцом Мильке.

'Да. Я пошел по адресу Мильке, чтобы попытаться его арестовать, но старик замахнулся на меня, и мне пришлось его арестовать. Элизабет дала мне адрес, и она была не очень рада тому, что я попросил ее об этом. В результате наши отношения рухнули. И это было гораздо позже, наверное, осенью 1940 года, прежде чем мы снова познакомились; и в следующем году, прежде чем мы снова начали наши отношения».

— Вы ни разу не упомянули об этом, когда вас допрашивали в Ландсберге, — сказал вождь. 'Почему нет?'

Я пожал плечами. «В то время это вряд ли казалось актуальным. Я почти забыл, что Элизабет вообще знала Эриха. Не в последнюю очередь потому, что она всегда скрывала от него, что мы друзья. Эрих, мягко говоря, не очень любил копов. Я снова начал встречаться с ней зимой 1946 года, когда вернулся из русского лагеря для военнопленных. Некоторое время я жил с Элизабет, пока снова не нашел свою жену в Берлине. Но я всегда очень любил ее, а она меня. А недавно, когда я был в Париже, я снова подумал о ней и подумал, все ли с ней в порядке. Полагаю, вы могли бы сказать, что у меня появились романтические мысли о ней. Как я уже сказал, в Берлине я больше никого не знаю. Поэтому я решил найти ее как можно скорее и посмотреть, не сможем ли мы с ней повторить это еще раз.

— И как это прошло?

'Это было хорошо. Она не замужем. Она была связана с каким-то американским солдатом. Думаю, больше одного. Так или иначе, оба мужчины были женаты, и поэтому они вернулись к своим женам в Штаты, оставив ее немолодой и напуганной будущим.

Я налил стакан шнапса и отхлебнул его, а Шеф внимательно наблюдал за мной, словно взвешивая мою историю в каждой руке, пытаясь определить, насколько он верит или мало верит.

— Она была по тому же адресу, что и в 1946 году?

'Да.'

— Знаешь, мы всегда можем спросить у французов. Ее адрес.

'Вперед, продолжать.'

«Они могут обоснованно предположить, что вы отправились именно туда», — сказал он. — Они могут даже усложнить ей жизнь. Вы думали об этом? Мы могли бы защитить ее. Французы не всегда так романтичны, как их часто изображают.

— Элизабет пережила битву за Берлин, — сказал я. «Она была изнасилована русскими. Кроме того, она не из тех, кто делает мужчине укол тиопентала на улицах Геттингена, среди бела дня. Когда Гротч расскажет свою историю, я думаю, французы решат, что русские меня ущипнули, а вы? В конце концов, это то, что вы хотели, чтобы они думали, не так ли? Я бы совсем не удивился, если бы ваши люди говорили по-русски, когда схватили его. Просто для вида.

«По крайней мере, скажите мне, живет ли она на Востоке или на Западе».

'На Западе. Французы дали мне паспорт на имя Себастьяна Клебера. Вы сможете проверить меня, проезжая через контрольно-пропускной пункт Альфа в Хельмштедте и в Берлине на перекрестке Драйлинден. Но не покидать его, чтобы войти в Восточный Берлин.

'Все в порядке. Расскажите мне свои новости об Эрихе Мильке.

— Моя подруга Элизабет сказала, что видела отца Мильке, Эриха. Что он еще жив и здоров. По ее словам, ему было за семьдесят. Они пошли выпить кофе в кафе «Кранцлер». Он сказал, что жил в ГДР, но ему это не нравилось. Соскучился по футболу и своему старому району. Пока Элизабет рассказывала мне это, было ясно, что она понятия не имеет, чем занимался Эрих-младший. Кем и чем он был. Все, что она сказала, это то, что Эрих время от времени навещает своего отца и дает ему деньги. И я предположил, учитывая, кем он был, что это должно быть секретом.

'Временами. Как часто это бывает?

'Регулярно. Раз в месяц.'

— Почему ты не сказал?

— Я мог бы сделать, если бы вы дали мне достаточно времени.

— Она сказала, где жил Эрих-старший? В ГДР?

«Деревня под названием Шенвальде, к северо-западу от Берлина. Она сказала, что он сказал ей, что у него там неплохой коттедж, но что ему скучно в Шенвальде. Это довольно скучное место. Конечно, она знала, что Эрих-старший был убежденным коммунистом, и поэтому спросила его, означает ли, что жизнь на Западе означает, что он вышел из партии. И он сказал, что пришел к выводу, что коммунисты ничуть не хуже нацистов».

— Она сказала, что это он сказал?

'Да.

— Вы знаете, мы проверили, и нет никаких сведений о том, что Эрих Мильке проживает в Западном Берлине.

«Отца Мильке зовут не Мильке. Его зовут Эрих Столмахер. Мильке была незаконнорожденной. Не то чтобы отец использовал имя Столлмахер.

— Она сказала вам, как его зовут?

'Нет.'

— Дать вам адрес?

«Сталмахер не настолько глуп».

— Но есть кое-что. Кое-что, что вы хотели бы обменять.

'Да. Столлмахер сказал Элизабет название ресторана, куда он регулярно любит обедать по субботам.

— А твоя идея? Что именно?'

— Это ваша область знаний, а не моя, шеф. Я никогда не был хорошим офицером разведки. У меня не было такого грязного ума, чтобы быть действительно эффективным в вашем мире. Думаю, я был лучшим детективом. Лучше обнаружить беспорядок, чем создать его.

— Я вижу, вы невысокого мнения об интеллекте.

— Только люди, которые в нем работают.

«Мы включены».

— Особенно ты.

— Вы предпочитаете французов?

«Есть что-то честное в их лицемерии и самомнении».

— Как бывший берлинский детектив, что бы вы предложили?

«Следуйте за Эрихом Столмахером от его любимого ресторана до его квартиры. И устроить там ловушку для Эриха Мильке.

«Рискованно».

— Конечно, — сказал я. — Но теперь, когда ты вытащил меня, ты все равно собираешься это сделать. Вы должны это сделать теперь, когда вы частично подорвали всю ту черную пропаганду, которую я давал французам о Мильке как вашем агенте; а до этого агент нацистов. Если бы не вишенка на торте — то, что я опознал для них де Буделя, — может быть, они больше не сочтут всю ту ложь, которую я рассказал об Эрихе, такой убедительной.

«Это правда, что мы хотели бы заполучить Мильке. С его отцом в заднем кармане мы могли бы даже превратить его в шпиона, которым вы назвали его французам. Конечно, тогда нам пришлось бы очернить ваше имя перед французами. Чтобы убедиться, что у них снова сложилось правильное впечатление о Мильке. Что он был и всегда был идеальным коммунистическим ублюдком.

— Видишь ли, я знал, что ты придумаешь какой-нибудь способ обойти эти проблемы.

'А ты. Чему ты хочешь помочь?

Я нахмурился. — Я могу показать вам, где находится ресторан. Может быть, даже угостить вас столиком.

— Нам потребуется больше помощи. В конце концов, вы встречались с Эрихом Столлмахером. Он замахнулся на тебя. Вы арестовали его. Вы, должно быть, хорошо разглядели его в тот день. Нет, герр Гюнтер, нам нужна не только ваша помощь в получении столика в любимом заведении этого Штальмахера. Мы хотим, чтобы вы опознали его.

Я устало улыбнулась.

— В этом есть что-то смешное?

— Вы не первый начальник разведки, который просит меня об этом. У Гейдриха была та же идея.

— Я часто думал о Гейдрихе, — сказал Шеф. «Говорили, что он самый умный нацист из всех. Вы согласны с этим?

«Это правда, что у него было инстинктивное понимание власти, что делало его очень эффективным нацистом. Вам нравятся факты, сэр? Тогда вот вам факт о Рейнхардте Гейдрихе, который вы могли бы оценить. Его отец, Бруно, был учителем музыки, а до этого своего рода композитором. За десять лет до рождения сына Бруно Гейдрих написал оперу «Преступление Рейнхардта». Ах да, и вот еще факт. Гейдрих был убит по приказу Гиммлера».

— Вы не говорите.

— Я был следователем.

'Интересный.'

«Сейчас меня больше интересуют деньги, которые у меня отобрали, когда меня арестовали на Кубе. И лодка, которая была конфискована. Это часть цены за мою помощь. На самом деле, это была цена сделки, которую мы заключили в Ландсберге в обмен на то, что я врал французам, так что вы соглашаетесь только на то, на что уже согласились ваши люди. Я хочу, чтобы лодка была продана, а все деньги переведены на счет в швейцарском банке, как мы договорились. Я тоже хочу американский паспорт. А за доставку Эриха Мильке — двадцать пять тысяч долларов США.

"Это много.'

«Учитывая, что я собираюсь доставить заместителя главы аппарата госбезопасности Восточной Германии, я бы сказал, что это было дешево в два раза дороже».

— Филипп?

'Да сэр?'

— Цена, которую стоит заплатить, как вы думаете?

— Для Мильке? Да, сэр, я бы хотел. Я всегда так думал, с самого начала всей этой разведывательной работы.

— Потому что вы знаете, что я хочу, чтобы вы сыграли начальника манежа на шоу герра Гюнтера, не так ли?

'Нет, сэр.'

— Тогда, я полагаю, теперь ты это знаешь, а, Филип?

Шойер выглядел смущенным из-за того, что его поставили в такое положение. 'Да сэр.'

— Ты тоже, Джим.

Фрей приподнял брови, но все равно кивнул.

Я налил себе еще стакан шнапса.

'Почему нет?' — сказал Шеф. — Думаю, нам всем не помешало бы выпить. Ты не согласен, Фил?

'Да сэр. Я думаю, мы могли бы.

— Но не шнапс, а? Простите меня, герр Гюнтер. Я многим восхищаюсь в вашей стране. Но мы в ЦРУ не очень любим шнапс.

«Я думаю, довольно сложно проколоть такой маленький стакан».

— Разве ты не веришь? Шеф улыбнулся. 'Хм. Да, какое у вас чувство юмора, для немца.

Филип Шойер достал бутылку бурбона и три стакана.

— Вы уверены, что не попробуете ничего из этого, герр Гюнтер? — сказал Шеф. — Поднять тост за сделку с Айком. 'Почему нет?' Я сказал.

'Хороший человек. Мы еще сделаем из вас американца, сэр. Но именно это меня и беспокоило.


ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ: БЕРЛИН, 1954 ГОД

Большинство людей идут по жизни, накапливая имущество. Казалось, я прошел через то, что терял их или когда их у меня отбирали. Единственное, что у меня осталось с довоенных времен, — это сломанная шахматная фигура из кости — голова черного коня из набора шахмат Selenus. В последние дни Веймарской республики этот черный рыцарь постоянно использовался в Романском кафе, где я раз или два играл великого Эммануила Ласкера. Он был завсегдатаем кафе, пока в 1933 году нацисты не вынудили его и его брата навсегда покинуть Германию. Я все еще мог представить его сидящим на корточках над доской с сигаретами и сигарами и усами Дикого Запада. Щедрый до отказа, он давал чаевые или устраивал выставки для всех, кто интересовался; а в свой последний день в «Романском кафе» — он уехал в Москву, а потом в Нью-Йорк — Ласкер подарил всем, кто был там, чтобы попрощаться с ним, шахматную фигуру из лучшего набора кафе. У меня черный рыцарь. Учитывая то, как меня играли на протяжении многих лет, я иногда думаю, что черная пешка была бы более подходящей. С другой стороны, конь, даже сломленный, кажется внутренне более ценным, чем пешка, и, вероятно, поэтому я так старался сохранить его в одной беде за другой. Маленькая костяная основа оторвалась во время битвы за Кенигсберг и вскоре была утрачена; но каким-то образом голова лошади осталась у меня. Я мог бы назвать это своим талисманом, если бы не тот очевидный факт, что так или иначе мне не всегда везло. С другой стороны, я все еще был в игре, и иногда это все, что вам нужно. Все — абсолютно все — может произойти, пока вы остаетесь в игре. И в последнее время, словно для того, чтобы напомнить мне об этом факте, голова маленького черного рыцаря часто сжималась в моем кулаке, как мусульманин мог бы использовать набор четок, чтобы произнести девяносто девять имен Бога и приблизить его во время молитва. Только хотелось не ближе к Богу, а чего-то более земного. Свобода. Независимость. Самоуважение. Больше не быть чужой пешкой в игре, которая меня не интересовала. Конечно, это не так уж и много.

Полет в Берлин из Франкфурта на борту DC-7 занял чуть меньше часа. Со мной путешествовали Шойер, Фрей и третий человек — человек в очках с тяжелой оправой, который похитил меня в Геттингене: его звали Хамер. Перед зданием аэропорта в Темпельхофе нас ждал черный «Мерседес». Когда мы уезжали, Шойер указал на памятник берлинскому авиалайнеру 1948 года, занимавший центр Орлиной площади. Сделанный из бетона и более высокий, чем само здание аэропорта, памятник должен был представлять собой три воздушных коридора, которые использовались для доставки грузов во время советской блокады. Это было больше похоже на статую призрака из комиксов, с поднятыми руками, наклонившегося, чтобы кого-то напугать. И когда я оглянулся на аэропорт, меня больше интересовала судьба нацистского орла, венчавшего центральную стену здания аэропорта. В этом не могло быть никаких сомнений: орел был американизирован. Кто-то покрасил его голову в белый цвет, так что теперь он больше походил на американского белоголового орлана.

Мы ехали на запад, через американский сектор, который выглядел чистым и процветающим, с множеством витрин из зеркального стекла и яркими новыми кинотеатрами, где показывали последние голливудские фильмы: «Окно во двор», «На набережной» и «В случае убийства набирайте М». Инештрассе, рядом с университетом и новым

Здание Генри Форда выглядело почти так же, как и до войны. Много каштанов и ухоженные сады. Американские флаги, конечно, были новыми. Большой был на флагштоке перед Американским офицерским клубом в Харнак-Хаусе — бывшем гостевом доме знаменитого Института кайзера Вильгельма. Шойер с гордостью сообщил мне, что в клубе есть ресторан, салон красоты, парикмахерская и газетный киоск, и пообещал отвезти меня туда. Но почему-то я не думал, что кайзер это одобрит: он никогда не любил американцев.

Мы остановились на вилле дальше по улице от клуба. Из моего слухового окна сзади можно было увидеть небольшое озеро. Единственными звуками были птицы на деревьях и велосипедные звонки студентов, направлявшихся в Свободный университет Берлина и обратно, словно маленькие курьеры надежды для города, который мне было трудно снова полюбить, несмотря на мгновенное обслуживание, которое сопровождалось мою комнату в образе подобострастного лакея в белом камзоле, который предложил принести мне кофе и пончик. Я отказался от обоих и попросил бутылку шнапса и несколько сигарет. Хуже всего была музыка: из скрытых динамиков играла какая-то певица с медовым голосом, которая, казалось, следовала за мной из столовой, через холл и в библиотеку. Он не был особенно громким или навязчивым, но он был там, когда в этом не было необходимости. Я спросил об этом камердинера. Его звали Джордж, и он сказал мне, что певица — Элла Фитцджеральд, как будто с этим все в порядке.

Мебель выглядела родной для дома, так что все было в порядке, хотя кулер с водой в библиотеке казался каким-то неуместным, как и периодические отрыжки воздухом, проходившим сквозь воду, как чудовищная отрыжка. Это звучало как моя собственная совесть.

Ресторан Am Steinplatz находился на Уландштрассе, 197, к юго-западу от Тиргартена, и был построен еще до войны.

Ветхий внешний вид здания свидетельствовал о том, что ресторан был достаточно хорош, чтобы быть включенным в берлинский буклет армии США, а это означало, что это место было популярно среди американских офицеров и их немецких подруг. Там был бар со столовой, где подают популярные блюда американской и берлинской кухни. Мы вчетвером — я и трое Эми — заняли столик у окна в столовой. Официантка носила очки, а ее волосы были короче, чем казалось правильным, как будто они еще не отросли после какой-то личной катастрофы. Она была немкой, но сначала заговорила по-английски, как будто знала, что немногие берлинцы могут позволить себе такие цены в обширном меню. Мы заказали вино и обед. Зал был еще более или менее пуст, и мы знали, что Эриха Столлмахера там еще не было. Но он быстро заполнялся, пока не остался только один столик.

— Вероятно, он не придет, — сказал Фрей. 'Не в этот раз. Это всегда было моим опытом засад. Цель никогда не приходит с первого раза.

— Будем надеяться, что вы не ошиблись, — сказал Хамер. «Еда здесь такая чертовски вкусная, что я хочу вернуться. Несколько раз.'

Дождь бил в запотевшее окно ресторана. Пробка вылетела из бутылки вина. Офицеры за соседним столиком громко смеялись, как люди, которые привыкли смеяться на открытом воздухе, возможно, верхом на лошади, но никогда в маленьких берлинских ресторанчиках. Они даже чокнулись с большим размахом и шумом, чем требовалось. На кухне кто-то крикнул, что заказ готов. Я посмотрел на часы Шойера — мои еще были в бумажном пакете в Ландсберге. Было час тридцать.

— Может быть, я проверю бар, — сказал я.

— Хорошая идея, — сказал Шойер.

— Дай мне денег на сигареты, — сказал я ему. — Для вида.

Я прошел к бару, купил у бармена несколько английских сигарет и огляделся, пока он нашел мне зажигалку. Несколько мужчин играли в домино в маленькой уютной нише. Рядом с ними на полу лежала собака, периодически виляя хвостом. В углу сидел старик, потягивая пиво и читая вчерашний номер Die Zeit. Я быстро выпил шнапса со сдачей, закурил сигарету и вернулся в ресторан, когда кофе-машина завыла, как арктический ветер. Я сел, погасил сигарету, отпилил уголок недоеденного шницеля и сказал:

— Он там.

— Боже мой, — сказал Фрей. — Не верю.

'Вы уверены?' — спросил Хамер.

«Я никогда не забуду человека, который ударил меня».

— Думаешь, он тебя не узнал? — сказал Шойер.

'Нет я сказала. — Он в очках для чтения. И еще одна пара в его верхнем кармане. Я предполагаю, что у него длинный один глаз и короткий другой.

Настенные часы баварского вида пробили полчаса. За соседним столиком один из американцев оттолкнул стул тыльной стороной ноги. На твердом деревянном полу ресторана это звучало как барабанная дробь.

— Так что теперь? — спросил Хамер.

— Мы придерживаемся плана, — сказал Шойер. «Гюнтер последует за ним, а мы последуем за Гюнтером. Он знает этот город лучше любого из нас.

— Мне нужно больше денег, — сказал я. «Для метро или трамвая. А если я тебя потеряю, мне, возможно, придется вызвать такси обратно на Инештрассе.

— Вы нас не потеряете, — уверенно улыбнулся Хамер.

— Тем не менее, — сказал Шойер, — он прав. Он вручил мне несколько заметок и немного мелочи.

Я встал.

— Ты собираешься сидеть в баре? — спросил Фрей.

'Нет. Нет, если я не хочу, чтобы он узнал меня позже. Я собираюсь стоять снаружи и ждать его там.

'Под дождем?'

— Это общая идея. Тебе лучше держаться подальше от бара. Мы бы не хотели, чтобы он чувствовал, что он кому-то интересен».

— Вот, — сказал Фрей. — Можешь одолжить мою шляпу.

Я попробовал это. Шляпа была слишком велика, поэтому я вернул ее ему. — Держи, — сказал я. «Я буду стоять в дверном проеме на противоположной стороне дороги и смотреть оттуда».

Шойер убрал пятно конденсата с окна. — А мы будем наблюдать за вами отсюда.

Хамер посмотрел на мою недоеденную еду. — Вы, немцы, и так слишком много едите, — заметил он.

Игнорируя его, я сказал: «Я следую за ним. Не вы. Если вы думаете, что я потерял его, не паникуйте. Просто держи дистанцию. И не пытайся снова найти его для меня. Я знаю, что я делаю. Постарайтесь запомнить это. Раньше я зарабатывал на жизнь подобными вещами. Если он пойдет в другое здание, подожди снаружи, не следуй за мной. У него могут быть друзья, выглядывающие из окна.

— Удачи, — сказал Шойер.

— Удачи нам всем, — сказал я и допил содержимое своего бокала. Потом я вышел наружу.

Впервые за долгое время я почувствовал пружинистость в своих шагах. Дела начали налаживаться. Я не возражал против дождя в последнюю очередь. Это было хорошо на моем лице. Освежающий. Я занял позицию в дверях почерневшего от копоти здания напротив. Холодный дверной проем. Настоящая должность полицейского, и, дуя на ногти из-за отсутствия перчаток, я устроился у внутренней стены. Когда-то давно я жил не в пятидесяти-шестидесяти метрах от того места, где стоял, в квартире на Фазаненштрассе. Долгое жаркое лето 1938 года, когда вся Европа вздохнула с облегчением, потому что угроза войны была предотвращена. Во всяком случае, так мы и думали. Когда Генри Форд закончил говорить, что история — это ерунда, он также сказал, что большинство из нас предпочитает жить настоящим и не думать о прошлом. Или слова на этот счет. Но в Берлине прошлого было труднее избежать.

По лестнице здания спустился мужчина и попросил у меня сигарету. Я дал ему одну, и минуту или две мы разговаривали, но я все время одним глазом следил за двумя дверями Am Steinplatz. На противоположном конце Уландштрассе, недалеко от одноименной площади, находилась гостиница под названием «Штайнплац». Оба заведения принадлежали одним и тем же людям; к замешательству всех американцев, у них даже был один и тот же номер телефона. Замешательство всех американцев меня вполне устраивало.

Дождь прекратился, и выглянуло солнце, а через несколько минут и моя добыча. Он сделал паузу, посмотрел на проясняющееся небо и закурил трубку, что дало мне шанс еще раз хорошенько его разглядеть.

На нем было старое лоденское пальто и шляпа с гусиным пером на шелковой ленте, и с другой стороны улицы было слышно, как стучат гвозди в его ботинках. Он был полным и лысеющим, и теперь носил другую пару очков. Было, без сомнения, сильное сходство с Эрихом Мильке. Он тоже был примерно такого же роста. Он проверил свои мухи, как будто он был в туалете и пошел на юг, в сторону Кант-штрассе. После приличного перерыва я последовал за ним, положив руку на голову моего маленького рыцаря.

Я чувствовал себя даже лучше теперь, когда я шел один. Ну, почти один. Я огляделся и увидел двоих из них — Фрея и Хамера — примерно в тридцати метрах позади меня, на противоположных сторонах улицы. Я не мог видеть Шойера и решил, что он, вероятно, пошел за машиной, чтобы им не пришлось идти пешком, когда, в конце концов, мы выследим нашего человека до его логова. Американцы не любили гулять больше, чем пропускали еду. С тех пор, как я начал проводить с ними некоторое время, я заметил, что средний американец — если предположить, что эти мужчины были средними американцами — ест примерно в два раза больше, чем средний немец. Каждый день.

На Кант-штрассе мужчина свернул направо, в сторону Савиньи-плац; затем возле городской железной дороги поезд остановился на надземной станции над его головой, и он пустился рысью. Я тоже, и только что успел купить билет и сесть в поезд до того, как двери закрылись, и мы двинулись на северо-восток, к Старому Моабиту. Хамеру и Фрею не так повезло, и как только поезд тронулся, я мельком увидел, как они бегут вверх по лестнице на станцию Савиньи-Плац. Я мог бы тоже улыбнуться им, если бы то, что я делал, не казалось таким жизненно важным для моего собственного будущего и состояния.

Я сел и посмотрел прямо вперед и в окно. Снова сработала вся старая полицейская подготовка: способ следовать за человеком, не показывая себя. В основном речь шла о том, чтобы держаться на расстоянии и научиться следить за человеком, который был позади вас так же часто, как и перед вами; или, как сейчас, в соседнем вагоне. Я мог видеть его через соединительное окно, все еще читающего газету. Мне, конечно, стало легче. И мысль о том, что я был на высоте, делала конфуз, который, скорее всего, переживали Эми, еще более приятным. Шойер мне почти нравился, но Хамер и Фрей - другое дело. Я особенно не любил Хамера, хотя бы из-за его высокомерия и из-за того, что он, казалось, действительно не любил немцев. Ну, мы к этому привыкли. Но все равно раздражало.

Не двигая головой, я закатил глаза в сторону, как манекен чревовещателя. Мы въезжали на станцию Зоопарк, и я следил за газетой в соседнем вагоне, чтобы посмотреть, не сложилась ли она, но она оставалась вертикальной и оставалась такой на станциях в Тиргартене и Бельвю; но в Лертере он, наконец, упал, и читатель встал, чтобы выйти.

Он спустился по ступенькам и пошел на север, справа от него оказалась гавань Гумбольдта. Несколько шлюпок, пришвартованных вместе в одну большую флотилию, плавно скользили по стально-голубой воде британского сектора. По другую сторону той же гавани находился госпиталь Шарите и русский сектор. Вдалеке восточногерманские или, возможно, российские пограничники дежурили на контрольно-пропускном пункте на пересечении Инвалиденштрассе и канала. Но мы шли на север, по Хайде-штрассе, пока не пришли к французскому сектору, где свернули направо по Фенн-штрассе и вышли на треугольную площадь Веддинг-плац. Я остановился на мгновение, чтобы осмотреть руины церкви Данкес, где я женился на своей первой жене, а затем мельком увидел своего мужчину, когда он, наконец, сошел на землю в высоком здании на южной Шульцендорфер-штрассе, с видом на старый заброшенный пивоварня.

Движения на площади было мало или совсем не было. Почти такие же банкроты, как британцы, у французов было мало денег, чтобы тратить деньги на возрождение немецкого бизнеса в этом районе, не говоря уже о восстановлении церкви, построенной в благодарность за избавление их древнего смертельного врага, кайзера Вильгельма I, от попытки сделанный на его жизнь в 1878 году.

Я подошел к зданию на углу Шульцендорфер-штрассе и взглянул на Шосзе-штрассе. Здесь пограничный переход на Лизенштрассе был очень близко и, вероятно, по ту сторону стены пивоварни. Я посмотрел на имена на медных колокольчиках и понял, что Эрих Шталь был достаточно близок к Эриху Штальмахеру, чтобы наша тайная операция шла по плану.


ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ: БЕРЛИН, 1954 ГОД

Мы переехали в маленькую и очень ветхую конспиративную квартиру на Дрейзе-штрассе, к востоку от госпиталя Моабит, в британской зоне, которая, по словам Шойера, находилась настолько близко к квартире Столлмахера, насколько мы осмеливались добраться на данный момент, не раскрывая своей руки русским или если на то пошло, французы. Британцам сказали только, что мы держим под наблюдением подозреваемого в торговле на черном рынке.

План был прост: я, как берлинец, свяжусь с владельцем дома на Шульцендорферштрассе и предложу снять одну из нескольких пустующих квартир под девичьей фамилией жены. Владелец, адвокат на пенсии из Вильмерсдорфа, показал мне квартиру, которую он обставил сам, и внутри она была намного лучше, чем выглядела снаружи. Он объяснил, что зданием владела и управляла его жена Марта, пока в прошлом году она не погибла от взрыва бомбы во время посещения могилы своей матери в Ораниенбурге.

-- Говорили, что она ничего не знала, -- сказал герр Шурц. «Американская авиабомба в двести пятьдесят килограммов пролежала там почти десять лет, и никто этого не заметил. Могильщик в двадцати метрах копал и, должно быть, ударил его киркой.

— Очень плохо, — сказал я.

— Говорят, Ораниенбург полон неразорвавшихся боеприпасов. Почва там мягкая, видишь ли, под слоем твердого гравия.

Бомбы пробьют землю, но не гравий». Он пожал плечами, а затем покачал головой. — Очевидно, в Ораниенбурге было много целей.

Я кивнул. «Фабрика Хейнкеля. И фармацевтический завод. Не говоря уже о предполагаемом заводе по разработке атомной бомбы.

— Вы женаты, герр Хэндлозер?

— Нет, моя жена тоже умерла. У нее пневмония. Но она некоторое время болела, так что это не было таким большим потрясением, как то, что случилось с вашей женой.

Я подошел к окну и посмотрел на улицу.

«Это большая квартира для человека, живущего в одиночестве», — сказал Шурц.

«Я планирую нанять пару арендаторов, чтобы помочь мне с арендной платой», — сказал я. — Если ты не против. Какие-то джентльмены из американской библейской школы.

— Рад это слышать, — сказал Шурц. — Это то, что сейчас нужно всему французскому сектору. Еще американцы. Они единственные, у кого есть деньги. Кстати говоря.

Я пересчитал несколько банкнот в его жадной руке. Он дал мне связку ключей, и я вернулся в конспиративную квартиру на Дрейзе-штрассе.

«Что касается хозяина, — сказал я, — мы можем переехать завтра».

— Вы ничего не сказали ему ни о Штале, ни о Штальмахере, — сказал Шойер.

— Я сделал именно так, как ты мне сказал. Я даже не спросил о соседях. Что теперь происходит?

— Мы въезжаем и держим это место под пристальным наблюдением, — сказал Шойер. «Подождите, пока Эрих Мильке навестит своего отца, а затем поднимитесь наверх, чтобы представиться».

Фрай рассмеялся. «Здравствуйте, мы ваши новые соседи. Можем ли мы заинтересовать вас в переходе на Запад? Ты и твой старик.

— Что случилось с идеей сделать его вашим шпионом?

«Недостаточно рычагов воздействия. Наши политические хозяева хотят знать, что думает руководство Восточной Германии сейчас, а не через год. Поэтому мы хватаем его и отвозим обратно в Штаты, чтобы допросить.

— Вы забываете жену Мильке, Гертруду, не так ли? А разве у него сейчас нет сына? Откровенный? Он точно не захочет их оставлять.

«Мы вовсе их не забываем, — сказал Шойер. — Но я думаю, что Эрих будет. Судя по всему, что мы о нем знаем, он не из сентиментальных. Кроме того, он всегда может подать заявку, чтобы они приехали и на Запад. И не то чтобы стена мешала им прийти».

— А если он не захочет дезертировать?

«Ну, тогда это очень плохо».

— Вы его похитите?

— Это слово мы не используем, — сказал Шойер. «Конституция США допускает исключения в порядке государственной политики в отношении обычного судебного процесса экстрадиции. Но я сомневаюсь, что что-то из этого будет иметь значение. Как только он увидит нас четверых, он поймет, что игра окончена и что у него нет выбора.

— А когда ты его вернешь? Что тогда?'

Шойер усмехнулся. — Я даже не хочу об этом думать, пока он не будет у нас, Гюнтер. Мильке - большой белый кит для ЦРУ в Германии. Мы приземляем его, мы получаем достаточно масла, чтобы гореть в наших лампах, чтобы увидеть, что мы делаем в этой стране на долгие годы. Штази может никогда не оправиться от такого удара. Это может даже помочь нам выиграть холодную войну».

— Чертовски верно, — сказал Хамер. «Мильке — это вся гребаная игра в мяч. Этот ублюдок почти ничего не знает о планах коммунистов в Германии. Будут ли они вторгаться? Будут ли они держаться своей стороны забора? Как далеко они готовы зайти, чтобы удержать уже заработанный ярд? И насколько независимо от Москвы нынешнее руководство Восточной Германии?

Фрей дружески похлопал меня по плечу. «Гюнтер, старый приятель, — сказал он, — ты поможешь нам поймать этого ублюдка, ты готов на всю жизнь, слышишь? К тому времени, как Айк поблагодарит вас, мой немецкий друг, вы почувствуете себя более американцем, чем мы.

Хамер нахмурился. — Не думаешь ли ты, что Гюнтеру пора получить больше информации от своей подруги? Мильке приезжает на выходные? Он приходит в начале или в конце месяца? Мы могли бы неделями торчать в этой квартире, ожидая появления этого фрица.

Но Шойер покачал головой. — Нет, лучше оставить все как есть. Кроме того, я думаю, что Гюнтер уже испытал предел своей дружбы с этой дамой. Если он задаст ей еще вопросы о Мильке, она, скорее всего, начнет задаваться вопросом, кто его больше интересует, он или она. И я бы не хотел, чтобы она стала ревновать. Ревнивые женщины делают непредсказуемые вещи».

Он подошел к окну конспиративной квартиры, отдернул серо-белую сетку и выглянул наружу, когда по Бендлерштрассе к больнице мчалась машина скорой помощи, яростно звеня в колокольчике.

— Это мне напомнило, — сказал Шойер. Он повернулся, чтобы посмотреть на Фрея. — Вы связались с той машиной скорой помощи?

'Да.'

— Это не для нас. Шойер взглянул на меня. — Это для пакета.

— Ты имеешь в виду Мильке?

'Это верно. Но с этого момента мы никогда не используем это имя. Нет, пока он не окажется в частном крыле армейского госпиталя США в Лихтерфельде.

— Полагаю, вы дадите ему и тиопентал, — сказал я.

— Только если придется.

— Не похоже, чтобы это было нормировано, — сказал Фрей.

Хамер рассмеялся. — Во всяком случае, не для нас.

«Кстати, — сказал я, — не стесняйтесь заплатить мне в ближайшее время».

— Ты получишь свои паршивые деньги, — сказал Хамер.

— Я уже слышал это раньше. Я саркастически улыбнулась Хамеру, а затем посмотрела на Шойера. «Послушай, все, о чем я прошу, это чтобы я увидел письмо от швейцарского банка, который обращается с тобой как с еще одним номером. И все, что я хочу, это то, что принадлежит мне».

— А откуда это? — сказал Хамер.

— Не твое чертово дело. Но раз уж ты так вежливо спросил, Хамер, я выиграл в азартные игры. В Гаване. Вы можете заплатить мне двадцать пять тысяч в качестве бонуса, если и когда соберете посылку.

'Играть в азартные игры. Да, конечно.'

«Когда меня арестовали на Кубе, у меня была квитанция, подтверждающая это».

«Так же поступали и эсэсовцы, когда грабили евреев, — сказал Хамер.

— Если вы предполагаете, что именно так я получил свои деньги, вы ошибаетесь. Как ты ошибаешься почти во всем, Хамер.

— Вы получите свои деньги, — сказал Шойер. «Не беспокойтесь об этом. Все в руках.

Я кивнула не потому, что поверила ему, а потому, что хотела, чтобы он поверил, что деньги — это то, что мотивирует меня сейчас, когда это не так. Уже нет. Я сжал черного коня в кармане брюк и решил повторить его действия на шахматной доске. Двигаться наискось на одну клетку в сторону, прежде чем прыгнуть на две клетки вперед. В закрытом положении, что еще я мог сделать?


ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ: БЕРЛИН, 1954 ГОД

На следующий день, собрав наши сумки и чемоданы — мой был самым маленьким, — мы приготовились покинуть пансион на Дрейзе-штрассе и переехать в квартиру на Шульцендорфер-штрассе. Никто из нас не сожалел о том, что ушел оттуда. У хозяйки было несколько кошек, и они не очень-то любили мочиться на улице; даже с открытыми окнами здесь пахло домом престарелых. Мы заполнили новоявленный фургон «Фольксваген» собой, нашим багажом и снаряжением. Шойер вел машину, а я сидел на пассажирском сиденье и указывал дорогу, а Хамер и Фрай катались сзади с сумками, громко жалуясь. На некотором расстоянии за ней следовала машина скорой помощи, в которой находилось то, что Шойер назвал «охраной» — мускулы ЦРУ с оружием и коротковолновыми радиостанциями. По плану Шойера, машина скорой помощи должна была припарковаться недалеко от Шульцендорферштрассе, и, когда пришло время, эти люди были готовы помочь нам схватить Эриха Мильке.

Я сказал Шойеру ехать на север по Перлебергер-штрассе, намереваясь пересечь канал по Феннбрюкке, но старое здание на углу Кицовштрассе рухнуло поперек дороги, и местная полиция и пожарная команда вынудили нас ехать на юг по Хайде. Штрассе.

— Нам лучше не переходить канал по Инвалиденштрассе, — сказал я Шойеру. — По очевидным причинам.

Инвалиденштрассе на восточной стороне канала принадлежала ГДР, и новый транспортер с американцами, не говоря уже о машине скорой помощи, набитой вооруженными людьми, наверняка привлек бы нежелательное внимание Грепо.

— Идите на запад по Инвалиденштрассе, пока не окажетесь на Старом Моабите, а потом прямо по Ратеноверштрассе. Придется пересечь канал по мосту Форер. Если он все еще там. Прошло некоторое время с тех пор, как я был на этом пути. Каждый раз, когда я приезжаю в Берлин, он выглядит не так, как в последний раз, когда я был здесь».

— крикнул Шойер двоим сзади. «Вот почему Гюнтер занимает место», — сказал он. — Чтобы он мог сказать нам, куда идти.

— Я знаю, куда бы я хотел сказать ему, чтобы он направлялся, — проворчал Хамер.

Шойер ухмыльнулся мне. — Ты ему не нравишься, — сказал он.

— Ничего, — сказал я. — Я чувствую к нему то же самое.

На Rathenower мы проехали мимо большого мрачного здания в форме звезды слева от нас.

'Что это такое?' он спросил.

— Моабитская тюрьма, — сказал я.

— А другое здание?

Он имел в виду большое полуразрушенное здание к северу от тюрьмы, огромную крепость здания, которое тянулось на запад вдоль Турмштрассе почти на сотню метров.

'Что?' Я улыбнулась. -- Вот тут-то и началась вся эта паршивая история. Это Центральный уголовный суд. В мае 1931 года по всей улице были припаркованы полицейские машины. И копы повсюду, внутри и снаружи здания. Нацистских штурмовиков собрались. Их было несколько тысяч. Может быть, больше. И газетчики столпились у больших дверей подъезда».

— Идет важный судебный процесс, да?

«Испытание во дворце танца Эдема», — сказал я. — Вообще-то это было обычное дело. Четверо нацистов пытались убить нескольких коммунистов в танцевальном зале. В 1931 году это было почти повседневным явлением. Нет, именно свидетель обвинения сделал дело столь примечательным, и именно поэтому на месте происшествия было так много копов и нацистов. Свидетелем был Адольф Гитлер, и адвокат обвинения хотел показать, что Гитлер был злобной силой, стоящей за такого рода насилием нацистов над коммунистами. Гитлер всегда публично подтверждал свою приверженность закону и порядку, и обвинение хотело доказать, что это ложь. Итак, Гитлера вызвали для дачи показаний».

'Вы были там?'

'Да. Но меня больше интересовали четверо подсудимых и то, что они могли сказать о другом убийстве, которое я расследовал. Но я его видел, да. Кто знал, что это будет единственный случай, когда Гитлеру придется отвечать за свои преступления перед судом? Он явился в суд в синем костюме и несколько минут изображал добропорядочного законопослушного гражданина. Но постепенно, по мере продолжения допроса, он начал противоречить самому себе, а затем и выходить из себя. Он утверждал, что СА было запрещено совершать или провоцировать любое насилие. Многие его ответы даже вызвали смех в зрительской галерее. И, наконец, после почти четырех часов дачи показаний Гитлер потерял самообладание и начал разглагольствовать в адрес допрашивавшего его адвоката. Который оказался евреем.

«Теперь по немецкому законодательству присяга дается после дачи показаний, а не до. И когда Гитлер поклялся в правдивости своих показаний — что он использовал законные, демократические методы для обретения политической власти — мало кто ему поверил. Я знаю, что нет. Для любого, кто был там, было ясно, что Гитлер был абсолютно замешан в насилии СА, и я полагаю, вы могли бы сказать, что это была минута, когда я точно осознал, что никогда не смогу быть нацистом и следовать такому очевидному лжецу, как Гитлер».

— Так что же вы имели в виду, когда сказали, что здесь началась история?

«История Мильке. Вернее, моя история с Мильке. Если бы я не явился в тот день в Центральный уголовный суд, я, возможно, не счел бы целесообразным через пару недель отправиться в тюрьму Тегель, чтобы допросить одного из четырех подсудимых СА. И если бы я не поехал в тот день в Тегель, я бы никогда не увидел, как солдаты СА вышли из бара в Шарлоттенбурге и последовали за ними. В таком случае я бы никогда не увидел Эриха Мильке и не спас ему жизнь. Это то, что я имею в виду.'

«Учитывая все, что произошло потом, — сказал Хамер, — нам всем было бы намного лучше, если бы вы просто позволили его убить».

— Но это означало бы, что я никогда не имел бы удовольствия познакомиться с вами, агент Хамер, — сказал я.

— Меньше «агента», Гюнтер, — сказал Шойер. — С этого момента мы все просто джентльмены, хорошо?

— Сюда входит герр Хамер?

«Продолжай меня оседлать, Гюнтер, высокомерный немецкий ублюдок, — сказал Хамер, — и посмотри, куда это тебя приведет. Я почти надеюсь, что Эрих Мильке не придет. Просто чтобы уменьшить тебя на размер или два. Не говоря уже об удовольствии увидеть, как у вас не хватает двадцати пяти тысяч баксов.

— Он придет, — сказал я.

— Откуда вы это знаете? — сказал Хамер.

— Потому что он любит своего отца, конечно. Я не ожидал, что ты поймешь что-то подобное, Хамер. Тебе нужно знать, кто твой отец, чтобы любить его.

— Хамер, — сказал Шойер. — Я приказываю тебе не отвечать на это. А Гюнтер? Достаточно.' Он указал на дорогу впереди. 'Где сейчас?'

— Налево на Китцов-штрассе, а потом прямо на Путлиц-штрассе.

Мы ехали на запад по кольцевой дороге справа от нас, не отставая от маленького красно-желтого поезда, который с грохотом мчался к станции Путлицштрассе, двигаясь вдоль зеленой обочины и заросшей колеи, как два бильярдных мяча. Станция из красного кирпича с высоким арочным окном и башней больше походила на средневековую аббатство, чем на конечную станцию.

Быстро приближались сумерки, и под слабым зеленоватым взглядом богомолов уличных фонарей Фохерер Брюхе мы въехали в Веддинг. С его текстильными фабриками, пивоварнями и крупными заводами по производству электроники. Бранд когда-то был промышленным центром Берлина и оплотом коммунистов. Еще в 1930 году сорок три процента избирателей Веддинга, многие из которых вскоре стали безработными из-за Великой депрессии, проголосовали за КПГ. Когда-то это был один из самых переполненных безирков в Берлине; теперь, когда быстро приближались длинные зимние ночи и не было никаких признаков экономического возрождения, наступившего в американском секторе, Веддинг выглядел почти безлюдным, как будто все было увезено на корабли завоевателей. По правде говоря, Берлин всегда ложился спать рано, особенно зимой, но никогда не поздно вечером.

Шойер возбужденно стучал по рулю, поворачивая нас на Трифтштрассе. «Не могу поверить, что мы действительно поймаем этого парня», — сказал он. «Мы собираемся получить Мильке».

— Бля, да, — сказал Фрей и громко завопил.

Все трое звучали как баскетбольная команда, пытающаяся собраться перед важной игрой.

— Если бы вы только знали, Гюнтер, — сказал Шойер, — на что способен этот парень. Он любит мучить людей сам. Вы знали это?

Я покачал головой.

«Лес Бауэр, — продолжал Шойер, — член партии с 1932 года, он был арестован в 1950 году, и Мильке избил его, как собаку. Русские приговорили Бауэра к смертной казни, и единственная причина, по которой он до сих пор жив, — это смерть Сталина. И Курт Мюллер, глава КПГ в Нижней Саксонии: Штази заманили его в Восточный Берлин на партийное собрание, а затем обвинили в том, что он троцкист. Мильке пытала и его. Бедняга Мюллер провел последние четыре года в одиночной камере в собственной тюрьме Штази в Галле. Красный Бык они называют это. И вы не хотите знать, что Мильке сделала с агентами ЦРУ, которых они поймали. Мильке настоящий гестаповец. Говорят, у него в кабинете стоит бюст Феликса Дзержинского. Ты знаешь? Первый начальник большевистской охранки. Поверьте мне, этот парень Мильке делает вашего друга Гейдриха дилетантом. Если мы получим Мильке, мы сможем вывести из строя всю Штази.

Я слышал это — или что-то подобное — раньше, и мне было все равно. Это была их война, не моя. Вероятно, Штази думала, что «фашисты» ЦРУ были такими же плохими.

Когда мы приблизились к концу Трифтштрассе, я сказал Шойеру повернуть направо на Мюллерштрассе.

«Впереди — Wedding Platz», — сказал я.

Подойдя к многоквартирному дому на углу Шульценштрассе, Хамер, стоя на коленях позади нас, сказал: «Что за помойка. Я не могу себе представить, почему кто-то захочет поменять коттедж в Шенвальде на проживание здесь.

Шойер, который сам был в квартире, сказал: «На самом деле внутри не так уж и плохо».

— Ну, я не понимаю.

Я пожал плечами. — Это потому, что ты не берлинец, Хамер. Отец Эриха Мильке всю свою жизнь жил в этом районе и его окрестностях. Это в кости. Например, верность племени или банде. Для такого старого берлинского коммуниста, как Штальмахер, это центр немецкого коммунизма. Не штаб-квартира полиции в Восточном Берлине. И я совсем не удивлюсь, если у него есть старые друзья, которые живут на этих самых улицах. Это большое дело для берлинцев. Сообщество. Я не ожидаю, что вы получите так много там, откуда вы родом. Вы должны доверять своим соседям, чтобы вести себя по-соседски».

Шойер остановил фургон и повернулся на своем сиденье. В нескольких метрах остановилась машина скорой помощи с нашей охраной.

— Хорошо, слушайте, — сказал Шойер. — Это засада. И мы могли бы побыть здесь какое-то время, пока не появится Эрих-младший. Компанию никто не упоминает. Опять же, не должно быть ни названий компаний, ни языка компании. И никто не использует ненормативную лексику. Отныне мы члены американской библейской школы. И первое, что мы вытаскиваем из этого фургона — коробку с библиями. Хорошо. Пойдем и возьмем этого ублюдка.

Но когда мы вошли в здание и гурьбой поднялись по каменной лестнице, я почти надеялся, что Эрих Мильке вообще не придет и что все останется, как прежде. Мое сердце теперь сильно билось. Было ли это просто попытка подняться на два лестничных пролета с коробкой библий в руках или что-то еще? В своем воображении я уже видел сцену, которая нам предстояла, и почувствовал укол сожаления. Я сказал себе, что если бы я остался на Кубе, то никогда бы не попал в руки ЦРУ и всего этого можно было бы избежать. Что даже сейчас я мог бы читать книгу в своей квартире на Малеконе или наслаждаться удовольствиями, которые предстояло испытать в теле Омары в Каса Марина. Был ли мистер Грин все еще там, жонглируя грудями? Иногда мы просто не знаем, когда нам хорошо. И впервые за долгое время я задумался о бедняжке Мельбе Маррон, маленькой бунтарке, которая застрелила матроса на моей лодке. Она была в американской тюрьме? Ради нее я на это надеялся. Или она вернулась в Гавану и оказалась во власти коррумпированной местной полиции, как и опасалась? В таком случае она вполне может быть мертва.

Что я здесь делал?

«Почему ты должен был предлагать Библии?» Хамер громко хмыкнул, ставя коробку, которую нес, на лестничную площадку перед дверью квартиры на первом этаже. Он посмотрел на дверь с явным неудовольствием. — Ты уверен насчет этого места, Гюнтер? Я видел трущобы покрасивее, чем это место.

— Вообще-то, — сказал я, — из окна гостиной открывается прекрасный вид на газовый завод.

Но в моем воображении я видел только сотрудников ЦРУ, окружавших Мильке, когда он приехал навестить своего отца, и слышал только их рычание и удовольствие, когда они запихнули его в квартиру, застегнули наручники на запястьях, надели на голову брезентовый мешок и сбили его с ног. пол. Может быть, они будут пинать и оскорблять его так же, как пинали и оскорбляли меня, пока что-то во мне не сломалось, как они и хотели. И я понял, что наконец стал тем, что ненавидел; что я пересек невидимую черту порядочности и чести: я вот-вот стану фашистом, которого всегда ненавидел.

— Хватит жаловаться, — сказал Шойер, с тревогой глядя вверх по лестнице на лестничную площадку, где, как он полагал, находилась квартира Эриха Столлмахера.

Я нашел связку ключей, которую дал мне домовладелец, и вставил один из них в крепкий замок Дома. Ключ повернулся, и я толкнул тяжелую серую дверь. Когда мы вошли в квартиру, нам в нос ударил сильный запах полироли для пола. Я подождал в просторном коридоре, пока последний из амисов не оказался внутри, а затем закрыл дверь. Затем я осторожно запер его.

— Какого хрена? В голосе агента Хамера слышалась дрожь.

Агент Шойер повернулся к запертой двери и был сбит с ног ударом пистолета Макарова по затылку.

Агент Фрей уже был в наручниках. Лицо его было бледным и озабоченным.

В квартире нас ждало шестеро. На них были дешевые серые костюмы, темные рубашки и галстуки. Все они были вооружены пистолетами — советскими автоматами с дешевой пластиковой рукояткой, но от этого не менее смертоносными. Их лица были бесстрастны, как будто они тоже были сделаны из дешевой российской пластмассы, произведенной в больших количествах на какой-то украденной из Германии фабрике, а затем вновь собранной на восточном берегу Волги. Такие же холодные, как эта река, были их серо-голубые глаза, и на мгновение я увидел в них себя: полицейские, исполняющие свой долг; не получая удовольствия от этих арестов, но справляясь с ними быстро и с эффективностью хорошо обученных профессионалов.

Трое американцев могли бы что-то сказать, но рты у них уже были заткнуты тряпкой и заклеены наглухо, так что мне оставалось только упрекнуть меня своими слезящимися глазами, хотя они были от этого не менее горькими.

Я бы тоже мог что-то сказать, если бы не тот факт, что людей в наручниках уже вели вниз по лестнице — каждого между двумя сотрудниками Штази, как будто их вели на расстрел. Если бы я заговорил с ними, я мог бы рассказать о месяцах плохого обращения, которое я перенес от их рук, не говоря уже о моем желании быть вне их контроля и влияния, но это вряд ли казалось уместным или, если уж на то пошло, соразмерным тому, что Я бы сейчас нанес на них. Я мог бы даже упомянуть кое-что о безоговорочном убеждении всех американцев в том, что право на их стороне — даже когда они поступают неправильно — и о раздражении, которое испытывает остальной мир, когда их судят с их стороны; но это было бы преувеличением с моей стороны. Не то чтобы я не хотел, чтобы меня судили — для немца пятидесятых это было, пожалуй, неизбежно. Просто я не хотел быть благодарным за то, что амис должны были сделать для нас, когда мне и многим другим немцам было совершенно ясно, что на самом деле они сделали это для себя. И разве они не предназначали нечто подобное для самого Мильке?

'Где он?' — спросил я одного из сотрудников Штази.

— Если вы имеете в виду товарища генерала, — сказал мужчина, — он ждет снаружи.

Я последовал за ними из квартиры и спустился вниз, гадая, как они собираются поступить с охранниками в машине скорой помощи ЦРУ; или они уже имели дело с ними? Но не дойдя до первого этажа, мы прошли через дверь, ведущую из задней части здания, и спустились по пожарной лестнице во двор размером с теннисный корт, окруженный со всех четырех сторон высокими черными многоквартирными домами. большинство из них заброшены.

Мы пересекли двор и в меркнущем свете прошли через низкую деревянную дверь в стене старой пивоварни Шульцендорфер. Под ногами булыжники рыхлые, местами большие выбоины, заполненные водой. Луна рябила в одном из них, как потерянная серебряная монета. Трое американцев не сопротивлялись и, на мой опытный взгляд, уже как будто приобрели уступчивую манеру поведения военнопленных, с опущенными головами и тяжелыми спотыкающимися шагами. Небольшой приток реки Шпрее обозначал край сужающегося двора. В его южной части стояло здание с выбитыми грязными окнами и бурьяном на крыше; На кирпичной кладке была выцветшая реклама зубной пасты «Хлородонт». Мне бы понадобился целый тюбик этой штуки, чтобы избавиться от неприятного привкуса во рту. В слове «Зуб» была дверь, которую открыл один из сотрудников Штази. Мы вошли в здание, в котором пахло сыростью и, возможно, чем-то похуже. Подойдя к одному из грязных окон, бригадир внимательно выглянул на улицу.

Он осторожно подождал почти пять минут и, взглянув на часы, достал фонарик и направил его на здание напротив. Почти сразу же на его сигнал ответили три короткие вспышки маленького зеленого огонька, и через улицу открылась дверь. Троих американских заключенных перегнали, и только когда я высунул голову из двери, я понял, что мы находимся на Лизенштрассе, а здание на противоположной стороне улицы находится в русском секторе.

Когда последнего из трех американцев толкнули через дорогу во всепоглощающей тьме и вошли в здание, я увидел дородную фигуру, стоящую в дверном проеме. Он посмотрел вверх и вниз по улице, а затем помахал мне.

— Пойдем, — сказал он. 'Иди скорей.'

Это был Эрих Мильке.


ГЛАВА СОРОК: БЕРЛИН, 1954 ГОД

Он был ниже, чем я помнил, и к тому же коренастее; могучий мужчина, крепко стоящий на ногах, с видом боксера. Волосы у него были короткие и редкие, как и рот, который попытался изобразить улыбку, только получилось что-то сардоническое, или как там это называется, когда человек может смеяться над вещами, которых другие люди не находят в себе. как минимум забавно.

— Пойдем, — повторил он. 'Все в порядке. Тебе ничего не угрожает.

Голос был более низким и хриплым, чем я помнил. Но акцент остался прежним: необразованный и свирепый берлинец. Я не придал большого значения шансам трех американцев, когда их допрашивал этот человек.

Я смотрел в обе стороны на Лизенштрассе. Скорой помощи ЦРУ нигде не было видно, и, вероятно, пройдет несколько часов, прежде чем они поймут, что группу агентов, которых они должны были охранять, похитили прямо у них под носом. Я должен был признать, что операция Штази была аккуратной, как свежеснесенное яйцо. Правда, это был мой собственный план, но идея Мильке заключалась в том, чтобы предоставить ЦРУ настоящего восточногерманского пограничника, похожего на его собственного отца, чтобы оно последовало за ним и привело их в квартиру на Шульцендорферштрассе, где группа похитителей Штази должна была ждать.

Улица была свободна, но в темноте я все еще не решался перейти ее.

В голосе Мильке прозвучало легкое нетерпение. Мы, берлинцы, можем быть нетерпеливы с новорожденным ребенком. — Пошли, Гюнтер, — сказал он. — Если бы вам было чего бояться меня, вы были бы в наручниках, как эти три фашиста. Или мертв.

И, узнав правду об этом, я перешел улицу.

Мильке был одет в темно-синий костюм, который казался гораздо лучшего качества, чем костюмы, которые носили его люди. Конечно, его обувь была дороже. Они выглядели сделанными вручную. Темно-синий вязаный галстук отлично смотрится на светло-голубой рубашке. Его плащ, вероятно, был британским.

Он стоял в дверях старого цветочного магазина. Окна были заколочены, но на полу, усыпанном битым стеклом, горел фонарь, давший достаточно света, чтобы увидеть вазы с окаменевшими цветами или вовсе без цветов. Через открытую дверь позади магазина был двор, а в конце двора был припаркован простой серый фургон, в котором, как я полагал, уже находились трое американских агентов. В магазине пахло сорняками и кошачьей мочой — немного похоже на пансион, который мы освободили ранее. Мильке закрыл дверь и надел кожаную кепку, которая придавала его внешности подобающую пролетарскую нотку. Хотя там был большой тяжелый замок, он не запирал дверь, за что я ему благодарен. Он был моложе меня и, вероятно, вооружен, и я бы не стал пробиваться оттуда.

Мы сели на пару старинных деревянных стульев, принадлежавших старому церковному залу.

— Мне нравится ваш кабинет, — сказал я.

— Это очень удобно для французского сектора, — сказал он. «Охраны здесь почти нет, и это идеальное место, чтобы скользить туда-сюда между нашим и их секторами, и никто об этом не знает. Но как ни странно, я помню, как в детстве заходил в этот цветочный магазин».

— Ты никогда не казался мне романтиком.

Он покачал головой. «Вдоль улицы есть кладбище. Там похоронен один из родственников моего старика. Не спрашивайте меня, кто. Я не могу вспомнить.

Он достал пачку «Рот-Хенделя» и предложил мне.

«Я сам не курю, — сказал он. — Но я подумал, что ваши нервы могут быть сданы.

— Очень заботливо с твоей стороны.

— Держите пакет.

Я вытащил немного табака из дымящегося конца сигареты и крепко зажал его между большим и указательным пальцами, как делают, когда тебе не очень нравится вкус. Я этого не делал, но дым есть дым.

'Что с ними будет? Три амиса?

— Ты действительно заботишься о них?

— К моему удивлению, да. Я пожал плечами. — Можешь называть это нечистой совестью, если хочешь.

Он пожал плечами. — Им придется нелегко, пока мы выясняем, что им известно. Но в конце концов мы обменяем их на некоторых из наших людей. Они слишком ценны, чтобы отправлять их на гильотину, если вы об этом думали.

— Ты ведь не делаешь этого до сих пор?

«Гильотина? Почему бы и нет? Это быстро». Он жестоко усмехнулся. "Пуля - это своего рода утешение для наших врагов государства. Но это намного быстрее, чем электрический стул. В прошлом году Этель Розенберг умерла за двадцать минут. Говорят, ее голова загорелась до того, как она умерла. Так скажи мне, что гуманнее? Две секунды, чтобы топор упал? Или двадцать минут в кресле Синг-Синг? Он снова покачал головой. — Но нет. Ваши три американца. Они не будут ждать поставки хлеба.

Увидев мое недоумение, он добавил:

«Чтобы не вызывать чрезмерную тревогу у наших граждан, мы отправляем наш падающий топор по ГДР в хлебном фургоне из пекарни в Галле. Хлеб из цельной зерна. Это лучше для вас.

— Тот же старый Эрих. У тебя всегда было странное чувство юмора. Помню, однажды в поезде на Дрезден я чуть не умер со смеху».

— Я думаю, ты смеялся последним по этому поводу. Я был впечатлен тем, как вы справились с делами. Его было нелегко убить, этого русского. Но меня больше впечатлило то, как ты потом со всем справился. Как ты отдал эти деньги Элизабет. Честно говоря, пока я не получил твое письмо, я понятия не имел, что ты и она когда-либо были настолько дружны. В любом случае, я подозреваю, что большинство мужчин оставили бы деньги себе.

— И это заставило меня задуматься, — сказала Мильке. «Я спросил себя, что за мужчина мог бы сделать такое? Очевидно, человек, который не был предсказуемым фашистом, каким я его считал. Человек скрытых качеств. Человек, который может быть мне даже полезен. Вы бы этого не знали, но три или четыре года назад я действительно пытался связаться с вами, Гюнтер. Чтобы сделать работу для меня. И я обнаружил, что ты исчез. Я даже слышал, что ты уехал в Южную Америку, как и все остальные нацистские ублюдки. Поэтому, когда Элизабет появилась в моем офисе в Хоэншонхаузене с вашим письмом, я был очень приятно удивлен. Но еще больше удивился, когда прочитал письмо; и чистой дерзостью вашего предложения. Если можно так сказать, это была настоящая хитрость шпиона, и я вам благодарен за то, что ей это удалось. И притом прямо под носом у американцев. Это почти лучшая часть. Они тебе этого в спешке не простят.

Я ничего не говорил. Мне было нечего сказать, поэтому я затянулся сигаретой и стал ждать конца. Эта часть была еще не решена. Что бы он сделал? Выполнить свою часть сделки, как он обещал в своем письме ко мне? Или обмануть меня, как раньше? А что еще я действительно заслужил? Я, человек, который только что предал троих других мужчин.

— Конечно, именно благодаря Элизабет я понял, что могу доверять тебе, Гюнтер. Если бы вы действительно были креатурой американцев, вы бы сказали им, где она живет, и они бы поставили ее под наблюдение. С целью сжечь меня.

— Горит?

— Так мы называем это, когда ты даешь кому-то — кому-то из разведывательных кругов — понять, что знаешь о них все и что вся их жизнь пошла прахом. Сжигание. Или, если на то пошло, когда вы не даете им знать.

— Ну, тогда, я думаю, тебя уже пытались сжечь.

Кое-что из того, что я сейчас сказал, я уже рассказал ему в письме, которое доставила Элизабет: как ЦРУ научило меня продавать французскому SDECE идею о том, что Мильке был сначала шпионом нацистов, а затем шпионом ЦРУ, в то же время заставляя их предположить, что я мог бы опознать французского предателя по имени Эдгар де Будель, который работал на Вьетминь в Индокитае. Но в основном я говорил ему снова, чтобы получить ответы на несколько моих собственных вопросов.

— У амисов была идея, что в основе французской разведки находится коммунистический шпион, и что он может быть более склонен поверить тому, что я им рассказал о том, что вы играете за обе стороны, поскольку я оказался надежным в идентификации Эдгара де Буделя, когда он вернулся во Фридланд. как репатриант из советского лагеря для военнопленных».

— Но амис отказались от этой идеи, когда ты сказал им, что, по-твоему, нашел способ заполучить меня лично, — сказала Мильке. 'Это правильно?'

Я кивнул. — Что, вероятно, не повредит вашей репутации.

— Будем надеяться, а?

«Есть ли шпион во главе французской разведки?»

— Несколько, — признал Мильке. — С тем же успехом вы могли бы спросить, есть ли во Франции коммунисты. Или если Эдгар де Будель действительно сражался за немецкие СС, а затем за Вьетминь.

— А он?

'О, да. И обидно, что американцы должны были рассказать о нем французам сейчас. Кто-то из GVL — новой разведывательной организации Гелена — должно быть, сказал им. Видите ли, у нас была сделка с ГВЛ и канцлером Аденауэром. Что правительство Германии позволит Эдгару де Буделю вернуться в Германию в обмен на разрешение вернуться одному из наших. Это так: у де Буделя неоперабельный рак. Но бедняга хочет умереть в родной Франции, и это, казалось, лучший способ сделать это. Провести его обратно в Германию в рамках репатриации военнопленных, а затем во Францию без возражений.

— Между ЦРУ и ГВЛ Гелена не так уж много любви, — сказал я.

— Похоже, нет.

«Немецкий сын, похоже, отвернулся от своего отца-американца».

'Да, в самом деле.' — сказала Мильке. — Странно, но вы с Элизабет почти единственные люди, которые вообще знают о моем собственном отце. Так что это был настоящий гениальный ход, друг мой. Потому что так уж вышло, что многое из того, что вы себе представляли, может быть правдой. Мы действительно больше не видимся».

— Он живет на Востоке?

«В Потсдаме. Но он всегда жалуется. Странно, что твое предложение о его возвращении жить в Западный Берлин так близко к истине. Но тогда ты берлинец. Вы знаете, как обстоят дела. «У меня нет друзей в Потсдаме, — говорит он. Это всегда большая жалоба. «Послушай, папа, — говорю я, — ничто не мешает тебе отправиться в Западный Берлин, повидать своих товарищей и вернуться домой». Между прочим, товарищи — его товарищи — думали, что я умер. Это то, что я сказал им сказать Па еще в 1937 году. Я говорю: «Видите спокойно своих друзей на Западе и живите спокойно на Востоке. Там нет стены или чего-то в этом роде». Конечно, поскольку внутренняя граница была закрыта, он начал подозревать, что то же самое произойдет и здесь, в Берлине. Что он окажется в ловушке не на той стороне. Мильке вздохнула. — И есть другие причины. Причины отца и сына. Твой старик еще жив?

'Нет.'

— Вы ладили с ним, когда он был?

'Нет.' Я грустно улыбнулась. — Мы так и не научились.

— Тогда ты знаешь, на что это похоже. Мой отец — очень старомодный немецкий коммунист, и, поверь мне, они самые худшие. На его долю повлияла прошлогодняя забастовка рабочих. Большинство из них — возмутители спокойствия. ... Некоторые из них были контрреволюционерами. Некоторые из них были провокаторами из ЦРУ.

Я бросил сигарету на землю и собирался оставить ее там, но Мильке растер ее каблуком своего самодельного башмака, как если бы это была голова контрреволюционера.

— Поскольку мы честны друг с другом, — сказал он. — Я кое-чего не понимаю.

'Вперед, продолжать.'

«Зачем ты это сделал. Почему ты предал их. Мне. Вы не больше коммунист, чем вы были нацистом. Итак, почему?

— Вы уже задавали мне подобный вопрос, не помните?

— О, я помню. Тогда я тоже этого не понимал.

«Можно сказать, что, проведя шесть месяцев в одной американской тюрьме за другой, я возненавидел их. Вы могли бы так сказать, но это было бы неправдой. Конечно, лучшая ложь содержит долю правды, так что это не совсем ложь. Тогда вы можете сказать, что я не разделяю их взглядов на мир, и это не будет совсем неправдой. В некотором смысле я восхищаюсь ими, но мне также не нравится то, что они никогда не соответствуют своим собственным идеалам. Я думаю, Эми могли бы понравиться мне намного больше, если бы они были такими, как все. Можно было бы простить их больше. Но они проповедуют великолепие своей гребаной демократии и непреходящую силу своих конституционных свобод, в то же время пытаясь трахнуть вашу жену и украсть ваши часы. Когда я был ментом, мы давали людям, от которых ожидали большего, более строгие сроки, когда они оказывались жуликами. Юристы, полицейские, политики, ответственные лица. Американцы такие же. Это мошенники, которым лучше знать.

— Но вы также можете сказать, что я устал от всего этого проклятого дела. Двадцать лет я был вынужден работать на людей, которые мне не нравились. Гейдрих. СД. Нацисты. ЦИК. Пероны. Мафия. Кубинская тайная полиция. Французский. ЦРУ. Все, чего я хочу, это читать газету и играть в шахматы».

— Но откуда ты знаешь, что я не собираюсь заставлять тебя работать на меня? Мильке усмехнулась. «Поскольку вы отправили мне это письмо, вы уже на полпути к работе на Штази».

— Я не буду работать на тебя, Эрих, не больше, чем на них. Если ты заставишь меня, я найду способ предать тебя.

— А если я пригрозю вам расстрелом? Или отправить в тюрьму ждать доставки цельнозернового хлеба? Что тогда?'

«Я задавал себе этот вопрос. Предположим, сказал я, что он угрожает убить вас, если вы не будете работать на Штази? Ну, я решил, что лучше погибну от рук своих соотечественников, чем разбогатею на чужих деньгах. Я не жду, что ты это поймешь, Эрих. Но это так. Так что вперед, делайте все, что в ваших силах».

'Конечно понимаю.' Мильке гордо хлопнул себя по груди. «Прежде всего я немец. Берлинец. Как ты. Конечно понимаю. Так. На этот раз я сдержу слово, данное фашисту».

— Значит, вы все еще думаете, что я фашист?

— Ты сам этого не знаешь, но ты такой, Гюнтер.

Он постучал головой. 'Здесь. Возможно, вы никогда не вступали в нацистскую партию, но мысленно вы верите в централизованную власть, право и закон и не верите в левых. Для меня фашист - это все, чем ты когда-либо будешь. Но у меня есть идея, что Элизабет возлагает на тебя некоторые надежды. И из-за моего большого уважения к ней. Моя любовь к ней...

'Ты?'

— Как сестра, да.

Я улыбнулась.

Мильке выглядел удивленным. 'Да. Почему вы улыбаетесь?'

Я покачал головой. 'Забудь это.'

— Но я люблю людей, — сказал он. «Я люблю всех людей. Вот почему я стал коммунистом».

'Я верю тебе.'

Он нахмурился и бросил мне связку ключей от машины.

— Как мы и договорились, Элизабет покинула свою квартиру и ждет вас в отеле «Штайнплац». Так передай привет от меня. И убедитесь, что вы заботитесь об этой женщине. Если ты этого не сделаешь, я пришлю убийцу, чтобы убить тебя. Просто посмотрите, не знаю ли я. Кто-то лучше, чем предыдущий. Элизабет - единственная причина, по которой я отпускаю тебя, Гюнтер. Ее счастье для меня важнее моих политических принципов».

'Спасибо.'

— На Гренц-стрит стоит машина. Идите направо, а затем налево. Вы увидите серый Type One. В бардачке вы найдете два паспорта на ваши новые имена. Боюсь, нам пришлось использовать твою фотографию твоего времени в качестве плени. Есть визы, деньги и авиабилеты. Мой совет будет использовать их. Эмис не глупы, Гюнтер. И не французы. Каждый из них будет искать вас обоих. Так что уезжайте из Берлина. Уехать из Германии. Убирайся, пока все идет хорошо.

Это был хороший совет. Я закурил еще одну сигарету и ушел, не сказав больше ни слова.

Я свернул прямо из магазина и пошел по краю кладбища. Все могилы исчезли, и в туманной темноте это было не более чем серое поле. Исчезли только могилы и надгробия, или трупы тоже были перемещены? Ничто никогда не длилось так, как должно было длиться. Уже нет. Не в Берлине. Мильке был прав. Пришло время и мне двигаться дальше. Как и те другие берлинские трупы.

«Фольксваген-жук» оказался там, где и предсказывал Мильке. В перчаточном ящике лежал большой толстый конверт из плотной бумаги. На приборной панели была установлена маленькая ваза, а в ней были маленькие цветы. Я увидел это и рассмеялся. Может быть, Мильке все-таки нравились люди. Но я все же проверил двигатель и днище на наличие бомбы. Я бы не отказался от него, чтобы послать похоронные цветы до того, как я действительно умру.

Так получилось, что это единственные похоронные цветы, которые мне действительно нравились.


Филип Керр

Рука Бога

«Немного головой Марадоны и немножко рукой Бога»

Диего Марадона о своем первом голе в ворота сборной Англии на ЧМ-1986.

Пролог

Не говоря уже об Особом; согласно спортивной прессе, я счастливчик.

После смерти Жоао Зарко (не повезло) мне посчастливилось получить должность временного менеджера «Лондон Сити», и еще больше повезло сохранить ее в конце сезона 2013–14. «Сити» посчастливилось финишировать четвертым в BPL; нам также посчастливилось выйти в финал Capital One Cup и в полуфинал Кубка Англии, но оба мы проиграли.

Лично я думал, что нам не повезло, что мы что-то не выиграли, но The Times думала иначе:

Учитывая все, что произошло в Сильвертаун Док за последние шесть месяцев — убийство харизматичного менеджера, трагически оборвавшаяся карьера талантливого вратаря, продолжающееся расследование HMRC так называемого скандала с 4F (бесплатное топливо для футболистов) — «Сити», безусловно, очень повезло. добиться того же, что и они. Большая часть удачи клуба может быть приписана тяжелой работе и упорству их менеджера, Скотта Мэнсона, чей полный и красноречивый панегирик своему предшественнику быстро стал вирусным в Интернете и побудил журнал Spectator сравнить его ни с кем иным, как с Марком Энтони . . Если Жозе Моуринью — Особенный, то Скотт Мэнсон, безусловно, Умный; он также может быть счастливчиком.

Я никогда не считал себя везунчиком, особенно когда я отбывал восемнадцать месяцев в Уондсворте по обвинению в преступлении, которого не совершал.

И у меня было только одно суеверие, когда я был профессиональным футболистом: я бил по мячу изо всех сил, когда забивал пенальти.

Как правило, я не знаю, является ли нынешнее поколение игроков более доверчивым, чем мое, но если судить по их твитам и постам в Facebook с чемпионата мира в Бразилии, ребята, которые сегодня играют в эту игру так же посвящены идее удачи, как собрание знахарей в Лас-Вегасе. Поскольку немногие из них когда-либо ходят в церковь, мечеть или синагогу, возможно, неудивительно, что у них так много суеверий; действительно, суеверие может быть единственной религией, с которой могут справиться эти часто невежественные души. Как тренер, я делал все возможное, чтобы мягко препятствовать суевериям моих игроков, но это битва, в которой вы никогда не надеетесь выиграть. Будь то дотошный и всегда неудобный предматчевый ритуал, удачный номер на футболке, счастливая борода или провиденциальная футболка с изображением герцога Эдинбургского — я не шучу — суеверия в футболе по-прежнему важны. современной игры, как ставки, компрессионные майки и кинезиотейп.

Хотя футбол во многом основан на вере, у нее есть предел; и некоторые прыжки веры выходят далеко за рамки простого стука по дереву и проникают в царство заблуждающихся и просто сумасшедших. Иногда мне кажется, что единственные по-настоящему приземленные люди в футболе — это несчастные ублюдки, которые его смотрят; К сожалению, я думаю, что бедняги, наблюдающие за игрой, начинают чувствовать то же самое.

Возьмите Иньярриту, нашего экстравагантно одаренного молодого полузащитника, который в настоящее время играет за Мексику в группе А; судя по тому, что он писал в Твиттере своим ста тысячам подписчиков, именно Бог говорит ему, как забивать голы; но когда ничего не помогает, он покупает чертовы ноготки и несколько кусочков сахара и зажигает свечу перед маленькой куклой-скелетом в женском зеленом платье. О да, я вижу, как это может работать.

Еще есть Айртон Тейлор, который в настоящее время играет за сборную Англии в Белу-Оризонти; по-видимому, настоящая причина, по которой он сломал плюсневую кость в матче с Уругваем, заключалась в том, что он забыл упаковать своего счастливого серебряного бульдога и не помолился святому Луиджи Скрозоппи — покровителю футболистов — со своими Nike Hypervenoms в руках, как обычно делает. На самом деле, это имело очень мало общего с грязным ублюдком, который нагло топнул Тейлор ногой.

Беким Девели, наш российский полузащитник, тоже в Бразилии, говорит в Facebook, что у него есть счастливая ручка, которая путешествует с ним повсюду; В интервью Джиму Уайту для Daily Telegraph он также рассказал о своем недавно родившемся мальчике Питере и признался, что запрещал своей девушке Алекс показывать Питера незнакомцам в течение сорока дней, потому что они «ждали, когда душа младенца сгинет». прибудут» и беспокоились о том, чтобы он не забрал чужую душу или энергию в это решающее время.

Если все это было недостаточно нелепо, то один из африканцев Сити, ганец Джон Айенсу, сказал репортеру бразильского радио, что он мог бы хорошо играть только в том случае, если бы носил кусок счастливого леопардового меха в своих трусах, неразумное признание, которое вызвало шквал жалоб от защитников природы WWF и зоозащитников.

В том же интервью Айенсу объявил о своем намерении покинуть «Сити» летом, что было неприятной новостью для меня дома в Лондоне. Как это случилось с нашим немецким нападающим Кристофом Бюндхеном, который появился в Instagram в гей-сауне и баре в бразильском городе Форталеза. Кристоф все еще официально в шкафу и сказал, что пошел в клуб здоровья дракона по ошибке, но Твиттер, конечно, говорит другое. Из-за того, что газеты — особенно грёбаный Guardian — отчаянно нуждаются в том, чтобы хотя бы один игрок объявил себя геем, пока он ещё играет в профессиональный футбол (думаю, Томас Хитцльпергер мудро дождался окончания своей карьеры), давление на бедного Кристофа уже кажется невыносимым. .

Между тем, один из двух испанских игроков «Лондон Сити» в Бразилии, Хуан Луис Домингуин, только что прислал мне по электронной почте фотографию Ксавьера Пепе, нашего центрального защитника номер один, обедающего в ресторане в Рио с несколькими шейхами, владеющими «Манчестер Сити», после того, как испанцы игра против Чили. Учитывая, что эти люди богаче Бога — и уж точно богаче нашего собственника Виктора Сокольникова, — это тоже вызывает некоторое беспокойство. Сегодня, когда в игре так много денег, легко вскружить голову игрокам; с правильным номером в контракте, нет ни одной из них, которую нельзя было бы сделать похожей на Линду Блэр в « Экзорцисте» .

Как я уже сказал, я не суеверный человек, но когда еще в январе я увидел в газетах фотографии удара молнии в руку знаменитой статуи Христа-Искупителя, стоящей над Рио-де-Жанейро, я должен был знали, что нас ждало несколько бедствий в Бразилии. Вскоре после этого удара молнии, конечно же, на улицах Сан-Паулу произошли беспорядки, поскольку демонстрации против расходов страны на чемпионат мира вышли из-под контроля; были подожжены автомобили, разгромлены магазины, разбиты витрины банков и несколько человек застрелены. Не могу сказать, что виню бразильцев. Тратить четырнадцать миллиардов долларов на проведение чемпионата мира (по оценке Bloomberg), когда в Рио-де-Жанейро нет элементарных санитарных условий, просто невероятно. Но, как и мой предшественник Жоао Зарко, я никогда не был фанатом чемпионата мира, и не только из-за взяточничества, коррупции, тайной политики и кровавого Зеппа Блаттера — не говоря уже о божьей руке в 86-м. Меня не покидает ощущение, что человечек, которого назвали игроком турнира на чемпионате мира в Аргентине, был мошенником, а тот факт, что он даже был номинирован, говорит все о показательном турнире ФИФА.

Насколько я понимаю, единственная причина любить чемпионат мира заключается в том, что Соединенные Штаты настолько плохи в футболе, и потому что это единственный раз, когда вы когда-либо увидите, как Гана или Португалия обыграли США в чем-то . . В противном случае простой факт заключается в том, что я ненавижу все, что связано с чемпионатом мира.

Я ненавижу это, потому что настоящий футбол почти всегда дерьмовый, потому что судьи всегда дерьмовые, а песни еще хуже из-за гребаных талисманов (броненосец Фулеко, официальный талисман чемпионата мира по футболу 2014 года, представляет собой чемодан из слова futebol и ecologia — пошли на хуй!), из-за всех опытных дайверов из Аргентины и Парагвая и, да, из вас, Бразилии, из-за всей шумихи Англии «мы можем сделать это на этот раз», и из-за всех пизд которые ничего не смыслят в футболе, у которых внезапно возникает вздорное мнение об игре, к которой нужно прислушиваться. Я особенно ненавижу то, как политики взбираются на тренера команды и начинают размахивать шарфом в пользу Англии, когда они говорят свою обычную чушь.

Но главным образом, как и большинство менеджеров Премьер-лиги, я ненавижу чемпионат мира из-за чертовых неудобств, связанных со всем этим. Почти сразу после завершения внутреннего сезона 17 мая и после менее чем двухнедельного отпуска те из наших игроков, которые были выбраны для международных обязанностей, присоединились к своим командам в Бразилии. С первым матчем чемпионата мира, сыгранным 12 июня, прибыльное соревнование ФИФА не дает игрокам времени на то, чтобы оправиться от стресса и напряжения полного сезона Премьер-лиги, и дает им множество возможностей получить серьезные травмы.

Айртон Тейлор выглядел так, как будто выбыл из игры на два месяца, и, казалось, был уверен, что пропустит первый матч «Сити» в новом сезоне против «Лестера» 16 августа; Хуже того, он, скорее всего, пропустит плей-офф группы B против «Олимпиакоса» в Афинах на следующей неделе. А это — учитывая, что другой наш нападающий теперь является предметом интенсивных спекуляций относительно истинной природы его сексуальности — как раз то, что нам не нужно.

В такие моменты мне хотелось бы иметь в команде еще несколько шотландцев и шведов, поскольку, конечно, ни Шотландия, ни Швеция не прошли квалификацию на чемпионат мира в 2014 году.

И я не могу решить, что хуже: беспокойство по поводу «легкого напряжения приводящих мышц», из-за которого Беким Девели помешал играть за Россию в матче группы H против Южной Кореи; или беспокоился о том, что российский тренер Фабио Капелло играет с ним против Бельгии до того, как он дал Девели шанс должным образом восстановиться. Вы понимаете, что я имею в виду? Вы беспокоитесь, когда они не играют, и вы беспокоитесь, когда они играют.

Если всего этого недостаточно, у меня есть владелец с карманами, глубокими, как у золотого рудника в Йоханнесбурге, который в настоящее время находится в Рио и хочет «усилить нашу команду» и купить кого-то, кто нам действительно не нужен, кто далеко не так хорош, как все TalkBollocks. эксперты и звонящие настаивают, что да. Каждую ночь Виктор Сокольников связывается со мной по скайпу и спрашивает моего мнения о каком-нибудь боснийском пиздеце, о котором я никогда не слышал, или о последнем африканском вундеркинде , которого Би-би-си идентифицировала как нового Пеле, так что это должно быть правдой.

Вундеркинд — Прометей Аденуга, играет за «Монако» и Нигерию . Я только что посмотрел MOTD- монтаж голов и навыков парня с Робби Уильямсом, распевающим «Позвольте мне развлечь вас» на заднем плане, что только доказывает то, что я всегда подозревал: BBC просто не понимает футбола. Футбол — это не развлечение. Хочешь развлечься, иди и посмотри, как Лайза Миннелли падает с гребаной сцены, но футбол — это нечто иное. Слушай, если ты изо всех сил пытаешься выиграть игру, тебе на самом деле наплевать, если толпа развлекается, пока ты это делаешь; футбол слишком серьезен для этого. Это интересно, только если это имеет значение. Просто посмотрите товарищеский матч сборной Англии и скажите, что я ошибаюсь. И теперь я думаю об этом, вот почему американский спорт никуда не годится; потому что они были подслащены американскими телевизионными сетями, чтобы сделать их более привлекательными для зрителей. Это ерунда. Спорт развлекает только тогда, когда это важно; и, честно говоря, это имеет значение только тогда, когда это чертовски важно.

Не то чтобы в футболе в Нигерии было что-то очень честное. Прометею всего восемнадцать лет, но, учитывая репутацию этой страны как страны с возрастным мошенничеством, он может быть на несколько лет старше. В прошлом и позапрошлом году он был игроком нигерийской команды, выигравшей чемпионат мира среди юношей до 17 лет. Нигерия выиграла соревнование четыре раза подряд, но только благодаря тому, что выставила на поле многих игроков намного старше семнадцати лет. По словам большого количества блоггеров на некоторых из самых популярных веб-сайтов Нигерии, Прометею на самом деле двадцать три года. Различия в возрасте некоторых африканских игроков в Премьер-лиге еще больше. Согласно этим же источникам, Аарон Абимбол, который сейчас играет за «Ньюкасл Юнайтед», на семь лет старше двадцативосьмилетнего возраста, указанного в его паспорте; в то время как Кену Окри, который играл за нас, пока не был продан в Сандерленд в конце июля, могло быть даже за сорок. Все это, безусловно, объясняет, почему некоторые из этих африканских игроков не отличаются долголетием. Или выносливость. И почему их так часто продают. Никто не хочет держать эти пакеты, когда гребаная музыка остановится.

Это только одна из причин, по которой я никогда не стану тренером сборной Англии; FA не нужен никто — даже такой, как я, наполовину черный, — кто скажет, что африканским футболом управляет кучка лживых ублюдков-мошенников.

Но это не истинный возраст Прометея, играющего за «Монако», который в настоящее время занимает журналистов, роющихся по полу в поисках историй в Бразилии, — это домашняя гиена, которую он держал в своей квартире дома в Монте-Карло. По сообщению Daily Mail, он прокусил сантехнику в ванной, затопив все здание и причинив ущерб на десятки тысяч евро. Домашняя гиена делает закамуфлированный Bentley Continental Марио Балотелли и сорокафутовый аквариум Тьерри Анри кажутся разумными в сравнении.

Иногда мне кажется, что у другого Эндрю Вайнштейна достаточно места, чтобы начать игру под названием «Фэнтези-футбольное безумие», в которой участники собирают воображаемую команду из реальных футболистов и набирают очки в зависимости от того, насколько дорогими являются дома и машины этих игроков и как часто они попадают в таблоиды, получая дополнительные баллы за экстравагантные WAG, сумасшедшие домашние животные, роскошные свадьбы в стиле Золушки, глупые имена для детей, татуировки с неправильным написанием, глупые прически и трахи вне меню.

Я, конечно, купил книгу Ферги, когда она вышла, и улыбнулся, когда прочитал его низкое мнение о Дэвиде Бекхэме. Ферги говорит, что он пнул знаменитый бутс в сторону Бекхэма, когда его номер семь отказался снять шапку-бини, которую он носил на клубной тренировочной базе в Кэррингтоне, потому что он не хотел показывать прессе свою новую прическу до дня матча. Должен сказать, что я очень разделяю точку зрения Ферги. Игроки должны всегда стараться помнить, что все зависит от болельщиков, которые помогают платить им зарплату; им нужно помнить, какова жизнь людей на террасе немного чаще, чем они. Я уже запретил игрокам Сити прибывать на нашу тренировочную площадку Висельного леса на вертолетах, и я делаю все возможное, чтобы сделать то же самое с автомобилями, которые стоят больше, чем цена среднего дома. На момент написания статьи это 242 000 фунтов стерлингов. Это может показаться не таким уж большим ограничением, пока вы не учтете, что Lamborghini Veneno высшего класса стоит ошеломляющие 2,4 миллиона фунтов стерлингов. Это почти мелочь для игроков, зарабатывающих пятнадцать миллионов фунтов в год. У меня возникла идея потолка цен на автомобили игроков, когда в последний раз я заглянул на нашу автостоянку и увидел два Aston Martin One-77 и Pagani Zonda Roadster, которые стоят более миллиона фунтов каждый.

Не поймите меня неправильно, футбол — это бизнес, и игроки занимаются этим бизнесом, чтобы зарабатывать деньги и наслаждаться своим богатством. Я не против платить игрокам по триста тысяч в неделю. Большинство из них чертовски усердно работают для этого, и, кроме того, первоклассных денег хватает ненадолго, и лишь немногим удается их заработать. Мне просто жаль, что мне не заплатили такую добычу, когда я сам был игроком. Но поскольку футбольный клуб — это бизнес, людям в этом бизнесе надлежит помнить о связях с общественностью. В конце концов, посмотрите, что случилось с банкирами, которых сегодня почти повсеместно высмеивают как жадных изгоев. Восприятие — это все, и я не хочу, чтобы болельщики штурмовали чертовы баррикады в знак протеста против неравенства в богатстве, которое существует между ними и профессиональными футболистами. С этой целью я пригласил спикера из Лондонского центра этических деловых культур поговорить с нашими игроками о том, что он называет «мудростью незаметного потребления». Это просто еще один способ сказать: не покупайте Lamborghini Veneno. Я делаю все это, потому что защита парней в моей команде от нежелательной огласки становится все более важным способом гарантировать, что вы получите от них максимум на футбольном поле, а это все, чего я действительно хочу. Я люблю своих игроков, как будто они моя семья. Действительно, знаю. Именно так я с ними и разговариваю, хотя большую часть времени я просто слушаю. Это то, что нужно большинству из них: кто-то, кто поймет, что они пытаются сказать, что, признаюсь, не всегда легко. Конечно, изменить то, как игроки распоряжаются своим богатством и славой, тоже будет непросто. Я думаю, что побудить любого молодого человека действовать более ответственно, наверное, так же сложно, как искоренить суеверия игроков. Но что-то нужно менять, и как можно скорее, иначе игра рискует потерять связь с обычными людьми, если уже этого не сделала.

Вы слышали о тотальном футболе; ну, пожалуй, это тотальное управление. Часто вам приходится перестать разговаривать с игроками о футболе и вместо этого говорить с ними о других вещах; а иногда все сводится к тому, чтобы убедить обычных людей вести себя как одаренные. На этой работе я научился быть психологом, консультантом по жизни, комиком, плечом, на котором можно поплакать, священником, другом, отцом, а иногда и детективом.


1

Я ездил в отпуск в Берлин со своей девушкой Луизой Консидайн. Она полицейский, детектив-инспектор столичной полиции, но мы не будем винить ее за это. Тем более, что она очень красивая. Фотография на ее ордерном удостоверении делает ее похожей на рекламу нового аромата: Met by Moschino, The Power to Arrest . Но у нее очень естественная красота, а сила Луизы очаровывать такова, что она всегда напоминает мне одну из тех королевских эльфов из «Властелина колец»: Галадриэль или Арвен. Во всяком случае, это делает это для меня. Я всегда любил Толкина. И, наверное, Луиза тоже.

Мы много гуляли и смотрели достопримечательности. Большую часть времени, пока мы были там, мне удавалось держаться подальше от телевизора и чемпионата мира. Я предпочитал смотреть на прекрасный вид из нашего гостиничного номера на Бранденбургские ворота, которые являются одними из лучших в городе, или читать книгу; но я сел смотреть жеребьевку Лиги чемпионов на «Аль-Джазире». Это была работа.

Как обычно, жеребьевка состоялась в полдень в штаб-квартире УЕФА в Ньоне, Швейцария. Председатель клуба, Фил Хобдэй, был в ошеломленной аудитории, и я мельком увидел, что он выглядит очень скучающим. Я, конечно, не завидовал его особенной обязанности. Пока приближался момент розыгрыша, я звонил по скайпу Виктору в его огромном номере-пентхаусе во дворце Копакабана в Рио. Пока мы ждали, когда наш шарик вылезет из одной из мисок и его открутит трофейный гость — трудоемкий и откровенно фарсовый процесс, — мы с Виктором обсуждали нашу последнюю подпись: Прометей.

«Он собирался перейти в «Барселону», но вместо этого я уговорил его перейти к нам, — сказал Виктор. — Он немного упрям, но этого и следовало ожидать от такого потрясающего таланта, как у него.

«Будем надеяться, что он не будет такой горсткой, когда приедет в Лондон».

— О, я не сомневаюсь, что Прометею понадобится хороший офицер связи с игроками, который подскажет ему, что к чему, и убережет от неприятностей. У агента мальчика, Коджо Иронси, есть ряд предложений на этот счет.

«Я думаю, будет лучше, если клуб назначит кого-то, а не его агента. Нам нужен кто-то, кто будет нести ответственность перед клубом, а не перед игроком; иначе мы никогда не сможем его контролировать. Я уже видел подобное раньше. Упрямые дети, которые думают, что знают все. Офицеры связи, которые на стороне игроков, которые лгут за них и покрывают их недостатки».

— Наверное, ты прав, Скотт. Но, знаете ли, могло быть и хуже... У мальчика неплохой английский.

— Я знаю, — сказал я. «Я читал его твиты перед матчем Нигерии в группе F с Аргентиной».

Я не был полностью согласен с Виктором в том, что это хорошо; иногда для команды действительно лучше, если игрок с большим самомнением не может заставить себя легко понять. До сих пор я сопротивлялся искушению рассказать о судьбе мифологического Прометея. Наказанный Зевсом за кражу огня и раздачу его людям, он был прикован к скале, где его печень ежедневно поедал орел только для того, чтобы возрождаться ночью, потому что, конечно же, Прометей был бессмертным. Какое к черту наказание.

«Послушай, Виктор, раз уж ты познакомился с ним, может помочь, если ты уговоришь мальчика перестать писать в Твиттере о том, какой он талантливый. Это защитит его от британской прессы, когда он приедет в Англию.

'Что она сказала?'

«Что-то о Лионеле Месси. Он сказал, что когда они встретятся на футбольном поле, это будет похоже на игру Надаля и Федерера, но он ожидает, что выиграет лучше».

— Это не так уж плохо, не так ли?

'Вик. Месси заслужил свои награды. Человек феномен. Прометею нужно научиться немного смирению, если он хочет выжить в Англии. Я взглянул на телевизор. 'Подожди. Я думаю, что это мы сейчас.

«Лондон Сити» должен был встретиться с греческим «Олимпиакосом» в Пирее на выездном матче раунда плей-офф ближе к концу августа. Я сообщил Виктору новости.

— Не знаю, это хорошо? — спросил Виктор. — Мы против греков?

— Да, я так думаю, хотя, конечно, в Пирее будет очень жарко.

— Они хорошая команда?

— Я действительно мало что о них знаю, — сказал я. «За исключением того, что «Фулхэм» только что купил своего ведущего нападающего за двенадцать миллионов».

— Значит, это в наших интересах.

— Я полагаю, что да. Но я думаю, что скоро мне придется поехать в Грецию и проверить их. Составить досье.

Луиза хранила молчание на протяжении всего моего разговора с Виктором, но когда наш разговор по скайпу закончился, она сказала: «Думаю, в этой конкретной поездке ты будешь один, мой дорогой. Я был в Афинах. Была всеобщая забастовка, и весь город был в смятении. Беспорядки на улицах, повсюду граффити, мусор не вывозят, злобные правые, коктейли Молотова в книжных магазинах. Я поклялся тогда, что никогда не вернусь.

— Думаю, раньше было хуже, чем сейчас, — сказал я. «Судя по тому, что я читал в газетах, после голосования в греческом парламенте по поводу государственного долга стало немного лучше».

'Хм. Я не уверен. Только помни, у греков для этого есть слово: хаос .

После жеребьевки мы с Луизой пошли пообедать с Бастианом Хелингом, старым другом, управляющим берлинской командой Hertha BSC. Герта пока не такой успешный клуб, как Дортмунд и Бавария, но это только вопрос времени и денег, которых в Берлине предостаточно. Недавно отремонтированный стадион был местом проведения Олимпийских игр 1936 года. Вмещающий семьдесят пять тысяч человек, он является одним из самых впечатляющих в Европе. Поскольку люди постоянно переезжают в Берлин, особенно молодежь, сам клуб, недавно перешедший в Бундеслигу, пользуется хорошей поддержкой. Английской премьер-лиге нет равных, и в Испании, возможно, есть два лучших клуба в мире, но для любого, кто хоть что-то знает о футболе, будущее выглядит определенно немецким.

Мы встретились с Бастианом и его женой Юттой в «ресторанной сфере» на вершине старой телебашни, и когда мы закончили говорить о захватывающем виде на город и окружающую Пруссию, о прекрасной погоде, мы Наслаждаясь, и чемпионат мира, тема перешла к Лиге чемпионов и ничьей Сити против Олимпиакоса.

«Знаете, когда чемпионат мира закончится, «Герта» отправится в предсезонный тур по Греции, — сказал Бастиан. «Матч против «Панатинаикоса», «Ариса Салоники» и «Олимпиакоса». Владельцы клуба думали, что это пойдет на пользу германо-греческим отношениям. Некоторое время назад Германия была очень непопулярна в Греции. Как будто они обвиняли нас во всех своих экономических бедах. Мы надеемся, что наш тур поможет напомнить грекам о том хорошем, что Германия сделала для Греции. Отсюда и название нашего полуостровного соревнования: Кубок Шлимана. Генрих Шлиман был немцем, который нашел знаменитую золотую маску Агамемнона, которую вы можете увидеть в Национальном археологическом музее в Афинах. Один из спонсоров нашего клуба запускает новый продукт в Греции, и этот конкурс поможет смазать колеса. Факелаки , я думаю , они бы назвали это. Или, может быть, миза .

«Я не думаю, что это могут быть факелаки », — сказала Луиза, которая немного говорила по-гречески. — Это конверт для доктора, чтобы он позаботился о пациенте.

— Тогда Миза , — сказал Бастиан. «В любом случае, это способ помочь Германии вложить немного денег в греческий футбол. «Панатинаикос» и «Арис» являются клубами, принадлежащими болельщикам, и немцы также твердо верят в это».

— Вы имеете в виду, — сказала Луиза, — что в немецком футболе нет фигур Виктора Сокольникова и Романа Абрамовича?

Бастиан улыбнулся. 'Нет. И никаких шейхов. У нас есть немецкие клубы, которыми владеют немцы и управляют немцы. Видите ли, все немецкие клубы обязаны, чтобы по крайней мере пятьдесят один процент их акций принадлежал болельщикам. Это помогает снизить стоимость билетов».

«Но разве это не означает меньше денег, которые нужно тратить на новых игроков?» она спросила.

«Немецкий футбол верит в академии, — сказал Бастиан. «В развитии молодежи, а не в покупке последнего золотого мальчика».

«И именно поэтому вы лучше выступаете на чемпионате мира», — сказала она.

'Я так думаю. Мы предпочитаем вкладывать деньги в свое будущее, а не в агентов игроков. И все менеджеры клубов подотчетны своим членам, а не капризам какого-то изворотливого олигарха». Он улыбнулся. «Это означает, что через год или два, когда Скотта уволит его нынешний хозяин, он будет управлять немецким клубом».

— У меня нет жалоб.

Это было не совсем так, конечно. Меня не очень заботило то, как купили Прометея, не посоветовавшись ни со мной, ни, если уж на то пошло, с Бекимом Девели. Такого точно бы никогда не случилось в немецком футбольном клубе.

— Ты должен пойти с нами на игру «Олимпиакос», Скотт. Вы могли бы подготовиться к игре Лиги чемпионов в качестве гостя «Герты». Мы бы хотели, чтобы вы были с нами. Кто знает? Мы могли бы даже поделиться некоторыми идеями.

— Это неплохая идея. Может быть, я сделаю это. Как только мы закончим предсезонный тур по России».

'Россия? Ух ты.'

«У нас есть матчи с «Локомотивом» (Москва), «Зенитом» (Санкт-Петербург) и «Динамо» (Санкт-Петербург). Звучит странно, но я думаю, что по-настоящему расслаблюсь только тогда, когда вся наша команда благополучно вернется из Рио».

— Я точно знаю, что ты чувствуешь, Скотт. И то же самое для меня. Тем не менее, я думал, что мы рискуем, отправляясь в Грецию. Но Россия? Христос.'

Я пожал плечами. «Что может пойти не так с русскими?»

— Вы имеете в виду, кроме всех сумасшедших расистов, которые поддерживают команды?

«Я имею в виду, кроме всех сумасшедших расистов, которые поддерживают команды».

— Посмотри в это окно. То, что вы видите внизу, когда-то было коммунистической ГДР». Он ухмыльнулся. — Мы в Восточном Берлине, Скотт. Этот вопрос вы задали — что может пойти не так с русскими? — мы привыкли задавать себе этот вопрос каждый день. И каждый день мы придумывали один и тот же ответ. Что-либо. С русскими возможно все».

— Я думаю, все будет хорошо. Экскурсию организовал Виктор Сокольников. Если он не может обеспечить беспроблемный предсезонный тур по России, то я не знаю, кто может».

— Надеюсь, ты прав. Но Россия не демократия. Это только притворяется. Страной правит диктатор, обученный диктатуре и выдвинутый диктатурой. Так что просто помните: при диктатуре может случиться что угодно, и обычно так и происходит».

Иногда, если оглянуться назад, хороший совет может больше походить на пророчество.


2

С самого начала дела у нас в России пошли плохо.

Сначала был перелет в Санкт-Петербург на специально зафрахтованном для команды самолете «Аэрофлота», который вылетел из аэропорта «Лондон-Сити» после трехчасового ожидания на стоянке без электричества, кондиционера и воды. Вскоре после взлета в самолете возникла серьезная неисправность, из-за которой большинство из нас подумали, что мы никогда больше не будем ходить в одиночестве. Это было похоже на поездку на ярмарочной площади, но на Ил-96 это был не что иное, как ад. Мы пролетели несколько тысяч футов, прежде чем пилоты восстановили контроль над этим порталом российского производства с крыльями и объявили, что мы направляемся в Осло «для дозаправки».

Когда мы спускались в аэропорт Осло, самолет трясло, как старый трейлер, и каждый из нас думал о детях Басби и мюнхенской авиакатастрофе 1958 года, когда двадцать из сорока четырех пассажиров погибли. Это то, о чем думает каждая футбольная команда, когда в самолете возникают проблемы из-за плохой погоды или турбулентности.

Что заставляет задуматься, почему «Аэрофлот» является официальным авиаперевозчиком «Манчестер Юнайтед».

Все это побудило Дениса Абаева, диетолога команды, попытаться возглавить всех в молитве, что мало способствовало уверенности всех, кроме самых верующих, в том, что кто-то из нас выживет. У Дениса было несколько ученых степеней в области спортивных наук, и до прихода в Сити он консультировал британскую команду на Олимпийских играх в Лондоне, работая в Английском институте спорта, но он ничего не знал о человеческой психологии и напугал не меньше людей, чем те, кому он принес утешение. После самых долгих двадцати минут в моей жизни самолет благополучно приземлился под возгласы возгласов и громкие аплодисменты, и мое сердце снова забилось; но как только мы оказались в терминале аэропорта Осло, я отвел Дениса в сторону и сказал, чтобы он больше никогда так не делал.

— Вы имеете в виду молиться за всех, босс?

— Верно, — сказал я. — По крайней мере, не делай этого вслух. Если не считать криков « Аллаху Акбар », размахивания Кораном и ножом Стэнли, я не могу придумать ничего более способного напугать людей в самолете до усрачки, чем твоя молитва, Денис.

«Серьезно, босс, я бы не стал этого делать, если бы они уже не были напуганы до усрачки», — сказал он. — Боюсь, в то время это казалось правильным.

Денис был высоким, худощавым, энергичным мужчиной лет тридцати с длинными волосами и зачатками бороды, а может быть, просто результатом почти тщетной попытки отрастить ее; если бы вы капнули немного молока на его щетину, кошка могла бы ее слизнуть. Он был смуглый, с глазами цвета красного дерева и носом, которым можно было зацепить лодку. Если у Златана и был занудный младший брат, то он, вероятно, был копией Дениса Абаева.

— Я понимаю это, Денис. Но если вы должны молиться, пожалуйста, делайте это молча. Я думаю, вы обнаружите, что авиакомпаниям не очень нравится, когда люди начинают думать, что Бог может сделать то, что пилот обычно может сделать сам. На самом деле, я совершенно уверен, что нет; и я тоже. Больше не делай ничего религиозного рядом с моими игроками. Понял? Нет, если только мы не забьем гол на «Камп Ноу». Понял?'

— Но нас спасла рука Божья, босс. Конечно, вы это видите.

«Чушь». Беким Девели, стоявший позади нас, услышал Дениса.

— Это была воля Аллаха, — настаивал Денис.

'Что?' — воскликнул Беким. — Я не верю. Он чертов джихадист. Круглая голова.

— Беким, — сказал я. — Заткнись.

Но русский все еще был полон адреналина после нашего побега — я знаю, что был; он протиснулся мимо меня и ткнул указательным пальцем в плечо Дениса.

«Послушай, друг, — сказал он, — точно так же воля твоего Аллаха заставила нас в первую очередь бояться за свою жизнь. Вот в чем беда с вами, люди; ты вполне доволен тем, что твой друг Аллах присваивает себе заслуги, когда дела идут хорошо, но, похоже, ты не хочешь обвинять его в чем-либо, когда что-то идет не так».

— Пожалуйста, не богохульствуйте так, — тихо сказал Денис. «И я не джихадист. Но я мусульманин. Ну и что?'

— Я думал, ты англичанин, — сказал Беким. 'Денис. Что это за имя для круглоголового?

— Я англичанин, — терпеливо объяснил Денис. — Но мои родители из Республики Ингушетия.

— Черт, это все, что нам нужно, — сказал Беким. — Он арабский — гребаный ЛКН.

Позже я узнал, что ЛКН — это аббревиатура и один из уничижительных терминов, которые русские использовали для описания любого из своих южных и, вероятно, мусульманских республик. — Заткнись, Беким, — сказал я.

«Знаете, то, что я мусульманин, не делает меня террористом, — сказал Денис.

— Это вопрос мнения. Послушай, друг, я говорю тебе сейчас. Я знаю, что ты диетолог команды. Но никогда не давай мне своего халяльного мяса. Я люблю всех животных. Я не хочу есть ни одно животное, которому перерезали горло во имя Бога. К черту это. Я хочу только мясо гуманно убитого животного, понятно?

'Зачем мне это делать? Я не чертов фанатик.

— Вот что ты сейчас говоришь. Но ведь это ты убил всех этих детей в Беслане.

— Это были осетины, — сказал Денис.

«К черту это».

— Довольно, Беким, — сказал я. — Если ты еще хоть слово скажешь, я отправлю тебя обратно в Лондон.

— Думаешь, я все еще хочу куда-то лететь после того гребаного полета? Беким положил большую руку себе на грудь и покачал головой. — Боже, я могу больше никогда не сесть на самолет, босс. Раньше я думал, что Денис Бергкамп был киской, потому что он не летал. Теперь я не уверен.

Я никогда особо не верил в штрафование игроков; Вы должны сделать это, иногда, но это всегда кажется немного влажным, как будто вы останавливаете карманные деньги мальчика. Всегда лучше исходить из того, что они хотят играть и быть частью команды, и что если они не будут вести себя и относиться к другим людям неуважительно, вы лишаете их этого. Отправка человека домой с тренировки или матча обычно является более эффективным наказанием в крайнем случае. Это и угроза удара кулаком в рот.

Я крепко схватил русского за плечи и посмотрел ему в глаза. Это был крупный мужчина, с рыжей, как лопата, бородой и под стать ему темпераментом, за что его и прозвали красным дьяволом. Я видел, как он набрасывался на игроков за то, что они делали меньше, чем я сейчас; но потом я был вполне готов дать ему отпор.

— Просто остынь, ладно? Я сказал. — Ты все еще в воздухе с моим гребаным желудком. Тебе нужно закрыть рот и успокоиться, Беким. У всех нас был очень пугающий опыт, и никто из нас еще не соображает. Но вы что-то знаете? Я рад, что мы прошли через это. Только такое дерьмо делает нас сильнее, как команду. Это означает тебя, это означает меня, а это означает его. Да, Денис тоже. Ты меня понял, Беким?

Беким кивнул.

— А теперь, я думаю, вы должны извиниться перед этим человеком.

Беким опять кивнул и, вид у него был немного заплаканный, может быть, от осознания того, что он чуть было не потерял, пожал руку Денису и обнял его; а потом, все еще держа Дениса на руках, здоровяк заплакал.

Чувствуя себя вполне удовлетворенным таким результатом, я оставил их наедине.


3

Прометей присоединился к команде в Санкт-Петербурге. Это был высокий мускулистый мальчик с широкой улыбкой, бритой головой, длинным и широким, как зулусский щит, носом и большим количеством бриллиантовых гвоздей в ушах, чем у царицы Савской. Он одевался как звезда гангста-рэпа и, казалось, носил больше бейсболок, чем Бэйб Рут — не редкость среди парней из Лондон-Сити. Но, в отличие от некоторых других наших игроков, он не показывал признаков усталости после чемпионата мира; он усердно работал на тренировках, делал именно то, что ему говорили, и вел себя безупречно. Он даже перестал твитить; и когда он назвал меня сэром, я почти забыл о своих прежних сомнениях относительно его отношения к дисциплине. Кроме того, после первого матча у меня было более насущное дело.

«Динамо-Санкт-Петербург» — относительно новая команда, детище ее совладельцев, Семена Михайлова и «Пушкинской компании», российского энергетического гиганта, который занимается всем: от производства огромных силовых турбин до экспорта нефти и газа и, весьма вероятно, крупных сумм наличных денег. Стадион Ниеншанца на берегу Невы находится недалеко от Лахта Центра, самого высокого небоскреба в Европе. Его вместимость составляет пятьдесят тысяч человек, что, пока старшие соперники «Динамо» - «Зенит» не достроят новый стадион, делает его самым большим в городе. Все это делает звучание Санкт-Петербурга утонченным и современным. На самом деле дороги в рытвинах, люди ужасающе измождены, а все отели, кроме лучших, а их тут три-четыре, отвратительны.

Не менее гнусным является ядро футбольных хулиганов, которые носят нацистские флаги, отдают гитлеровские салюты, бросают бананы в чернокожих игроков и вообще устраивают беспорядки, когда и где могут. Поскольку всего шесть месяцев назад Беким Девели покинул «Динамо-Санкт-Петербург» в трудных обстоятельствах, я принял решение не играть с ним в этом нашем первом матче, опасаясь, что его присутствие вызовет раздражение домашних болельщиков. Кроме того, я подумал, что его приводящим мышцам, вероятно, нужно еще несколько дней отдыха. Но вряд ли мне хотелось давать отдых нашим черным игрокам; это означало бы поддаться запугиванию, чего и хотят эти ублюдки-расисты. Возможно, из-за того, что это должен был быть товарищеский матч, обезьяньих скандирований было меньше, чем обычно, и, по моей просьбе, наши чернокожие игроки, которых несколько, отказались поддаваться на провокации. Как и ожидалось, на поле был брошен банан, но Гэри Фергюсон поднял его и съел, что, если вы видели, в каком состоянии большинство свежих фруктов в России, было смелостью.

Беда, когда она пришла, пришла с неожиданной стороны.

«Динамо» хорошо оборонялось, и у них был один игрок, центральный защитник по имени Андре Шолохов, которого я взял на заметку на будущее, но звездой матча был наш собственный двадцатичетырехлетний арабский израильский левый вингер Солтани Бумедьен. , начавший свою карьеру в Хайфе и, как и Денис Абаев, был мусульманином, хотя и довольно раскрепощенным и светским.

Гол Солтани, единственный гол в матче, был забит незадолго до последней минуты, это был блестящий поворот со штрафного с почти невозможного угла, и я видел, как он пытался на тренировках, но редко добивался успеха. Именно то, что произошло дальше, вызвало все проблемы. Солтани подбежал к телекамере и отсалютовал четырьмя пальцами в знак празднования, что ничего не значило ни для меня, ни для кого-либо еще на стадионе, и в то время прошло без происшествий. Только когда мы ушли с поля в основное время, ситуация стала неприятной.

Мы находились в тоннеле для игроков по пути в раздевалку команды, когда несколько сотрудников местного ОМОНа по борьбе с беспорядками арестовали Солтани и грубо запихнули его в милицейский фургон. Володя, наш миниатюрный русский сопровождающий, поговорил с одним из полицейских, и ему сообщили, что салют четырьмя пальцами, сделанный Солтани на камеру, был так называемым «4Rabia» — символом тех, кто поддерживает свергнутого президента Египта Мухаммеда Мурси и «Братьев-мусульман». , которая является запрещенной организацией в России. Володя также сообщил нам, что у полиции был приказ отвезти Солтани обратно в гостиницу «Англетер», где мы остановились, забрать его вещи, а затем отвезти прямо в международный аэропорт Пулково, откуда его должны были немедленно депортировать.

Виктор проводил нас обратно в гостиницу и следующие полчаса разговаривал по телефону с генерал-полковником полиции МВД в Москве, пока команда ждала в холле. «Братья-мусульмане», как утверждал генерал-полковник, одобряли предыдущие нападения чеченских мусульман в России, хотя позже выяснилось, что никаких реальных доказательств в поддержку этого утверждения не было. Но нельзя отрицать, что в аккаунте Солтани в Твиттере был указан следующий твит: « Стоять в любви и воинственном исламском братстве с друзьями и семьей на площади Тахрир #R4BIA и #Anticup». Все это означало, что разговор Вика с генерал-полковником ни к чему не привел, и депортация будет осуществлена в соответствии с приказом.

Как только мы услышали эту новость, игроки и персонал собрались перед отелем и смотрели, как в наручниках Солтани Бумедьена увозят в аэропорт. Никто особо ничего не сказал, но настроение было подавленным, и несколько игроков сказали мне, что они за то, чтобы мы все последовали за Солтани обратно в Лондон на ближайшем доступном самолете. Ввиду того, что произошло дальше, возможно, было бы лучше, если бы мы это сделали.

Пресса уже успела заполучить эту историю, и по какой-то случайности она включала в себя BBC World, которая не получала сенсаций уже два десятилетия. Каким-то образом им удалось уговорить Бекима Девели дать интервью о том, что произошло, и Беким продолжил рассказывать счастливому репортеру еще большую историю, чем та, о которой он думал.

Беким был единственным русским в нашей команде и воспринял произошедшее с Солтани очень близко к сердцу:

«Как гражданин России, — сказал он, — мне очень стыдно за то, что произошло сегодня днем здесь, на стадионе «Ниеншанц». Солтани Бумедьен — мой друг и не имеет никакого отношения к «Братьям-мусульманам». Он не поддерживает терроризм. Он один из самых демократически настроенных игроков, которых я когда-либо встречал. Как еще он мог так долго играть за израильскую футбольную команду? Израильтяне так и не нашли повода для депортации этого человека, когда он был в футбольном клубе «Хайфа». Но российские власти думают, что знают лучше, чем израильтяне. Конечно, это просто типично для современной жизни в России: ни у кого нет прав, и людей могут арестовать без суда по одному телефонному звонку. И почему это происходит? Из-за одного человека, стоящего выше закона, делающего, что хочет, и ни перед кем не отчитывающегося. Все знают, кто этот человек. Это Владимир Путин, президент России. Он, конечно, всего лишь человек, но мне, например, надоело, что Владимир Путин ведет себя так, как будто он царь или, может быть, сам Бог».

Беким также объявил, что присоединяется к «Другой России», зонтичной коалиции политических противников Путина. Он даже предположил, что санкт-петербургское «Динамо» было связано с российской ФСБ — тайной полицией — точно так же, как московское «Динамо» когда-то было прикрытием для старого КГБ.

«В Санкт-Петербурге есть секретные люди, — сказал он Би-би-си, — сотрудники ФСБ, которые находятся в постели с определенными бизнесменами, которым нужно сделать свои грязные деньги как можно более чистыми». Футбольный клуб — очень удобный способ отмывания грязных денег, и, возможно, именно поэтому эти мошенники и основали «Динамо» в Санкт-Петербурге. Чтобы отмыть свои нечестно полученные доходы. Деньги, которые были присвоены и украдены у русского народа».

Из-за всего этого Вику пришлось сделать еще несколько звонков, чтобы попытаться предотвратить арест Бекима Девели.


4

В Москве — на следующем этапе нашего тура — дела пошли еще хуже. И на этот раз ни расисты, ни самодержавный президент России тут ни при чем.

К этому времени почти все, кто хоть что-то знал о футболе, подозревали, что Кристоф Бюндхен, наш молодой немецкий нападающий, возможно, гей. И никоим образом Россию нельзя назвать терпимой к гомосексуализму, как это подтвердила подготовка к Олимпиаде в Сочи; нередки случаи, когда русских мужчин избивали на улицах Москвы только за то, что их подозревали в любви к цветам. Все это означало, что как только Кристоф коснулся мяча на «Арене Химки», где «Динамо Москва» в настоящее время проводит свои домашние матчи, ожидая строительства новой ВТБ Арены, толпа начинала свистеть, целоваться и немало даже обнажили свои бледные пятнистые задницы.

Это было уродливо и пугающе, и хотя Кристоф изо всех сил старался не обращать на это внимания, забив гол, после которого блестящий голкипер «Динамо» Антон Шунин выглядел проворным, как дугласова ель, которую кто-то посадил в воротах, я мог видеть от того, как он даже не отпраздновал свой гол, что толпа добиралась до него. По предложению капитана команды Гэри Фергюсона я снял Кристофа в перерыве и сказал Бекиму Девели, чтобы он пошел и заткнул толпу еще одним голом; он сделал это дважды за десять минут.

Обычно, когда Беким забивал гол в Сильвертаунском доке, он принимал позу копьеносца, которая напоминала мне Ахиллеса или спартанского царя Леонидаса из фильма «300 спартанцев » ; иногда даже делал вид, что швыряет невидимое копье в болельщиков; но в последнее время он начал кусать палец, что меня озадачило.

— Это какое-то русское оскорбление? — спросил я нашего помощника менеджера Саймона Пейджа.

'Что?'

«Беким так кусает палец. Это второй раз, когда он сделал это сегодня.

Саймон, родом из Йоркшира, тупой, как грязная тракторная шина, покачал головой.

— Я понятия не имею, черт возьми, — признался он. «Но на нашей стороне так много гребаных иностранцев, что нужно быть гребаным Десмондом Моррисом, чтобы знать, что, черт возьми, иногда происходит там, со всеми этими фрикадельками, гребаным R4bias и рогами рогоносца. И дать людям птицу, не так ли? В мое время вы выставили какому-то ублюдку знак V, когда он отбил вас от мяча, и большинство судей были достаточно умны, чтобы смотреть в другую сторону. Но ничего не пропущено в эти дни; долбаный телек все видит. BBC хуже всего для этого. Они любят расшевелить компьютерное дерьмо, когда у них есть шанс».

— Спасибо, профессор Лори Тейлор, — сказал я. — Я бы точно не пропустил это объяснение.

«Беким не кусает палец, когда забивает», — сказал Айртон Тейлор, который все еще восстанавливался после перелома плюсневой кости и разочарования от чемпионата мира в Англии. — Он сосет. Как Джек Уилшир.

Я никогда не видел, чтобы Джек Уилшир забивал столько голов — уж точно не за Англию, — поэтому я все еще был озадачен.

«Какого хрена?» — спросил Саймон.

— Из-за его нового мальчика. Это его способ посвятить гол своему сыну».

— Чертов ад, — пробормотал Саймон. «Можно подумать, что татуировки будет достаточно. Я думаю, что предпочитал метание копья, которое он делал. Это выглядело немного более подходящим для мужчины. Если ты так сосет большой палец, ты выглядишь как придурок».

«Думаю, я тоже предпочитал дротик», — сказал я.

«Он прекратил это делать, потому что Прометей сказал, что ему это не нравится», — объяснил Айртон. «Он сказал, что считает это оскорбительным для африканцев».

— Что он сказал? Саймон был потрясен.

«Прометей попросил его перестать бросать копья. Честно говоря, он был очень вежлив.

— Да пошел он, — сказал Саймон. 'Кто он? Просто какой-то недавно появившийся Джонни, которому еще предстоит доказать, что он может добиться успеха в английском футболе. Беким настоящий парень.

Но серьезные неприятности начались не на поле, а в раздевалке после матча; и причиной тому были не болельщики «Динамо», а один из наших игроков.

— Эти русские посылают воздушные поцелуи и показывают нам свои голые задницы, — сказал Прометей. «Они думают, что мы педики или что-то в этом роде?»

— Забудь об этом, сынок, — сказал Гэри. — Они просто пытались тебя подколоть. Чтобы разозлить тебя.

— Я бы подумал, что это приятная замена банану, — сказал Джимми Риббанс.

— Я в этом не так уверен, — сказал Прометей. «Люди хотят называть меня черным ублюдком, тогда все в порядке. Как все видят, я черный. И, как оказалось, я тоже ублюдок. По крайней мере, по словам моей матери. Более того, я люблю бананы. Но что мне не нравится, чувак, так это взбалмошные мальчики. В моей стране вы называете кого-то сумасшедшим, этого достаточно, чтобы вас убили. Из-за того, что мы английская сторона, они считают нас педерастами?

— Наверное, что-то в этом роде, — сказал Гэри.

— И ты согласен с этим?

— Так кого это волнует, если они так думают? — сказал Беким.

— Да, — сказал Прометей. «Меня это очень волнует. В Нигерии есть новый закон, который гласит, что вы можете попасть в тюрьму на четырнадцать лет, если вы выйдете замуж за мужчину».

«Моя жена замужем за мужчиной, — сказал Айртон Тейлор. — Последний раз, когда я смотрел.

— Я имею в виду, что один мужчина женится на другом мужчине, — сказал Прометей. «Бэтти мальчики. Законы шариата означают, что геев бьют на улицах за то, что они занимаются однополым сексом».

— И ты согласен с этим ? — спросил Беким.

'Уверен, что я являюсь. Речь идет об одном, в чем могут согласиться и мусульмане, и христиане в моей стране. Но, как это бывает, очень мало чернокожих африканцев, которые являются хулиганами и бродягами-бандитами. На самом деле, это кажется проблемой только в белых странах».

— Я бы хотел, чтобы ты не использовал эти слова, — сказал Гэри. — Живи и давай жить другим, вот что я говорю. Так почему бы тебе не застегнуть молнию, солнышко, и не принять душ.

«Я просто говорю, что эта проблема с сумасшедшими мальчиками возникает только в больших городах. В Африке это вообще не проблема».

Во время этого разговора никто не смотрел на Кристофа Бюндхена, который изо всех сил старался сделать вид, что разговора не было, но Беким явно чувствовал острое беспокойство почти так же сильно, как и сам молодой немец. Русский с тревогой взглянул на Кристофа, прежде чем обернуться на Прометея.

«Откуда у тебя гребаные идеи?» — сказал Беким. «Это самая большая куча дерьма, которую я когда-либо слышал. В Африке нет геев? Конечно, в Африке есть геи».

— Положи туда носок, — сказал я. 'Вы все. Я не хочу больше слышать разговоры о геях в этой раздевалке. Ты слышишь?

— Я думал, в раздевалке нужно больше всего обсуждать этот вопрос, — сказал Прометей. «Я не хочу делить ванну с каким-то гомосексуалистом, который может меня подлечить или заразить СПИДом».

— Закрой рот, Прометей, — сказал я. — И если ты еще раз выпендриваешься в таком матче, я уволю тебя и оштрафую на недельную зарплату.

Ближе к концу матча он несколько секунд держал мяч в тонусе, явно обыгрывая защитника, прежде чем передать мяч забившему гол Бекиму. Это не было такой вопиющей ошибкой в свете конечного результата, но я отчаянно пытался сменить тему.

— Я думаю, ты облажался, сынок, — сказал Беким Прометею. — Ты мог бы присоединиться к английской футбольной команде. Но ясно, что вы еще не присоединились к цивилизации.

— Это касается и тебя, Беким, — сказал я. 'Замолчи.'

— А я думаю, может быть, ты заступаешься за чокнутых мальчишек, потому что сам такой, — сказал Прометей Бекиму. «Не говоря уже о расистах. Я, нецивилизованный? Да пошел ты, Иван.

Беким встал. 'Что вы сказали?'

— Достаточно, — сказал я.

Прометей встал и посмотрел на него. — Ты меня слышал, сумасшедший.

— Я тобой сит по гор лой , — сказал Беким уже по-русски. Он всегда начинал говорить по-русски, когда злился; его не зря называли красным дьяволом. ' Ти меня заебал. Даже ней ду май, что можеш, меня хуй нье ставит . Даже не думай, что сможешь меня так оскорбить, гребаное животное.

— Вы, два ублюдка, будете вести себя прилично? — крикнул Саймон.

К этому времени я уже стоял перед Бекимом, сжимая его запястья, а Гэри Фергюсон блокировал Прометея, но это не помешало этим двум крепким мужчинам наброситься друг на друга. Иногда в раздевалке так. Слишком много энергии, слишком много тестостерона, слишком много разочарования, слишком много болтовни, слишком много отношения. Вы не можете объяснить это, кроме как сказать, что дерьмо случается. В одну минуту они выкрикивали друг другу оскорбления, в следующую пытались ударить друг друга по лицу. Я изо всех сил старался удержать запястья Бекима, но он был слишком силен для меня, и раздался громкий шлепок, когда предплечье русского коснулось лица нигерийца сбоку, и Прометей рухнул, как перегруженная вешалка. Почти сразу же он снова встал, схватил русского за рыжую бороду и сам замахнулся. Он промахнулся и попал в Джимми Риббанса, который отшатнулся, и кровь хлынула изо рта, прежде чем повернуться и нанести сильный удар прямо в лицо Прометею.

Должен признаться, какая-то часть меня надеялась, что что-то из этого может вразумить молодого нигерийца, но я должен признать, казалось маловероятным, что Прометей перестанет быть гомофобом только потому, что кто-то ударил его. ему.

— Ты, черт возьми, ударил меня? Прометей кричал на Бекима, когда его удерживали во второй раз. — Ты, черт возьми, ударил меня?

— Ты получил только то, что давно приходишь, сынок, — сказал Беким.

— Я наложу на тебя порчу, сумасшедший. Вы видите, если я не делаю. Я знаю знахаря, который хорошо вылечит твою пидорскую задницу. Я тебя убью. Я сожгу твою чертову машину. Я изнасилую твою чертову жену и заставлю ее сосать мой член.

— Да пошел ты, черножопий . Нахуй тебя и шимпанзе, которая тебя родила.

Этот второй обмен оскорблениями вызвал новый шквал кулаков и пинков.

«Круто», — снова закричал я, когда остальная часть команды и играющий персонал раздвинули троих бойцов. «Следующий, кто нанесет удар, дисквалифицирован. Следующий человек, который оскорбляет кого-то другого, отстраняется. Я серьезно. Я отстраню вас обоих от работы без содержания, а потом оштрафую на недельный заработок; и когда я буду в порядке и готов, а ты просидишь на скамейке запасных весь сезон, я, блядь, уволю вас обоих. Я позабочусь о том, чтобы каждый клуб в Европе знал, какие вы парочки, и никто вас не купит. Я позабочусь о том, чтобы ты больше никогда не работал в футболе. Это ясно?

— А если этого недостаточно, я выбью из вас обоих дерьмо, — сказал Саймон. — И я не говорю о сумочках, которые у нас здесь только что были. Мало кто сомневался, что он тоже мог это сделать. В угрозе большого йоркширца не было ничего блефового. Когда он снял очки и снял верхнюю пластину, он стал одним из самых устрашающих людей в игре. — Мешок стоил бы только для того, чтобы вбить хоть немного здравого смысла в ваши гребаные головы. Я никогда не слышал подобного. Называете себя товарищами по команде? Я видел матчи Old Firm, которые были более сердечными, чем то, что только что произошло здесь. Какая пара пизд.


5

Несмотря на ужасный опыт полета на самолете «Аэрофлот-Ильюшин», я не люблю летать на вертолетах даже больше, чем на самолетах «Аэрофлота-Ильюшин», в том числе на роскошном «Сикорском-92» Вика, который после возвращения команды из России покинул лондонскую вертолетную площадку Баттерси утром во вторник в Август направляется в Париж. На борту находились Виктор Сокольников, председатель городского совета Фил Хобдей и я.

Всякий раз, когда я летаю на вертолете, все, о чем я могу думать, это не время, которое мы экономим, а Мэтью Хардинг, миллионер, вице-президент футбольного клуба «Челси», который трагически погиб в вертолете в 1996 году после выездной игры с «Болтоном Уондерерс». Это бабушкины сказки, что вертолеты менее аэродинамичны, чем самолеты — лопасти вертолета будут продолжать вращаться, несмотря на заглохший двигатель (по крайней мере, так мне сказал Вик); но это факт, что вертолеты делают более опасные вещи, чем самолеты, например, взлетают и приземляются в плотно застроенных районах, и, кроме того, в частях мира с очень плохой погодой. Я думаю, что быть убитым в вертолете было бы достаточно плохо; но быть убитым в таком месте, как Болтон, действительно было бы чертовски ужасно.

Мы летели в Париж, чтобы пообедать с Коджо Иронси, который, помимо того, что был агентом и менеджером Прометея Аденуги, был владельцем знаменитой футбольной академии King Shark в Аккре, Гана. Вик уже владел долей в King Shark, но Коджо, у которого, по слухам, не было денег, хотел продать ему большую долю, и я был рядом, чтобы помочь миллиардеру-владельцу клуба Сити оценить, сколько может стоить академия. Или, по крайней мере, я так думал. У меня были отчеты об игроках от независимого африканского тренера, которые я должен был использовать, если Вик решит, что Коджо требует слишком многого.

Все игроки, прошедшие обучение в King Shark Academy, включая Прометея и нескольких других громких имен, имели договорные отношения с KSA, что означало, что они и футбольные клубы, которые их приобрели, платили KSA процент от своих трансферных сборов и заработной платы. Коджо утверждал, что был филантропом и что то, что он делал, было на благо талантливых молодых африканцев, которые в противном случае могли бы бороться за возможность играть за лучшие клубы, но со стороны это выглядело так, как будто эти игроки были наняты Коджо и Саудовской Аравией для всю свою профессиональную жизнь.

«Сколько слишком много, чтобы заплатить?» — спросил я у Вика где-то над Ла-Маншем.

— Чего бы он ни просил, это слишком много, — сказал Фил. — Это данность. Это все равно, что пытаться купить ковер у марокканской змеи.

— Однако в этом списке есть хорошие игроки, — сказал Вик. — Ты согласен, Скотт?

'Конечно. Некоторые из лучших африканцев, которые сейчас играют в Европе, похоже, прошли через Саудовскую Аравию. По крайней мере, так утверждает Коджо.

«По словам моих адвокатов, все эти контракты незыблемы», — сказал Вик. «И вы не можете спорить со всеми сочными гонорарами от топ-клубов, которые продолжают выплачиваться на счета KSA в швейцарских банках. Я уже владею двадцатью пятью процентами акций KSA. Я предполагаю, что он захочет, чтобы я выкупил больше акций, до сорока девяти процентов компании. За что я мог бы быть готов заплатить ему десять миллионов евро. Конечно, он попросит дважды больше. Может больше.'

— Тогда мне непонятно, зачем я вам нужен, — сказал я.

«Я не хочу проснуться однажды утром и обнаружить, что меня обвиняют в частичном владении компанией, занимающейся торговлей детьми. Вы могли бы спросить его об этом.

'Я могу легко это сделать. У меня самого есть некоторые сомнения по этому поводу.

«Предполагая, что я удовлетворен и решу, что хочу купить увеличенную долю, мне нужно, чтобы вы помогли Коджо увидеть смысл с точки зрения человека, который знает игроков и их реальную ценность на рынке. И особенно один игрок: наш юный друг Прометей. Мы должны использовать постоянные проблемы с дисциплиной у мальчика как палку, чтобы побить Коджо. Понял?'

'Я так думаю. Вы хотите, чтобы я сказал этому парню, что Прометей до сих пор разочаровывал.

— Что верно, — сказал Фил. «Честно говоря, он заноза в заднице. Я провел больше времени, разбираясь с этой чертовой машиной, чем мне хочется припомнить.

Как только Прометей прибыл в Лондон, он потратил четыреста тысяч на Mercedes McLaren SLR, но была только одна проблема, которую быстро выявили в Метрополитене: у нигерийца на самом деле не было водительских прав. Это не было проблемой в Монако, где он проезжал только от одного конца княжества длиной в милю до другого, и редко быстрее тридцати миль в час — честно говоря, невозможно ехать намного быстрее, чем в Монако. Но в Лондоне все было иначе. Прометею уже грозила потеря лицензии, которой у него еще не было, и конфискация его машины, что было своего рода рекордом для любого лондонского футбольного клуба.

— Но он хороший игрок, — сказал Вик. «Я уверен, что Скотт сможет извлечь из него максимум пользы».

— Хотел бы я разделить ваше доверие, Вик.

— Как дела у него и Бекима? он спросил.

— Ненамного лучше, чем с тех пор, как мы были в России. Прометей держал рот на замке на тренировках. Но несколько раз он ретвитнул какого-то католического епископа Нигерии, который публично поблагодарил президента страны Гудлака Джонатана за принятие закона против гомосексуализма. Что не помогает ситуации.

«Пока Беким не подписан на Prometheus в Твиттере, я не понимаю, в чем проблема», — сказал Вик. «Вы можете быть оскорблены тем, что кто-то что-то пишет в Твиттере, только если вы подписаны на них, верно?»

— Проблема, Вик, — сказал Фил, — в том, что все, что ретвитит Прометей, попадает в таблоиды. Которую, как и все остальные, Беким читает. Не говоря уже о Кристофе Бюндхене. И, конечно же, они не забыли, что случилось с немецким мальчиком в Бразилии. Газеты, как всегда, пытаются создать проблемы.

« Он гей?» Фил спрашивал меня, но ответил ему Вик.

«Конечно, он гей, — сказал он. — Мало того, он живет с мужчиной.

«Справедливости ради, — сказал я, — Гарри Кениг всего лишь сосед по квартире. Немецкий игрок из QPR резервирует, что офицер связи устроил Кристофу жить с ним, чтобы ему не было одиноко».

'Может быть и так. Но на самом деле Гарри тоже гей.

'Откуда ты это знаешь?' Я спросил.

— Потому что я взломал их с помощью дронов.

«Взломаны дронами? Что это такое?'

— Я владею компанией по производству военных дронов, — как ни в чем не бывало сказал Вик. «Самые маленькие размером с голубя. У вас просто есть дрон, который следует за кем-то, садится на подоконник и записывает то, что вы хотите. Они могут перезаряжаться по телефонным линиям. Вик не стал этого делать. «Я взломал всех наших игроков с помощью дронов. Я не плачу такие деньги нашим игрокам, не зная о них всего, что могу. Расслабься, Скотт, это не противозаконно.

«Ну, если это не так, похоже, так и должно быть».

Я задавался вопросом, не взломали ли меня дроны; это сделало взлом телефона очень старомодным.

«Я также отправил их всех на психиатрическую экспертизу. Вы знали, что трое наших игроков — психопаты?

'Какие?' Я спросил.

— Это было бы показательно. Не смотри так шокировано, джентльмены. Психопаты могут быть полезны, особенно в спорте. Это не значит, что они собираются кого-то убить. Он усмехнулся. — По крайней мере, не сразу.

Я подумал, не имел ли он в виду бессознательно нашего пилота вертолета, который кружил над нашей невероятно маленькой посадочной площадкой, как пчела, рассматривая прелести необычного желтого цветка с Н-образным рыльцем. Я закрыл глаза и стал ждать, пока мы уложимся.

— Не унывайте, Скотт, — сказал Вик. — Этого может никогда не случиться.

— Я искренне надеюсь, что нет.


6

Небольшая флотилия черных Range Rover ждала нас на вертолетной площадке, чтобы доставить нас в центр города. Через двадцать минут мы мчались по Елисейским полям. Все это выглядело совсем иначе, чем в последний раз, когда я был там в мае 2013 года, когда в качестве гостя Дэвида Бекхэма я посетил Париж, чтобы увидеть победу ПСЖ над Лионом, которая обеспечила им их первый французский титул с 1994 года. День после бунта, когда празднование стало безобразным, и я поспешила обратно в отель «Георг V», чтобы избежать укуса слезоточивого газа. Были разграблены магазины, сожжены автомобили, прохожим угрожали расправой, тридцать человек получили ранения, в том числе трое полицейских. Тот, кто думает, что английские фанаты не знают, как себя вести, должен был увидеть это. Французам нечему у нас научиться, когда дело доходит до бунта, наверное, поэтому в Париже всегда так много полиции. В Париже больше копов, чем в нацистской Германии.

Ресторан назывался Taillevent на улице Ламенне. Это была довольно прохладная строгая комната из светлого дуба и выкрашенных в бежевый цвет стен, рассчитанная на тех, кто не мечтает потратить на обед меньше ста пятидесяти евро. Они встретили Вика так, словно он слез с золотого слона с бриллиантом на лбу. Коджо Иронси уже был там, как и другой гость Вика, менеджер американского хедж-фонда по имени Купер Лайбранд.

Мне понравился Коджо больше, чем я ожидал; Купер Лайбранд мне совсем не понравился. Коджо рассказал о своих мальчиках и клиентах. Купер говорил только о шимпанзе и куклах, которыми он воспользовался в одной коммерческой сделке за другой. Но им обоим нужно было одно и то же: деньги Вика.

Коджо был элегантно одет и вежливо разговаривал, с заслуженной репутацией человека, заботящегося о своих клиентах из Саудовской Аравии. У него был легкий смех и большие, как лопаты, руки; когда-то вратарь миланского «Интера» и футболист года Африки, было легко понять, почему игроки доверяли ему. Говорили, что нет ничего, чего бы он не сделал для некоторых из своих именитых клиентов на том основании, что если они не могут играть, то не могут и платить. Ходили слухи, что однажды он взял на себя ответственность за очень известного нападающего английской премьер-лиги, которого чуть не поймали на хранении кокаина.

Вскоре он затронул тему растущей вражды между Бекимом Девели и его собственным клиентом Прометеем.

— Почему бы вам не разобраться с этими двумя? — спросил он у Вика. — Поговори со своим другом Бекимом. Они должны пожать друг другу руки и помириться, вы согласны? Ради команды.

— Конечно, должны. Но я оставляю такие вещи Скотту. В конце концов, он менеджер.

«Я должен был подумать, что решение проблемы очевидно, — сказал Коджо. — Я имею в виду, как заставить их пожать друг другу руки.

— Я рад, что ты так думаешь, — сказал я. «Сейчас они просто хотят встряхнуть друг друга за горло. Но я приветствую любые ваши предложения о том, как мы могли бы установить дипломатические отношения.

'Легкий. Продам Кристофа Бюндхена. Купи другого нападающего.

Я улыбнулась и покачала головой. — Я так не думаю, мистер Айронси. Кристоф — очень талантливый молодой футболист. Один из лучших наших игроков. С чрезвычайно ярким будущим.

Коджо был высоким мужчиной с лысой головой и легкой улыбкой. Он пожал плечами. — Ну что, можешь поговорить с Бекимом Девели? Рассуждайте с ним так, чтобы здравый смысл восторжествовал».

— Я уговорю Бекима, если ты уговоришь Прометея. Честно говоря, это не так просто. Более того, отношение мальчика к геям сделает его очень непопулярным в средствах массовой информации, если они уже этого не сделали. Я думаю, было бы лучше, если бы он сделал какое-то заявление, выражающее сожаление по поводу любого оскорбления, нанесенного ЛГБТ-сообществу».

— Согласен, — сказал Коджо. — Я позвоню ему сегодня днем, прежде чем вылечу в Россию. Посмотрим, что я могу сделать.

— Я очень рад это слышать. Если все это произойдет, я уверен, что смогу заставить этих двоих пожать друг другу руки.

— Я рад, что это улажено, — сказал Коджо.

Я не был так в этом уверен, но я был готов поверить в таланты Коджо как фиксажа.

— Вы едете в Россию? — спросил Вик.

'Да. Вполне возможно, что кто-то захочет получить долю в King Shark, если вы этого не сделаете.

Если Коджо думал, что это способ заинтересовать Вика, то Вик определенно этого не показывал.

«Если вы идете на партнерство с русскими, то вам лучше быть осторожным», — вот и все, что сказал украинец. «Некоторые из этих «красных парней» — довольно жесткие клиенты».

— Не особенно этично, а?

'Это верно.'

'Спасибо за совет. Я, конечно, ценю это.

— Раз уж вы упомянули этику, — сказал Вик, — у Скотта возникли некоторые сомнения по поводу самого существования африканских футбольных академий. Не так ли, Скотт?

Я пожал плечами. — Наверное, да. Думаю, мы оба знаем, что в Африке много нелицензированных футбольных академий».

— В одной только Аккре таких мест не менее пятисот, — сказал Коджо, — большинством из них управляют недобросовестные люди, не имеющие опыта игры. Почти все требуют плату от родителей детей, которые забирают их из школы, чтобы они могли полностью сосредоточиться на футболе. Идея в том, что наличие в семье профессионального футболиста — по крайней мере, играющего в Европе — равносильно выигрышу в лотерею. Некоторые даже продают свои семейные дома, чтобы заплатить эти сборы. Или платить за то, чтобы мальчики приезжали в Европу на просмотр в большой клуб. Которого, конечно же, никогда не бывает. Да, это очень печально.

— Я не говорю, что ваша — одна из этих нелицензированных академий, — осторожно сказал я. «Но я спрашиваю себя о том, как игроки KSA связаны контрактом с вами на всю жизнь».

Коджо покачал головой. «Определенное должное усердие убедит вас, что Академия Короля Акул — одна из лучших академий в Африке. Конфедерация африканского футбола назвала KSA образцом для всех футбольных академий. Мы не берем платы и предлагаем параллельно с футболом полноценное образование, поэтому у нас почти миллион заявлений в год со всего континента, может быть, всего на двадцать пять мест. Так что мы можем себе позволить брать только самых перспективных мальчиков. Но поскольку мы не требуем комиссий, кажется вполне справедливым, что мы должны ожидать некоторой отдачи от наших инвестиций. И, честно говоря, я не думаю, что вы услышите жалобы от кого-либо в игре, кто является продуктом KSA. Или, если уж на то пошло, нравится любой из трех или четырех академий. Фактически, «Манчестер Юнайтед» только что купил контрольный пакет акций Fortune FC, одного из наших соперников в Южной Африке. Голландские клубы, такие как «Аякс» и «Фейеноорд», стремятся сделать то же самое в Западной Африке. Вопрос в том, может ли London City позволить себе не владеть половиной акций King Shark? Ты знаешь мою цену, Вик, и ты знаешь, в чем заключаются возможности. Будущее профессионального футбола в Африке. Эти мальчики жаждут успеха. Голоднее всех в Европе. Почти по определению.

Вик кивнул. — Спасибо за откровенность, Коджо. И я обязательно подумаю над тем, что вы сказали. Слушай, у меня есть идея. У нас матч Лиги чемпионов против «Олимпиакоса» в Пирее 19 августа. Почему бы вам и вашей жене не приехать в Грецию в качестве моего гостя? Вы можете остановиться на The Lady Ruslana , в гавани в Пирее. Тогда я сообщу вам свое решение.

— Спасибо, с удовольствием, — сказал Коджо.

— Ты тоже, Купер.

— Спасибо, Вик, — сказал Купер. — Я бы тоже этого хотел. Я никогда не был на футбольном матче.

Коджо, Фил и я оставили Вика с Купером Лайбрандом, чтобы обсудить инвестиции в его хедж-фонд, которые рассматривала компания Вика. Как и многие люди, которых знал Вик, Купер был человеком, которого я был бы счастлив никогда больше не видеть, особенно после того, как он употребил ужасное слово «футбол». Я люблю Америку. Я даже люблю американцев. Но всякий раз, когда они называют футбол футболом, я хочу их убить. И Cooper Lybrand не стал исключением из этого правила.


7

Я съел слишком много, и я был рад быть снаружи.

Был прекрасный теплый полдень, и мы с Филом прогулялись до Елисейских полей, где он зашел в магазин Louis Vuitton и купил сумку для своей жены или, возможно, своей девушки. С Филом никогда не скажешь: он был таким же гладким, как шелковый носовой платок Hermès, который вываливался из его кармана.

— Коджо, конечно, полный жулик, — сказал Фил. — Но он совершенно прав. Мы не можем позволить себе не получить контрольный пакет акций его академии.

— Я думал, он готов продать столько, сколько нужно, чтобы Вик стал его равноправным партнером.

— Возможно, но Вику не нравится вести дела таким образом. Он любит владеть вещами.

— Значит, я заметил.

«Он любит все контролировать».

Я позволил этому уйти. Я начала понимать, насколько Вик хотел иметь контроль над всем.

— Коджо тоже прав насчет Кристофа, — сказал Фил. — Боюсь, нам придется продать его до конца августа, Скотт. Это самый быстрый способ уладить эту дурацкую размолвку между Бекимом и Прометеем.

«Продать его? Ты шутишь, не так ли, Фил? Мальчик — будущая звезда».

«Мы оба знаем, что единственная причина, по которой Беким так настойчив в этом вопросе, заключается в том, что он знает, что Кристоф гей. Что вполне понятно. Это товарищеский поступок — заступиться за молодого игрока, вот так. Даже похвально. Просто не практично. Мы должны убедиться, что эти двое поладят любой ценой.

«Почему бы не продать Прометея? Он тот, кто вызвал все эти проблемы. У него проблемы с отношением. Помяните мои слова, если не это, то будет что-то другое. Ты сам сказал, что он заноза в заднице. Все эти дела с машиной. Это только начало. Там будет намного больше этого от Прометея. Он делает Марио Балотелли похожим на любимца учителя из Венского хора мальчиков. Вику не следовало покупать его.

— Я, например, был бы очень счастлив никогда больше его не видеть. Но мы не можем продать его, Скотт. Вик и слышать об этом не хотел. И так рано после того, как мы купили его, люди почуяли неладное. Нам повезет, если мы получим половину того, что стоит этот мальчик. Кристоф — это отдельная история. После нескольких голов, которые он забил за нас и за Германию, у нас есть очень хорошие шансы продать его со значительной прибылью. Не забывайте, что прошлым летом мы заплатили за него «Аугсбургу» всего четыре миллиона. Если мы сможем продать его до того, как станет известно о его гомосексуальности, мы можем получить за него двадцать миллионов фунтов. Возможно больше. Учитывая ситуацию в раздевалке, я не думаю, что у вас возникнут большие проблемы с тем, чтобы убедить мальчика подать заявку на перевод. Хорошо для него, и хороший бизнес для нас. На самом деле, это могло бы сработать довольно хорошо, правда. Это дает нам реальный шанс соблюсти требования УЕФА по финансовому фэйр-плей».

— Я предполагал, что бухгалтеры Вика найдут способ их обойти. В конце концов, до сих пор это делали все остальные бухгалтеры.

«Пока мы не максимизируем коммерческий доход клуба за счет спонсорских сделок, — сказал Фил, — нам нужно будет получить прибыль в размере десяти миллионов фунтов стерлингов в течение следующих двух лет, просто чтобы соответствовать требованиям УЕФА. Или, другими словами, те же правила позволят нам сбросить тридцать семь миллионов фунтов стерлингов в течение следующих трех сезонов».

«Но на самом деле нам не нужен был еще один нападающий; не с Айртоном и Кристофом в команде; конечно, не покупка Прометея помогла бы.

— Вы можете так подумать. Но по условиям договора Вика с Коджо Прометей был свободен.

«Какие условия? Я не понимаю. Либо мы купили его, либо нет».

«Мы сделали и мы не сделали, вы могли бы сказать. Официально да, неофициально нет. Он из тех, кого можно назвать «продажа или возврат». Кредитная сделка.

«Все это подозрительно похоже на соглашение о владении третьим лицом, которое было запрещено Премьер-лигой в 2008 году».

«Запрещено, да; подлежащий исполнению, нет. Threepios на самом деле довольно распространены в Европе и Южной Америке. И поскольку они есть, хороший бухгалтер достаточно легко их обойдет, даже бухгалтер-англичанин. На бумаге «Прометей» стоил нам 22 миллиона фунтов стерлингов, из которых Коджо мог бы получить гонорар в 11 миллионов фунтов стерлингов. Но Коджо уже был должен Вику 10 миллионов фунтов стерлингов, поэтому его фактический гонорар составил всего 1 миллион фунтов стерлингов; и поскольку остаток платы за перевод на самом деле зависит от производительности, все, что Вик должен платить, - это сто тысяч в неделю Прометею, из которых Коджо берет пятьдесят процентов. На самом деле мы платим мальчику даже меньше, потому что четверть доли Коджо все равно возвращается Вику». Фил пожал плечами. — Итак, вы видите, что «Прометей» нам почти ничего не стоит. На самом деле это немного сложнее, но по сути это то, как это работает. Настоящая причина, по которой Вик купил Прометея, заключалась в том, что он был дешев, как чипсы.

«Итак, вот как мы обыграли «Барселону» до его подписи».

'Именно так.'

Я неловко сглотнул. Искушение сказать Вику и Филу, чтобы они отвалили, было сильным и становилось все сильнее с каждым днем. Где-то в ушах я слышал, как Бастиан Хелинг еще в Берлине: «Через год или два, когда Скотта уволит его нынешний хозяин, он будет управлять немецким клубом». Я уже начал думать, что это может занять не так много времени.

'Как дела?' — спросил Фил. — Ты выглядишь немного больным.

— Прекрасная игра, — горько буркнул я. — Боже, это смех. Иногда кажется, что единственная прямая вещь в игре — это чертовы линии на поле. Все остальное кажется таким же изогнутым, как пакистанский крикет».

«Футбол — это такой же бизнес, как и любой другой, Скотт, особенно вне поля. И в зале заседаний в этом нет ничего красивого. Он покачал головой. «Это игра, но игра с нулевой суммой, с покупателями и продавцами, спросом и предложением, прибылями и убытками».

«Только не говорите фанатам», — сказал я. «Послушай, Фил, я почти могу простить тебя за то, что ты был скользким гребаным ублюдком. Но точно не будут.


8

— Питер, — сказал Беким. «После Петра Великого. В детстве у него тоже были рыжие волосы.

— Это еще один красный дьявол, — сказал я. — Прямо как его отец.

Я смотрел на картинку на айфоне очень маленького ребенка с рыжими волосами.

— Да, Петр очень милый, — быстро прибавил я, опасаясь, как бы русский не обиделся, если я назову его чертом. — Ты, должно быть, очень гордишься, Беким.

— Очень горжусь, — сказал он. «Я думаю, что быть отцом значит быть благословенным. Возможно, когда-нибудь, Скотт, у тебя тоже будут дети. Я надеюсь, что это так. Я бы хотел, чтобы вы чувствовали то же, что и я сейчас.

Я кивнул. «Возможно, я буду. Но в настоящий момент у меня полно забот о моих игроках. Я действительно не знаю, где бы я нашел время, чтобы стать отцом».

— Это правда, — сказал он. — Ты немного похож на нашего отца. Только не такой старый.

— Очень рад это слышать, — сказал я.

«Иногда мы как маленькие дети. Это глупое дело между мной и Прометеем. Вы, должно быть, думаете, что мы идиоты.

— Я не считаю тебя идиотом, Беким. Позвольте мне сделать это совершенно ясно. Я вообще не считаю тебя ответственным за то, что произошло.

Беким кивнул.

— А теперь немецкий мальчик уходит, — сказал он. «Я не могу в это поверить. Очень жаль. Потому что я считаю Кристофа одним из самых талантливых игроков в этом футбольном клубе».

— Согласен, — сказал я. «Я был очень против продажи его; и сказал Вику и Филу, что мой труп будет продан. Но теперь он попросил о переводе.

— Вы не можете его отговорить?

— Поверь мне, я пытался. Но он принял решение.

— Ты, конечно, знаешь, почему он хочет уйти.

'Да.'

— Из-за этого тупого ублюдка, ненавидящего геев, Прометея.

'Да. Я знаю.'

— Мой агент попросил меня помириться с ним. Пожать ему руку.

'Я знаю. А ты будешь?

— Наверное, да. Если Кристоф полон решимости покинуть клуб, то я не вижу причин не делать этого. Вы понимаете, на благо клуба. Не потому, что мне нравится этот мужчина. Он мне совсем не нравится. Или что у него на душе. Но я думаю, что это чувство взаимно, не так ли? Он меня тоже ненавидит.

Я позволил этому уйти. Казалось, нет смысла обсуждать вражду, которая, как я надеялся, теперь закончилась.

«Прометей написал в Твиттере, что сожалеет о том, что обидел геев», — сказал я. — Что полезно для всего этого дела, вы согласны?

— Я просто хочу, чтобы это заставило Кристофа передумать.

— Однако это не похоже. В любом случае, у нас пока нет недостатка в предложениях для мальчика. «Барселона» предложила тридцать миллионов фунтов».

— Тогда он должен взять его. «Барса» — отличный клуб. А Херардо Мартино — отличный менеджер. Хотя в некоторых частях Испании по-прежнему трудно быть мариконом ».

Мы были в моей квартире в Челси. Беким жил недалеко, на улице Сент-Леонардс-Террас, в красивом здании стоимостью семь миллионов фунтов стерлингов, внесенном в список памятников архитектуры II категории, расположенном позади подъездной аллеи с прекрасным видом на холмистые лужайки Бёртон-Корт. Внутри были красные стены и красная мебель, чего и следовало ожидать от человека по прозвищу Красный Дьявол; даже цветы в вазах были красными.

— Ты пришел поговорить о Кристофе, Беким? Или было что-то еще?

— Было еще кое-что, да. Я слышал, ты собираешься в Грецию. Проверить «Олимпиакос» в Пирее.

'Да. Берлинская команда «Герта» провела с ними предсезонный товарищеский матч. Они пригласили меня посмотреть, как они играют. Я также собираюсь проверить их вратаря номер два, Уилли Никсона. Теперь, когда Дидье Кассель выбыл из игры, нам нужно купить резервного вратаря, и в ближайшее время. Если Кенни Трейнор получит травму, нам конец.

Дидье Кассель был лучшим вратарем «Сити», пока несчастный случай не вынудил его покинуть игру; он ударился головой о штангу в матче против «Тоттенхэма» в январе прошлого года. Вскоре он выписался из больницы после частичного выздоровления.

— Ты знаешь, что у меня есть дом в Греции, — сказал Беким. «На острове Парос. На самом деле это не так уж и далеко от того места в Турции, откуда я родом. До того, как мы переехали в Россию.

Я покачал головой. — Я этого не знал.

«Я купил его, когда играл за «Олимпиакос». Это всего лишь тридцать минут полета на самолете из Афин. Очень тихий. Когда я бываю там, местные жители оставляют меня в покое — на самом деле, я думаю, они вообще не знают, кто я такой — вы не представляете, как это прекрасно. Я бываю там несколько раз в год. Кстати, вы должны остановиться в отеле Grande Bretagne; это лучший отель в Афинах. И пока вы там — да, именно поэтому я пришел сюда сегодня — вы должны встретиться с этой женщиной, которую я знаю, и пригласить ее на ужин. Ее зовут Валентина и она самая красивая женщина во всех Афинах, хотя родом она из России. Я скину тебе ее номер и электронную почту. Серьезно, Скотт. Вы не будете разочарованы. Она заставляет любую другую женщину выглядеть совершенно обычной, и она отличная компания. Ты должен отвести ее в Спонди, лучший ресторан в Афинах. Я знаю, что ей там нравится.

Я знал репутацию Бекима как ловеласа. Прежде чем он встретил свою нынешнюю девушку и мать его ребенка, Алекс, у него была череда очаровательных девушек, в том числе супермодель Шторм Томирис и певица Хэтти Шепсут. В интервью журналу GQ он признался, что спал с тысячей женщин, что, если это правда, означало, что он основывал свое мнение о своей подруге Валентине на довольно значительной статистической выборке, и, возможно, к этому нужно было отнестись серьезно. .

Он снова достал свой айфон. — Вот, — сказал он. — У меня есть ее фотография в телефоне.

Он просмотрел несколько фотографий, пока не нашел ту, которую искал.

'Там. Что вы думаете?'

«Я собираюсь смотреть футбольный матч, а не смотреть на местных проституток».

— Она не проститутка. Поверь мне, ты не простишь себе, если хотя бы не пригласишь ее на ужин. Я бы не рекомендовал ее вам, если бы не думал, что вы найдете в ней самую восхитительную компанию. Она очень утонченная, очень начитанная. И она знает об искусстве. Каждый раз, когда я вижу ее, я узнаю что-то новое».

— Если она такая утонченная, откуда она знает такого дерьма, как ты?

'Это имеет значение? Посмотри на нее, мужик. Она в хорошей форме. Лицо, способное спустить на воду тысячу кораблей, а? Беким усмехнулся. «Иногда я читаю эту фразу в газетах. Писатели говорят о самом сокровенном секрете страны. Что ж, она — самая большая тайна Аттики.

'Аттика?'

«Историческая область, включающая Афины».

'Я понимаю. Итак, когда я буду в Аттике, я поищу Елену Троянскую, не так ли?

Беким усмехнулся. 'Это верно. Это не могло причинить тебе никакого вреда, не так ли?

«Нет, я полагаю, что нет».

«Жизнь — это больше, чем просто футбол, Скотт. Даже для тебя. Вы должны помнить об этом.

'Ты прав. Я иногда забываю об этом. Но с двумя играми в неделю — тремя, если мы доберемся до плей-офф Лиги чемпионов — времени на жизнь не так много».

«В этой нашей игре легко забыть обо всем остальном».

'Да. Это.'

— Я скажу ей, что ты придешь, хорошо? И что вы остановились в Гранд Бретань на площади Синтагма. Из бара и ресторана на крыше открывается лучший вид на Афины. Отвезите ее туда, прежде чем отправиться в Спонди и положить счет на мой счет.

'Почему нет?'

Я согласился просто пошутить над ним, как будто он действительно был ребенком, а потом забыл об этом.

— Но будь осторожен, Скотт, — добавил он, — и я не имею в виду прелестную Валентину. В Аттике две команды. «Олимпиакос» и «Панатинаикос» — непримиримые соперники. Они ненавидят друг друга. Греки говорят, что они вечные враги. Иногда, когда эти две стороны играют, они даже не заканчивают игру, потому что насилие толпы настолько ужасно. Когда поедешь на Олимпиакос, держись подальше от ворот 7, хорошо? Это настоящие ярые фанаты. Очень жестоко. Как Глазго Рейнджерс и Селтик. Только хуже. Беким усмехнулся. — Ты поднимаешь брови. Я вижу, ты мне не веришь. Да, я знаю, что вы наполовину шотландец и думаете, что нет ничего хуже Старой фирмы. Но вы должны помнить, что половина всех мужчин Греции моложе тридцати лет безработные; а там, где такая массовая безработица, всегда будут злые хулиганы. То же, что Веймарская Германия. То же, что Южная Америка. Есть договорные матчи, потому что есть футбольная мафия. В Греции трудно быть честным спортсменом, Скотт. И если вы даете интервью газете, просто не забывайте держать рот на замке. Потому что люди, которые говорят о таких вещах, обижаются. Просто будь осторожен, вот и все. Пожалуйста, будь осторожен, Скотт.

В голосе Бекима звучала настоящая тревога, и после того, как он ушел, я подумала, не это ли было настоящей причиной, по которой он пришел ко мне. Это было бы типично. Как я позже узнал, во многих отношениях он был очень скрытным человеком.


9

Я прилетел в Афины накануне матча «Герты» с «Олимпиакосом». Было уже больше часа ночи, когда такси высадило меня перед отелем Grande Bretagne, который был ничуть не менее впечатляющим, чем мне говорил Беким. Огромный вестибюль с мраморным полом был просторным, элегантным и, главное, удивительно прохладным; снаружи, на площади Синтагма, температура все еще была около двадцати пяти градусов. Люди в отеле были хорошо одеты и выглядели состоятельными, и легко было забыть, что Греция — страна с 26-процентной безработицей и 175-процентной задолженностью ее экономики; или что на площади Синтагма произошли одни из самых страшных беспорядков в Европе, когда греческий парламент проголосовал за меры жесткой экономии, которые, как надеялись, удовлетворят европейский центральный банк и, в частности, немцев, которые вносили большую часть необходимых денег. чтобы выручить их. Все это казалось далеким, когда я шел к стойке регистрации.

Дежурный регистратор зарегистрировал меня, а затем вручил мне конверт, который лежал у меня в ячейке. Внутри конверта было написано от руки на ароматизированных канцелярских принадлежностях:

Беким сказал мне, во сколько вы прибываете в Афины, и, поскольку я был недалеко от вашего отеля, я подумал, что зайду и поздороваюсь. Я в баре Александра, за стойкой регистрации. Подожду до 2.15 Валентина (00.55)

PS Если вы слишком устали с дороги, я вас пойму, но, пожалуйста, отправьте эту записку обратно через посыльного.

Я поднялся в свою комнату с носильщиком и обдумывал свой следующий шаг. Я не особенно устал: Афины на два часа опережают лондонское время, и, пренебрегая пластиковой бортовой едой, я теперь жаждал чего-то более существенного, чем горсть арахиса из мини-бара. Греки, как правило, едят довольно поздно вечером, и я был уверен, что еще смогу поужинать, но я не был уверен в том, что поем в одиночестве; привлекательный обеденный компаньон наверняка станет приятной альтернативой моему iPad. Поэтому я почистил зубы, сменил рубашку и спустился вниз, чтобы найти ее.

Несмотря на то, что сказал Беким, я все еще подозревал, что собираюсь встретиться с проституткой. Во-первых, нужно было учитывать его собственную приапическую репутацию, во-вторых, ее национальность. Я не знаю, почему так много русских женщин становятся проститутками, но они это делают; Я думаю, они считают, что это единственное, что вытащит их из России. После нашего предсезонного тура я тоже больше не хотел видеть эту страну. Я никогда не возражал против компании проституток — после того, как ты попал в крюк за то, чего не делал, ты учишься никогда никого не осуждать — я против того, чтобы просто спать с ними. Это не делает меня лучше Бекима или любого другого футболиста, поддающегося всем искушениям, которые становятся возможными благодаря сотне тысяч в неделю. Я просто был старше и, возможно, немного мудрее и, по правде говоря, чуть менее голоден до киски, чем раньше. Вы становитесь старше, ваш сон значит больше, чем то, что смехотворно называют вашим либидо.

Бар Александра выглядел как что-то из старого голливудского фильма. Мраморная стойка была около тридцати футов в длину, с подходящими барными стульями для серьезной, потерянной выпивки по выходным и бутылок было больше, чем на таможенном складе. За стойкой был гобелен с изображением человека в колеснице, я предположил, что это был Александр Македонский; некоторые служители несли рядом с его колесницей греческую урну, очень похожую на Кубок Англии, что, вероятно, объясняло, почему все выглядели такими счастливыми.

Валентину было нетрудно узнать: она сидела в сером кресле с ножками до подмышек, в твидовом мини-платье с покрытием и на высоких каблуках от Лабутена. Лабутены легко узнать; Я знала, что это мини-платье было от Balmain за три штуки, потому что мне нравилось делать покупки в Интернете, и это был редкий месяц, когда я не покупала что-то для Луизы в Net-a-Porter. Светлые волосы, собранные в свободный шиньон, придавали Валентине царственный вид. Если она и была проституткой, то не из тех, кто готов дать скидку за наличные.

Увидев меня, она встала, улыбнулась ксеноновой улыбкой, взяла мою руку в свою и пожала ее; ее хватка была на удивление сильной. Я огляделся на случай, если кто-нибудь еще узнает меня так же быстро, как это сделала Валентина. Вы не можете быть слишком осторожными в эти дни; любой, у кого есть мобильный телефон, — Большой Брат.

— Я узнала вас по фотографии, которую мне прислал Беким, — сказала она.

Я сопротивлялся немедленному искушению сделать ей глупый комплимент; обычно, когда вы встречаете действительно красивую женщину, все, на что вы действительно можете надеяться, это пытаться держать свой язык во рту. Я вспомнил, как Беким показывал мне ее фотографию на своем iPhone. Но трудно было связать что-то столь вездесущее и обыденное, как изображение на чьем-то телефоне с живой богиней, стоящей передо мной. Все мои прежние мысли об обеде теперь исчезли; Я не думаю, что смог бы даже написать слово «аппетит».

Мы сели, и она поманила к нам бармена; он подошел сразу же, как будто тоже наблюдал за ней. Даже Александр Македонский с трудом удерживал от нее свой вышитый взгляд. Я заказал коньяк, что было глупо, потому что он мне не подходит, но это то, что она пила, и в тот конкретный момент казалось необходимым, чтобы мы обо всем договорились.

— Я живу недалеко отсюда, — объяснила она.

— Я понятия не имел, что гора Олимп так близко, — сказал я.

Она улыбнулась. — Вы имеете в виду Салоники.

'Нет я сказала. — Я думаю о греческой мифологии. Я с трудом удерживался от того, чтобы не насыпать ей в ухо еще сахару; она, наверное, постоянно слышала такое дерьмо.

'Ты поел?'

Я покачал головой.

— Еще есть время поужинать, — сказала она. — Спонди находится в пяти минутах езды на такси отсюда. Это лучший ресторан в Афинах».

Официант вернулся с бренди.

— Или мы могли бы поесть здесь. Из ресторана в саду на крыше открывается лучший вид в Афинах».

«Сад на крыше звучит просто отлично», — сказал я.

Мы взяли наши напитки наверх в ресторан в саду на крыше. Скалистое плато, которое доминировало над городом и на котором находился Парфенон, теперь освещенное прожекторами, является одним из самых захватывающих зрелищ в мире, особенно ночью, с крыши Большой Бретани, когда вы ужинаете с кем-то, кто похоже на одно из главных божеств, которым когда-то здесь поклонялись; но я держал это при себе, потому что не каждая женщина любит столько сыра. И, честно говоря, через пару минут я даже не заметил, что Акрополь вообще был там. Мы заказали ужин. Я не помню, что я ел. Я ничего не помню, кроме всего о ней. На этот раз Беким не преувеличил; Я не думаю, что когда-либо встречал более красивую женщину. Если бы она умела играть в футбол, я бы тут же предложил ей жениться.

«Во сколько завтра игра?» она спросила.

'Семь сорок пять.'

— А как вы собирались провести день?

«Я думал, что смогу осмотреть достопримечательности».

— С удовольствием покажу вам город, — сказала она. — Кроме того, я хочу, чтобы вы кое-что увидели.

'Ой?'

'Это сюрприз. Почему бы мне не вернуться сюда в одиннадцать и не забрать тебя?

'Звучит как план.'

Сладких снов, сказала она, когда мы расстались на ступеньках отеля, и я знал, что это почти данность. Обычно я не помню свои сны, но на этот раз я надеялся, что смогу, особенно если Валентина фигурирует в одном из них.


10

На следующее утро я поймал такси до Глифады, к югу от Афин, чтобы позавтракать с Бастианом Хелингом и командой «Герты» в их отеле, высотном здании в стиле 60-х годов рядом с пляжем, но, возможно, слишком близко к центральным улицам. дорога на север в Пирей. Очевидно, болельщики «Олимпиакоса» всю ночь проезжали мимо отеля с гудками, чтобы не дать берлинцам уснуть. Игроки «Герты» выглядели измученными; и некоторые из них также страдали от тяжелого приступа пищевого отравления. Бастиан и клубный врач подумывали о том, чтобы вызвать полицию для расследования, но трудно было понять, что полиция могла сделать, кроме того, что сказала им греческое слово для туалета.

— Вы действительно думаете, что это было преднамеренно? — спросила я, решив не обращать внимания на омлет, который принес к нашему столику официант отеля.

Бастиан, которому и самому было нехорошо, пожал плечами. — Не знаю, но, кажется, мы единственные в отеле, кто пошел ко дну с чем бы то ни было. Здесь группа местных продавцов автомобилей проводит конференцию, и, кажется, все в порядке.

«Это, безусловно, решающий вопрос, я бы подумал».

«Если это товарищеский матч, — сказал он, — я не могу себе представить, что будет, если вы сыграете с этими парнями в Лиге чемпионов». Вам лучше позаботиться о собственном поваре и диетологе, не говоря уже о собственном докторе.

«Наш нынешний врач команды вот-вот займет новую должность в Катаре».

— Тогда тебе лучше найти новую. И быстро.

— Возможно, ты прав.

«Я бы ничего не поставил против этих парней, — сказал Бастиан. «Газеты, кажется, рассматривают все это соревнование как Грецию против Германии. Менеджер «Олимпиакоса» Христос Трикупис называл нас «мальчиками Гитлера».

— Меня это удивляет, — сказал я. «Христос был со мной в «Саутгемптоне». Он порядочный парень.

— Меня ничто не удивляет, — сказал Бастиан. — Только не после Салоников: эти ублюдки бросали в нашего вратаря камни и бутылки. Нам пришлось разминаться в углу поля подальше от болельщиков. Я не мог бы чувствовать себя менее популярным в этой стране, даже если бы меня звали Гиммлер, а не Хелинг. Вот вам и родина демократии.

— Вы немцы, Бастиан. Вы, должно быть, уже привыкли к таким вещам. Первое, чему учат в профессиональной игре: товарищеских не бывает, особенно когда в них участвуют немцы. Есть только война и тотальная война.

Поскольку я говорил по-немецки, я употребил фразу totaler Krieg , знаменито придуманную Йозефом Геббельсом во время Второй мировой войны, и некоторые из команды «Герты» нервно покосились на меня, услышав ее, как это делают берлинцы, когда слышат подобное нацистское дерьмо.

— На твоем месте, Бастиан, — добавил я, — я бы играл в сегодняшнюю игру точно так же. Это единственный язык, который эти греческие ребята понимают и уважают. Вы помните остальное, что было написано на баннере Геббельса? Тоталер Криг — kürzester Krieg . Тотальная война — самая короткая война.

— Я думаю, может быть, ты прав, Скотт. Мы должны, черт возьми, переехать их. Выгоните ублюдков с поля».

Я кивнул. — Прежде чем они сделают то же самое с тобой.

После завтрака я вернулся в отель Grande Bretagne в центре Афин. Ровно в одиннадцать часов я сидел на большой тахте бисквитного цвета в вестибюле отеля и писал Саймону Пейджу о нашей первой игре в новом сезоне Премьер-лиги, выездном матче против недавно получившего повышение «Лестер Сити» 16 августа. Саймон как раз собирался провести восьмичасовую тренировку в Висельнике, и я сказал ему, чтобы он не усложнял ее, так как я был обеспокоен тем, что некоторые из наших игроков все еще устали после своих обязанностей на чемпионате мира, не говоря уже о нашей провальный и совершенно ненужный тур по России.

'Хорошо ли спалось?'

Я поднял глаза и увидел, что передо мной стоит Валентина. На ней была простая белая рубашка, узкие синие джинсы J-Brand, удобные сандалии из змеиной кожи и черные кроссовки Wayfarers из ацетата. Я встал, и мы пожали друг другу руки.

'Да, спасибо.'

'Готовый?' она сказала.

'Куда мы идем?'

«Увидеть кого-то, кого ты знаешь».

Мы взяли такси до Национального археологического музея, в пяти минутах езды к северу от отеля. Музей был задуман как греческий храм, чуть менее ветхий, чем тот, что на вершине Акрополя, но не за горами руины; и, как многие общественные здания в Греции — и довольно много частных — оно было покрыто граффити. По неопрятному парку, разбитому перед входом, бродили нищие, как бездомные кошки и собаки, и я отдал одному старику все монеты, которые были в кармане моих брюк.

— Дома я всегда так делаю, — сказал я, увидев скептический взгляд Валентины. 'Для удачи. Вы не можете получить ничего, если вы ничего не даете. Футбол жесток, иногда очень жесток. Вы должны убедиться, что капризные боги футбола должным образом умиротворены. Вы не должны даже участвовать в игре, если вы не оптимист, а быть оптимистом означает, что вы не можете быть циником. Вы должны верить в людей.

— Ты не кажешься мне суеверным, Скотт.

— Это не суеверие, — сказал я. «Просто прагматично взвешенно подходить к удаче и тщательной подготовке. На самом деле это умный поступок. Удача любит умных.

— Посмотрим, не так ли?

«О, я думаю, что Герта победит. На самом деле, я в этом уверен.

— Это потому, что ты наполовину немец?

'Нет. Это потому что я умный. И потому я верю в тотал Криг . Футбол, который не берет пленных».

Внутри музея были сокровища древней Греции, в том числе знаменитая золотая маска Агамемнона, о которой упоминал Бастиан Хелинг еще в Берлине. Это было похоже на что-то, сделанное ребенком из золотой фольги от плитки шоколада. Но это было еще одно сокровище, которое Валентина принесла мне посмотреть. Как только я увидел это, я громко ахнул. Это была бронзовая статуя Зевса в натуральную величину, которую много лет назад извлекли из моря. Что меня больше всего поразило, так это не передача движения и анатомии человека, а голова Зевса с лопатообразной бородой и косой стрижкой.

«Боже мой, — воскликнул я, — это Беким».

'Да.' Валентина радостно рассмеялась. «Он мог бы позировать для этой бронзы», — сказала она. — Разве он не мог?

«Даже то, как он стоит, — сказал я, — на полпути, в процессе метания копья или метания молнии, именно так Беким всегда празднует гол. Или почти всегда.

— Я думал, тебе это понравится.

'Знает ли он?'

'Знает ли он?' Валентина снова рассмеялась. — Конечно. Это его секрет. Он отрастил бороду, чтобы быть похожим на эту статую; и когда он забивает, он всегда думает о Зевсе. Она пожала плечами. «Я не уверен, что он действительно считает себя богом, но я бы совсем не удивился».

Я несколько раз обошел статую, ухмыляясь, как идиот, когда представлял, как Беким принимает ту же позу.

И все же, какой бы совершенной ни была статуя, в ней тоже было что-то не так. Чем больше я смотрел на него, тем больше мне казалось, что протянутая левая рука была неправильной, что она была прикреплена к руке на несколько дюймов длиннее; позже я купил открытку и измерил приблизительную длину руки и понял, что рука на самом деле доставала до колена бога. Неужели скульптор ошибся? Или первоначальный угол отображения фигуры требовал вытянутой руки, чтобы избежать укороченного вида? Трудно было быть уверенным, но моему критическому взгляду казалось, что рука Божья протянулась слишком далеко.

Она кивнула. — Я думал о том, что ты сказал раньше, о том, что мне повезло.

'Да? Что насчет этого?'

— Я думаю, тебе повезет, — сказала она и многозначительно сжала мою руку.

'Когда?'

'Сегодня вечером.'

Я поднес ее руку ко рту и поцеловал ее. Ногти были короткие, но безукоризненно покрытые лаком, а кожа на ладони была похожа на мягкую кожу, что показалось мне странным. — А я думал, ты говоришь о футболе.

«Кто сказал, что я не такой?»

Я улыбнулась. — Полагаю, это означает, что вы идете на игру.


11

Стадион Караискакис в старом порту Пирей выглядел как уменьшенная копия лондонского «Эмирейтс» с вместимостью всего 33 000 человек. Впечатление усиливалось тем, что Emirates Air была спонсором команды «Олимпиакос», а также их красно-белой полосой, хотя футболка больше походила на «Сандерленд», чем на «Арсенал». Матч не был очень посещаемым, но его с энтузиазмом поддержали. Парни из Gate 7, или «Легенда», как они любили себя называть, очень громко заявляли о своем расчетливо устрашающем присутствии за немецкими воротами. У них были голые груди, большие барабаны и что-то вроде операционного директора, который держался спиной к полю почти всю игру, чтобы правильно оркестровать непристойные песни и низкие неандертальские песнопения. Время от времени на стадионе запускали ярко-красные сигнальные ракеты, но они игнорировались полицией и охраной, которые вели себя сдержанно, почти незаметно. Меня удивило нежелание местной полиции вмешиваться в то, что происходило под землей; им было запрещено использовать камеры наблюдения внутри стадиона для выявления потенциальных нарушителей спокойствия из-за какого-то неясного закона о конфиденциальности.

Мы с Валентиной сидели в VIP-зоне сразу за немецкой землянкой. Восемьдесят евро за билет в стране, где средний месячный доход составляет всего шестьсот пятьдесят евро, можно было ожидать, что эти болельщики, в основном среднего и пожилого возраста, будут вести себя лучше. Не тут-то было. Я совсем не говорю по-гречески, но благодаря Валентине я вскоре смог различать и понимать слова, которые, несомненно, заставили бы тех, кто использует их англо-саксонские эквиваленты, быстро удалить почти из любой земли в Англии. Такие слова, как arápis (негр), afrikanós migás (енот), maïmoú (обезьяна), melitzána (баклажан), píthikos (обезьяна).

Мужчине, сидевшему рядом со мной, должно быть, было за шестьдесят, но время от времени он бросал курить свою сигару Cohiba или есть семена кардамона, прыгал на вершину стены, перегибался через край немецкой землянки и ревел: « Германика малакас » на несчастного Бастиана Хёлинга.

— Я все время слышу эту фразу, Germanika malakas , — сказал я Валентине. «Я получаю часть Germanika . Но что означает малакас ?

— Это значит бродяга, — сказала она. — Это очень популярное слово в Греции. Вы не можете обойтись без него.

Мне было трудно осуждать этого человека за его выбор языка. Как я понял, на греческом футбольном матче можно говорить и похуже. Это страстная игра, и глупые люди смотрят ее так же часто, как и умные; Вы можете поощрять уважение в футболе, и я был полностью за это, но вы не можете остановить людей от невежества.

Матч был ожесточенным, но греки, похоже, искренне удивились тому, что берлинцы так агрессивно выступили против них. Хотя «Олимпиакос» сильно боролся за каждый мяч, они быстро отставали благодаря великолепному удару головой талантливого Адриана Рамоса из «Герты», который заставил меня понять, почему дортмундская «Боруссия» так стремилась заручиться услугами колумбийца после того, как их лучший нападающий Роберт Левандовски ушел, чтобы присоединиться к ним. Бавария Мюнхен в начале лета. Но, как ни странно, ребята из Gate 7 даже не остановились; действительно, они продолжали кричать, как будто гола немцев не было.

Тем временем, изо всех сил стараясь не обращать внимания на толпу, я делал тактические заметки в древнем филофаксе, который всегда использовал для подобных вещей:

Греки слабы в защите стандартов. Мускулистые и подтянутые, но небольшого роста, что делает их менее способными к соревнованиям в воздухе, когда делаются хорошие кроссы. Беким Девели или Прометей могут создать проблемы любому, если они получат правильную услугу. Девели имеет тенденцию естественно смещаться вправо, и это, вероятно, следует поощрять, поскольку Мигель Торрес, вероятно, правый левый защитник «Олимпиакоса», играет скорее как правый вингер, чем защитник, особенно если Эрнан Перес не играет, а он им не был. сегодня. Если Девели найдет место или вытащит Самбу Ятабаре (скорее всего, центральный полузащитник), он более чем способен провести Джимми Риббанса. Надеюсь, наш арбитр будет лучше, чем тот, что здесь сегодня. Не удивлюсь, если пенальти принес ему небольшой бонус .

«Давно я не ходила на футбольный матч», — сказала Валентина, когда хулиганы у 7-го выхода, раскинув руки в нацистском приветствии, затянули еще одну гадкую песню: «Pósoi Evraíoi ékanes aério símera? — Сколько евреев вы сегодня отравили газом?

— Я вполне могу понять, почему. Я огляделся. — Насколько я понимаю, вы здесь единственная женщина.

Поскольку первый вратарь «Герты» Томас Крафт чувствовал себя слишком плохо, чтобы играть, у меня была хорошая возможность оценить их второго вратаря, Уилли Никсона, американца. Я всегда восхищался американскими вратарями: они, как правило, отличные спортсмены, и Никсон не был исключением, совершив пару сейвов, которые сохранили его команду в игре. Он тоже был молод.

Несколько минут спустя я подумал, что у меня будет шанс увидеть, из чего на самом деле был сделан Никсон, когда «Олимпиакос» заработал пенальти настолько невероятно, что казалось, будто судья вытащил его из цилиндра. Немецкий защитник Петер Пекарик сбил одного из греческих игроков прямо за пределами штрафной площади, за исключением того, что повтор на большом экране показал, что он был на расстоянии не менее фута, когда Кириакос упал на землю, по-видимому, страдая от перелома большеберцовой кости. Это было достаточно плохо, но Пеле с неправдоподобным именем, исполнивший греческий пенальти, пропустил мяч так высоко над перекладиной, что он, должно быть, подумал, что это Джонни Уилкинсон; его усилия были встречены громким и насмешливым хором возгласов и свиста, а вокруг меня несколько раз выкрикивали įlíthia maïmoú (глупая обезьяна).

Раньше я задавался вопросом, почему именно Сократ чувствовал себя обязанным пить болиголов; Я думаю, он, должно быть, тоже не реализовал пенальти для «Олимпиакоса».

К перерыву берлинцы вели на два гола больше; они снова забили сразу после перерыва, и так игра закончилась: 3–0. «Герта» выиграла все три игры своего турне по греческому полуострову, а Кубок Шлимана, организованный спонсорами «Герты», выиграли сами немцы, что казалось очень немецким исходом. Но больше всего меня впечатлил не вратарь Вилли Никсон, а харизматичный капитан команды «Герты» Хёрст Даксенбергер. Сильный, как скакун, и ростом 193 сантиметра, он был похож на белокурого Патрика Виейру.

Церемония вручения трофея Шлимана, как и предыдущая разминка, проходила в углу поля, далеком от греческих оскорблений и ракет, и Валентина и я присоединились к «Герте» для приглушенного празднования с шампанским в туннеле для игроков. Несмотря на тщетность соревнования, в котором они участвовали, я был рад за немецких ребят; так или иначе, им пришлось нелегко, и они были рады вернуться в Берлин. Я почти завидовал возвращению Бастиана Хёлинга в футбольный клуб, которым владели и управляли таким эгалитарным образом. Можно сказать, что немцам достаточно автократов и диктаторов. Но им не хватало Валентины, которая, как оказалось, неплохо говорила по-немецки; бокалы с шампанским в руках, они кружили вокруг нее, как осы на пикнике. Такое впечатление она производила на мужчин. Возможно, она не была самой красивой женщиной Греции, но уж точно одной из самых привлекательных.

Через час мы вернулись в отель на лимузине, любезно предоставленном футбольным клубом «Герта».

К моему небольшому удивлению, денег никогда не просили и не предлагали; и только после того, как я вернулся в Лондон, я узнал, что моя ночь с Валентиной ничем не обязана удаче, а всем Бекиму Девели, когда рыжеволосый русский обмолвился, что он заплатил пять тысяч евро за то, чтобы у меня была Валентина, до моего отъезда в Афины.


12

Был теплый субботний августовский полдень, когда мы прибыли на стадион «Кинг Пауэр» в Лестере на наш первый матч в новом сезоне. К западу от главного входа парные одиночки носились вверх и вниз по реке Соар, как высокотехнологичные лебеди. Полные неуместного оптимизма по поводу возвращения в Премьер-лигу, болельщики «Лестера» были шумными, но гостеприимными, и это было далеко от того враждебного приема, которого мы могли ожидать, отправляясь в Грецию на следующей неделе. Я задавался вопросом, насколько добродушными останутся эти болельщики, когда им придется столкнуться с затратами на поддержку своего клуба на выездных матчах в Лондоне и Манчестере. Давно пора было, чтобы такие телекомпании, как Sky и BT, начали настаивать на том, чтобы выделять часть денег, выплачиваемых Премьер-лиге, на субсидирование цен на билеты: нет ничего хуже для вашего диванного фаната, чем видеть пустые террасы.

Я все еще не разрешил наш вратарский кризис — нам все еще нужно было заменить Дидье Касселя — и если у Пирсона был хоть один игрок, которому я действительно завидовал, так это вратарь «Лестера» Каспер Шмейхель, сын более известного Петера. Каспер играл за «Манчестер Сити» и «Лидс Юнайтед», прежде чем присоединиться к «Фоксес» в 2011 году; он также несколько раз играл за свою страну, Данию, и у меня было ощущение, что, как и у его отца, который играл за «Манчестер Юнайтед» до тридцати девяти лет, лучшие годы Каспера как вратаря еще впереди. ему. За четырнадцать дней до закрытия летнего трансферного окна я всерьез подумывал спросить Виктора Сокольникова, можем ли мы сделать предложение двадцатисемилетнему датчанину.

Любые сомнения в способностях Шмейхеля быстро рассеялись, когда всего через пять минут игры нам был назначен пенальти. Прометей направил мяч прямо в правый нижний угол ворот, и то, как Шмейхель приложил к этому руку, казалось не чем иным, как чудом. Это было бы достаточно впечатляюще, но, отбив мяч прямо в Прометея, Шмейхель затем бросился через всю ширину ворот в самый противоположный угол, где ему как раз удалось помешать нигерийцу забить на подборе. Почти столь же важным, как и ловкость датчанина, было то, как он умно умудрился настроить нашего человека еще до того, как тот реализовал пенальти. После того, как Прометей поставил мяч на место, Шмейхель спокойно вышел из своих ворот, подобрал мяч, вытер его о рубашку, а затем нахально бросил его обратно в африканца, который сердито махнул Шмейхелю обратно в свои ворота. Некоторые судьи могли бы дать вратарю за это желтую карточку, но в первый день сезона? Это выглядело как игра разума, и если это было так, то это сработало.

Общая психология команды никогда не улучшается, когда вы не забиваете пенальти; и это стало еще одним ударом, когда наш капитан Гэри Фергюсон забил автогол, в результате чего хозяева поля вышли вперед в перерыве. Бывает такое дерьмо; вы научитесь отмахиваться от этого. Больше меня беспокоило то, как Прометей ругал капитана собственной команды. Я не умею читать по губам, но мне кажется, что Гэри ответил парню несколькими словами, хотя то, как он удержался от того, чтобы не шлепнуть мальчика по губам, выше моего понимания. Вообще говоря, когда вы капитан, удар и проклятие работают лучше, чем просто проклятие.

— Забудь об этом, Гэри, — громко сказал я ему в раздевалке. «Это футбол, а не квиддич». Если вы защитник и хорошо выполняете свою работу, всегда будут случаи, когда вы забьете гол в свои ворота. Это просто статистика. Мяч, который вы выбьете из коробки, в девяти случаях из десяти пойдет не в ту сторону, потому что это не снукер и идеальных углов не бывает. Вы получили ваше колено к этому; и оно сошло с твоего колена, вот и все. Никто с мозгами в голове не мог бы обвинить тебя в таком голе.

Я посмотрел на Прометея, который был занят заменой своих красных ботинок Puma evoPOWER на пару, выглядевшую так, будто они были сделаны из старой бульварной газеты: Почему всегда Puma? — сказал красный заголовок сбоку на сапоге.

— Ты закончил возиться с этими чертовыми сапогами?

Наконец-то я поймал его взгляд.

«В футболе все делают ошибки, — сказал я. «Это такая игра. Если бы никто не допустил этих ошибок, игра была бы такой же скучной, как сборная Англии на Евро-2016. И нет ничего скучнее этого. Чего я никогда не хочу видеть, так это того, что кто-то еще в этой команде думает, что имеет право перекладывать вину. Особенно когда они сами не без вины. Придираться, отгрызать уши, надирать задницы и раздавать чушь — это моя гребаная работа. Или Гэри, когда идет матч. И если я когда-нибудь снова увижу, как это происходит в этой команде, я укушу виновного за задницу, как гребаная гиена. Мне нравится моя работа, и мне не нужна чья-либо помощь, чтобы сказать то, что нужно сказать. Прозрачный?'

«Почему ты придираешься ко мне, чувак?» — спросил Прометей. «Я ничего не делал». Все, что я сказал кепке, это то, что его большие, волосатые, белые колени шотландца проиграют нам игру, если он не будет чертовски осторожен. Это было похоже на шутку, понимаешь?

Неудивительно, что Ферги швыряла ботинки по раздевалке; именно в этот момент мне захотелось вырвать у него из рук этот нелепый ботинок и вонзить его ему в глотку. Гэри бормотал: «Заткнись», а Беким молча качал головой. Другие просто отвернулись, словно не желая видеть, что будет дальше.

Я улыбнулась. — Да, это было похоже на шутку, за исключением того, что это было чертовски не смешно. Вы не шутите со своими коллегами, когда они только что забили гол в свои ворота, по той простой причине, что они могут чувствовать себя немного чувствительными. Никогда не бывает смешно, когда кто-то забивает в свои ворота, если только его не забивает другая команда. Мне не нужно объяснять это тебе, сынок, — и никогда больше не перебивай меня, иначе я скажу Гэри, чтобы он засунул одно из своих больших волосатых белых шотландских колен в твои маленькие, безволосые, черные нигерийские яйца. Это если у тебя есть яйца. Понял?'

Прометей ничего не сказал, что, казалось, указывало на то, что он получил сообщение. Я на мгновение качнулась на пятках и оглядела раздевалку. Я чувствовал, что не было никого, заслуживающего особой критики; Лестер оседлал их удачу, вот и все.

«Это факт, — сказал я, — что в первые выходные футбольного сезона недавно получившие повышение клубы часто преуспевают. Они воображают свои шансы против одного из больших мальчиков. А почему бы и нет, когда они закончили сезон с — что они получили в Чемпионшипе — с восемьюдесятью шестью очками? Они заслуживают того, чтобы быть в премьер-лиге, и если они не могут показать нам хорошую игру сегодня, когда все они в форме и отдохнули, потому что лишь пара из них выполняла какие-либо международные обязанности, они никогда этого не сделают. Я гарантирую, что если вы сыграете с той же командой в конце сезона, вы их обойдете. Так что не удивляйтесь, если сегодня они поднимут хвосты. Но держи форму и держи мяч; передать его вокруг. Футбол Toblerone, как мы тренировались на тренировках. Пусть потеряются в волшебных треугольниках. Если необходимо, заставьте их так чертовски нетерпеливо идти вперед и выиграть игру, что они придут к вам. Вот когда вы открываете их.

Так тоже должно было получиться. Но это не так. Мы проиграли со счетом 3–1 после пары голов Джейми Варди и Дэвида Ньюджента, которые выглядели столь же мощным ударным партнером в только что получившем повышение, как я не видел за долгое время. В 16:40 «Лестер» вышел на первое место по разнице мячей.

Лондон Сити был третьим снизу.


13

Программное обеспечение PA (Performance Analysis) очень полезно. Я часто задаюсь вопросом, как раньше менеджеры обходились без планшета; отредактированные кадры ключевых событий игры на iPad являются важным инструментом для любого менеджера, и мне нравится просматривать их всего с двумя или тремя игроками в тренере дома, потому что я не всегда хочу делать это перед всей командой. По моему опыту, игроку, совершившему ошибку, не обязательно видеть ее бесконечный повтор на экране перед своими товарищами, чтобы понять, что он облажался. Я знаю по опыту, как это может быть унизительно. Но в этот раз я отправлял картинки со своего iPad на экраны телевизоров в вагоне, чтобы все могли послушать, что я хочу сказать. Иногда небольшое унижение полезно для души.

«Позвольте мне привлечь ваше внимание», — сказал я в микрофон, когда наш тренер уезжал со стадиона «Кинг Пауэр». — Заткнись, ладно? О чем ты говоришь? Насколько они были хороши? Насколько быстрым был этот парень Варди? Насколько хорош был их вратарь? Насколько он похож на своего папу? Пошел ты. Мы проиграли сегодня не поэтому.

— Вон там, к западу от стадиона «Кинг Пауэр», есть река Соар. А теперь я указываю направо всем тем из вас, кто, похоже, не отличает правое от левого или свою задницу от локтя. Раньше говорили, что после битвы при Босворте в 1485 году победившая сторона Тюдоров сбросила тело короля Ричарда III в эту дерьмовую на вид реку. Хотя очевидно, что это не может быть правдой, так как недавно они нашли его скелет под автостоянкой в центре Лестера. Я предполагаю, что бедняга потерял свой билет и не мог выбраться. В любом случае, я уверен, что многие из вас теперь знают, что, должно быть, чувствовал старый Ричард. Я знаю, что. Неинтересно проигрывать в чертовом Лестере.

«Все происходит по какой-то причине, и иногда причина не всегда сразу очевидна, потому что маленькие действия могут иметь большие последствия. Это то, что ученые называют теорией хаоса. Или то, что юристы и философы называют причинностью или причинностью. Историки тоже занимаются этим дерьмом: причина Первой мировой войны не только в том, что эрцгерцог Фердинанд был застрелен в Сараево; это была только соломинка, сломавшая спину верблюда. Понимаете? Когда ты играешь в профессиональный футбол, ты получаешь гребаное образование. Кое-что, в чем явно нуждаются некоторые из вас. Я здесь, чтобы помочь. Правильно, ребята. Хочешь узнать кое-что: приходи ко мне.

«Быть футбольным менеджером немного похоже на то, что делают другие парни; это даже немного похоже на детектива — если то, что мы делаем здесь, в вагоне, — это смотрим на уже вонючий труп того матча, ищем объяснение, почему мы проиграли. Потому что это никогда не бывает так очевидно, как ты думаешь. Позвольте мне показать вам , почему мы проиграли. Мы можем забыть об автоголе. Как я уже говорил, это просто не повезло. Итак, вместо этого мы более подробно рассмотрим первый забитый ими гол; Гол Джеймса Варди. Этот парень всегда полон бега, и когда он играет, он сильно снимает давление с Наджента. Гэри нашел сегодня Варди пригоршню; так же как и все наши задние четверо. Варди — нападающий, но мне он кажется более естественным слева, откуда пришел гол. Откровенно говоря, он играл не на своей позиции, поэтому вам было трудно его отметить. Это был хороший гол, и он хорошо пробил, но он забил, потому что никто из вас не думал, что у него есть место для удара. Мы теперь знаем другое. Я уже говорил и повторю еще раз: чем дольше вы держитесь в стороне от такого нападающего, тем быстрее он набирает темп, а чем больше он набирает темп, тем больше у него шансов забить. Не пытайтесь соответствовать ему очередь за очередью. Ты не будешь, потому что он думает быстрее, чем может двигаться твое тело. Нет ничего быстрее скорости мысли. Так что следите за мячом и посвятите себя снастям и, если необходимо, походу к хирургу-ортопеду.

«Но если мы изменим действие и пойдем и посмотрим, что произойдет за целую минуту или две до того, как он забьет, Кенни перекатывает мяч Гэри, который делает пас Кваме, который не может придумать, что с ним делать, кроме как сгладить его. Джон — только у мяча просто недостаточно скорости, чтобы это произошло безопасно, а это значит, что Джон тянется к этому, и его пас на Зенобе не дойдет до этого за месяц Sky Super Sundays. Наджент перехватывает мяч и делает бросок Варди, который поворачивается в одну сторону, потом в другую, а потом снова, и все стоят в стороне от него, как будто у него чертова чума, до того момента, когда вы все думаете, что у него нет места для выстрел, и вы немного расслабляетесь; только оказывается, что у него достаточно места, и он забивает.

«Если посмотреть еще раз, еще до того, как Варди понюхал мяч, я хочу сказать следующее: Кенни, до того, как ты выкатил мяч, разве ты не видел, что у Прометея были акры пространства в центре поля? У тебя зрение лучше, чем у индейца-команча; вы также являетесь одним из самых точных кикеров в игре; ты мог бы легко добраться до него, так почему ты выкатился? Такое раскатывание работает только тогда, когда у их нападающего в ботинках бетон; этот сегодня был как чертова уиппет. Нет, подождите, дайте мне закончить.

— И, Кваме, мы здесь играем не в шутку. Когда ты делаешь передачу, ты должен думать, что другой парень будет делать с мячом, когда получит его. Это нормально, если вы пытаетесь создать пространство, но здесь вы не знаете, что делать с пространством, которое у вас уже есть.

— И Джон, ты не ждешь мяча — это очевидно — но почему бы и нет? Каждый из вас в каждый момент игры должен ожидать мяч. A — E — T — F — B. Всегда ждите гребаного мяча. Но здесь, поскольку ни один из вас не думает о мяче, вы просто пытаетесь избавиться от него, так что пас бедняге Зенобе — не что иное, как чертовски отчаянный.

«Помните, что я говорил перед матчем, что я говорю перед каждым матчем: творческое мышление о мяче означает знание того, что вы собираетесь с ним делать, еще до того, как вы его получите. А это значит читать других игроков вокруг вас, как будто они шахматные фигуры, видеть пространство вокруг себя и то, что они могут сделать с ним лучше, чем они сами. R — T — P и F — T — S. Прочитайте игроков и найдите место.

Я подождал еще секунду, прежде чем выдать свое удивление.

«Но вот настоящая причина, по которой мы облажались, а Джейми Варди забил. И для этого мы вернемся к моменту, когда Кенни выкатывает Кваме. За секунду до этого он поднимает глаза и видит Прометея во всем этом пространстве, и он явно собирается подбросить ему этот мяч. Он нашел игрока в космосе. Но потом он меняет свое мнение. Почему? Потому что своим индейским зрением команчей он читает игрока и видит, что Прометей стоит к нему спиной; когда я останавливаю действие и двигаю картинку, вы можете увидеть это сами; есть Прометей. Видеть? Вот его затылок, и сколько секунд он направлен на Кенни — посмотрим сейчас. Господи Иисусе, это десять секунд.

«А — Е — Т — Ж — Б. Всегда ждите гребаного мяча. Всегда жди гребаного мяча. Но, Прометей, ты смотришь — я не знаю, какого хрена ты смотришь десять секунд, — но это не гребаный мяч. Так какой же смысл, спрашивает Кенни, посылать ему мяч по полю? Он наслаждается солнцем. Думая о своей домашней гиене. Вот почему Кенни выкатывается. Потому что у него нет выбора. И это, джентльмены, правдивая история гребаного гола Джейми Варди.

Прометей встал на свое место, размахивая руками, как разъяренный пингвин. Его лицо так дрожало, что одна из бриллиантовых сережек в его ушах вспыхивала, как маленький фонарик.

— Это моя вина, что он забил? — сказал Прометей. «Я был далеко от этого старика, когда он забил».

— Может быть, вы не слушали, что я говорил. Может, у тебя что-то с ушами и с мышцами шеи.

«Почему в этой команде всегда лажаю я?»

— Ты мне скажи, сынок.

Прометей покачал головой.

— Это несправедливо, — проблеял он.

'Ты прав. Это нечестно по отношению к мужчинам в этой команде, что ты так сильно их подвел. Я не знаю, как еще это назвать, когда ты даже не смотришь, куда летит мяч. A — E — T — F — B. Всегда ждите гребаного мяча. Но, может быть, ты другой, малыш. Может быть, вы единственный человек на этой планете, у которого развились глаза на затылке. Может быть, вы сможете наблюдать за мячом, хотя вам кажется, что вы смотрите в другую сторону. Это хороший трюк, хотя я не вижу, как он помогает вашим товарищам по команде. Потому что в этом вся суть этой игры».

Прометей тяжело сел и ударил кулаком по сиденью перед собой, которое, к счастью, было пустым.

Это в двух часах езды от Лестер-Сити до восточного Лондона. Я подождал, пока мы проедем половину шоссе М11, к северу от Харлоу, прежде чем встать со своего места, подошел и сел рядом с ним. Пахло лосьоном после бритья и мазью. На его iPad Air шла игра Angry Birds. На нем были наушники-вкладыши Monster Beats, и ярко-красные кабели, тянущиеся от них, выглядели так, будто кровь текла из его черепа вниз по шее. Конечно, мощный басовый удар казался достаточно громким, чтобы у кого-нибудь пошла кровь из ушей.

Увидев меня, он вздохнул, выдернул наушники-вкладыши из ушей, как усталый подросток, и молча стал ждать, пока грянет тет-а-тет, как он предполагал, грядет.

«Вы знаете, — сказал я, — жизнь полна конфликтов. Вот что делает его интересным. Люди постоянно ссорятся, а поскольку футбол — игра с высокой интенсивностью, ссоры тоже довольно интенсивны. Когда я играл в «Арсенале», я помню, как капитан нашей команды Патрик Виейра — крупный парень — взял меня за шкирку и сказал, что, если я не соберусь, он меня разберет. Он тоже это имел в виду. Он был из Сенегала, а в Сенегале такими угрозами не угрожают, если только не серьезно. Честно говоря, он был лучшим игроком на своей позиции, которого я когда-либо встречал. Я имею в виду, у него было так много талантов — гораздо больше, чем когда-либо было у меня. Но я тоже боялся его, поэтому я разобрался. Это было как раз то, что мне было нужно в то время. Кто-то вроде него, который был готов говорить со мной, как со старшим братом, и указывать на мои недостатки.

«Но главное в жизни то, что мы учимся на своих ошибках и потом ладим друг с другом. Вот что такое команда. Это как большая семья, все братья. Много тестостерона и много драк. Только мы боремся и потом прощаем друг другу ошибки и промахи. Потому что мы братья.

— Когда мы вернулись в Россию, ты сказал, что твоя мать никогда не знала твоего отца. Вы назвали себя черным ублюдком; Я предполагаю, что вы действительно верите в это. Я думаю, что это ваша позиция по умолчанию. Ты думаешь, что ты плохой. Может быть, вы думаете, что станете лучшим игроком, если станете еще хуже. Но я здесь, чтобы сказать вам, что это не лучший способ. Не для настоящего профессионала. Теперь мне повезло. Мой папа все еще рядом. А вот Патрику не повезло. Его родители развелись, когда он был совсем маленьким, и Патрик больше никогда не видел парня. Но Патрик не позволил этому повлиять на себя. Говорю тебе, я никогда не встречал более дисциплинированного парня, чем Патрик. Чрезвычайно талантливый, как я уже сказал, но еще более дисциплинированный.

«Ты один из самых одаренных от природы молодых игроков, которых я когда-либо видел. И я не думаю, что ты настолько плох, как тебе кажется. Вы можете стать отличным игроком в любом клубе, в который решите пойти. Но таланта недостаточно. Вам понадобится дисциплина, чтобы максимально использовать свой талант, как Патрику Виейре. Как и все мы, если честно.

Я кивнул. «Здесь заканчивается урок».

'Спасибо, босс.'

Я протянул руку.

Прометей ухмыльнулся и встряхнул его.

— А — Е — Т — Ж — Б, — сказал он.

Я ухмыльнулся ему в ответ. «Всегда жди гребаного мяча. Чертовски верно.


14

В следующий понедельник утром команда вылетела в Афины, где температура была такой же высокой, как и во время моего пребывания там. Настроения были еще выше: учителя бастовали; суды бастовали; бастовали даже местные врачи. К счастью, мы привезли нашего нового шарлатана из Лондона. Его звали Чепмен О'Хара, и он вышел из рядов растущего медицинского отдела Сити, чтобы взять на себя вопросы здравоохранения команды. Мы также привезли Дениса Абаева, диетолога команды, и наш менеджер по туризму Питер Скривен нанял специальную команду местных поваров, которые были фанатами Панатинаикоса и, следовательно, непримиримыми соперниками Олимпиакоса, потому что я, конечно, не забыл, что произошло. с Гертой в отеле их команды в Глифаде. Последнее, чего я хотел перед матчем Лиги чемпионов, — это команда, сбитая с толку пищевым отравлением.

Отель Astir Palace занимал красивый, усаженный соснами полуостров в Вулиагмени, самом сердце Афинской Ривьеры, примерно в получасе езды к югу от города Афины. Питер Скривен сделал правильный выбор: единственный доступ был по частной дороге с барьером безопасности и постоянно дежурной сторожкой, а это означало, что любые чрезмерно восторженные болельщики «Олимпиакоса», стремящиеся проехать мимо нашего отеля с гудками автомобилей, не могли приблизиться к этому месту. Возможно, сам отель знавал лучшие дни. Ему не хватало класса Великой Бретани, не говоря уже об исторических видах; еда была простой, а в баре было мало товаров; и хотя обслуживающий персонал был многочисленным, медлительным и равнодушным. Однако условия были идеальными для размещения группы взрослых подростков: индивидуальное бунгало для каждого игрока; большой и хорошо оборудованный тренажерный зал Technogym; хороший бассейн с видом на море; несколько частных пляжей. Было даже поле для мини-футбола. Перед отелем была вертолетная площадка и небольшая пристань, где вертолет Вика и яхта-тендер уже находились в постоянном обслуживании « Леди Русланы» , стоявшей на якоре в море примерно в сотне метров от берега, лицом к отелю. Он был похож на маленький жемчужно-белый остров.

Естественно, всей команде запретили отправляться в Афины или Глифаду, чтобы исследовать ночную жизнь города. И я дал парням, охраняющим барьер безопасности отеля, немного денег, чтобы убедиться, что ни одна женщина не будет допущена к кому-либо из команды. Но перед обедом я повез Бекима Девели и Гэри Фергюсона в Пирей, где в медиа-центре на стадионе Караискакис была устроена пресс-конференция. Сначала большинство сложных вопросов исходило от английской прессы, что не было таким уж удивительным после поражения от «Лестера» со счетом 3: 1; затем греки вмешались со своими собственными планами, и ситуация немного усложнилась, когда кто-то спросил, почему Германия, похоже, так настроена на Грецию.

'Что ты имеешь в виду?'

— Почему немцы нас ненавидят?

Решив проигнорировать поведение греческих футбольных болельщиков по отношению к ребятам из «Герты», я сказал, что не думаю, что немцы ненавидят греков.

— Наоборот, — добавил я. «У меня много немецких друзей, которые любят Грецию».

«Тогда почему немцы так одержимы распятием нас за кредит от Европейского центрального банка? Мы уже на коленях. Но теперь они, похоже, хотят, чтобы мы ползли на животе за пакетом кредита центрального банка».

Я покачал головой и сказал, что я в Пирее не для того, чтобы отвечать на вопросы о политике, и уклониться от такого честного ответа, наверное, было бы нормально. Но затем в дело вмешался Беким — уроженец России, но родившийся в Турции, древнем враге Греции, — и все действительно ухудшилось, когда он начал делать менее чем дипломатические замечания о государственных расходах и о том, что, возможно, Греции действительно не нужно было Самая большая армия в Европе. Тот факт, что он бегло говорил по-гречески, только усугублял ситуацию, потому что мы едва ли могли перекрутить то, что он сказал, и обвинить в его ответе Элли, нашу переводчицу. На вопрос, беспокоит ли Бекима большая демонстрация, запланированная на ночь перед парламентом, Беким сказал, что пришло время некоторым демонстрантам направить свою энергию на то, чтобы выкопать Грецию из ямы, в которой она находилась; еще лучше, они могли бы начать очистку города, который, по его мнению, остро нуждался в некоторой осторожности.

«Вы живете не по средствам уже почти двадцать лет», — добавил он по-английски для наших газет. — Пора тебе оплатить счет.

Несколько греческих репортеров встали и гневно осудили Бекима; и в этот момент Элли посоветовала, что будет лучше, если мы прервем конференцию.

В машине обратно в гостиницу я проклинал себя за то, что вообще привел Бекима на пресс-конференцию.

— Один раз было неудачно, — сказал я. — Но два раза выглядит откровенной гребаной небрежностью с моей стороны.

— Извините, босс, — сказал он. — Я не хотел доставить тебе проблем.

— Какой дьявол вселился в тебя? Я спросил. «Боже, их болельщики и так плохи, когда это товарищеский матч. Ты позаботился о том, чтобы завтрашний день был очень тяжелым.

«Все равно будет тяжело, — настаивал он. — Ты это знаешь, и я это знаю. Их сторонники — ублюдки, и ничто из того, что я сказал, не ухудшит их поведение. И послушайте, я не сказал им ничего, чего они уже не знали.

«Мы футбольная команда, — сказал я, — а не лоббистская группа. Не удовольствовавшись тем, что мы злили русских, когда мы были в России, вы теперь, кажется, ухитрились сделать то же самое с греками. Что с тобой?

«Я люблю эту страну, — сказал он. «Я ненавижу видеть, что здесь происходит. Греция — такая красивая страна, и ее трахают в задницу кучка анархистов и коммунистов.

Он пожал плечами и посмотрел в окно на покрытые граффити стены улиц, по которым мы ехали, множество заброшенных магазинов и офисов, груды неубранного мусора, выбоины на дорогах, нищих и швабр на светофорах и на траве граничит с обочинами. Греция могла быть красивой страной, но Афины были уродливыми.

— Мне это нравится, — прошептал он. 'Я действительно так делаю.'

«Черт побери, почему», — сказал Гэри. «Посмотрите, в каком он состоянии. В соцсетях полно гребаных ублюдков и тунеядцев. Никогда бы не поверил, если бы не видел своими глазами. Боже, я видел несколько чертовых шквалов в свое время. Но Афины — Иисус, Беким. Назвать это столицей? Я считаю, что Токстет в лучшем состоянии, чем гребаные Афины.

— Привет, босс. Беким рассмеялся. — У меня есть хорошая идея. После матча, почему бы тебе не позволить Гэри самому провести пресс-конференцию?


15

На следующее утро, перед завтраком, пока температура еще не опустилась до двадцати, мы провели легкую тренировку. Апилион находился в Коропи, в двадцати минутах езды к северу от отеля, на обширной сельской местности у подножия горы Гиметт, возвышающейся более чем на три тысячи футов над восточной границей города Афины. В древности на вершине было святилище Зевса; в наши дни есть только телевизионный передатчик, военная база и вид на Афины, который лучше, чем вид из окна пассажирского самолета.

Зеленый флаг с белым трилистником объявил, что Апилион является тренировочной базой ФК Панатинаикос. Окруженный оливковыми и миндальными деревьями, фиговыми кактусами, дикими орхидеями и стадами оборванных овец и коз воздух был чистым и чистым после перегруженной атмосферы Пирея и центра Афин. Время от времени один из местных фермеров стрелял из ружья в некоторых птиц, разбрасывая их по ветру, как горсть семян, и пугая наших более столичных игроков. Несмотря на это, а также на присутствие нескольких журналистов, расположившихся лагерем вдоль тщательно охраняемого забора по периметру, Апилион ощущался как оазис спокойствия. Ничто не доставляло особых хлопот людям из Панатинаикоса; поскольку другая половина Старой Фирмы города заботилась только о том, чтобы они могли помочь нам связать ее со своим старейшим соперником, Олимпиакосом. Футбол такой. Твой враг - мой друг. Недостаточно, чтобы ваша собственная команда преуспела; любая победа всегда усиливается неудачей соперника, независимо от того, с кем он играет. Панатинаикос поддержал бы команду Ваффен-СС, если бы они обыграли красно-белых Олимпиакоса.

«Черт возьми», — воскликнул Саймон Пейдж, глядя на флаг, когда мы вышли из автобуса. — Мы в чертовой Ирландии, что ли? Он хлопал в ладоши и кричал на игроков. — Поторопись, иди на тренировочную площадку и смотри, куда ставишь ноги, на случай, если наступишь на четырехлистный клевер. У меня такое чувство, что нам понадобится вся удача, которую мы можем получить здесь.

Я едва мог с ним спорить, так как наш новый врач команды, О'Хара, возвращался в Лондон после того, как его жена заболела. Антонис Венизелос, наш связной из Панатинаикоса, все еще пытался найти нам замену доктору на случай чрезвычайной ситуации.

«Забастовка врачей не облегчает эту задачу, — объяснил он чуть позже. «Даже врачи, которые не работают в госсекторе, сегодня не хотят работать. Операции отменены. Больных отправили домой. Но не волнуйтесь, мистер Мэнсон. Стадион Караискакис находится рядом с частной больницей Метрополитен. Несмотря на то, что она находится в Пирее, это очень хорошая больница».

Он закурил ментоловую сигарету самыми волосатыми руками, какие я когда-либо видел, и уставился на гору Хайметтус.

— У меня есть еще новости, которые могут иметь важное значение для игры.

'Ой? Что это такое?'

— Я только что слышал по телефону, — сказал он. «Сегодня команде «Олимпиакос» выплатили зарплату в полном объеме. Это поднимет им очень хорошее настроение. Так что сегодня, я думаю, они очень постараются».

«Когда им обычно платят?»

— Я имею в виду, что прошло два или три месяца с тех пор, как эти американские ублюдки в последний раз получали свою зарплату.

— Черт возьми, — сказал я.

Антонис усмехнулся и сунул в рот несколько семян, которые он прожевал, как жвачку, и это сделало его дыхание сладким. Это был красивый мужчина со шрамом размером с Алана Хансена на лбу, который пересекал левую бровь, как крошечные трамвайные пути, придавая ему смутно циклопический вид.

'Точно. Сейчас ад для всех. По крайней мере, в Греции, мой друг. Все, что происходит в этой стране, не похоже ни на что другое. Помните это. Твоим мальчикам платят в конце месяца, как и другим людям в Англии, да? Но в Греции до конца месяца и дня выплаты зарплаты может пройти еще несколько недель, а может и больше, если вы понимаете, о чем я. Наши университетские преподаватели месяцами не получали зарплату.

«Я не могу представить, чтобы наша команда так долго оставалась без зарплаты», — сказал я, когда Саймон и несколько игроков «Сити» вернулись к тренеру команды. «Они работают от монет; как и все остальные в английской игре прямо сейчас.

— Ты правильно понял, — проворчал Саймон.

«Иногда, — сказал Антонис, — люди в этой стране работают месяцами бесплатно только для того, чтобы в конце концов узнать, что их работодатель разорился и у него нет денег, чтобы платить им. В Греции получать то, что тебе должны платить, все равно, что выиграть в лотерею».

— Но почему вы называете «Олимпиакос» американскими ублюдками? Я спросил.

Антонис усмехнулся. — Потому что военные корабли американского флота швартовались в порту Пирей. Видите ли, когда их матросы выходили на берег, они спали с пирейскими шлюхами. Вот почему мы называем их сыновьями шлюх или американскими ублюдками, хотя, откровенно говоря, все женщины Пирея — шлюхи. Это не только мы. Все в Греции ненавидят Олимпиакос. Это сборище мошенников и лжецов». Он пожал плечами. — Поверьте мне, друзья мои, о нас говорят гораздо худшие вещи.

— В это немного трудно поверить, — сказал Саймон. — Но что они говорят?

Антонис покачал головой, словно мысли любого из Олимпиакоса не имели никакого значения. «Они думают, что, поскольку мы афиняне, мы думаем, что мы лучше их. Что мы снобы. Что, конечно, мы, когда дело доходит до Олимпиакоса. Они называют нас лагоями — кроликами, потому что думают, что мы убегаем от драки. Что с их стороны просто желание. Это неудивительно. Они просто кучка гавроев . Он улыбнулся. «Это своего рода очень маленькая рыбка, которую можно найти в гавани, которая питается дерьмом со всех пришвартованных там кораблей».

Саймон и я обменялись удивленными взглядами по поводу уровня враждебности со стороны человека, который в остальном казался совершенно цивилизованным и учтивым. Я понял, о чем думает этот большой, ксенофобный йоркширец, просто взглянув на его лицо. С тех пор как мы прибыли в Афины, он довольно часто повторял это: «Проклятые греки. Они сами себе злейшие враги. Мне было бы жаль этих ублюдков, если бы они не были такими чертовски большими.

«Хорошие футболисты, однако», — вот что на самом деле сказал сейчас Саймон. «Сколько раз они выигрывали чемпионат Греции? Тридцать шесть раз, не так ли? А Кубок Греции двадцать три раза? И они бы снова выиграли лигу в этом году, если бы Греческая федерация футбола не сняла с них все эти очки. Именно так мы и стали играть с ними сейчас, в плей-офф».

Антонис скривился и отвернулся. «Вы можете научить любого играть в футбол», — просто сказал он. — Даже малака из Пирея. Поэтому им приходится обманывать. Вы можете быть фаворитом в этом матче, но не стоит недооценивать способность гавроя к низким трюкам. Сегодня вы будете играть не только с одиннадцатью мужчинами. Будет шестнадцать, если включить пятерых официальных лиц матча. И толпа, конечно; не забывайте так называемую Легенду. Они как еще один игрок, и порочный. В том месте, куда ты собираешься сегодня вечером, не будет ничего дружелюбного. И вы можете забыть все свои английские представления о красивой игре. В Греции нет красивой игры. Ничего красивого нет. Есть только — гнев. Он кивнул. «В Греции это единственное, чего у нас неограниченный запас».


16

Всякий раз, когда вы видите футбольного менеджера, расхаживающего взад и вперед по своей технической зоне, выкрикивающего поддержку и делающего знаки в адрес своей команды, как сумасшедший букмекер на поле, это привлекает внимание телевидения — камеры любят видеть «давление, написанное на лице менеджера». По правде говоря, игроки должны смотреть даже не на тренера, а на мяч, и сквозь шум толпы они редко слышат что-либо, кроме свистка судьи, если только вы не Сэм Аллардайс. Большую часть времени вы патрулируете свои одинокие десять ярдов только для вида; ваши страдания показывают, что вы заботитесь. Кроме того, сложнее уволить менеджера, промокшего до нитки, с грязью на коленях его костюма от Армани, не говоря уже о каком-то комке на спине.

Занять техническую зону в Пирее еще более пугающе, когда за спиной у тебя стоят тридцать тысяч лающих греков, и, честно говоря, это может быть что-то более смертоносное, чем кусок говна, который тебе предстоит. Просто спросите помощника греческого судьи, которого сбило летающим креслом во время Кубка Греции в 2011 году. Выйдя из блиндажа на Караискакисе изнуряющей жаркой августовской ночью, мне казалось, что я покидаю безопасные стены Трои, чтобы сразиться на дуэли. с Ахиллесом; не рекомендуется. Но в «Олимпиакосе» нужно остерегаться не только сумасшедших болельщиков: в 2010 году, несмотря на победу со счетом 2:1 после некоторых сомнительных судейских решений, владелец «Олимпиакоса» Евангелос Маринакис атаковал игроков «Панатинаикоса» Джибрила Сиссе и Георгиоса Карагуниса на конец игры.

Так что спустя всего пять минут первого тайма, когда Беким Девели забил с двадцати пяти ярдов выстрелом, похожим на диаграмму с траекторной карты артиллерийского офицера, я не слишком удивился тому, что попал мне в плечо пулей. банан, когда я сбросил свою льняную куртку, которая уже была влажной от пота, и подбежал к краю моей технической зоны, чтобы прервать его сосание пальца в честь его новорожденного сына простым рукопожатием.

Все началось так хорошо, когда обе команды спокойно двинулись к центру поля, рука об руку с двадцатью двумя местными детьми-талисманами под мелодию «Священника Садока» Генделя. Что может быть лучше для создания вдохновляющего образа семейных ценностей УЕФА и благородного стремления к победе в спортивных состязаниях? Тем не менее, я иногда задаюсь вопросом, знает ли кто-нибудь из этих европейских футбольных команд, что музыка Генделя была написана специально для помазания английского короля . За этим последовала почти минута молчания по поводу смерти какого-то греческого спортсмена, о котором, признаюсь, я никогда не слышал. Но что, черт возьми? Минута молчания перед футбольным матчем во что бы то ни стало кажется мне хорошей идеей, особенно в Греции — во что бы то ни стало, чтобы остановить эти чертовы барабаны и воинственные скандирования ультрас Gate 7. Слушая этот ужасный, мужской звук, полный агрессии и тестостерона, можно представить себя в Рорке Дрифте в 1879 году, когда вы встретились с десятью тысячами зулусов.

Я проигнорировал банан, который, как показал более поздний повтор, должен был быть привезен с VIP-места. Думаю, VIP-персоны такие же расисты, как и все остальные. Это не больно; не так много, как стул мог бы сделать. Вы можете проигнорировать почти что угодно, когда после пяти минут игры в Лиге чемпионов вы забиваете гол; то, что я чувствовал в тот конкретный момент, я, вероятно, мог бы проигнорировать копье между лопаток. Я повернулся к землянке и торжествующе согнул обе руки.

О банане почти сразу же забыли в последовавшей за ним катастрофе. Потому что едва игра возобновилась, как Беким Девели пропустил простую передачу Джимми Риббанса, упал на колени, как бы раскаявшись за свою ошибку, а затем рухнул лицом вниз в центральном круге, к громкому пренебрежению греков. Через несколько секунд Зеноба Шуэрманс и Дэрил Хемингуэй начали лихорадочно махать рукой в сторону нашей землянки. Клубный физиотерапевт Гарет Хаверфилд не нуждался в моих подсказках; он схватил свою сумку с трюками и выбежал на поле.

— Что с ним? — сказал голос рядом со мной. Это был Саймон. — Как вы думаете, слишком жарко для него?

Я кивнул. — Он потерял сознание, да. Здесь невероятно жарко.

— Двадцать девять градусов по Цельсию, — сказал Саймон. «Не знаю, как он, а я чувствую себя гребаным цыпленком виндалу. Надеюсь, он не потерял сознание. Если он потерял сознание, ему придется оторваться. Возможно, его что-то ударило. Возможно, монета.

'Может быть. В этой стране деньги разбрасываются годами. Заменяет банан.

Вероятно, рискуя еще одним бананом, я с тревогой подошел к краю технической зоны. Я надел очки; Я просто немного близорук — особенно ночью, когда чувствую усталость. Но то, что я мог видеть сейчас, имело мало смысла; Беким Девели, казалось, пытался ударить головой о землю, а Гарет безуспешно пытался перевернуть его на спину. Я понял, что это нехорошо, когда рефери подбежал к блиндажу «Олимпиакоса» и сказал что-то, от чего вся их медицинская бригада выбежала на поле; инстинктивно, не дожидаясь разрешения судьи, я последовал за ним, сначала медленно, как будто не совсем уверенный в том, что делаю, а затем немного быстрее, когда начал понимать, насколько все серьезно.

К тому времени Девели совсем перестал двигаться, а один из греческих медиков ножницами отрезал ему рубашку и делал ему компрессию грудной клетки; Гарет, наш собственный физиотерапевт, делал искусственное дыхание, пока фельдшер лихорадочно разворачивал кислородную трубку. Даже толпа, казалось, поняла, что происходит, и замолчала.

Увидев меня, Гэри Фергюсон встал со стороны товарища по команде и подошел ко мне. Его щеки были мокрыми, но не от пота.

'Что это такое?' — спросил я, уже чувствуя тошноту в животе. 'Что случилось с ним?'

— Он мертв, босс. Вот что с ним, черт возьми, не так.

'Что? Он не может быть. Как?'

'Я не знаю. В одну минуту он бегает, как собачье дерьмо; следующий он на полу. По тому, как он упал, я подумал, что его, должно быть, застрелили.

Подошел судья, итальянец по имени Мерлини, и на минуту я подумал, что он собирается сказать мне покинуть поле; вместо этого он печально покачал головой.

— Мне очень жаль, — сказал он. — Но, боюсь, это выглядит не очень хорошо. Сейчас на поле принесут дефибриллятор. Его отвезут в госпиталь через дорогу, но они боятся его перевезти.

— Господи, — пробормотал Гэри.

Краем глаза я увидел Кенни Трейнора, обхватившего голову руками, и Солтани Бумедьена, уткнувшегося лицом в плечо Ксавьера Пепе. Прометей оживленно разговаривал с одним из игроков «Олимпиакоса». Джимми Риббанс, казалось, стоял на коленях в молитве за своего пораженного коллегу. Я мог бы и сам встать на колени, чтобы помолиться, но я знал, что девушка Бекима, вероятно, наблюдает дома, и последнее, что ей сейчас нужно, это видеть, как я выгляжу так, будто я потерял надежду.

Я взглянул на экран телевизора, а затем на часы.

Мерлини, казалось, прочитал мои мысли.

— Он в таком состоянии уже несколько минут, — сказал он. «Я не знаю, что делать. Думаю, мне лучше поговорить с другими официальными лицами. И ребятам из Олимпиакоса. Я тоже должен рассказать им, что происходит.

— Я лучше поговорю с остальными ребятами, — сказал Гэри, когда Мерлини ушел. «Если он хочет возобновить этот матч, нам нужно быстро прийти в себя. И кого мы возьмем на его место?

— Иньярриту, — оцепенело сказал я.

Гэри ушел, когда один из греческих медиков закончил прикреплять две большие липкие подушечки дефибриллятора к неподвижной груди Бекима.

«Не трогайте пациента», — сказал женский голос американки из желтой машины, которая больше походила на детскую игрушку, чем на что-то, что могло оживить такого человека, как Беким Девели. А потом: «Шок посоветовал. Зарядка. Держитесь подальше.

-- Стекесте , -- громко сказал один из греков. все отошли от Бекима.

— Нажми мигающую кнопку разряда, — сказал машинный голос.

— Стекесте , — повторил грек-медик и нажал кнопку разряда.

Тело Бекима на мгновение дернулось, но в остальном он оставался неподвижным.

— Шоковая доставлена, — произнес машинный голос. «Прикасаться к пациенту безопасно. Начинайте сердечно-легочную реанимацию немедленно.

Грек переводил для некоторых других, посещавших Бекима, а затем, вместе с Гаретом, он начал непрямой массаж сердца, в то время как Гарет делал Бекиму рот в рот, тридцать и два, как и положено. Мужчины были мокры от пота не только от жары на стадионе, но и от того, что они сейчас делали: пытались воскресить человека из мертвых. И это на глазах у более чем тридцати тысяч зрителей.

— Продолжайте в течение одной минуты тридцать секунд, — сказала машина.

— Боже, — сказал Саймон, который теперь стоял рядом со мной в центре поля. — У него был сердечный приступ или что?

— Я думаю, хуже, чем это, — сказал я. «Кажется, его сердце вообще перестало биться. Сейчас они снова пытаются его запустить.

— Не может быть, — сказал Саймон. 'Не он. Не Беким. Парню всего двадцать девять, и он здоров как блоха.

«Сейчас не похоже, чтобы ему исполнилось тридцать», — сказал я.

«Остановить сердечно-легочную реанимацию. Остановить сейчас. Не прикасайтесь к пациенту. Анализ сердечного ритма. Не прикасайтесь к пациенту. Шок посоветовал. Держитесь подальше.

-- Стекесте , -- сказал грек-медик.

«Нажмите мигающую кнопку разряда».

Тело Бекима снова судорожно дернулось, а затем замерло. Некоторые другие вышли на поле с носилками, чтобы поднять мужчину, как только его можно было безопасно переместить. Это уже начало выглядеть бессмысленно.

— Ему нужно в больницу, — сказал Саймон. «Кто-то должен вызвать чертову скорую».

«Они поступают правильно, — сказал я ему. «Если они остановятся с дефибриллятором, тогда не будет смысла везти его в больницу».

— В любом случае, в этом нет смысла, если чертовы доктора бастуют, — сказал Саймон.

К этому времени известие о том, что у Бекима серьезные проблемы, дошло до небольшого контингента английских болельщиков, находившихся где-то на стадионе, и они начали петь его имя.

БЕКИМ ДЕВЕЛИ! БЕКИМ ДЕВЭЛИ!

БЕКИМ ДЕВЕЛИ! БЕКИМ ДЕВЭЛИ!

К моему изумлению, к ним присоединились греки, и почти минуту вся толпа как один пыталась дать понять пораженному русским, что они болеют за его выздоровление.

БЕКИМ ДЕВЕЛИ! БЕКИМ ДЕВЭЛИ!

Я тяжело сглотнул и, несмотря на жар, немного вздрогнул от волнения, пытаясь сдержаться, но внутри я был в полном смятении. А как же его маленький сын? Я продолжал спрашивать себя. Что, если он не успеет? Кто позаботится о Питере? Что будет с Алексом? Футбол, черт возьми!

Чертов ад, правда.


17

Когда шесть пар рук подняли Бекима на носилки и торопили его с поля, я последовал за Гаретом к выходу из туннеля для игроков. Воздух был теплым, как в открытой духовке, но внутри я чувствовал холод и пустоту. Зрители начали аплодировать мужчине, который сейчас борется за свою жизнь.

— Он жив? Я спросил его.

— Только что, босс. Его сердце повсюду. Может быть, они смогут что-то сделать для него в больнице. Его лучший шанс сейчас - массивная доза адреналина. Или если его вскроют и помассируют сердце. Но я думаю, мы сделали для него здесь все, что могли.

'Но что случилось? Чем это вызвано?

— Я не доктор, босс. Но есть нечто, называемое SADS — синдром внезапной аритмической смерти, или то, что газеты называют синдромом внезапной смерти взрослых — но именно так его называют врачи, когда они понятия не имеют, почему люди падают и умирают. За исключением того, что они делают. Все время.'

— Не тогда, когда им двадцать девять, — сказал я. Но Гарет меня не слышал; носилки ненадолго остановились, чтобы он мог снова помочь Бекиму сделать искусственное дыхание.

— Иди с ними, — сказал я Саймону. — Иди с ними в больницу. И оставайтесь на связи.

'Да, начальник.'

Я повернулась и увидела Гэри, стоящего позади меня. Он выглядел бледным и осунувшимся.

— Выпей что-нибудь, — сказал я почти автоматически. — Ты выглядишь так, как будто обезвожен.

'Он умер?'

'Я не знаю. Нет, я так не думаю. Но сейчас все выглядит не очень хорошо».

«Мы не можем играть сегодня вечером», — сказал он. — Не при таких обстоятельствах, босс. Ребятам нужно знать, что с Бекимом все в порядке.

'Я думаю ты прав.'

— Боже, это заставляет тебя задуматься о том, что важно, а?

Я подошел к боковой линии, где совещались Мерлини, представитель УЕФА и несколько ребят из «Олимпиакоса». Обе руки Мерлини были сцеплены, как будто он тоже молился; он с тревогой кусал ноготь большого пальца, пытаясь решить, что делать. Менеджер «Олимпиакоса» Христос Трикупис положил руку мне на плечо.

— Как твой мужчина?

Я покачал головой. — Я действительно не знаю.

— Его везут в «Метрополитен», — сказал он. — Отсюда две минуты ходьбы. Это очень хорошая больница. Частная больница. Не общественный. Постарайтесь не волноваться слишком сильно. Это то место, куда уходят все наши игроки. Я обещаю вам, они предложат вашему парню самое лучшее лечение.

Я молча кивнул, несколько удивленный таким поворотом в его отношении ко мне; перед матчем он сказал обо мне очень неприятные вещи в греческих газетах; он даже упомянул о моем заключении и пошутил, что мое место здесь, учитывая мой послужной список «очень грязного игрока». Игры разума, наверное. Все равно, что было больно. Вы не ожидаете такого поведения от кого-то, с кем вы играли вместе. Все, что я мог сделать, это пожать руку Христосу Трикупису перед матчем, не пытаясь сломать ему руку.

«Послушайте, — сказал я наконец, — я не думаю, что мои мальчики смогут продолжать играть. Не сегодня ночью.'

— Согласен, — сказал Трикупис.

Мерлини, судья, указал на туннель. «Пожалуйста, давайте пройдем внутрь и поговорим там», — сказал он. «Мне неудобно решать, что делать перед телекамерами или всеми этими людьми».

Он дал свисток и махнул игрокам на поле, чтобы они уходили.

Я схватил куртку, и мы пошли в судейскую комнату; Мерлини, официальный представитель УЕФА, Христос Трикупис, два капитана команд и я.

Мы сели, и почти минуту никто не сказал ни слова; затем Трикупис предложил сигареты, и все взяли по одной, в том числе и я. Нет ничего лучше сигареты, чтобы собраться; это как если бы вы вдыхали дым в легкие, вы втягивали в себя что-то, что угрожало вырваться наружу.

Гэри курил, как закаленный солдат в окопе на Сомме. «Раньше я думал, что они убьют меня, — сказал он. — Но после того, что произошло здесь сегодня вечером, я не уверен.

Трикупис протянул мне стакан, который я принял за воду, и только после того, как я выпил его, я понял, что это на самом деле узо.

— Нет, — твердо сказал я. «Мы не можем играть сегодня вечером».

— Я согласен, — сказал он.

— Я тоже, — сказал Мерлини. Казалось, он почувствовал облегчение, что решение было принято за него. «Вопрос в том, когда закончится матч?»

Представитель УЕФА, бельгиец по имени Бруно Верхофштадт, похожий на Дона Дрейпера с бородой Ван Гога, кивнул. — Очень хорошо, — сказал он. 'Вот и договорились. Я уверен, что мы все надеемся и молимся, чтобы г-н Девели полностью и быстро выздоровел. Очевидно, я не врач, но я верю, что мистер Мэнсон и мистер Фергюсон простят меня, если я скажу очень жестокую и неприятную правду: мне кажется, что бы ни случилось сейчас, не может быть и речи о том, чтобы Беким Девели играл за «Лондон Сити» в очень недалекое будущее. Не после сердечного приступа.

Я кивнул. — Я думаю, это справедливо, мистер Верхофштадт.

'Спасибо, сэр. Я надеюсь, что вы также простите меня, если я предложу, чтобы мы использовали эту возможность, чтобы попытаться найти лучший путь вперед с того места, где мы находимся сейчас. Под этим я подразумеваю существующую ситуацию с точки зрения УЕФА».

'Который?' Я спросил.

«Я полностью пойму, если вы не почувствуете, что хотите говорить об этом сейчас, мистер Мэнсон. Я не хотел бы, чтобы вы чувствовали, что я заставляю вас принимать решение о том, что делать дальше».

'Нет нет. Давай поговорим об этом. Я согласен, я думаю, что мы должны сделать это сейчас. Имеет смысл. Пока мы все здесь.

'Очень хорошо. Итак, если мы договорились, что г-н Девели вряд ли будет играть какую-либо дальнейшую роль в этом кубковом матче... Верхофштадт взглянул на меня, словно ожидая подтверждения.

Я кивнул.

«Тогда, согласно УЕФА, начавшийся матч должен быть завершен как можно скорее. Правила УЕФА также запрещают проведение национальных игр в Европе в ту же ночь, что и игры Лиги чемпионов или Лиги Европы. Завтра вечером также будет ночь Лиги чемпионов. Домашних игр больше нигде нет. С точки зрения планирования, кажется, имеет смысл завершить этот матч при первой же возможности, удобной для обеих команд».

— Ты имеешь в виду завтра, — сказал я.

— Я имею в виду завтра, мистер Мэнсон. Он вздохнул. «Будь что будет».

Я точно знал, что имел в виду Верхофштадт. Он имел в виду, что нам придется играть в эту игру, даже если Беким Девели умрет; но мне вряд ли хотелось признавать вслух, что это возможно, хотя в глубине души я знал, что это казалось чем-то гораздо большим, чем просто возможным.

«Будь что будет. Это тоже имеет смысл. Не то чтобы сегодня вечером у нас было много путешествующих фанатов. Я думаю, что большинство наших болельщиков уже были здесь в отпуске». Я кивнул. — Я имею в виду, мы все здесь, в Греции. Если мы не сыграем завтра, то трудно представить, когда мы сможем сыграть в этом кубковом матче. У нас есть «Челси» в субботу, а затем у нас должен быть домашний матч этого кубкового матча на следующей неделе». Я взглянул на Гэри Фергюсона. «Либо так, либо мы отказываемся от участия в конкурсе. Что ты думаешь, Гэри?

— Мы не можем отступить, — твердо сказал он. — Нет, босс. Если мы должны играть, мы должны играть. Я не знаю обстоятельств, при которых Беким хотел бы, чтобы мы снялись с Лиги чемпионов, во всяком случае, не из-за него. Особенно сейчас, когда мы на гол. Он сделал сверхчеловеческую затяжку сигаретой, а затем воспользовался ею, чтобы подкрепить свою точку зрения. — Послушайте, я не знаю, как это сказать, босс, кроме как упомянуть один старый фильм, который я когда-то видел, с Чарлтоном Хестоном. Беким Девели — парень типа Эль Сида . Я имею в виду, живыми или мертвыми, он хотел бы, чтобы мы были там завтра. Чтобы поиграть, понимаешь? Он пожал плечами. «Просто для протокола, я бы чувствовал то же самое. Мой клуб, сделай или умри, хорошо?

Верхофштадт посмотрел на Трикуписа.

— Да, — сказал он. 'Я согласен. Мы можем сыграть и завтра».

— Спасибо, джентльмены. Спасибо вам всем за то, что вы были так любезны в чрезвычайно сложной и трагической ситуации».

Я пожал руку Христосу Трикупису, а затем мистеру Верхофштадту.

— Тогда решено, — сказал он. «Этот матч будет отложен до завтра».

Когда мы с Гэри вышли из судейской комнаты, Трикупис отвел меня в сторону.

«Я не хотел говорить об этом при парне из УЕФА, — сказал он, внезапно потеряв дружелюбие. — В конце концов, ты уже большой мальчик, Скотт. Но ты действительно знаешь, что, черт возьми, ты делаешь? Я так не думаю. Думаешь, сегодня вечером было тяжело? Это было ничто по сравнению с тем, что будет завтра. Не думайте, что мы будем прощать вас только потому, что у вас есть игрок, перенесший сердечный приступ. Я мог бы добавить, что игрок, которого не очень любили после того, что он сказал об этой стране на пресс-конференции вчера вечером.

«Как я уже говорил ранее, я не думаю, что у нас есть другой выбор, кроме как играть».

'Если хочешь. Но вы можете положиться на это. Завтра вечером мы трахнем тебя в задницу. Мы собираемся полностью уничтожить вас всех. А потом мы привяжем ваши тела к нашим колесницам и с триумфом протащим вокруг стен этого стадиона. И как бы вам ни было плохо сейчас, завтра вам обязательно будет еще хуже. Мой вам совет такой. Иди домой. Пока ты еще можешь.

Я все еще чувствовал себя слишком оцепеневшим от того, что случилось с Бекимом, иначе я мог бы сказать Христосу Трикупису, чтобы он пошел и трахнул себя, особенно после того, что он сказал обо мне в газетах. Но дела обстояли достаточно плохо и без того, чтобы я начал драку с другим менеджером на глазах у местной полиции. Поэтому я отвернулся, не сказав больше ни слова, и вернулся в раздевалку, где рассказал игрокам о принятом решении.

Вскоре после этого Саймон Пейдж вернулся с известием, которого многие из нас ожидали и которого все боялись: Беким Девели мертв.

Мне потребовалось несколько мгновений, прежде чем я смог ответить. Когда я наконец это сделал, я сказал:

«Мы предоставим средствам массовой информации идеализировать этого человека и преувеличить его после смерти за пределы того, чем он был при жизни. Это то, что они любят делать, но это не то, чего хотел бы Беким. Я знаю это, потому что прошлой ночью, после той провальной пресс-конференции, я спросил его, почему он сказал то, что сказал. А он ответил: «Правда есть правда. Я говорю это, когда вижу это, и я такой, какой я есть». Те из нас, кто любил Бекима Девели за то, кем он был на самом деле, мы просто остановимся на этом: мы будем помнить его как человека, который всегда пытался, как человека, который никогда не сдавался, как человека, который защищал честную игру во имя все, но прежде всего мы будем помнить его как действительно великого спортсмена. Когда один из ваших товарищей по команде умирает вот так, я не знаю — это настолько плохо, насколько это возможно. Но завтра у нас как у команды будет возможность показать ему, насколько мы ценим время, проведенное с ним».

Я встал. — Давайте, ребята. Примите душ и сядем в эту карету.


18

Конечно, я никогда не хотел, чтобы Беким Девели был в клубе. Это была идея Виктора купить его у Динамо Санкт-Петербург. Но Беким быстро поразил всех нас своей дисциплиной и абсолютной приверженностью футбольному клубу, не говоря уже о его огромной технике. Что еще более важно, ему повезло для нас, то есть он забил голы, более дюжины голов менее чем за четыре месяца, важные голы, которые позволили нам занять четвертое место в таблице после «Челси», «Манчестер Сити» и Арсенал; Если бы мне пришлось выделить одного игрока, который помог нам отобраться в Европу, это был бы Беким Девели. Да, были времена, когда я мог бы пожелать, чтобы он был менее откровенным, но это был красный дьявол для вас: озорство было жестко зашито в его ДНК. Это была его часть, как и рыжая борода на его лице.

Теперь, когда его не стало, я задавался вопросом, кто из нас — я или Виктор Сокольников — собирался позвонить подруге Бекима, Алекс, обратно в Лондон и сообщить ей плохие новости. Вик уже несколько раз разговаривал с ней, чтобы заверить, что все, что можно сделать, делается. Дело в том, что Вик знал их обоих дольше, чем я, и, к моему большому облегчению, вызвался позвонить сам. За нашего украинского собственника скажу одно: трудной работы он никогда не прогуливал.

«К тому же, — сказал он, — она русская, и ей следовало бы выслушать эту ужасную вещь на своем родном языке». Плохие новости всегда менее приятны в переводе. Вик покачал головой. 'Пожалуйста извините меня. Помогите себе выпить и устройтесь поудобнее. Я могу быть некоторое время.

Он ушел и отсутствовал почти сорок минут.

Мы были на яхте Вика «Леди Руслана» . Его вертолет доставил меня с посадочной площадки перед отелем на корабль вскоре после моего возвращения в Вульягмени со стадиона Караискакис. Он предложил мне ужин на борту, но я отказался. У меня не было аппетита к еде, хотя этого нельзя было сказать о других его гостях на яхте — Филе Хобдее, Коджо Айронси, отгоняющем комаров одной из этих африканских мухобойок, Купере Лайбранде в безупречном белом льняном костюме, который делал его похожими на Гэтсби, пару греческих бизнесменов, потерявших свои бритвы, и несколько хорошеньких девушек, — которые и сейчас громко уплетались за ужином на внешней палубе, который не опозорил бы стол мелкого римского императора. Даже близко к смерти человека, о котором я был уверен, что он очень заботился, Вик жил хорошо; быть может, только так и надо: не смотреть ни в будущее, ни в прошлое, а только в настоящее. Tempus fugit и все такое.

Приспущенный красный флаг на яхте был приятным штрихом, но я мог бы обойтись и без громкого, раскатистого смеха Коджо; или фейерверк и световое шоу на другой яхте — больше, чем государство Ватикан, и такой же роскошной — пришвартованной в ста метрах от него.

— Это мсье Крез , — сказал Вик, когда он вернулся в каюту, где оставил меня, — лодка Гюстава Хаака; инвестор и арбитражер», как будто это было все объяснение, необходимое для столь заметного среднего пальца безденежным грекам, которые, должно быть, наблюдали за происходящим с берега с чем-то вроде удивления. «У него день рождения. Хаак любит наслаждаться своими днями рождения. Я предпочитаю забыть о них. Их было слишком много, и они приходят слишком часто, на мой взгляд.

— Как она это восприняла? Я спросил. 'Алекс?'

Вик вздохнул. 'Глупый вопрос.'

'Извини. Да, это было.

— На самом деле, так случилось, что я очень хорошо умею сообщать плохие новости. Но с другой стороны, как еврей, приехавший из Украины, у нас были поколения практики».

— Я не знал, что ты еврей, Виктор.

«Как и Беким. Я не думаю, что вы знали и это.

— Нет. Почему я этого не сделал?

«Евреи в футболе. Это не то, о чем можно кричать, как какой-то тупой харедим с колпиком на голове. Это все равно, что быть геем: лучше всего молчать перед большой британской публикой с ее сильным чувством честной игры».

'Вы получили это право.'

Он поморщился. «Я беспокоюсь за Алекса. По словам Беким, у нее послеродовая депрессия. Это нормально, конечно. Но когда я впервые познакомился с ней, она была зависима от кокаина. В такие моменты люди — более слабые люди, такие как она — обращаются за не той помощью. Я сказал ей, чтобы она оставила все приготовления к похоронам Бекима на меня, но, может быть, ей будет лучше, если она будет чем-то занята. Видите ли, я знаю, что он хотел, чтобы его похоронили в Турции, где он родился. В Измире. Он указал на одно из окон. — Который находится прямо за Эгейским морем, в том направлении. Так что есть смысл, что я должен это сделать. Вам не кажется?

'Да. И я, например, очень рад, что ты это делаешь. Я не уверен, что смогу справиться с Лигой чемпионов и местными гробовщиками за один день».

— Скотт, правда. Вик улыбнулся и потер бороду. — Ты немного мелодраматичен. То, что ты делаешь, ты делаешь очень хорошо, но, честно говоря, это ничто по сравнению с тем, что я должен делать».

'Нет?'

'Нет. Вы интеллигентный человек. Но иногда я задаюсь вопросом, имеете ли вы хоть малейшее представление о том, каково это — управлять бизнесом стоимостью в двенадцать миллиардов фунтов стерлингов. Ответственность. Требуемое усилие. Количество вещей, которые я требую для своего внимания. На меня работает тридцать тысяч человек. Все, что вам нужно сделать, это заставить одиннадцать человек играть в футбол».

Я молча кивнул. Мне уже было грустно, но теперь я тоже чувствовал себя маленьким.

На «Леди Руслане » Вик был мастером, которого никогда не было на суше; ему нужно было только кивнуть, чтобы вокруг него что-то происходило. Экипаж лодки был одет в оранжевые футболки-поло и шорты и был настолько молод, что выглядел как ученик средней школы в Австралии, откуда они в основном были родом; раз или два мне показалось, что он кивнул мне только для того, чтобы обнаружить, что он заказал себе выпить, или закуску, или послал цветы Алексу, или вызвал катер, который доставит меня обратно в отель.

— Я и забыл, что вертолеты заставляют тебя нервничать, Скотт, — объяснил он.

— Не думаю, что я когда-либо упоминал об этом, не так ли?

Он пожал плечами. «Человеку вообще не нужно ничего говорить, чтобы быть таким же красноречивым, как Гамлет», — сказал он. «Иногда его тело говорит за него все. Кроме того, я думаю, у тебя было более чем достаточно стресса для одного дня, мой друг. Я знаю, что у меня есть. Итак. Возьми запуск. Вернитесь в отель. Есть что-то. Постарайтесь хорошо выспаться. И, как я уже говорил, оставьте все, кроме завтрашнего футбольного матча, в моих руках. Но прежде чем вы сделаете все это, простите меня, пожалуйста. Прости, что так оскорбил тебя раньше. Я заставил тебя чувствовать себя незначительной и неважной, а в этом действительно не было необходимости. Мои извинения.'

Возможно, это была скромная демонстрация всеведения; все равно это было трогательно.

А потом он тепло обнял меня.

Когда я вернулся в отель, я обнаружил, что полиция ждет меня в холле; они объяснили, что должно быть проведено вскрытие и что по юридическим причинам имущество Бекима Девели не может быть вывезено из его бунгало в отеле, которое в настоящее время закрыто до дальнейшего уведомления.

«Это офис коронера», — объяснили они. «Когда человек двадцати девяти лет падает замертво, необходимо соблюдать некоторые процедуры».

— Я понимаю, — сказал я.

Казалось, что любые похоронные планы Виктора Сокольникова относительно похорон Бекима Девели в его родном Измире теперь отложены.


19

Мы возобновили прерванный накануне матч за восемьдесят три минуты до конца. И игра началась хорошо. Как это не могло быть? Мы уже были на гол. Это тоже был гол на выезде, лучший в мире Скотного двора УЕФА , где одни голы более равны, чем другие. Нашим игрокам казалось, что они хотят выиграть, хотя бы ради Бекима. Спортивные страницы каждой английской газеты призывали нас к победе над греками и — за одним исключением в духе Кассандры, всегда предусмотрительным Генри Винтером из Daily Telegraph — предсказывали, что «Сити» обязательно победит.

К сожалению, никто не показал «Олимпиакосу» сценарий того, как должна была разыгрываться эта конкретная трагедия мести.

Наш вечер начал распадаться, как в «Элгин Марблз», почти сразу после того, как игроки «Сити» вышли на поле. Словно потеряв Гектора, наша судьба была предрешена, потому что мы были неуверенны в защите, невежественны в полузащите и бессильны в атаке. Шуэрманса и Хемингуэя обыграл тридцатидвухлетний аргентинец Алехандро Домингес, который доказал, что его команде не нужен центральный нападающий Костас Митроглу, проданный «Фулхэму» за 12,5 миллиона фунтов стерлингов, чтобы забивать голы. Он сравнял счет всего за пятнадцать минут на часах, добежав до фантастической передачи вразрез от Янниса Маниатиса, капитана «Олимпиакоса» и центрального полузащитника, чей пас выглядел так, как будто он раскрыл блеф Иисуса Христа и пробил верблюда через пресловутое игольное ушко. . Почему наши собственные полузащитники не закрыли его, было загадкой; но это было связано с загадкой того, как нашим почти сидячим защитникам не удалось помешать Домингесу найти место для удара, который Кенни Трейнор должен был легко отразить. Незаметно и сбившись с пути наш вратарь нырнул в одну сторону, а Домингес аккуратно отбил мяч в другую. Мяч пересек линию с почти мультяшной замедленностью, как будто мышонок Джерри мог его остановить, что усилило явное беспокойство Трейнора. Он несколько раз шлепнул по земле и кричал на поле, словно обвиняя богов подземного мира у нас под ногами.

«Легенда» выпустила за воротами Трейнора несколько красных ракет, которые только подчеркнули адское выступление шотландца и наполнили воздух на стадионе сильным запахом серы.

— Чертов ад, — воскликнул Саймон. «В свое время я видел некоторых идиотов, защищающихся, но эти два придурка берут печенье. По тому, как они бежали на парня Домингеса, можно было подумать, что они пытаются сделать ножницы в грёбаном регби. Ты хочешь накричать на них или мне? Потому что я чертовски зол на это, босс. Я чертовски зол».

— Будь моим гостем, — сказал я.

Саймон выплюнул свою сверхсильную мяту, как шатающийся зуб, прошагал к краю технической зоны, яростно жестикулировал в нашу четверку защитников и изрыгнул поток ругательств, которые заставили меня порадоваться, что греческие болельщики были такими громкими. Все, что я слышал, были слова «тупые пизды», и, по правде говоря, если разобраться, это были единственные два слова, которые ему действительно были нужны. Я не был уверен, могла ли ФИФА рассматривать то, что делает Саймон, как «элемент игры» в рамках изменений, которые она внесла в законы в 1993 году, создав технические области, но я сомневался, что такие вещи действительно существовали». улучшить качество игры». Конечно, я сам был виновен в такого рода несдержанности; действительно, пару раз меня отправляли на трибуны за то, что ассоциация судей назвала «агрессивным обучением».

К этому времени пасть наших ворот скрылась в облаке красного дыма от греческих ракет, что избавило нашего вратаря от румянца, и арбитр благоразумно выждал целую минуту, прежде чем возобновить игру.

— Саймон, — позвал я, — вернись сюда. Доведешь себя до гребаного сердечного приступа.

Он не слышал меня. С кирпичным лицом, полный ярости, большой йоркширец продолжал кричать и размахивать руками, как сумасшедший, дирижирующий оркестром глухих музыкантов, и вдруг после того, что случилось с Бекимом Девели, мне пришло в голову, что его сердечный приступ не не так уж маловероятно. А когда игра возобновилась, я встал со своего места и, выйдя из блиндажа, пошел за ним. Краем глаза я видел, как Христос Трикупис жаловался четвертому судье, что я влез в его техническую зону, что, конечно, было неправдой, но в тот конкретный момент у меня были другие заботы.

— Оставь это, Саймон, — повторил я, хватая его за руку. — Они даже не видят тебя из-за дыма.

Он собирался последовать моему совету, когда в нашу сторону пролетел высокий мяч, и прямо перед нами Дэрил Хемингуэй и Диамнтопулу прыгнули вперед, чтобы ударить головой. Грек, казалось, взгромоздился на спину англичанина в почти гимнастической попытке дотянуться до мяча. Ни один из мужчин не вступил в контакт, но в последовавшей борцовской схватке грек внезапно упал, схватившись за лицо от боли, как будто Дэрил намеренно повалил его на землю. Для меня и для Саймона было совершенно очевидно — и, должно быть, было столь же ясно для лайнсмена, стоявшего прямо рядом с нами, — что рука Дэрила, взмахнувшая назад, лишь задела девчачий пучок волос Диамнтопулу. Но поскольку грек все еще катался по полю в агонии, как будто ему вонзили в глаз раскаленную кочергу, мы были поражены, увидев, как линолеум поднимает свой флаг, а Мерлини, рефери, уже шагает к Дэрилу и тянется к нему. карточка в верхнем кармане.

Желтый был бы достаточно плох; красный был возмущением. Дэрил Хемингуэй стоял так, словно едва мог поверить в происходящее. Мы с Саймоном тоже не могли. Как мы удержались от дальнейших комментариев в тот момент, я никогда не узнаю. Я положил руку на плечо Дэрила и повел его к землянке, но не раньше, чем изменил нашу схему с 4-3-3 на 4-4-1. Если бы мы окопались, мы могли бы удержать ничью, что, по крайней мере, было чем-то, на что мы могли опираться еще в Лондоне.

— Я ни хрена его не трогал, босс. Честный.'

— Я все видел, Дэрил. Это была не твоя вина. Один из этих ублюдков был куплен. Во всяком случае, теперь это очевидно.

Я оглянулся на поле как раз вовремя, чтобы увидеть, как Диамнтопулу снова встал на ноги без единой царапины на лице, а Саймон, все еще на краю технической зоны, усмехнулся: «Ты жульничаешь, гребаный ублюдок. Он никогда не прикасался к тебе. Называете себя спортсменом? Ты чертова девчонка, вот кто ты, сынок. Чертова девчонка.

У Диамнтопулу была бочкообразная грудь, татуировок было больше, чем в шотландском полку, и под явными насмешками йоркширца он заметно ощетинился.

— Ты называешь меня девушкой?

— Ну, ты не мужчина, это точно.

«Иди на хуй».

— Нет, но я трахну тебя, если хочешь, девочка. Это все, на что вы годны, греческие малаки .

«Тебе нужно научиться хорошим манерам, толстяк», — крикнул Диамнтопулу, распрямляясь, когда два игрока «Олимпиакоса» перехватили его, и что четвертый судья был там, чтобы положить его тело перед телом грека.

«В любое время, когда ты будешь готов попробовать, малакас , я буду, черт возьми, готов».

Неудивительно, что Саймона отправили обратно в раздевалку; Чтобы быть справедливым к греческим официальным лицам, при всех нормальных обстоятельствах они могли бы отправить его сидеть на трибунах, но это вряд ли были нормальные обстоятельства. Сидеть среди фанатов «Олимпиакоса» для Саймона не считалось безопасным; и, конечно, они были правы. Где угодно Саймон выглядел безопаснее, чем на трибунах «Олимпиакоса».

Сократившись всего до десяти человек, мы с трудом сдержали греков, особенно Переса на их левом фланге. Мы мужественно держались, когда Гэри Фергюсон пару раз спасал нас, а Кенни Трейнор был в своей лучшей форме с тремя лучшими сейвами, но теперь, вдвойне деморализованный, это было невыполнимой задачей.

Как только второй тайм возобновился, Перес ускользнул от Джимми Риббанса и закрутил левый нижний колонтитул, который стал для них вторым. Десять минут спустя Шуэрмансу не удалось обойти Переса, который вырвался на большее пространство, чем он мог себе представить, и забил свой второй гол в матче.

Руины нашего вечера можно было бы справедливо сравнить с Акрополем, когда Домингес был заменен на 79-й минуте, а Мачадо, вышедший на его место, сразу же забил гол с запутанной многоножкой, который произошел потому, что у них просто было больше гребаных ног. ударить по мячу, чем мы. Окончательный счет был 4–1.

Я пошел пожать руку Христосу Трикупису и был более чем шокирован, увидев, как он ухмыляется мне в ответ и показывает четыре пальца. При других обстоятельствах я мог бы извлечь из этого пользу; вместо этого я отвернулся, а затем аплодировал своим игрокам с поля. Едва ли они нуждались в очередной чепухе.

— Давайте, ребята. Спешите переодеться. Нам нужно успеть на самолет. Чем скорее мы выберемся из этого сумасшедшего дома и вернемся в Лондон, тем лучше.

Я не с нетерпением ждал телеинтервью, которое согласился дать сразу после игры; Я, конечно, не собирался говорить их репортеру, что я на самом деле думал об этом: что это была ночь неразберихи, двуличия, беспорядка и поражения. Это ни с кем не сыграет хорошо, хотя это и правда. Вместо этого я уже решил быть немного итальянцем; Итальянские футбольные менеджеры — мастера притворства, и у них есть поговорка, которая пригодится в такие моменты. Bisogna far buon viso a cattivo gioco : «Необходимо замаскировать плохую игру хорошим лицом».

Конечно, одно дело — делать хорошее лицо, когда только ITV ждет, чтобы поговорить с вами в туннеле игроков. Совсем другое дело, когда это чертовы копы; им всегда труднее сделать хорошее лицо.


20

Возле нашей раздевалки меня встретили двое полицейских в форме и третий мужчина в сером льняном костюме. Мужчина в сером костюме был высоким, со светлыми волосами и небольшим пучком волос под нижней губой, который, я полагаю, был бородой, но выглядел как пахлава, которая не попала ему в рот. Я видел лучшие бороды, растущие на зубной щетке. Я мог бы вообще проигнорировать его, если бы не бумажник с учетными данными, который он держал перед моим лицом. Его зубы были очень белыми, но даже на расстоянии его дыхание могло освежиться.

— Вы мистер Скотт Мэнсон?

'Да.'

— Меня зовут главный инспектор Иоаннис Варуксис, я из специального отдела по расследованию насильственных преступлений, здесь, в Афинах. Он убрал бумажник и протянул мне визитку, на одной стороне которой было написано на английском, а на другой — на греческом. — Могу я поговорить с вами, сэр? Наедине.'

Под мышкой у него был айпад в прорезиненном чехле под цвет его костюма, и я уловил приятный запах лосьона после бритья. Его рубашка была чистой и аккуратно выглаженной, и он не был похож на греческих полицейских, которых я видел в кино.

Я нахмурился. 'Сейчас?'

— Это важно, сэр.

'Все в порядке. Если вы настаиваете.'

Он провел меня по коридору в комнату чиновников, куда я ходил прошлой ночью после смерти Бекима; мой разум перебирал причины, по которым кто-то из специального отдела по расследованию насильственных преступлений должен захотеть поговорить со мной. Ударил ли Саймон Пейдж кого-нибудь? Грек напал на него? Планировали ли болельщики «Олимпиакоса» напасть на нас, когда мы покидали стадион «Караискакис»? Двое полицейских в форме заняли позиции по обе стороны от двери, которую один из них закрыл, оставив меня наедине с главным инспектором.

«Прежде всего, позвольте мне сказать, что мне очень жаль Бекима Девели».

Я молча кивнул.

«Умереть таким молодым было ужасной трагедией. И то, что это случилось в Греции, во время такого матча, было очень прискорбно. На самом деле, я хотел поговорить с вами сегодня утром, но мой начальник, генерал-лейтенант полиции Стелиос Зуранис, посчитал, что это может помешать вашим приготовлениям к сегодняшней игре. В самом деле, чтобы вы могли подумать, что это грубая предвзятая попытка повлиять на результат.

«Я не уверен, что что-то могло повлиять на наше сегодняшнее выступление. Мы были ужасны.

— В данных обстоятельствах неудивительно, что вы проиграли. Для протокола должен сказать вам, что я сторонник Панатинаикоса. Так что у меня мурашки по коже даже от того, что я здесь. Твой игрок, Хемингуэй, его вообще нельзя было удалять. Но это было типично для матча с «Олимпиакосом». Каким-то образом они всегда умудряются побеждать.

Я посмотрел на часы. — Вы простите меня, если я попрошу вас перейти к делу, старший инспектор. У нас есть зафрахтованный самолет, который должен отвезти нас обратно в Лондон. Кажется, ваши авиадиспетчеры бастуют в полночь. И мы действительно не хотим пропустить время взлета».

'Я знаю. И поверьте мне, это тоже весьма прискорбно, сэр. Но я боюсь, что никому из вас не будет разрешено покинуть Грецию.

'Что?'

— Во всяком случае, не сегодня. Возможно, не в течение нескольких дней.

'Ты шутишь.'

— Нет, пока мы не закончим наши расследования. Министр культуры и спорта разговаривал с управляющим вашего отеля, и он великодушно согласился продлить ваше пребывание до тех пор, пока не будет решен весь этот вопрос.

«Какое дело? Ваши запросы в чем?

— Я отвечаю за расследование насильственного преступления, мистер Мэнсон. Точнее, убийство. Возможно, даже убийство.

«Убийство? Послушайте, при всем уважении, старший инспектор, в чем дело? У Бекима Девели случился сердечный приступ. На глазах у тридцати тысяч человек. Я легко могу понять, что после его смерти должно быть вскрытие; это нормально в любой стране. Но я также не понимаю необходимости полицейского расследования».

— О, я расследую не смерть Бекима Девели, сэр, хотя я считаю, что расследование должно быть проведено — стандартная процедура.

— Тогда о чьей смерти мы говорим? Я не понимаю. Что-то случилось с кем-то из моего персонала?

'Нет, сэр. Ничего подобного. Тело молодой женщины было найдено сегодня утром в гавани Марина-Зеа, недалеко от Пирея. Несколько мальчиков обнаружили тело на глубине десяти футов, к ногам которой был привязан тяжелый груз. Наше расследование показало, что у этой женщины в кармане платья был пластиковый ключ от номера «Астир Палас» — вашего отеля. Сегодня днем мы пошли в ваш отель и обнаружили, что ключ от номера был выдан г-ну Девели. Мы также проверили камеры видеонаблюдения в отеле и, э-э… ну, сами убедитесь.

Варукси открыл свой iPad и коснулся значка «Видео», чтобы показать мне зернистый фрагмент пленки.

— Это она прибывает в бунгало мистера Девели в понедельник вечером. Как видите, идентификация времени показывает, что это 2300 часов. Вы согласитесь, что это он, несомненно, желает ей спокойной ночи у двери, да?

— Могу я еще раз просмотреть этот клип, старший инспектор?

'Конечно, сэр.'

Я смотрел клип несколько раз, но не для того, чтобы проверить, что сказал Варуксис о Девели — это явно был Беким. Вместо этого я хотел установить, была ли девушка, входящая и выходящая из бунгало покойника, Валентиной, сопровождающей, с которой он меня представил; это было не так, что было облегчением, так как избавляло меня от необходимости говорить старшему инспектору, что я спал с мертвой женщиной. Девушка в фильме была хороша собой, а учитывая пристрастие Бекима к найму ночных женских компаний, не нужно было быть детективом, чтобы угадать ее профессию. Его руки были в трусиках девушки, пока он все еще здоровался с ней.

— Да, это он, — сказал я. «По понятным причинам в ту ночь я приказал игрокам ввести комендантский час для посетителей, что Беким Девели, похоже, проигнорировал. Девушка, которую я не знаю.

— Тогда вы согласитесь, что, возможно, Беким Девели был одним из последних, кто видел эту девушку живой. Вы видите, что она входит в бунгало с камер наблюдения; но никто из нее не уходит.

Я кивнул. — Да, наверное. Но справедливости ради надо сказать, что Бекиму она могла уйти через черный ход, на террасу.

— Да, это возможно. Но ведь если бы он сам сейчас был жив, то нам бы очень срочно захотелось с ним поговорить, и в таком случае я бы вел этот разговор не с вами, а с ним. Где вы с ней познакомились? Во сколько она ушла? Что-то в этом роде.

— Я думаю, вы бы так и поступили. Просто чтобы прояснить одну вещь. Распространяется ли этот запрет на возвращение в Лондон на г-на Сокольникова и его гостей на яхте г-на Сокольникова?

'Нет. Только для тех из вас, кто остановился во дворце Астир, где мертвую женщину в последний раз видели живой.

Я кивнул. — Все-таки задерживать целую команду за поведение одного человека — человека, ныне покойного, — это кажется несколько чрезмерным.

«Со стороны может так показаться. Но послушайте, у нас обоих трудная работа, мистер Мэнсон. Что касается меня, я должен сбалансировать то, что правильно с процессуальной, следственной точки зрения, с тем, что законно и справедливо в этой ситуации. А вы, я думаю, перед вами невыполнимая задача, сэр. Попытка контролировать поведение молодых людей с кошельками такими же большими, как их эго и их либидо. Возможно, вы также согласитесь, что Беким могла быть не единственным игроком «Сити» в этом бунгало, когда она вошла в дверь. Что он был не единственным игроком, нарушившим ваш комендантский час для посетителей.

— Послушайте, старший инспектор, я уже договорился, что в клипе — Беким Девели. Но на этих кадрах нет никаких доказательств того, что там был кто-то еще».

— Нет, не на кадрах. Видите ли, если я не могу поговорить с Бекимом Девели, то, возможно, я смогу поговорить с кем-то еще, кто тоже мог встречаться с этой несчастной молодой женщиной. Возможно, они были — по-гречески мы называем это трио. '

— Втроем, — сказал я.

— Именно так. Я женатый человек, но о таких вещах читаешь. В книгах и газетах.

— Есть какие-нибудь доказательства секса втроем?

— Возможно. DEE — это наша команда судебно-медицинских экспертов — сегодня днем они пошли в комнату мистера Девели. Они нашли признаки того, что, возможно, произошла какая-то вечеринка. Я не хочу вдаваться в подробности, но были обнаружены следы кокаина, хотя на данном этапе невозможно сказать, принадлежали ли эти наркотики ему или ей».

— Беким Девели никогда бы не принял кокаин в ночь перед матчем, — твердо сказал я. — Я в этом уверен. Он бы не стал рисковать.

— Я уверен, что вы правы, сэр. Осмелюсь сказать, что вы не раз предупреждали всех своих игроков о глупости такого поведения. Опять же, это вы приказали им не принимать девушек в своих комнатах в ночь перед матчем. Приказ, с которым мы теперь оба согласны, что Беким Девели грубо не подчинился. Я бы не стал настаивать на том, чтобы вы остались здесь, в Греции, если бы у меня не было для этого веской причины; и поскольку я думаю, что у меня есть по крайней мере две веские причины, я надеюсь, что вы посмотрите на вещи с моей точки зрения. Что я могу рассчитывать на ваше сотрудничество в моем расследовании.

— Хотя я, конечно, могу видеть вещи с вашей точки зрения, старший инспектор, мне интересно, можете ли вы видеть вещи с моей. Свободное передвижение граждан ЕС является фундаментальным принципом Договора в соответствии со статьей 45. Можно возразить, что вся команда понесет экономический ущерб, если ей не дадут покинуть это место сегодня вечером».

Это было жалко, конечно, но я действительно не знал, что еще сказать. Я должен был что-то сказать, и греческий сыщик был, по крайней мере, достаточно вежлив, чтобы не засмеяться.

«Кроме того, в субботу у нас важный матч против «Челси». Я думаю, что любой юрист сможет доказать, что мы понесем реальный ущерб, если не сможем играть в эту игру. По крайней мере, мы свяжемся с британским послом и попросим его поговорить с вашим министром при первой же возможности.

— О, я не думаю, что у нас возникнут проблемы, если мы помешаем вам покинуть Грецию, мистер Мэнсон. Министр общественного порядка и защиты граждан Константинос Миаулис уже одобрил мою просьбу. Нахождение под следствием в качестве потенциального подозреваемого всегда является очень веской причиной для того, чтобы помешать любому гражданину ЕС воспользоваться своим правом покинуть страну. Даже целую футбольную команду. Но позвольте дать совет: юридические аргументы, связанные с Европейским Союзом, сейчас не популярны в греческих судах по очевидным причинам».

— Спасибо за подсказку, старший инспектор. Конечно, это зависит не от меня, а от нашего владельца и председателя нашего клуба, мистера Хобдэя; тем не менее, я подозреваю, что мы, вероятно, наймем некоторых местных адвокатов, а также попросим помощи у нашего посла».

'Конечно, конечно. И вам понадобится этот номер телефона. Варукси достал ручку и написал число на листе бумаги. — Это британское посольство на улице Плутарху. 210-7272-600».

'Спасибо. Я позвоню ему, как только мы закончим разговор.

— Предвосхищая ваши возражения, мой начальник также предложил встретиться снова завтра утром в ГАДА. Это штаб-квартира полиции на Александрас-авеню в Афинах. Вы действительно не можете пропустить это место; это напротив Апостолис Николаидис, стадион Панатинаикос. Вы, ваш хозяин, ваши адвокаты, посол — кто угодно — можете задавать вопросы министру, генерал-лейтенанту Зуранису и, конечно, мне.

'Все в порядке. Скажем, завтра в три часа дня? Чем скорее мы проясним это дело, тем скорее мы все сможем вернуться в Англию.

'Три?' Варуксис поморщился. «Обычно мы прекращаем работу в два. Скажем, в десять часов.

— Десять. Я сделал паузу. 'У меня есть вопрос. Вы продолжаете говорить о мертвой женщине, о несчастной девушке. У нее нет имени?

'Еще нет. Но, учитывая час ее прибытия, а также некоторые экспертизы в бунгало Бекима Девели, я думаю, справедливо предположить, что она могла быть проституткой. Я не думаю, что вы узнали ее? Он снова вздрогнул. 'Простите меня. Я хочу сказать, вы видели, как она слонялась по отелю, сэр? Может, в баре?

— Боюсь, что нет, старший инспектор. Знаешь, мое собственное бунгало было рядом с домом Бекима. Если бы я услышал, что он что-то задумал, я бы положил этому конец. За такое серьезное нарушение дисциплины я, наверное, оштрафовал бы его на большую сумму.

Он кивнул. — У меня есть к вам еще один вопрос.

Я пожал плечами. «Огонь».

Он полез в карман пиджака и достал подвеску на кожаном шнурке — амулет с изображением ладони раскрытой правой руки. Это напомнило мне о чем-то, что я видел недавно, но не мог вспомнить.

«Они сняли это с его шеи в больнице и передали в офис коронера. Вы знали, что он носил его?

'Нет я сказала. — И если бы я знал, я бы сказал ему, чтобы он убрал ее немедленно. ФИФА запрещает игрокам носить любые украшения во время футбольного матча. Вы можете быть заказаны для такого рода вещи.'

На мгновение он подергал свою экспериментальную бороду, что, возможно, помогло мне лучше понять, почему он ее отрастил: дать ему паузу для размышлений. — Ввиду того, что вы только что сказали — что носить такую вещь запрещено, можете ли вы представить, почему он рисковал носить такую вещь?

'Нет. Это по-гречески?

— Кажется, это арабский.

— Что это такое?

— Это должно обеспечить защиту от сглаза. Христиане называют это рукой Марии. Евреи называют это рукой Мариам. Но арабы называют это хамсой : рукой Бога».


21

— Этого нельзя оставлять, — сказал Вик. «В субботу у нас игра против «Челси», и мы должны вернуться в Лондон, чтобы обыграть его».

Для Виктора Сокольникова победа над Романом Абрамовичем была важнее всего на свете, о чем свидетельствует премия в пятьдесят штук, которую он ранее предлагал каждому игроку «Сити» в случае нашей победы. Каждый российский миллиардер, наверное, равняется на владельца «Челси», хотя немало — например, Бориса Березовского — оказывается недостаточным.

Мы были в королевском люксе в отеле Grande Bretagne в центре Афин, который Фил Хобдей использовал в качестве офиса нашей команды, пока мы застряли в Греции; и в восемь часов утра следующего дня именно там мы встретились с юристами из Врачаси, одной из ведущих фирм в Афинах, которую Вик нанял для борьбы с тем, что равносильно открытому аресту команды.

«Я хочу, чтобы петиция была подана в греческий суд сегодня», — настаивал он. — И мне все равно, сколько это стоит.

Доктор Ольга Христодулакис, старший партнер из Врачаси, была крупной брюнеткой лет сорока с красивым лицом и манерами, такими же бойкими, как ее собственный почерк. На ней была ярко-зеленая блузка, которая почти не сковывала ее огромную грудь, и узкая черная юбка, которая была не столько карандашом, сколько авторучкой приличного размера. Она прекрасно говорила по-английски с американским акцентом, но ее помощник-носильщик — человек помоложе по имени Никос какой-то — говорил бегло, и лишь изредка она говорила что-то по-гречески, а он вмешивался быстрым переводом.

— Это будет трудно, — сказала она. «Сейчас греческие суды бастуют. А это значит, что нам придется обзвонить весь город и попытаться найти сочувствующего судью, который готов прекратить забастовку, чтобы выслушать наше дело.

Фил Хобдей был в ужасе. «Судьи бастуют? Я никогда не слышал о таком.

«Если государство не выплатит вам то, что оно вам должно, у вас не будет большого стимула обращаться в суд», — сказала она. — Но сейчас это не самая большая твоя проблема. Насколько я понял из полиции, они намерены дождаться отчета патологоанатома о мертвой девушке, прежде чем решать, что делать дальше. Беда в том, что бастуют и врачи, занимающиеся всеми полицейскими вскрытиями».

— Господи Иисусе! — воскликнул Вик. «Это как вернуться в Россию».

— А вскрытие нельзя сделать в другой больнице? предложил Фил. «Частная больница. Как столичный госпиталь в Пирее. Вот куда они взяли Бекима Девели, не так ли? Они не бастуют.

— Боюсь, этого никогда не произойдет, — сказал доктор Христодулакис. «Главная больница Лайко в Афинах на проспекте Святого Томаса занимается полицейскими вскрытиями в Афинах с 1930 года. Это не изменится только из-за одной забастовки. Врачам там деньги должны от государства, как и юристам. И попытка обойти это вызовет больше проблем, чем пользы. Даже если бы мы захотели, я сомневаюсь, что мы нашли бы патологоанатома, который осмелился бы взяться за эту работу.

— Боюсь, она права. Таковы печальные факты жизни в Греции прямо сейчас». Тоби Вестерман из британского посольства в Афинах выглядел огорченным, хотя, вероятно, это было его выражение лица по умолчанию. Его редеющие каштановые волосы были зачесаны сзади вперед, что придавало ему вид неуправляемого школьника, эффект, который усиливался старым школьным галстуком и парой очков, почти непрозрачных от отпечатков пальцев.

«Это что-то из Кафки», — сказал Вик. — Такими темпами ребята могут застрять здесь на несколько недель.

Я не читал Кафку, но читал «Уловку-22» , о чем мне напомнила ситуация. У меня была еще одна забота: дисциплина. Удержать в узде восемнадцать игроков в таком городе, как Афины, в августе было непросто. Накануне вечером несколько из них выскользнули из гостиничного комплекса в Вульягмени, чтобы посетить клуб танцев на коленях на проспекте Сынгроу.

«Кем была эта девушка, из-за которой столько проблем?» — спросил Вик.

— Проститутка, — сказал Фил. — Это кажется определенным.

Вик встал из-за стола и обошел столовую, прежде чем налить себе кофе из серебряного кофейника на буфете. С дорогими драпировками, хрустальными люстрами, позолоченными зеркалами, бронзовыми скульптурами и оригинальными картинами, написанными маслом, он выглядел как дома. За гостиной и за дверью виднелась кровать, достаточно большая для любого уважающего себя олигарха, и парочка любовниц. Или проститутки.

— Я имею в виду, что то, что она могла трахаться с Бекимом, не означает, что он что-то знал о ней. С каких пор это сделало тебя ответственным за оставшуюся часть чьей-то жизни?

Он смотрел в окно, но прекрасный вид на Акрополь и площадь Конституции не успокаивал его. Я не винила Вика за то, что он расстроился. Греческая конституция и ее плохо функционирующая правовая система угнетали. Я и сам был расстроен, но не столько из-за нашей ситуации в Афинах, сколько из-за того, что произошло в Лондоне. Подруга Бекима, Алекс, накануне вечером приняла передозировку кокаином и сейчас находилась в Челси и Вестминстерской больнице, где ее состояние было официально охарактеризовано как «плохое».

— Ваши полицейские, — спросил Вик у нашего пышногрудого адвоката. 'Какие они?'

— Он имеет в виду, что их можно купить? — спросил Фил.

— Именно так, — сказал Вик. 'А почему бы не? Это страна с крупной задолженностью, которая находится на седьмом году рецессии. Согласно ежегодному индексу восприятия коррупции, эта страна является самой коррумпированной страной в ЕС».

Доктор Христодулакис неловко поерзала на своем большом заде.

— Обычно я могу ответить «да», — осторожно сказала она. — Но с участием двух министров правительства и прессой, уже вложившейся в эту историю, возможности для мизы или факелаки … — Она взглянула на сумочницу.

— Наотмашь, — сказал Никос.

Она кивнула. «Они ограничены. Для такого публичного дела было бы неразумно, чтобы кто-то брал наотмашь. Но даже если вам удалось подкупить следователей полиции, вы также должны знать, что греческой полиции нельзя доверять. Они тесно связаны с «Золотой зарей» — правыми неонацистами».

— Я не вижу большого значения их политике, — сказал Фил. «Упрямый фашист может быть столь же полезен, как и упрямый коммунист».

Тоби Вестерман театрально заткнул уши руками и ухитрился выглядеть как одна из трех мудрых обезьян. «Я не думаю, что мне следует слушать такие разговоры, — сказал он.

— Вздор, — сказал Фил. «Как вы думаете, чем занимались немцы с начала рецессии? Они подкупают греческое правительство, чтобы оно не разрушило все здание храма ЕС. Когда замешан Европейский центральный банк, очень крупная взятка называется спасением».

Вик рассмеялся.

— Ты встречался с ним, Скотт, — сказал он. «Этот греческий главный инспектор. Какое у вас впечатление о нем? Он посмотрел на доктора Христодулакиса и усмехнулся. «Наш менеджер, мистер Мэнсон, знает все о нечестных копах, позвольте мне сказать вам. Будучи бывшим заключенным, вы могли бы сказать, что он эксперт в этом вопросе. Не так ли?

Я ответил вежливо — более вежливо, чем могли ожидать два греческих юриста из краткой биографии, которую Вик только что дал обо мне. «У меня сложилось впечатление, что Варукси — человек, который очень серьезно относится к своим обязанностям. И, несмотря на чертовски неприятное то, что он должен был мне рассказать, он произвел на меня впечатление приятного человека.

Все это казалось очень далеким от футбола; и я подумал, что мне лучше попытаться исправить это, так как это было единственное, о чем я действительно знал.

«Он даже потрудился сказать мне, что является фанатом «Панатинаикоса», а это значит, что он не испытывает любви к «Олимпиакосу». Ему не нужно было этого делать. И он мог сообщить нам плохие новости накануне матча. Тот факт, что он этого не сделал, говорит сам за себя. И не будем забывать об этом: впереди у нас не только «Челси», но и снова «Олимпиакос» дома: ответный матч нашего матча Лиги чемпионов на следующей неделе. Игра «Челси» может быть отложена. Думаю, Ричард Скудамор уже ждет твоего звонка, Фил. А вот ситуацию с УЕФА исправить будет сложнее. Если мы не сможем сыграть домашний матч с «Олимпиакосом», у нас есть хорошие шансы вылететь из турнира при первом же препятствии».

— Господи, да, — сказал Фил. — Он прав, Вик. Просто остаться в Лиге чемпионов стоит до пятидесяти миллионов фунтов».

Вик кивнул. — По крайней мере, — сказал он, — я думаю, нам нужно знать то, что известно полиции. Это можно сделать? Теперь он смотрел на доктора Христодулакиса.

— Да, — сказала она. — Я уверен, что мы сможем выяснить, что они знают и что им удается выяснить. Это возможно. Мои инстинкты подсказывали мне, что мертвая девушка - ключ ко всему. Чем больше мы узнаем о ней, тем выше вероятность того, что мы сможем найти кого-то, кто знает, что с ней случилось в моменты, предшествовавшие ее смерти, что может вывести вашу команду на чистую воду. Вы могли бы расклеить плакаты вокруг Пирея и Марины Зеа, где было найдено ее тело, предлагая небольшое вознаграждение за информацию о мертвой женщине. В одном вы правы, господин Сокольников. В Греции деньги не просто говорят; он кричит громовым голосом с вершины горы Олимп».


22

GADA — Генеральное управление полиции Аттики — находилось через дорогу от Апостолос Николаидис, где мы припарковали наш парк машин. Стадион, украшенный зеленым трилистником Панатинаикоса, выглядел так, как будто он принадлежит Глазго или Белфасту. После Сильвертаунского дока и стадиона Караискакис стадион AN был чем-то вроде руин третьего мира; сказать, что он знавал лучшие дни, было бы преуменьшением. На осыпающихся стенах были в основном английские слоганы «Панатинаикос», « Фан-клуб Last End», «Безумцы с 1988 года», «Виктория 13», «Алкоголики с Ист-Энда » и грубо нарисованные сцены, прославляющие былую славу клуба, нарисованные много лет назад наивными, неумелыми руками. Трудно было поверить, что эти «сумасшедшие мальчики» могли быть потомками гордых афинян, построивших Парфенон.

— Иисусе Христе, — воскликнул Фил. «Что за трущобы».

— Не так ли? сказал Вик. «Напоминает мне о доме. Киев, а не Лондон.

— Неудивительно, что они ненавидят «Олимпиакос», — сказал Фил.

Но увидев это, я натолкнулся на идею.

«Я больше думал о том, что мы обсуждали с доктором Ольгой Что-такое-лицо», — сказал я, когда мы пересекли оживленную главную дорогу, где теперь другая машина сажала нашего нового адвоката и ее сумку.

— Христодулакис, — сказал Фил.

«Если забастовки адвокатов и врачей продлятся какое-то время, — сказал я, — нам понадобится план, как добиться максимальной отдачи здесь, в Афинах. Чем дольше мы останемся в Греции, тем больше будет проблем с контролем наших парней.

— Ты босс, — сказал Фил. — Командная дисциплина зависит от тебя, Скотт. Раздайте несколько штрафов. Ударьте несколько задниц. Напомните им, что они дипломаты английского футбола и все такое дерьмо.

— Я не думаю, что это правильный способ справиться с этим, — сказал я. — Возможно, нам придется предложить им отвлекающий маневр. На случай, если эти ублюдочные министры и генерал-лейтенанты полиции окажутся такими же неуступчивыми, как главный инспектор, которого я встретил прошлой ночью. И мне нужна твоя поддержка, если я предложу это.

Тоби Вестерман и доктор Христодулакис присоединились к нам перед зданием GADA, когда я изложил свою идею.

«Конечно, нам нужно получить разрешение от УЕФА. И, возможно, Вику придется засунуть руку в карман. Судя по виду этого места, им не помешала бы пара новых турникетов. Но я подумал, что, возможно, мы могли бы заключить какую-то сделку с «Панатинаикосом», чтобы рассматривать их стадион как домашний матч на следующей неделе».

— Ты имеешь в виду нас? Играть там? Фил рассмеялся. — Надеюсь, им всем сделали уколы.

'Конечно, почему бы и нет? И мы могли бы даже отдать ворота зеленым. Какова вместимость такого места? Пятнадцать, двадцать тысяч? Глядя на это место, держу пари, им не помешали бы деньги. Важным моментом является то, что мы знаем, что, что бы ни случилось, нас ждет ответный матч с «Олимпиакосом». Я могу держать всю команду в одном направлении: к тренировкам в Апилионе, как и раньше; за которым последует матч здесь в следующую среду вечером.

— Это может сработать, — согласился Вик. — Что ты думаешь, Фил?

Он кивнул. «Если мы застрянем здесь надолго, это может стать нашим единственным шансом остаться в Лиге чемпионов. Это может даже помочь нам заручиться некоторой поддержкой на нашей стороне».

— Надеюсь, до этого не дойдет, — сказал я. — Но у нас должен быть план на случай, если мы застрянем здесь. И я готов поспорить, что этот министр культуры и спорта будет как раз тем человеком, который поможет нам это осуществить. Мы должны быть готовы воспользоваться его готовностью помочь, пока он у нас есть. Может быть, не так-то просто снова заполучить его. Он может объявить забастовку. Или быть исключенным из правительства.

— На самом деле священник — она, — сказал доктор Христодулакис. «Дора Максимос. Она была известной спортсменкой, а затем еще более известной певицей».

— Я понял, — сказал я. — Немного похож на Джона Барнса.

Фил рассмеялся. — Боже, ты ублюдок, Скотт.

— Да, но ведь за это мне платят, не так ли?

ГАДА представляла собой ничем не примечательный офисный блок с входом в виде бомбоубежища. Рядом с ним стоял небольшой белый мраморный храм в память многих греческих полицейских, павших при исполнении служебных обязанностей; Майкл Уиннер, возможно, оценил бы это, но никто в Греции этого не сделал. По словам доктора Христодулакиса, полицию в Афинах очень ненавидели. У парадной двери собралось несколько репортеров — некоторые из них англичане, — которые, похоже, были проинформированы о нашей встрече; как и все остальное в Греции, информация имела свою цену.

В конференц-зале на верхнем этаже, где мы их встретили, было хорошо видно футбольное поле через дорогу. И по множеству пластиковых трилистников и зеленых пепельниц, которые мы нашли в комнате, было ясно, что здесь мало поддержки Олимпиакоса и много Панатинаикоса. Но сколько поддержки было для нас в правительстве еще предстоит увидеть.

Министр общественного порядка и защиты граждан Константинос Миаулис руководил встречей и, принося пространные извинения за то, что задержали нас в своей стране, заверил нас, что расследование будет продолжено со всей возможной поспешностью в чрезвычайно трудных обстоятельствах, в связи с чем я предположил, он имел в виду очевидный факт, что страна катится в ад на ручной тележке.

Доктор Христодулакис ответил ему тихо, но твердо. — Просто чтобы прояснить ситуацию. Насколько я понимаю, моим клиентам — под которыми я подразумеваю всех сотрудников и игроков «Лондон Сити», которые останавливались в отеле в ночь, когда эта молодая женщина встретила свою смерть, — запрещено покидать страну до тех пор, пока не произойдет следующее: что они были допрошены полицией относительно того, что они могут знать об этой молодой женщине и причастности к ней Бекима Девели; и, во-вторых, должно быть проведено вскрытие, чтобы определить, есть ли какие-либо судебно-медицинские доказательства, связывающие ее с кем-либо, кроме покойного Бекима Девели».

Старший инспектор Варукси закурил сигарету и кивнул. 'Это верно.'

Как и везде в ЕС, Греция запретила курение в закрытых общественных местах еще в 2010 году, но в штаб-квартире полиции это, похоже, не имело значения.

«Учитывая, что патологоанатомы в общей больнице Лайко бастуют, — возражал доктор Христодулакис, — не будет ли справедливее, если возвращение всей команды в Афины из Лондона будет обеспечено внесением залога, сумма которого будет установлена судья в камерах? Таким образом, команда могла бы выполнить свои собственные договорные отношения, которым ее дальнейшее содержание под стражей в Греции может серьезно повредить, что оставляет греческое правительство открытым для гражданских исков в судах».

Константинос Миаулис был подтянутым мужчиной с военной выправкой, и, хотя он, возможно, не был похож на политика, он определенно звучал как политик: «Я не согласен. По мнению правительства, вернуть столько людей в Грецию будет чрезвычайно сложно. Предположим, что одного из игроков «Сити» продали в другой клуб до закрытия трансферного сезона? Какие гарантии Лондон-Сити может дать греческому правительству, чтобы они могли сделать такой индивидуальный возврат? Мы придерживаемся прагматичной точки зрения, что лучше попытаться решить этот вопрос сейчас, пока все здесь, чтобы помочь полиции. Остается надеяться, что забастовки в судах и среди наших медиков очень скоро прекратятся, что позволит главному инспектору провести расследование с максимально возможной скоростью».

«Могу ли я напомнить вам, — сказал Тоби Вестерман, — что, как сторона, подписавшая Шенгенское соглашение, греческое правительство технически нарушает свое обязательство не соблюдать какой-либо пограничный или паспортный контроль между этой страной и другими странами-членами. Строго говоря, команде не нужно ничье разрешение на выезд из страны. По закону они имеют право просто поехать в аэропорт и уехать».

— На вашем месте я бы не стал это проверять, — сказал генерал-лейтенант полиции. «Великобритания не является участником Шенгенского соглашения. Соучастие британского правительства в практике экстраординарной выдачи вряд ли дает его представителям право читать лекции Греции о надлежащих юридических процедурах».

«От имени британского правительства, — заявил Тоби Вестерман, — я самым решительным образом протестую против решения греческой полиции задержать команду «Лондон Сити»; но после этого он хранил молчание до конца встречи, что мы все восприняли как означающее, что британское правительство не намерено ничего делать.

«С разрешения мистера Мэнсона, мистера Хобдея и мистера Сокольникова, — сказал Варуксис, — я хотел бы при первой же возможности допросить игроков и обслуживающий персонал. И возьми у них отпечатки пальцев.

— Очень хорошо, — согласился доктор Христодулакис. «Однако я должен настоять на том, чтобы полиция как можно скорее информировала нас обо всех событиях в этом деле».

— Конечно, — сказал Варуксис. «Я также хотел бы завладеть мобильным телефоном мистера Девели и любыми компьютерами, которые у него могут быть. Чтобы помочь нам опознать мертвую девушку.

Они все еще были в вещмешке Бекима, теперь благополучно вернулись в мою комнату, но я не торопился отдавать их.

— Нет, это невозможно, — сказал я, — но я буду рад позволить вам увидеть их в моем присутствии. Хотя, я не думаю, что его ноутбук или телефон вам помогут. Я сам посмотрел на них прошлой ночью, когда вернулся в гостиницу. Уверяю вас, что единственные звонки, которые он делал и получал на свой мобильный, были его девушке Алекс». Это было правдой; Беким не звонил никому, кроме Алекса. Он также не отправлял и не получал никаких электронных писем ни от кого из Греции, и я объяснил это полиции. «Я даже проверил, какие сайты он просматривал. Я искала эскорт-агентства, на которые он мог обратить внимание. Но и там я нарисовал пробел. Я должен сказать, что вам лучше посмотреть, какие звонки поступали через коммутатор отеля. Или, может быть, посмотреть на компьютеры в бизнес-центре».

— Вы их тоже проверили? В голосе старшего инспектора прозвучала нотка сарказма.

'Нет я сказала. — Хотя я бы так и сделал, если бы подумал об этом в то время.

Варукси раздраженно вздохнул и закурил новую сигарету. К настоящему времени я хотел один себе. Мое обычное правило - всего одна сигарета в неделю - начало давить на меня довольно сильно.

— Это расследование убийства, мистер Мэнсон, — сухо сказал он. — Я имею полное право заставить вас отдать их.

— Я понимаю это, старший инспектор. Однако на этих устройствах может быть конфиденциальная информация. Нам нужно проверить это в первую очередь. Ради своей семьи. Вы, наверное, новости видели? Его девушка в больнице. Она приняла передозировку кокаином и сейчас находится в коме».

— Боюсь, это неприемлемо, мистер Мэнсон.

— Тогда я предлагаю вам получить постановление суда, — сказал я. «Возможно, на том же слушании мы сможем ходатайствовать перед судьей о выезде из страны. То есть, если вы сможете найти судью.

Варуксис посмотрел на генерал-лейтенанта Зураниса, словно ища дальнейших указаний.

— Я мог бы приказать вас арестовать за это, — сказал Зуранис. «Мне не нужен судья для этого. Воспрепятствование деятельности полиции — серьезное правонарушение».

«Я не думаю, что мистер Мэнсон мешает вашему расследованию, — сказал доктор Христодулакис. — Он не говорил, что не позволит вам увидеть электронные устройства мистера Девели. Только то, что он хотел быть там, когда ты это сделал.

— Верно, — сказал я. «Как насчет сегодня в три часа дня? В настоящее время мы используем королевские апартаменты в отеле Grande Bretagne как наш офис.

Теперь генерал-лейтенант Зуранис взглянул на своего министра в поисках указаний; Министр кивнул.

— Очень хорошо, — сказал генерал-лейтенант Зуранис. — Будет сделано так, как вы предложили. Он посмотрел на Варуксиса, который пожал плечами в знак согласия.

«Пытаясь помочь вам опознать мертвую девушку, г-н Сокольников намерен предложить вознаграждение за любую информацию, которая приведет к аресту», — сказал доктор Христодулакис.

— Хорошая идея, — сказал генерал Зуранис.

Доктор Христодулакис посмотрела на меня и пожала плечами, как будто она тоже сделала все, что могла. Сознавая, что мы застряли в Афинах до особого распоряжения, я выложил на стол свою идею сыграть домашнюю игру нашей жеребьевки с «Олимпиакосом» на стадионе «Апостолос Николаидис», которую Дора Максимос, министр культуры и легкой атлетики, с готовностью подхватила.

— Это тоже хорошая идея, — сказала она.

«И да, и нет», — сказал министр общественного порядка и защиты граждан. «Справедливо сказать, что, сыграв свой домашний матч через дорогу, вы будете восприняты как союзники «Панатинаикоса». Вы окажетесь посреди двух вечных врагов со всеми вытекающими отсюда последствиями. Это матч, который потребует очень тщательного контроля.

«Если они могут с этим справиться, — сказал генерал-лейтенант полиции, — сможем и мы».


23

— Боже, — сказал Фил, когда он, я и Вик избавились от парня из посольства и нашего адвоката и вернулись в отель «Гранд Бретань». — Вы были немного подозрительны с этим старшим инспектором, Скоттом. Я и забыл, как сильно ты не любишь полицию.

— На самом деле я не так уж сильно против Варуксиса. Он только делает свою работу. Но и я тоже. Заботиться о своих игроках, живых или мертвых, — вот в чем заключается эта работа. По крайней мере, так я это вижу. И хотя я не вижу, чтобы Варуксис брал деньги из таблоида, я не могу сказать того же ни о ком из людей, которые на него работают. Держу пари, если вы греческий полицейский, немного дополнительных денег вам пригодятся. Футболист Премьер-лиги забивает дома, на выезде и везде между ними. Английские газеты хотели бы опубликовать такую историю.

— Тем не менее, — сказал Фил, — я все еще думаю, что ты был с ним немного резок.

— На самом деле, Фил, — сказал Вик, — это я сказал Скотту запретить копам доступ к айфону и ноутбуку Бекима, пока я не узнаю, есть ли у него какие-либо электронные письма от меня. Видите ли, несколько месяцев назад Беким купил недвижимость в Найтсбридже от моего имени, и я бы предпочел, чтобы о ней никто не знал.

— Извини, — сказал Фил. — Я не понял.

— Как только Пит Скривен привезет их из командного отеля в Вульягмени, я намерен стереть там все, что может связать меня со сделкой с Найтсбриджем. Разумеется, со Скоттом. Я бы не хотел, чтобы кто-нибудь из вас думал, что я тут ничего хорошего не замышляю.

— Конечно, нет, — сказал Фил.

— Однако дело в том, — добавил Вик, — что Скотт прав. Беким всегда слишком любил эскорт-девушек для своего же блага. Вероятно, нам лучше постараться держать это в секрете, если сможем.

Фил пожал плечами. 'Все в порядке. Я тоже это понимаю. Но чего я не понимаю, так это почему копы поднимают из-за этого такой шум. Я должен был подумать, что быть убитым — это профессиональный риск для проститутки. Я имею в виду, что вы рискуете, когда идете с мужчиной, которого никогда раньше не встречали, не так ли?

— Это не повод списывать ее со счетов, Фил, — сказал Вик. — В конце концов, она была человеком.

— Я не столько списывал ее со счетов, сколько комментировал греческую полицию. Почему они так серьезно относятся к смерти одной маленькой шлюшки? В этом городе тысячи шлюх. С тех пор, как в 2009 году Грецию поразил экономический спад, это едва ли не единственная растущая профессия в этой чертовой стране».

«Похоже, вы списываете ее со счетов», — сказал Вик. — Послушай, Фил, она могла бы быть проституткой, но убийство есть убийство, а смерть проститутки производит особое, если не сказать зловещее, ощущение. Бросить красивую девушку в гавани с грузом, привязанным к ее ногам, — это как раз та драматическая деталь, которую так любят газеты».

— Я не думаю, что она была проституткой, — сказал я. — Больше похоже на эскорт высокого класса. Возможно, это щепотка, но я думаю, что это нечто отличное от обычной проститутки. Беким мог быть кем угодно, но он был чрезвычайно разборчив, когда дело касалось женщин. Я предполагаю, что она была дорогой и, вероятно, довольно привередливой сама. Я думаю, что для такой девушки шансы на то, что клиент ее бросит, очень малы. Все это означает, что ее должно быть легче идентифицировать.

Вик рассмеялся. — Должен сказать, Скотт, вы говорите замечательно в таких вещах. Это заставляет меня задуматься, чем вы занимаетесь в личной жизни.

— Может быть, Скотт думает, что сможет узнать, кто ее убил, — сказал Фил. «В конце концов, у него есть некоторая форма в этой области. Я имею в виду, как сыщик-любитель.

— Может быть, я мог бы, — сказал я. — Может быть, мне стоит попытаться в любом случае. Ради Бекима».

Почему бы и нет, подумал я; после моей предыдущей поездки в Афины у меня действительно была важная линия потенциального расследования, хотя я не хотел делиться ею с полицией или кем-либо еще. Валентина этого не заслуживала; и Беким Девели тоже. Я не знал, что девушка Бекима знала о связи мертвой девушки с ним, но у меня была проницательная мысль, что в Твиттере было бы много спекуляций по этому поводу. Вряд ли это улучшило бы ее душевное состояние и, возможно, даже стало причиной того, что она приняла слишком много кокаина.

— По крайней мере, я мог бы ускорить полицейское расследование. Греки не выглядят так, будто торопятся раскрыть это дело, несмотря на то, что они сказали там. И если полицейские и вполовину так непопулярны, как сказал доктор Христодулакис, местные жители могут быть немного медленными с информацией. Им может понадобиться помощь.

— А как насчет командной дисциплины? — сказал Фил. — А матч на следующей неделе?

— Саймон может взять на себя тренировочные занятия, — сказал я. «Если они тренируются в восемь утра, чтобы избежать жары, то вряд ли они смогут гулять поздно ночью. Скоро он узнает, нарушал ли кто-нибудь комендантский час. А если и есть, то никто лучше него не раздает чушь».

«Если вы все-таки решите сыграть в полицейского, убедитесь, что вы делаете это осторожно», — сказал Фил. «Разозлить Метрополитен — это одно. Разозлить этих греческих полицейских - это нечто другое. Судя по тому, что я видел о них по телевизору, они точно не известны своей терпимостью. Им нравится раскалывать черепа.

— Конечно, я буду осторожен.

— Я собирался на денек слетать в Лондон, — сказал Вик, — повидаться с Алексом. Но в сложившихся обстоятельствах я думаю, что останусь. Кроме того, у меня еще есть дела здесь, в Греции. С Гюставом Хааком и Купером Лайбрандом.

— А Коджо? — сказал Фил. — Вы приняли решение?

— Давай не будем сейчас это обсуждать.

'Как хочешь.'

— Мне нравится эта идея, Скотт. Ты снова играешь в сыщика. Знаешь, после того, как ты узнал, что случилось с Зарко, пока столичная полиция еще играла со своими свистками, я много думал об этом. Я имею в виду то, как ты понял, что произошло на самом деле. И я сказал себе, может быть, это правда, возможно, чтобы быть эффективным менеджером, нужно быть немного похожим на детектива: уметь смотреть на людей, читать их, как книги в мягкой обложке, и находить подсказки, кто они на самом деле, а кто нет. кем они кажутся. Но больше всего я думаю, что они оба должны быть терпеливы. Это то, что я имею в виду. А Скотт очень терпеливый человек.

«Несколько месяцев за решеткой сделают это с кем угодно», — сказал я. — Все, что у тебя есть в нике, — это терпение.

«Ну, не беспокойтесь, — сказал Фил, — если вы не можете выяснить, кто ее убил, тогда вы всегда можете сделать то, что делает любой другой менеджер: вы можете обвинить судью».


24

«Я думаю, будет справедливо, если вы узнаете, что я ищу», — объяснил Вик, просматривая папки «Входящие» и «Отправленные» Бекима в номере «Гранд Бретань». «Я хотел купить пентхаус в One Hyde Park и не хотел, чтобы моя жена знала об этом. Так что Беким согласился быть подставным лицом и купить пентхаус через свою компанию».

— На самом деле это не мое дело, — сказал я.

— Да, — сказал Вик, — когда мы можем стирать что-то на компьютере, полиция собирается провести судебно-медицинскую экспертизу. За такие вещи сажают в тюрьму. И раз уж ты побывал в тюрьме, ты имеешь право знать, какого черта я здесь делаю.

— Ложь полиции — не преступление, — сказал я. — Нет в моей книге. Не более чем преступление сказать своей жене, что ее задница на самом деле не выглядит большой.

Вик ухмыльнулся. — Она и тебя спрашивала, да?

Как оказалось, Вику не пришлось стирать какие-либо электронные письма и сообщения с компьютера Бекима или с его iPhone, потому что он не нашел ничего, что могло бы раскрыть что-то конфиденциальное.

Не то чтобы я знал, если бы было что-то компрометирующее. Половина электронных писем Бекима была написана кириллицей, а это означало, что после того, как Вик ушел, я чувствовал себя обязанным позвонить старшему инспектору Варуксису и сообщить ему об этом, чтобы он мог привести с собой кого-нибудь, кто говорил и, что более важно, читал по-русски.

«Послушай, я не лгал тебе сегодня утром», — сказал я, когда позвонил. «На его телефоне и ноутбуке действительно ничего нет. Если бы было, я бы сказал тебе. Мы очень хотим вернуться домой, помнишь?

'Все в порядке. Скажи ради аргумента, что я тебе верю. Как он связался с этой девушкой?

— Могла быть сотня разных способов. Возможно, они разговаривали по телефону в Лондоне. Или он использовал компьютер в своем кабинете там. Или, может быть, он звонил девушке с чужого мобильного телефона, пока был здесь, в Афинах. Или звонил из холла. Возможно, он использовал веб-службу электронной почты, которая даже не отображалась на его компьютере. Как Хашмейл.

— Шушмейл?

«Он предлагает аутентифицированные, зашифрованные сообщения в обоих направлениях. Как раз то, что нужно распутному мужчине с любопытной подружкой в Лондоне.

— Да, я понимаю вашу точку зрения. Хорошо, я перезвоню тебе, когда найду кого-нибудь, кто говорит по-русски. Спасибо, что дал мне знать.'

'Без проблем.'

«Эту награду вы отправляете для информации. Пожалуйста, держите меня в курсе, если вы что-нибудь обнаружите. Вообще ничего.'

Он вздохнул, и мне почти стало его жаль, пока я не вспомнил, что он ублюдок, который держит мою команду в Греции.

'Конечно. Сразу.'

Когда Варукси повесил трубку, я попытался позвонить Валентине, но она не отвечала на звонки, поэтому я отправил ей электронное письмо и текст с просьбой срочно связаться со мной. У меня была проницательная мысль, что мертвая девушка могла быть ей известна; что что-то помешало самой Валентине пойти в бунгало Бекима при гостинице, а вместо нее ушла мертвая девушка. Я не мог представить, что Беким согласится на второе место, поэтому решил, что мертвая девушка, кем бы она ни была, должна быть красавицей, как Валентина, иначе Валентина никогда не отправила бы ее с собой к Бекиму.

Но к обеду я, должно быть, позвонил Валентине не меньше дюжины раз и оставил столько же сообщений, не получив ответа. Это было совершенно противоположно тому, как она вела себя, когда я в последний раз был в Афинах, и я был вынужден признать возможность того, что Валентина знала, что она сама избежала судьбы другой девушки, и, опасаясь за свою жизнь, теперь лежит низко. Я не винил ее за это, но без адреса все это, казалось, мешало моему плану обойти афинскую полицию. Я вряд ли смог бы продолжить свое руководство без сотрудничества с самой ведущей. И все же я все еще не хотел сообщать ее имя и номер телефона старшему инспектору Варукси. Дело было не только в том, что я не хотел, чтобы мое собственное поведение стало достоянием общественности, или в том, что я пытался присматривать за Валентиной или Бекимом, но если полиция была такой правой, как о ней говорил доктор Христодулакис, Я не хотел, чтобы менты заметали все это под ковер и внушали прессе, что, поскольку Беким и Валентина оба русские, это не имеет ничего общего с греками.

Не имея ни малейшего понятия, как еще должно было продолжаться мое так называемое расследование, я приказал водителю Вика отвезти меня в Пирей и Марину Зеа, где, по словам Варуксиса, было найдено тело девушки. Я уже сожалел о своем высокомерии, когда вообразил, что только потому, что я знаю что-то, чего не знают копы, я, возможно, смогу раскрыть убийство мертвой девушки. Главная дорога привела нас близко к стадиону Караискакис, а рядом — к столичной больнице, где умер Беким. Раньше я особо не заглядывал в больницу; это было необычайно современное здание из голубого стекла, больше похожее на казино Ladbrokes, чем на то, что должно было быть лучшей частной больницей в Греции. Тяжело было думать, что Беким умрет в таком месте.

Марина-Зеа представляла собой большую гавань, полную дорогих лодок Tupperware, с видом на склон холма, усеянный многочисленными многоквартирными домами бежевого цвета, в основном низкого качества. На самой дальней стороне пристани все еще находилась полиция, и туда еще никому не разрешалось заходить, так что я развлекался, гуляя и разглядывая плавучие дворцы, самым большим и роскошным из которых было судно со скромным названием. по имени месье Крез , которого я, кажется, узнал, хотя лодки меня не интересуют. Один плавучий многоквартирный дом очень похож на другой, и мне всегда казалось верхом безрассудства тратить десятки миллионов фунтов на что-то вроде яхты; лодки тонут, в конце концов.

Я прошел немного. Не знаю, чего я искал, кроме ощущения того, как трудно будет привести сюда девушку и бросить ее в воду с привязанным к ногам грузом. Ночью я решил, что это будет совсем не сложно. Была большая парковка; конечно, будь она на лодке, было бы еще проще. Я бросил в воду пару камешков, чтобы проверить глубину, и вытащил небольшой косяк рыбы довольно приличных размеров; я предположил, что это были гаврои — дерьмоядные рыбы, с которыми наш связной из Панатинаикоса сравнивал игроков и болельщиков «Олимпиакоса».

Был жаркий, липкий полдень. Некоторые из вездесущих городских сборщиков мусора, в основном рома, рылись в мусорных баках и открытых контейнерах на пристани. Несколько мальчишек ныряли в гавань и выходили из нее, а также карабкались по растяжкам другой, оставленной без присмотра лодки. Это выглядело веселее, чем сбор мусора, и я почти завидовал беззаботному времяпрепровождению мальчишек, пока не вспомнил, что это какие-то мальчишки, нырявшие в гавани, нашли тело мертвой девушки. Что дало мне идею.

Им было около одиннадцати-двенадцати лет, загорелые и худые, прямо как морские ежи, словно их действительно вытащили с морского дна.

'Говорить на английском?' — спросил я одного из них.

Он покачал своей гладкой черной головой.

Я вернулся к машине и вызвал своего водителя для перевода, а когда вернулся, то спросил мальчиков, не они ли нашли тело мертвой девушки.

Двое парней посмотрели друг на друга и кивнули.

Подняв две банкноты по двадцать евро, я сел на стену гавани и попросил их рассказать мне, что они видели, настолько подробно, насколько они смогут вспомнить. Два мальчика сели рядом со мной, и я передал деньги, в то время как другие смотрели и слушали, как мой водитель, Харилаос, присел позади нас и переводил то, что было сказано и предложено вокруг его сигарет, которые помогли почти так же, как деньги.

— Это было вчера утром, когда они нашли ее, — сказал он. — Может быть, в десять часов утра. Она была на стороне Кумундуру в гавани, где сейчас находится полиция, примерно на четырехметровой глубине.

«Был ли он рядом с какой-либо конкретной лодкой, и если да, то с какой?»

— Между двумя лодками, — сказал Харилаос. — Оба на продажу, как это случилось. И хозяев на борту не было. Они знают это, потому что поднимались на борт каждой лодки, чтобы попытаться получить помощь».

«Расскажи мне, как она выглядела, эта девушка».

«Очень красивая девушка с длинными светлыми волосами и в темно-синем платье. Как видите, вода не очень прозрачная, и если бы не синее платье, они могли бы найти ее раньше. Она произвела на них настоящий шок.

Один из мальчиков выглядел смущенным, когда снова заговорил.

— Но на ней не было трусиков, — говорит он. Ее платье болталось под мышками».

— У нее были связаны руки?

Тот же мальчик снова заговорил, а затем Харилай сказал: «Нет, ее руки плавали в воде над головой. Только ее ноги были привязаны к большому оранжевому грузу. Из тех, что вы видите в спортзале.

— Какой-нибудь кляп?

«Никакой кляп».

— Она была в туфлях?

'Нет. Нет обуви.

Я достал свой блокнот и попросил мальчика нарисовать, как выглядит гиря, и он нарисовал то, что мне показалось гирей. Я кивнул.

— Были ли на ее теле другие повреждения, которые они видели? Я спросил. — Порезы, синяки, кровь?

«Нет, — перевел Харилаос, — но рыбы питались ее половыми органами».

— У нее нет шишек на голове? На руках нет порезов?

«Мальчики говорят, что у нее были очень красивые руки. Ее ногти тоже. Как и ее ногти. Думаю, он имеет в виду, что у нее был маникюр.

'Какого цвета?' Я спросил.

«Они думают о фиолетовом».

— Какие-нибудь украшения?

Мальчики выглядели немного неуклюжими.

— Он настаивает, что на ней не было никаких украшений, — сказал Харилаос, — но я ему не верю. Наверняка украли.

'Забудь это. Что-нибудь еще, что могло бы отличить или идентифицировать ее?

Один из мальчиков что-то сказал, и Харилай попросил его повторить.

« Татуаз », — употребил он слово.

— У нее была татуировка, — сказал Харилаос.

— Что за тату? Я спросил. 'И где?'

— На ее плече. Этакий геометрический рисунок черного цвета. Мне кажется, что он имеет в виду лавиринтос . Ты знаешь? Как в истории о Тесее и Минотавре.

— Лабиринт?

'Это верно. Размером с чайную чашку.

— Он рассказал об этом полиции?

Харилаос рассмеялся. — Я так не думаю, — сказал он. — Не думаю, что полиция предлагала сорок евро наличными. Кроме того, люди в Афинах, в Пирее…

'Я знаю. Они ненавидят полицию.

На обратном пути к машине мы снова прошли мимо месье Креза , и на этот раз я был удивлен, увидев кого-то, кого я знал, стоящим на одной из верхних палуб; не только это, но и кто-то, кто узнал меня, что, возможно, было более необычно. Это был Купер Лайбранд, ёжик. Он больше не носил белый костюм, но по-прежнему выглядел как мудак.

— Привет, — сказал он. — Что привело вас сюда?

— Любопытство, — сказал я. «Они выловили мертвую девушку из воды на другой стороне пристани. Очевидно, она провела ночь с одним из наших игроков. Так что теперь нам запрещено покидать Афины. Я просто хотел сам взглянуть на это место.

— Я слышал об этом, — сказал он. — А насчет Бекима. Мне жаль.'

— Я думал, ты остановился на лодке Виктора, — сказал я.

'Я был. Но у меня были дела с парнем, которому принадлежит этот. Гюстав Хаак. И вот я здесь. Мы пришвартовались здесь всего час назад, так что, полагаю, мы в безопасности, а?

'Если ты так говоришь.'

— Я бы пригласил вас на борт, но это не моя лодка. Гюстав очень закрытый человек.

— Кто сказал, что я?

На палубе появилась еще одна голова. Старше и выше Купера Лайбранда, у него была копна длинных седых волос, лицо ястреба и почти невидимые очки.

«Гюстав. Это Скотт Мэнсон. Он управляет футбольным клубом Вика.

«Конечно, я знаю, кто такой Скотт Мэнсон, — сказал Гюстав Хаак. — Ты принимаешь меня за идиота? Простите наши манеры, мистер Мэнсон, и, пожалуйста, поднимайтесь на борт. Мы как раз собираемся выпить по бокалу вина.

Я посмотрел на часы. 'Все в порядке. На самом деле мне не помешало бы выпить.

Я сказал Харилаосу, что встречусь с ним у машины, и пошел на борт.

К этому времени Купер Лайбранд рассказал Хааку, что я делаю в Марине Зеа, и у Хаака было полно вопросов о мертвой девушке, на большинство из которых я не смог ответить.

«Но вы совершенно правы, что пришли сюда и посмотрите сами», — сказал он, проводя меня в эффектную гостиную, которая выглядела так, будто ее спроектировал бездетный мужчина: все было белым. «Я обнаружил, что самые лучшие, самые оригинальные идеи приходят ко мне, когда я не сижу за столом. То же самое, когда я расследую компанию с целью завладеть ею. Вы должны иметь хорошие разведданные, чтобы знать, каким будет правильный ход. Без этого у вас ничего нет. Он улыбнулся и помахал одной из многих мультяшных блондинок в очень привлекательной белой форме, то есть все они были в белых купальниках и белых кроссовках.

— Вы не возьмете немного этого превосходного немецкого рислинга, мистер Мэнсон?

'Спасибо, я буду.'

Одна из блондинок протянула мне стакан с жидким золотом, а Хаак продолжал говорить.

«Я люблю игру в футбол, — заявил он. «И что я ценю в футбольных менеджерах, так это то, что, в отличие от большинства менеджеров в большинстве компаний, вы всегда знаете, что они делают. Они управляют футбольными командами. И они либо хорошие, либо плохие. В большинстве компаний полно менеджеров, которые ничего не делают. Нет, это не совсем так. Большинство из них все портят, что хуже, чем ничего не делать. Я провожу большую часть своего времени, пытаясь выяснить, кто они, чтобы уволить их. Как только вы это сделаете, стоимость компании всегда возрастет. Это невероятно. В любом случае, это моя работа, мистер Мэнсон. Устранение менеджеров, которые лишние во всем, кроме имени».

Думаю, он был голландцем, потому что его акцент напомнил мне Рууда Гуллита. К счастью для него, у него была лучшая стрижка.

— Вик сказал мне, что вы хороший менеджер, мистер Мэнсон. Но как вы думаете, разумно ли ввязываться в это? Не лучше ли оставить дело полиции?

— Вы встречались с полицией здесь, в Аттике, мистер Хаак?

«Нет, я не могу сказать, что у меня есть».

— На мой взгляд, мистер Хаак, в подобной ситуации я могу сделать одно из двух. Я могу посмотреть, могу ли я что-нибудь сделать, хоть что-нибудь, чтобы помочь разобраться; или я ничего не могу сделать. Я вообще такой человек, который любит что-то делать, даже если это что-то получается не очень. Насколько я знаю, это может подтолкнуть меня к категории менеджеров, которые вам не нравятся, из тех, кто все портит. Но, знаешь, я не против облажаться, пока я чему-то учусь. По крайней мере, в этом отношении я такой же, как полиция. Они все время лажают, и это их никогда не останавливает».

— Молодец, — сказал он. — А теперь, поскольку я голландец, давайте поговорим о чем-то более важном. Давай поговорим о футболе».


25

Вернувшись в «Гранд Бретань», я пообедал в одиночестве в ресторане «Зимний сад» рядом с баром «Александер» и обдумывал свой следующий шаг. Единственными людьми, которые звонили или писали мне, были журналисты и кто-то по имени Анна Ловердос из Греческой футбольной федерации — греческого эквивалента ФА — предлагающая свою помощь, а также несколько других менеджеров, сочувствующих бедственному положению «Лондон Сити», включая Жозе Моуринью, что меня поразило. как-то не по характеру.

Я наблюдал, как парень разговаривал с девушкой в баре за тем же столиком, за которым я впервые встретил Валентину, и через некоторое время я понял, что узнал в бармене, который обслуживал их, того же самого, который обслуживал нас. После того, как я поручил свой обед свите Вика, я пошел и сел в баре под скептическим взглядом Александра Македонского, который сам знал кое-что об убийстве, потворствуя смерти своего отца Филиппа.

Парень с девушкой за моим старым столиком изо всех сил старались казаться обычным человеком; он был из Австралии, один из тех безукоризненно небрежных людей без носков, с щетиной, которая, кажется, никогда не выходит за пределы определенной длины. Но я прикинул, что он был не на ту сторону пяти футов шести дюймов, и хотя он изо всех сил старался казаться расслабленным, это было не так. Низкорослые парни всегда суетятся, как терьеры, чтобы компенсировать недостаток дюймов; Хорошо, если ты Месси или Марадона, но для большинства парней это проблема. Особенно, когда они с такой высокой девушкой, как эта; она была похожа на поллюции троянского принца с ногами бобового стебля, густыми черными волосами и изогнутым ртом, который, вероятно, был слишком большим для Купидона, но выглядел как раз для меня.

Подошел бармен, и я заказал Macallan 1973 года. Триста десять евро за стакан, который привлек его внимание; и именно его внимания я хотел больше, чем скотча. Когда он принес счет, я положила четыре хрустящие бумажки по сто евро в темно-бордовую кожаную папку и велела ему оставить сдачу себе. Когда он потянулся к папке, я прикрыл ее рукой.

— Может, ты меня помнишь?

Он покачал головой. — Извините, сэр, не знаю.

«Я был здесь несколько недель назад, когда «Олимпиакос» играл с немецкой командой «Герта». Я был здесь с девушкой. Русская девушка. Блондинка. На ней было твидовое мини-платье и туфли на высоком каблуке от Лабутена. Ее зовут Валентина, и у меня сложилось впечатление, что вы наверняка помните ее из другого времени. По шкале Рихтера я бы сказал, что она была как минимум восемь целых девять десятых. Из тех девушек, которые наносят серьезный структурный ущерб, даже сейсмоустойчивым кошелькам и кредитным картам. Вы ее помните?

Я убрал руку с папки, откинулся на спинку стула и отхлебнул немного виски. Бармен смотрел в папку и пытался сообразить, были ли чаевые в девяносто евро больше, чем он зарабатывал в тот вечер; мы оба знали, что это было.

'Ну давай же. Алоизиус Альцгеймер запомнил бы такую девушку.

С сутенерскими усами, талией, похожей на обеденную тарелку, и зубами победителя Дерби, бармен был похож на Фредди Меркьюри. Он взял папку и положил ее под прилавок. Валентина? Да. Я помню ее. Я бы не сказал, что она завсегдатай этого бара, но, может быть, раз или два в месяц она заходит сюда.

— С другим парнем?

— Не каждый раз. Но всегда с кем-то вроде тебя. Иностранец с кучей денег.

«Рабочая девушка».

Он пожал плечами. — Это Греция, сэр. В наше время любая работа хороша. Кто может позволить себе гордиться такими вещами? Посмотрите на меня: раньше я преподавал в университете химию. Теперь я смешиваю коктейли за полторы тысячи евро в месяц. За полторы тысячи евро за ночь, кто знает, что бы я сделал? Но поутана она не была. Швейцар ни за что не впустил бы ее сюда. Извините меня на одну минуту, пожалуйста.

Он ушел, чтобы сделать несколько напитков на несколько минут, а затем вернулся.

— Вы когда-нибудь видели ее с футболистом Бекимом Девели?

— Он мне понравился, — сказал бармен. — А теперь, когда он мертв, я не хотел бы причинять горе его семье. Он был почти таким же хорошим наводчиком, как и вы.

— Я его семья, — сказал я. — Не хуже. Я менеджер Лондон Сити. Мой начальник, Виктор Сокольников, снимает королевские апартаменты. Можно сказать, что мы пытаемся немного ограничить урон. Ущерб репутации Бекима, что ли. Вся команда застряла в Афинах, пока полиция не убедится в отсутствии связи между Бекимом и смертью другой работающей девушки.

— Это было в газете, да, я знаю.

— Мы пока не знаем имени этой девушки. Но, возможно, она была подругой Валентины. Вот что я пытаюсь выяснить. Еще одна блондинка из парикмахерской с татуировкой лабиринта на плече. Я полагаю, что лучший способ вернуться домой — это доказать, что Беким не имеет никакого отношения к ее смерти, но мы сможем сделать это только в том случае, если сможем опознать ее. А для этого мне нужно найти Валентину. Валентина и мертвая девушка — у них обоих был общий Беким, видите ли.

— Я понимаю, сэр. Я сам прасинос . Зеленый насквозь. У меня нет любви к Олимпиакосу. То, как этот ублюдок Христос Трикупис вел себя после игры, было позором для этой страны. Я удивлен, что ты не ударил его. Так что мне бы очень понравилось, если бы вы побили этих ублюдков, когда будете играть с ними в следующий раз. Говорю вам, это был лучший момент в моей жизни, когда Федерация футбола Греции лишила гавроев всех этих очков и отобрала у них чемпионство. Итак, я расскажу вам то, что знаю.

— Валентина — фамилию ее не знаю, — но это была милая женщина, для русской. Она всегда оставляла мне хорошие чаевые, понимаешь? Ее греческий был очень хорош. Как и ее английский. Ей нравилось ходить в картинные галереи и музеи. И она всегда носила с собой книгу, что необычно. Также я думаю, что, может быть, она жила недалеко от этого отеля, потому что однажды, когда я ехал домой на своем скутере, я увидел, как она идет по улице. Похоже, она тоже собиралась домой. Где это было сейчас? За углом. Где-то между Академией и Скуфасом.

— Как ты думаешь, почему она собиралась домой?

«Улицы там очень крутые, и она была разута. Как поступают женщины, когда закончили к вечеру. Как будто они не возражают, если запачкают ноги.

Я кивнул. 'Справедливо.'

«Здесь я никогда не видел ее ни с каким другим знакомым мне парнем. Но я видел ее с другой девушкой. Не девушка с татуировкой лабиринта на плече. Другая девушка.'

— У вас есть имя для этой другой девушки?

'Нет. Но я могу сказать вам, кто эта девушка. Я даже могу сказать, где ее найти. Он посмотрел через мое плечо и кивнул девушке с бобовыми стебельками, которая как раз сейчас выходила из бара «Александер» со своей крохотной подругой. — Это была она. Я в этом уверен. Эта девушка была подругой Валентины. Она тоже русская.

Я допил виски и уже собирался последовать за ними, когда бармен взял меня за руку.

— Парень с ней остановился в отеле. И я предполагаю, что они идут наверх в его комнату. Ты подожди там, а я прослежу.

Он последовал за ними из бара и отсутствовал на пару минут. Вернувшись, он взял кожаную папку и счет со стола, на котором сидела девушка с ногами.

«Мистер Овертон поднялся с ней в комнату 327».

'Откуда вы знаете?'

Бармен ухмыльнулся и открыл папку, чтобы показать счет с именем австралийца и номером комнаты, написанным им самим.

— Я последовал за ними до лифта, — сказал он. «Теперь все, что вам нужно сделать, это подождать, пока она снова не спустится».

Я посмотрел на часы; было как раз восемь тридцать. — Еще рано, — сказал я. — Они могут быть какое-то время, тебе не кажется?

Бармен покачал головой. — Такая девушка стоит больших денег, — сказал он. — Я предполагаю, что она вернется сюда, в вестибюль, незадолго до десяти. Вы можете установить свои часы некоторыми из этих девушек. Вот что: я поговорю с консьержем и попрошу его отправить ее в твою комнату, когда она закончит с другим парнем. А пока расслабься. Выпей еще.

Я заказал пиво. Macallan 1973 года был хорош, но не стоил трехсот десяти евро за стакан. Ничего.


26

Мой iPhone зазвонил в королевском люксе. Это был Питер Скривен, менеджер по поездкам команды.

«Управляющий отелем уже спрашивает меня, как долго, по-моему, мы здесь пробудем. У него другие гости, которые приедут на выходные. Министерство культуры пытается найти нам другую гостиницу, но сейчас высокий сезон, и дела идут туго».

— У них не может быть и того, и другого. Они не могут насильно задержать нас в своей стране и вышвырнуть из нашего гребаного отеля. Они могут?'

— Я бы не стал их обижать, босс. Это Греция. Судя по тому, что я читал о нас в газетах, мы должны считать, что нам повезло, что они не потребуют назад шарики Элгина, прежде чем нас отпустят.

Прозвенел дверной звонок.

— Мне нужно идти, Пит. Поговорим позже.'

Девушка, стоявшая у входной двери, широко улыбнулась, увидев, что обитательница королевского люкса на самом деле не похожа на члена королевской семьи, и сказала: «Привет, я Жасмин». Панос сказал, что вы ищете компанию.

— Панос?

— Бармен внизу.

'Да, конечно. Входи, входи.

'Спасибо.'

— Я Скотт, — сказал я, закрывая за ней дверь. — Рад познакомиться с вами, Жасмин.

'Вы здесь по делу?'

— В каком-то смысле.

Она медленно бродила по номеру, как девушка, держащая карточку на драку в MGM Grand. В винном погребе она визжала; а в столовой она вздохнула. Затем на мгновение она встала на цыпочки у окна пятого этажа, глядя то в одну, то в другую сторону, как красивая сурикат.

— Отличный вид, — сказала она.

«Это с того места, где я стою», — пробормотал я, а затем добавил: «На мой вкус этот номер немного причудлив, но ведь я не королевский».

— О, мне это нравится. Мне это очень нравится.' Она села на один из многочисленных диванов и аккуратно расставила ноги, то есть то, на что я сейчас смотрел, было идеальной геометрией плоти и высоких каблуков, о которой Евклиду и не снилось, и для которой могла быть найдена единственная алгебраическая формула. S=EX 2 .

Я предложил ей выпить из обширного бара. Она попросила колу. Я достала нам обоим по одному из холодильника и села рядом с ней на диван. Ее волосы были красиво причесаны, и от нее слегка пахло духами; трудно было поверить, что она только что вышла из постели другого парня. Но ведь некоторые из этих девушек могут привести себя в порядок за меньшее время, чем мошеннику, чтобы угнать машину.

— Можем ли мы прежде всего убрать это дело с дороги? — спросил я, как настоящий Джон.

— Я рада, что вы упомянули об этом, — сказала она. — Пятьсот за час. Восемь на двоих. И две тысячи за всю ночь. Хороший такой люкс. Стыдно тратить его на сон.

Я вынул бумажник и отсчитал на журнальном столике четыре новые банкноты по сто евро. — Послушай, Жасмин. Все, что я хочу сделать, это поговорить.

— Хорошо, — сказала она. — О чем ты хочешь поговорить, Скотт?

— Жасмин, — сказал я. — Ты русский, да?

Она подозрительно кивнула. — Вы не полицейский, не так ли?

— Это королевские апартаменты, а не штаб-квартира полиции. И это наличные на столе, а не помощь от Европейского центрального банка. Правда, я не полицейский. Я ненавижу копов.

Жасмин пожала плечами. — Некоторые из них не так уж плохи.

— Ты знаешь девушку по имени Валентина, Жасмин? И, пожалуйста, не говори "нет", потому что я знаю. Твой друг Панос сказал мне. Все, что мне действительно нужно от тебя, это немного информации о ней. Расскажешь мне, что знаешь о ней, возьмешь деньги и уйдешь. Просто как тот.'

— У нее проблемы?

'Нет. Еще нет. Собственно, от этого я и пытаюсь ее спасти. Важно, чтобы я поговорил с ней до того, как это сделают копы. На самом деле, вы сделаете ей одолжение. Никто не хочет копов в своей жизни. Нет, если они могут помочь. Однажды я столкнулся с ними в Лондоне, и у меня остались сильные шрамы. Полицейские как герпес: раз переболели, всегда возвращаются».

— Тебе нужен ее номер телефона? Ее электронная почта? Я могу дать вам это. Бесплатно.'

Она открыла свою сумку, достала небольшой блокнот и, сверившись с ним минуту или около того, написала на листе бумаги номер и адрес электронной почты.

Я взглянул на него. Я знал номер наизусть, столько раз уже звонил; и ее электронная почта была почти такой же знакомой.

— Есть еще контактные телефоны? Почтовый адрес? Скайп-адрес, может быть? Только я весь день звоню по этому номеру, а она так и не перезвонила.

Жасмин покачала головой. 'Это все, что у меня есть. Извини.'

'Жалость.'

Я ни на минуту не предполагал, что Жасмин — настоящее имя этой девушки; Я предположил, что она выбрала его, потому что думала, что имя делает ее более привлекательной; это не так. Я изо всех сил старался вести себя бодро и по-деловому, но это получалось не очень хорошо, по крайней мере, у меня. Она не могла бы казаться мне более привлекательной, если бы я был привязан к мачте «Арго».

'Все в порядке. Давайте попробуем что-нибудь другое. Вы когда-нибудь работали вместе? Знаете, для клиента, который хотел увидеть двух девушек. Такого рода вещи?

Это была приятная мысль; и тот, который было бы слишком легко воплотить в жизнь.

«Однажды я попросил ее сделать это. Но она сказала нет. Она предпочитала работать одна. Без агентства. И выбирать, кто ее клиенты. Я думаю, она могла бы заработать гораздо больше денег, чем она сделала. Вы встречались с ней?

'Да.'

— Тогда ты знаешь, о чем я говорю. Она так красива. И умный тоже.

— Что еще вы можете рассказать мне о ней?

«Она из Москвы. Дипломированный специалист по русской литературе. Ей нравится ходить в картинные галереи и музеи. Думаю, она увлекается скульптурой.

'Как вы познакомились?'

— В ванной внизу. Она говорила со мной. Наверное, тогда я выглядел немного более очевидным, чем она. Она дала мне несколько советов, как немного снизить тон, чтобы меня не вышвыривали из таких мест. Раз или два я видел ее здесь, в «Интерконтиненталье» или «Сент-Джордж». Мы здоровались и иногда выпивали, если кого-то ждали. Я любил ее.'

— Вы можете вспомнить кого-нибудь еще, кто ее знал? Возможно, другие девушки?

'Нет. Как я уже сказал, она не работала через агентство или с веб-сайта. Она полагалась на молву».

«А как насчет девушки с татуировкой на плече? Татуировка лабиринта.

Жасмин нахмурилась. — Возможно, я видел, как такая девушка разговаривала с Валентиной. Но я не знал ее имени.

— Она тоже была русской?

'Я так думаю. Сейчас многие девушки, работающие в Афинах, русские.

Я решил поговорить с Жасмин в надежде, что то, что я ей скажу, оживит ее память или даже напугает ее, и она что-то вспомнит.

— Причина, по которой я спрашиваю, вот в чем, Жасмин: девушка с татуировкой лабиринта была найдена утонувшей в гавани Марины Зеа вчера утром. Пока она не идентифицирована. Все, что я знаю, это то, что она могла знать Валентину и что Валентина могла ее опознать.

'Но почему? Ты сказал, что ты не полицейский.

'Я не. Когда вы в последний раз видели Валентину?

'Ненадолго.' Она пожала плечами. «После рецессии в Греции так много девушек занимаются такими вещами, что трудно уследить за кем-то. Люди постоянно уходят из бизнеса. Но недостатка в девушках на их место нет».

'И последний вопрос. Клиенты Валентины. Вы когда-нибудь видели ее с одним из них?

'Может быть. Но это не то, о чем вы говорите.

— Пошли, Жасмин. Это важно.'

'Все в порядке. Я видел ее с двумя клиентами. Один из них был здесь, в Афинах, в ресторане под названием «Спонди» с тем футболистом, который умер прошлой ночью: Бекимом Девели. В другой раз она садилась в машину мужчины. Снаружи, как это бывает. Хорошая машина. Новый черный «Мазерати».

'Дорогой.'

Она пожала плечами. — Поверьте мне, этот парень — он может себе это позволить.

— Вы узнали его? Клиент?'

Жасмин колебалась. Ее глаза были прикованы к деньгам. — Если я скажу вам, кто это был, вы не скажете, что это я вам сказал.

Я поставил еще пятьдесят на стол. 'Ни слова.'

— Это был Христос Трикупис, — сказала она.

— Менеджер «Олимпиакоса»?

Она кивнула.

— Вы уверены, что это был Христос Трикупис?

— Да, — усмехнулась она. — Это был он.

— Значит, ты не фанат?

«Олимпиакос»? Нет.'

'Почему? Потому что вы поддерживаете Панатинаикос?

— Нет, — сказала она. «Мой парень болеет за ПАОК. Он из Салоников. Поверьте мне, они ненавидят «Олимпиакос» не меньше, чем эти ублюдки из «Панатинаикоса».

— Футбол, — сказал я. «Девяносто минут спорта и колонна Траяна ненависти и обиды».

— В Англии по-другому?

'Нет.'

«Мне жаль, что я не мог больше помочь».

— Нет, ты мне очень помог. Действительно, у вас есть. Вы можете взять свои деньги и уйти, если хотите.

Собрала деньги и ушла.


27

На следующее утро я вышел из отеля в семь часов и обнаружил несколько журналистов и телевизионщиков, ожидающих меня на том, что осталось от мраморных ступеней отеля. Они выглядели так, как будто кто-то ударил их молотком.

'Что здесь случилось?' — спросил я у швейцара.

«Вчера вечером некоторые люди решили закидать парламент камнями, — пояснил он. — Значит, они использовали наши шаги.

— Ты никогда не вернешь «Элгин Марблс». Все в порядке?'

Я протиснулся через свалку микрофонов и камер туда, где Харилаос припарковался в черном Range Rover Sport, не говоря ни одного комментария, который первым пришел мне в голову.

— Доброе утро, Харилаос, — сказал я. «Похоже, пресса снова выследила меня».

'Куда мы идем?' — спросил он, когда я закрыл дверь.

— Апилион, — сказал я. 'Тренировка. Затем больница общего профиля Лайко. Затем в двенадцать вернитесь сюда на встречу со старшим инспектором Варукси.

'Хорошо, сэр. И зови меня Чарли. Все знают.

Мы уехали. На заднем сиденье лежало несколько греческих газет, а на большинстве первых полос было изображение мертвой девушки, нарисованное полицейским художником. Ему или ей удалось сделать ее похожей на принцессу из мультфильма Диснея, и было трудно представить, что представителю публики, увидевшему этот набросок, будет предложено позвонить в полицию, кроме как порекомендовать другого художника.

Я отбросил греческие газеты и какое-то время читал «Таймс» , которую загрузил на свой айпад. Было много колонок о бедственном положении Сити в Афинах. И теперь, когда УЕФА дал согласие на то, чтобы мы сыграли наш домашний матч против «Олимпиакоса» на стадионе «Панатинаикоса», эта история стала еще более интересной, чем прежде.

— Я вам понадоблюсь сегодня днем, сэр? — спросил Чарли.

'Боюсь, что так. Я подумал, что пойду и увижу номер своего собеседника. Христос Трикупис. Обсудить матч на следующей неделе. Не думаю, что вы знаете, где я могу найти его сегодня днем.

— Ты всегда можешь позвонить ему и спросить, — предложил Чарли.

— Я бы предпочел, чтобы он не знал, что я приду.

«Олимпиакос» проведет матч в воскресенье вечером. Против Ариса. Сейчас он, вероятно, в их тренировочном центре в Рентисе. Вы обнаружите, что он сильно отличается от Apilion. У этих красных ублюдков гораздо больше денег.

— Значит, ты не фанат «Олимпиакоса».

'Нет, сэр. Я всегда был за Панатинаикос. С тех пор, как я был ребенком.

— Я тебе завидую, Чарли. Вы теряете эту преданность только одной команде, когда входите в мир профессионального футбола. Как только вы начинаете играть на деньги, вы становитесь наемником, и это уже никогда не будет прежним. Иногда я думаю, что было бы неплохо просто следовать за командой; иметь возможность пойти и посмотреть игру и быть как все, понимаете?

— Прямо сейчас похоже, что за нами следят, сэр.

Я повернулся на своем месте.

— Серебристая «Шкода Октавия», — сказал он. — Он был припаркован возле отеля, когда я приехал сегодня утром. И я дважды объехал квартал, просто чтобы убедиться.

— Чертовы журналисты, — сказал я. «Когда вокруг лежит кусок дерьма, всегда найдется кто-нибудь, кто его клюнет».

— Больше похоже на полицейских, — сказал Чарли.

Я снова обернулся.

— Как вы это решаете?

— Потому что никто в Афинах не хочет водить такую же дерьмовую машину, как греческая полиция. И потому что их всего двое.

— Если они копы, какого хрена они преследуют меня?

— Не хочу вас тревожить, скорее всего, для вашей защиты, сэр. Теперь, когда в газетах объявили, что в следующем матче вы играете с этими красными малаками на нашем стадионе, многие из них будут думать, что вы объединились с их злейшими врагами: зелеными. Вы сами можете оказаться в опасности подвергнуться нападению.

— Это утешительная мысль.

Через десять или пятнадцать минут мы увидели гору Гиметт. Единственные облака на голубом небе собрались на волнистой вершине, словно защищая богов от назойливых глаз людей. Я мог бы пожелать такой конфиденциальности; Пресса также была в полном составе за пределами тренировочной площадки, и Чарли был вынужден замедлить машину до полного ползания, когда мы приблизились к воротам.

Тренировка уже шла; и голос Саймона Пейджа разносился по игровым полям, как йоркширский зефир. Сколько бы раз я ни слышал, как он объясняет цель того или иного тренировочного упражнения, он всегда вызывал у меня улыбку; это не было исключением:

«Именно Эдсон Арантес ду Насименту, более известный нам как Пеле, первым назвал футбол красивой игрой. Сейчас в бразильском футболе подошва стопы используется для контроля мяча гораздо чаще, чем в Англии. Так. Слева направо. Влево, вправо. Если вам это кажется странным, это хорошо; Вот почему мы практикуем это. Вы можете пасовать подошвой, вы можете вести мяч подошвой, вы можете останавливать мяч подошвой. Большая часть того, что вы видите у Криштиану Роналду, связана с подошвой ботинка. Этот мальчик может сделать больше с нижней частью его ноги, чем чертов шимпанзе. Итак, что я хочу сейчас увидеть, так это то, как вы перебрасываете мяч с одной подошвы на другую, слева направо и налево. Медленно сначала одной ногой упираясь в пол, а затем, бегая на месте, слева направо-налево. Красиво и широко. Хорошо. Прочь. Не смотри на этот гребаный мяч, Гэри. Держи голову выше. Если бы это была гребаная игра, вы бы искали, кому бы передать. Даже такой жадный педераст, как ты, Джимми.

Увидев меня, Саймон подошел к боковой линии и, скрестив руки, наблюдал за нашими игроками, продолжающими свою техническую подготовку.

«Если ты заставишь Гэри Фергюсона играть как бразилец, я съем твою кепку сборной Англии», — сказал я. «У него навыки игры с мячом, как у Дугласа, черт возьми, Бадера».

«Да, но у него лучший глаз на мяч из всех центральных защитников, которых я когда-либо видел. Не говоря уже о костях голени, вроде пары ломов. Гэри мог оторвать ножки чертовому обеденному столу.

«Он, безусловно, устрашающая фигура. Особенно с его тарелкой. Он всегда придает новый смысл фразе «человек метит».

Некоторое время мы молчали, наблюдая за игроками.

«Прометей, наверное, сейчас самый одаренный игрок в парке», — сказал Саймон. «Все, что он делает, происходит естественно».

— В том числе быть пиздой.

'Истинный. Хотя в последнее время он не был таким высокомерным. Может быть, это была смерть Бекима. Или, может быть, это просто это место. Саймон сделал глубокий эйфорический вдох и кивнул. — Разгром здесь, не так ли?

— Очевидно, этот полигон назван в честь греческого поэта.

— Да, это легко понять. Если бы мне пришлось смотреть на этот вид каждый день, я бы и сам написал стихотворение».

«Думаю, я хотел бы прочитать ваше стихотворение», — сказал я, задаваясь вопросом, сколько рифм вы могли бы найти для «ебать» и «пизда», которые, в конце концов, были самыми распространенными словами в йоркширском словаре Саймона. — Как настроение без Бекима?

— Да, это вопрос.

Он вернулся на поле на минуту, организовал еще одну тренировку и вернулся.

«Теперь, когда мы потеряли нашу команду, Иисус, — сказал я, — другим ученикам понадобится вдохновение».

— Вы что, босс?

«Всем командам нужен свой Иисус. Кто-то, кто может превратить воду в чертово вино, вылечить прокаженных и слепых и воскресить команду из мертвых, когда у нас будет кобыла. Беким был наш. Итак, кто новая команда Иисуса? Это настоящий вопрос, Саймон. Гэри — хороший капитан, но не вдохновляющая фигура. Он дисциплина. И когда уходят последние линии обороны, он лучший. Но он не тот, кто может посмотреть вам в глаза и убедить вас, что он — ответ на ваши молитвы».

Саймон хмыкнул и пробормотал ответ, но, по правде говоря, я уже знал ответ на свой вопрос. До закрытия предсезонного окна 31 августа мне нужно было убедить Вика заплатить большие деньги за капитана команды «Герта» Хёрста Даксенбергера. Со своими длинными светлыми волосами, голубыми глазами и бородой Даксенбергер был самым близким к Иисусу человеком, которого я видел за пределами дрянного голливудского фильма. Но чтобы заставить его перейти в «Сити», нам нужно было обыграть «Олимпиакос» и выйти в Лигу чемпионов; если бы мы могли это сделать, это была бы единственная вещь, которую мы могли бы предложить ему, чего не может Герта.

После того, как сессия закончилась, я собрал команду и игроков вокруг себя под теплым солнцем и поговорил с ними.

«Я знаю, что вы все скучаете по своим семьям, поэтому позвольте мне сразу сказать, что адвокаты Вика не оставляют попыток убедить полицию изменить свое решение о том, чтобы держать нас здесь, в Афинах. Но если не произойдет чуда, похоже, мы пока останемся здесь. И давайте посмотрим правде в глаза, все могло быть намного хуже. Ребята из Панатинаикоса очень полезны, и давайте сделаем так, чтобы они всегда знали, как мы им благодарны. Тем временем светит солнце, еда вкусная, а у отеля есть хороший пляж. Я предлагаю вам хорошенько загореть, скачать книгу, посетить тренажерный зал и отказаться от дьюти-фри, потому что у нас есть небольшое дело — матч Лиги чемпионов на следующей неделе. Не говоря уже о дефиците в три мяча.

«Итак, я расскажу вам, что мы знаем, а затем я хотел бы пригласить любого, кто может пролить свет на любой аспект этого печального дела, высказаться — не опасаясь наказания или того, что я стравлю их с местной грязью. Я обещаю вам, что не будет ни штрафов, ни вздора для тех, кто сможет добавить к тому, что мы знаем. Потому что я считаю, что наш лучший шанс выбраться отсюда — подойти к этому как команда. Чтобы объединить любую информацию, которая у нас может быть. Я знаю, что копы уже спрашивали вас об этом, и я не знаю, что вы им сказали, но я думаю, что это немного. Беким был твоим товарищем по команде, и ты все еще присматриваешь за ним. Я уважаю это. Я тоже. Но теперь вопросы задаю я, а не копы. Мне нужны ответы.

— Босс, вы снова собираетесь играть в сыщика-любителя? — спросил Гэри. — Как в доке Сильвертауна, когда вы помогли выяснить, кто убил Зарко?

— Это одна идея. Полицейские все еще пытаются найти своих придурков прямо сейчас, так почему бы и нет? Это не может причинить никакого вреда, не так ли? Теперь, как я уверен, вы все знаете, Беким брал напрокат девушек, как другие люди берут напрокат велосипеды Бориса. Вопреки распоряжению команды, в понедельник вечером, перед матчем, он вернул девушку в свое бунгало. Он трахал ее шесть раз до воскресенья, а на следующий день ее нашли на дне гавани с гирей, привязанной к ее лодыжкам. Вот почему нас держат здесь. Полицейские до сих пор не знают, кто она такая. Вопрос в том, есть ли у кого-нибудь из вас? Он предлагал поджарить ее на вертеле вместе с вами? Вы что-нибудь слышали? Вы видели что-нибудь? Насколько я вижу, она была блондинкой, в голубом платье и с татуировкой в виде лабиринта на плече. Русский наверное. Любил футболистов, хрен его знает почему.

«Он сказал мне, что к нему в бунгало приедет девушка, — сказал Ксавьер Пепе. — И что она была чем-то особенным. Что она была самым сокровенным секретом Аттики и самой красивой женщиной в Афинах.

— Он действительно использовал эту фразу?

Ксавьер кивнул.

Именно так Беким описывал Валентину перед тем, как я поехал в Афины посмотреть, как «Герта» играет с «Олимпиакосом».

— Ты можешь вспомнить, в какое время он это сказал?

— Это было после обеда, — сказал Ксавьер. — Около девяти тридцати.

Я вынул блокнот и записал это, прикинув, что Беким действительно мог ожидать Валентину вплоть до того момента, когда другая девушка появилась — по словам старшего инспектора Варукси — в одиннадцать часов.

— Думаю, я мог бы даже напомнить ему, что его бунгало рядом с вашим, босс. И что ему лучше быть осторожнее, а то ты получишь его чепуху на завтрак.

— И я бы сделал. Так что будьте осторожны. Любой, кто думает, что ему может понравиться немного местных остатков, пока мы здесь, должен подумать еще раз. Местная пизда определенно не в меню, пока эта проблема не будет решена. Я сделал паузу. — Это все, Хави?

Он кивнул.

'Кто-нибудь еще?' Я сделал паузу. — А что насчет амулета, который нашли у него на шее? Кто-нибудь знает что-нибудь об этом? Детектив, с которым я разговаривал, назвал это хамсой . Внешне он напоминает раскрытую правую руку. Я почти уверен, что никогда не видел, чтобы Беким носил такую вещь в Англии. И, несмотря на его отношение к моим приказам, я совершенно уверен, что он не отнесся бы легкомысленно к риску фола с представителем УЕФА в Греции. Они раздавали желтые карточки дешевле».

'Я дал его ему.' Это был Денис Абаев, диетолог команды — человек, который пытался возглавить всех в молитве во время полета в Санкт-Петербург, когда самолет совершил аварийную посадку.

— Но ты тот, кого Бекима обвиняют в том, что он джихадист-мусульманин.

— Только потому, что испугался, — объяснил Денис. — Кроме того, он почти сразу же извинился за то, что сказал, не так ли? Хамса — знак удачи на Ближнем Востоке . Он также должен обеспечивать защиту от сглаза. Я собирался сказать вам об этом раньше, но мне не хотелось, потому что вы сказали мне не делать ничего религиозного рядом с игроками.

— Так почему?

«Я дал ему хамсу , чтобы он почувствовал себя лучше. Может быть, он и не верил в Бога, но Беким был суеверен. Он сказал мне, что думал, что кто-то пытается наложить на него проклятие.

— Что, черт возьми, ты имеешь в виду под «колдовством»?

Денис поднял маленькую синюю подвеску, похожую на стеклянный глаз, и протянул ее мне. «Он нашел это висящим на ручке французского окна за пределами своего бунгало в ночь, когда мы приехали».

'Что это такое?'

— Это мати , — сказал Денис. «Дурной глаз. Они очень распространены здесь; вы можете купить их на любом углу в Афинах. Как сглаз против сглаза. Или просто заморочить кому-то голову. Так оно и было. Бекима это расстроило».

Я бросил маленький голубой глаз Денису.

«Послушайте, ребята, единственный сглаз, который я когда-либо видел, принадлежит Рою Кину, — сказал я. «Этот ирландец мог смотреть вниз на Горгону».

— Тем не менее, Беким Девели мертв, босс, — сказал Гэри Фергюсон. «От этого никуда не деться. Похоже, этот сглаз сработал.

— Это чепуха, и ты это знаешь, Гэри. Слушай, это просто кто-то ссал, да? Сотрудник отеля смеется. Тем не менее, я начинаю понимать, почему парни из «Панатинаикоса» так ненавидят «Олимпиакос». Кажется, эти ублюдки ничего не сделают, чтобы выбить вас из игры. Ты говорил об этом копам, Денис?

— Нет, босс.

— Тогда давай так и будем, ладно? У нас достаточно забот, чтобы греческие копы не подумали, что кто-то хочет убить и Бекима.

«Чертовски правильно». Гэри покачал головой. — Чем скорее мы выберемся из этой дерьмовой дыры, тем лучше. Когда этот придурок инспектор Верукка брал у меня интервью, каждый раз, когда он дышал рядом со мной, я чуть не терял сознание.

Я кивнул. — Та карьера на телевидении, которую ты планировал, Гэри. После выхода на пенсию. Я думаю, вам придется поработать над своими медийными навыками».


28

На обратном пути в гостиницу, чтобы встретиться с главным инспектором Варуксисом, я остановился в больнице общего профиля Лайко. Я договорился с ним, что смогу увидеть тело Бекима и засвидетельствовать свое почтение, но в основном я просто хотел убедиться, что о нем заботятся должным образом. Что касается забастовки, я был обеспокоен тем, что они завернут моего друга в мешок для мусора под кефтедес в морозильной камере.

Это было розовое здание на северо-востоке города, мало чем отличавшееся от любых других общественных зданий в Афинах. Слово «долофоной» было начертано на одной из наружных стен возле входа, находившегося за линией апельсиновых деревьев. Я люблю апельсиновые деревья, но в Афинах апельсины валяются на каждой улице, как пачки сигарет, и это показалось мне немного грустным.

« Долофоной» . Что это значит?' Я спросил Чарли, который пришел помочь мне найти отделение патологии.

— Это означает «убийцы».

— Боже, держу пари, это наполняет пациентов уверенностью.

— Анархисты, — сказал он. «Они думают, что, подорвав моральный дух каждого, они могут разрушить государство».

Состояние не казалось мне слишком здоровым, но я держал свое мнение при себе. Мне нравился Чарли.

Врачи — и, что более важно, патологоанатомы — бастовали, но санитары больницы состояли в другом профсоюзе и поэтому были на дежурстве; один из них повел меня по длинному плохо освещенному коридору, похожему на камеру хранения, с десятками холодильных шкафов, какие все видели в « C.S.I.» . Санитар курил сигарету, которая, при таком приторном запахе человеческого разложения, легко могла бы считаться необходимой для работы, как и зеленый халат, который он носил. Посреди этажа стояла стремянка, как будто кто-то пытался починить неисправную ленту на потолке, которая мигала, как азбука Морзе, а потом передумали. Санитар проверил номер в блокноте, а затем с громким цоканьем и вздохом передвинул лестницу. Ему удалось сделать так, чтобы все, что он делал, выглядело таким чертовым неудобством, что мне захотелось дать ему по затылку с нелепой завивкой. Не менее нелепыми были его пышные черные усы, похожие на пару использованных подушечек Brillo.

Как только полоска перестала мигать, денщик открыл дверь и выдвинул ящик — не тот ящик, это было сразу видно, потому что ногти на ногах были аккуратно покрыты лаком бледно-сиреневого оттенка.

«Возможно, если ты вытащишь сигарету из своего лица, ты увидишь, что, черт возьми, ты делаешь», — сказал я себе под нос.

Но даже когда денщик снова зацокал и закрыл полированный стальной ящик, я понял, что теперь меня гораздо больше интересует дама с ногтями на ногах, чем мертвое тело Бекима. Я вспомнил, что сказал один из мальчиков, нырявших с Зеа-Марины: что у тела, которое они нашли в воде, был фиолетовый маникюр. Конечно, мальчику сиреневый цвет кажется таким же, как фиолетовый.

Я позволил санитару найти нужную дверь и провел мрачную минуту, глядя на тело Бекима Девели — трудно было поверить, что он мертв, — прежде чем кратким кивком показать, что с ним покончено. Но я не закончил в морге. Мне нужно было посмотреть и на тело девушки, если бы я мог, потому что это должна была быть девушка из Марины Зеа. Сколько у них было мертвых тел с такими идеально лакированными ногтями на ногах? Мне и в голову не приходило, что тело утонувшей девушки положили в тот же морг, что и Бекима Девели. И все же это имело смысл.

Конечно, быть Шерлоком Холмсом в Греции проще, чем в других странах. Когда все выглядят так, как будто знают наизусть слова «Брат, можешь ли ты пожалеть десять центов?», для человека с деньгами — такого, как я — относительно просто купить именно то, что он хочет, более или менее. Но я уже научился не быть таким абсурдно щедрым. Когда средняя месячная заработная плата составляет всего тысячу евро, хорошие новые полсотни — это почти двухдневная зарплата. Я держала его перед ним, как билет на финальный кубок, и попросила Чарли передать ему, что он может получить его, если снова покажет нам девушку с сиреневыми ногтями на ногах.

Санитар колебался ровно настолько, чтобы вынуть сигарету изо рта и потушить ее о край стремянки. Я полагаю, он прикарманил остальное, чтобы выкурить позже.

— Я говорю по-английски, — сказал он и взял записку, которую сунул в тот же карман, что и недокуренная сигарета. Это выглядело как метафора всех финансовых проблем ЕС: евро, которому угрожает опасность сгореть из-за беспомощности Греции.

Он открыл предыдущую стальную дверь, выдвинул ящик и откинул грязную зеленую простыню, обнажив совершенно обнаженное тело девушки. В тот же момент полоса света снова начала мерцать, и теперь я понял назначение лестницы, потому что ординарец взобрался на нее и начал легонько постукивать пальцем по люминесцентной лампе, пока она снова не опустилась.

— Eínai polý ómorfį , — выдохнул Чарли. 'Она прекрасна.'

— Это она, — сказал я. «Потрясающе».

Я сразу понял, что смотрю на правильную девушку. Я полагал, что ей было около двадцати пяти, с большой грудью, которая выглядела ненастоящей, и светловолосой киской, которая была начищена воском до небытия — просто немного пуха, чтобы устроить шоу для клиента или для один, чтобы получить грубо с. Что еще более важно, на ее левом плече была аккуратно сделанная татуировка в виде лабиринта, и, уверенный, что силы моих пятидесяти хватит ненадолго, я достал айфон и начал фотографировать.

— Никаких картинок, — сказал мужчина на стремянке.

Я проигнорировал его.

— Не волнуйся, — сказал я. «Я не собираюсь инстаграмить это. Я надеюсь узнать, как ее зовут. Не продавать фотографии ее муфты.

Санитар перестал стучать по свету, который снова работал, и спустился по лестнице.

«Пожалуйста, прекратите то, что вы делаете — если эти фотографии попадут в газеты, я могу потерять работу. Это риск, который я не могу себе позволить. Даже работа, за которую не платят деньги, остается работой».

Я перестал фотографировать и нашел у себя в кармане еще полтинник.

«Кто сказал, что это не платит деньги?» Я сказал.

Неохотно он взял пятьдесят.

— Но послушайте, — добавил я, — даю вам слово, что вы не увидите этих фотографий в газетах. Вы знаете, кто я, вы, должно быть, читали об этом. Полиция задерживает мою команду здесь, в Афинах, пока они расследуют смерть этой девушки. В понедельник вечером у нее был секс с Бекимом Девели. И пока они не узнают ее имя и точно, что с ней случилось той ночью, мы застряли здесь. Тем временем патологоанатомы бастуют, так что даже вскрытия быть не может. И копы могут бастовать, как бы они ни были полезны.

«Я вам сочувствую, сэр; в этом городе никто не любит копов. Он кивнул. «Поэтому я не буду настаивать на том, чтобы вы удалили эти фотографии, которые вы сделали, при одном условии».

'Что это такое?'

— Ты тренируешься в Апилионе, не так ли? С Панатинаикосом.

'Это верно.'

— Тебе сказали, что за звери люди, поддерживающие «Олимпиакос»? Что все они ублюдки матросов-янки и шлюхи.

— На самом деле они есть.

«Тогда мое условие таково, мистер Мэнсон. Что бы ни случилось на следующей неделе, когда ты покинешь мою страну, ты не будешь слишком плохо думать о моей команде. Меня зовут Спирос Каподистриас, и я всю жизнь болею за «Олимпиакос». Но то, что Христос Трикупис сказал о вас перед матчем, было очень постыдно, сэр. А то, как он поднял четыре пальца и забил четыре гола вместо того, чтобы пожать тебе руку? Это тоже было очень плохо. В моей стране сейчас все ужасно, это правда; но Греция — родина европейской цивилизации, и, на мой взгляд, так играть не следует. Наша команда заслуживает большего, чем этот человек. Мы не все такие, как он.

— Это сделка, — сказал я. — И я благодарен.

Он указал на тело, лежащее на открытом стальном ящике. Она выглядела так, словно ждала, пока кто-нибудь включит солнечную лампу.

— Пожалуйста, мистер Мэнсон, — сказал он. «Сделайте столько снимков, сколько хотите».

Я снова включил свой iPhone и отключился на целую минуту. К моему удивлению, вокруг ее лодыжек не было отметин, и я заметил это.

— Тогда, похоже, она не слишком сопротивлялась, — сказал Спирос. «Возможно, она была под наркотиками или в состоянии алкогольного опьянения. Лучше для нее, если она была. Конечно, это может определить только доктор Пиромаглу.

— Кто такой доктор Пиромаглу?

— Она старший патологоанатом здесь, в Лайко; это ей передал этот случай главный врач. Вскрытие этой бедной женщины будет проводить Пиромаглу, когда…

— Она прекращает бастовать. Я скривился. — Когда бы это ни случилось.

— Пиромаглу не хочет бастовать, как вы понимаете. Но прошло уже много недель с тех пор, как кто-либо из нас получал зарплату в этой больнице.

— Так почему ваш профсоюз не бастует, Спирос?

— Потому что не наша очередь бастовать. В любом случае, кто-то должен быть здесь, чтобы позаботиться о телах. Был бы риск для здоровья населения, если бы их некуда было девать. Как бы то ни было, все оставшиеся здесь тела делят ящик морга с кем-то еще.

— Звучит уютно.

«По распоряжению полиции, эти двое — ваш игрок и девушка — единственные здесь, кто присваивает себе ящик». Спирос кивнул. — Ты закончил смотреть на нее?

'Да.'

— Доктор Пиромаглу, — сказал он, накрывая тело и возвращая его во тьму ее стальной гробницы. — Я могу дать ей ваш номер телефона, если хотите.

'Это означает, что?'

— Только то, что если она захочет заключить с тобой личную договоренность, то это будет ее выбор.

— Вы хотите сорвать забастовку? Провести вскрытие?

Я тут же вынул бумажник и дал ему свою визитку. Я также дал ему карту отеля Grande Bretagne.

— Она может позвонить мне в любое время, — сказал я. «И, очевидно, я мог бы сделать это стоящим ее время».

— Вы понимаете, правительство не могло просить о таком, — сказал Спирос. «Это было бы политически неразумно для этой конкретной коалиции. А Пиромаглу уж точно не стал бы так поступаться с полицией. Она ненавидит полицию. Ее сыну проломил череп один из головорезов из МХАТ. Но да, возможно, она могла бы вам помочь. Спирос пожал плечами. «Кроме того, есть больше способов опознать эту девушку и сказать, что с ней могло случиться, чем провести полное вскрытие».


29

Вернувшись в отель «Гранд Бретань», я провел неловкий час с главным инспектором Варукси. Он и русскоязычная женщина сидели в просторной столовой королевского люкса, изучая ноутбук Бекима и iPhone на одном конце стола, в то время как я, как и их невольный компаньон, сидел на другом конце, читая газету на своем iPad и наслаждаясь медиумом. сладкий греческий кофе. Это, пожалуй, единственное, что мне понравилось в тот день. Некоторые люди называют это кофе по-турецки, но не ожидают, что кто-то принесет вам кофе по-турецки в Греции или наоборот. Между двумя ненавидящими друг друга странами даже кофе имеет свою политику.

Время от времени Варукси звал меня, чтобы объяснить что-то в почтовом ящике ноутбука, и я чувствовал себя в неудобной близости от его дыхания. После последнего объяснения я вдохнула в цветочную композицию на буфете из красного дерева, чтобы избавиться от запаха его дыхания.

— Вы нашли что-нибудь полезное? — спросил я, когда переводчик ушел.

'Нет. Ты был прав. Однако эта девушка связалась с ним не по электронной почте или мобильному телефону. По крайней мере, не на этом компьютере или телефоне».

— Есть какие-нибудь зацепки насчет того, кем она была?

«Мы думаем, что она, должно быть, работала в дорогостоящей сфере эскорт-бизнеса. Ее платье от Александра МакКуина стоит около двух тысяч евро. Ее бюстгальтером была Стелла Маккартни. Около ста пятидесяти евро. Оба были сделаны для Net-a-Porter, поэтому мы надеемся, что сможем связать номер предмета одежды с именем. Но эти вещи требуют времени. Если повезет, ваша награда что-то принесет до этого. По всему Пирею развешаны плакаты, предлагающие вознаграждение за информацию, так что у вашего адвоката, доктора Христодулакиса, будет чем заняться. Я ожидаю, что найдется много желающих получить в свои руки десять тысяч евро. Я в том числе.

Он, вероятно, знал, что это также дневной тариф для королевского люкса, потому что на мгновение огляделся, а затем кивнул. 'У тебя все в порядке? Здесь, в Афинах?

— Было бы неправильно жаловаться, — сказал я. — Не в этом люксе.

'Возможно нет.'

— Я просто одалживаю. Владелец клуба, мистер Сокольников, забрал его, чтобы использовать в качестве базы команды здесь, в Афинах.

«Вы знаете, состояние господина Сокольникова почти двадцать миллиардов долларов. Около сотой доли греческого государственного долга. Кажется неправильным, что у одного человека так много, когда у всех остальных так мало. Что вы думаете, мистер Мэнсон?

— Так что укради мыло, если тебе станет от этого легче.

— Я всего лишь сделал наблюдение.

Я пожал плечами. «Это было мое собственное наблюдение, что за мной следят».

«Для вашей безопасности было решено прикомандировать к вам нескольких офицеров из EKAM, мистер Мэнсон».

— Но почему именно я?

— У господина Сокольникова уже есть несколько телохранителей, как вы знаете. И ваша команда останется в безопасности в своем отеле на полуострове в Вулиагмени. Так сказать, только вы находитесь в обращении. И, конечно, прошлой ночью вы были на телевидении.

— Это не потому, что вы подозреваете меня в убийстве?

Варуксис дернул свою бородку под нижней губой; это напомнило мне пучок лобковых волос, который я видел ранее на киске мертвой девушки.

— Я полицейский, мистер Мэнсон. У меня подозрительный ум. Но нет, так случилось, что я не подозреваю вас в убийстве. Эти вещи можно прочувствовать, как, наверное, игрока. Я думаю, ты жесткий человек, но не убийца. Однако мне интересно, не пытаетесь ли вы сделать здесь, в Греции, то, о чем писали газеты в Лондоне, с Жоао Зарко. Если ты снова собираешься играть в детектива.

'Почему ты так думаешь?'

— Потому что ты здесь, в Афинах, а не в отеле со своей командой. Потому что вы почти наверняка расстроены темпом этого расследования; а если нет, то будет господин Сокольников: российские олигархи не отличаются терпением. А вы наполовину немец, так что вы, вероятно, думаете, что все греки беспомощны и ленивы, что мы не можем исследовать наши собственные задницы. Но в этом случае я настоятельно рекомендую вам оставить все нам, мистер Мэнсон. Афины сильно отличаются от Лондона. Он полон неожиданных опасностей.

— Спасибо, старший инспектор, я буду иметь это в виду. Но сейчас я планирую быть шпионом, а не детективом.

Варуксис нахмурился.

«Я решил съездить в тренировочный центр Рентиса, — объяснил я, — чтобы посмотреть, что затевает соперник перед нашим ответным матчем на следующей неделе».

— Вас не пустят, — сказал Варуксис. «И есть экран, чтобы остановить любопытных парковщиков. Кроме того, я случайно знаю, что «Олимпиакос» заканчивает тренировку в час пятницы, после чего Трикупис всегда идет обедать в один и тот же ресторан со своей женой Мелиной».

«Ну что ж, спасибо за подсказку». Я посмотрел на часы. — Пожалуй, я сам пойду пообедать. Как называется это место, куда ходит Трикупис, чтобы я мог его избежать?

— Это старое семейное заведение под названием Дурамбе. Но не избегайте его совсем. Наверное, это лучший рыбный ресторан в городе».

'Спасибо.'

— Не упоминай об этом.

Он неплохой парень, решила я, и уже пожалела, что предложила ему украсть мыло.

— Что вы делаете завтра днем, старший инспектор? Только у меня есть лишние билеты на матч. Панатинаикос против OFI. Кто бы они ни были.

«Ираклион. Хорошая команда. Это будет отличный матч. И я бы очень хотел пойти. Но я сожалею, что не могу. Если бы мой генерал узнал, что я иду на футбольный матч вместо того, чтобы расследовать это убийство, он, я думаю, разозлится».

— Ну, если передумаешь, позвони мне. Большая часть моей команды собирается на игру. Никогда не знаешь. Кто-то из них может сказать что-нибудь полезное. Вы ведь знаете, для чего был изобретен футбол, не так ли? Чтобы мужчины могли разговаривать друг с другом? Для этого женщинам пришлось изобретать книжные группы. Поговори, я имею в виду.


30

На этот раз, когда я вышел из отеля, я увидел их — двух парней лет тридцати, небрежно опирающихся на капот серебристой «Шкоды Октавии», курящих сигареты и получающих на свои небритые лица лучи полуденного солнца.

— Куда мы теперь направляемся, сэр? — спросил Чарли.

— Ресторан в Пирее, который называется Дурамбейс.

'Я знаю это.'

«Только посмотри, сможешь ли ты доставить нас туда без нашего полицейского сопровождения», — сказал я ему. «Для того, что я хочу сделать сегодня днем, я бы предпочел, чтобы за мной не наблюдали копы. Кроме того, я не люблю, когда за мной следят. Это заставляет меня чувствовать, что меня метят. Я нервничаю, когда у меня кто-то висит на хвосте».

Чарли кивнул. 'Конечно, сэр. Без проблем.'

Он завел двигатель и медленно отъехал от отеля.

« Можете ли вы их потерять?»

— Это Афины, сэр. У нас самый плохой трафик в Европе. В этом городе я могу потерять Себастьяна Феттеля».

Чарли резко разогнался и в конце площади Синтагма резко повернул направо и промчался по узкой тенистой улице, затем резко свернул налево вверх по холму, а затем свернул на небольшую автостоянку. Чарли заставил большой Range Rover почувствовать себя Mini, и мне сразу стало ясно, что он профессиональный водитель. Полагаю, это не должно было меня удивить. Почти все парни, которые водили Вика, прошли курсы вождения в обход; Вик действительно очень серьезно относился ко всем формам уклонения от уплаты налогов: к водителям, жене, налоговым юристам, не говоря уже о целом ряде электронных контрмер, которые, по слухам, были установлены на его частном самолете.

Чарли подождал достаточно долго, чтобы увидеть, как «Шкода» мчится мимо в тщетной попытке догнать нас, а затем, когда они проехали, помчался вперед через улицу и вниз по другому холму.

«Мы не увидим их снова какое-то время», — сказал Чарли.

— Аккуратно сделано, — сказал я.

В конце улицы он повернул налево и поехал на юг по главной дороге в Пирей.

«Дурамбейс — один из лучших ресторанов Аттики, — сказал Чарли. — Это старое семейное место. Обычно они в отпуске до конца августа. Надеюсь, вы проверили, что он открыт.

— Ты имеешь в виду, что они закрываются на лето? Когда все туристы соберутся в Афинах?

— Только часть августа, сэр.

— Но это просто сумасшествие. Наверняка зимой самое время закрыться.

— Тогда они тоже закрываются.

«Неудивительно, что у вас грёбаная рецессия. Вы должны оставаться открытыми во время туристического сезона, а не уходить в отпуск. Это как ресторан, закрывающийся на обед».

Чарли ухмыльнулся. — Это Греция, сэр. В этой стране люди делают что-то не потому, что в этом есть смысл, а потому, что так всегда делали. Как бы то ни было, в Дурамбе, я думаю, у вас должна быть рыба-скорпион. С рыбного прилавка в ресторане. Он лучший в городе.

— На самом деле я не собираюсь есть, — сказал я.

'Какая жалость.'

— По крайней мере, не сегодня. Христос Трикупис обедает там. Я хочу узнать, с кем он и, возможно, проследить за ним, когда он уйдет. Видите ли, мне нужно поговорить с ним наедине.

Чарли ухмыльнулся. — Мне нравится водить машину для вас, сэр. Для меня это совсем как в старые времена.

'Значение?'

«До того, как я пошел в частную охрану, я был полицейским».

«Какая у тебя была нашивка? Ваша специальность?

— Детективная работа низкого уровня. Ничего особенного. Взломы, кражи.

'Почему ты ушел?'

'Деньги. В Греции всегда решают деньги. Для всего.'

— Не думаю, что вы знакомы со старшим инспектором Варуксисом.

— Все знают Иоанниса Варуксиса, — сказал Чарли. — Он самый известный сыщик в Афинах. Он был полицейским, который поймал Таноса Левентиса, местного водителя автобуса, который убил трех проституток в Пирее, и пытался убить как минимум еще трех. По-видимому, он отрезал им соски, поджарил их в соли, а затем съел. Греческие газеты называли его Ганнибалом Левентисом.

«Интересно, почему Варуксис никогда не упоминал об этом».

— Он очень скромный человек, этот Варуксис.

— Нет, я имел в виду, интересно, почему, когда Варукси расследует убийство проститутки, которая, вероятно, занималась сексом с Бекимом Девели, он ни разу не упомянул о смерти тех других проституток. Вроде актуально. Газеты упоминали об этом?

'Нет, сэр. И они, вероятно, не будут. По крайней мере, до тех пор, пока — не дай Бог — будет убита еще одна женщина. Видите ли, сэр, одна из женщин, на которых напал Левентис, была английской туристкой. Это не то, о чем Министерство туризма любит напоминать людям. Особенно в это время года. Это нанесло бы серьезный ущерб экономическому восстановлению Греции. Что очень хрупко в лучшие времена. Туризм — одна из немногих отраслей, которые у нас остались».

— Скажи мне, Чарли, этот Ганнибал Левентис — я полагаю, они не могли поймать не того парня?

— Он признал это, сэр. В суде. Хотя ходили разговоры о сообщнике, которого так и не поймали. Англичанка, на которую напали, сказала, что ее похитили двое мужчин. Один вел машину, а другой ее изнасиловал. Но ни одна из трех выживших жертв не упомянула второго мужчину, поэтому ее обвинения были отклонены».

— Посмотрим, сможешь ли ты узнать ее имя, Чарли, хорошо?

'Конечно. Нет проблем, сэр. Я позвоню, когда мы остановим машину.

Некоторое время он ехал молча; а потом сказал: «Еще пару вещей о Левентисе, я только что вспомнил».

'Да?'

«Иногда он водил командный автобус «Панатинаикоса». Иногда.'

— И он воспользовался этим автобусом?

— Не тот конкретный автобус, сэр. А вот другой вполне нравится. Вот почему девушки ладили в первую очередь. Они думали, что это обычный городской автобус.

— А что еще?

«Вы должны помнить о Панатинаикосе и Олимпиакосе — они вечные враги. Это типичная история для Афин и Пирей со времен Пелопоннесской войны в 400 г. до н.э. Итак. На сайте Reds есть фан-форум под названием Shoutbox. И многие поклонники красных говорят то же самое: что афинская полиция защищала кого-то, кто также был причастен к этим убийствам, потому что они поддерживают зеленых. Что сообщник Ганнибала был отпущен на свободу. Чарли покачал головой. — Конечно, это полная чушь. Варуксис никогда бы так не поступил. Я знаю этого человека. Он честен. Очень честно.

Через несколько минут мы подъехали к довольно ничем не примечательному, но большому ресторану в двух шагах от стадиона Караискакис в Пирее. Снаружи было припарковано несколько автомобилей, в том числе черная «мазерати кватропорте», которая, как я предположил, принадлежала Христосу Трикупису.

'Это оно?'

— Это Дурамбе, — сказал Чарли. 'И что теперь?'

Я рассказал ему то, что Жасмин рассказала мне о «Мазерати».

— Хорошо, — сказал он. — Подождите здесь, сэр. Я пойду и посмотрю.

Он вышел из Range Rover, перешел дорогу к ресторану, а затем вошел внутрь. Через минуту или около того он снова вышел на улицу, нагнулся, чтобы заглянуть в окна «мазерати», а затем потрусил обратно к пассажирскому окну машины.

— Я не мог видеть его в ресторане, — сказал он через открытое окно. — Но в этом доме много личных комнат, так что он мог бы быть в одной из них. На лобовом стекле пропуск на парковку в Агиос Иоаннис Рентис. И копия автобиографии сэра Алекса Фергюсона на переднем сиденье. Он должен принадлежать Трикупису.

'Все в порядке. Теперь ждем.

Чарли закурил и позвонил по телефону, после чего сообщил мне, что англичанку, на которую напал Ганнибал Левентис, звали Сара Гилл и что она из местечка под названием Литтл-Тью в Оксфордшире. Это побудило меня сделать собственный телефонный звонок.

Луизе.

'Это я. Ты можешь говорить?'

'Да. Но не на долго. Я скучаю по тебе, Скотт.

— Я тоже скучаю по тебе, ангел.

— О вас пишут во всех английских газетах.

— Я или только команда?

«В основном команда. И Беким. Некоторые люди говорили о нем очень хорошие вещи. Это почти заставляет меня поверить в то, что ты говоришь, Скотт: это больше, чем просто игра; что это способ для людей собраться вместе».

За исключением Греции, подумал я. И, возможно, Глазго.

— Но на фотографиях ты выглядишь усталым.

«Я мог бы быть хуже. Как девушка Бекима?

— В коме, вероятно, мозг поврежден. Кокаин остановил ее сердце, а ее мозг испытывал кислородное голодание не менее получаса».

'Иисус.'

— Я рад, что ты позвонил. Я как раз собирался тебе написать. У меня есть друг — бывший полицейский по имени Билл Уэйкман, который работает в отделе разведки ставок на спорт. Это часть Комиссии по азартным играм. Он попросил у меня твой номер. Могу я отдать его ему, Скотт? Он хороший человек, и на него можно положиться.

'Если ты так говоришь.'

— Он считает, что они расследуют серию крупных ставок на ваш матч с «Олимпиакосом». Недавно один крупный игрок из России выиграл у вас уйму денег, играя против вас.

«Какое это имеет отношение к Игорной комиссии, если это произошло в России?»

«Некоторые букмекерские конторы, которые могут быть затронуты, базируются здесь, в Великобритании».

— Так чего же он хочет от меня?

«Поговорить. Выбери свои мозги. Я полагаю, он хочет знать, можно ли было договориться о матче.

— Не мной. Но послушайте, учитывая то, что произошло, это то же самое, что спросить меня, мог ли Беким Девели быть убит?

'Я не знаю. Это?'

— Я видел, как он умирал у меня на глазах, Луиза. Это был сердечный приступ. То же самое произошло с Фабрисом Муамбой, когда он играл за «Болтон» против «Тоттенхэма» в марте 2012 года. Я не знаю, как можно делать ставки на что-то подобное».

— Просто поговори с ним, хорошо? Для меня?'

'Все в порядке. Послушай, ты можешь кое-что сделать для меня, как это случилось. Я хочу, чтобы ты нашел женщину по имени Сара Гилл. Последнее известно, что он живет в Литтл-Тью в Оксфордшире. Кажется, четыре или пять лет назад здесь, в Афинах, на нее напал парень по имени Танос Левентис. Сейчас он отбывает пожизненный срок по трем пунктам обвинения в убийстве. Я хотел бы знать все, что она может вспомнить о том, что произошло той ночью. И особенно если кто-то еще был вовлечен.

Она громко чихнула. — Ты же не снова играешь в детектива?

«Почему люди всегда называют это «игрой»? Я ни во что не играю. Это серьезное дело, детективная работа.

'Ты говоришь мне.'

— Кроме того, чем раньше я узнаю, что здесь произошло, тем скорее я смогу вернуться домой к тебе, детка.

— До тех пор, пока ты это делаешь. Я посмотрю что я могу сделать.'

Я закончила разговор со вздохом и швырнула телефон на сиденье.

— Можешь включить радио, если хочешь, Чарли.

— У меня есть идея получше, сэр. Почему бы вам не пойти спать, сэр. Я буду следить. Помните, я грек. У меня четырнадцать глаз.

Я не был точно уверен, что это означало; но я откинулся на спинку сиденья «Рейндж Ровера», закрыл глаза, как было велено, и позволил мыслям вернуться к мыслям об идеальном футбольном мире, в котором будущее всегда лучше, чем прошлое. Мне снилось, как Беким Девели забивает дерзкие голы, состоящие из абсолютного колдовства, а затем празднует в своей первобытной, триумфальной манере — не то, чтобы сосать палец своему сыну, а, как великий бог Зевс, которым он иногда казался, о чтобы метнуть заслуженную молнию в приезжих болельщиков.


31

В «Саутгемптоне» Христос Трикупис и я оба играли в защите, сначала за Гленна Ходдла, а затем за маленького Гордона Страчана. Я не знаю, почему Гленн сейчас не управляет клубом. Гленн, несмотря ни на что, сохранил «Святых» в Премьер-лиге; он купил меня у «Пэлас» и, что более спорно, он купил Христа Трикуписа у «Олимпиакоса». Спорно, потому что Христос возглавил восстание игроков против тренера сборной Греции перед Евро-2000. По общему мнению, он заставил Роя Кина и Николаса Анельку выглядеть учительскими питомцами. Мы хорошо играли вместе; Не скажу, что мы были Стивом Боулдом и Тони Адамсом, но мы были довольно солидны. Христос был всем, что вы хотели от правого защитника: высокий, с головой, как молот, и беспрекословным и хулиганским видом профессионального наемного убийцы. Меня всегда удивляло, что именно я должен был перейти в «Арсенал», а не он. Может быть, именно это определяет его чувства ко мне сейчас; Я не знаю. Я пошел в Арсенал; он ушел к Волкам. Я никогда не спрашивал, как он относится к тому, что я перешел в «канониры». И после того, как я ушел из Святых, я больше не разговаривал с ним до той ночи, когда умер Беким.

Теперь он был лучше ухожен; он позволил своим светлым волосам отрасти и немного прибавил в весе, что ему очень шло. Он вышел из ресторана в темно-синем костюме и белоснежной рубашке, расстегнутой до волосатого пупка; женщина с ним была очень худой, с длинными каштановыми волосами и в многослойном платье, которое делало ее похожей на Викторию Бекхэм. Я узнал ее: Нана Трикупис, певица и бывшая участница Евровидения. Она заняла шестнадцатое место с песней «Сыграй другую песню о любви», которую Терри Воган забавно переименовал в «Спой другую песню, любовь».

Они сели в черную «Мазерати» и уехали.

— Это он, — сказал Чарли, заводя машину. — И это тоже она. Королева София. Это то, что греческие газеты называют его сукой-женой. Потому что она такой ужасный сноб.

'Мы встретились. Я был на их свадьбе. Она облила шафера бокалом шампанского, когда он закончил свою речь. Я ухмыльнулся. «Думаю, в 2002 году WAG не был таким распространенным термином. Очевидно, она подумала, что он назвал ее вогом.

Мы последовали за ними на восток, по главной дороге, и обогнули побережье на юге, в направлении Вульягмени и отеля Astir Palace, где остановились все игроки «Сити». Примерно на полпути он свернул на Алиму, а затем направо.

— Похоже, он направляется к Глифаде, — объявил Чарли. «Беверли-Хиллз в Афинах. Здесь ты живешь, если ты миллионер. Все, от Христоса Дантиса до Константина Мицотакиса.

Я предположил, что это какие-то известные греки, хотя никогда о них не слышал.

«Каждый грек мечтает выиграть в лотерею и переехать в Глифаду. Вы не увидите никаких граффити, улицы чистые, нет пустых магазинов, а машины все новые. Я никогда не мог понять, почему, когда идет большая демонстрация и люди хотят устроить бунт, они делают это на площади Синтагма, а не в Глифаде. Если они сожгут здесь несколько домов, правительство скоро обратит на это внимание.

«Мазерати» остановился перед электронными воротами рядом с гольф-клубом Глифада, а затем исчез в нескольких минутах езды.

«Это самое лучшее, что может быть в Афинах», — сказал Чарли. «Дом на Миаули. Держу пари, у него даже есть отдельный вход на поле для гольфа.

Я кивнул, вспомнив дом, который когда-то принадлежал Христосу, в Ромси, на окраине Саутгемптона, — милый семейный дом с шестью спальнями на Гарденерс-лейн; этот дом был чем-то другим. Даже из-за ворот это выглядело как собачье дерьмо.

У ворот я вышел из машины, нажал кнопку домофона на стойке ворот и подождал, пока камера слежения сфокусируется на моей улыбающейся роже и поднятом вверх большом пальце. Затем электронный голос — очевидно, сам Трикупис — попросил меня изложить свое дело по-гречески.

— Я хочу видеть Христаса Трикуписа.

'Его здесь нет.'

— Давай, Трик. Я знаю, что это ты.

— Послушайте, я не хочу никаких неприятностей. Если это о том, что произошло прошлой ночью после игры, то я уже сказал газетам, что сожалею. Я немного увлекся.

Я очень хорошо знал, что Трикупис не принес извинений за то, что показал мне четыре пальца за четыре гола, которые они забили мимо нас; вместо этого он нес какую-то чушь о том, что столкновения на боковой линии были неизбежным результатом слишком близкого расположения технических зон; и хотя это могло быть правдой, я также знал, что Трикупис называл меня «черным нацистом», «больным неудачником» и «плаксой» — как будто смерть моего игрока уже не имела отношения к тому, как я поступил. себя той ночью.

— Эй, забудь об этом, — холодно сказал я. — Слушай, я был в этом районе и решил зайти. Чтобы очистить воздух между нами, чтобы вся футбольная пресса не наблюдала за нами».

«Я ценю, что ты сделал это. Но дело в том, Скотт, что сейчас это не очень удобно. Мы как раз собираемся пообедать.

— Все в порядке, Трик. Я понимаю, отлично. Но могу я задать вам один вопрос?

— Конечно, Скотт.

'Ты один? По домофону? Я имею в виду, кто-нибудь слышит вас в данный момент?

— Нет, меня никто не слышит.

'Это хорошо. Видите ли, я здесь, потому что хотел поговорить с вами о нашем общем друге. Русская красавица по имени Валентина.

— Я не знаю никого с таким именем.

— Очевидно, она знала ту бедную девушку, которую прошлой ночью нашли на дне Марины Зеа с грузом на лодыжках. И я не имею в виду сапоги от Jimmy Choo. На самом деле, я думаю, это Валентина отправила ее к Бекиму вместо себя. Поэтому очень важно, чтобы я с ней поговорил.

— Как я уже сказал, я не знаю никого с таким именем, — настаивал Христос.

'Конечно, вы делаете. Однажды ночью вы подобрали ее на своем прекрасном черном «Мазерати» возле отеля «Гранд Бретань». И, зная ее, держу пари, вы отвезли ее в Спонди. Ей нравится этот ресторан. Как и Беким. Он тоже пошел туда с ней. Звучит как неплохое место. Пока я здесь, я должен сам это проверить. Возможно, я пойду после завтрашней игры с Панатинаикосом. Со мной едет старший инспектор Варукси — он фанат Зеленых. Возможно, тогда я расскажу ему о ней. Видите ли, он не знает о Валентине. Во всяком случае, еще нет. Хотя, если честно, Трик, я не уверен, что он должен знать о ней. Не ради нее, а ради тебя и меня. Теперь, я думаю, я, вероятно, смогу выдержать жару за что-то подобное. Я не женат. Но я думаю, что у вас все по-другому.

Наступило долгое молчание.

'Так что же должно быть? Немного поболтать со мной сейчас или подольше поболтать в центре города с законом? Не говоря уже о неприятной аудиенции у королевы Софии после этого.

Христос вздохнул. — Чего ты хочешь, Скотт? Конкретно?'

«Мне нужны все контактные данные Валентины, которые у вас есть: мобильный телефон, адреса. Все. Плюс, имя всех, кто ее знал: сутенер, клэп-доктор, другие игроки. Каждый. Я делаю тебе одолжение. Ты поговоришь со мной или поговоришь с Варуксисом. Это так просто.

— Хорошо, хорошо. Жди там. Я спускаюсь к воротам.

'Хорошо.'

Я ждал, глядя на трехэтажную современную виллу, стоявшую в конце дороги; он напоминал крыло дорогой клиники или небольшой бутик-отель. Лужайка была настолько идеальной, что выглядела так, как будто ее покрасили.

Потом я увидел, как он быстро идет по дорожке. Он подошел к воротам и протянул мне через перила лист бумаги.

Я покачал головой.

— Ты действительно хочешь это сделать? Как будто я был твоим парнем из Fedex? Знаешь, я ожидал от тебя большего, Трик. После всего, через что мы вместе прошли в Сент-Мэри. Это оскорбляет меня. По крайней мере, я ожидал, что ты будешь мужчиной. Не тот, кто будет прятаться за воротами безопасности.

Я взглянул на лист бумаги и узнал тот же напечатанный на машинке номер телефона и адрес электронной почты, которые теперь почти неизгладимо отпечатались в моей памяти.

— И у меня уже есть эти подробности. Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю.

Христос Трикупис выглядел изворотливым и смущенным. 'Это все, что у меня есть. Слушай, что ты хочешь, чтобы я сказал? Я встретил ее только один раз.

— Я тебе не верю.

— Это правда, говорю вам.

— Ты только что распечатал это. Так что детали были легко под рукой. Что не говорит о ком-то, кого ты видел только один раз. Какая у нее фамилия? Вы зарегистрировали ее имя под буквой V для Валентины или как-то еще? Я смял лист бумаги в руке и швырнул его обратно через перила. «Как за прелюбодеяние». Или, может быть, C для уборщиков, потому что не заблуждайтесь, именно туда Нана отведет вас, когда узнает, что вы были непослушным мальчиком. Ты забываешь, я пришла на твою свадьбу. Я видел ее характер. Это почти так же ужасно, как то, как она поет».

'Ну давай же.' Христос раздраженно покачал головой. «Кто получит фамилию от такой девушки? Ни одна из этих девушек не покажет вам свой паспорт. Кроме того, все они имеют рабочие названия. Как Афродита и Жасмин.

Я позволил этому уйти. Может, он знал Жасмин, а может, и нет, но меня не интересовали ее отношения с Бекимом Девели.

— Пожалуйста, Скотт. Я действительно ничего о ней не знаю. Ты прав. Я отвез ее в Спонди. Может, там ее знали. Я действительно хотел бы помочь вам здесь. Но я действительно ничего не знаю.

— Где ты ее трахнул? Я имею в виду после обеда.

«У меня есть небольшая квартирка рядом с тренировочной площадкой».

'Как вы познакомились?'

«Я встретил ее на благотворительном вечере, организованном Греческой футбольной федерацией в Культурном центре Онассиса. На проспекте Сынгроу. В помощь спорту инвалидов».

— Кто вас представил?

— Ты же не скажешь, что это я тебе сказал?

— Я скажу твоей жене, если ты не проболтаешься, ублюдок. Я просто хочу вернуться домой.

— Это была женщина по имени Анна Ловердос. Она входит в комитет по международным отношениям HFF.

'Да, я знаю. Она продолжает звонить мне, чтобы выразить свои соболезнования по поводу Бекима. Я избегал ее звонков, но теперь думаю, что вернусь к ней. Может быть сегодня вечером.'

— На самом деле я почти уверен, что Анна познакомила Валентину и с Бекимом Девели. Правда, Скотт, это все, что я знаю. Только пожалуйста, не позволяйте всему этому выйти наружу. Анна может потерять работу».

— И я знаю, как вы все стремитесь сохранить свои рабочие места. Я кивнул. — При одном условии.

'Да?'

— Что когда мы с тобой снова увидимся на игре на следующей неделе, ты пожмешь мне руку. До и после матча. Правильно. Потому что это пример, который мы должны подавать тем, кто смотрит игру. Если мы не уважаем друг друга, у нас ничего нет. И я сыт по горло охотой британской прессы по причинам, по которым мы не ладим».

Когда он кивнул, я схватил его за воротник рубашки через ворота и быстро потянул к себе, так что он сильно ударился головой о перила.

«И если ты когда-нибудь еще раз назовешь меня черным нацистом, пиздюшка, я, блядь, заставлю тебя предстать перед дисциплинарным комитетом ФИФА».

Я вернулся в машину, и Чарли уехал.

«Говоря от имени Зеленого, сэр, — сказал он, — это было прекрасно сделано. Действительно очень красиво сделано. Я бы заплатил деньги, чтобы увидеть, как этот ублюдок ударится головой о что-нибудь посильнее футбольного мяча.

На обратном пути в отель я увидел тату-салон и попросил Чарли подъехать к нему, чтобы получить экспертное заключение о татуировке мертвой девушки, теперь уже на моем айфоне. Но здесь — и в другом тату-салоне ближе к отелю — SP заключался в том, что хотя лабиринт был хорошо нарисован, его дизайн не был чем-то необычным, не в Греции, где более или менее зародилась идея лабиринтов.

Единственное, что я знал наверняка о лабиринтах, так это то, что в конце всегда ждал монстр.


32

Когда я вернулся в «Гранд Бретань», я обнаружил, что Вик встречается в столовой королевских апартаментов с Филом Хобдеем, Коджо Иронси, Гюставом Хааком, Купером Лайбрандом и еще несколькими греками, которых я не узнал. Я вошел в спальню, закрыл дверь, взял телефон и позвонил Анне Ловердос, которая звучала скорее по-английски, чем по-гречески.

— Я так рада, что ты перезвонил мне, — сказала она. «И я очень, очень сожалею о том, что случилось с Бекимом Девели. Как его бедная жена?

'Не хорошо.'

«Если я могу что-нибудь сделать для вас и ваших игроков, пока вы в Афинах, мистер Мэнсон, вообще что угодно, — тогда, пожалуйста, не стесняйтесь обращаться к нам».

— Что ж, кое-что есть, — сказал я. — Но я вряд ли люблю говорить об этом по телефону. Я подумал, может, мы как-нибудь встретимся и выпьем.

'Конечно. И я собирался предложить это сам. Где вы остановились?'

«В Гранд Бретань».

— Федерация находится всего в десяти минутах езды оттуда. Скажем, в шесть часов вечера?

'Тогда увидимся.'

Я пошел в медиа-комнату и включил широкоэкранный телевизор в поисках футбола. Повторился матч плей-офф Лиги Европы УЕФА накануне вечером между Сент-Этьеном и Штутгартом.

Дверь открылась, и вошел Коджо, взмахивая мухобойкой, как африканский диктатор.

«О, хорошо, — сказал он, — ты смотришь матч». Он налил себе пива из мини-бара и сел.

— О чем они там говорят? Я спросил.

«Деньги, мой друг, что еще? Это все, о чем люди когда-либо говорили. Не поймите меня неправильно. Я люблю деньги так же сильно, как и любой другой парень. Но для меня это средство достижения цели, а не самоцель. Клянусь, все эти ребята говорят о том, что они могут купить и что они могут продать, и сколько прибыли. Это как общаться с Международным валютным фондом. Цифры, цифры, цифры. Это сводит меня с ума, Скотт.

— Вот почему богатые остаются богатыми, Коджо. Потому что им интересно это дерьмо. Все эти маленькие дроби, которые они любят, складываются и что-то значат — обычно это означает, что остальные из нас были облажаны, пока мы смотрели в другую сторону.

'Может быть.' Коджо отпил пива. — В любом случае, я пришел сюда только сегодня, чтобы посмотреть игру. Они не получают этот канал на лодке.

«Должно быть, это единственная вещь, которую вы не можете получить на этой лодке».

«И у меня есть клиент, который играет за «Сент-Этьен», Кгалема Мандингоан: мальчик из Южной Африки, который играет в воротах».

— Я полагаю, он из вашей академии.

'Это верно.'

— Ты такой же плохой, как и парни по соседству. Просто посмотри на эту чертову игру, хорошо?

Я ухмыльнулся, но мы оба знали, что я это имел в виду.

Мой телефон зазвонил; это был Билл Уэйкман из Комиссии по азартным играм, и на мгновение я вышел из комнаты. Мы немного поговорили, но мне было нечего ему сказать.

«Неужели Беким Девели был дворянином?» он спросил.

— Я полагаю, что это возможно, — признал я. — Мы не узнаем наверняка, пока патологоанатомы не прекратят забастовку и кто-нибудь не сделает ему вскрытие. Но из того, что я видел, это выглядело как естественные причины. Честно говоря, это напомнило мне то, что случилось с Фабрисом Муамбой в далеком 2012 году. Кроме того, мы очень строго следили за тем, что команда ела перед матчем. Наш диетолог позаботился об этом».

Я рассказал ему об инциденте с пищевым отравлением, связанном с Гертой. «Но трудно понять, как кто-то мог облагородить Бекима, а не всех остальных», — добавил я. «Во всяком случае, он был вдвое более разборчив, чем кто-либо другой, в том, что он ел, пока был здесь».

— А как насчет других игроков? он спросил. — Мог ли один из них бросить спичку?

«С моей стороны было бы глупо говорить, что этого не может быть, поскольку это, очевидно, происходит. Но теперь вы спрашиваете меня, кто из моих игроков достаточно согнут, чтобы бросить футбольный матч.

'И?'

— Я не могу придумать ни одного.

'Действительно? Некоторые из них вы почти не знаете. Прометей только что прибыл в Лондон-Сити.

— Он может быть кем угодно, — сказал я. — Но мошенник, я уверен, что это не так.

— Он африканец, не так ли? Нигериец? Половина фишинговых атак в мире происходит из Нигерии. Они все хитрые. И судя по тому, что я о нем читал, он хитрее многих.

— Сделаю вид, что не слышал этого, мистер Уэйкман.

«Извините, если я оговорился, мистер Мэнсон. Я, конечно, не хотел вас обидеть. Но вы знаете, один игрок в России — кто-то по прозвищу «Русский медведь» — заработал на этой игре кучу денег. Они не говорят, сколько, но букмекеры считают, что эта игра могла стоить им до двадцати миллионов фунтов.

«Мое сердце обливается кровью за них. Слушай, я хотел бы помочь. Но я не вижу, что я могу сделать отсюда. Сейчас все, о чем я действительно беспокоюсь, это как можно скорее вернуть свою команду в Лондон».

Я закончил разговор и вернулся в медиа-комнату.

— Знаешь, тебе действительно стоит подумать о покупке этого мальчика, Скотт. Теперь, когда Дидье Кассель не вернется в игру, вам понадобится еще один вратарь. Я случайно знаю Мандинго — так его называют французы...

Я подошел к холодильнику и налил себе кока-колы.

— Я рад, что у меня есть возможность побыть с тобой наедине, Скотт. Есть еще кое-что, о чем я хочу с тобой поговорить. Это о Прометее.

Я вздохнул. «Почему каждый раз, когда я слышу имя этого мальчика, мне хочется вырвать чью-то гребаную печень?»

— Это Прометей повесил эту безделушку от сглаза на ручку двери бунгало Бекима. В ночь перед смертью.

— Я мог бы догадаться, что он будет иметь к этому какое-то отношение.

— Мальчик имел в виду глупую шутку. Только теперь он ужасно беспокоится, что это действительно сработало. И я имею в виду больной.

— Пошли, Коджо. Что-то в этом роде. Это чепуха.

— Не ему. Он африканец, Скотт. Вы будете удивлены, узнав, сколько из них все еще верят в эту чепуху.

— В чертовом колдовстве, ты имеешь в виду? Следующее, что ты мне скажешь, это то, что он верит в фей и чертовых кукол вуду. У Бекима Девели случился сердечный приступ, Коджо. Как Фабрис Муамба. Синдром внезапной смерти взрослых. Это медицинское описание того, что говорили древние греки: «Те, кого любят боги, умирают молодыми». Это грустно, но это так».

«Вопрос в том, что мы собираемся с этим делать? Мальчик не ест. Он не может спать. Он действительно думает, что смерть Бекима связана с ним.

— Почему он сам мне не сказал? Сегодня утром, на тренировке?

— Он хотел, но потерял самообладание.

— Если он когда-либо был. Я мог бы хоть немного уважать его, если бы у него хватило смелости сказать мне об этом самому.

— На глазах у всех? Достаточно того, что он думает, что убил Бекима, а некоторые другие тоже не думают об этом. Он не единственный суеверный идиот в вашей команде.

— Во всяком случае, вы правы.

— Ты собираешься отговорить его от этого образа мыслей, в который он себя втянул, не так ли? Перед ответным матчем с «Олимпиакосом». Я имею в виду, это не то, что можно оставить такому человеку, как Саймон Пейдж. Сомневаюсь, что он может даже написать психологию.

— О, он может произнести это. Но его представление о психической функции разозлилось на рождественской вечеринке. Я кивнул. — Я поговорю с ним, хорошо?

— Спасибо, Скотт. Он уважает вас. Ему нужно руководство, вот и все.

— Я поговорю с ним.

Как раз в этот момент Мандинго — клиент Коджо — совершил захватывающий сейв. Даже я был впечатлен.

Коджо ухмыльнулся. — Видишь, что я имею в виду? Мандинго всего двадцать два года, а его уже выбрали для своей страны.

— Если ему действительно двадцать два, это само по себе замечательно.

— Говорю тебе, Скотт, этот мальчик — новый Дэвид Джеймс.

Я не знал, хорошо это или плохо, но пожал плечами и сказал, что подумаю; и, к счастью для меня, вскоре после этого Фил просунул голову в дверь и пригласил меня поужинать на лодке. Честно говоря, я с облегчением нашел предлог, чтобы выйти из комнаты.

— Восемь тридцать, — сказал Фил. — В восемь в Марина-Зеа будет тендер, чтобы забрать людей.

'Люди?'

— Я думаю, на борт сядут какие-то девушки.

Я мог бы сказать, что занят, но хотел спросить его и Вика, можем ли мы купить Хёрста Даксенбергера вместо Бекима Девели.

— Я буду там, — сказал я.

Мой телефон снова зазвонил, и на этот раз это был незнакомый мне греческий номер.

— Мистер Мэнсон?

'Да?'

— Меня зовут доктор Ева Пиромаглу.


33

Анна Ловердос скрестила голые загорелые ноги и протянула мне свою визитку. Как и она, с одной стороны он был греческим, а с другой — английским. Но ноги были стройными и уж точно более интересными, чем то, что было напечатано на карточке. Когда они скрещены, хорошая пара ног может отвлечь мужчину практически от всего.

«Моя мама из Ливерпуля, — объяснила она. «Она познакомилась с моим отцом на отдыхе на Корфу. Это очень похоже на Ширли Валентайн . Я родилась здесь, а затем пошла в школу-интернат для девочек в Англии».

Анне было за тридцать; привлекательная и хорошо говорящая, она носила розовую атласную юбку с эффектом запаха, белую шелковую блузку и кожаные сандалии на танкетке. Бокал с шампанским в ее руке был того же цвета, что и ее волосы.

— Потом я вернулся сюда. Конечно, это было до того, как экономика стала грушевидной. У меня была развлекательная компания. Организация мероприятий для транснациональных корпораций и тому подобное. Затем я работал в PR в Инвестиционном банке Греции. А теперь я руковожу комитетом по международным отношениям Греческой футбольной федерации. Что гораздо веселее.

'Я могу представить. Так за какую команду ты болеешь, Анна?

'Я не. В моей работе лучше избегать любой возможности пристрастности. Греки очень серьезно относятся к тому, за какую команду вы болеете».

— Так я заметил. Это как попасть в зону боевых действий».

«Поскольку моя мама из Ливерпуля, я всегда говорю, что я болельщик «Эвертона». Которую всегда нужно поддерживать в Греции, потому что это не греческая команда, и они никогда не играют в Лиге чемпионов. В этой стране лучше перестраховаться, чем потом сожалеть. Но я уверен, что мне не нужно рассказывать вам об этом. Она покачала головой. «Кое-что из того, что было сказано в местной прессе о вас и вашей команде, было ужасно, мистер Мэнсон. Особенно в свете того, что случилось с Бекимом Девели. Раньше это была более добрая страна. Но в последнее время риторика в футболе стала более ядовитой, чего я раньше не видел. В наши дни греки склонны думать, что любой спорт продажен и коррумпирован, как и все остальное. Она улыбнулась. — Но ты не хочешь об этом слышать. Моя работа состоит в том, чтобы сделать оставшуюся часть вашего пребывания в Греции максимально приятной. Ваша работа не может быть легкой, прямо сейчас. Посмотрим правде в глаза, даже в лучшие времена нелегко поддерживать дисциплину среди такого количества молодых и подходящих мужчин.

Я ухмыльнулся. — Мне уже приходилось забирать их из стриптиз-клуба на Сингроу-авеню под названием «Алькатрас». Футболисты и стриптизерши. Футболисты и эскорт девушки. Это все бульварные истории, которые только и ждут, чтобы случиться. Ты и половины не знаешь.

Она рассмеялась и осушила свой стакан.

— Опять же, — добавил я, — может, и так.

— Нет, но я могу догадаться, — сказала она.

— Я бы сказал, Анна, что ты, вероятно, можешь не только догадываться.

— Хорошо, может быть, ты и прав, — смущенно сказала она. — На самом деле я однажды был в Алькатрасе.

'Я так и думал. Вы хорошо знали Бекима Девели?

— Достаточно хорошо, бедняга.

— И это вы познакомили его с Валентиной?

'ВОЗ?'

— Как ни странно, именно это сказал Христос Трикупис, когда я спросил его. Нет, пока ничего не говори. Вы знаете принцип старого юриста, что никогда не следует задавать вопрос, на который вы не знаете ответа? Именно такой вопрос я только что задал тебе, Анна. Только я не юрист. И ты не под судом. Подождите, никто вас ни в чем не обвиняет. Но нет смысла отрицать, что ты ее знаешь.

— О чем все это? она спросила.

— Просто ответь на вопрос, пожалуйста, Анна.

Она сгорбилась в кресле, словно кто-то расстегнул ее лифчик; глаза ее неуверенно смотрели на стол. Я понял, что она смотрела на свою визитную карточку.

'Все в порядке. Но если быть точным, Валентину мне познакомил Беким Девели».

Я вздохнул с облегчением, но не ради драматического эффекта. Наконец я почувствовал, что куда-то двигаюсь.

«Но что из этого? Меня знакомят со многими людьми». Она взяла визитку и протянула ее мне во второй раз. — Это то, что написано на карточке, хорошо? "Международные отношения." Вообще говоря, для этого требуется немного больше, чем обмен электронными письмами».

— Выпей еще. Ты выглядишь так, как будто тебе это нужно.

Я подозвал официанта и заказал два бокала шампанского.

— Слушай, все, чего я хочу, — вернуть свою команду в Лондон. Я не хочу никого обидеть или заставить их потерять работу. Меньше всего ты. Я вижу, ты милая девушка, но мне нужно знать, что ты знаешь. Так. Расскажи мне об этом. Расскажи мне все, что знаешь, и тогда ты больше никогда об этом не услышишь.

— Я хочу знать, почему ты спрашиваешь.

'Все в порядке. Если тебе от этого станет лучше. Я полагаю, что Валентина познакомила Бекима с девушкой из сопровождения, которая сейчас лежит в холодильнике в больнице общего профиля Лайко. Она и Беким устроили небольшую вечеринку в его номере в отеле «Астир Палас» в ночь перед его смертью. Пока что эта девушка остается неопознанной. И я предполагаю, что Валентина может назвать ее имя. Я сделал паузу. «Послушайте, вы можете поговорить со мной или с полицией. Это твой выбор. Просто помни, я не кусаюсь, как они.

Она устало вздохнула.

«Вы должны понять, — сказала она, — что официальные лица ФИФА и УЕФА нередко домогаются компании девушек в Афинах. Я просто делаю то, что мне говорят, верно? Как мне объяснили — не скажу кто, — важно заботиться о наших VIP-гостях и оберегать их от неприятностей. Заботиться о наших VIP-гостях означает держать их подальше от проституток на площади Омония. Честно говоря, там опасно. Наркоманов и бомжей очень много. Полиция расправляется. На улице Софоклеус находится более трехсот публичных домов, и многие девушки заражены ВИЧ. Было принято решение увести наших самых важных спортивных гостей подальше от этих мест и познакомить их с высококлассными девушками. Я решил нанять одну девушку, чтобы она со всем справилась за меня: Валентину. Она идеально подходила для этой роли. Всякий раз, когда в городе появляется официальный представитель ФИФА или лучший футболист, я прошу ее связаться с ним. Если это официальное лицо ФИФА, мы платим ей. Если это футболист, то мы позволим ей договориться о своем гонораре. Иногда она сама присматривает за VIP-персоной, но так же часто она нанимает кого-то другого, чтобы позаботиться о них. Я предполагаю, что это Валентина подарила Бекиму девушку. Я знаю, что он ей нравился, и обычно она сама присматривала за ним, но в этот раз она, должно быть, была занята, поэтому нашла для него кого-то другого. Я не знаю, кто это был. Но настоящее имя Валентины — Светлана Ярошинская, и родом она из Одессы, на Украине. Я думаю, она изначально была студенткой художественного факультета. У нее есть квартира где-то в Афинах; Я не знаю где. Я звонил ей по скайпу, когда хотел поговорить с ней. Ее скайп-адрес СветЯро99. Но в последнее время ее не было в сети. И она не ответила ни на один из моих звонков. Что необычно.

Официант вернулся с шампанским. Я записал адрес Skype и попросил Анну проверить его.

— Она… Светлана была единственной девушкой, с которой ты имел дело?

'Да.'

— Вы в этом уверены?

Я достал свой iPhone, нажал на приложение «Фотографии» и вызвал фотографии татуировки мертвой девушки, которые я сделал в больнице общего профиля Лайко.

«А как насчет этой татуировки? Я знаю, что это не совсем дракон Лисбет Саландер, но я думаю, что он все же весьма своеобразен. Нет?'

'Нет. Послушай, — нервно сказала она, — ты же не собираешься упоминать мое имя, не так ли? Полиция особо никого не волнует. Но я бы предпочел, чтобы мое имя не появлялось в газетах. Особенно те, что остались дома. Моя мама сейчас живет в Ливерпуле.

«Чиновники ФИФА соглашаются на бесплатный секс от высококлассных девушек по вызову?» Я покачал головой. 'Где там история? Я думаю, что большинство людей думают, что это происходит постоянно. Я перевел экран на следующую фотографию, изображение лица мертвой девушки. 'Ты видел ее? Это нехорошее сходство, но при данных обстоятельствах...

— Нет, я ее никогда не видела, — сказала Анна.

— Взгляните еще раз.

— Я ее не знаю. Что с ней вообще? Похоже, она спит.

— Разве я не говорил? Она мертва. Вот что с ней. Это девушка, которую нашли утонувшей в Марине Зеа. Тот, кто трахнул Бекима Девели.

У Анны отвисла челюсть, а глаза наполнились слезами.

Я выпил шампанского, встал и бросил полтинник на стол перед ней.

— Это для выпивки. Я снял еще двадцать. — И есть кое-что для твоего времени, Анна.

— Ты чертов ублюдок.

Я ухмыльнулся. — Мы еще сделаем из тебя настоящего футбольного болельщика, дорогая.


34

В тот вечер я не пошел обедать на «Леди Руслану» . Не было времени. Кроме того, я не был голоден и знал, что не буду хорошей компанией, не учитывая того, что я запланировал на вечер пятницы. Обсуждения с Виком и Филом о покупке Хёрста Даксенбергера вместо Бекима Девели пришлось отложить. Это был один из тех редких случаев, когда мертвые берут верх над живыми.

Как только я ушел от Анны Ловердос, я связался по скайпу с номером, который она мне дала, но ответа не получил; затем я позвонил нашему адвокату доктору Христодулу на ее мобильный и обнаружил, что она все еще была в офисе в девять часов.

— Работаете допоздна?

«Неудивительно, что объявления о наградах, которые мы разместили в Пирее, вызвали очень большой отклик», — сказала она. «Нам понадобится вся ночь, чтобы отделить настоящие зацепки от пожирателей времени».

Я сказал себе, что она, вероятно, привыкла к этому; в Греции трата времени кажется национальным времяпрепровождением. И я не жалел ее; Юристы любят работу, и не потому, что они любят работу как таковую , а потому, что чем больше они делают, тем больше платят их клиенты.

«Ненавижу увеличивать вашу нагрузку, — солгал я, — но я бы хотел, чтобы вы проверили имя и посмотрели, что оно выдает: настоящее имя — Светлана Ярошинская, рабочее имя — Валентина. Она высококлассный эскорт. Возможно, друг убитой девушки. Родился в Одессе. У меня есть номер Skype, номер мобильного телефона и адрес электронной почты. Посмотрите, что вы можете узнать о ней. Судимость. Налоговый номер. Размер бюстгальтера. Все.'

'Все в порядке. Я посмотрю что я могу сделать. Что-нибудь еще?'

«Пока нет, но следите за этим пространством».

Я не сказал доктору Христодулу, куда собираюсь идти. Спуск в преисподнюю всегда лучше держать в секрете. Я начал понимать, что нужно быть немного странником, чтобы раскрыть преступление; вы должны сначала сказать себе то, что вы хотели бы знать, а затем сделать то, что вы должны сделать, хотя все могут быть против этого. Не говоря уже о тех, с кем ты вел себя как гребаный ублюдок. Мне не следовало показывать фотографии мертвой девушки Анне Ловердос; это было грубо с моей стороны. Тем не менее, небольшая часть меня сказала, что это правильно, что она должна разделить часть вины, которую я чувствовал. Такие люди, как я, трахнули и убили девушку в морге больницы Лайко; но такая женщина, как Анна, помогла создать эту ситуацию.

Я принял душ, чтобы освежиться и проветрить голову, и надел старую футболку. Я схватил пригоршню наличных и пару миниатюр виски и спустился в подвал отеля. Мне было неловко оставлять Чарли в машине перед входом, но мне нужна была приманка, и я не думал, что мой полицейский эскорт снова потеряется так легко. Удивительно, как быстро копы учатся.

Пройдя через несколько грязных, влажных коридоров и безликих переходов, я вышел через безымянную дверь в задней части Большой Бретани на Вукурестиу, где вечерняя жара ударила меня, как большую теплую губку. Оттуда я прошел немного на запад, к стадиону, и поймал такси, которое повезло меня вокруг площади, затем на север, мимо осажденного здания греческого парламента, где смешанные туристы и демонстранты наблюдали за эвзонами — церемониальным отрядом греческой легкой пехоты. — смена караула у могилы неизвестного солдата.

Я постоянно думал о гробницах и их болезненном содержимом, но это не помешало улыбке расплыться по моему лицу, когда я наблюдал за освещенной церемонией с заднего сиденья такси. Смена караула в любой стране — всегда нелепая чепуха; в Греции она достигает нового уровня абсурда: своими туфлями с помпонами, белыми вечерними платьями, большими усами и красными шляпами с кисточками сами эвзоны напоминают клоунов из какого-то безвестного балканского цирка, но все это как ничто по сравнению с фарсовая муштра, по сравнению с которой несчастные солдаты, исполняющие эту заводную пантомиму, выглядят так, как будто они работают в Министерстве глупых прогулок.

Я прибыл на площадь Святого Томаса, недалеко от больницы общего профиля Лайко, незадолго до одиннадцати часов. Доктор Пиромаглу сказал, что она придет и осмотрит тело вместе со мной как можно ближе к полуночи, когда в больнице будет меньше людей, чтобы ее не обвинили в срыве забастовки.

«Я не буду проводить настоящее вскрытие», — объяснила она по телефону ранее в тот же день. — Но, насколько я понимаю, мне это может и не понадобиться. Наденьте старую рубашку и принесите чистую, чтобы надеть ее домой, потому что нас нельзя увидеть в халатах или белых халатах. Это выдаст игру».

Спирос, санитар в морге, которого я встретил ранее, позвонил домой Еве Пиромаглу и дал ей мой номер телефона. Казалось, что он тоже собирается быть там, хотя бы для того, чтобы быть начеку.

Под апельсиновыми деревьями рядом с греческой церковью с множеством крыш располагался ресторан под открытым небом, и именно там я договорился с ней встретиться. Она сидела одна, на столе лежала копия автобиографии сэра Алекса Фергюсона, чтобы ее можно было опознать. Очевидно, это была копия мистера Пиромаглу. Я, конечно, не мог себе представить, чтобы его жене это нравилось. Имейте в виду, я не могу представить, чтобы кому-то это действительно нравилось . Эта книга пыталась решить больше семейных проблем, чем последние пятнадцать минут « Крестного отца» , и вам не нужно быть Роем Кином или Стивеном Джеррардом, чтобы так относиться к ней. Читая книгу, я узнал, что Ферги всегда собирал документы и артефакты, связанные с убийством Кеннеди, и мне показалось немного странным, что у него даже была копия вскрытия Кеннеди. С другой стороны, я был едва разговорчив; встреча с доктором Пиромаглу в таком виде была более чем странной — как в старом фильме о Франкенштейне, — в котором мы с ней планировали вмешаться в труп молодой женщины ровно в полночь.

Доктору было за сорок, у нее была очень бледная кожа, миндалевидное лицо, длинные каштановые волосы и морщины на лбу. Она носила больничный пропуск на цепочке для бус на шее, очки в тяжелой оправе, черную рубашку-поло, джинсы и пару удобных туфель и выглядела так, словно была зачата и рождена в библиотеке. Мы пожали друг другу руки.

До прихода новой смены оставалось еще полчаса, поэтому мы заказали кофе.

— Я знаю, что вы уже видели мертвое тело, — сказала она. — Спирос сказал мне, что ты согласен с этим. Но смотреть на тело — это не то, что я намереваюсь делать. Мне, вероятно, понадобится ваша помощь, чтобы взять несколько мазков и, возможно, немного порезать ее. Так что, если вы чувствительны к виду крови, вам лучше сказать об этом сейчас. Я не хочу, чтобы ты потерял сознание, пока мы будем там.

— Со мной все будет в порядке, — храбро сказал я. «Когда вы играли в футбол вместе с Мартином Киоуном, вы привыкли к виду крови».

Это была шутка, но она не смеялась. Я размахивал двумя миниатюрными бутылочками виски, которые привез из отеля, и тут же выпил одну. «В любом случае, я привёз немного мужества из дома».

«Мы будем работать в довольно тесном пространстве», — сказала она. — Вы принесли чистую рубашку на всякий случай?

Я указал на полиэтиленовый пакет у моей ноги.

— Спасибо за помощь, доктор, — сказал я. 'И ее. Девушка в ящике, я имею в виду. Полиция, кажется, не торопится во всем.

— Они быстры только тогда, когда нужно разбить головы.

— Спирос рассказал мне о вашем сыне. Мне жаль. Он в порядке?

— Как и следовало ожидать. Но спасибо за вопрос.

Это никогда не звучит хорошо, поэтому я не стал спрашивать больше.

«Пожалуйста, поймите, что сегодня вечером ничего не будет записано», — настаивала она. — По крайней мере, не мной. Это ясно?

Я кивнул.

«Вы не сможете полагаться на то, что мы найдем в суде, потому что то, что мы делаем, незаконно. И еще, я помогаю вам, мистер Мэнсон, а не полиции. Это личное дело между вами и мной. Я полагаю, что если все в этой стране могут работать по книгам, то и я смогу».

— Конечно, я понимаю.

— У тебя есть что-нибудь для меня? она сказала.

Я передал гостиничный конверт с пятьюстами евро.

Она кивнула. «Если кто-то заговорит с вами, просто ответьте им по-английски, и тогда они точно будут знать, что вы не прерываете забастовку».

Я кивнул. — Что за забастовка?

— Деньги, — сказала она. — Их нет. По крайней мере, не для греческих общественных служб.

— Итак, я понимаю.

«Однако кажется, что футболистов здесь предостаточно. Даже здесь, в Афинах.

Я молча пил кофе; Никогда не стоит пытаться оправдать зарплаты в футболе перед кем-либо, особенно перед медиками. И это была хорошая работа, прежде чем я смог попробовать, мой iPhone зазвонил: Морис прислал мне по электронной почте ссылку на статью в Independent, в которой говорилось, что Виктор Сокольников планировал уволить меня в конце сезона. Меня это не беспокоило; никто никогда не читает Independent .

«Если бы это был просто выбор команды, меня бы сейчас здесь не было, не так ли?»

Ева Пиромаглу кивнула на мрачно улыбающееся лицо на обложке своей книги. «Конечно, я не мог представить, чтобы он превратился в полицейского, чтобы раскрыть преступление».

Она посмотрела на часы. — Пошли, — бодро сказала она. — Нам пора двигаться. Она взяла свой телефон и быстро написала Спиросу, чтобы сообщить ему, что мы уже в пути.


35

Внутри больницы общего профиля Лайко было темно, как в церкви, и почти так же тихо. В больнице была политика отключения большей части света на ночь, чтобы сэкономить деньги на электричестве.

— Это тоже в нашу пользу, — сказала она, ведя нас по полутемным коридорам. — Но ты должен быть осторожен, когда идешь. Вам бы не хотелось попасть в аварию в государственной греческой больнице.

Я улыбнулась; Мне начала нравиться Ева.

Спирос ждал нас за следующим углом. Он был не один. Под простыней на тележке перед ним лежало тело женщины, и не нужно было быть детективом, чтобы это выяснить; ее груди вздымались, как пара замков из песка на пляже.

— Сюда, — сказал он и, толкая тележку вперед, повел нас по еще одному полутемному коридору и через открытые двери большого и ярко освещенного лифта. Внутри он быстро повернул ключ, чтобы завести машину, а затем вышел наружу, оставив Еву и меня наедине с мертвым телом. Она нажала одну из кнопок, двери закрылись, и лифт тронулся. Почти сразу же она снова повернула ключ, и лифт резко остановился между этажами.

Когда она откинула простыню, прикрывавшую тело мертвой девушки, мне стало ясно, что она собирается осмотреть тело прямо здесь, в лифте.

— Жаль, — сказала она. 'Она была очень красивой.'

— Ты собираешься посмотреть на нее здесь? Я спросил.

'Да. Здесь мы можем быть уверены, что нас никто не побеспокоит. Спирос напишет мне, когда можно будет безопасно вернуть машину обратно.

«Почему у меня такое чувство, что вы делали это раньше?»

«В лифте? Нет, ты первый; и я надеюсь, что последний. Я не могу позволить, чтобы эта забастовка продолжалась намного дольше. Это может даже привести к насилию. К концу забастовки в Греции всегда становятся кровавыми. Вы, конечно, не хотели бы оказаться в центре этого.

— Теперь ты мне скажи.

В сумке между ног тела было все, что нужно Еве: скальпели, тампоны, ножницы, пакеты для вещественных доказательств, шовные иглы, антисептический гель для рук и латексные перчатки. Она поставила сумку на пол, а затем принялась тщательно осматривать тело девушки, словно выискивая на ее теле малейший изъян. Некоторое время я позволял ей работать молча, восхищаясь заботой и уважением, с которыми она обращалась с трупом.

— Я ищу синяки, — пробормотала она. — Следы от уколов, ссадины, порезы, царапины, что угодно. Еще через несколько минут она покачала головой. — Но на ней нет метки.

— На мой взгляд, она выглядит беременной, — сказал я услужливо.

«Нет, это не беременность». Ева хмыкнула. — Вы говорите, она утонула? В Марина Зеа?

— Так мне сказали копы.

— Тогда нам лучше убедиться. Обычно я бы просто вскрыл ее и посмотрел, что у нее в легких, но мы не можем этого сделать. В конце концов, это не вскрытие. Однако небольшая поверхностная стрижка будет допустима. Помоги мне перевернуть ее на живот, свесив голову с края тележки.

Мы перевернули ее, и Ева достала из сумки картонный поднос, который она подложила под нижнюю челюсть мертвой девушки.

'Что теперь?'

— Я хочу, чтобы ты перегнулся через ее тело всем своим весом. Но я полагаю, что должен сначала предупредить вас, что со всем этим газом, который накопился внутри нее, возможно, она может плохо себя вести. Но я ищу любую морскую воду, которая могла остаться в ее легких.

'О Конечно.'

Когда Ева была готова, я перегнулся через спину мертвой девушки, и сначала ничего не произошло.

— Сильнее, чувак. Ты не можешь навредить ей сейчас. Делайте это так, как будто вы спортивный физиотерапевт. Оторвите ноги от земли. Ну давай же. Позвольте ей это сделать.

Я сделал, как мне сказали, и через несколько секунд из нижней части тела трупа вырвался громкий и очень вонючий пердеж.

— Что случилось с молчаливым свидетелем? — сказал я, поворачивая лицо в противоположную сторону.

Наконец струйка жидкости выскользнула изо рта трупа в картонный лоток. Ева перенесла это в бутылку, которую положила в сумку.

— Хорошо, — сказала она. — А теперь давайте снова перевернем ее на спину.

Мы боролись с ней, а потом я отошел от троллейбуса, немного тяжело дыша. В кабине лифта становилось очень жарко и зловонно. Я уже был рад, что надел старую футболку.

'Что дальше?'

«Конечно, мы внимательно посмотрим на эти сиськи. Вы только посмотрите на них.

'Я сделал. Я. Трудно не смотреть на них, когда они такие. Я полагаю, они выглядели лучше, когда она гуляла. Может быть, немного более естественно.

'Это твое мнение.' Ева так аккуратно, как только могла, разложила свои инструменты у подножия тележки.

— Но они стоят по стойке смирно, не так ли? Думаю, гораздо больше, чем вчера.

«Когда кремний становится холодным, он немного затвердевает. Иногда он становится меньше».

'Я знаю это чувство.'

Ева взяла скальпель, а затем взялась за грудь мертвой девушки и водила ею из стороны в сторону, как бы прикидывая, где резать.

— По крайней мере, у этой все еще есть соски, — пробормотала она. — Я полагаю, это что-то.

— Да, я слышал об этом. Ганнибал Левентис, не так ли? Водитель автобуса-афинянин, убивший тех девушек?

— Вы хорошо информированы.

«Не полицией, я не».

«Поверьте мне, это совсем другая коробка с пирожными».

— Похоже, вы немного разбираетесь в этих делах.

'Я делаю. Это я их разделил.

— Ходили разговоры о том, что у Левентиса есть сообщник, не так ли?

'Да, было. И он сделал, я думаю. Но полиция решила, что Левентис действовал в одиночку. Потому что так сказал Левентис. И их устраивало, что они ему поверили.

'Я понимаю.'

— Хорошо, теперь внимание. Это то, за что вы заплатили. Видишь этот почти незаметный шрам здесь, под грудью? Вот куда вошел грудной имплантат; и именно здесь мы собираемся снова его вытащить.

'Мы? Почему?'

«У этого твоего телефона есть приложение для голосовых заметок?»

«У нее большие сиськи, но я не думаю, что из-за них она опустилась на дно пристани. К ее ногам был привязан большой груз». Я вытащил телефон из кармана и коснулся приложения.

— Если повезет, сиськи этой маленькой девочки скажут нам ее полное имя и адрес. Так что вам лучше начать запись.

Я немного вздрогнул, когда Ева глубоко надрезала плоть вдоль шрама под грудью, а затем вытащила свой имплантат.

— Разве это не считается вторжением? Я спросил.

«Это может звучать как щепетильность для вас, но нет, это не так, потому что мы входим и выходим через существующий шрам. Все будет выглядеть так, как было раньше. Более или менее.'

Вытерев имплантат куском бумажного полотенца, она перевернула его, как медузу, и на мгновение пощупала.

«Оно уже более мягкое и податливое только от тепла моей руки. И это как раз то, на что я надеялся. На задней поверхности имплантата вы увидите оттиск, который содержит название производителя, стиль и размер, а также серийный номер. Когда устройство было размещено, копия этого серийного номера и другие данные были отправлены обратно производителю, чтобы его можно было отслеживать для обеспечения качества и исследовательских целей. Этот конкретный имплантат был сделан Mentor. Все, что мне нужно сделать, это позвонить Ментору утром, и они скажут мне все, что мне нужно знать. Она прочитала серийный номер и размер устройства в микрофон моего iPhone. 'Вот и все. Если нам не очень повезет, мы сможем опознать эту девушку менее чем за двадцать четыре часа.

Ева заменила имплантант и снова быстро зашила грудь мертвой девушки.

— Господи, это так просто?

«Ммм-хм. После того, как Спирос рассказал мне о ее сиськах, у меня возникла идея, что мы могли бы сделать это. В наши дни имплантированные устройства являются таким же хорошим средством идентификации, как микрочип у кошки или собаки».

«Блестящий».

Закончив наложение швов, Ева покрыла швы слоем масла для тела, а затем — тональным кремом. К тому времени, когда она закончила, швы были более или менее невидимы.

— Впечатляет, — сказал я.

Ева взяла образец крови из руки девушки с помощью шприца.

— Мне еще нужна голосовая заметка?

— Нет, ты можешь выключить эту штуку. Но мы еще не закончили, мистер Мэнсон. Дома я возьму у нее анализ крови, чтобы определить, какие наркотики и алкоголь были в ее организме в момент смерти».

'Верно.' Я положил телефон обратно в карман.

«Мне также нужно будет взять мазки из ее влагалища, рта и ануса. Если есть кто-то, что не соответствует ее собственной группе крови, это даст нам полезный способ определить, с кем она занималась сексом. И, возможно, ее убийца. Если убийца был. Я должен сказать, что нет никаких доказательств того, что эта девушка сильно боролась. Я видел и более насильственные смерти в кроватках.

— Возможно, она все-таки была под действием наркотиков.

— Если мы найдем что-нибудь на мазках, это позволит нам исключить игроков из вашей команды. Конечно, для этого нам нужно взять и у них образцы. Включая тебя, конечно.

'Конечно.'

— Думаю, чем раньше мы вас устраним, тем лучше, мистер Мэнсон.

Я помог ей упаковать тампоны; она также взяла прядь волос на голове девушки и несколько прядей ее лобковых волос.

По словам Евы Пиромаглу, наша вскрытие прошло успешно.

'Что происходит сейчас?' Я спросил.

«Теперь мы надеемся, что лифт запустится, когда мы повернём ключ. Я бы не хотел торчать здесь всю ночь.

Точно по сигналу труп снова пукнул.

'Я понимаю что ты имеешь ввиду.'

Ева уже собиралась накрыться простыней, когда я остановил ее.

— Подожди, — сказал я, глядя на лицо мертвой девушки. «Полицейский набросок совсем на нее не похож; и фотография, которую я сделал раньше, выглядит неправильно. Ее глаза закрыты. Никто не похож на себя на картинке с закрытыми глазами. Как вы думаете, вы могли бы открыть их?

— Я могу лучше, — сказала Ева.

Она снова достала свою косметичку и всего за несколько минут с помощью небольшого количества тонального крема, теней для век, туши для ресниц, румян и помады превратила мертвую девушку в настоящего человека; она даже брызнула в открытые глаза немного Optrex Actimist, чтобы вернуть им немного яркости.

«Фантастика», — сказал я и сделал несколько снимков на свой iPhone.

'Нет.' Ева покачала головой. «Я думаю, что я была слишком деспотичной с румянами. Я сделал ее похожей... на шлюху.

— Нет, она не так уж плоха. Совсем неплохо. Я посмотрел на фотографию, сделанную на свой iPhone, и нахмурился. — Странно, но теперь, когда вы ее немного напугали, она выглядит в точности как моя бывшая жена.


36

Читая спортивные страницы на своем iPad и смотря Football Focus на BBC World, я чувствовал себя как рыба в воде. Я бы все отдал, чтобы вернуться в Лондон и готовиться к нашей важной игре с «Челси». Мне всегда нравилось ходить на «Стэмфорд Бридж», особенно в августе. «Челси» всегда чувствует себя особенным летом. Наверное, поэтому я там живу.

Обыграли бы мы «синих»? В начале сезона, когда вся ваша команда в форме, все возможно; по той же причине вы должны следить за новыми командами, такими как «Лестер Сити». Только по мере того, как сезон подходит к концу, обыгрывать лучшие команды становится все труднее. Если, как у «синих», у вас есть команда, состоящая из двадцати пяти международных игроков, то само собой разумеется, что вы будете бороться за место в четверке лучших по итогам сезона. Также само собой разумеется, что если у вас есть такая команда, и вы не входите в четверку лучших, вас уволят.

Это было очень рано для увольнения менеджера, но, согласно газетам, именно это случилось с моим старым приятелем. Ник Брумхаус был менеджером «Лидс Юнайтед» всего два месяца, и после неудачного начала сезона, когда они проиграли 6–0 вновь получившим повышение «Волкам», а затем 5–0 «Хаддерсфилду», новый председатель и владелец клуба заявил, что у него нет доверие к руководителю. Матч против «Хаддерсфилда» был одним из тех дерби, в которых любой менеджер «Лидса» просто обязан выиграть. Я предполагаю, что он просто искал предлог, чтобы избавиться от человека предыдущего владельца. У меня, конечно, были свои проблемы, но это не помешало мне отправить сообщение с выражением сочувствия бедному старому Брумхаусу.

Конечно, любой менеджер всегда ожидает, что его уволят, как грабитель, вероятно, ожидает, что его поймают и отправят в тюрьму. В вашей душе заложено, что мешок — это профессиональный риск; вероятно, это одна из причин, по которой некоторым из нас так много платят. Но деньги никогда не являются достаточной компенсацией за то, что вашу команду забрали у вас в любой момент. Со мной еще не случалось, но я не сомневаюсь, что придет и моя очередь. Иногда футбольный менеджмент — это просто вращающиеся двери. Шестилетний контракт, подобный моему, заставил бы некоторых менеджеров чувствовать себя в безопасности. Не я. Такой богатый парень, как Виктор Сокольников, вряд ли заметил бы, что заплатил пять миллионов фунтов, чтобы избавиться от меня. Для такого человека, как Вик, я не такой дешевый, как чипсы, но я довольно близок к этому.

Я все еще размышлял о своей одноразовости, когда из моей квартиры в Челси позвонила Луиза. Мы продолжили один из наших наиболее типичных игривых разговоров, как это делают два человека, когда они думают, что могут быть влюблены, но не хотят признаваться в этом до того, как это сделает другой.

— Я скучаю по тебе, — жалобно сказала она.

— Я тоже по тебе скучаю, — сказал я.

«Я лежу в твоей большой кровати, голый, со всеми газетами, и мечтаю, чтобы ты был здесь».

«Пока это просто газеты, с которыми ты лежишь в постели, тогда все в порядке».

— Я просто хочу, чтобы ты точно знал, чего здесь не хватает, Скотт.

— Поверь мне, я знаю. Во-первых, это игра против «Челси». Не говоря уже о больших бонусах, если бы мы победили ублюдков. Что мы могли бы сделать. Даже без Бекима.

'Это не то, что я имел ввиду.'

— Я знаю, что ты имел в виду, дорогой. Но раз уж ты дразнил меня, я подумал, что поддразню тебя в ответ. Я смеялся. «Вот почему был изобретен футбол: чтобы женщины поверили, что мы не думаем о сексе все время».

'Это работает?'

'Конечно. Ровно на сорок пять минут. До перерыва, когда мы снова сможем думать о сексе, всего на пятнадцать минут.

— Ты никогда не думаешь обо мне во время матча? Ни разу?'

— Может быть, раз или два.

'Действительно?'

— Но это только до тех пор, пока твоя команда не забьет. Ставлю три мимо Ман Ю, когда Ферги на трибунах с лицом, как отшлепанная задница. Это лучше, чем секс в книге любого менеджера.

— Этого нет в вашей книге.

— Ты читал?

— На вашей книжной полке десять экземпляров. Я едва мог избежать этого.

— Но вы читали только одну, верно?

'Забавный. Я прочитал его, думая, что это может дать мне представление о вас.

— Из моей книги вы точно ничего подобного не получите.

— Думаешь, нет?

«Вы хотите проникнуть в суть моего образа мыслей? Читайте программу игрового дня».

— Я могу сказать, что ты написал это, Скотт. Книга, я имею в виду. Немного фразеологии...

«Конечно, я написал это. Кто я по-твоему? Уэйн Руни?'

«Это рассказало мне многое, чего я не знал».

— Так сказал Уэйн.

— Мне сказали, что у тебя есть привычка попадать в передряги. Что, может быть, мне стоит полететь в Афины. Что ты нуждался во мне, чтобы уберечь тебя от неприятностей.

— Это было в книге?

— Чтобы составить вам компанию в королевской свите.

— Я бы тоже этого хотел. Итак, посмотрим, сможете ли вы успеть на рейс. Почему нет? Я начну наливать ванну. Он большой.

— Хорошо, я буду. Я не буду сковывать твой стиль? Должно быть, много греческих девушек жаждут лечь с тобой в постель.

— После завтрака.

— Ты можешь, ты знаешь. Я не против.

'Я знаю.'

Я громко фыркнул и сменил тему. — Я говорил с вашим другом Уэйкманом.

'Как это было?'

«Он был немного оскорбителен. Для начала, я думаю, он считает, что все африканцы мошенники. Их много, конечно. Но никто не любит, когда ему об этом напоминают. Не так давно я сам был из Африки.

'Извини.'

— Не твоя вина, детка.

— Ну, я говорил с Сарой Гилл.

'ВОЗ?'

— Женщина из Литтл-Тью в Оксфордшире? Тот, на кого напал Танос Левентис. Убийцу греческие газеты окрестили Ганнибалом. Я пришлю тебе ее мобильный и ее номер Skype».

— Она хочет поговорить со мной? О том, что с ней случилось?

— Да, она поговорит с тобой. Она расскажет кому угодно о том, что произошло. До сих пор ее проблемой было заставить людей слушать».

— Я послушаю ее. Я хороший слушатель.

Луиза рассмеялась. — Ты думаешь, что да. Но это не так. Тебе платят за болтовню, Скотт. Говорить в нужное время и говорить правильные вещи. Это означает, что вы склонны говорить только то, что вы хотите, чтобы другие думали, что вы думаете, что, конечно, не всегда так. У вас есть неплохой навык: искусство рассуждать рассудительно.

— Это то, что ты думаешь обо мне?

— Ты не хочешь знать, что я на самом деле думаю о тебе, дорогая.

'Конечно, я делаю. Вот почему я ложусь спать с тобой, мой милый. Чтобы я мог слушать, что ты бормочешь обо мне во сне.

— Я думаю, ты на самом деле довольно одинокий человек. Как и многие футбольные менеджеры. Это ты против мира. Вы против следующей команды. Ты против толпы. Ты против парня в другой землянке. Ты против своего отца. Вы против газет. Вы против столичной полиции. А теперь вы против греческой полиции. Ты тот, кому нужно что-то доказать, Скотт. Потому что ты выживший. Потому что тебя везут. Вот почему ты снова стал детективом. Потому что нельзя оставлять вещи в покое. Потому что ты хочешь быть прав.

— А я-то думал, что это потому, что я хочу помочь очистить имя Бекима Девели и вернуть своих ребят домой в Лондон.

— Ты думаешь, поэтому ты это делаешь, я знаю. Но это неправда. Вы делаете это, потому что, как и большинство мужчин, глубоко внутри того раздутого эго, которое вы называете своим сердцем, вы верите, что вы просто прирожденный детектив. Это просто еще одно соревнование для вас.

Я ухмыльнулся. Луиза меня правильно трахнула. Это была одна из причин, почему я так любил ее. 'Может быть.'

— Но у меня есть новости для тебя, любовь моя: ничто в этом мире не решается так, как ты думаешь. К вашему удовлетворению, я имею в виду. Ничто в этой работе никогда не заканчивается так, как должно. Чем раньше ты это узнаешь, тем лучше.


37

Чарли отвез меня в отель Astir Palace в Вульягмени. Я не возражал против того, что копы на этот раз преследовали нас. Я не собирался делать ничего, о чем я бы предпочел, чтобы они не знали.

Как и договорились с Коджо Иронси накануне вечером, Прометей стоял у входной двери отеля. Он был одет в синюю джинсовую рубашку, джинсы, которые выглядели так, будто в него попала шрапнель, розовые кроссовки S Dot, солнцезащитные очки Alexander McQueen и больше золотых цепочек, чем у мэра Хаттон-Гарден. Он выхватил из своих инкрустированных бриллиантами ушей красные ритмы Dr Dre и подошел к окну машины в тумане одеколона и дурном настроении. Если у меня возникали какие-либо сомнения относительно того, с чем я потенциально имею дело, слово DOPE было любезно напечатано белым на передней части бейсболки парня.

Я сказал ему положить сумку на заднее сиденье Range Rover и садиться.

— Как тренировка сегодня утром?

Он пожал плечами. 'Все в порядке.'

Мы поехали к пристани Астир. Я договорился одолжить яхту Вика на пару часов, чтобы отвезти нас двоих в Саронический залив — клочок синего моря на краю мира, прежде чем он волшебным образом превратился в место, где герои сражался с богами и чудовищами; где Аристотель мог попытаться преподать Александру важный жизненный урок; где не было телефонных сигналов и нас невозможно было прервать.

Лодка представляла собой тридцатитрехфутовый регулятор с центральной консолью и парой подвесных моторов с максимальной скоростью около пятидесяти двух узлов. Прошло много времени с тех пор, как я водил лодку, поэтому я некоторое время прижимался к береговой линии, прочувствовав условия и лодку, прежде чем набрать скорость и отправиться на северо-запад в море. По пути мы увидели «Леди Руслану» , которая стояла у берега, как некий бронированный Арго. Я мог только различить членов экипажа; На фоне темно-синего корпуса их оранжевые шорты и рубашки-поло делали их похожими на фигуры, нарисованные на поверхности большой греческой вазы.

— Мы идем на яхту господина Сокольникова? — спросил Прометей.

— Не сегодня, — сказал я.

'Жалость. Я слышал, что это довольно круто. Я хотел бы увидеть это как-нибудь.

— Осмелюсь сказать, что вы это сделаете. Но в данном случае мы идем на краткий урок истории.

— Я никогда не был хорош в истории, — признался Прометей.

— Не столько история важна, сколько урок, — сказал я.

Примерно через пятнадцать километров море начало сужаться между двумя точками суши, и я перешел на ползучее движение, прежде чем поставить двигатель на нейтраль. Я не бросил якорь. Это не будет долгим уроком. Кроме того, мне нужно было маневрировать.

— Мы здесь, — сказал я.

«Где здесь?»

«Здесь будет проходить урок».

Прометей кивнул и, по-прежнему держа телефон в руке, перегнулся через борт лодки, уставившись в голубовато-голубые глубины, словно ожидая самого Посейдона или, возможно, морского чудовища. Была довольно большая зыбь, и ни один из нас не удивился бы, если бы в воде появилось что-то большое. Возможно, тунец или даже акула.

— Послушайте, босс, — сказал он, все еще глядя в воду, как будто не осмеливался встретиться со мной взглядом. «Я сожалею о том, что случилось, что я сделал с Бекимом. Это было неправильно, и я очень сожалею об этом. Я навел сглаз на этого человека, и из-за этого у меня все внутри перепуталось, понимаете? Я только хотел немного напугать его, и это правда Божья. Если бы я знал, что это действительно может сработать, я бы никогда этого не сделал, вы должны мне поверить. Я не могу спать и не могу есть, потому что думаю об этом. Если бы я мог повернуть время вспять, я бы это сделал, да? Я бы отдал что угодно. Вообще ничего. Честный.'

— Это все чушь, — сказал я. «Нет такой вещи, как сглаз. Ты вел себя как придурок, вот и все.

«Серьезно, я не думаю, что когда-нибудь снова буду чувствовать себя хорошо, босс».

«Ну, тогда ты мне не годишься», — сказал я и, поставив ботинок ему на зад, сбросил нигерийца за борт.

Прометей с громким всплеском ударился о воду и исчез.

Как только он оказался в воде, я сел за штурвал и отодвинул от него лодку — всего на несколько метров, чтобы она была вне досягаемости и можно было усвоить урок, как следует.

— Какого хрена? — сказал он, вынырнув, сердито колотя воду руками. «Какого хрена ты это делаешь? Я потерял солнцезащитные очки. И мой чертов телефон. И моя шляпа.

— Шляпа мне не понравилась, — признался я. — Если честно, без него лучше. И телефон здесь не понадобится. В любом случае сигнала нет.

Он начал плыть к лодке; Я отодвинул его от него.

'Привет! Что ты делаешь, чувак? Какая большая идея? Это не смешно. Этот телефон был Vertu Signature с динамиками Bang and Olufsen, собственным консьержем и всем остальным. Это стоило мне почти семь штук.

'Для телефона? Они видели, как ты подходишь, сынок.

«Да пошел ты, чувак». Он поплыл к лодке во второй раз, и я снова двинул ее.

— Оставайся, черт возьми, на месте, — сказал я. — Или я оставлю тебя здесь. Я серьезно.'

«Ты сумасшедший негр», — сказал он, но теперь он просто топтался на месте; и он держал в пальцах одно из многих распятий на шее, как будто собирался помолиться.

'Ты так думаешь? Плохие новости для вас, если я. Видишь ли, я негр в лодке. А ты негр в воде. Если быть совсем точным, вы находитесь в Саламинском проливе. На западе, за вами, остров Саламин. А на востоке, позади меня, материковая Греция и порт Пирей. Вы, вероятно, могли бы доплыть до любого из них, если вам повезет. Я не знаю, какие здесь течения, но вы можете это сделать, в зависимости от того, какой вы пловец. Однако я должен сказать вам, что вопреки тому, во что верит большинство людей, в Средиземном море водятся акулы, в том числе такие крупные хищники, как большая белая, бычья и тигровая акулы. В любом случае ты в отчаянном положении, ублюдок. И это не шутка, а простая констатация факта.

— Ладно, я понимаю, что ты злишься на меня. Но я сказал, что сожалею о Бекиме. Что еще я могу сделать, чтобы доказать это?

— Вы можете выслушать то, что я хочу сказать, но у вас нет выбора.

— Ладно, я, блядь, слушаю.

«Черт, я знаю, что я». Я поднял ухо на ветер. «Возможно, я слышу что-то здесь, в море. Видите ли, это место большого морского сражения. Битва при Саламине. Некоторые историки утверждают, что это одно из самых значительных сражений в истории человечества. Трудно поверить, не так ли? Этот кусок глубокого синего моря, покрытый кровью, смолой и маслом. Мужчины кричат в агонии. Но это произошло в 480 г. до н.э., примерно в то же время, что и битва при Фермопилах, и это местная история, о которой вы знаете. Судя по вашей странице в Facebook, «300 спартанцев» — ваш любимый фильм».

На нигерийца обрушилась большая волна, и он на секунду исчез. Когда он снова подошел, в его глазах был страх.

— Эй, в следующий раз, когда опустишь голову под воду, скажи мне, что ты слышишь. Может быть, это будут голоса всех тех людей, что встретили свой конец в этих водах — утонувших, заколотых копьем, застреленных стрелой, сожженных греческим огнем. Тысячи и тысячи мужчин, которые никогда больше не видели своих семей, чьи кости лежат на морском дне в сотне метров под вашими ногами.

Я нажал на газ и повел лодку по кругу вокруг головы нигерийца; в воде он казался очень маленьким, как плавающий кокос.

'Сейчас, когда. Ксеркс, персидский царь — вы, наверное, знаете о нем, — он приплыл сюда с самым большим флотом, который когда-либо выходил в море, торопясь, как обычно. Было сказано, что двенадцать сотен кораблей против примерно трехсот семидесяти греческих, называемых триерами. И здесь произошло почти то же самое, что и в Фермопилах. Было слишком много персидских кораблей, пытавшихся пройти через эти узкие проливы, и, как и мы прошлой ночью против Олимпиакоса, они потеряли строй. Но Фемистокл, греческий полководец, позаботился о том, чтобы греки сохранили свое. Не говоря уже об их дисциплине.

«На борту каждого греческого корабля находились гоплиты, бронированная пехота, сражавшаяся в рукопашном бою. Эти люди несли меч и копье и, что, пожалуй, самое главное, щит на левой руке, которым они защищали не только себя, но и солдата слева от них. Другими словами, один человек полагался на другого в своей защите. Итак, как корабли сохраняли свой строй, так и гоплиты сохраняли свой. Не все греки были друзьями. На самом деле, насколько я понимаю, спартанцы и афиняне были давними соперниками и, вероятно, ненавидели друг друга. Но против персов они объединились, и, несмотря на подавляющее превосходство, греки победили.

«Вот вам урок. Вы присматриваете за парнем слева, потому что парень справа делает то же самое для вас. Греки были народом суеверным, но когда перс попытался воткнуть им в шею чертово копье, они не особо поверили своим богам. В бою именно парень справа от тебя должен был присматривать за твоей задницей, и никакие талисманы и гребаные молитвы мира не изменят этого факта. Это командная работа, сынок. Это то, во что вы можете верить. Будь то война или футбол, это практически одно и то же. Вы высматриваете следующего парня; Таким образом, когда игра закончится, вы сможете посмотреть своим товарищам в глаза и понять, что сделали все, что могли. Иначе твоя команда дерьма не стоит.

Я заглушил двигатель и сел возле кормы.

— Что подводит нас к последней части урока: к тебе, Прометей. Теперь я думаю, что вы, вероятно, могли бы молиться Богу, чтобы вытащить свою задницу из моря, и, черт его знает, может быть, корабль придет и спасет вас. Или вы могли бы довериться своему ближнему, а именно мне. Так что же должно быть?

Я перегнулся через борт и протянул руку. — Я или Бог?

Прометей усмехнулся и взял меня за руку.

Через несколько минут он уже лежал на палубе «Регулятора», глядя на солнце и смеясь.

— Что смешного? Я спросил.

'Я думал. Думаю, это самый интересный урок истории, который у меня когда-либо был. Может быть, если бы у меня в школе был такой учитель, как ты, я бы сдал несколько экзаменов вместо того, чтобы взламывать украденные смартфоны.

Я покачал головой. — Не беспокойся об этом, сынок. Если бы ты когда-нибудь сдал экзамен в школе, ты бы не был тем, кем являешься сейчас: одним из самых талантливых от природы центрфорвардов, которых я когда-либо видел. Серьезно. Ты восходящая звезда.

Он сел, все еще улыбаясь. Я должен был передать это ему; он был добродушным ребенком.

— Вы действительно так думаете, босс?

— Я знаю. Все, что вам нужно сделать, это научиться играть за команду. Нет предела тому, что вы можете делать на футбольном поле, если вы не возражаете против того, кому достанутся заслуги».

Он кивнул.

— Кроме того, ты сдал лучший экзамен, мой друг. Вы играете в Премьер-лигу за одну из лучших команд страны. Ты обращаешь внимание на то, что я тебе говорю, и ты пойдешь до конца, сынок. Если это то что ты хочешь.'

Прометей протянул руку. Я взял его снова. И на этот раз в его глазах были слезы. — Это все, чего я когда-либо хотел. Он снова ухмыльнулся. — Это и новый телефон.

— Я куплю тебе один.

— Нет, все в порядке. У меня есть пара дешевых горелок в моем гостиничном номере. На всякий случай.'


38

'Где ты был?' — спросила Ева Пиромаглу. — Я звонил тебе последний час.

Я вернулся в «Астир Палас», вернулся в свое бунгало, и мне оставалось убить час, прежде чем я поеду на командном автобусе, чтобы посмотреть игру «Панатинаикоса», отвечать на электронные письма и изучать содержимое сумки Louis Vuitton Keepall Бекима Девели. Не знаю, почему меня должно было шокировать, что Беким носил нижнее белье Frigo No. 1, но я это сделал; На самом деле, я прекрасно знаю, почему меня это шокировало: Frigo No. 1 стоят сто фунтов за пару.

— Я был на лодке, — сказал я.

«Я провел все утро в лаборатории над этим, когда должен был присматривать за своим сыном».

я не ответил; Я привык к тому, что греки жалуются на то или иное. Если вы позволите им, они будут жаловаться даже на римлян и на то, как они украли все из Греции — а это было две тысячи лет назад.

— Что у вас есть для меня, доктор?

— Вы упомянули бонус, мистер Мэнсон?

Я смеялся. «Ты должен играть в футбол».

— Как я уже говорил, у меня есть сын, которому нужны дорогие лекарства.

— На самом деле, ты мне этого не говорил, но какого черта. Я сказал еще пятьсот, если вы что-нибудь найдете. Ты что-то нашел?

'Да.'

— Я пришлю деньги с курьером. Этим утром. Все в порядке?'

Я начал понимать, какие проблемы могут возникнуть, если ты живешь в Греции. У всего в стране был штрих-код, и единственным неожиданным предметом в зоне упаковки было что-то бесполезное.

— Это было бы вполне удовлетворительно, — бодро сказала она. — Итак; У меня есть имя для тебя. Наталья Матвиенко, 26 лет, размер бюстгальтера 32АА. Имплантаты ей поставили в клинике в Салониках около двух лет назад. Она заплатила наличными. Ева вздохнула. — Около пяти тысяч евро.

— Вы нашли адрес? Я сказал.

'Да. Это в Пирее, в многоквартирном доме на Димитракопулу. Это менее чем в километре от того места, где ее тело было найдено в Марина-Зеа. В ее легких была морская вода, как при утоплении, а также немного дизельного топлива. Опять же, это согласуется с тем, где она была найдена. Я нашел следы смазки в ее анусе — но не спермы — и кокаин в ее крови. Если бы у нее во рту или во влагалище были следы спермы, морская вода почти наверняка уничтожила бы их; соленая вода имеет радикальный рН и является высокоэффективным антибиотиком. Я также нашел следы адреналина. Я предполагаю — и это только предположение — что она, вероятно, была на антидепрессантах. Таких девушек много. Хотя почему я не знаю; им следует попробовать работать в греческой больнице».

'Что-нибудь еще?'

'О ней? Нет, это все, я боюсь. Я отправляю вам все это по электронной почте прямо сейчас. Мой адрес указан в этом письме, поэтому, пожалуйста, помните, что я сказал. Я не хочу, чтобы копы увидели мои находки.

— Если бы ты только знала, как сильно я не люблю полицию, ты бы не беспокоилась об этом, дорогая.

Я взглянул на свой Mac, когда в папке «Входящие» появилось электронное письмо с греческим суффиксом.

Через мгновение я услышал стук в дверь моего бунгало.

'Я должен идти. Большое спасибо, док. Я немедленно отправлю ваши деньги. Но позвони мне, если подумаешь, что еще может помочь.

Я отключил звонок и открыл дверь, наполовину ожидая горничную, но вместо этого это был Саймон Пейдж с отчетом о тренировках и списком возможных травм. Его глаза были такими же яркими, как мрамор на загорелом лице.

«Есть небольшая вероятность того, что Айртон Тейлор снова будет в форме к среде. Я чертовски надеюсь на это, потому что нигерийский парень, Прометей, кажется, просто не заинтересован в том, чтобы играть в футбол прямо сейчас. Я пытался засунуть ему ракету в задницу, но он смотрит на меня с такой тупой наглостью, что мне хочется дать ему в рот. По крайней мере, я думаю, что это тупая наглость. У меня ужасное ощущение, что он просто тупой. Серьезно, я видел, как этим утром он пытался натянуть свои чертовы джинсы, и ему удалось запутаться во всех этих чертовых цепях на ремне, и он рухнул на задницу, как настоящий спаз. Если ему трудно надеть бочонки, как он поймет разницу между 4-4-2 и 4-3-3? Он подумает, что им обоим по десять, и так и останется.

— Не беспокойтесь о нем, — сказал я. «У нас был очень конструктивный разговор обо всем, он и я. Я говорил, а он слушал. Я могу ошибаться, Саймон, — а я иногда ошибаюсь, — но я думаю, что теперь с этим парнем все будет хорошо. По крайней мере, когда он узнает, в какой гребаный карман я сунул его чушь. В любом случае, он не такой тупой, как ты думаешь. Я думаю, что он может быть довольно умным.

— Будем надеяться, что вы правы, — сказал крупный йоркширец.

Мой телефон снова зазвонил. Я не узнала номер, но все равно ответила. Оглядываясь назад, я бы хотел, чтобы я этого не делал; Саймон слышал каждое слово.

— Мистер Мэнсон?

'Да.'

— Это Франсиско Кармона. Из Ориентафьюте.

Orientafute — или Representação Sports e Agência de Orientação — была крупнейшей компанией по агентскому обслуживанию футболистов и футбольных менеджеров в Европе; и Франсиско Кармона был его ненасытным бразильским основателем. Он заключил сделки со всеми крупными клубами и, по слухам, получил двенадцать миллионов евро за летний переход Жетулио в «Реал Мадрид» за 125 миллионов евро — самый большой гонорар, когда-либо полученный футбольным агентом.

«Мне было очень жаль слышать о Бекиме Девели. Он был отличным игроком. Хороший человек.'

'Да, он был.'

«Послушай, я собираюсь быть в Афинах в понедельник, и если ты все еще там, я хотел бы узнать, можем ли мы встретиться и поговорить».

«Мистер Кармона. Я не знаю, как вы получили этот номер, но я не заинтересован в том, чтобы говорить с вами сейчас или когда-либо в будущем. У меня уже есть агент, спасибо.

'Без проблем. Но если вы передумаете, я остановлюсь в отеле «Астир Палас». Я закончил разговор и покачал головой.

«Чертов Фрэнк Кармона. Бьюсь об заклад, он здесь, чтобы попытаться переманить некоторых из наших парней.

«Да, игроки больше всего любят, когда им говорят, сколько они могут заработать в другом клубе».

Я мог сказать, что Саймон думал, что это может касаться и футбольных менеджеров, но на этот раз он был слишком дипломатичен, чтобы сказать это.

— Мы ничего не можем с этим поделать, — сказал я. «Трансферное окно не закроется еще неделю».

— Вы говорили с Виком о замене Бекима?

'Еще нет.'

— Боже, мне надоело здесь находиться, — сказал Саймон. «Никогда не думал, что скажу это, но я хотел бы, чтобы мы вернулись в Лондон».

«Я работаю над этим».

— При всём уважении к вам, босс, это не внушает мне ни хрена оптимизма. Одно дело найти убийцу Зарко дома, но это Греция. Здесь все делают по-другому.

— Так же часто они их вообще не делают, Саймон. Вот в чем суть того, чем я занимался последние несколько дней. Или, может быть, вы думали, что я просто осматриваю достопримечательности. Осмотр Акрополя и Парфенона. Возможно, организовать тайную встречу с Франсиско Кармоной.

— Не мое гребаное дело, чем вы занимаетесь в свободное время, босс.

— Нет. Действительно. Я никогда раньше не разговаривал с этим дерьмовым ястребом.

'Я верю тебе. Слушай, босс. Я должен тебе кое-что сказать. Прошлой ночью я болтал в отеле с одним англичанином, у которого есть приятель, ведущий местную радиопередачу. Товарищ по имени Джордж Хаджидакис. Я думаю, что это греческий эквивалент TalkSport. Во всяком случае, этот парень — его зовут Кевин — он сказал мне, что Хаджидакис сказал, что «Олимпиакос» не будет рисковать в следующую среду. Он считает, что они уже купили рефери. Он ирландец.

— Послушай, Саймон, греки всегда фолят. Единственное, в чем они могут согласиться, так это в том, что чужой клуб — сборище мошенников».

— Да, но этот тип сказал мне, что Джордж Хаджидакис собирался упомянуть о сгорбленном ирландском рефери в шоу, пока его не вышибут из него дерьмо два тяжеловеса с кастетом. Он сейчас в больнице.

«Сказать это и знать это — две вещи. Но доказать это к удовлетворению УЕФА — совсем другое. Господи, эти ублюдки оштрафовали Жозе Моуринью более чем на пятьдесят тысяч евро, когда он был в «Мадриде», только за то, что он предположил, что у вас нет шансов на честный матч с «Барселоной». Так что извини, если я буду держать свой гребаный рот на замке, Саймон. Если ваш друг прав и он купил рефери, тогда нам просто придется поиграть с этим, как с собачьим дерьмом в воротах». Я покачал головой. 'Забудь это. Мне это сейчас не нужно.

«Ты крутой ублюдок, Скотт Мэнсон, и это правильно. Я говорю вам, что судья, вероятно, был куплен, и вы просто отмахиваетесь от него, как от дешевого плаща. Так ты говоришь, что мы просто игнорируем это, или что?

— Серьезно, Саймон, у нас в Греции и без того достаточно горя. Если вы забыли, нам нельзя покидать страну. Команда фактически находится под открытым арестом, один из наших подозревается в причастности к убийству девушки.

«Тарт. Верно.'

«Теперь держи это при себе, но мне удалось узнать ее имя. Сейчас я позвоню этому адвокату и скажу ей.

'Я понимаю. Хочешь, чтобы я ушел?

'Нет. Я бы предпочел, чтобы ты этого не делал. Если со мной что-то случится, лучше, чтобы кто-то еще знал ее имя. Кто-нибудь из англичан.

'Что ты имеешь в виду?'

«Только то, что я действительно не знаю, что, черт возьми, я делаю, или во что, черт возьми, я ввязываюсь. Возможно, это более опасно, чем я думал.

Я позвонил доктору Христодулу по громкой связи, чтобы Саймон мог слышать наш разговор, и назвал ей имя девушки; но я не сказал ей, что у меня на уме делать дальше.

— Как ты это узнал? она спросила.

'Неважно.'

«Вы знаете, что утаивание информации при расследовании убийства является преступлением», — сказала она. — Даже в Греции. По праву я должен сообщить старшему инспектору Варуксису. Меня могут лишить адвокатского статуса».

— Просто подожди немного, — сказал я ей. — По крайней мере, пока у меня не будет возможности проверить это.

'Все в порядке. Но только до понедельника, верно?

'Конечно. Как дела с вашими собственными запросами? Вам удалось что-нибудь разузнать о Светлане Ярошинской?

'Еще нет. Как вы сказали, это выходные. Большинство греков не работают по субботам.

Я был почти готов спросить ее, в какой именно день они работают, но подумал, что это прозвучит грубо.

'Все в порядке. Позвони мне, когда у тебя что-нибудь будет.

Я повесил трубку и посмотрел на Саймона.

— Это дает мне меньше сорока восьми часов.

Он нахмурился.

— Чтобы узнать, кто ее убил и почему.

«Может быть, вам следует оставить это в покое», — сказал он. — Нам не нужно, чтобы вас убивали, босс. Прямо сейчас ты, кажется, единственный, кто кричит о том, чтобы вернуть нас всех домой. Только будь осторожен, хорошо? Пока мы были здесь, на мне уже умер один педераст. Я не хочу другого.


39

«Панатинаикос» договорился с тренером, чтобы он отвез нас на их матч против OFI на «Леофорос», который местные жители называли стадионом «Апостолос Николаидис». Когда он отъехал от отеля Astir Palace, я подошел к задней части автобуса и выглянул в заднее окно, чтобы увидеть, не едет ли у нас на хвосте серебристая Skoda Octavia. Когда я увидел, что там, я улыбнулся; всегда приятно оказаться правым в чем-то. Особенно, когда это полицейские.

Я сел и закрыл глаза. Было здорово пойти на футбольный матч, даже если мы на самом деле не играли. Жаль только, что я не собирался смотреть саму игру. В тот день у меня были другие планы. Настроение у тренера было, мягко говоря, бурным, поскольку Гэри Фергюсон в эти дни лидировал не только в команде, но и в ее чувстве юмора, хотя его шутки были более очевидны, чем новые волосы на лбу.

«Посмотрите, в каком состоянии эта страна, — жаловался он, когда карета мчалась на север. «Магазины заколочены. Дороги остались без ремонта. Скребки повсюду. Люди говорят, что это кредитный кризис, что бы это ни было. Я каждый день смотрю канал Блумберг в своей комнате с тех пор, как попал сюда, чтобы узнать, что случилось с этим чертовым местом. Идея Гэри, приклеенного к Блумбергу, вызвала смех. — Это финансовый канал со всеми этими маленькими цифрами внизу экрана. Честно говоря, когда я впервые увидел их, я подумал, что это окончательные оценки, но оказалось, что это акции и акции, вот такое дерьмо. В любом случае, поверьте мне, ребята, вы не найдете ни одного ответа на Bloomberg, почему у них здесь такая плохая рецессия. Если вы хотите узнать, что пошло не так, прислушайтесь к моему совету и посмотрите несколько греческих порноканалов. Они все объясняют. Просто все в Греции облажались».

Больше смеха.

— Собственно говоря, именно поэтому я чувствую себя в этой дыре как дома. Эта страна варит кофе для гребаной Германии так же, как Шотландия варит чай для Англии. Но я думаю, что греки могли бы научить шотландцев кое-чему, как зарабатывать на жизнь всем этим.

Мне всегда нравилось слушать рифф Гэри о разных вещах. Возможно, у него все-таки была будущая карьера на телевидении, как у комика. Но через какое-то время что-то другое начало подкрадываться к краю моего разума и скрючиться там, как парень в светоотражающей куртке в конце матча, как будто ожидая неприятностей, и, как бы я ни хотел, это, я едва мог игнорировать это. Я встал и сел позади водителя автобуса. Я подумал, что ему за шестьдесят; много седых волос, большие солнцезащитные очки, кожа как кожа, футболка Никоса Галиса (Никос Галис был греческим баскетболистом), БО как последнее полотенце в сауне и дыхание табачной плантации.

На следующем красном светофоре я положил чуть влажную двадцатку на приборную панель перед ним.

«Мне интересно, знали ли вы Таноса Левентиса». Я сделал паузу, а затем добавил: — Ганнибал Левентис?

'Я знал его.' Он покачал головой. «То, что он сделал, было действительно ужасно. Буду честен с вами, сэр, я не думал, что он такой. Я имею в виду, нужно быть сумасшедшим, чтобы сделать то, что сделал он, верно? Но он вовсе не был сумасшедшим. Даже не плохо. Он был самым обычным».

Я помолчал какое-то время, пока он маневрировал в коляске за трудным поворотом. Тогда я сказал: «Были разговоры, что Левентис действовал не один. Что у него был сообщник.

'Да сэр. Об этом рассказал один из пострадавших. Но полиция сочла ее показания недостоверными. Конечно, она была сильно избита. Я полагаю, именно поэтому они не думали, что на нее можно положиться как на свидетеля.

Я и сам кое-что знал о ненадежных доказательствах.

'И что ты думаешь?'

«Я слышал, она сказала, что другой парень работал в Организации Объединенных Наций, потому что на нем была футболка ООН или что-то в этом роде. Вот почему копы не приняли во внимание ее показания. В конце концов, кто носит футболку ООН? И что за работник ООН насилует и убивает людей? Они должны предотвращать подобные вещи, а не принимать в них участие».

'Я полагаю, вы правы.'

— Но знаешь, если был еще один парень, то его рано или поздно догонят. В конце концов, если вы сделаете подобное однажды, вы почти наверняка сделаете это снова».

— Если только он уже не сделал.

Мы свернули на Леофорос Александрас. Некоторые из наших игроков еще не видели стадион и были удивлены его ветхим видом.

«Это не совсем «Стэмфорд Бридж», — сказал Хави Алонсо. — Или док Сильвертауна.

«Похоже, он готов к сносу», — заметил кто-то еще.

У Айртона Тейлора была SP, почему это было так:

«На самом деле, — объяснил он, — его должны были снести более десяти лет назад. Панатинаикос переехал из Леофороса в 1984 году, чтобы играть на новом Олимпийском стадионе. Но им пришлось вернуться сюда в 2000 году, пока шел ремонт, чтобы привести помещение в соответствие с требованиями УЕФА. Короче говоря, деньги кончились, и теперь они застряли здесь на обозримое будущее.

— Как я и говорил, — сказал Гэри. «Страна пиздец».

«И подумать только, что люди в Британии все еще ноют из-за сокращений», — сказал кто-то еще. «Они не знают, насколько они обеспечены».

«Приезжайте в Грецию, а затем проголосуйте за консерваторов», — сказал Айртон. «Для меня это имеет смысл».

Антонис Венизелос, наш представитель из Панатинаикоса, встретил нас у главного входа. На нем была зеленая рубашка с короткими рукавами и зелено-белый галстук; со всеми волосами на руках он был похож на иранского хирурга.

Он раздал несколько билетов, закурил сигарету с ментолом, и мы гурьбой последовали за ним и вошли в землю.

— Итак, — сказал я, ведя вежливую беседу, — другая команда. ОФИ. Откуда они?'

«Остров Крит, — сказал он, — куда английские шлюхи отправляются в отпуск, чтобы переспать с милым греком».

— Я уверен, что это не единственная причина, — сухо сказал Саймон.

«Английские шлюхи и песчаные обезьяны».

— Песчаные обезьяны? Я нахмурился. — Кто или что они?

«Остров Крит – это место, куда на своих грузовых судах прибывают все нелегалы из Ливии и Египта». Венизелос пожал плечами. «Это настоящая проблема и для них, и для нас, и ЕС ничего с этим не делает. Пока они держатся подальше от Германии и Франции, всем наплевать. Каждую неделю наша береговая охрана должна спасать целую лодку. Буквально на днях набрали 408 в одной лодке. Теперь нам придется заботиться о 408 человек. По моему мнению, мы должны были позволить этим ублюдкам утонуть. Тогда, может быть, кто-нибудь поможет нам что-нибудь с этим сделать».

Толпа начала аплодировать, увидев, что мы заняли свои места, а Венизелос покинул нас. Стадион, может быть, и падал, но наш прием выстоял; и поле выглядело в отличном состоянии.

— Я рад, что он ушел, — сказал Саймон. «Для человека, который курит ментол, он говорит очень кислые вещи. Иногда мне даже хочется на него насадить, босс.

— Не делай этого, ради Христа. Это единственные наши друзья в Греции».

— Вы знаете, что он чертов нацист, член ультраправой «Золотой зари»? По крайней мере, так он мне сказал.

— Думаю, многие. У них восемнадцать мест в парламенте.

— Это не значит, что они правы.

— Нет, конечно. Я посмотрел на часы. «Слушай, мне нужно куда-то идти, и я, наверное, не вернусь на свое место до конца матча. Меня устраивает, что копы думают, что я буду здесь следующие сто пять минут. Так что не волнуйтесь. Я не собираюсь исчезать, как Зарко.

— Куда вы идете, босс?

«Наверное, мне лучше тебе не говорить», — сказал я. «Просто наслаждайтесь игрой. И если кто-нибудь спросит вас позже, я был здесь все время.

Саймон кивнул. — Вы правы, босс. И помни, что я сказал: будь осторожен.

Я вышел через южный вход, где возле официального магазина «Панатинаикоса» меня ждал Чарли в «Рейндж Ровере». Мы ехали быстро и некоторое время на запад, прежде чем повернуть на юг в направлении Пирей.

«Никогда не думал, что услышу это от себя, — сказал Чарли, — но жаль, что ты не смотрел «Олимпиакос». Это будет ближе, и у нас будет больше времени.

«Ничего не поделаешь. Но если мы пропустим полный рабочий день, это не будет иметь большого значения. Важно то, что мы снова ускользнули от копов.

Чарли взглянул в свое зеркало, как будто просто проверяя, и затем кивнул.


40

Димитракопулу был северной улицей на небольшой площади с аккуратными садами с высокими деревьями и детской площадкой, где несколько детей шумно резвились на качелях под бдительным взглядом своих матерей.

Чарли вышел из машины и достал из пластикового пакета в багажнике старую синюю полицейскую толстовку и соответствующую бейсболку.

— Это я принес из дома, — сказал он, надевая толстовку и шапку. — Настоящего полицейского они, конечно, не переубедят, но для любого другого сойдут. Позвольте мне говорить. И ни с кем не разговаривай. Вероятно, будет лучше, если вы будете выглядеть вспыльчивым и перегруженным работой и не будете снимать солнцезащитные очки; таким образом, вы будете выглядеть как настоящий детектив.

Квартира Натальи Матвиенко находилась на верхнем этаже здания цвета охры, с таким количеством зеленых брезентовых навесов, защищающих несколько балконов от палящего послеполуденного солнца, что казалось, что она находится под парусом. На первом этаже находилась аптека, которая, судя по пластиковым часам на двери, должна была закрыться во второй половине дня, а рядом с аптекой современная стеклянная дверь с несколькими кнопками звонка.

«Здесь есть Наталья Буцикос, — сказал Чарли, — но нет Натальи Матвиенко».

— Должно быть, она, — сказал я. — Вам не кажется?

Чарли кивнул и позвонил; всегда было возможно, что в той же квартире живет кто-то еще — может быть, мистер Буцикос, — но ответа не было.

'Что теперь?' Я спросил.

— Теперь ждем кавалерию.

— Вот черт, — сказал я. По Димитракопулу медленно ехала полицейская машина с включенным голубым светом.

— Расслабься, — сказал он. — Это они. Кавалерия, я имею в виду. Эти ребята не имеют ничего общего с GADA. Они мои друзья. Я позвонил в полицию Пирей, чтобы приехала патрульная машина и все выглядело более убедительно, по крайней мере, для людей, живущих поблизости. Они будут следить за нами, пока мы не вломимся в ее квартиру. У тебя есть пара двадцаток?

Я дал ему четыре десятка и смотрел, как Чарли подошел и наклонился к водительскому окну. Я не видел, как он передал деньги, но, думаю, он это сделал, потому что полицейские в машине выключили синий свет, закурили пару сигарет и сели ждать, пока мы сделаем то, что хотели. Чарли вернулся к двери, когда аптекарь вышел из своей лавки, все еще одетый в накрахмаленный белый халат, и ему было любопытно узнать, почему полиция находится в его районе.

Чарли заговорил с ним, и через некоторое время фармацевт снова вошел в магазин. Пытаясь успокоить нервы, я достал телефон, проверил список последних звонков и позвонил Франсиско Кармоне из Ориентафуте.

'Откровенный? Это Скотт. Извини, что не мог говорить раньше.

— Все в порядке, Скотт. Я привык к тому, что люди делают вид, что не знают меня».

— Я был немного ошеломлен, узнав, что ты едешь в Афины, Фрэнк. Когда я звонил тебе раньше, это было потому, что я хотел поговорить с тобой об игроке из другого клуба. Кто-то, кого вы представляете. Хёрст Даксенбергер из «Герты».

— Вы хотите заменить Бекима Девели?

'Это верно. Почему бы вам не отменить свой рейс в Афины и не сесть на рейс в Берлин и посмотреть, как сильно этот немецкий парень хочет приехать и сыграть в Лондоне, вместо того, чтобы пытаться расстроить некоторых из моих игроков какой-то ерундой Orientafute?

— Меня интересуют не ваши игроки, Скотт. Это ты. Ты причина, по которой я приехал в Афины. Я хочу представлять вас. Насколько я слышал, вам может понадобиться агент.

Чарли вернулся из полицейской машины.

— Послушайте, я не могу сейчас говорить. Просто поговори с этим немецким парнем и узнай, заинтересован ли он.

Я закончил разговор и посмотрел на Чарли.

— Это удача, — сказал Чарли. — Мистер Презераков — домовладелец Натальи, и он пошел за ключами для нас. Я сказал ему, что мы ищем нелегальных иммигрантов, и, естественно, он очень хочет помочь. Здесь никто не любит нелегалов. Он не видел ее несколько дней, но в это время года в этом нет ничего необычного. Он говорит, что она часто ездит в отпуск на Корфу. Судя по всему, она хороший арендатор и всегда платит арендную плату вовремя, и он настаивает, что видел все ее документы, прежде чем сдать ей квартиру. Первоначально квартира сдавалась ее мужу, мистеру Буцикосу, но сейчас он работает в Лондоне, и Наталья сама управляет домом».

Десять минут спустя мы уже были в квартире Наталии и рылись в ее вещах, что, по крайней мере для меня, казалось странным трансгрессивным. Чарли ничуть не беспокоило то, чем мы занимались, хотя мы оба были в латексных перчатках, и это было сделано не для приличия: мистер Презераку остался внизу в своем магазине, но у копов уже были мои отпечатки пальцев, и они не могли сделано для того, чтобы они обнаружили мои мазки по всей квартире Наталии.

Все было опрятно и опрятно и обставлено такими вещами, как Ligne Roset, которые люди на континенте считают умными и современными. Там была большая подписанная Терри О'Нилом фотография Фэй Данауэй, бездельничавшей у бассейна отеля «Беверли-Хиллз», которая натолкнула меня на мысль, что Наталия вполне могла предположить, что она похожа на оскароносную актрису. В остальном это место говорило о человеке, любящем чтение, а не кино — телевизора не было, а полки стонали под тяжестью книг на греческом, русском и английском языках. В ее шкафу было полно дизайнерских этикеток, а в крошечной ванной стояла тележка с косметикой, которой хватило бы на целую школу для девочек.

Чарли нашел ее паспорт в дверце небольшого стола.

«Она была украинкой, — сказал он. «Родился в Киеве в 1989 году».

Он передал его мне, и я поставила его на кухонный стол, прежде чем выйти на балкон и посмотреть на крыши окружающих зданий; с их многочисленными резервуарами для воды, бельевыми веревками и спутниковыми антеннами это был не особенно вдохновляющий вид, но вполне типичный.

На самом балконе был коврик для йоги и несколько тщательно разложенных гирь, в том числе несколько гирь, и мне стало интересно, помог ли убийца Наталии одному из них, чтобы привязать ее к ногам, прежде чем бросить ее в ближайшую пристань. Я сфотографировал их на камеру своего iPhone. Тем временем Чарли нашел ее сумочку — или, по крайней мере, сумку, которую она, вероятно, использовала в ночь своей смерти; У меня было смутное представление, что оно совпадало с тем, что я видел у нее на записи с камеры видеонаблюдения, которую Варукси показал мне, когда она навещала Бекима Девели в его бунгало в отеле «Астир Палас». Как и все остальное, он был дизайнерским и дорогим.

Чарли высыпал содержимое на кухонный стол рядом с паспортом, и мы оба сели, чтобы просмотреть их. Там была косметичка, кошелек с тысячей евро в новых стобанкнотах, кредитные карты и удостоверения личности, водительские права, мобильный телефон, небольшая ароматическая свеча, несколько глазных капель, несколько сережек, несколько зажимов для обуви, связка ключей, фотография мужчины, которого мы приняли за Буцико, несколько презервативов, немного геля-смазки, пара наручников, вибратор, немного антисептического геля для рук, пакет влажных салфеток, сменное белье, пара корсетов. чулки. Фармацевтические препараты, по словам Чарли, были более интересными: четыре автоматических шприца с адреналином, флакон цефтриаксона и флакон флунитразепама.

Я сфотографировал все, включая паспорт и права, на свой iPhone.

— Похоже, у нее на что-то аллергия, — сказал я, доставая из коробки один из автоинъекторов. Он не использовался. Ни у кого из них не было.

— Не обязательно, — сказал Чарли. «Эпинефрин — сосудорасширяющее средство. Многие проститутки в Греции используют адреналин в качестве быстродействующей замены виагры, когда клиенты не могут ее поднять. Ведь это просто адреналин. И, в отличие от кокаина, адреналин не поможет арестовать девушку, если полицейский найдет его у нее.

«Что такое цефтриаксон?» Я спросил.

— Это ее на всякий случай, — сказал он.

— На всякий случай?

— На случай гонореи. В Греции многие ВБ устойчивы к пенициллину, поэтому назначают цефтриаксон. Или азитромицин. Если вы можете получить его. Похоже, она не собиралась рисковать.

— А Левонель? — спросил я, рассматривая небольшую фармацевтическую коробку с греческими надписями. — Что это лечит?

«Нежеланные дети. Это утренняя таблетка.

— А флунитразепам? Я высыпал на ладонь несколько маленьких сине-белых таблеток. — Это успокоительное, да? От депрессии.

Чарли рассмеялся. «Если бы вы умели читать по-гречески, вы бы увидели, что торговое название флунитразепама также напечатано на коробке. Это Рогипнол. Так называемый наркотик для изнасилования на свидании. Многие проститутки подсыпают его в напитки своим клиентам с более плохим поведением. Нет, эта маленькая девочка, похоже, была готова ко всему».

— Кроме того, что случилось. Она не была к этому готова.

— Наверное, нет.

Чарли сгреб все обратно в сумочку Наталии. «Никто никогда не готов к путешествию, чтобы увидеть Персефону, — сказал он.

Я взял айфон 4 Натальи, который был в аккуратном маленьком пластиковом футляре с золотой цепочкой, отчего он напоминал вечернюю сумочку девушки, снял одну из латексных перчаток и постучал по экрану. Батарея была на пределе, но в ней еще оставалось достаточно заряда, чтобы понять, что, как и в моем собственном телефоне, для доступа к ее содержимому требуется код безопасности.

— Нам нужно заняться этим, — сказал я. — Мы можем использовать его, чтобы узнать, кого она видела той ночью. Так что подержим немного. По крайней мере, до понедельника, когда нашему адвокату придется рассказать полиции об этом месте.

— Тогда нам лучше взять и сумочку, — сказал Чарли. — В противном случае детектив сочтет это странным. Мы всегда можем подкупить кого-нибудь из цыган, чтобы они передали его вашему адвокату за вознаграждение, когда вы закончите с ним. Они могут сказать, что нашли его в мусорном баке на пристани. Он покачал головой. — Он все равно подумает, что это выглядит странно, когда аптекарь внизу расскажет ему, что полиция уже была здесь. Но полицейские в Греции привыкли к тому, что другие полицейские немного подрабатывают. Он, конечно, узнает, что это были вы; или кому-то, кому вы заплатили за это». Он посмотрел на свои часы. — Так что нам лучше вернуть вас к игре и вашему алиби на сегодняшний день.

Когда я положил телефон в карман, Чарли добавил: «Но что касается того, как вы собираетесь обойти этот код, ваши предположения так же хороши, как и мои. Я не знаю никого, кто мог бы взломать эти штуки.

— Не волнуйся, — сказал я. — Я знаю только этого человека.


41

Примерно через минуту после того, как я снова занял свое место, «Панатинаикос» забил единственный гол в матче. Это была не великая цель; Четверо защитников OFI защищались так, будто у них были утяжелители на лодыжках, а вратарь умудрился пойти не в ту сторону, хотя нападающий в зеленой футболке уже телеграфировал, куда он планирует ударить по мячу. Но ничто из этого не помешало толпе веселиться, как это было в 1999 году: огромный зеленый фейерверк взорвался в конце ворот 13, так громко, что все игроки и персонал «Лондон Сити», включая меня, пригнулись, как ракета. на стадион на вертолете Apache.

— Задница Христа! — завопил Саймон. — Что это было?

Облако зеленого дыма плыло по полю, делая все на стадионе непроницаемым, и на минуту казалось, что мы находимся на дне моря, как те утонувшие моряки в битве при Саламине.

— Я думаю, это была просто красивая игра, которую прославлял грек Зорба, — сказал я.

«Заставляет задуматься, как они стартовали здесь, когда выиграли Евро-2004. Вот что я вам скажу, если бы я говорил по-гречески, они бы подумали, что я, блядь, Платон. Каждый из этих греков думал, что кто-то другой собирается сделать снасть. Четыре игрока в штрафной, и ни один из них не метит своего человека. Всякий раз, когда другая команда приближается к нашей ложе, знаете, чего я хочу? Я хочу, чтобы наша четверка защитников умерла в канаве, защищая эти восемнадцать ярдов. Так ты защищался, и так защищался я. Чтобы так играть в футбол, нужно сердце, босс. А у ребят его просто не было. Посмотрите на них: все эти чертовы татуировки на их телах. Есть только одна татуировка, только один лозунг, который должен быть набит на груди каждого великого центрального защитника: ¡No pasarán! Они не пройдут. Вот что бы я сделал на себе, если бы сегодня был защитником».

Я отвез экипаж обратно в «Астир Палас» вместе с командой и сел рядом с Прометеем.

— Что вы думаете об этом? Я спросил.

'Немного. И они тоже расисты. Я мог слышать крики обезьян каждый раз, когда один из черных игроков получал мяч. Я думал, что греки должны быть цивилизованными.

— Что натолкнуло вас на эту идею?

«Это родина демократии».

'Возможно. Но, я думаю, даже тогда это не имело большого значения. Если вы слышите крики обезьян в среду вечером, вот что вы будете делать. Забить гол. А потом забить еще. Это лучший способ заткнуть этих ублюдков. Но на самом деле, если бы вы были в том парке, вы бы набрали три. Перед перерывом.

Прометей широко улыбнулся.

— Те, кого мы только что видели, — греческие чемпионы, — сказал я. — Возможно, по умолчанию. Но они на верхней стороне. То же, что Олимпиакос. И когда мы сыграем с ними в среду вечером, я хочу, чтобы ты пошел и сделал хет-трик не Бекиму Девели, а себе. Как сказал Аристотель: «Блажен, кто открывает глаза слепому». Итак, я хочу увидеть игрока, которым, как я знаю, ты можешь быть».

— Хорошо, босс.

«Сегодня утром вы рассказывали мне, что раньше взламывали украденные телефоны», — сказал я. — Когда ты был ребенком.

Он пожал плечами. 'Все еще делаю. Просто чтобы держать руку на пульсе. Мне нравится знать об этом дерьме».

Я передал ему айфон Натальи.

«Не могли бы вы обойти пароль на этом? Только ты должен сделать это тихо, не говоря об этом, потому что то, о чем я тебя прошу, может привести к тому, что нас обоих арестуют.

— Это происходит не в первый раз, босс.

— Я не сомневаюсь. Но это уже серьезно. И это серьезные люди. Если нас поймают, это будет шесть месяцев в греческой каторге.

Прометей взял у меня телефон и разбудил его постукиванием.

— Оставь это мне, босс. Я из Нигерии. Если я не знаю, как это сделать, я могу сразу же позвонить домой тому, кто знает».

Вернувшись в свое бунгало в Astir Palace, я проверил свою электронную почту, а затем еще раз взглянул на содержимое сумки Louis Vuitton Keepall Бекима Девели и соответствующей сумочки для туалета; Я уже знал, какие трусы он носил, но искал что-то другое — ключ к пониманию смерти Натальи, который позволит мне обойти полицию. Я догадался, что просто знать ее имя и телефон будет недостаточно; мне казалось, что у вас не может быть слишком много информации, когда вы расследуете такое преступление, как убийство.

Я разложила содержимое Keepall на полу так же, как бывший полицейский Чарли сделал с сумочкой Наталии. В этом я быстро учусь. Я все еще смотрел на них, как будто играл в игру памяти с предметами на чайном подносе, когда Skype издал свой водянистый рингтон. Это была Сара Гилл, англичанка, которую изнасиловали и чуть не убили в Афинах. Я связался с ней по скайпу ранее и оставил сообщение в скайпе, чтобы ответить мне.

Я нажал на маленькое зеленое облачко для видеозвонка и обнаружил, что смотрю на азиатку с короткими каштановыми волосами, которой, вероятно, было около тридцати; немного полноватая, она была одета в белую футболку и серый жакет. Комната, в которой она находилась, была типичной для Котсуолда, с большим камином и собакой, спящей на полу позади нее.

— Здравствуйте, мистер Мэнсон, — сказала она. — Я Сара Гилл. Вы связались со мной по скайпу ранее. Я в это время был в саду. Детектив-инспектор Консидайн объяснил вашу ситуацию по телефону. И я, конечно, читал об этой несчастной молодой женщине в газетах. Так что я помогу тебе, если смогу.

— Спасибо, что позвонила мне, Сара. Я знаю, что это далеко не так, но я подумал, есть ли вероятность того, что ее смерть может быть связана с тем, что случилось с вами и несколькими другими женщинами в Афинах всего несколько лет назад. Видите ли, женщина, которая умерла на этой неделе, была проституткой, и мне показалось немного странным, что полиция не упомянула, что другие женщины, которые были убиты, тоже были проститутками. Не подумали они и о том, что это может быть связано с футболом; Танос Левентис водил автобус футбольной команды «Панатинаикос», не так ли?

Она терпеливо слушала, пока я спотыкался о свое объяснение, как пьяный врасплох. Я попытался объяснить со всей дипломатичностью английской сборной по регби, что нет и намека на то, что она сама была проституткой; мне больше не было удобно спрашивать ее о том, что произошло, но даже по скайпу она видела это и пыталась успокоить меня. Затем она рассказала мне свою историю ясно и терпеливо, и только через несколько минут я понял, что в ее голосе прокралась легкая дрожь. Когда она дошла до конца своего душераздирающего рассказа, она проглотила яйцо, и я увидел, что ее руки трясутся.

— Спасибо, — сказал я. «Это не могло быть легко для вас».

— Не было, — сказала она. «Но я решил, что только заговорив об этом, я когда-нибудь добьюсь справедливости».

— Как вы думаете, почему полиция не поверила вашим словам — что на вас напали двое мужчин?

«Во-первых, у них было признание Таноса Левентиса. Более того, Левентис сказал, что действовал один. Я не думаю, что они хотели чем-то рисковать, чтобы испортить его историю. Во-вторых, меня избили до потери сознания, и прошло несколько дней, прежде чем я снова начал мыслить здраво. Я, конечно, был в шоке, а это означало, что я противоречил себе во время первого интервью. Но они уже решили, что я ненадежный свидетель. К тому времени, как они поймали Левентиса, я уже был в Англии, и никого особенно не интересовало то, что я говорил. Я несколько раз звонил в полицию и напоминал им, что там был еще один мужчина, но, похоже, им было все равно. Тогда я позвонил в греческие газеты и сказал им. Но я думаю, что большинство людей были счастливы замести все это под ковер и забыть об этом. И давайте смотреть правде в глаза, это было, когда греческая экономика рушилась на глазах у всех. На улицах происходили беспорядки, когда люди безуспешно пытались получить свои деньги из банков. Газеты хотели поджарить рыбу покрупнее. Полиция даже не попросила меня присутствовать на суде в качестве свидетеля. Все было кончено до того, как я это понял, и у меня даже не было возможности встретиться с Таносом Левентисом в суде».

Она вытерла уголок глаза носовым платком.

— Прости, что заставил тебя снова говорить об этом, Сара.

— Не надо, — твердо сказала она. «Если есть шанс, что то, что вы делаете, может помочь поймать этого человека, примите мою благодарность, мистер Мэнсон».

'Можете ли вы дать мне описание? Второго человека.

'Да. Он был старше Левентиса. В его конце тридцатых, я должен сказать. Высокий, с темными волосами и очень волосатым телом, как и многие греки. Я знаю это, потому что он заставил меня заняться с ним оральным сексом. Я помню, что у него было очень сладкое дыхание, как будто он ел мятные конфеты». Она смеялась. — Совсем не похож на грека, если ты понимаешь, о чем я.

— О, да. Я делаю.'

— А вот то, что, я думаю, заставило полицию подумать, что я заблуждаюсь; как будто у него было три брови».

— Три брови?

— По крайней мере, мне так казалось.

— Вы бы узнали его снова?

'Я так думаю. Да, я уверен, что хотел бы.

— Во что он был одет?

— Джинсы и футболка с чем-то вроде логотипа ООН. Опять же, я не уверен в этом. Что-то вроде... вроде венка из оливковых ветвей? За исключением того, что это была не карта мира в ветвях, а больше похожее на какой-то лабиринт.

— Лабиринт?

— Как в сказке о Тесее и Минотавре. Только я не думаю, что это было так сложно, как это. Я иногда думаю, что это ключ ко всему, не метафорически, а на самом деле. Если бы я могла понять, что означает этот знак, это помогло бы мне найти мужчину, который меня изнасиловал. Не Левентис. Потому что правда в том, что Левентис не мог его поднять, извините за мой французский. Вот почему он нокаутировал меня. И именно поэтому я жив сегодня. Потому что они думали, что я уже мертв. Меня бросили в гавани, и вода была такой холодной, что я проснулся. Но когда они уходили, я уверен, они думали, что я уже мертв.

— Они бросили тебя в гавани? Я этого не знал. Где именно?'

— Точно не знаю. Где-то в Пирее, я полагаю. Нападение произошло на пустыре рядом с футбольным стадионом. Это было не очень далеко от гавани, потому что именно там я гулял, когда на меня напали. Я помню, что люди, которые меня выловили, отвели меня в вестибюль близлежащего отеля».

— Ты можешь вспомнить название отеля?

— Да, это был отель «Дельфини». Они были очень добры ко мне и вызвали полицию. Оттуда меня отвезли в столичную больницу, которая находилась рядом со стадионом, где на меня напали. Я мог видеть это со своей больничной койки. Только это был не тот, где играет Панатинаикос; Там играет другая афинская команда: «Олимпиакос». Да, теперь я вспомнил; это была другая футбольная связь. Кроме того, что водитель автобуса работал на «Панатинаикос».

— В какой день недели произошло нападение, Сара?

— Это было субботним вечером в сентябре.

— А вы случайно не помните, был ли в тот день футбольный матч?

— Нет. Но это была последняя суббота сентября, так что вы, вероятно, могли бы узнать.

После того, как мы закончили наш разговор по скайпу, я открыл карты Google и увидел, что стадион «Караискакис», где играл «Олимпиакос», находился ровно в 3,5 километрах от отеля «Дельфини» в Марина-Зеа; и был большой участок пустыря непосредственно к юго-западу от земли, на Пирейской стороне. Учитывая, куда ее бросили после нападения, начало казаться реальной возможность того, что смерть Наталии может быть связана с нападением на Сару Гилл и других. Ввиду расизма греков на нее напали из-за того, что она азиатка? Греческие газеты часто сообщали о нападениях на цыган и пакистанцев со стороны ультраправой организации «Золотая заря». И я знал по собственному опыту, что темной кожи достаточно, чтобы вызвать ненависть и презрение на твою голову. В равной степени меня заинтриговало описание Сарой логотипа на футболке нападавшего: слово «лабиринт», конечно же, напомнило мне татуировку на левом плече Натальи. Это тоже была связь?

Я рассеянно смотрел на вещи Бекима Девели, разложенные на полу бунгало, думая о заключительном слове Сары Гилл. На затылке начала проясняться полуосмысленная мысль. Через мгновение или два я понял, что, возможно, ключ, который я искал, смотрел мне прямо в лицо. Я наклонился и поднял его с пола.

Это был ключ не от чемодана, не от машины, не от номера в гостинице и не от камеры хранения, а от дома Бекима на острове Парос.


42

На следующий день я успел на обеденный рейс на Парос на борту DHC-8-100, пропеллерного самолета с большей вибрацией, чем у Beach Boys, и ни один из них не был хорошим. Парос был всего лишь одним из группы островов, известных как Киклады, которые с воздуха напоминали разорванную квитанцию, осколки которой были разбросаны по ярко-синему ковру. Парос не был самым маленьким островом в группе, хотя вы могли бы подумать, что это могло быть, когда вы увидели крошечный аэропорт с его почтовой маркой взлетно-посадочной полосы.

Я взял напрокат небольшой внедорожник Suzuki 4x4 в компании Loukis Rent-a-Car, расположенной прямо напротив маленького сонного терминала аэропорта, и, следуя указаниям парня из офиса, отправился на юго-западную оконечность острова, где находился дом Бекима. Сам остров был похож на большое поле для гольфа — заросли кустарников с сухими каменными стенами и очень редкими деревьями. Если бы не вездесущий шум цикад, можно было подумать, что вы находитесь в отдаленной части Ирландии, страдающей от необычно сильной жары. Местные жители были такими же сморщенными и крестьянскими. Почти каждое здание, которое я видел, было сделано из белого камня, а все двери, оконные рамы и ставни, балконные перила и ворота были выкрашены в один и тот же оттенок синего, как будто в местном скобяном магазине можно было купить только один цвет. Либо так, либо все на всем острове болели за «Эвертон».

Менее чем через пятнадцать минут я ехал по разбитой дороге к группе прямоугольных белых зданий, окруженных пустынной неровной землей, граничащей с идеальным маленьким частным пляжем. Дом Бекима напоминал форпост какой-то забытой французской колонии. Я припарковал машину сзади в тени и попытался позвонить Прометею, чтобы узнать, как он целуется с айфоном Наталии, но не смог поймать сигнал.

Внутри дом был гораздо менее традиционным, с комнатами открытой планировки, полированными деревянными полами и мебелью Имса, которая была в эпизоде « Безумцев» . На стене, на почетном месте напротив огромного камина, висела замечательная картина Питера Хоусона с изображением футбольного матча, которую я сразу же возжелал. В столовой была еще одна картина Хоусона, на этом портрет Хенрика Ларссона, написанный во время его седьмого сезона за «Селтик» в 2003–2004 годах; опять захотелось. В другом месте я нашел множество современных скульптур из белого мрамора и полированного черного гранита художника по имени Ричард Кинг, которые были так же красивы, как и тактильны. Насколько я мог видеть, там не было ни телевизора, ни телефона, и очень мало почты на коврике у двери или где-либо еще, если уж на то пошло.

На кухне я заварил себе кофе по-гречески, сел за кухонный стол и пролистал несколько старых экземпляров «Афинских новостей» , англоязычной газеты. Это сделало чтение удручающим. На большинстве первых полос были цветные фотографии, на которых греческая полиция борется с бунтовщиками у здания греческого парламента. На другой первой полосе я увидел мужчину бандитского вида, который держал большой черный флаг с символом, немного похожим на логотип ООН; внутри ветвей был какой-то маленький золотой лабиринт. Вот только это был вовсе не лабиринт, а какая-то упрощенная свастика. Я перевернул страницу и нашел еще одну фотографию, на этот раз мужчину в черной футболке с тем же знаком. Согласно подписи, мужчина принадлежал к Ордену Золотой Зари, ультраправой политической партии. И вдруг я узнал, в какой футболке был нападавший на Сару Гилл. Он был неонацистом; фашист.

Я допил свой кофе, а затем провел тщательный обыск в доме, который не дал ровно ничего интересного, кроме того, что Беким имел особое пристрастие к консервированным супам Хайнца и обручам для спагетти. Там были полные шкафы. Я был готов решить, что вся поездка была пустой тратой времени, когда задняя дверь открылась, и в кухню вошла маленькая женщина-хоббит с корзиной чистящих средств. Она вскрикнула и уронила корзину на пол, когда увидела меня, и, извинившись за то, что напугал ее, я объяснил, что я друг мистера Девели.

«Его сейчас здесь нет», — сказала она, и сразу стало ясно, что женщина, которую звали Зои, понятия не имела, что ее работодатель мертв. Я счел за лучшее не говорить ей, по крайней мере пока: мне нужна была информация, а не слезы. — Он играет в футбол в Лондоне.

— Да, я знаю, — сказал я, помахивая ключом от двери. — Этот ключ дал мне мистер Девели.

Она кивнула, все еще подозрительная.

«Я жил на материке, в Афинах, и Беким сказал, что я должен приехать и остаться здесь, если у меня будет возможность».

Во всяком случае, это было правдой.

— Ты останешься здесь на ночь? она спросила.

'Да. Если все в порядке. Только до завтра.

— Хочешь, я починю тебе постель?

— Нет, думаю, я справлюсь. Я огляделся. — Вы давно у него работаете?

«Я убираю этот дом для мистера Девели с тех пор, как он приехал на остров. Восемь лет назад. Ему здесь очень нравится, потому что на Паросе тихо и люди оставляют его в покое. Большинство местных жителей даже не знают, что он такой известный футболист. Он очень частный здесь. Как и другие богатые люди, живущие на Антипаросе.

Антипарос был соседним меньшим островом на западе.

Странно было слышать, как Бекима описывают в настоящем времени; как будто он вовсе не умер. Конечно, в сознании этой женщины он был еще жив.

Беким Девели. Семья Гуландрис. Том Хэнкс. Его жена, Рита Уилсон, она гречанка. Здесь всем нравится, потому что никто не знает, что они здесь. Это большой секрет.

Я не мог не задаться этим вопросом, учитывая то, с какой готовностью Зои сообщила мне об их присутствии на острове.

— Ты тоже готовишь для него? Я имею в виду Бекима.

'Нет. Он говорит, что очень суетлив. Он не любит греческую еду. Только греческое вино. Просто очень простые английские вещи. Яйца, хлеб, салат. Я приношу ему эти вещи, но он всегда готовит себе еду».

Казалось странным иметь загородный дом на греческом острове, если вам не нравилась греческая еда; с другой стороны, большинство английских туристов в Греции, похоже, питались гамбургерами и чипсами.

— Я могу приготовить для вас, если хотите, мистер…?

«Мэнсон. Скотт Мэнсон». Я взял фотографию с одной из кухонных полок и показал ей; это была командная фотография, сделанная в конце прошлого сезона, когда мы только что узнали, что добрались до четвертого места и прошли квалификацию в Лигу чемпионов. Я не мог не задаться вопросом, что могло бы случиться, если бы мы заняли пятое место. Будет ли Беким еще жив? — Это я, — сказал я.

— Да, — сказала она, теперь более уверенно, чем прежде. 'Это ты.'

«Возможно, сегодня вечером я пойду в город и найду что-нибудь поесть в местной таверне», — сказал я. — Так что не стоит себя утруждать.

— Ничего страшного. Я люблю готовить. Но как пожелаете, мистер.

— В противном случае я могу обойтись тарелкой консервированных спагетти. Как мистер Девели.

Она скривила лицо при мысли об этом. 'Фу. Я не знаю, как он может есть что-то из консервной банки.

— Похоже, на него трудно работать, — сказал я.

— Мистер Девели? Зои нахмурилась и покачала головой. — Он замечательный человек, — сказала она. «Ни у кого никогда не было лучшего человека для работы, чем он. Он добрый и щедрый, как никто, которого я когда-либо встречал. Это вам скажут и другие люди, которые его знают.

'Действительно? Я думал, ты сказал, что он здесь очень закрытый.

— У него есть друзья на острове. Конечно, он знает. Думаю, в Сотире есть художница, которая знает его лучше всех. Миссис Ярос. Она и мистер Девели очень хорошие друзья. Она скульптор. На Паросе живет много скульпторов. Раньше они приезжали сюда за прекрасным мрамором, но теперь, я думаю, весь лучший мрамор исчез. Я думаю, может быть, она знает его лучше, чем кто-либо здесь.

— Я хотел бы познакомиться с этой миссис Ярос. Как вы думаете, она дома?

Зои кивнула. — Я видел ее сегодня утром. В супермаркете.'

— Какой у нее адрес?

— Я не знаю адреса. Но ее дом легко найти. Уезжаешь отсюда, поворачиваешь налево, едешь три мили, мимо старого гаража, поворачиваешь направо и ее дом стоит на вершине крутого холма. Есть серый и белый. Есть большие синие ворота. А иногда и собаку. Собака недружелюбная, так что лучше подожди в машине, пока она не приедет за тобой.

'Спасибо за совет.'

Я допил свой кофе и вернулся в машину. Несмотря на то, что я припарковал его в тени, в маленьком Сузуки было жарко, как в крематории. Я включил кондиционер, завел двигатель и поехал обратно по трассе к гаражу. Через несколько минут я миновал синие ворота и въехал на крутой мощеный склон, по которому маленький Сузуки изо всех сил пытался добраться до вершины. Если бы не подсказка о собаке, я бы почти вышел и пошел пешком. Склон выровнялся на краю террасированного сада, и сквозь звук двигателя я услышал что-то похожее на бормашину дантиста. На мгновение я подумал, что ошибся домом. Потом в открытой мастерской-мастерской я увидел худощавую фигурку в синем комбинезоне механика, покрытую мелкой белой пылью. Было трудно понять, мужчина это или женщина, из-за защитной маски, которую он или она носила. Я рулил в тени навеса и ждал собаку или ее хозяина, но когда они не подошли, я осторожно открыл дверцу машины и позвал.

— Миссис Ярос? Простите меня за то, что я так к вам заглянула. Меня зовут Скотт Мэнсон. А я друг Бекима Девели».

К тому времени, как я дошел до мастерской, фигура в комбинезоне выключила баллон со сжатым воздухом, приводивший в действие крошечную дрель, использовавшуюся для изготовления невероятно красивой спирали из мрамора, похожей на кусок материала, падающий по воздуху. маску и перебросил гриву светлых волос с одного плеча на другое.

Я сразу узнал женщину. Это была Светлана Ярошинская, больше известная мне как Валентина.


43

— Что ты здесь делаешь? Я не понимаю. Это частная собственность. Беким сказал тебе, как меня найти?

Каким-то образом женщине удалось выглядеть красивее в своем пыльном комбинезоне, хотя это могло быть связано с тем, что она уже расстегнула его, обнажив свое пышное декольте. Я открыл рот, чтобы объяснить свое присутствие, но она еще не была в настроении для объяснений.

— Должен сказать, что было очень нелюбезно с его стороны сказать, где я был. Вы можете сказать ему от меня: я очень зол. Он предал мое доверие.

Розовые сандалии, которые она носила, и накрашенные ногти на ногах были единственной уступкой, которую она сделала собственной женственности; это и бриллиантовый гвоздик, который я мог видеть, блестящий в ее пупке.

— Это не Беким сказал мне, как вас найти, — сказал я. — Это была Зои. Его экономка.

— Как ты вообще узнал, что я здесь?

— Я этого не сделал. Я пришел навестить миссис Ярос. А вместо этого это ты, Валентина. Честно говоря, я так же удивлен, как и вы. Я предположил, что миссис Ярос была гречанкой. Я имею в виду, это звучит по-гречески.

Она кивнула. «Вот как мне это нравится. Ярос — это сокращение от Ярошинская — мое настоящее имя. И пожалуйста, не называй меня Валентиной. Не на Паросе. Я никогда не Валентина, когда я здесь. Меня зовут Светлана.

'Все в порядке.' Я поднял руки, сдаваясь. 'Без проблем.'

— Так почему ты здесь?

Как и Зои, Валентина явно понятия не имела, что Беким Девели даже мертв. На мгновение я подумывал сказать ей, что пришел купить скульптуру, чтобы немного пощадить ее чувства, но в своем пыльном комбинезоне она выглядела достаточно жесткой, чтобы выслушать то, что я хотел сказать, без долгой командной беседы.

— Я здесь, потому что Беким мертв, — прямо сказал я. «В прошлый вторник вечером во время футбольного матча против «Олимпиакоса» он потерял сознание и умер на поле на глазах у двадцати пяти тысяч человек».

— Боже мой, — сказала она. «Бедный Беким. Я не знал.

— Итак, я понимаю.

— Вам лучше войти в дом.

Она обошла бассейн странной формы, подошла к маленькой задней двери и перешагнула через спящую собаку.

— Зои говорила мне, что он свиреп, — сказал я, колеблясь.

'Он был. Но он слишком стар, чтобы сейчас что-то предложить в качестве защиты.

'Я знаю это чувство.'

Я последовал за ней в скудно обставленный дом, больше похожий на музей, который, как я полагал, должен был принадлежать ей. Мы прошли через гостиную на кухню, где она закурила сигарету и начала варить кофе по-гречески. Рядом с плитой была фотография Светланы в Санкт-Петербурге, стоящей рядом с огромной конной статуей Петра Великого. Я видел его из автобуса во время предсезонного тура команды по России; в то время тур казался катастрофой, но, конечно, это было до того, как я понял, что такое настоящая футбольная катастрофа.

'Что это было?' она спросила. — Наверное, сердечный приступ.

'Что-то вроде того. Боюсь, мы все еще ждем вскрытия. Кажется, в Афинах ничего не движется быстро. Особенно когда кажется, что все бастуют.

Она вздохнула. 'Мне очень жаль. Я понятия не имел.'

— Я начинаю понимать, почему Бекиму здесь так нравилось, — сказал я. «Можно подумать, что телевидение, интернет и газеты никогда не были изобретены».

Светлана ответила, пожав плечами, а затем: «Большинство людей, которые приезжают жить на остров, хотят уйти от мира», — сказала она. «Мы немного похожи на поедателей лотоса из « Одиссеи» Гомера . Ты знаешь? После того, как вы съедите фрукт, у вас пропадет желание уйти? Не знаю — как и большинство островитян, я просто хочу жить в тишине и покое. В эти дни это только плохие новости по телевидению и в газетах. На Паросе мы стараемся не обращать внимания на то, что происходит в Афинах. Это почти всегда угнетает.

— Полагаю, Алекс слишком расстроен, чтобы приехать в Грецию и все уладить. Вот почему вы здесь.

Я обратил внимание на рисунок в рамке на противоположной стене; хороший рисунок молодой женщины, похожей на Наталью.

«Я здесь не из-за него и даже не из-за нее. Я здесь для меня. И для команды. Видите ли, никому из нас не разрешается покидать Афины, пока полиция не убедится, что Беким не имеет никакого отношения к смерти девушки, с которой он занимался сексом в ночь перед смертью. Русская девушка, я думаю, вы ее знаете.

Светлана вздохнула, и кухня наполнилась сигаретным дымом, и мне захотелось такой же. «Наталия».

— Это ее рисунок?

'Да.'

«Она была найдена в гавани с грузом, привязанным к ее ногам».

'О Боже.' Ее глаза на мгновение наполнились слезами, и, оторвав кусок кухонного полотенца, она с минуту промокала их. «Бедный ребенок».

— До сих пор я пытался скрыть ваше имя от полиции. В качестве услуги.

'Спасибо.'

«Ваше имя, номер телефона, адрес Skype, адрес электронной почты. Не то чтобы я вижу, что это имело бы большое значение. Вы все равно никогда не отвечаете на них.

«Мой телефон здесь не принимает сигнал. У меня нет стационарного телефона. Мой компьютер сейчас в ремонтной мастерской. Что-то с ним не так. Она нахмурилась. — А полиция что думает? Что Беким как-то связан со смертью Натальи?

'Что-то вроде того.'

'Невозможный. Он всегда был очень добр к ней. И она его любила. Почти так же любил его, как и я.

Она сняла рисунок со стены и с грустью посмотрела на него.

— Рад это слышать, — сказал я. — Не в последнюю очередь потому, что я сам проверяю несколько зацепок в надежде очистить его имя. Можно сказать, что я стал детективом, полагая, что не могу добиться меньшего, чем греческая полиция. Я приехал на остров, чтобы найти что-нибудь, что могло бы дать ключ к разгадке того, как и почему она встретила свою смерть. И похоже, что я был прав. Я нашел кое-что.

'Ой? Что это такое?'

'Вы конечно.'

'Мне? Я не могу сказать вам, что с ней случилось. Она положила рисунок обратно на стену и рассеянно потерла грудь.

'Возможно нет. Но вы можете помочь раскрасить мой рисунок. Если вы это сделаете, я сделаю все возможное, чтобы скрыть ваше имя от полиции.

— Мне нужно умыться, а затем остыть. Она расстегнула свой комбинезон, позволила ему упасть на землю и, нагая, отхлебнула немного приготовленного ею восхитительного кофе. Чашка, а особенно блюдце, делали непринужденность ее внешности еще более соблазнительной.

«Вы не представляете, как жарко в этой студии. Кондиционер сломался. И у меня пыль во всех частях тела».

Мокрая или сухая Светлана была лучшей вещью, на которую можно было смотреть на многие мили вокруг. Пока она принимала душ, я потратил несколько минут, чтобы полюбоваться некоторыми скульптурами, окружающими бассейн: элегантные куски мрамора и гранита, которые имели качество природных объектов — растений, раковин, морских обитателей — которые, учитывая, что они были вырезаны из камня , были тем более впечатляющими.

Я повернулся, когда Светлана вышла на палубу с блестящим полотенцем в руке. Она накинула полотенце на спинку плетеного стула, затем нырнула в воду, проплыла пару длин и достигла кромки воды. Я сел на стул рядом с ней.

Она на мгновение погрузилась под воду, а затем снова ожила, поднявшись на бок руками, которые были более мускулистыми, чем я помнил, и села на солнце, как Русалочка.

«Итак, скажи мне, что, по твоему мнению , ты знаешь», — сказала она.

Я сказал ей. Это не заняло много времени. Меня почти смутило внезапное осознание того, как мало я знаю. Возможно, так и с детективной работой. Вы ничего не знаете; а затем, через несколько минут, вы думаете, что знаете почти все.

«В последний раз я разговаривала с Бекимом около двух недель назад, — сказала она. «Он написал мне по электронной почте из Лондона с намерением переспать в Афинах. Я сказал, что не могу прийти, потому что работаю. И он это понял. Так что, естественно, он бы позвонил Наталье. Нет, подождите. Мне нужно вернуться к началу, около шести лет назад. Не то чтобы я чувствовал потребность оправдываться перед тобой, Скотт. Я не. Просто когда вы сказали, что скрыли мое имя от полиции, я понял, что вы оказали мне огромную услугу. Я думаю, что взамен я должен сказать тебе абсолютно все.


44

«В 2008 году, когда рецессия сильно ударила по стране, казалось, что некоторые банки разорятся. Как и у многих россиян, у меня были деньги в Банке Кипра, и какое-то время казалось, что я потеряю их все. На какое-то время мои работы перестали продаваться. Искусство — это всегда первое, от чего отказываются большинство людей. Но не Беким, который хорошо разбирается в живописи, да и в скульптуре тоже. Он спас меня от гибели. Он купил несколько моих вещей, а затем предложил мне, как я мог бы заработать немного обычных денег. Он сказал, что даже в Греции есть много парней в футболе, которые были бы готовы заплатить за GFE — опыт подруги — с кем-то, кто не был профессиональным эскортом.

— Я сначала подумал, что это шутка. Но потом он познакомил меня с англичанкой из Греческой футбольной федерации, Анной Ловердос, и с каким-то греком из УЕФА, которым она увлекалась. Во всяком случае, идея Бекима им понравилась. Все это было идеей Бекима. Он сказал, что мы окажем услугу многим парням, которые в противном случае просто пошли бы и навлекли на себя неприятности на Софоклеусе, районе красных фонарей в Афинах. Беким, конечно, был первым. У мужчины либидо как у козла.

«В первый раз, когда я пошел с другим человеком, это был какой-то старик из ФИФА. Что-то связанное с чемпионатом мира в Катаре. Я был вишенкой на вершине денег, которые ему заплатили за его голос. Секс был паршивым, но деньги были большими. Мне заплатили пять тысяч евро за то, что я провела с ним выходные, потому что часть этих денег была закрытой. Парень дал мне чаевые в тысячу евро. Он мог себе это позволить, конечно. Позже я прочитал в газете, что он получил за свой голос более миллиона долларов США.

«Затем Анна снова позвонила мне, и, прежде чем я успел это заметить, она звонила раз или два в месяц. Она говорила мне связаться с каким-нибудь футболистом или, возможно, с чиновником из ФИФА или УЕФА. Мне платили до пары тысяч евро за ночь наличными. Я сказал себе, что исполнять трюки для артиста не так уж и плохо. Трах с несколькими парнями не казался таким плохим, как некоторые вещи, которые сделали Караваджо и Челлини». Она пожала плечами. — Вы можете оправдать перед собой что угодно, если хотите. Я понял, что все, что меня действительно волнует, это моя работа, и что если мне придется трахаться с каким-нибудь богатым парнем, чтобы продолжать это делать, то я так и сделаю. Я не буду отрицать, что было много раз, когда я даже наслаждался этим. Особенно когда это был игрок. Есть дела и похуже, чем спать с стройными и красивыми молодыми мужчинами.

— Как я уже сказал, поначалу работа была неполный рабочий день. Может пару раз в месяц. Я оплатил все свои счета; Мне даже хватило, чтобы купить маленькую квартирку в Афинах. Потом Анна стала мне чаще звонить. Кажется, в футболе нет недостатка в парнях с деньгами. Агенты, менеджеры, игроки, официальные лица, даже несколько судей матча, которых кто-то хотел исправить перед большой игрой. Поэтому я нашел еще одну русскую девушку, которая помогала мне, когда я был занят. Наталия. Она была гораздо большим профессионалом, чем я; и намного лучше в этом тоже. Я либо сам встречался с заказчиком, если мне нужны были деньги, либо отдавал работу Наталье и брал десять процентов. Это казалось справедливым. Это меньше, чем требует мой арт-дилер. Думаю, Беким все равно предпочел ее мне. Она была более предприимчивой, чем я. Если он приедет в Афины, то позвонит мне или Наталье напрямую. Он имел в виду, конечно, хорошо. И он порекомендовал бы нас обоих нескольким людям. Вы включили.

«Через некоторое время я больше не хотел этим заниматься. Я продал часть своей работы круизной компании и был менее склонен трахать футбольных парней за деньги. Вам может быть трудно в это поверить, но на самом деле вы были моим последним клиентом. На самом деле, я сделал это только как одолжение Бекиму. Он заплатил мне вперед и сказал, что я не обязан трахать тебя, если не хочу, но ты хороший парень и будешь вести себя прилично. В любом случае, чтобы ты знал, я сделал это с тобой, потому что хотел. Но я никогда не делал этого здесь, на Паросе. Даже с Бекимом. Когда я в Афинах, я Валентина. Когда я здесь, я Светлана Ярос, скульптор. И это никогда не было проблемой до сегодняшнего дня».

Она собрала волосы в хвост на затылке и выжала немного воды.

— Оставайся там, — сказала она.

Она на мгновение встала и пошла забрать из кухни не одежду или халат, а сигарету, и я не пожалел об этом. Сама Калипсо не могла бы выглядеть более соблазнительно.

— Расскажите мне о Христосе Трикуписе, — сказал я.

— Он рассказал вам обо мне?

'Нет. Это была Жасмин.

— А, Жасмин. Вы были тщательны. Некоторое время у меня были постоянные дела с Трикуписом. Он хотел, чтобы я стала его любовницей, но меня это не интересовало. Он был слишком волосатым для меня. Слишком похоже на животное. Более того, у него ужасное дыхание. Она недовольно сморщила нос. «Мы ужинали в Спонди, а потом я шел в его квартиру рядом со стадионом и занимался с ним сексом. Но я перестал с ним встречаться и более или менее ушел из футбольного VIP-сопровождения. Когда мы с тобой пошли на игру против «Герты», он увидел нас и пришел в ярость. Я не хотел его злить. Но он так ревновал тебя. Типа, он действительно ненавидел тебя.

— Это многое объясняет, — сказал я. «Он наговорил в газете много гадостей обо мне, я подумал, что это просто игра разума перед матчем. Но, может быть, я ошибался в этом.

'Я не знаю. Может быть.'

— Когда вы в последний раз видели Наталью?

— Думаю, в мае. Мы вместе выпивали в «Гранд Бретань» с двумя черными парнями. Игрок Панатинаикоса и его агент. Мы все пошли на ужин в заведение под названием Nikolas tis Schinoussas, где познакомились с другим игроком, румыном. Он играет за Олимпиакос. Потом мы вернулись к румынскому дому в Глифаде. Агент вернулся в отель один. Она нахмурилась. — Ты собираешься заставить меня вспомнить имена, не так ли? Я плохо разбираюсь в именах.

'Пытаться.'

«Румынский парень был кем-то из Романа».

— Роман Бореску?

Она кивнула.

'И др? Два черных парня?

«Посмотрим сейчас. Плеер назвали чем-то ангельским. Да. Это был Серафим.

Я кивнул. «Серафим Нцими. Летом «Панатинаикос» купил его у «Кристал Пэлас».

'Если ты так говоришь. Я бы ничего такого не знал. Я просто сплю с ними».

— А агент?

«Тохо. По крайней мере, я думаю, что это было его имя. Высокий парень. Голова как шар для боулинга.

Я кивнул. — Да, я знаю, кто это.

Я некоторое время молчал.

'Как я поживаю?' она спросила.

'Хороший.'

Она закрыла глаза и подставила лицо солнцу.

— Ты собираешься остаться сегодня на вилле Бекима? она спросила.

'Это идея.'

— Что ты собираешься делать на ужин?

— Я подумал, что могу пойти в город и найти маленькую таверну. Не говоря уже о телефонном сигнале и сигнале Wi-Fi.

«Вы не попадете в никуда хорошо. Не в августе. Везде разумное будет забронировано. Почему бы вам не поужинать здесь? Она пожала плечами. «Я уже кое-что сделал. Обычно я готовлю на двоих, и этого хватает на два дня. Так что вам действительно повезло.

'Я хотел бы, что. Но при одном условии. Чтобы ты оделся.

'Вы уверены, что? Есть мужчины, которые заплатили бы много денег, чтобы голая женщина готовила для них. Кроме того, я никогда не ношу одежду дома, кроме комбинезона. И я бы не хотел надевать их, когда подаю ужин.

«Возможно, мы можем извинить их в этом случае», — неопределенно сказал я. — Наверное, очень жарко.


45

Светлана была хорошим поваром и приготовила множество вкусных греческих блюд.

«Приятно иметь кого-то здесь на ужин», — сказала она, вынося одну тарелку, а затем другую на террасу, выходившую на небольшой двор, заставленный каменными блоками. «Когда я здесь, я обычно живу как монахиня».

Она налила мне стакан холодного белого вина и вернулась в дом, оставив меня немного подумать. Почему-то я подумал о Саре Гилл. В то же время я думал о футболе. Правда в том, что я почти всегда думаю о футболе; и довольно часто, когда я думаю о футболе, я вспоминаю слова Жоао Зарко. Он был гораздо более оригинальным мыслителем, чем большинство людей когда-либо знали. Теперь я почти слышал его:

— Я читал об этом греческом философе по имени Зенон, — сказал он. 'Ты знаешь? Та история про летящую стрелу? Это аргумент против движения. Это время целиком состоит из мгновений, так что в каждый момент времени не происходит никакого движения. Мне было интересно, можно ли применить его мышление к футболу, и я думаю, что можно. Все в футболе можно разбить на отдельные ходы игры, как движение стрелы; и каждый ход игры можно разбить на переходные моменты, когда игра решает решающий момент: подкат, плохой вынос, проникающий пас. Эти переходные моменты могут иметь силу откровения, когда вы видите эти моменты откровения такими, какие они есть. Чтобы вы могли воздействовать на них. Это все будущее тоже.

В тот момент я бы не сказал, что у меня было откровение, но я встал из-за стола и сжал кулак. Что-то из того, что сказала Светлана — я даже не был уверен, что это было — заставило меня предположить возможную личность человека, который помог Таносу Левентису напасть на Сару Гилл; человек, который изнасиловал ее и бросил умирать в гавани.

Когда Светлана вернулась на террасу, она была одета в элегантные черные брюки и подходящую футболку с длинными рукавами, и от нее пахло духами.

— Вы выглядите довольным собой, — заметила она.

— Если я это сделаю, это изменит всю поездку, — сказал я, снова садясь. «Я никогда не сидел и не поздравлял себя. Наверное, все футбольные менеджеры такие: одолевают мысли о том, что могло бы быть. Иногда мне кажется, что в моей голове живет парень, который всегда на меня сердится». Я вздохнул. «Бедный Беким. Возможно, это был его лучший сезон».

Мы сели за стол и начали есть.

— Я восхищаюсь вашим аппетитом, — сказал я, глядя, как она ест большую тарелку мусаки. «Немногие женщины могут так есть с чистой совестью».

Я знал, что мне не нужно было делать слащавые замечания о том, какая у нее хорошая фигура — мы оба знали, что она великолепна, — но я очень хотел заручиться ее дальнейшим сотрудничеством. Светлана рассказала мне довольно много, однако я чувствовал, что должен знать все.

Когда мы поужинали, она закурила сигарету, и, поскольку это был вечер воскресенья — единственный вечер, когда я позволяю себе курить, — я тоже выкурила сигарету.

— Спасибо за отличный ужин, — сказал я. — И за то, что спас меня от вечера в одиночестве. Это была местная таверна или консервированные спагетти».

— Консервированные спагетти?

«Кухонные шкафы Бекима полны этой дряни».

— Да, конечно. Он любил английскую кухню. Знаешь, я думаю, что последним человеком, для которого я готовила, наверное, была Наталья. Она приехала сюда на несколько дней около шести месяцев назад. У нее был плохой период, бедняжка. Она была подавлена. Я не совсем уверен, но думаю, что была попытка самоубийства, когда ее бойфренд уехал в Англию.

— Это, должно быть, парень по имени Буцикос.

«Никос Буцикос. Да.'

— Вы тогда были друзьями? Ты и она.

«Это был не просто бизнес. Мы были… ну, скажем так, мы были близки.

— Нет, давайте просто вспомним, что вы согласились мне все рассказать, — сказал я. — За то, что скрыл свое имя от полиции. Так что мне нужно все это, если вы не возражаете.

'Все в порядке.' На мгновение она выдохнула дым из каждой ноздри, словно дракон, готовый выпустить огонь. — Если тебе действительно нужно знать, что мы легли спать вместе. Это была ее идея. Она хотела меня больше, чем я хотел ее, и я сделал это только потому, что думал, что это поможет ей почувствовать себя лучше. На самом деле мне стало лучше. Она заставила меня кончить, как поезд. Что странно, потому что у меня очень мало опыта общения с женщинами.

Я пожал плечами. — Тогда, я думаю, она знала, что делала. Профессиональная девушка, как она. В конце концов, это была ее работа, не так ли? Втроем. Вчетвером, насколько я знаю. Что-то в этом роде.

— У тебя это звучит некрасиво.

— Я не хочу. Но оглядываясь назад, мне она кажется именно такой: профессиональной. Как еще я могу описать кого-то, кто был готов одурманивать своих клиентов?

'Ерунда. Она была совсем не такой девушкой.

'Как вы думаете, что это? Освежители дыхания?

Я нажал на приложение «Фотографии» на своем телефоне и показал ей фотографию таблеток рогипнола, которые нашел в сумочке Натальи.

— Они были найдены в ее сумке, — сказал я.

Но Светлана все еще качала головой.

— Ты все неправильно понял. Наталья не использовала их для выбивания клиентов. Этот бизнес так не работает. Во всяком случае, не на нашем уровне. Нет, эти таблетки были для нее. Это антидепрессанты. Девушка на площади Омония могла бы сделать то, что вы предлагаете, но не кто-то вроде Натальи. При тысяче евро за двухчасовое GFE она не была уличной проституткой.

Я показал ей следующую фотографию. «И я полагаю, что цефтриаксон был на случай, если она простудится».

«Аварии случаются. Лучше быть готовым. Она нахмурилась. 'Откуда ты вообще все это знаешь? О рогипноле? Я думал, ты сказал, что копы ничего не нашли.

— Они не нашли. Я сделал. С помощью моего водителя, Чарли. Раньше он был копом в греческой полиции. Мы уговорили ее домовладельца в Пирее впустить нас в ее квартиру, а потом понюхали. Я забрал ее сумку на хранение. И я сфотографировал содержимое, как видите.

Я передал ей свой телефон и позволил Светлане посмотреть сделанные мной фотографии.

«На данный момент сумка все еще у меня, хотя адвокат нашей команды в Афинах считает, что мне придется передать ее полиции раньше, чем позже».

Светлана остановилась, увидев фотографию айфона Натальи.

— Значит, копы все-таки захотят поговорить со мной. Я имею в виду, что они почти наверняка найдут мой номер в ее телефоне. Не говоря уже о нескольких текстах, пожалуй.

'Не обязательно. Один из моих игроков зарабатывал себе на жизнь тем, что сбивал телефоны. Он пытается взломать код. Возможно, я смогу стереть одну или две вещи, прежде чем отдать их.

'Я понимаю.' Светлана пробежалась по экрану моего телефона, чтобы просмотреть следующую картинку, а потом нахмурилась. — Подожди, — сказала она.

'Что?'

Она повернула мой телефон, чтобы показать мне фотографию одной из четырех Натальи ЭпиПен.

«Эти ЭпиПенсы. Я не думаю, что у нее была аллергия на что-либо. На самом деле, я в этом уверен. Я готовил для нее. Она бы упомянула что-то подобное.

— Чарли говорит, что она взяла эти вещи не из-за этого. Он говорит, что в Греции виагры не хватает, и что адреналин поможет некоторым парням взбодриться.

'Ерунда. Поверьте, нет виагры более мощной, чем у двадцатипятилетней девушки вроде Натальи.

Она ущипнула экран моего айфона и увеличила картинку ЭпиПена.

«Кроме того, взгляните на надпись сбоку коробки. Это по-русски. Это было даже не ее. Этот ЭпиПен был назначен в Санкт-Петербурге. К Бекиму Девели .

'Что?'

— Должно быть, она взяла его. Их .

На мгновение я подумал о возможности того, что Беким использовал эпинефрин в качестве усилителя производительности, как и эфедрин, из-за которого Пэдди Кенни был арестован, играя за «Шеффилд Юнайтед» в 2009 году. -нанесенный.

— Господи, идиот, — пробормотал я. «Должно быть, Беким использовал это вещество как стимулятор».

— Ну, он был, но не такой, как ты думаешь, — сказала Светлана. «Беким мог быть кем угодно, но он не был мошенником. Но вы наверняка должны знать, что он страдал от сильной аллергии?

«Аллергия? К чему?'

«К нуту. Он никогда не путешествовал без хотя бы одной из этих ручек.

'Вы уверены?'

— Конечно, я уверен. Он сам сказал мне.

— Я видел медицинский отчет, сделанный до его перевода. Ни о какой аллергии не упоминалось».

— Тогда он, должно быть, солгал вашему доктору. Или доктор согласился скрыть это.

«Наш парень никогда бы не сделал ничего подобного». Я покачал головой. — Но нут. Конечно, это не очень серьезно.

— Возможно, не в Лондоне. Но в Греции это серьезно. Они используют нут для приготовления хумуса. И карри, конечно.

'Христос. Это объясняет кольца для спагетти.

Светлана кивнула. «Сколько я знал Бекима, он всегда следил за тем, что ел. Особенно в Греции.

— Тогда неудивительно, что он не позволил Зои готовить для него.

«Если бы он случайно проглотил нут, у него бы случилась анафилаксия».

«И без EpiPen это было бы потенциально фатальным».

Она кивнула.

«Но наверняка кто-то из «Динамо» (Санкт-Петербург), его предыдущего клуба, знал об этом? Я не спрашивал ее, я спрашивал себя.

— А если бы они не упомянули об этом? Она оставила это висеть на несколько секунд, прежде чем сказать то, что уже было у меня на уме. «Это повлияло бы на комиссию за перевод, не так ли?»

— Это повлияло бы на весь переход, — сказал я.

«Я знаю русских гораздо лучше, чем футбол, — сказала Светлана. «Они, конечно, не допустят, чтобы маленькое раскрытие медицинских сведений повлияло на большую зарплату. Не только его предыдущий клуб, но и Беким. Он был очень рад отправиться играть за большой лондонский клуб. Русские любят Лондон».

— Значит, они, должно быть, участвовали в обмане, — сказал я. «Он и Динамо».

'Почему нет?' сказала Светлана. — Вероятно, ваш собственный врач только что задал ему простой вопрос. у тебя есть аллергия на что-нибудь? И все, что ему нужно было сделать, это ответить простым «нет».

Я долго затянулся сигаретой и потушил ее; вкус навевал сильные воспоминания о тюрьме, когда одна сигарета может быть такой же вкусной, как обычная еда в хорошем ресторане. Я сказал: «Сейчас более важный вопрос: что делали ЭпиПенсы Бекима в сумочке Натальи?»

Светлана не ответила. Она закурила еще одну сигарету. Мы оба сделали. Было о чем подумать, и все это неприятно.

— Это серьезно, не так ли? — сказала она через некоторое время.

'Боюсь, что так. Если Наталья взяла его ручки, значит, ей за это заплатили».

'Кем?'

'Я не знаю. Но сорок восемь часов назад этот парень из отдела разведки ставок на спорт — части Комиссии по азартным играм в Англии — спросил меня, мог ли Беким быть благородным. Несмотря на то, что я ему сказал, начинает казаться, что он мог быть прав.

«Благородный? Что это значит?'

— Это значит фиксированный. Помешал. Накуренный, как лошадь. Отравлен .

Я попытался вспомнить поздний обед, который мы все съели в отеле, приготовленный нашими собственными поварами в соответствии с рекомендациями Дениса Абаева, диетолога команды: курица-гриль с большим количеством зелени и сладким картофелем, а затем печеное яблоко. и греческий йогурт. Не о чем беспокоиться. Даже для тех, у кого аллергия на нут. Если только кто-то намеренно не подсыпал в еду Бекиму немного нута.

«Должно быть, он съел что-то с нутом перед матчем», — сказал я. — Другого объяснения нет.

«Хорошо, давайте разберемся с этим. За сколько до матча вы обедали?

— Три или четыре часа.

— Тогда этого не могло быть. Когда у вас есть аллергия, это почти мгновенно. У него бы случился анафилактический шок, как только он съел бы это. В самолетах иногда говорят, что орехи не подают на тот случай, если человек, страдающий аллергией, вдохнет крошечный кусочек».

'Да, ты прав. Это заставляет вас понять, что для человека, страдающего аллергией, орех или нут могут быть такими же сильными, как доза болиголова.

«И вообще, — спросила она, — зачем кому-то это делать?»

'Простой. Потому что в ночь, когда умер Беким, кто-то в России сделал очень большую ставку на матч, который мы сыграли. В наши дни люди делают ставки на все, что происходит во время матча: на десятиминутные события, время подачи первого углового, на следующего забившего гол, на первого выбывшего игрока — на что угодно. Значит, кто-то из «Олимпиакоса» или кто-то из России должен был как-то облагородить Бекима. Десятиминутное событие вроде того, как Беким забивает, а потом его удаляют. Должно быть, это так.

«Благородный. Да, я понимаю.'

Я посмотрел на свой iPhone, но как и раньше не было сигнала. — Черт, — пробормотал я. — Мне действительно нужно сделать несколько звонков.

— Ты не можешь, — сказала она. — Не здесь. Но я могу отвезти вас в Науссу, где в отеле "Алипрантис" довольно хороший сигнал. У меня там есть друг, который также разрешает нам пользоваться Интернетом. Если вы считаете, что это необходимо.

— Боюсь, что да. Светлана, если я не ошибаюсь, убили не только Наталью, но и Бекима.


46

Наусса была очень типичным греческим городком у моря, с множеством извилистых мощеных улочек, низкими белыми зданиями и множеством туристов, большинство из которых были англичанами. Воздух был влажным и густым от запаха вареной баранины и древесного дыма от множества открытых кухонных очагов. Веселая музыка бузуки опустела из маленьких баров и ресторанов, и, несмотря на английские голоса, вы не были бы удивлены, увидев небритого Энтони Куинна, танцующего степ, из-за следующего угла. Ряд греческих вымпелов соединял одну сторону маленькой главной площади с другой, а за парой древних оливковых деревьев находилась таверна, принадлежащая отелю «Алипрантис».

В ту минуту, когда мы вошли в это место, я получил сигнал с пятью полосами на моем iPhone, и тексты и электронные письма начали приходить, как счет на автомате для игры в пинбол; Вскоре в моем приложении «Сообщения» было немного красного 21, в моем приложении «Почта» — 6, но, к счастью, голосовой почты стало меньше. Когда Светлана провела меня через ресторан в крошечный вестибюль маленькой гостиницы, я издал стон, когда жизнь снова начала догонять меня. Но что еще хуже, меня узнали четыре мальчишки, пьющие пиво и все такие розовые, как старая карта Британской империи. Вскоре невинная праздничная атмосфера Aliprantis была испорчена типично английским спортивным припевом:

Он красный,

Он мертв,

Он лежит в сарае,

Девели, Девели.

и, столь же обидно, хотя я уже слышал половину этого:

Скотт, Скотт, ты насильник,

Ты должен быть заперт в нике,

И нам плевать на Бекима Девели,

Эта рыжая русская киска с ВИЧ.

Светлана поговорила по-гречески с управляющим отеля, крупным смуглым мужчиной с бородой, похожей на туалетный ёршик, и представила ему меня. Мы обменялись рукопожатием, и когда он повел нас обоих в свой офис, где я мог сделать несколько звонков наедине и отправить несколько электронных писем, я уже извинялся за то, что мог очень четко слышать сквозь половицы. Каким-то образом за ту разочаровывающую неделю, что я провел в Греции, я забыл, что, когда они хотят, несколько английских болельщиков могут быть ничуть не менее неприятными, чем худшие из «Олимпиакоса» или «Панатинаикоса». Это футбол.

— Я сожалею об этом, — сказал я.

«Нет, сэр, это я сожалею, что вы и ваша команда оказали такое плохое гостеприимство, пока вы были в Греции. Беким Девели часто выпивал здесь. И любой друг Бекима Девели — мой друг».

— Я должен был догадаться, что меня могут узнать. Мне нужно идти. Прежде чем возникнут какие-либо проблемы.

— Нет, сэр, я говорю им уйти. Оставайтесь здесь, звоните по телефону, получайте электронные письма, а я лечу этих ублюдков.

— Хорошо, — сказал я. — Но при одном условии. Что я плачу за их еду. Я положил банкноту в сто евро на стол в офисе. «Таким образом, когда вы скажете им уйти, они подумают, что бесплатно поели, и просто уберутся без проблем».

'Не обязательно.'

— Пожалуйста, — сказал я. 'Возьми у меня. Это действительно лучший способ».

— Хорошо, босс. Но я принесу тебе что-нибудь выпить, да?

— Кофе по-гречески, — сказал я.

Менеджер взглянул на Светлану, которая попросила узо.

Я взял айфон и начал читать свои сообщения.


Внизу пение в ресторане прекратилось и переместилось наружу, где продолжалось еще некоторое время. Я подошел к окну, посмотрел на площадь и увидел четырех преступников, которые сидели на краю фонтана перед офисом Blue Star Ferries, пили пиво и курили сигареты. На одном из них была футболка с надписью «Сохраняйте спокойствие и продолжайте в том же духе »; на другом было платье, которое я видел почти столько же раз: Lookin' to Score BRAZIL . Они пробыли там некоторое время, а затем, ко всеобщему облегчению, ушли.

Я взял iPhone и начал слушать свои голосовые сообщения, но это были лишь некоторые из тех же людей и сообщений — более или менее — как и те, которые уже писали мне. Не хватало полосы пропускания для загрузки документа, который Прометей прикрепил к своему электронному письму; остальные были неважны. Я позвонил отцу, чтобы убедиться, что с ним действительно все в порядке; потом я позвонила Луизе.

— Эй, мне жаль, что меня не было там, когда ты пришел, — сказал я. — Я должен был встретить тебя в аэропорту.

'Все в порядке. Где ты? Я забеспокоился.

«На острове Парос».

«Парос? Что ты здесь делаешь?'

«Я пришел в дом Бекима Девели, чтобы кое-что проверить. Я рад, что сделал это, потому что вещи стали для меня намного яснее, чем раньше».

— Так ты закончил там внизу, Шерлок?

— Да, но прости, детка, я не смогу вернуться в Афины до завтрашнего утра. Просто нет рейса.

Я услышал какой-то смех на заднем плане.

— Где ты вообще? Я спросил.

— На яхте Виктора Сокольникова, — сказала она. «Он пригласил меня на ужин. Подождите минуту. Он хочет поговорить с тобой.

Наступила долгая пауза, затем на линию вышел Виктор.

«Скотт? Что ты делаешь на Паросе? Ты должен быть здесь со своей девушкой.

Я рассказал ему то, что только что сказал Луизе.

— Парос всего в получасе отсюда, — сказал он. — Я сейчас же пришлю за вами вертолет. Езжайте в отель «Астир» на северном побережье, где я случайно узнал, что там есть вертолетная площадка, которой мы можем воспользоваться. Я заставлю его прийти и забрать тебя. Вы можете быть здесь в течение часа.

«Нет необходимости идти на все эти проблемы». Мне очень хотелось снова увидеть Луизу, но я был несколько огорчен тем, что забыл, что она приезжает в Афины; Я также нервничал из-за идеи совершить ночной полет на вертолете. — Я могу завтра успеть на самолет обратно в Афины.

В то же время я знал, что будет разумнее вернуться на материк как можно скорее. Я едва ли мог долго откладывать рассказ полиции о том, что знал. Мало того, Wi-Fi на The Lady Ruslana был таким же быстрым, как и на материке, и мне очень хотелось прочитать электронное письмо из почтового ящика Натальи. У меня было предчувствие, что это будет ключевой уликой для опознания ее убийцы.

— Ерунда, — сказал Вик, — это совсем не проблема.

'Вы уверены?'

— Конечно, я уверен. Слушайте, вы оба можете провести ночь здесь, на яхте. А утром тендер доставит вас обратно на берег. Хорошо? Кроме того, я хочу поговорить об этом немце, Хёрсте Даксенбергере. И вратарь Коджо, Мандинго. И тогда ты сможешь рассказать мне обо всем, что ты обнаружил с тех пор, как надел свою шляпу ловца оленей и зажег свою любимую пенковую трубку.


47

Мы снова сели в машину Светланы и медленно поехали из города Наусса, на запад, вокруг залива, к Колимбитрес и вертолетной площадке отеля «Астир». Времени было предостаточно. Отель находился менее чем в пяти милях, и единственное, что мешало движению на дороге, — это гекконы.

— Я знаю парня из «Лукис рент-а-кар», — сказала она. — Я поеду туда утром и скажу ему, чтобы приехал и забрал машину у меня. Зои закроется, конечно. Она очень надежная.

— Боюсь, у меня не хватило духу сказать ей, что Беким мертв.

'Не волнуйся. Я скажу ей. Как вы думаете, что произойдет? К дому?'

— Понятия не имею, — сказал я. — Прости, что я должен уйти так внезапно. Я не был здесь очень давно, но я легко понимаю, почему вы здесь. Это красивый остров. И послушай, я обещаю сделать все, что в моих силах, чтобы скрыть твое имя от полиции, Светлана. Но для этого мне может понадобиться снова поговорить с вами. Итак, завтра и в течение следующих нескольких дней ты обязательно вернешься в Aliprantis или куда-нибудь, где ты сможешь собирать свои сообщения и электронные письма?

'Хорошо. Я обещаю.'

Я сжал ее руку на рычаге переключения передач.

Мы проехали около двух миль от Науссы, когда я узнал на дороге двух мужчин, пытавшихся поймать машину. Я взглянул на большой Hublot на моем запястье; он сказал мне, что было достаточно времени, чтобы немного окупиться.

— Подъезжай, — сказал я ей. — Я знаю этих двух парней.

— Это городские хулиганы?

— Во всяком случае, двоих.

«Пожалуйста, Скотт, я не думаю, что это хорошая идея».

— Вообще-то это отличная идея, — сказал я. — Все равно оставайся в машине, а если за тобой погонятся, не жди меня, а уезжай. Хорошо?'

Светлана ничего не ответила.

'Я серьезно. Просто уезжай. Не думай об этом дважды.

Я снял часы, осторожно положил их на приборную доску, застегнул рубашку до шеи и вышел из машины; дорога была пуста и вокруг не было никого, что соответствовало моей цели. Вдалеке я мог разглядеть голубое сияние того, что, вероятно, было освещенным прожектором бассейном отеля «Астир». А где-то далеко — возможно, в том же месте — звучала музыка: она звучала как Фаррелл Уильямс. Двое мужчин уже бежали туда, где мы были припаркованы под искривленным оливковым деревом, думая, что их подвезли домой. Но они остановились, когда поняли, к кому именно и к чему они торопятся.

Я шел к ним в лунном свете, хлопая в ладоши и напевая песню на мотив «Cwm Rhondda»; радостная, дразнящая песня, которую можно было услышать на каждом футбольном поле, в любой игровой день сезона.

— Ты больше не поешь. Ты больше не поешь.

Тот, кто носил футболку Lookin' to Score BRAZIL, был около шести футов ростом, коренастый, с золотой цепочкой на розовой шее и такой золотой щетиной на морде, что он выглядел как только что убранное пшеничное поле. Другой — тот, что в футболке «Сохраняй спокойствие и продолжай» — был выше и худее, его рот был тонким, как надрез на картофелине, а лоб скривился в костяшки раздражения и беспокойства. Он бросил сигарету, не думая о лесных пожарах, которые часто опустошают эту часть мира; он заслужил шлепок только за это. Лучшими и умнейшими они не были; но они выглядели достаточно жесткими.

— Мы не ищем неприятностей, приятель, — сказал он.

'Нет?'

'Нет. Не были.'

— Тебе следовало подумать об этом, когда ты вернулся в город, — сказал я. «Мне не понравилось то, что вы пели. Такие ублюдки, как ты, портят репутацию английскому футболу. Который балует порядочных людей. Но я здесь не для себя. Я здесь из-за моего друга Бекима Девели. Моему другу тоже не понравилось твое пение.

«Слушай, Мэнсон, садись обратно в свою гребаную машину и езжай дальше, ты, тупой черный пиздец».

Я ухмыльнулся; все сомнения, которые у меня были относительно того, что я собираюсь делать, теперь рассеялись.

— Именно это я и собираюсь сделать. Все это время я продолжал идти к паре. — Как только эта черная шлюха разберется с тобой.

Единственное, чему я научился в никнейме, это как драться так, как ты имеешь в виду; это единственный способ драться , когда ты в никнейме. Это не та драка, которую хулиганы устраивают на улице, если это вообще можно назвать дракой. Точно так же дерутся шимпанзе, и по большей части это просто шоу; они бегают друг на друга, немного толкаются и кричат, а затем останавливаются, делают несколько шагов назад и снова бегут друг на друга, подстрекая всех остальных, выискивая, кто действительно готов к этому, где слабые места и, как следствие, где атаковать в первую очередь. Но в зарубку ты входишь быстро — до того, как винт успеет вмешаться и остановить его — и жестко — достаточно сильно, чтобы причинить настоящую боль; и тебе плевать, если тебе будет больно, потому что нет времени думать об этом. Как только вы посвятили себя этому, вы должны оставаться приверженными, несмотря ни на что. Еще одна вещь, которую вы узнаете о насилии в никнейме, это твердо стоять ногами на земле и использовать голову и локти, чтобы целиться во что-то маленькое, потому что в камере или на площадке не так много места, когда вы раздача его другому мошеннику. И нет ничего меньшего или более эффективного, чем нос другого парня.

Не колеблясь ни секунды, я пустил таран ударом головы в центр лица более высокого мужчины и почувствовал, как что-то щелкнуло, как звук разбивающегося яйца, и услышал, как он издал громкий крик боли; это означало, что бой уже наполовину закончился, потому что он рухнул на дорогу и лежал, держась за лицо. Лес Фердинанд гордился бы мной; это был отличный заголовок.

Один вниз, один идти.

Теперь другой человек подошел ко мне и нанес сильный удар справа, который, если бы он попал в цель, наверняка причинил бы некоторый ущерб; но он устал и, вероятно, был пьянее меня, а удар, казалось, был нанесен аж из Лутона на аэробусе EasyJet; задержался, конечно. У меня было достаточно времени, чтобы заблокировать его своим левым предплечьем, что дало мне возможность нанести правый локоть через центральную линию в левую сторону его лица. Возможно, мне не нужно было бить его снова, но я это сделал — удар молотком по его носу, который свалил его, как груду картонных коробок, с целью сделать его таким же уродливым, каким он звучал в отеле. Алипратис. Несмотря на то, что я сказал этим двум парням, я не просто ударил Бекима: я также ударил их за каждый банан, когда-либо брошенный в меня, и за каждый расистский эпитет или непристойную насмешку, выкрикнутую в мою сторону во время игры. . Я не шучу, в премьер-лиге Barclays нет ни одного парня, который не хотел бы время от времени раздавать горе фанатам. Просто спросите Эрика Кантона.

Все было кончено менее чем за шестьдесят секунд; ни один из них не выказал никакого намерения встать и продолжить. Я подумал о том, чтобы пнуть их обоих, когда они будут лежать на земле, и тут же отказался от этой идеи. Знать, когда остановиться, так же важно, как знать, когда начать. Я даже ничего не сказал. Я сказал все, что нужно было сказать. Я полагал, что пройдет какое-то время, прежде чем они снова запоют что-нибудь, и меньше всего какую-нибудь чепуху о смерти человека.

Я вернулся в машину, расстегнул воротник рубашки, снова спокойно надел часы, а затем проверил свое появление в ее зеркале заднего вида; Я не был ранен. У меня даже голова не болела.

— Езжайте, — сказал я ей.

— Теперь, когда ты это сделал, тебе лучше?

Ветер подхватил отдаленную музыку и поспешил к нашим ушам. Фаррелл Уильямс.

— Я чувствую… — усмехнулся я. 'Я счастлив.'

И правда в том, что я чувствовал себя прекрасно. Как будто я забил победный гол в важном матче. Даже местные цикады, казалось, ликовали.


48

Когда вертолет поднялся в воздух над отелем «Астир», я снял туфли и носки, затянул ремень на кремовом кожаном кресле и уперся босыми ногами в ковер с густым ворсом в тщетной попытке расслабиться. На плоскоэкранном телевизоре над шкафом из полированного орехового дерева я увидел карту Пароса, а также указатель высоты и скорости. Через несколько минут сам остров исчез в толстом пурпурном покрывале неба, и мы летели чуть ниже потолка самолета в пятнадцать тысяч футов и направлялись на северо-запад со скоростью 150 миль в час. В коконе четырехмиллионного вертолета, оснащенного всеми мыслимыми удобствами, я должен был чувствовать себя более комфортно; вместо этого я нервничал, как белая крыса в лаборатории. Я уже открывал шкафчик с напитками и щедро наливал себе бутылку коньяка. После нескольких минут изучения нашего прогресса на карте я взял пульт и вместо этого нашел канал BBC с футбольным матчем; Бернли играет кого-то другого. Мне было все равно; это был очень хороший коньяк.

Минут через сорок полозья «Эксплорера» оказались на палубе « Леди Русланы» , хотя они, вероятно, были не такими большими, как те, что были у меня в трусах. Я осторожно вышел из вертолета на палубу, которая казалась надежно твердой. Внутри корабля меня встретил один из членов экипажа Вика, и она провела меня на нижнюю палубу, где я провела время наедине в роскошно обставленной каюте с Луизой.

— Я так скучала по тебе, — сказала она.

Я обнял ее и поцеловал в затылок, а затем в губы.

— Ты выглядишь напряженным, — заметила она. «Занят».

Я покачал головой, но это, конечно, было правдой. Часть моих мыслей все еще была в воздухе с моим желудком, но в основном это было на моем iPhone: прежде чем я ответил на сообщение от старшего инспектора Варуксиса, я очень хотел прочитать электронное письмо с телефона Наталии, которое Прометей переслал мне.

— И я знаю, что это такое, — добавила она. «Я вижу это лицо почти каждый день. Это лицо полицейского. Это говорит мне о том, что у вас есть темная тайна, которую вы действительно хотели бы не знать, или важный вопрос, на который вы изо всех сил пытаетесь ответить. Если бы вы больше интересовались мной, вы могли бы иногда видеть то же самое в моем собственном лице. Все в порядке. Это моя вина, на самом деле. Я должен был понять еще до того, как приехал в Афины, что твоя голова будет где-то в другом месте.

— Я должен был знать, что ты сможешь увидеть, что у меня в голове.

— Я детектив, помните?

Я снова поцеловал ее. — Я очень рад, что ты здесь. Но мне нужно пописать.

Но первое, что я сделал, когда пошел в ванную, это не пописал, а быстро посмотрел, смогу ли я открыть электронную почту Натальи теперь, когда я был рядом с лучшим сигналом Wi-Fi. Меня раздражало то, что электронное письмо было написано на русском языке, и я понял, что если бы я хотел, чтобы оно было переведено, на лодке было только два человека, которые могли бы это сделать: Вик или Фил. Я не хотел беспокоить Вика и решил, что попрошу Фила прислать мне перевод письма до завтрака на следующее утро, когда мне снова придется связываться с греческой полицией.

Я вышел из ванной и снова поцеловал Луизу, только на этот раз так, как будто это было серьезно.

— Так-то лучше, — сказала она.

'Извини.'

— Пойдем, — сказала она, беря меня за руку. — Пойдем и присоединимся к остальным. Но я устал. Я путешествовал весь день. И рейс задержали. Так что, если вы не возражаете, я ненадолго задержусь. Кроме того, я просто умираю от желания лечь спать в этой комнате.

Вокруг подковы кремовых диванов, наслаждаясь вечерним морским воздухом и бутылкой розового вина Domaine Ott под звездами, расположились Гюстав Хаак, Купер Лайбранд, Фил Хобдей, Коджо Иронси, два греческих бизнесмена, которых я видел раньше. и несколько арендованных подружек, которые были такими молодыми и подтянутыми, что выглядели так, будто были членами экипажа в свой выходной. Вик познакомил меня с двумя греческими парнями. Через пять минут я уже забыл их имена. Ввиду выпитого ранее коньяка я попросил бутылку воды; Я подумал, что лучше всего попытаться немного проветрить голову. Многое из того, что я собирался сказать Вику и Филу, когда мы были наедине, было нелегко услышать, и я определенно не хотел портить вечер другим; так что какое-то время я был счастлив поддаться насмешкам из-за слухов о том, что я должен стать новым менеджером ФК «Малага».

— Вам понравится Коста-дель-Соль, — сказал Фил. «Вероятно, здесь самая теплая зима в Европе. Моя лодка пришвартована рядом. В Пуэрто Банус. Речь идет об одной части Испании, где нет безработицы. Наверное, поэтому он мне так нравится».

— Забудь о погоде, — сказал Вик, — какая там команда?

Фил пожал плечами. — Я полагаю, принадлежит арабам. Коджо? Каково ваше мнение о них?

— Малага? Коджо скривился. «Неэффективно. Катарцы купили клуб в 2010 году, менеджером был Мануэль Пеллегрини. Там у него все было хорошо, и он поднял их на четвертое место в Ла Лиге. Ему даже удалось впервые в их истории помочь им выйти в Лигу чемпионов. Но явно что-то должно было быть не так, иначе он не отправился бы в «Манчестер Сити».

— Похоже, Скотт им действительно нужен, — сказал Гюстав Хаак.

— Он многогранный человек, — сказал Вик.

— Я так думаю, — сказал Хаак. — В последний раз, когда мы разговаривали, он расследовал смерть проститутки в гавани. Он на мгновение перестал играть с волосами одной из своих подружек. — Это правда, не так ли, Скотт? И, кажется, возле моей лодки тоже.

Я счел за лучшее воздержаться от этой темы; У меня была очень странная мысль, что идея о том, что высококлассные девушки по вызову, найденные на дне гавани, могла быть причиной некоторого беспокойства по крайней мере двух его товарищей. Я вежливо вернул разговор к Малаге.

— Понятия не имею, откуда взялся этот слух, — терпеливо сказал я. — Паоло Джентиле, наверное. Вы же знаете, как это бывает с агентами и нарративными СВУ.

«Что такое описательное СВУ?» — спросила Луиза.

— Я и сам задавался этим вопросом, — признался Лайбранд.

— Это новое модное словосочетание для коммуникационного оружия: слухи, предназначенные для того, чтобы помешать усилиям ваших конкурентов. В футболе их полно. В некотором смысле они почти так же разрушительны, как и те, что в Афганистане. Самый быстрый способ заставить кого-то присоединиться к клубу А — пустить слух о том, что он покидает клуб Б и направляется в клуб С. Выбить из колеи футболистов проще, чем разбудить ребенка. Все, что вам нужно сделать, это аккуратно шуршать деньгами.

«В равной степени лучший способ получить хорошую цену за игрока — это сказать, что он не продается ни при каких обстоятельствах», — сказал Вик. — Не так ли, Коджо?

Коджо кивнул. «Если вы собираетесь что-то сделать в бизнесе, всегда лучше никогда не говорить, что вы можете это сделать, пока вы этого не сделаете. А иногда и тогда.

«Знаешь, Скотт, мы очень довольны тем, как ты справился с этим футбольным клубом, — сказал Фил. — Вам нравится наше полное доверие. Не так ли, Вик?

Вик рассмеялся и закурил сигару. — Теперь вы его сильно обеспокоили.

'Я знаю. Вот почему я это сказал.

— Вы должны извинить нас, Луиза, — сказал Вик. «Когда Скотт устал и находится в нашей власти, мы обычно пользуемся преимуществом. Редко у нас есть шанс вставить словечко. Мы скорее привыкли к тому, что он говорит о шансах нашей команды или преуменьшает их недостатки».

— Чаще последнее, — кисло сказал Фил.

Луиза взяла мою руку, нежно сжала ее, а затем поцеловала кончики пальцев.

— Ну, я и сам немного устал, так что, если вы не возражаете, я пойду спать. Это был долгий день.'

— Я скоро подойду, — сказал я.

Луиза взглянула на меня, а затем усмехнулась.

— Нет, правда, — сказал я.

Мужчины вежливо встали.

— Ты будешь говорить о футболе, — сказала она.

'Нет, мы не.'

— Конечно, — сказала Луиза. 'Увидимся позже.'

Но это также послужило сигналом для Хаака, Лайбранда, двух греков и большинства дам сесть на баркас Вика и сойти на берег или на борт собственной яхты Хаака, «Мсье Крез » . И когда остальные девушки тоже удалились туда, где это было на Леди Руслане, где им было приказано переночевать, я осталась одна с Виком, Филом и Коджо.

Наступило долгое молчание.

«Возможно, — сказал Коджо, — кто-нибудь может сказать мне следующее: если мы не будем говорить о футболе, о чем, черт возьми, мы будем говорить?»


49

Коньяк выветрился. Или, может быть, морской воздух очищал мне голову; это, конечно, нуждалось в небольшом домашнем хозяйстве. Мой разум словно играл с мячом для гольфа.

С лодки греческий берег казался другой галактикой; а для тех, кто находился в сфере влияния Вика, вполне могло быть. Безработица, финансовый кризис, бастующие рабочие — все это было гораздо дальше от «Леди Русланы», чем миля или две чернильно-черного моря, отделявшего нас от материка. Но, несмотря ни на что, я полюбил греков, и я почти чувствовал себя виноватым из-за того, что находился на борту плавучего дворца Вика.

У меня открылось второе дыхание, и какое-то время мы обсуждали предстоящую игру с «Олимпиакосом» и то, как я собирался к ней подойти.

— Я не доверяю тактике даже в лучшие времена, — сказал я. «Футбольные матчи имеют привычку делать из них чепуху. Помните хваленый тривоте ? Треугольник высокого давления, который Моуринью использовал на «Бернабеу»? Это никогда не работало. Хорхе Вальдано, спортивный директор Мадрида, называл это дерьмом на палочке, не так ли? Но у меня есть стратегия на игру. Это идея, которую я использовал раньше. У меня нет для этого причудливого названия — например, Моу, — но если бы я его придумал, я бы назвал его футбольным дарвинизмом. Я просматривал некоторые из последних игр "красных" и выбрал самого слабого игрока, их полузащитника Марилизу Муратидис. Он моложе остальных. А его мать в больнице. Греческая больница. Поэтому я думаю, что его мысли где-то в другом месте. Я знаю, что мое было бы, если бы моя мать была в греческой больнице.

Я сделал паузу на мгновение, когда вспомнил, что мой отец тоже был в больнице; а затем продолжал говорить.

— Но я думаю, что есть еще кое-что. Большинство футболистов хотят мяч. Муратидис не может дождаться, чтобы избавиться от него. Как будто он не хочет ответственности. Итак, что мы собираемся сделать, так это то, что, когда мяч будет у Муратидиса, мы будем делать захваты в два раза жестче и в два раза быстрее и, если возможно, от более чем одного из наших парней. Короче говоря, мы накинемся на него, как кучка хулиганов на детской площадке, и попытаемся сломить его. Иногда можно увидеть, как это делают цыплята; они собираются вокруг самой слабой курицы и заклевывают ее до смерти. Я предполагаю, что он либо уступит давлению, либо, что более вероятно, нанесет ответный удар. Если повезет, он будет удален. После первого матча нам нечего терять».

Вик усмехнулся. 'Мне это нравится.'

— Боже, ты безжалостный ублюдок, — сказал Фил.

'Нет я сказала. «Но я очень хочу выиграть эту игру. Назовите это расплатой за многие неудобства, которые мы испытали с тех пор, как прибыли сюда.

После этого мы обсудили преимущества покупки Hörst Daxenberger и Kgalema Mandingoane; это было хорошо, поскольку означало отсрочку нашего разговора об истинной судьбе Бекима Девели. Вик знал Бекима дольше всех и любил его. Мне не терпелось сообщить ему, что его друга отравили.

Покупка Даксенбергера была легкой задачей: он был очень силен с мячом и так же силен без него — такой игрок, который действует как талисман. Тьерри Анри был чем-то вроде этого; «Арсенал» всегда был другим, когда Тьерри был на поле. Дело было не только в том, что он был техничным — все профессиональные футболисты техничны, — дело было в чем-то еще. Наполеон знал цену удачливым генералам; а удача была у Генри в избытке. Другие игроки смирились с этим; вам не нужно было креститься или читать воображаемый Коран, когда он был на поле.

Мандинго — мне не нравилось это имя, но я понимал, что спорить с ним бессмысленно — продавать было труднее, поэтому Коджо загрузил на свой iPad некоторые из лучших сейвов парня, в том числе тот, который я видел, когда он сделал против него. Штутгарт в прошлую пятницу вечером. Я должен был признать, что был впечатлен его способностями. И когда я получил еще одно сообщение от Саймона, в котором говорилось, что, хотя он был уверен, что Кенни сможет играть в среду вечером с болеутоляющими, теперь он более или менее уверен, что большой палец мальчика сломан, это рассеяло все мои последние сомнения относительно покупки африканского футбола. . Теперь потребность в другом хранителе была острой.

Когда, в конце концов, было решено, что мы должны купить обоих этих игроков, я отправил сообщение Фрэнку Кармоне с предложением заплатить что-то меньше, чем сумма трансфера, которую он упомянул, и заметно обрадовался Коджо, взмахнув мухобойкой, как будто это была его свой хвост, отодвинулся в дальний угол лодки, чтобы позвонить Мандинго в Сент-Этьен и сообщить хорошие новости о том, что у него, вероятно, новый футбольный клуб.

— Он выглядит счастливым, — сказал Фил.

— Я думаю, что он чертовски зол, — сказал я. — Только подумай, сколько комиссионных он возьмет с этого бедняги. Футбол, а? Это единственный законный способ купить черного человека.

Вик неопределенно кивнул, что, казалось, что-то мне сказало. Я спросил: «Ты решил увеличить свою долю в его академии King Shark, Вик?»

— На самом деле я решил купить всю стрельбу. Отныне мы будем первыми узнавать обо всех игроках академии».

«Итак, эта сделка для Mandingo — фактически это означает, что вы будете платить комиссию себе».

— Думаю, да.

— У нас есть новости для тебя, Скотт. Новости, которые вам может быть немного сложнее принять, по крайней мере, в начале. Но вы привыкнете к этой мысли. Вик?

«Коджо станет нашим новым техническим директором, — сказал Вик. «Он будет принимать решения относительно любых новых игроков».

— Его решения? Или ваши решения?

— Нам повезло с ним, — сказал Вик. «Он знает игроков лучше, чем кто-либо. И кроме того, он входит в состав пакета King Shark. В некотором смысле мы получаем его услуги даром.

«В будущем, — добавил Фил, — ты должен обращаться ко всем своим идеям по привлечению новых игроков к Коджо».

Я прикусил язык; Я был не совсем готов отговорить себя от работы.

— Скажи мне, — сказал Вик. — Каких успехов вы добились в расследовании этого убийства? Вот почему вы были на Паросе, не так ли? Обыскать дом Бекима?

Пытаясь побороть свое раздражение по поводу того, что Коджо теперь делает то, что любой менеджер мог бы разумно ожидать от себя, я кивнул; но я все равно не видел смысла рассказывать ему о Светлане.

'Хороший прогресс. Думаю, я на пороге настоящего прорыва. Вчера днем я узнал, что девушку, которую нашли в гавани Марины Зеа, звали Наталья Матвиенко, — сказал я. — Она жила в Пирее со своим бойфрендом или, может быть, мужем — парнем по имени Буцикос. И она была эскортницей, высококлассной девушкой по вызову, родом из Киева.

— Отлично, — сказал Вик. — Но как вы узнали об этом?

«Возможно, вам лучше не знать», — сказал я. 'На данный момент.'

'Я понимаю.'

«В конце концов, только команде и игровому персоналу сейчас запрещено покидать Грецию. Вы с Филом можете уйти, когда захотите. Не говоря уже о вашем новом техническом директоре по футболу. Наверное, лучше так и оставить.

— Да, возможно, вы правы.

«Надеюсь, я узнаю намного больше о Наталье и, возможно, даже о том, кто ее убил, когда у меня будет возможность перевести ее последнее письмо. Сообщение, застрявшее в папке «Исходящие» ее телефона. По какой-то причине оно не было отправлено.

— У тебя есть ее телефон? сказал Вик.

— Не только ее телефон, но и содержимое ее сумочки.

— Ты был занят, — сказал Вик.

— Послушайте, я думаю, вам обоим следует приготовиться к шоку. Мне жаль, что я рассказываю вам, но дело в том, что я почти уверен, что Бекима убили. В сумочке Натальи было несколько ЭпиПен, автоматических инъекторов, содержащих разовую дозу адреналина, для людей с тяжелой аллергией на что-то, из-за чего они постоянно подвергаются риску анафилаксии. Такие люди, как Беким . Эти EpiPens были прописаны ему. По какой-то причине эта девушка, Наталья, взяла их, когда пошла в бунгало Бекима в отеле «Астир Палас» в ночь перед его смертью. Я предполагаю, что за их кражу ей заплатил кто-то, кто добрался до Бекима в день матча и облапошил его. Вероятно, тот же человек, который сделал крупную ставку на исход матча или какую-то игровую особенность матча. Мне еще предстоит узнать, что это было. Кто-то в России, похоже. Во всяком случае, так мне сказал мой контакт в Комиссии по азартным играм.

— Подожди, — сказал Вик. — Вы хотите сказать, что Беким умер от… от аллергической реакции? Совсем не сердечный приступ?

— Нет, я говорю о том, что сердечный приступ, скорее всего, был результатом анафилактического шока. Чего можно было бы избежать, если бы было известно о его состоянии.

— Но я знал Бекима несколько лет, — сказал Вик. — Он никогда не говорил мне об этом. На что у него была аллергия?

«Нут».

«Нут? Ты шутишь. Вы уверены?'

«Положительно. И это была не шутка. Я не уверен, что подобная аллергия считалась бы серьезной проблемой в Англии. Но здесь, в Греции, нут — основной продукт меню. Удивительно, почему он решил построить дом для отдыха именно здесь, где он подвергался большему риску. Я пожал плечами. — Но это был Беким.

«Возможно, это объясняет, почему он никогда не придет за карри», — сказал Фил. — Их используют и в индийской кухне. Помнить? В конце прошлого сезона мы забронировали «Красный форт» на ужин в конце сезона? В Сохо? И он отказался приехать?

— Я забыл об этом, — сказал я. — В любом случае, я не уверен, что многое из этого покажет вскрытие. Аллергия вызывает симптомы, которые легко можно спутать с чем-то столь же обычным, как сердечный приступ. И все же я чертовски уверен, что именно это его и убило. Кто-то подпортил ему еду нутом. Возможно, всего пару граммов вещества. Боюсь, для такого человека, как Беким, это было так же смертельно, как если бы ему отравили еду полонием.

Вик вздрогнул. «Это слово не нравится слышать ни одному русскому, живущему за границей», — сказал он.

Я улыбнулся про себя; моя новость потрясла их больше, чем я мог себе представить.

«Почему врачи нашей команды этого не обнаружили?» — сказал Фил. — Они облажались или что?

— Не обязательно, — сказал я. «На самом деле это не то, на что они будут проверять. Больше похоже на вопрос, который они задали бы ему во время медосмотра. Что я действительно думаю, так это то, что кто-то в «Динамо Санкт-Петербург» скрыл это, чтобы убедиться, что трансфер Бекима в «Лондон Сити» прошел нормально, когда мы купили его еще в январе. И что это почти наверняка было сделано при попустительстве самого игрока».

— Я догадываюсь, кто это был, — сказал Вик. «Совладелец клуба. Семен Михайлов.

Я был рад, что мне не пришлось говорить это самому; никому не нравится говорить своему боссу-российскому миллиардеру, что ему продали кота в мешке.

— Конечно, — сказал Фил. — Этот скользкий ублюдок должен тебе денег, не так ли? И вы взяли Бекима в качестве игрока в счет оплаты этого долга.

Вик мрачно кивнул. — Что также заставляет его подозревать номер один в том, что он тоже облагораживал его. Семен Михайлов — крупный игрок. Но, как и многие крупные игроки, он предпочитает верную вещь. Кто лучше него сможет воспользоваться нашим матчем Лиги чемпионов здесь, в Афинах? Телефон девушки. Он у тебя с собой, Скотт?

Я нашел электронное письмо, полученное от Прометея, на своем iPhone и передал его Вику. — Нет, но у меня есть электронное письмо, которое она отправила. Судя по адресной строке, он предназначался для нескольких человек».

«Правильно ли я думаю, что у полиции тоже нет такой информации?» он спросил.

— Верно, но только до завтра. Я взглянул на часы; было почти 2 часа ночи. Или, если быть более точным, сегодня. Я должен передать сумочку Наталии и ее содержимое старшему инспектору Варуксису сегодня утром. Учитывая, что это уже расследование убийства, наш адвокат, доктор Христодулу, считает, что было бы опрометчиво долго скрывать доказательства от полиции.

— И она будет права, — пробормотал Фил. — За такое можно попасть в тюрьму. Мы все могли. Это серьезно, Скотт. По правилам мы должны позвонить в полицию прямо сейчас. Не читай это, Вик. Если вы это сделаете, вы станете соучастником любого нарушения закона, которое уже произошло.

Но Вик уже читал письмо.

— Послушай, Фил, — сказал я. «Я хочу подложить бомбу под греческую полицию, и я надеюсь, что это электронное письмо сделает это. После этого мне действительно нужно сосредоточить все свое внимание на игре в среду. Я хочу пойти в полицейский участок сегодня утром с достаточным количеством улик, чтобы свести все это расследование на обочину. Может быть, даже имя человека, который подтолкнул ее к краже его ручек. Возможно, даже личность тех парней, которые высадили ее в гавани с чугунным браслетом на лодыжке. И ему придется выслушать меня, потому что у меня также есть улики, которые, возможно, связывают это дело с серией более старых убийств. Оказывается, это не первый случай, когда местную девушку по вызову бросают на пристани. В 2008 году у них было нечто подобное. У парня, которого они поймали, был сообщник, которого так и не арестовали. И я знаю, кто он. Если повезет, его имя есть в этом письме».

— Господи, — сказал Фил.

— Как насчет этого, Вик? У нас есть результат?

— И да, и нет, — сказал Вик. «Это электронное письмо, которое она пыталась отправить, похоже, предсмертная записка».


50

— Так о чем вы говорили? — спросила Луиза. Теперь на ней была маленькая черная ночная рубашка, которая напоминала сумерки какой-то эротической богини, и она оперлась на локоть, внимательно изучая мое лицо в поисках подсказок. «С Филом и Виком. Бьюсь об заклад, это был не только футбол.

Я пошевелил головой на подушке.

— Он не уволил тебя, не так ли?

— Нет. Но это почти так же плохо.

Я объяснил, что Коджо Иронси теперь технический директор клуба.

'Что это значит?'

«Во-первых, я думаю, что в нашей команде будет намного больше африканских футболистов. Но я подозреваю, что это также означает, что Вик хочет сам принимать все настоящие футбольные решения. Вероятно, он думает, что Коджо будет более склонен делать то, что он говорит, чем я. По крайней мере, когда речь идет о покупке и продаже игроков».

— Но в этом он не ошибается, не так ли?

'Что ты имеешь в виду?'

— О, да ладно, Скотт. Вы были против продажи Кристофа Бюндхена; а вы были против покупки Прометея. Помнится, вы даже были против покупки Бекима Девели. Бьюсь об заклад, что, возможно, есть кто-то еще — кто-то еще, о ком я не знаю — кого Виктор Сокольников хотел купить или продать, а вас просто взбесила эта идея. Заставлял чувствовать себя глупо. Иногда у тебя это хорошо получается.

Я задумался. «Полагаю, я не хотел продавать Кена Окри в «Сандерленд». Или потерять Джона Айенсу.

'Вот ты где. Это деньги Виктора Сокольникова, Скотт. Вы должны попытаться запомнить это. Лондон-Сити — его игрушка, а не твоя. Прямо как эта дурацкая яхта.

— Что в этом глупого? Я сказал, хотя я знал, что она была права; это была дурацкая яхта.

«Как способ потерять огромные суммы денег, нет ничего лучше, чем иметь суперяхту. За исключением футбольного клуба Премьер-лиги. Мне кажется, что футбольный клуб — это самый большой белый слон, которого может купить любой миллиардер. Белый шерстистый мамонт, наверное.

'Я не знаю. Законы экономики действуют иначе, когда применяются к футболу. Иногда мне кажется, что Мейнард Кейнс должен был написать отдельную главу о футбольных командах. В крупных клубах прибыль и убытки не всегда означают то, что должны означать».

«Возможно, но вы же не первый менеджер, который не может покупать или продавать нужных ему игроков, не так ли? Разве у Моуринью нет такой же проблемы с Абрамовичем в «Челси»? Из того, что я читал, не Ман У сказал ему, что он не может забрать Уэйна, а русский».

— Вы внезапно стали очень хорошо информированы.

«Послушайте, если вы не выберете игрока, вас нельзя будет привлечь к ответственности, если он не забьет. Фернандо Торреса купил не Моуринью; следовательно, его нельзя винить в осечке Торреса. Подумайте об этом, в некотором смысле это позволяет вам сорваться с крючка, с которого газеты подвешивают менеджеров».

'Возможно.'

— Конечно. Это даст вам возможность сосредоточиться на том, что происходит на поле. Таким образом, вы можете делать свою настоящую работу. Не говоря уже о моей работе.

'Я полагаю, вы правы.'

— Кстати, как продвигается моя работа?

— Настоящий детектив, а я нет.

'Никто не. По крайней мере, не так, как это работает на телевидении. Ты знаешь? С подсказками и всем, что с ними связано: нужно время, чтобы что-то выяснить».

— Вообще-то, Луиза, я довольно много узнал. Но вы были правы в том, что сказали ранее, когда я только что слез с вертолета. Есть кое-что, чего мне действительно хотелось бы не знать. Я рассказал Луизе все, что узнал. «Теперь все, что мне нужно сделать, это собрать все воедино».

«Похоже, у вас были очень продуктивные длинные выходные. Большинство котлов отдыхают на седьмой день. Даже дежурные. Но вы, кажется, почти на пороге раскрытия дела. Я впечатлен.'

— Я еще многого не знаю, — сказал я.

— Привыкай, — сказала она. «Даже когда дело доходит до суда, вы обнаружите, что еще не все знаете. Вы никогда не сможете. Хитрость заключается в том, чтобы знать ровно столько, сколько необходимо для того, чтобы добиться осуждения. Чаще всего случается так, что мы посылаем парня, зная только половину истории.

— Разве я не знаю, — сказал я.

Луиза виновато поморщилась.

«Полагаю, вопрос в том, действительно ли Наталья покончила жизнь самоубийством или кто-то заставил ее написать это письмо? В конце концов, кажется довольно экстремальным привязывать груз к своим лодыжкам и бросать его в гавань только потому, что вы были подавлены тем, что сыграли свою роль в его смерти.

«Всякое самоубийство — крайность sui generis ».

— Если бы я знал, что это значит, я мог бы с вами согласиться.

«Уникальный по своим характеристикам. Кроме того, вы сказали, что Наталья была склонна к депрессии. И руки у нее не были связаны. И она сломала его ручки. Она предала его. Поэтому она чувствовала себя виноватой. Это не кажется мне совершенно невероятным. Просто сказал. Настоящий вопрос в том, кто подтолкнул ее к краже? И, кстати, я думаю, прежде чем вы пойдете и посмотрите на этот греческий медь, вы должны попросить кого-нибудь правильно перевести электронное письмо. Заставить Вика перевести это все равно, что попросить лису присматривать за цыплятами.

— Вы имеете в виду только потому, что он и она оба были украинцами?

Луиза пожала плечами. 'Вы сказали это. И в конце концов, он не новичок в аренде. Те девушки на лодке сегодня вечером. Знаете, они пришли не из Греческого Красного Креста. Вам не кажется, что он просто немного подозрительный?

«Я не знаю, что о нем думать. Но я точно знаю, что больше никогда не буду этого делать: пытаться раскрыть преступление, управляя командой. Не похоже, чтобы кто-то вообще был благодарен за то, что я сделал. Наоборот, это было так, как будто это я принес им чертову проблему».

— Я же сказал тебе: привыкай к этому. Если вы полицейский, иногда единственной наградой за то, что вы пытаетесь выполнять свою работу, является то, что с вами обращаются как с преступником. Только посмотрите, как о Хиллсборо сообщили; серьезно, можно подумать, что это полиция Йоркшира убила всех этих несчастных фанатов. Конечно, они проебались. Да, они были глупы. Но они не убийцы.

— Ты же не думаешь, что я могу получить греческое кличку за все, что я сделал, не так ли?

— Сейчас немного поздно думать об этом, дорогая. Она пожала плечами. — Проведение незаконного обыска, подкуп свидетеля, сокрытие улик — вот что вы сделали — это серьезное дело, Скотт. Они могут даже возразить, что то, что вы сделали, помешало их собственному исследованию. И в этом они тоже могут быть правы.

'Иисус. Помоги мне здесь, Луиза. Ты коп. Дай мне совет. Что я скажу этому греческому сыщику?

— Ты имеешь в виду, как тебе избежать возможности заставить его почувствовать себя полным придурком?

'Точно.'

'Я думаю меньше "мне показалось, что вы, ребята, действительно ничего особенного не делаете для раскрытия этого дела, поэтому я решил, что должен вмешаться и помочь вам, бедным идиотам", и немного больше "извините". но, кажется, я наткнулся на некоторую информацию, которая, как я думаю, может иметь отношение к вашему запросу, и я подумал, что должен сообщить вам об этом как можно скорее». Что-то подобное может сработать. У вас есть греческий адвокат, не так ли? Так что возьми ее с собой. Заставьте ее сказать это по-гречески.

'Нет. Я не думаю, что это хорошая идея. Она не очень любит полицию.

'Никто не делает. Или ты забыл?

— Да, но она юрист. Они должны быть на одной стороне.

— Боюсь, это правда только в половине случаев.

«Моя самая большая проблема заключается в следующем: кажется, нет никакого способа сообщить старшему инспектору Варуксису, что Наталья покончила жизнь самоубийством, не сообщив при этом, что Беким Девели, вероятно, был убит. Я имею в виду, что он с такой же вероятностью продолжит задержание команды в Греции за его убийство, как и за ее. Поэтому я предлагаю альтернативную версию, которая, похоже, не поможет нам в долгосрочной перспективе. Он трахает нас в рот, а не в жопу. Но в любом случае мы все равно трахаемся.

«Это немного юридически, но я думаю, что это очень хорошо выражается». Она задумалась на мгновение. — Слушай, я могу пойти с тобой, если хочешь. Я не говорю по-гречески, но могу показать ему свой ордер. Один профессионал разговаривает с другим. Я мог бы даже предложить пососать его член, если ему станет тяжело с тобой.

— Это может сработать.

— Он грек. Конечно, это сработает. Эти люди изобрели трах в жопу и сосание члена».

'Звучит как план.'

Я зевнул, и она наклонилась ко мне, положила грудь мне на рот и позволила мне пососать ее сосок на некоторое время. Странно, как я забыл, насколько утешительным это может быть в моменты настоящего стресса.

— Вот несколько хороших советов, — сказала она, — от одного детектива к другому. Это то, что всегда работает для меня, когда я работаю над делом. Поспи. Утром все станет намного яснее.


51

Сумка Наталии со всем ее содержимым, в том числе ЭпиПен Бекима Девели, лежала в качестве доказательства на столе передо мной рядом с пепельницей, в которой была моя еще дымящаяся сигарета. Мне понадобилось пару затяжек, пока я рассказывал старшему инспектору Варукси свою историю, и дым теперь тянулся к нему. Я потянулся вперед и затушил его.

— Итак, позвольте мне прояснить ситуацию, — сказал Варуксис. — Вы говорите, что румынский цыган нашел на набережной гавани в Марина-Зеа женскую сумочку и, узнав, что она могла принадлежать утонувшей там девушке, передал ее вашему адвокату, доктору Христодулакису, за десять тысяч долларов. - награда в евро.

— Верно, — сказал я. «Его зовут Мирча Стойка, и он живет в цыганском лагере в Халандри». Я толкнул через длинный стол лист бумаги, на котором был написан адрес мужчины.

Варукси смотрел на адрес на расстоянии вытянутой руки, как будто забыл свои очки.

'Я знаю это. Лагерь находится у Монетного двора. Где мы зарабатываем деньги, как ни странно. Ты должен отвести туда своего босса как-нибудь. Чтобы посмотреть, как некоторые люди живут в этой стране после рецессии.

Я был в конференц-зале на верхнем этаже ГАДА на улице Александрас с Варукси, Луизой и младшим детективом, которого я раньше не видел, который также был самым низким человеком в комнате. Его звали Каолос Ципрас, и он осматривал кошелек Наталии, из которого я предварительно вынул банкноты; невозможно было представить, чтобы кто-то отдал тысячу евро наличными, даже за солидное вознаграждение. С тех пор, как я видел его в последний раз, Варуксис сбрил нелепый маленький хохолок бороды под нижней губой, обнажив на подбородке шрам, похожий на Гарри Поттера. Он стоял, прислонившись к подоконнику, курил собственную сигарету, скрестив руки на груди, закатав рукава синей рубашки и расстегнув верхнюю пуговицу; он выглядел так, как будто работал всю ночь. Его iPad лежал на подоконнике рядом с ним. Время от времени он поглядывал в грязное окно на стадион «Апостолис Николаидис», где «Сити» вскоре должен был сыграть с «Олимпиакосом», как будто жалея, что не может изгнать меня на полуразрушенную трибуну.

«И вы также говорите, что, когда вы смотрели на ее телефон, вы обнаружили что-то похожее на предсмертную записку, застрявшую в папке «Исходящие» ее почтового приложения? Который вы уже перевели с русского на английский.

'Да. И греческий. Ну, конечно, я знал, что приду сюда сегодня, и подумал, что это может ускорить ваше расследование.

— Это было очень предусмотрительно с вашей стороны, сэр.

Я пожал плечами. — Конечно, я знаю, что вообще не должен был прикасаться к телефону, старший инспектор. И я очень сожалею об этом. Но, честно говоря, не было особого смысла беспокоиться об отпечатках пальцев. Было совершенно ясно, что г-н Стойка уже достаточно много разговаривал по телефону. Я знаю это, потому что он сказал нам, что сделал это, чтобы обойти код доступа, намереваясь продать ее телефон на черном рынке. Он передал его нам только потому, что знал, что мы платим в качестве вознаграждения гораздо больше, чем он мог бы получить за новый».

Варуксис терпеливо кивнул.

В свое время я встречал достаточно полицейских, чтобы знать, что грек не поверил ни единому слову моей истории; усталый вздох и взгляд сомнения одинаковы на любом языке. Но так мало продвинувшись в своем собственном расследовании, он не собирался бросать мне вызов, во всяком случае, пока. Тем не менее, я все еще чувствовал себя обязанным последовать предыдущему совету Луизы и съесть еще немного пирога.

— Похоже, я должен еще раз извиниться перед вами, старший инспектор. Вы были совершенно правы: Наталья Матвиенко была хорошо известна Бекиму Девели. По крайней мере, такое впечатление у вас сложилось из ее предсмертной записки. Разве вы не согласны?

— Не будете ли вы так любезны, мистер Мэнсон, еще раз прочтите ее письмо?

— Конечно, старший инспектор.

«Позвольте мне», — сказала Луиза и, взяв со стола еще один лист бумаги, начала читать вслух аристократичным голосом, который не тает.

« Все ужасно и безнадежно. Я думал, что знаю, что значит чувствовать себя подавленным, но теперь я понимаю, что ошибался. Теперь я достиг очень темного места в своей душе, из которого не может быть возврата, и я просто хочу заснуть и больше никогда не просыпаться. Итак, я пишу это письмо, потому что хочу объяснить кое-что и извиниться перед всеми, кто помогал мне в последние несколько месяцев. Вы все очень старались, чтобы мне стало лучше, но теперь я знаю, что больше не могу жить своей жизнью. Я в конце того, с чем я могу справиться. Я очень, очень сожалею о том, что произошло. Я чувствую себя таким виноватым. Пожалуйста, прости меня. Это я убил Бекима Девели. Если бы я не принял его EpiPens, он мог бы быть еще жив. Я вовсе не хотел его обидеть, потому что он всегда был очень добр ко мне и был хорошим другом. Мне сказали, что он может чувствовать себя немного плохо, и все. Я совершенно не представлял, что он действительно может умереть. Если бы я знал, что это вообще возможно, я бы никогда этого не сделал. Когда я увидел, что произошло во время футбольного матча, я пришел в ужас. И когда я услышал, что он умер, мне самому захотелось умереть. Я ничего не могу сделать, чтобы вернуть его. Как обычно, я наделал много шума. Но хуже всего то, что я продолжаю думать о девушке Бекима, Алексе, и его прекрасном мальчике Питере. Беким так им гордился. Он показал мне так много своих фотографий, что его лицо теперь отпечаталось в моем мозгу. Я несу ответственность за то, чтобы забрать отца Питера. Питер никогда не узнает своего отца. Дело в том, что я не могу смириться с этим. Не сейчас. Никогда не. Извините, но я не могу жить с памятью о том, что я сделал ».

Луиза вздохнула и отложила лист бумаги, с которого читала. Я видел, что это повлияло на нее.

— Вопреки тому, что пишет Наталья, — сказал я, — она явно его не убивала. Но она, кажется, считала себя ответственной за то, что, очевидно, сделал кто-то другой: человек, который подтолкнул ее к этому и который, должно быть, подправил еду Бекима здесь, в Греции.

-- Жаль, что она не сказала, кто этот кто-то, -- заметил Варукси.

«Любопытно то, — добавил я, — что я разговаривал с диетологом нашей команды Денисом Абаевым, и он настаивает на том, что единственное, что ел Беким перед матчем, — это банановый протеиновый коктейль, который Денис приготовил сам из ингредиентов, которые привез с собой. на самолете из Англии. Это было как минимум за два часа до матча».

«Это означает, что это вряд ли может быть источником вещества, которое вызвало у него аллергическую реакцию, которая стоила ему жизни», — сказал Варуксис. «Но в свете этой новой информации я, безусловно, хочу снова поговорить с диетологом вашей команды».

Я кивнул. — Естественно.

— Ты же не думаешь, что это могло быть просто совпадением, — предположил сержант Ципрас. — Что смерть мистера Девели в конце концов была естественной. И что это не имеет никакого отношения к тому, что она украла его ручки.

Варуксис устало и разочарованно посмотрел на своего подчиненного. «Полицейские верят в совпадения не больше, чем в доброту незнакомцев. Не тогда, когда есть — как сказал нам детектив-инспектор Консидайн — доказательства крупной ставки, сделанной на исход матча. По русски. В России. Вполне возможно, тем же человеком, которому принадлежит команда, за которую играл Беким Девели, Семеном Михайловым, который, вероятно, знал о его состоянии. Нет, кто-то добрался до него все в порядке. Кто-то, кто был в союзе с этим человеком, Семеном Михайловым. Думаю, мы можем с этим согласиться.

— Да, конечно, — сказал Ципрас.

— Я хотел бы вам кое-что показать, — сказал Варуксис.

Он взял свой iPad с подоконника и включил его движением указательного пальца. Секунду или две спустя мы с Луизой смотрели короткий зернистый черно-белый фильм о том, что выглядело как «Мерседес-Бенц», выезжающий из отеля команды в Вульягмени.

«Это запись с камеры видеонаблюдения, снятая с камеры у главных ворот отеля, которая только что стала известна. Мы почти уверены, что Наталья сидит на заднем сиденье машины. К сожалению, вы не можете разобрать номер машины, водителя или фигуру, сидящую рядом с Натальей, которая действительно может быть тем, кого она упоминает в своей предсмертной записке: человеком, подтолкнувшим ее к краже ручек.

Я несколько раз пересматривал этот отрывок фильма, прежде чем пришел к выводу, что он не оставил мне никаких сведений о том, что именно произошло с Бекимом Девели.

«Я не думаю, что вы имеете представление о том, кто может быть этим человеком в машине, мистер Мэнсон, — сказал Варукси.

Я был уже достаточно близко к нему, чтобы почувствовать запах его лосьона после бритья, который напомнил мне очень резкий освежитель воздуха, который иногда пахнет в такси; как аромат искусственного цветка.

'Без понятия.'

«Вы не знаете ни одного из ваших игроков, который мог нанять лимузин «Мерседес», чтобы поехать куда-нибудь той ночью».

— Как я уже говорил, у них должна была быть ранняя ночь перед большой игрой.

'Да, конечно.'

— Вы могли бы спросить у всех лимузинных компаний в Афинах, помнят ли они, что той ночью забирали русскую женщину из отеля, — предложила Луиза.

— Да, мы обязательно это сделаем, спасибо, — сказал Варукси. — В любом случае, так получилось, что мы теперь полагаем, что человек в машине, скорее всего, был сутенером Натальи или каким-то сексуальным извращенцем, который даже мог быть ее следующим клиентом.

'Почему ты это сказал?' — спросила Луиза.

Варукси снова прокрутил фильм, а затем остановил его постукиванием указательного пальца.

«Если вы посмотрите на заднюю полку автомобиля, вы увидите — там, если я могу увеличить это немного больше — это немного зернисто, но вы можете увидеть что-то похожее на хлыст. Я думаю, это то, что по-английски иногда называют девятихвостой кошкой.

— Так оно и есть, — сказала Луиза.

— Опять же, я должен спросить об этом, — сказал Варуксис. — В вашей команде нет никого, кто мог бы заниматься подобным садистским поведением?

Я покачал головой. 'Никто.'

— Были ли на теле Натальи следы порки? — спросил я, прекрасно зная, что их нет. Вид, звук и запах бренных останков Натальи во время полуночного вскрытия доктором Пиромаглу надолго останутся в моей памяти. — Я имею в виду, раньше ты ничего не упоминал.

— Никаких признаков, — сказал Варуксис. — По крайней мере, ни один из тех, о которых мы знаем. Но теперь, когда забастовка врачей закончилась, мы, наконец, сможем организовать нормальное вскрытие и Бекима Девели, и Натальи Матвиенко. Надеюсь, сегодня.

— Возможно, кнут был просто игрушкой. Все это часть сексуальной игры.

«Победа над кем-то не кажется мне сексуальной игрой, — сказала Луиза. — Если, конечно, она не использовала его, чтобы выпороть его. Теперь это то, что я могу понять. Женщина бьет мужчину кнутом. Есть несколько моих так называемых начальников в Скотланд-Ярде, которых я хотел бы отхлестать.

— Я об этом не подумал, — признался Варукси. — Возможно, его выпороли, а не ее.

— Это объясняет, почему на ее теле не было рубцов, — сказала Луиза. — Что, безусловно, было бы, если бы ее выпороли. Кажется невозможным участвовать в такого рода сексуальных действиях, не оставляя следов. Возможно, мистер Мэнсон, вам следует обратить внимание на контрольные знаки, когда в следующий раз вы увидите свою команду в душе. Который будет в среду вечером?

— Я обязательно буду иметь это в виду, — сказал я.


52

— Нам нужно еще кое-что сообщить вам, старший инспектор, — осторожно сказал я, — и это относится к вашему старому делу. Ну, может быть, не такой старый. Дело Таноса Левентиса.

Варуксис напрягся. 'Что насчет этого?'

«Я думаю, что между этим конкретным случаем и смертью Натальи Матвиенко может быть определенное сходство».

— В основном тот факт, что одну из жертв Левентиса выбросили в гавань Марина-Зеа, — добавила Луиза. — А именно Сара Гилл. Англичанка.

— Я говорил с мисс Гилл, — сказал я. «О нападении на нее в 2008 году».

'Ты сделал?'

— Мы оба. Луиза твердо сказала. «С целью установления возможной связи со смертью Натальи Матвиенко».

— И какой вывод вы сделали? — спросил Варуксис.

— Никакой связи нет, — сказала Луиза. «Тем не менее, я полагаю, что теперь я могу направить через посла Великобритании в ваше правительство официальную просьбу о том, чтобы специальный отдел по расследованию насильственных преступлений здесь, в Афинах, вновь открыл это дело».

'Могу я спросить, почему?'

— Из того, что рассказала мне мисс Гилл, — сказала Луиза, — вы пришли к вполне понятному выводу, что из-за серьезности ран она вряд ли сможет стать свидетельницей. Она сама признается, что растерялась. И что ее история казалась бессмысленной.

Варукси кивнул и спокойно закурил еще одну сигарету. «На самом деле, это не было моим решением не продолжать ее историю, — сказал он. «Это было решение моего генерала полиции. Но, пожалуйста, продолжайте.

— Теперь все совсем по-другому, — сказала Луиза. «Она сильно поправилась и помнит намного больше о том, что с ней произошло. В частности, теперь мы считаем, что она в состоянии опознать второго нападавшего».

'Мы?'

«Во время разговора с ней по скайпу в субботу вечером мисс Гилл дала мне описание человека, напавшего на нее, — сказал я. «Очень подробное описание. Из того, что она сказала, я более или менее уверен, что встречался с другим мужчиной, который напал на нее.

— А кто это может быть? Нет. Подождите минутку. Ципрас?

'Да сэр?'

— Я думаю, вам лучше покинуть комнату, — сказал Варукси. «Я думаю, что если мистер Мэнсон собирается бросить клевету на кого-то, лучше всего, если он сделает это в присутствии только одного свидетеля. Ради дипломатических отношений между нашими двумя странами. Я бы не хотел, чтобы мистер Мэнсон снова попал в беду.

— Очень хорошо, сэр. Ципрас встал и вышел из комнаты.

— Хорошо, — сказал Варуксис после того, как его подчиненный оставил нас наедине. — Кого вы имеете в виду?

— Его зовут Антонис Венизелос, и он работает на…

— Я знаю, на кого работает Антонис Венизелос. Все в этом здании знают Антониса Венизелоса. Он очень популярный человек. Венизелос снабжает нас бесплатными билетами на все матчи Панатинаикоса. Он входит и выходит из полицейского участка, как будто это продолжение того стадиона через дорогу. Он кивнул из окна и вздохнул. — Хорошо, скажи мне, почему ты думаешь, что это другой человек, напавший на мисс Гилл?

«Она сказала мне, что мужчина волосатый. Очень волосатый. Как Венизелос. Человек с очень сладким дыханием. Венизелос ест много семян кардамона и курит сигареты с ментолом. Она также описала мужчину, который был одет в футболку с чем-то вроде логотипа ООН. Она сказала мне, что это что-то вроде венка из оливковых ветвей? За исключением того, что это была не карта мира в ветвях, а что-то вроде лабиринта. Я уверен, что то, что она описывала, было футболкой Золотой Зари. Неонацистская организация, членом которой является Венизелос. По крайней мере, так он сказал моему помощнику менеджера. Но наиболее красноречиво она описала мужчину, у которого было три брови. Это была деталь, из-за которой она поначалу казалась ненадежной. Однако у Венизелоса есть очень заметный шрам на одной из его бровей, который оставляет отчетливое впечатление, что у него не две брови, а три. Учитывая, что Танос Левентис был тренером команды «Панатинаикос Б», существует большая вероятность, что он знал Антониса Венизелоса. Также я знаю из собственных бесед с ним, что Венизелос придерживается очень женоненавистнических взглядов. Честно говоря, я думаю, что он ненавидит женщин так же сильно, как ненавидит пакистанцев и цыган. Не могу сказать, что я на сто процентов уверен, что это был он, старший инспектор. И даю слово, что я определенно не говорил с мисс Гилл о своих подозрениях. Однако я думаю, что есть очень хорошие шансы, что она сможет выбрать его из полицейской очереди.

Варукси закурил еще одну сигарету и на минуту задумался.

— Но тогда я подозреваю, что вы уже знали человека, которого я собирался назвать, — сказал я. — Поэтому вы попросили сержанта Ципраса покинуть комнату, не так ли?

Варуксис молчал.

— Если вы позволите мне кое-что сказать, — сказала Луиза. «Конечно, лучше, чтобы вы открыли дело самостоятельно, чем по указанию британского посла и вашего собственного министерства юстиции».

«Несмотря на то, что вы говорите, единственным способом, которым я мог бы возобновить это дело, было бы, если бы я добился признания за раскрытие смерти госпожи Матвиенко или смерти Бекима Девели. Никто не мог оспорить мое решение возобновить дело мисс Гилл при таких обстоятельствах.

— Могу я спросить, почему кто-то стал бы с этим спорить? — сказала Луиза.

— Мой начальник, генерал-лейтенант полиции Стелиос Зуранис, является двоюродным братом этого человека Венизелоса. Он также является членом Золотой Зари. Мне не нравятся ни этот человек, ни организация, но у меня связаны руки, по крайней мере, пока я не раскрою это конкретное дело. Вы понимаете, тогда министру пришлось бы слушать меня. Он не мог устоять перед этим.

Луиза кивнула. 'Мы понимаем.'

«У Антониса Венизелоса есть этот шрам через бровь от травмы, которую он получил в футбольном матче против Салоников в 2000 году», — сказал Варуксис. «Венизелос наступил на лодыжку другому игроку, за что третий игрок ударил его головой, в результате чего ему наложили шестнадцать швов на голову. Он всегда был очень грязным игроком. И я говорю это как болельщик Панатинаикоса. Действительно, какое-то время после этого случая его прозвище было Минотавр.

Он открыл окно и отмахнулся от дыма из конференц-зала.

— Честно говоря, я всегда подозревал, что он замешан. И я очень хотел бы посадить этого человека в тюрьму. И не только потому, что он насильник и убийца, но и потому, что подобные ему представляют худшее в нашем обществе. Его ненависть и нетерпимость не являются истинно греческим путем. Мы могли бы изобрести демократию, но мы начинаем забывать, что она означает. Чтобы осудить его, мне нужно будет сделать свой голос громче, и раскрытие этого дела, безусловно, сделает это».

— Да, я это вижу.

«Я впечатлен тем, что вы смогли обнаружить, мистер Мэнсон. Впечатлен, но, возможно, не настолько удивлен после того, как вы смогли узнать, кто убил Жоао Зарко. Я должен был понять, что ты не из тех людей, которые сидят сложа руки и ничего не делают. Я даю вам слово, что если вы поможете мне сейчас, я помогу вам.

Он протянул мне руку для пожатия; Я возьму это. Затем он обменялся рукопожатием с Луизой.

«Возможно, мы втроем сможем довести дело до удовлетворительного завершения», — сказал он. — На самом деле, я в этом совершенно уверен.


53

После предматчевой беседы с ITV — почему эти ребята всегда задают такие глупые вопросы? — Я пошел искать своих игроков.

На матч против «Олимпиакоса» на стадионе «Апостолис Николаидис», через дорогу от GADA, я решил надеть свой собственный простой черный спортивный костюм, соответствующую футболку и пару черных кроссовок. Льняной костюм Zegna, белая рубашка и шелковый галстук едва ли подходили для вечера, который, несомненно, будет долгим и лихорадочным, и я хотел, чтобы все мои игроки полностью поняли, что я должен сказать им в раздевалке: что игра перед нами требовалось убийственное выступление, состоящее из настоящего материала и очень мало стиля.

Не то чтобы в ту ночь нам было предложено много стиля; Раздевалка в «Апостолис Николаидис» была такой же обшарпанной, какой можно было предположить по внешнему виду стадиона, и резко контрастировала с блестящим матовым алюминиевым совершенством помещений, которыми мы наслаждались дома в Сильвертаунском доке. Некоторые из крючков для одежды на стенах были ослаблены или отсутствовали, и были только проволочные вешалки для рубашек и курток; пол был неровным и усеян использованными спичками, окурками и кусочками жевательной резинки. Холодильный шкаф для бутылок с водой не был включен, но это не имело значения, так как он тоже был пуст. В воздухе витал сильный запах канализации, а в углах капающих душевых кабин росла плесень, в которой не хватало плитки больше, чем в старом наборе «Эрудит». Не было и кондиционера, только пара вентиляторов промышленного размера, которые разносили записи игроков Саймона Пейджа по всему залу и радовали меня, что я взял с собой только свой iPad.

«Ну, вы, шумные уроды, — сказал Гэри Фергюсон, бросая свою мужскую сумку на скамейку, — перестаньте жаловаться и надевайте свою гребаную форму. Просто помните, если эта дыра для хозяев поля, то представьте, как выглядит раздевалка команды гостей. Вероятно, в ванне есть какашка. На самом деле, я знаю, что он там есть, потому что вчера оставил там плавать.

Это вызвало большой смех.

— Ты собираешься съесть этот банан? — сказала Зеноба Шуэрманс.

«Вообще-то я думал бросить его в толпу», — сказал Дэрил Хемингуэй. — На случай, если они закончатся во время игры.

«Считай, что тебе повезло, что здесь просто кидают бананы», — сказал Кенни Трейнор. «Когда «Хартс» играли в «Хибс», эти ублюдки-капустники бросали гребаные монеты».

«На «Энфилде» использовали рулоны туалетной бумаги, — сказал Солтани Бумедьен.

«Клянусь, — сказал Айртон Тейлор, — если кто-нибудь бросит в меня монету, я брошу ее обратно».

— Послушай, сынок, — сказал Гэри, — если кто-то бросит монетку на поле в этом месте, скорее всего, это будет предложение купить этот чертов футбольный клуб.

«Когда же эти неграмотные скаузские ублюдки поймут, что это «поле», а не «поле»? — спросил Джимми Риббанс.

Все это было просто нервным срывом, и я позволил им еще несколько минут повеселиться, прежде чем успокоить их.

— Тогда, — сказал я. — Могу я привлечь ваше внимание, джентльмены?

Я выждал долгую минуту и изложил свою стратегию — ту, которую я описал Вику и Филу в « Леди Руслане» . Тогда я рассказал им суровую правду о наших шансах. Как и многие истины, эта содержала важную составляющую, от которой не требовалось никакого смысла. Это работа менеджера; чтобы напомнить игрокам, что футбол — одно из тех волшебных мест, где правда часто оказывается более странной, чем вымысел.

«Перевернуть дефицит 4–1 — это не мелочь», — сказал я им. — Это может показаться трудным даже на нашей территории в Сильвертаунском доке. Но здесь, в Афинах, в этих трущобах третьего мира, которые Панатинаикос называет стадионом, в полуразрушенной столице захламленной страны, которая катится к чертям собачьим, но все еще умудряется громко лаять?

Я сделал паузу на мгновение, чтобы мы все могли слышать шум толпы, состоящей в основном из греков; около пятидесяти процентов «Олимпиакоса», тридцать процентов «Панатинаикоса», надеющихся увидеть поражение своих старых соперников, десять процентов болельщиков «Сити» и десять процентов беспристрастных туристов приезжают посмотреть то, что, как они надеялись, может стать захватывающим футбольным матчем.

— Ты слышишь? Это звук лая тех собак сейчас. Весь этот лай означает одно и то же: никто не ждет, что мы сегодня выиграем. В Греции никого нет. И в Англии тоже никого. Нас все списали. Я только что получил твит от Мориса из Лондона: на ITV Рой Кин только что сказал, что наши шансы на выход в следующий раунд меньше, чем у парней из The Guns of Navarone . Что почти верно; мне определенно кажется, что мы пережили собственную греческую трагедию, господа. Греческому поэту, который лучше всех рассказывал сказки, давали козу. Ну, вы можете оставить козу; эта конкретная трагедия могла принести тебе гребаную Букеровскую премию.

«В течение десяти дней нам пришлось терпеть отсутствие дома и наших семей; у нас были целые армии телепередач и прессы, набрасывающихся на нас, как гончие; у нас была местная грязь, которая задавала нам вопросы о шлюхах, наркотиках и прочем дерьме, которое не имело ничего общего с футболом. Они бросали в нас бананы на поле и кирпичные биты в газетах. Наш чемпион, наш «Аякс» мертв, и да, они думают, что все кончено. Поверите ли вы, что Proto Thema — самая продаваемая воскресная газета в Греции — написала, что матч, который мы собираемся сыграть, был сведен к статусу простого выступления? Что мы просто приехали, чтобы чем-нибудь заняться в Афинах, пока мы находились под домашним арестом? На что я говорю, иди нахуй. Мы сделаны из более прочного материала, чем это. Эта команда не просто так появляется. Приходим играть. И когда мы играем, мы играем, чтобы победить.

«Конечно, сегодня мы можем победить. Я оглядываю эту комнату и вижу лица, серьезно настроенные на победу в этой игре. Это все, чего я ожидаю от людей, которых я выбираю для защиты репутации этой команды. Так что давайте забудем слухи о гнутых судьях, хорошо? Может быть, мы играем с двенадцатью мужчинами плюс толпа, но это не помешает нам играть в свою игру.

«Однако я не ожидаю, что мы преодолеем счет 4–1. Я не тупой. Никто из нас не является. Дело в том, что если сегодня вечером мы выиграем по сумме двух матчей, это будет самым большим чудом в этой части мира с тех пор, как они нашли потерянное сокровище Трои. Чёртово серебряное чудо. Но так как я говорю о чудесах, то напомню и об этом, господа: мы находимся в стране трехсот спартанцев; где оживают мифы и легенды и даже кровавые чудеса. Но знаете, в тот день, когда я пошел посмотреть на статую Зевса и маску Агамемнона в Национальном археологическом музее, греков там было более или менее пусто. Это навело меня на мысль, что, может быть, греки забыли силу своих собственных мифов, что, может быть, они не помнят истории о Персее, Тесее, Ясоне и Орфее.

— Кто-нибудь думал, что у Персея есть хоть малейший шанс убить Горгону? Не греки. Кто думал, что Тесей сможет войти в лабиринт и убить Минотавра? Уж точно не греки. А Джейсон, помнишь его? Неужели кто-нибудь из греков действительно думал, что у него и его аргонавтов был шанс найти в аду хотя бы снежный ком, не говоря уже о том, чтобы вернуть Золотое руно? Нет, конечно. А как же Орфей? Когда он спустился в подземный мир, пытаясь вернуть свою жену Эвридику, греки тоже списали его со счетов, как и других героев. Но вопреки всем ожиданиям он воскрес из мертвых. Поэтому их называют героями. Они были наделены большим мужеством и силой и совершали поступки вопреки всему, о чем ходят легенды. Именно поэтому их помнят.

«Знаете, «Пушки Навароне» — один из десяти моих любимых фильмов. Я не могу начать перечислять вам количество выходных дней, которые я отказался, чтобы посмотреть его. Но я скорее думаю, что, возможно, Киано забыл, что в конце « Пушек Навароне» Грегори Пеку, Энтони Куинну и Дэвиду Нивену действительно удалось это осуществить. Несмотря ни на что, в такую теплую эгейскую ночь, как эта, им удается уничтожить эти большие неприступные орудия в результате захватывающего драматического взрыва.

«И я вспомнил кое-что, что Дженсен, парень, который отправляет их на миссию, — что-то, что он сказал в самом начале фильма, и я хочу поделиться с вами сейчас: на войне может случиться все что угодно».


54

'Удачи.'

Коджо Иронси стоял сразу за дверью раздевалки, когда я открыл ее. Большая часть меня хотела сказать ему, чтобы он пошел и трахнул себя, но я изобразил на лице улыбку, похожую на дурацкие накладные усы, и пожал большую руку, протянутую передо мной.

— Спасибо, — сказал я.

— Эта игра — она много значит, не так ли? он сказал.

— Нет, прямо сейчас это значит все.

— Вик и Фил в ящике с Гюставом, — объяснил он. «Я собираюсь присоединиться к ним через минуту, но, учитывая мою новую должность технического директора, я подумал, что могу подойти и поздороваться. Посмотрим, могу ли я что-нибудь сделать.

'Как ты.'

— Я знаю, что ты не был в восторге от моего назначения, Скотт, но я искренне надеюсь, что мы сможем работать вместе.

«Я уверен, что так и будет. Просто дай мне немного времени привыкнуть к этой мысли, хорошо?

«Конечно, все, что вы скажете».

Большой золотой «Ролекс» Коджо поймал свет, когда он взмахнул мухобойкой. На нем был светло-коричневый льняной костюм «Сафари» и сандалии с открытым носком; все, что ему было нужно, это каракулевая шапка из леопардовой шкуры, и он был бы похож на мелкого африканского диктатора.

— Там довольно жарко, — сказал он. «Почти к югу от Сахары. И, наверное, такой же непредсказуемый. Он сделал паузу на мгновение, а затем добавил: «Вы должны убедиться, что все игроки должным образом пьют воду, не так ли?»

Я прикусил язык и кивнул. — Спасибо за полезный совет, Коджо. Я бы никогда не подумал об этом сам. Не через миллион лет. Но тогда что я знаю? Я просто чертов менеджер.

Но Коджо этого не слышал; он уже обрадовался обоим своим игрокам King Shark: Прометею, конечно; а затем Серафим Нцими, который был другим, только он играл за «Олимпиакос». Коджо также обменялся рукопожатием с другим игроком «Олимпиакоса», их мрачно-красивым крайним защитником, Романом Береску.

Не знаю почему, но, несмотря на враждебность, которую я испытывал к нему, я был впечатлен, услышав, как Коджо говорит по-гречески, причем довольно бегло. Наверное, поэтому я кратко представила его и Серафима с Валентиной и Натальей у Романа в Глифаде. Кто с кем был? Коджо с Валентиной? Или Коджо с Натальей? Или оба? Грязный ублюдок, думал я, по крайней мере, пока не вспомнил, что, по крайней мере, по словам Валентины, Коджо на самом деле не трахал ни одну из девушек; чего я не мог сказать сам.

С минуту обе стороны нетерпеливо ждали в туннеле; а потом на минуту дольше. Было так тепло, что Кенни Трейнор обмахивал лицо одной из своих перчаток. Двадцать два ребенка-талисмана, держащиеся за руки с игроками, уже выглядели почти такими же теплыми, как и он, и были в полном восторге от всего этого события. Вряд ли я мог винить их за это. Я ненавижу тоннель для игроков перед матчем. Большую часть времени вы понятия не имеете, кто половина людей и что они там делают.

Краем глаза я увидел, как Коджо разговаривает с симпатичной женщиной, которая за минуту до этого целовала румына в щеку, что показалось мне странным: Вагов обычно не пускают в туннель. Затем я увидел, что она отвечала за детей-талисманов, и все они теперь смотрели на нее снизу вверх в поисках реплики, как будто она была их матерью. И, возможно, в некотором смысле она была; Насколько я понял, она только что угостила детей чаем или чем-то еще, что пьют греческие дети, когда они на футбольном матче Лиги чемпионов. Пока я смотрел, она улыбнулась, потянулась через маленькую головку и нежно положила руку застенчивой маленькой девочки в одну из огромных лап Кенни Трейнора.

Кенни наклонился ко мне. — Я бы не возражал, босс, — сказал он, — но у нее такая липкая ручка.

— Наденьте перчатки, — сказал я.

— Здесь так жарко, — сказал он.

— Теперь я все слышал, — сказал Саймон. «Вратарь жалуется, что у него слишком липкие руки. Узнай, что пацан пил к чаю, сынок, а потом натри еще немного о свои перчатки. Липкие пальцы заменят твои обычные маслянистые.

Кенни подумал, что это очень забавно. И Гэри тоже; но на мгновение мое чувство юмора, казалось, покинуло меня.

'Чего мы ждем?' — нетерпеливо услышал я свой собственный голос.

Коджо повторил мой вопрос женщине, которая ответила ему по-гречески.

«По словам госпожи Боэреску, они не могут найти компакт-диск с классической музыкой для акустической системы», — сказал Коджо.

— Это его жена?

Коджо кивнул. — Бетховен или что там еще.

Я посмотрел на Бореску, а затем на его жену. На мгновение я подумал, не подойти ли Роману Боэреску и сказать в присутствии его жены: «Валентина передает привет». Я думаю, если бы я был греком, я бы сделал это.

«Это не Бетховен, — сказал я Коджо. — Это « Священник Садок » Генделя .

«Похоже, это не имеет ничего общего со спортом, — сказал Коджо.

«Я думаю, это просто должно внушать благоговение», — сказал я. «Музыка, которую вы хотели бы услышать для помазания короля или священника. Или лучшая команда в Европе, я полагаю.

«Каким священником он был? Этот Садок.

Я пожал плечами и покачал головой. — Понятия не имею.

«Я думаю, возможно, он был первым первосвященником нового храма в Иерусалиме», — сказал Солтани Бумедьен, который, несмотря на то, что был арабом, когда-то играл за Хайфу в Израиле и знал о таких вещах. — Тот, который был построен царем Соломоном в те дни, до того, как появились римляне и разграбили это место.

— Вы ведь не имеете в виду, что этот Садок был евреем? — сказал Коджо.

«Я полагаю, что он должен был быть, — ответил Солтани, — если он был в Ветхом Завете». Он посмеялся. — Я имею в виду, я сомневаюсь, что он был чертовым саентологом.

Коджо скривился. «Лучше не говорите мусульманам, что этот парень был евреем».

— В таком случае, — сказал я ему тихо, — лучше просто заткнись, а?

«Если бы они догадались, что выходят на это поле под музыку о еврейском раввине, — сказал Коджо, — у них бы случился приступ. Серьезно. Кто знает, на что сегодня обижаются эти парни».

— Так что заткнись, — снова сказал я ему.

«Я мусульманин, — ответил Солтани, — и на самом деле у меня нет с этим никаких проблем. Это просто музыкальное произведение».

Мохамед Хашани, один из игроков «Олимпиакоса», что-то сказал Солтани по-арабски, но Солтани только покачал головой и уставился на свои бутсы; так что Хачани задал, как я полагал, тот же самый вопрос, на греческом языке, Коджо, который ответил ему как раз в тот момент, когда наконец заиграла музыка, и рефери махнул нам вперед. Игроки и дети начали шаркать к концу туннеля. Но Хачани остановился и снова заговорил с Солтани по-арабски; и снова Солтани просто покачал головой, как будто предпочитая не отвечать, что теперь вызвало гневную реакцию со стороны другого человека. Хашани схватил Солтани Бумедьена за рукав рубашки и закричал, на этот раз по-английски.

— Какой же ты мусульманин? — спросил он. «Эта кровавая музыка — оскорбление для всех арабов. А ты позоришь ислам, мой друг. Если бы я знал, что музыка Лиги чемпионов на самом деле о гребаном еврее, я бы никогда не согласился играть в этом соревновании. И вы должны относиться к этому так же».

— Перестань, — сказал Солтани. «И, пожалуйста, не ругайтесь и не используйте такие расистские выражения перед детьми».

Вытащив руку Хачани из своего рукава, Солтани добродушно улыбнулся талисману, чью руку он все еще держал, и снова направился к концу туннеля.

Но от Хачани не так легко было отделаться, и, раздраженный тем, что Солтани, казалось, пренебрежительно относился к чему-то, что он сам считал очень серьезным, он начал кричать по-арабски; но все еще игнорируемый нашим многострадальным игроком, казалось, что он не мог придумать другого способа выразить свою злость, кроме как бросить в него бутылку с водой. К моему облегчению, Солтани продолжал игнорировать Хачани, и на какое-то время отношения между ними, казалось, улеглись; но оглядываясь назад, я должен был предвидеть, что между ними могут возникнуть новые проблемы, и тут же заменил Солтани.

Я последовал за игроками из туннеля на поле, где воздух был таким густым и теплым, что казался супом, но из-за множества горящих на трибунах зеленых и красных ракет он пах и имел совсем другой вкус; гражданские беспорядки, скорее всего. Вспышек было так много, что я первым делом подумал о другой катастрофе в Брэдфорд-Сити, когда пятьдесят шесть фанатов погибли после того, как мусор под прилавком, который, вероятно, был в лучшем состоянии, чем тот, что в Апостолис Николаидис, был подожжен небрежно брошенным окурком. Это было еще одним важным отличием английских стадионов от греческих. Курение было запрещено нигде на Сильвертаун-Док — да и на любом другом стадионе английской лиги — но в Греции, где все курят, все курят и на футболе. И, честно говоря, лучше, когда они курят; когда они тянут сигарету, они не могут выкрикивать расистские оскорбления.

Игроки терпеливо выстроились в очередь, а затем прошли мимо друг друга, пожимая друг другу руки, как будто мы все были джентльменами на игровых площадках Итонского колледжа. Я лично пожал руку Христосу Трикупису, который даже извинился за свое прежнее поведение, когда я сказал ему, что его секрет в безопасности со мной; но все это было потеряно, когда он снова начался между Мохамедом Хашани и Солтани Бумедьеном.

Позже Саймон Пейдж рассказал мне, что, когда Солтани поднял руку, чтобы пожать руку Хачани, игрок «Олимпиакоса» плюнул на нее. Но я на самом деле не видел, что произошло, и, к сожалению, никто по телевизору или сонный ирландский рефери. Все, что он увидел, это кулак Солтани, который, вероятно, заслуженно коснулся крючковатого носа Хачани.

Судья не медлил. Сначала он показал Солтани желтую карточку; а потом показал ему красный.


55

Мохамед Хачани готовил из него ужин из трех блюд с вином и кофе. Он все еще лежал на поле, прижав руки к лицу, как будто он никогда больше не встанет, что могло бы быть более удовлетворительным исходом. Даже его собственные товарищи по команде неловко улыбались, словно знали, что игра слишком затянулась; возможно, они были смущены, а если нет, то должны были быть. В конце концов, все, кроме Хачани, знали, что в последний раз, когда мы видели игрока лежащим ничком так долго, он умер. То, что он делал сейчас, казалось неуважением к трагедии, случившейся с Бекимом Девели.

Ирландский судья Блэкард, конечно, имел полное право удалить Солтани Бумедьена, и все протесты в мире — что мальчик просто отомстил после того, как на него плюнули — не собирались изменить его решение. Судьи в современной игре смутно относятся к возмездию, и любой, кто видел, что случилось с Бекхэмом после того, как он пнул этого чертова Арджи на чемпионате мира 1998 года, несомненно, помнит; Диего Симеоне упал от этого удара по икре, как будто в него выстрелили из ружья. Трудно поверить, что теперь он главный тренер «Атлетико Мадрид». Кроме того, я согласился с удалением. Если бы игроки реагировали на каждый фол, никто бы никогда не бил по мячу.

Но это было одно; то, что произошло дальше, было совсем другим. Когда мы пригласили на замену Джимми Риббанса, Блэкард приказал ему покинуть поле, а затем, когда я спросил, почему, он сообщил мне, что «Сити» не может заменить другого игрока вместо человека, которого он удалил. Настоящие законы игры, однако, говорят иначе, и все быстро превратилось в фарс, когда я побежал за рефери, как синяя муха, пока он двигался к центральной точке, пытаясь объяснить ему смысл пятого правила, и все из этого под бурю свистков и насмешек от по крайней мере половины зрителей в земле.

— Ты не можешь этого сделать, — крикнул я ему.

«Я удалил игрока с поля, — сказал он, — и на этом все, мистер Мэнсон».

— Я не оспариваю этого, идиот.

«И я буду сообщать о вас в УЕФА за ваши оскорбительные выражения и поведение».

— А я донесу на вас за то, что вы не знаете законов игры. Вынь свиное дерьмо из ушей и послушай меня. Я пытаюсь помешать тебе выглядеть полным идиотом в завтрашних газетах. Что вы и сделаете, если не обратите внимание сейчас. Поскольку вы на самом деле не дали свисток, чтобы начать игру, обычное правило, которое применяется к удалениям, просто не применяется. Нравится вам это или нет, но таковы правила футбола. Ваше решение удалить Солтани Бумедьена означает, что у нас осталось две замены вместо трех. И что он не может принимать никакого участия ни в этой игре, ни — если каким-то чудом мы пройдем квалификацию — в следующей.

— Ну, в этом нет абсолютно никакого смысла. Послушайте, я бы вряд ли удалил игрока, если бы думал, что вы его просто замените, не так ли?

— Это вам решать, судья. Тем не менее закон есть закон. И нет места интерпретациям. Проконсультируйтесь со своими официальными лицами. Иди и найди парня из УЕФА и спроси его, хочешь ли ты. Но если вы когда-нибудь снова захотите судить игру за пределами картофельного поля в Голуэе, я должен обратить внимание на то, что я сейчас говорю. То, что вы делаете, не входит в правила игры. И если ты не будешь осторожен, твое имя станет синонимом глупости еще до конца недели.

После долгих жарких споров, в течение которых мне было приказано сесть на трибуны не один, а три раза, мне наконец удалось убедить его прочитать правила, которые теперь отображаются на моем iPad. Затем мистер Блэккард отправился посоветоваться со своими пятью официальными лицами матча, а я вернулся в нашу землянку под обычный пронзительный греческий хор.

'Что она говорит?' — спросил Саймон.

— Он все еще стоит на своем достоинстве.

'Что я тебе сказал?' — сказал Саймон. — Я же говорил тебе, что этот ублюдок Бэкворд, или как там его, блядь, зовут, был согнут.

— Я не думаю, что он согнут, — сказал я. — Я думаю, он просто глуп. И невежественный. И свиноголовый. И боится выглядеть придурком.

— Я бы сказал, что для этого немного поздно. Почему Мохамед Хашани вообще укусил Солтани за руку?

Я рассказал о музыке Лиги чемпионов и о том, как Хачани, похоже, обиделся на ее тему.

— Людям столь чувствительным, как этот парень, нечего играть в футбол, — заметил Саймон. «Следующее, что индусы отказываются бросать мяч, потому что он сделан из коровьей кожи. Или мусульмане, отказывающиеся выбегать на поле, потому что гребаная трава удобрена свиным дерьмом. Господи, когда я играл за «Ротерхэм», мы оставляли какашки в чьих-то гребаных ботинках. Для смеха, например. Хотел бы я тогда увидеть лицо Хачани.

— Это подтверждает то, что я всегда подозревал. У йоркширских мужчин утонченное чувство юмора.

— Да, это правда.

— Но технически во всем виноват Коджо. Если бы только он держал свой гребаный рот на замке, ничего бы этого не случилось, и Солтани до сих пор был бы на поле. Это он постоянно указывал, что Садок был евреем».

— Наверное, поэтому он и технический директор, — заметил Саймон. — Потому что технически он мудак. Мы оба согласны с этим, босс. Но теперь, когда он в этом клубе, избавиться от ублюдка будет очень трудно. Все, что вы скажете о нем Вику, будет выглядеть как кислый виноград.

— Я бы хотел засунуть ему в зад этот гребаный мухомор.

'Это то, что это такое? Мне было интересно, почему он ходит с этой штукой. Я думал, что это что-то вроде тряпки из перьев. Ты знаешь? Как Кен Додд».

Блэкард закончил говорить со своими официальными лицами и помахал Джимми Риббансу на поле, и я впервые за этот вечер улыбнулся, хотя в основном я улыбался тому, как кто-то мог принять мухобойку за тряпку из перьев.

— Слава Богу за это, — сказал Саймон. «Кажется, ирландская пизда сообразила. Теперь, может быть, мы сможем продолжить эту чертову игру.

Я посмотрел назад, на трибуну, и встретил лица нескольких тысяч враждебно настроенных греков, которые продолжали говорить мне, что я малакас, и другие интересные эпитеты, связанные с цветом моей кожи. Я задавался вопросом, может ли кто-нибудь из них вообще прочитать множество лозунгов «Уважение » и «Нет расизму» , которые появились на греческом и английском языках на рекламных щитах по периметру.

Минуту или две спустя судья посмотрел на часы и, спустя пятнадцать минут после запланированного, дал свисток, чтобы игра началась.


56

После всего, что произошло перед матчем, было облегчением наблюдать за футбольным матчем, хотя я и не собирался его играть. Потому что с самого начала наши игроки быстро напали на своего самого слабого игрока — полузащитника Марилизу Муратидис — как будто они возложили на него личную ответственность за то, что мы все остались в Греции, и закрыли его, как группу ликвидаторов.

— Надеюсь, это сработает, — сказал Саймон. «Вы знаете, какие европейские судьи. Они раздают карты, как японские бизнесмены. А после того, что только что случилось с этим ирландским ублюдком, Бэквардом, он, наверное, умирает от желания отправить еще одного нашего парня.

— Наоборот, — сказал я. «Я думаю, что то, что произошло, может сыграть нам на руку. Назад уже выглядит глупо, потому что он не знал правил. Теперь он будет знать это всем своим телом. И нет смысла выглядеть пиздой».

Но два сверхжестких подката в первые пятнадцать минут выделялись на фоне остальных. Муратидис на скорости выбежал на длинный мяч Романа Боэреску, который приземлился прямо в нашу штрафную, при этом мяч отскочил слишком высоко, чтобы он мог его контролировать; он посмотрел вверх, ожидая, пока он немного опустится, чтобы, возможно, направить его себе на ногу, не подозревая, что Кенни Трейнор — все его шесть футов три дюйма — уже взлетел и, как и сам Меркьюри, теперь летит по воздуху. , сначала кулак.

Кенни точно ударил по мячу и в пятнадцати ярдах от штрафной, по крайней мере, за полсекунды до того, как его отставшее колено ударило Муратидиса сбоку по голове и прижало его к бельевой веревке. К счастью, неизбежные крики греков и требования пенальти были потрачены впустую на ирландского рефери и судей, которые прекрасно видели, что произошло. Любой, кто смотрел на этот инцидент, сказал бы, что Кенни первым коснулся мяча и вел себя с почти безрассудным отсутствием заботы о собственной безопасности, настолько, что все в землянке Сити испытали облегчение, увидев, как он снова встал. Все, кроме болельщиков «Олимпиакоса», то есть тех, кто был возмущен тем, что пенальти не дадут.

— Хороший, — сказал я. — Это должно дать парню достаточно времени для размышлений.

«Вы, чертовы ирландские малаки », — кричал рефери кто-то недалеко от меня. «Вы хотите носить очки вместо того, чтобы держать их в заднице».

Муратидис пролежал на спине не менее двух минут; и после лечения за пределами поля вернулся в игру без явных признаков травмы. Возможно, ему не повезло, что следующим инцидентом с участием мальчика было соревнование за мяч пятьдесят на пятьдесят с Гэри Фергюсоном, у которого самая твердая голова в британском футболе. Этот человек мог возглавить разрушительный шар и все равно уйти с улыбкой на лице. Два игрока прыгнули за высоким мячом, разница между ними заключалась в том, что более поздний замедленный повтор показал, что голова Гэри прибыла с большей энергией и предусмотрительностью, чем камень из требушета; это было почти так, как если бы он считал футбол досадным препятствием для настоящего поцелуя в Глазго. И Гэри знал, что делал; он, казалось, прошел через мяч, прежде чем его голова коснулась лба молодого грека.

В очередной раз Муратидис упал, словно сбитый апперкотом Тайсона, только для того, чтобы обнаружить, что Гэри, который очень хорошо знал, как внешний вид может влиять на слабоумных судей, уже повалил его на палубу и теперь держал макушку головы и корчился на ней. землю, как будто пытается закатиться в дерн.

С тревогой я взглянул на лайнсмена и успокоился, увидев, что его флаг остался рядом с ним.

— Боже, — пробормотал Саймон, когда оба физиотерапевта выбежали на поле посреди виртуальной бури со свистом воздуха. — Надеюсь, с этим сумасшедшим шотландским ублюдком все в порядке.

— Он не ранен, — сказал я. — Такая голова, как у Гэри, может пробить стену замка. Он просто уворачивается от потенциального желтого, вот и все. Помяни мои слова, Саймон. Как только он увидит, что рука судьи не касается его верхнего кармана, он снова встанет на ноги, как будто ничего не произошло».

Через минуту мое предсказание сбылось, и, все еще держась за голову, как будто он чувствовал, что его пересадка волос начинает работать, Гэри вернулся к линии с Гаретом Хаверфилдом. Я встал со скамейки, достал из вещмешка бутылку воды и встал рядом с ними. Гэри взял бутылку из моей руки и, с пластиковой сиськой между теми немногими оставшимися в голове зубами, пробормотал мне в ответ: «Я очень удивлюсь, если этот ублюдок встанет после этого, босс».

— Мы не хотим, чтобы этот ублюдок ушел с поля, — сказал я. 'Я говорил тебе. Мы просто хотим, чтобы он нервничал, когда он на мяче. Как будто он был наполнен пятьдесят тысяч вольт. Чтобы в следующий раз, когда Прометей набросится на него, он подумал, что лучше просто держаться подальше от него.

К моему облегчению, Муратидис встал и поковылял обратно к строю. Я с тревогой взглянул на Трикуписа, чтобы узнать, собирается ли он отправить другого человека вместо молодого грека, но никто из игроков «Олимпиакоса» даже не разминался. — Понял, — сказал Гэри и, бросив бутылку за собой, выбежал обратно на поле.

— Если это продолжится, — заметил Саймон, — в больнице окажется не миссис Муратидис, а ее сын тоже.

— Это их проблема, — сказал я. «Наши выигрывают эту игру».

И снова Муратидис вернулся на поле, по-видимому, все еще не изношенным. Я стоял на краю своей технической зоны, выкрикивая инструкции, большая часть которых терялась в шуме толпы; но когда я увидел, что Гэри говорит на ухо Прометею, африканский ребенок повернулся, поймал мой взгляд, а затем очень неторопливо кивнул, как будто точно понял, что нужно делать.

Минуту или две спустя он наткнулся на мощный бросок Кенни, больше похожий на бросок в снукере, он был так точно поставлен, а через долю секунды Прометей мчался прямо по центру поля, как Уэйн Руни на кетамине — бешеный бык, как он бежал прямо на людей, когда впервые присоединился к «Манчестер Юнайтед» после ухода из «Эвертона». Муратидис шел в ногу с Прометеем десять или пятнадцать ярдов, прежде чем предпринял тщетную, почти детскую попытку выставить руку перед молодым нигерийцем, который ничего не хотел и даже, казалось, стряхнул его, как старое пальто, после чего Грек упал под ноги другому преследующему игроку и больше не двигался, пока Прометей не завершил свой бег, к тому времени мяч оказался в задней части греческих ворот.

Гол был так быстр, что я его даже не заметил. Лучшие голы часто таковы, что они заканчиваются, прежде чем вы это заметите, поэтому менеджеры часто выглядят такими вялыми в блиндаже. Иногда вы не можете увидеть именно то, что ищете. Когда толпа «Олимпиакоса» позади своих ворот продолжала петь неандертальские песнопения, только болельщики «Панатинаикоса» сходили с ума от восторга, увидев, что их величайшие соперники отстают всего за двадцать минут, и это подсказало нам, что теперь мы впереди всех. ночь.

«Он чертовски хорош, — кричал Саймон.

Я отвернулся от поля и дважды ударил невидимую собаку по колену, прежде чем Саймон Пейдж обнял меня за талию медвежьими объятиями тревожной силы, а затем поднял высоко в воздух. Он опустил меня как раз вовремя, чтобы я успел поймать Прометея, когда он бросился мне в объятия, и мне повезло, что я в хорошей форме, поскольку сочетание этих двух празднований наверняка навредило бы кому-то более слабому.

— Спасибо, босс, — крикнул Прометей. «Спасибо, что поверили в меня и заставили поверить в себя».

«Теперь иди, забей еще и напомни этим греческим ублюдкам, какой ты хороший», — крикнул я ему в ответ.

Прилепив значок клуба на грудь своей рубашки, Прометей выбежал обратно на поле, и я сказал себе, что это я, а не наш новый технический директор, помог мальчику снова обрести свою победную серию. В этом вся суть футбольного менеджмента: сделать так, чтобы игроки чувствовали себя достаточно хорошо, чтобы играть как можно лучше. Для этого вам нужно немного больше, чем просто фен, и любой, кто говорит вам другое, полный дерьмо.

— Четыре… два, — крикнул Саймон.

Двадцать минут спустя, на исходе тайма, «Прометей» нанес еще один удар, когда мощный удар Джимми Риббанса с двадцати ярдов срикошетил от штанги ворот, и, ни секунды не колеблясь, нигерийский мальчик ринулся вниз головой на отскоке и забил — поразительный камикадзе в прыжке. гола, который был столь же смелым, сколь и зрелищным: 4–3.

— Я не знаю, что ты сказал ему на этой чертовой лодке, — сказал Саймон. — Но это сработало.

— Я всего лишь преподал ему урок истории.

«Он как будто другой игрок. Теперь, если он сможет сделать это еще раз, у меня будет его ребенок».

Трикупис сейчас выглядел взволнованным. Вызвав капитана своей команды Янниса Маниатиса к боковой линии, он дал ему несколько оживленных указаний, по-видимому, не подозревая, что перерыв был всего через несколько минут и что он на самом деле переместился на несколько футов за пределы своей технической зоны и теперь стоит на поле. Шестой судья, Уильям Винтер, дернул греческого менеджера за рукав, пытаясь вернуть его в техническую зону, но менеджер «Олимпиакоса» не возражал. Он вырвал руку у Винтера, который снова потянул его, и, возможно, потому, что он был англичанином, Трикупис повернулся и закричал ему в лицо.

Я почти уверен, что Уинтер не говорил больше одного слова по-гречески; но тогда ему нужно было знать только одно слово; малакас - это слово, которое хорошо известно всем официальным лицам, и хотя УЕФА проинструктировал их о том, что нужно быть начеку, от некоторых игроков и, конечно же, от болельщиков, никто из них не ожидал услышать это от Сам греческий менеджер.

Назвать шестого судью мудаком в лицо было бы достаточно плохо, но теперь Трикупис оттолкнул его. Винтер сделал пару крошечных шажков назад, а затем упал на спину. Теперь фактом современной игры является то, что почти все игроки время от времени ныряют в надежде на фол или пенальти, но в европейской игре редко можно увидеть, чтобы судья проигрывал так легко, как Винтер. делал. Я всегда буду помнить, как смотрел матч между «Ньюкаслом» и «Саутгемптоном», когда Мохамед Сиссоко положил судью на палубу, и для всего мира это выглядело так, будто это рефери нырнул. К счастью, в этом случае лино был прямо рядом с Уильямом Винтером и немедленно поднял свой флаг, чтобы призвать Бэкварда, который сообщил о том, что произошло — или, по крайней мере, казалось, что произошло — и, несомненно, был рад, что он может отправить кого-то еще, кто на самом деле не играл. - приказал Трикупису выйти на трибуны.

Трикупис с отвращением отшвырнул пластиковую бутылку с водой. Бутылка пролетела по воздуху и попала в лицо полицейскому в форме. В этот момент полицейский взял Трикуписа за руку и увел с поля. Болельщики «Олимпиакоса» обезумели от гнева, а болельщики «Панатинаикоса» — от восторга.

— Он арестовывает его или что? Я сказал.

— Я, черт возьми, на это надеюсь, — признал Саймон. — Мне бы понравилось… понравилось бы, если бы этот ублюдок провел ночь в камере.

Мы с ним пытались сдержать радость, но это было нелегко; пока греки высыпали из своей землянки, чтобы протестовать против мистера Бэкуорда и копа, мы с Саймоном удалились в свою землянку, заняли рты жевательной резинкой и бутылками с водой и наблюдали за происходящим с безопасного расстояния. Это было так же хорошо, как красная ракета пролетела по воздуху и приземлилась рядом с угловым флажком на нашей половине.

«Можно многое сказать о стране по тому, как она протестует против неизбежного, — размышлял Саймон. «Я имею в виду, очевидно, что рефери не изменит своего мнения по этому поводу. Но эти ублюдки, кажется, полны решимости оспорить это.

«Ты можешь понять, почему Зевс так разозлился на этих людей и так любил метать молнии по всему месту», — сказал я. «Они испытали бы терпение папы».

К этому времени судья был окружен тренерским штабом и игроками «Олимпиакоса», и вскоре помощник тренера Сакис Теодориду был отправлен на трибуны вместе с Христосом Трикуписом.

«Это их разговоры в перерыве между таймами — настоящий пиздец», — сказал Саймон. — Думаю, теперь это должен сделать физиотерапевт. Или, может быть, та миссис Боэреску, которая угостила детей чаем перед матчем. Господи, какая красивая женщина. Она может дать мне вздор в любое время, когда захочет. Лишь бы мои яйца были в нужном месте, удобно располагались бы у нее на подбородке.

Еще одна горящая сигнальная ракета пронеслась по воздуху, как будто где-то терпящий бедствие корабль, и, полностью оправившись от тяжелого падения, мистер Винтер ушел от рукопашной схватки, которая все еще ругала судью, и сбросил сигнальную ракету с поля, где охранник Мужчина попытался потушить его огнетушителем.

— Это начинает выглядеть серьезно, — сказал я. «Будем надеяться, что придурок Бэкворд не бросит матч. Только не с нами вдвоем ночью.

— Он бы этого не сделал, не так ли?

— Он мог бы, знаете ли. В последний раз матч между «зелеными» и «красными» был прерван в марте 2012 года, когда «зеленые» подожгли стадион».

— Трахни меня, — сказал Саймон. «Я знаю, что это важно, футбол. И я знаю, что вам нужны игроки, которые будут сражаться, когда на карту ничего не поставлено, но это никогда не должно относиться к грёбаным фанатам».


57

Каким-то образом матч возобновился, и через пару минут ирландский арбитр дал свисток на перерыв, что немного успокоило ситуацию. Кондиционер и около тонны валиума, наверное, были бы эффективнее. Когда мы двинулись по туннелю, я услышал сильный оглушительный хлопок, который, как мне сказали, был взорвавшимся огнетушителем; иногда греческие фанаты поджигали их, как мне кто-то сказал, что это казалось таким чертовски безумным и опасным, что я чуть не подумывал выйти из игры прямо сейчас. Что это за страна, где поджигают огнетушители? Так или иначе, я с нетерпением ждал возвращения домой, в Лондон, где, слава богу, хулиганство этого ордена осталось в прошлом, и самый громкий хлопок, который вы когда-либо слышали, был, когда Дэвид Бекхэм захлопывал дверцу своего Rolls-Royce. в гневе.

В зловонной трущобе раздевалки я сказал нашим игрокам только то, что я не могу сказать им ничего, что могло бы улучшить их игру сейчас, кроме одного:

«Только представьте, что сейчас происходит в раздевалке «Олимпиакоса». Чертов хаос, вот что происходит. Тотальный обвал. Будем надеяться, Трикупис в тюрьме. Яннис Маниатис, вероятно, должен поговорить с командой. Отдавая им часть своего разума. Которые он, вероятно, держит в этом маленьком пространстве между бровями.

— Что вы скажете, босс? — спросил Гэри. — Что бы вы им сказали, если бы это вы выступали перед командой?

— Да, — сказал Айртон, — было бы приятно это услышать.

— Господи, — сказал я, — я не знаю, с чего начать. Но я полагаю, что первое, что я скажу этим парням в красном, будет таково: вы полные мудаки » .

Все аплодировали шумным хорошим юмором.

— Либо так, либо куча гребаных монгров.

Больше ура.

«Он сказал «монг», — пропищал Айртон Тейлор, подражая Рики Джервейсу, который сам очень любит слово «м».

«А если серьезно, ребята, Джанни нужно сказать своей команде, чтобы они держались поплотнее в обороне. Это главная проблема. То, как они защищали те два стандарта, которые у нас были, было ужасно; нам тоже не повезло, что они не забили. Похоже, они больше заинтересованы в том, чтобы сохранить владение мячом, чем в защите. Я думаю, что это могло быть вдохновляющей тактикой команды той ночи. Откажи нам в мяче и играй, передай чертову посылку и надейся, что мы перестанем гоняться за игрой. Но это не работает. Ничего у них сейчас не работает. Даже не боги.

— В воздухе они просто дерьмо. Команда пигмеев-акрофобов могла выиграть больше высоких мячей, чем в первом тайме. И, конечно же, я бы забрал этого ребенка Муратидиса. Он совсем потерял свою бутылку после того, как Гэри сделал ему старомодную лоботомию по Токстету.

Прометей широко улыбнулся и хлопнул Гэри по затылку.

«Вот, обратите внимание на чертову прическу», — сказал он, что вызвало еще один громкий смех.

«Гэри? Возможно, в этом году вы не получите «Золотой мяч», но вы обязательно выиграете главный шар за лучший удар головой, который я видел с тех пор, как Зинедин Зидан победил Марко Матерацци. Может быть, в Катаре вам памятник поставят. Но я действительно не знал, кого бы взял на место Муратидиса. Миссис Бореску, наверное. Она не могла сделать хуже, чем он. Может быть, она могла бы предложить бесплатный минет любому из них, кто сегодня забьет гол. Это может их немного подтолкнуть. Я знаю, что это подтолкнет Большого Саймона. Он не говорил ни о чем, кроме того, что она сосет его член с тех пор, как увидел ее в туннеле.

Все снова зааплодировали.

«Честно говоря, они не играют так, как команда, которая вышла в этом матче со счетом 4–1. Они потеряли каждый кубик льда, который должен был быть в этой игре. Я имею в виду, все, что им нужно было сделать, это сохранить голову, но этого не происходит. В данный момент их разрывает старый добрый бегущий футбол. Не проходит. Бег. Настоящий Рой из Роверс. Когда вы бежите на них, это похоже на то, что вы разделываете их чертовым рыбным ножом. Они не знают, как справиться с быстрой игрой. И это все, что я хотел бы сказать вам. Бегите на пизды. Вы получаете мяч и бежите к ним, как это сделал Прометей, когда забил свой первый гол, и я обещаю вам, что мы выиграем».

Мы вернулись на поле и обнаружили, что местные полицейские по охране общественного порядка появились со щитами и дубинками и теперь столкнулись с болельщиками «Олимпиакоса» на том основании, я полагаю, что болельщики «Панатинаикоса» с меньшей вероятностью сожгут свой собственный стадион. . Едкое облако дыма повисло, как сетчатый занавес, и матч возобновился, и все задавались вопросом, будет ли он закончен этой ночью.

Муратидис все еще был на поле, что показалось мне серьезной ошибкой, но после того, что я только что увидел в туннеле, я почти не обращал на него внимания. Потому что наверняка Уильям Винтер подмигнул мне . Возможно ли, что он был на нашей стороне? Я все еще пытался понять, что это значит, когда судья дал свисток. Сразу же «Олимпиакос» пошел в атаку, и благодаря Яннису Маниатису они воспользовались своим лучшим шансом в этот вечер. Это должен был быть гол, таково было качество усилий греческого капитана, с парой великолепных ударов: первый пришелся от огромного кулака Кенни Трейнора и срикошетил прямо к ногам грека; второй удар должен был быть в сетку, как только Маниатис проткнул ее ногой, но Кенни каким-то образом оторвался от земли, снова нырнул и на этот раз точно забрал мяч двумя руками. Самым поразительным было не то, что Маниатис не смог забить, а то, что такой большой человек, как Кенни Трейнор, мог двигаться так быстро; Я видел, как ошпаренные кошки двигались с меньшей скоростью. И даже греческий капитан был тронут, чтобы пойти и пожать руку нашему вратарю после его впечатляющего сейва.

Этот единственный спортивный жест во многом изменил накал матча; потому что, увидев, как их капитан пожимает руку Кенни Трейнору, болельщики «Олимпиакоса» тоже зааплодировали ему, как будто осознав, что не только видели редчайший сейв, но и видели в лице своего капитана достойного спортсмена. собственный однобровый капитан.

Саймон хлопнул в ладоши и покачал головой.

— Чертовски чудесно, — прогремел он. 'Что я тебе сказал? Липкие пальцы. Это то, что нужно любому хорошему вратарю. Одному Богу известно, как этот человек не забил. Какая жалость, что Кенни Трейнор не англичанин и никогда не попадет на чемпионат мира».

Я ничего не сказал. Даже будучи спортсменом, я не мог с этим поспорить. Но не это заставляло меня молчать. Это было осознание того, что после того, что сказал Саймон, я точно знаю, как был убит Беким Девели; последний час он смотрел мне прямо в лицо, как пленка Запрудера; не только это, я также знал, кто его убил.

Я постоял немного неподвижно, потом вернулся в землянку и сел, чувствуя себя человеком, перенесшим удар и для которого полмира вдруг исчезло. Если бы вы поставили передо мной зеркало, я бы не увидел своего собственного отражения. Шум толпы, казалось, поглотил вакуум вместе с кислородом воздуха вокруг меня. На поле я слышал, как черви ползают по земле под травой; они определенно были лучше, чем люди, убившие Бекима. Надо мной дым, казалось, катился по стадиону, как гром; на вкус он был слаще кислого привкуса, который я ощущал во рту, зная то, что знал теперь, вне всяких разумных сомнений.

— Ты главный, — сказал я. — Боюсь, мне нужно пойти и поговорить с кем-нибудь. Прямо сейчас.'

«Неужели это, блядь, не может подождать?»

— Нет, не может.

— Говорить с кем? — спросил Саймон, когда я удалился. — Куда ты, черт возьми, идешь?

— Поговорить с миссис Бореску. Я хочу спросить ее кое о чем. Может быть, она сделает мне минет, если я с ней хорошо поговорю.


58

Чарли и двое телохранителей Вика стояли в конце коридора, ведущего к его ложе, наблюдая за матчем через открытую дверь другой незанятой ложи.

— Все в порядке, босс? — спросил Чарли.

— Я скажу тебе через минуту, Чарли, после того, как поговорю со своим боссом.

— Господин Сокольников, верно. Просто дайте мне знать, если вам нужна моя помощь для чего-либо еще. Мне нравится работать на вас, мистер Мэнсон. Ты хороший парень.

— Спасибо, Чарли.

Телохранители молча кивнули, и я кивнул в ответ, задаваясь вопросом, были ли они вооружены и что они могли бы сделать, если бы знали, что у меня на уме; только не они заставили меня задуматься, когда я открыла дверцу ложи, а Луиза. Я забыл, что Вик пригласил ее посмотреть с ним матч, и она была единственным человеком в этой комнате, чье хорошее мнение обо мне действительно имело значение. Насчет Вика, Фила, Коджо Иронси, Гюстава Хаака и его миниатюрного прихвостня Купера Лайбранда мне было наплевать.

— Скотт, — сказал Вик. 'Какого черта ты здесь делаешь?'

— Да, — сказал Фил. «Конечно, вы, должно быть, пропустили самый важный гол».

«Какая цель?» Я спросил.

— Айртон Тейлор только что забил с тридцати ярдов, — сказал Фил. — В то время как вы, вероятно, поднимались по всем этим лестницам.

'Что?'

Коджо шлепнул что-то невидимое своей мухобойкой. — Это был прекрасный удар, — тихо сказал он. — Почти так же хорошо, как у Прометея.

Я подошел к окну и уставился на поле, где Айртон все еще бегал по периметру поля, крутя в руке оранжевую футбольную майку «Сити», как будто это было лассо, и, вероятно, заработал себе желтую в процессе. Наконец болельщики «Олимпиакоса» замолчали. 'Кровавый ад.'

— Верно, — сказал Вик. — Нас трое — ноль. Всего четыре в совокупности. Если все останется так, как есть, мы добьемся гола на выезде, который забили на прошлой неделе. Разве это не прекрасно? Я не знаю, что вы с Саймоном сказали им на прошлой неделе, но ребята играют на полную катушку. Поздравляем. Прямо сейчас я очень счастлив».

— Верно, — сказал я. 'Мы будем. Господи, блять, Христос. Мы собираемся пройти квалификацию. Я не верю в это.

«Даже если так, — добавил Фил, — не думаешь ли ты, что должен быть там, внизу, на боковой линии, поддерживая свою команду? Консультируете их? Поощрять их? При всем уважении, рановато для праздника. До конца игры осталось по меньшей мере тридцать минут».

Мое восхищение счетом уступило место чему-то гораздо менее приятному.

— Я пришел сюда не праздновать, — сказал я. — Или искать похвалы, Фил. Не прямо сейчас.'

Луиза встала и попыталась взять меня за руку; она могла видеть гнев на моем лице, даже если другие не могли. Я вырвал свою руку из ее, поцеловал ее пальцы и еще несколько мгновений пытался сдерживать себя.

— Тогда я не понимаю, — сказал Вик. — Зачем ты пришел ?

«Луиза, — сказал я, — я думаю, вам лучше уступить нам комнату на минутку. Вы тоже, мистер Хаак, мистер Лайбранд. То, что я должен сказать, лучше всего хранить среди людей в этом футбольном клубе. Я, Вик, Фил и Коджо здесь. Я улыбнулась безрадостной улыбкой. — Если вы не возражаете.

— Будьте осторожны, — пробормотала Луиза и вышла за дверь.

— Я не заслуживаю тебя, — прошептал я.

Гюстав Хаак и Купер Лайбранд, выглядя более чем озадаченными, встали, но не решались последовать за ней, глядя на Вика в поисках подходящего сигнала остаться или уйти.

— Скотт, пожалуйста, — сказал Вик. — Эти джентльмены — мои гости. Ты смущаешь меня. Что бы это ни было, разве это не может подождать до окончания игры?

— Прости, Вик, но нет, не может. Видите ли, если я подожду, я могу просто немного потерять гнев, который я чувствую сейчас, и тогда я, возможно, не смогу пройти через это».

— Звучит угрожающе, — сказал Фил.

Вик посмотрел на Хаака и Лайбранда и кивнул. — Возможно, если вы подождете внизу. Лучше скажи Луизе, чтобы она тоже ждала там. Он пожал плечами. «Я напишу вам всем, когда мы здесь закончим, хорошо?»

— Хорошо, — сказал Хаак и вышел за дверь, а Купер Лайбранд следовал за ним по пятам, как маленькая собачка.

«Футбол в любом случае не моя тема», — сказал он. «Я предпочитаю бейсбол».

— Дрочер, — пробормотал я, когда они ушли.

— Твое время хромает, Скотт, — сказал Фил.

'Ты прав. Но вы не всегда можете рассчитать эти вещи до совершенства. В одну минуту ты чего-то не знаешь, а в следующую как будто включается свет, и ты все видишь очень ясно, но ты просто не можешь дождаться, когда придет время, чтобы что-то с этим сделать».

«Ты ревнивый ублюдок, если я когда-либо встречал такого», — добавил он.

'Почему ты это сказал?'

«Я предполагаю, что это проявление раздражения связано с Коджо. А его назначение новым техническим директором клуба? Он рассказал нам, как ты ругал его в туннеле перед игрой.

— Это было предусмотрительно с его стороны. Я решил ничего не говорить о его роли в удалении Солтани; это казалось едва ли важным по сравнению с тем, что я должен был сказать сейчас. Но это рассказало мне кое-что важное о том, каким вероломным коллегой мог бы стать Коджо.

«Если вы собираетесь подать нам прошение об отставке, — сказал Фил, — то можно было бы легко подождать до окончания игры».

— Да, это о Коджо.

Коджо отложил сигару и встал. Мы все стояли.

«Но дело точно не в его назначении техническим директором клуба. И дело не в том, что я предлагаю вам уйти в отставку. По крайней мере, не было. Хотя теперь, когда ты упомянул об этом, Фил, нам придется посмотреть, как все сложится, не так ли? Но почему бы тебе не сказать им, почему я здесь, Коджо? Я полагаю, вы уже догадались.

'Мне?'

'Да ты. Вы можете быть беспринципным, но вы не глупы.

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь, Скотт. Как я уже говорил вам ранее, я искренне надеюсь, что мы сможем работать вместе, но я начинаю сомневаться в этом. Серьезно, Вик, этот человек кажется немного не в себе.

— Я бы не стал работать с тобой, Коджо. Не через миллион лет. Нет, если вы управляли каждым игроком в мире. И я скажу вам, почему. Я имею в виду, не говоря уже о том, что ты грёбаный мошенник…

«Конечно, он грёбаный мошенник, Скотт, — сказал Вик. — Ты серьезно думаешь, что я этого еще не знаю? Я знаю все об этом изворотливом ублюдке. Как, по-вашему, он вообще получил эту чертову работу в клубе?

'Что?'

— Он вывихнул мне руку, поэтому я его нанял. Он угрожал раскрыть важную деловую сделку, которую я заключил с Гюставом Хааком и греческим правительством. Сделка, которая готовилась месяцами. Сделка, о которой лучше всего никто не знает. Особенно здесь, в Греции. По крайней мере, не сейчас.

— Вик, пожалуйста, — сказал Коджо. — Вы говорите, что это похоже на шантаж. Это было совсем не так. Все, что я сделал, это указал, что я вряд ли мог бы говорить о вашей сделке, если бы я подписал соглашение о конфиденциальности, что я мог бы сделать, только если бы я действительно работал у вас. На самом деле я пытался защитить тебя и наши отношения. Я уже объяснял тебе все это раньше.

— Заткнись, Коджо, — сказал Вик. — Когда я захочу, чтобы ты снова заговорил, я нажму кнопку. Это то, за что я заплатил, верно? Вик посмотрел на меня прищуренными глазами; это был первый раз, когда я видел его сердитым. «Готовилась сделка, которую он подслушал, когда был гостем на моей лодке. И который я не хочу, чтобы что-то беспокоило. Вообще ничего. Вы понимаете?'

«И, возможно, чем меньше Скотт будет знать об этой сделке, тем лучше», — сказал Фил Вику. — Вам не кажется?

«Его зарплата в качестве технического директора и то, что я заплатил за King Shark, — это капля в море по сравнению со сделкой, которую я только что заключил здесь. Так что, что бы вы ни пришли рассказать мне о нем, мне на это наплевать. Ты слышишь? Он мог присвоить Oxfam, и мне было бы наплевать. Хорошо? Так почему бы не забыть о том, о чем идет речь, и не пойти посмотреть остальную часть игры из блиндажа, где тебе и место ?»

Я кивнул. И я мог бы сделать именно то, что Вик предложил мне сделать — по крайней мере, до окончания матча, — если бы Коджо не сунул ту толстую сигару в свой жадный рот и не улыбнулся мне.

Последний раз, когда я так сильно ударил кого-то по лицу, я был в крыле С — индукционном крыле — в тюрьме Уондсворт; Я даже не помню его имени, все, что я знаю, это то, что у парня была доставка по DHL. Это был какой-то белый ублюдок с большим боди-артом, чем окно тату-салона, который ненавидел «Арсенал» и продолжал называть меня енотом; и это было бы ничего, если бы в этот конкретный день он еще и меня не укусил — большой зеленый гильбертовский глоток, который был, так сказать, скользкой соломинкой, сломавшей спину верблюда. По словам фельдшера в тюремной больнице, я так сильно сломал ему нос, что он выглядел как танцовщица живота, и им пришлось наложить столько бинтов на его ноздри, что они подумали, что это Пол, трахающийся с Дэниэлсом, когда они снова вытащили их все.

Однако Коджо мог выдержать удар, и минуту или две мы с ним боролись, обмениваясь ударами и пинками, как будто мы играли в клетке в «Трокси» на Коммершл-роуд в восточном Лондоне. Наконец, после пары сильных ударов по голове, от которых в ушах запело, как в чайнике, я свалил его коротким апперкотом, и он больше не поднялся.

К этому времени появились телохранители с оружием в руках, но, поскольку драка явно закончилась, Вик снова махнул им рукой.

— Вон, вон, — закричал он. «Убирайся к черту. Мы разберемся с этим сами.

Я наклонился, достал из верхнего кармана куртки Коджо шелковый платок, вытер им лицо и костяшки пальцев и выбросил.

— Мне нужно выпить, — сказал я. — Мне очень нужно выпить. Вы не возражаете, если я угощусь? Я налил бокал шампанского, осушил бокал, сел и вздохнул с облегчением.

«Теперь, когда я сделал это, я чувствую себя намного лучше».


59

Вик и Фил посмотрели на меня со смесью страха и ужаса, да так, что я громко расхохотался. Затем снаружи раздался сильный рев, и я вскочил, чтобы посмотреть в окно, но это был не гол, просто греки ноют о чем-то другом. Я повернулся к своим работодателям и покачал головой.

— Я думал, мы снова забили, — сказал я. — Но ничего.

— Господи, Скотт, — сказал Вик. 'Ты сошел с ума?'

'Может быть. Теперь спроси меня, почему я ударил его.

Вик закатил глаза и покачал головой. — Я уже говорил вам, — сказал он, повысив голос. «Я знаю, что он мошенник, и мне действительно все равно, что он сделал».

«О, он чуть больше, чем мошенник, это наш технический директор. Он убийца. Это он стоял за тем, что случилось с вашим и моим другом Бекимом Девели.

Коджо приподнялся на локте и прислонился к стене. — Это неправда, Вик, — сказал он, потянувшись за носовым платком, которого больше не было в нагрудном кармане. — Я никогда никого не убивал.

— Знаешь, — сказал я, — должен тебе передать, Коджо, это почти правда. Почти.'

'Здесь.' Фил подобрал платок с пола, куда я его уронила, и бросил ему; Коджо вытер им свой кровоточащий нос и промолчал.

Вик налил себе бокал шампанского, поставил перевернутый стул и сел на него. — Почему бы тебе просто не успокоиться, Скотт? он сказал. — Успокойтесь и расскажите нам, в чем дело.

— Наверное, я очень взволнован, — сказал я. 'Все в порядке. Вот он — целых девяносто минут. В воскресенье, когда я был на вашей лодке, я сказал вам, что кто-то подговорил Наталью Матвиенко украсть EpiPens Бекима из его бунгало в отеле «Астир Палас» в ночь перед его смертью. Этим кем-то был наш друг Коджо. Коджо фактически увез ее из отеля на «Мерседесе» с шофером после того, как она украла ручки для заказа. Я знаю это, потому что в понедельник утром полиция показала мне новые кадры с камер видеонаблюдения.

— Это был не я, — сказал Коджо.

«Это правда, что никто не может увидеть твоего лица в этом фильме, Коджо. Греческий полицейский, главный инспектор Варуксис, он думает, что вы были еще одним игроком, который был в каком-то извращенном сексе, из-за того, что на задней полке автомобиля валялся кнут. За исключением того, что это был вовсе не кнут; это была та дурацкая мухобойка, которую ты всегда носишь с собой, не так ли?

— Я не понимаю, о чем, черт возьми, ты говоришь, — сказал Коджо, вытирая нос носовым платком. — А я не знал никого по имени Наталья.

— Мы можем легко связаться с местными компаниями по прокату лимузинов, чтобы узнать, арендовали ли вы машину той ночью. Нет? И вы уже знали Наталью по поездке, которую вы совершили сюда, в Афины, всего несколько месяцев назад. У меня есть свидетель, который был с вами. Еще одна проститутка.

— Это ваш свидетель? Коджо рассмеялся. — Еще одна проститутка?

«Коджо ужинал с ней и этой другой девушкой, одним из его игроков — Серафимом Нцими, который играет за «Панатинаикос», и Романом Береску, который, конечно же, играет за «Олимпиакос». На случай, если вы не обратили внимания, это он чуть не забил нам сегодня. Да, и если вы забыли Наталью, это была проститутка, которая утопилась в гавани, потому что она была так расстроена тем, что случилось с бедным Бекимом. Видимо, они были хорошими друзьями. У нее есть мои симпатии. Я сам очень расстроен этим. Но тогда вы, вероятно, уже догадались об этом.

Я глубоко вздохнул и попытался побороть адреналин, циркулирующий в моем теле, который заставлял меня немного дрожать. Большая часть меня действительно хотела отправиться в город на Коджо за то, что он сделал; окровавленного носа было недостаточно.

«Зачем Коджо это делать?» — спросил Вик.

— Вот именно, — прошептал Коджо.

« Деньги . Вот почему Коджо делает все, верно? Для денег. Если вы не заметили, последние несколько месяцев он отчаянно нуждался в деньгах. В связи с тем, что у него большие игровые долги. Помнишь, когда мы встретили его в том ресторане в Париже? Тайлэвент. Тогда он сказал, что едет в Россию искать партнера — пытается переложить футбольную академию King Shark на кого-то с очень глубокими карманами. Так или иначе, получается, что он нашел партнершу. Только это был не совсем тот партнер, которого он искал. Он и ваш старый друг, владелец петербургского «Динамо» Семен Михайлов, сделали очень солидную ставку на нелицензионном рынке на исход нашего первого матча с «Олимпиакосом». Михайлов знал об аллергии Бекима и убедил Коджо помочь сделать ставку против «Лондон Сити» гарантированной. Установив исправление для нашего лучшего игрока. Игрок, с которым Михайлов только что был знаком, также был нашим самым уязвимым».

— Вик, — сказал Коджо. 'Вы должны верить мне. Это все чистая фантазия. Я никогда не делал таких ставок.

— Может, ты и не сам это сделал, но ты в этом участвовал. И у тебя был хороший предлог, чтобы быть здесь, в Афинах, и делать грязную работу Семена Михайлова, не так ли, Коджо? «Сити» только что купил «Прометей», и мы играли с «Олимпиакосом» за место в Лиге чемпионов. И вы хотели продать нам еще одного игрока. Вас даже пригласили на яхту Вика поговорить об этом. Что также было очень удобно, так как вам не нужно было оставаться на материке и становиться потенциальными подозреваемыми, как все мы.

Вик на мгновение выглядел огорченным. — Одно дело — украсть его ручки, — сказал он. — Но Беким умер не из-за этого. Как вы сами сказали в воскресенье вечером, кто-то подпортил ему еду нутом. Возможно, всего пару граммов вещества. Я не понимаю, как Коджо мог это сделать. В день матча Коджо весь день был со мной и Филом. Плюс у нас в команде есть диетолог. Все очень внимательно относились к тому, что они ели перед матчем. По вашему собственному указанию.

— Да, я и сам не понял этой части. До сегодняшнего вечера, когда я был в туннеле перед матчем и увидел миссис Бореску. Оказывается, она нанята Олимпиакосом, чтобы присматривать за детьми перед матчем. Ты знаешь? Те, кто выходят на поле вместе с командами. Я говорил с ней только что. Хорошая женщина. По ее словам, сегодня за чай заплатил Коджо. И кто щедро заплатил за чай на прошлой неделе — в ночь смерти Бекима Девели. Обычно у этих детей нет чая. Из-за того, что всем в Греции не хватает денег. Но Коджо подумал, что это слишком плохо, и решил взять на себя расходы».

Коджо теперь молчал. С болью он поднялся с пола и сел на стул. Он посмотрел на меня усталыми, налитыми кровью глазами, а потом снова опустил их, как будто я был на пути к истине.

— Но он не просто заплатил за это. Он его фактически предоставил. Опять же, по словам г-жи Боэреску, он позвонил в ресторан в Пирее и лично заказал еду. Разве он не был таким? Судя по всему, его даже поблагодарили за щедрость в программе матча. На греческом, разумеется, чтобы никто из нас этого не заметил. И ничего особенного, понимаете. Как раз то, что нравится всем греческим детям. Конечно, много газированных напитков, но в меню всего одно блюдо: чипсы, лепешки и хумус . Правильно, хумус. Он сделан из нута. Так что, когда дети присоединялись к нашим ребятам в тоннеле для игроков, их руки были липкими от этой дряни. Я спрашиваю вас: заставить детей эффективно отравить парня, насколько это цинично? И когда он забил гол в первые пять минут игры — тот самый важный гол на выезде — Беким праздновал так, как начал это делать совсем недавно: он сосал большой палец. В честь рождения мальчика Питера. Но даже если бы он не сосал большой палец, просто касаясь рта и носа, это вызвало бы у него гипоаллергенный шок. Как дела, Коджо? Что-нибудь из этого вам знакомо?

— Это правда, Коджо? — спросил Вик.

Коджо ничего не ответил.

— Может быть, мне позвонить вам еще в колокольчики? Я сильно ударил его ногой по бедру. — Как насчет этого, Коджо?

— Ладно, ладно, — закричал он. — Успокойся, ладно? Послушайте, никто не хотел, чтобы парень умер. Это был несчастный случай. Это точно не было убийством, как говорит Скотт. Предполагалось, что Беким Девели не сможет продолжить игру. Если бы он не сосал палец, если бы эта страна не была в таком дерьмовом состоянии, он был бы до сих пор жив, и нисколько не потрепан. И этой глупой девчонке не велели украсть все его ручки; только один. Так что я мог убедиться, что Семен был прав насчет аллергии Бекима. Но даже если бы она украла их все, не похоже, что он мог бы взять какую-либо из этих ручек на поле, не так ли? Взяв ручки, мы просто убедились в фактах относительно его состояния. Утопиться — это была чрезмерная реакция. Такого никто не мог предвидеть. Если бы не это, вы бы все вернулись в Лондон, а смерть Бекима стала бы очередной футбольной трагедией. Еще один Фабрис Муамба.

— За исключением того, что Муамба все еще жив, — сказал я.

'Это оно?' — спросил Вик.

Я пожал плечами. — Господи, чего еще ты хочешь?

Вик глубоко вздохнул, осушил стакан и подошел к окошку ящика, где достал из кармана зажим для денег. Я видел это раньше и на мгновение подумал, что он собирается откупиться от кого-то. Вместо этого он снял его с пачки банкнот, которую носил с собой, и начал тереть слиток золота в пальцах.

— У меня не так много друзей, — тихо сказал он. «Когда ты так богат, как я, дружба всегда приходит с шапкой в руке, склонив голову, прикасаясь к челке, выпрашивая ссуду, услугу или деловую сделку. Но Беким Девели был моим верным другом, и с давних времен — в этом Скотт прав. Он никогда ничего не хотел. На самом деле, он был единственным парнем, который никогда не позволял мне платить ни за что; который даже купил мне подарки. Это Беким купил мне этот зажим для денег. Я не знаю, как он заполучил этот маленький предмет. Это восемнадцатикаратное золото, Картье, и это подарок президента Никсона Леониду Брежневу в 1973 году, когда два лидера встретились в Вашингтоне. Беким знал, что я люблю такие мелочи, как этот, предметы с историей в ДНК.

«В этом смысле он был очень задумчив. Он, кажется, действительно любил меня за себя, понимаете? Для меня это редкость, господа. Неслыханно сегодня. И меня очень огорчает слышать, что именно так он умер и почему. Не говоря уже о том, что в результате случилось с Алексом. Семен Михайлов, я могу разобраться с этим ублюдком по-своему. Вопрос в том, что мы будем делать с тобой, Коджо?

«Мы сдадим эту пизду в полицию, вот что мы собираемся с этим сделать», — сказал я. — Это правда, большая часть улик обязательна, возможна и вероятна; но с его признанием при трех свидетелях я ни на минуту не сомневаюсь, что смогу предъявить этому полицейскому довольно убедительные доводы, когда увижу его в следующий раз.

— Я уверен, что ты сможешь, — сказал Коджо. — Но как только вы это сделаете, конечно, мой адвокат выпустит очень подробное заявление о планах Вика и того парня, Густава Хаака, которые привели в движение эту страну. Думаешь, я этого не сделаю, Вик? О, я буду. Я могу обещать вам это.

Вик ничего не сказал; он обменялся взглядом с Филом, а затем вздохнул.

— Но позвольте мне объяснить, о чем они предпочли бы, чтобы вы не знали, Скотт, — сказал Коджо. — Позвольте мне рассказать вам об Эритейских островах. Ваш босс и Густав Хаак только что купили у греческого правительства цепочку островов за один евро. Это были греческие парни на лодке прошлой ночью. Я знаю, что один евро не кажется большой суммой, и это не так, но вы видите, что Хаак и Сокольников представляют группу международных инвесторов, которым уже принадлежит вся страна. В буквальном смысле. Они скупают суверенный государственный долг Греции с 2012 года и владеют большей его частью, что означает, что они владеют страной во всем, кроме названия. Если бы они сбросили все свои облигации сейчас, Греция ушла бы в унитаз. Так что греческое правительство просто собирается делать то, что им говорят, из-за страха, что Вик и его друзья смоют эту страну. Им сказали вот что: что Эритейские острова, что к северу от Корфу, станут безналоговой зоной для вашего босса и его друзей. В конце концов, я полагаю, это будет что-то вроде греческой версии Монако. Эти вещи сейчас в моде. В Китае это называется Freeport. На Кубе это Особая экономическая зона. Представь это, Скотт. Ты стоишь двенадцать миллиардов фунтов, как и Вик. Или двадцать миллиардов, как Хаак; и вы не платите никаких налогов, нигде вообще. Разве это не было бы мило? Мало того, если они добьются своего, никто никогда не узнает об этом ни хрена, пока все не заработает. Кроме нас с тобой, конечно. Мы узнаем об этом.

Вик ничего не сказал.

Когда матч закончился, снаружи раздался рев; Болельщики «Панатинаикоса» приветствовали унижение своих ненавистных соперников. Раздался еще один очень громкий взрыв, несколько гудков и вдалеке полицейская сирена. Фил с тревогой выглянул в окно, когда что-то отскочило от него.

«Похоже, «Лондон Сити» только что вышел в следующий раунд, — сказал он.

Сейчас это вряд ли казалось важным; по крайней мере не мне; уже нет.

— Скажи мне, что ты не собираешься выметать это дерьмо с пляжа, Вик, — сказал я.

Коджо усмехнулся; он мог прочитать руны того, что должно было случиться, даже если я не мог. — Да, Вик, продолжай, — сказал он. — Скажи ему, что дружба значит для тебя больше, чем доллары и центы.

«Возможно, Коджо не хотел убивать Бекима, Вик, — сказал я, — но в моей книге этот ублюдок сделал нечто почти столь же скверное: помог убить твоего лучшего друга ради наживы. Человек, которого я знал и которым очень восхищался. Он должен быть наказан. Правосудие должно свершиться вместе с ним.

Вик отвернулся от окна и скривился.

— Не будь дураком, Скотт, — сказал он. «Честно говоря, я немного удивлен, услышав, что вы из всех людей говорите о справедливости. Есть только закон, и мы оба знаем, чего он стоит в Греции сегодня. Чтобы принимать законы, нужна власть, и я боюсь, что власть — настоящая власть — перестала иметь какое-либо значение в этой стране. Взгляните в это окно. Фанаты «Олимпиакоса» теперь атакуют ОМОН коктейлями Молотова. Но разве кто-то удивлен? Когда даже суды и адвокаты бастуют, обязательно будет беспорядок, хаос и анархия в изобилии. Вы можете прочитать это, нарисованное на стенах. Вы можете почувствовать запах горения в воздухе. И вы можете увидеть, как он моет ваше лобовое стекло на светофоре. Зачем спорить об этом? Мы оба знаем, что я прав.

'Так. Вот что произойдет. Коджо, у нас с тобой до сих пор есть трудовой договор и неопровержимое соглашение о неразглашении. Я буду платить вам по-прежнему, но я не надеюсь увидеть вас снова. И уж точно не в моем футбольном клубе или любом другом клубе, если уж на то пошло. Я ожидаю, что ты исчезнешь, Коджо. Отправляйтесь куда-нибудь, где вы действительно можете использовать эту мухобойку — где-нибудь в Африке, я думаю, это было бы хорошо — и получайте свою зарплату. Но никогда не думай снова работать в футболе. И всегда помни об этом: у меня рука длинная; но моя память еще длиннее.

Коджо встал. — А что с моими вещами на лодке? Мой ноутбук? Моя одежда?'

— Я прикажу капитану моего корабля доставить ваш багаж на берег во дворец Астир завтра утром в восемь часов. А теперь убирайся.

Коджо Иронси взял свою мухобойку и улыбнулся. — Поздравляю, Скотт, — сказал он. — Ты выиграл сегодня. Опять же, возможно, вы ничего не выиграли. Как сказал один человек, игра не выиграна, пока не проиграна.

После того, как Коджо ушел, наступило долгое молчание, в основном из-за меня, потому что я не знал, что сказать, хотя теперь я точно знал, что должен делать.

— Четыре — ноль, — наконец сказал Фил. 'Невероятный.'

Он посмотрел на меня, а потом на Вика. — Что насчет Скотта? он спросил. — Я полагаю, что в его собственном контракте есть такое же соглашение о неразглашении, если он удосужится его прочитать.

— Скотт Мэнсон? Вик произнес мое имя так, словно пытался проверить, насколько лояльно оно все еще звучит в той комнате. — Не знаю, Фил. Это действительно зависит от него, не так ли? Он был очень умен. Может быть, он слишком умен для футбола. Возможно, это его проблема как менеджера. Но на самом деле, здесь не так много веских доказательств. Если вы спросите меня, этого копа Варуксиса удовлетворит самоубийство девушки и имя того парня. Тот, кто убил тех проституток в 2008 году, или когда Скотт сказал, что это было.

— Убийства Ганнибала, — добавил Фил.

'Именно так. Ему. Я бы подумал, что это хороший ошейник — раскрытие нераскрытого преступления, о раскрытии которого никто даже не подозревал. Каждый полицейский мечтает сделать что-то подобное. Да, ему придется смириться с этим. Потому что я точно не слышал никаких признаний от Коджо. А ты?

Фил покачал головой. 'Нет. Ничего.

Вик на мгновение задумался, а затем погрозил мне пальцем. «Все остальное, что мы услышали здесь сегодня вечером, — это просто предположения, — продолжил он. «Девушка — Наталья — покончила жизнь самоубийством; мы знали это уже из того неотправленного письма, которое нашли на ее айфоне. И теперь, когда полиция знает, что они вряд ли смогут больше нас здесь удерживать. Но мы, наверное, никогда не узнаем, кто отравил Бекима Девели. Можно даже сказать, что это была рука Бога. Так страховые компании описывают такие вещи, не так ли?

— Думаю, это называется стихийным бедствием, — сказал Фил.

— Да, — признал Вик, — ты прав. В русском языке, конечно, немного по-другому. Но лучше рука Бога, чем рука невинного ребенка, не так ли? В конце концов, я уверен, Скотту не хотелось бы, чтобы стало известно, что в данном случае недобросовестные, жадные люди использовали руку маленького ребенка в качестве орудия убийства. Представьте, каково было бы быть этим ребенком; идти по жизни, зная, что именно ты убил Бекима Девели. Нет, это не крест, который должен нести любой ребенок. Разве ты не согласен, Скотт?

Я глубоко вздохнул и расстегнул молнию на своем спортивном костюме; Мне было жарко от всех моих усилий; и не только они, пожалуй. Меня, может быть, тоже немного тошнило, только это не имело никакого отношения ни к жаре, ни к шлепкам Коджо по комнате. Только что пройдя в следующий раунд, я должен был чувствовать себя на вершине мира. Вместо этого я хотел найти дыру и залезть в нее.

Я взял бутылку «Круга», на секунду отпил из бутылки так, как я посчитал оскорбительным для них обоих, громко рыгнул и затем покачал головой. «Беда с богатыми людьми...»

Вик застонал, как будто уже слышал эту лекцию раньше; и очень вероятно, что он был.

«Будь осторожен, — сказал он, — ты не совсем беден, Скотт».

'Нет я не. И ты совершенно прав, что напоминаешь мне об этом факте, Вик. Думаю, в этом разница между твоими деньгами и моими. Видите ли, мне никогда не приходилось сталкиваться с мыслью, что при правильных обстоятельствах не может быть абсолютно ничего, чего бы я не сделал, и никого, на чье лицо я бы не наступил, чтобы сохранить эти деньги, или накопить еще больше. Это имеет какое-то значение для любого из вас? Нет, я не думал, что это как-то произойдет.

Я кивнул им обоим.

— Утром вы получите мое письменное заявление об отставке, джентльмены. Но прямо сейчас я собираюсь попрощаться со своей командой, прежде чем провести остаток вечера со своей девушкой».


60

Даже когда вы выигрываете и находитесь на вершине, вы никогда не знаете, когда может прозвучать свисток. Просто спросите Роберто Ди Маттео, временного менеджера «Челси», который привел клуб к запоминающемуся дублю в 2012 году и был быстро уволен после слегка шаткого начала сезона 2012–13. Или Винсент Дель Боске, который получил пулю от «Реала» всего через сорок восемь часов после того, как они выиграли Ла Лигу в 2003 году. Вот это было сурово. Успех в футболе редко порождает еще больший успех, а лишь большие надежды; и, как гласит история, большие ожидания часто не оправдываются.

У меня уже было несколько седых волос на голове там, где их раньше не было, и это после всего семи месяцев руководства — на один меньше, чем у Ди Маттео. Дело в том, что после недели совмещения футбольного менеджмента с любительской детективной работой я вымотался и предвкушал хороший отдых.

Конечно, большинство футбольных менеджеров увольняют или увольняют, потому что другой клуб делает им предложение, от которого они не могут отказаться; но, возможно, редко бывает, чтобы менеджер ушел из клуба, только что получившего квалификацию для следующего раунда футбольной Лиги чемпионов, и английская пресса была повсюду, как колония муравьев, когда Луиза и я прилетели обратно в Терминал 5 Хитроу. без остальной команды. И не только эта история.

К чести моей подруги, она ни разу не повторила того, что сказала мне на лодке Вика, когда я, казалось, был на грани того, чтобы узнать, что именно случилось с Бекимом Девели: ничто в этом мире не решается так, как вы думаете. - как это должно быть решено. Но она была права. Это не так. Я не испытал абсолютно никакого удовлетворения от того, что узнал, как был убит Беким Девели и кто за этим стоял; и я никогда не мог предсказать, что раскрытие дела может показаться таким совершенно бессмысленным. Большую часть времени я задавался вопросом, почему я когда-либо беспокоил. Она тоже получила это право.

Что касается меня, то я мог бы многое рассказать о том, что произошло в Афинах, массе репортеров в Хитроу, но я едва ли хотел больше времени заниматься темными финансовыми делами, которые привели к моей отставке из Лондонского Сити. Теперь все это было позади, и я почувствовал, будто огромный груз свалился с моих плеч. Вместо этого я решил ограничить все свои замечания футболом, который меня больше устраивал. Это хорошая вещь о футболе. В жизни бывают моменты, когда важным кажется только футбол. Когда все остальное кажется тривиальным и несущественным, и иногда ты думаешь, что это, наверное, единственная причина, почему поля плоские, почему трава коротко подстрижена и почему была изобретена гравитация. Кроме того, я, честно говоря, не знал бы, как объяснить суверенный государственный долг Греции.

«Я ушел в отставку не для того, чтобы пойти и управлять другим футбольным клубом», — сказал я ждущим рептилиям. «Я ушел в отставку не потому, что хотел больше денег или больше власти, чтобы купить нужных мне игроков. Я подал в отставку не из-за результата «Лестер Сити» или из-за того, что мы проиграли первый матч «Олимпиакосу» в Афинах. Я даже не подал в отставку, потому что полиция решила задержать всю нашу команду в Греции без уважительной причины. Вопреки предложениям некоторых газет, я подал в отставку, потому что у меня были глубокие разногласия с владельцем клуба по поводу того, как им следует управлять, но, при всем уважении к г-ну Сокольникову, это не должно быть сюрпризом для тех, кто любит игру. В конце концов, футбол — это то, к чему многие мужчины и женщины относятся очень страстно, и иногда эта страсть означает, что люди обнаруживают, что больше не могут работать друг с другом. Это так просто. Именно так шары достаются из мешка, верно?

«Я желаю всем в Сильвертаун Док успехов. Они полностью заслужили результат в Афинах. В целом для меня было привилегией и удовольствием работать со всеми этими ребятами, и мне нравится думать, что многие из них были также и моими друзьями. Еще есть, надеюсь. Но больше всего я буду скучать по фанатам. Именно о них я думаю больше всего. После смерти Жоао Зарко они приняли меня близко к сердцу и оказали безоговорочную поддержку. За что я смиренно благодарю их.

— Скотт? — спросил один из репортеров. — Ваша отставка как-то связана со смертью Бекима Девели?

— Да, но только в той мере, в какой это заставило меня пересмотреть свои приоритеты. Беким Девели был человеком, которого я очень любил и которым восхищался. Я думаю, что все сделали. В результате той трагедии я решил сосредоточиться на том, что важно в моей жизни и чего я хочу достичь. Я думаю, это нормально. Я не думаю, что кто-то должен удивляться, когда кто-то решает изменить свою жизнь в результате чего-то такого ужасного. Я всегда был в состоянии позаботиться о себе, и на самом деле это именно то, что сейчас; я забочусь о себе.

«Раз уж вы упомянули о заботе о себе, — сказал другой репортер, — возможно, вы хотели бы прокомментировать статью в «Сан» о том, как вы избили двух англичан на греческом острове Парос. Ходят слухи, что они собираются подать на вас в суд. Ваша отставка как-то связана с этим?

— Это было всего два старика? Я забыл. Послушай, у меня была небольшая ссора с какими-то болванами, которые думали, что смерть Бекима Девели - подходящая тема для комедии. По крайней мере, на это намекали песни, которые они пели. Может быть, у меня не очень хорошее чувство юмора, я не знаю, но, если вы спросите меня, им обоим нужно было чертовски хорошо спрятаться.

— Что ждет тебя в будущем, Скотт?

— Я не уверен, что ты слушал, друг. Кто из нас может честно сказать, что ждет нас в будущем? Не об этом ли нам говорит смерть Бекима? Что ничего не известно? В конце концов, ему всего двадцать девять, ради Пита. И это, скорее, суть того, что я только что говорил. Так что я не собираюсь сразу возвращаться в футбольный менеджмент. Честно говоря, я все равно не уверен, что кто-нибудь меня возьмет. Я думаю, что, возможно, мои разговоры о команде в перерыве больше напоминают Гордона Рэмси, чем Генриха Пятого. У моего отца есть компания по производству спортивной одежды, и я потрачу немного больше времени, помогая ему в этом. Но это не значит, что я разлюбил игру. Нисколько. Футбол значит для меня все».

— Могу я спросить, каким будет твой следующий шаг, Скотт? Испания? Малага? Ходят слухи, что ты собираешься устроиться на работу в Испанию. Вы отлично говорите по-испански.

Я вздохнул, усмехнулся и покачал головой. «Я также говорю по-немецки, по-итальянски и по-французски. Но, кажется, мой английский не так хорош. Разве я уже не говорил, что не собираюсь немедленно возвращаться к управлению? Однако, раз уж вы так любезно попросили, я скажу вам, каков мой следующий шаг.

Я посмотрел на Луизу, тепло улыбнулся, взял ее руку в свою и нежно поцеловал.

— Это просто. Мы с моей девушкой собираемся прогуляться по Кингс-роуд завтра днем и, если достанем билеты, поедем на «Стэмфорд Бридж» посмотреть, как «Челси» играет с «Тоттенхэм Хотспур». У него есть все признаки взломщика игры. Но на этот раз я счастлив сказать, что мне действительно наплевать, кто победит».


Филип Керр

Если мертвые не восстанут

Шестая книга из серии Бернарда Гюнтера, 2009 г.


Если я сражался со зверями в Ефесе по-человечески, то какая мне польза, если мертвые не воскресают? Будем есть и пить, ибо завтра мы умрем.

– ИЗ КНИГИ ОБЩЕЙ МОЛИТВЫ 1559 ГОДА


Для короля Карадока


ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

Берлин, 1934 год.


1

Это был звук, который вы слышите вдалеке и путаете с чем-то другим: грязная паровая баржа пыхтит вдоль реки Шпрее; маневрирование медленного локомотива под огромной стеклянной крышей Анхальтерского вокзала; горячее, нетерпеливое дыхание какого-то огромного дракона, словно один из каменных динозавров в берлинском зоопарке ожил и теперь неуклюже бредет по Вильгельмштрассе. Вряд ли это казалось чем-то музыкальным, пока вы не догадались, что это военный духовой оркестр, но даже тогда это было слишком механически, чтобы напоминать музыку, созданную руками человека. Внезапно воздух наполнился звоном тарелок и позвякиванием корпусных глокеншпилей, и наконец я увидел его — отряд солдат, марширующих так, словно они собирались работать на дорожных ремонтников. От одного взгляда на этих мужчин у меня болели ноги. Они шагали по улице, шагая по часовой стрелке, их карабины «Маузер» были закинуты на плечо слева, их мускулистые правые руки качались с точностью маятника между локтем и пряжкой ремня с тиснением в виде орла, их головы в серых стальных шлемах были высоко подняты, а их мысли у них были какие-то, занятые чепухой про один народ, одного вождя, одну империю - с Германией !

Люди останавливались, чтобы поглазеть и отдать честь толпе из нацистских флагов и транспарантов, которые несли солдаты, — целый галантерейный магазин красных, черных и белых тканей для штор. Другие сбежались, полные патриотического энтузиазма, чтобы сделать то же самое. Детей водружали на широкие плечи или пропускали через ноги полицейского, чтобы ничего не пропустить. Только мужчина, стоящий рядом со мной, казался менее чем восторженным.

— Вы попомните мои слова, — сказал он. «Этот сумасшедший идиот Гитлер хочет начать еще одну войну с Англией и Францией. Как будто в прошлый раз мы потеряли недостаточно людей. Меня тошнит от всего этого марша вверх и вниз. Возможно, дьявола изобрел Бог, но Вождя дала нам Австрия».

У человека, произносившего эти слова, было лицо, как у пражского Голема, и бочкообразное тело, которому место на пивной тележке. На нем был короткий кожаный плащ и кепка с козырьком, торчащим прямо изо лба. У него были уши, как у индийского слона, усы, как туалетный ершик, и больше подбородков, чем в шанхайском телефонном справочнике. Еще до того, как он щелкнул окурком по духовому оркестру и ударил по большому барабану, вокруг этого опрометчивого комментатора образовалась брешь, словно он был носителем смертельной болезни. И никто не хотел быть рядом, когда появилось гестапо со своей идеей лечения.

Я отвернулся и быстро пошел по Хедеманнштрассе. Был теплый день, почти конец сентября, когда слово «лето» заставило меня задуматься о чем-то драгоценном, о чем вскоре предстояло забыть. Как свобода и справедливость. Лозунг «Германия, проснись» был у всех на устах, только мне казалось, что мы во сне шагаем по часам к какой-то страшной, но еще неизвестной катастрофе. Это не означало, что я когда-нибудь буду настолько глуп, чтобы сказать это публично, и уж точно не тогда, когда меня будут слушать незнакомцы. У меня были принципы, конечно, но у меня также были все свои зубы.

— Эй, ты, — сказал голос позади меня. «Остановись на минутку. Я хочу поговорить с тобой."

Я продолжал идти, и только когда на Саарланд-штрассе — бывшей Кёниггретцер-штрассе, — пока нацисты не решили, что всем нам нужно напомнить о Версальском договоре и несправедливости Лиги Наций, обладательница голоса догнала меня. мне.

— Ты меня не слышал? он сказал. Схватив меня за плечо, он толкнул меня к рекламной колонке и показал мне на ладони бронзовый ордерный диск. По этому было трудно сказать, был ли он местной или государственной криминальной полицией, но из того, что я знал о новой прусской полиции Германа Геринга, только нижние чины носили бронзовые пивные жетоны. На тротуаре больше никого не было, а рекламная колонна заслоняла нас от взглядов прохожих. Не то чтобы на нем было наклеено много реальной рекламы. В наши дни реклама была просто знаком, говорящим еврею держаться подальше от травы.

— Нет, не говорил, — сказал я.

«Человек, предательски отзывавшийся о Вожде. Вы, должно быть, слышали, что он сказал. Ты стоял рядом с ним».

— Не припомню, чтобы я слышал что-то предательское о Вожде, — сказал я. «Я слушал группу».

— Так почему ты вдруг ушел?

— Я вспомнил, что у меня назначена встреча.

Щеки полицейского слегка покраснели. Это было не очень приятное лицо. У него были темные, затуманенные глаза; жесткий, насмешливый рот; и довольно выступающая челюсть. Это было лицо, которому нечего было бояться смерти, поскольку оно уже было похоже на череп. Если бы у Геббельса был более высокий, более ярый нацистский брат, то этим человеком мог бы быть он.

— Я вам не верю, — сказал полицейский и, нетерпеливо щелкнув пальцами, добавил: — Удостоверение личности, пожалуйста.

«Пожалуйста» было милым, но я все еще не хотел, чтобы он увидел мое удостоверение личности. Восьмой раздел на второй странице подробно описывает мою профессию по образованию и фактически. А так как я больше не полицейский, а служащий отеля, это все равно, что сказать ему, что я не нацист. Хуже, чем это. Человек, который был вынужден покинуть берлинскую сыскную службу из-за своей преданности старой Веймарской республике, мог быть как раз из тех, кто игнорирует тех, кто говорит о предательстве Вождя. Если бы это была измена. Но я знал, что полицейский, скорее всего, арестует меня, чтобы испортить мне день, а арест, скорее всего, будет означать две недели в концлагере.

Он снова щелкнул пальцами и отвел взгляд, почти скучая. — Давай, давай, у меня нет целого дня.

На мгновение я просто прикусил губу, раздраженный тем, что меня снова помыкает не только этот полицейский с трупным лицом, но и все нацистское государство. Меня выгнали с работы старшего детектива в КРИПО — работы, которую я любил, — и заставили чувствовать себя изгоем из-за моей приверженности старой Веймарской республике. У Республики было много недостатков, это правда, но, по крайней мере, она была демократичной. И после его распада Берлин, город моего рождения, был едва узнаваем. Раньше это было самое либеральное место в мире. Теперь это было похоже на военный плац. Диктатура всегда выглядит хорошо, пока кто-то не начинает диктовать вам.

"Вы глухи! Посмотрим на эту чертову карту! Полицейский снова щелкнул пальцами.

Мое раздражение переросло в гнев. Я потянулся левой рукой внутрь куртки за карточкой, повернувшись достаточно далеко, чтобы правая рука не превратилась в кулак. И когда я зарыл его ему в живот, все мое тело было позади него.

Я ударил его слишком сильно. Слишком тяжело. Удар выбил из него весь воздух, а затем и часть. Вот так ударишь человека в живот, и он останется под ударом на долгое время. Я прижал бессознательное тело копа к себе на мгновение, а затем вальсировал с ним через вращающуюся дверь отеля «Кайзер». Мой гнев уже перешел в нечто, напоминающее панику.

«Я думаю, что у этого человека был какой-то припадок», — сказал я хмурому швейцару и швырнул тело копа в кожаное кресло. «Где домашние телефоны? Я вызову скорую».

Швейцар указал за угол стойки регистрации.

Для эффекта я ослабил галстук полицейского и вел себя так, словно направлялся к телефонам. Но как только я оказался за углом, я прошел через служебную дверь и спустился по лестнице, прежде чем выйти из отеля через кухню. Выйдя в переулок, выходящий на Саарландштрассе, я быстро прошел на вокзал Анхальтер. На мгновение я подумал о том, чтобы сесть на поезд. Затем я увидел туннель метро, соединяющий станцию с отелем «Эксельсиор», который был вторым лучшим отелем Берлина. Никому и в голову не придет искать меня там. Не так близко к очевидному способу побега. Кроме того, в «Эксельсиоре» был отличный бар. Нет ничего лучше, чем нокаутировать полицейского, чтобы утолить жажду.


2

Я ПОШЕЛ ПРЯМО В БАР, заказал большую порцию шнапса и поспешил вниз, как будто была середина января.

В «Эксельсиоре» было полно копов, но единственным, кого я узнал, был домашний детектив Рольф Кунаст. До чистки 1933 года Кунаст служил в политической полиции Потсдама и вполне мог рассчитывать на вступление в гестапо, за исключением двух моментов: во-первых, именно Кунаст руководил командой, предназначенной для ареста лидера СА графа Хельдорфа в апреле 1932 года. по приказу Гинденбурга предотвратить возможный нацистский переворот. Во-вторых, Хельдорф теперь был президентом полиции Потсдама.

— Эй, — сказал я.

«Берни Гюнтер. Что привело детектива из отеля «Адлон» в «Эксельсиор»? он спросил.

«Я всегда забываю, что это отель. Я пришел купить билет на поезд.

— Ты забавный парень, Берни. Всегда были».

— Я бы и сам рассмеялся, если бы не все эти копы. Что тут происходит? Я знаю, что «Эксельсиор» — излюбленное водопойное место гестапо, но обычно они не делают это столь очевидным. Здесь есть парни со лбами, которые выглядят так, будто только что вышли из долины Неандер. На костяшках пальцев».

«Мы получили VIP», — объяснил Кухнаст. «Здесь остановился кто-то из Американского олимпийского комитета».

«Я думал, что «Кайзерхоф» — официальный олимпийский отель».

"Это. Но это было в последнюю минуту, и Кайзерхоф не мог принять его».

«Тогда я думаю, что Адлон, должно быть, тоже был полон».

«Шлепни на меня», — сказал Кухнаст. "Будь моим гостем. Эти бычьи хвосты из гестапо весь день трепали меня ушами. Так что какой-нибудь чертовски умный парень из отличного отеля «Адлон», который придет, чтобы поправить мне галстук, — это все, что мне нужно.

— Я не обижу тебя, Рольф. Честный. Эй, почему бы тебе не позволить мне угостить тебя выпивкой?

— Я удивлен, что ты можешь себе это позволить, Берни.

«Я не против получить его бесплатно. Домашний бык не выполняет свою работу, если у него нет ничего на бармена. Загляните как-нибудь в «Адлон», и я покажу вам, каким филантропом может быть наш гостиничный бармен, когда его поймают с рукой в кассе.

«Отто? Я не верю в это».

— Тебе не обязательно, Рольф. Но фрау Адлон поймет, а она не так понимающая, как я. Я заказал другой. «Давай, выпей. После того, что только что со мной произошло, мне нужно что-то, чтобы сжать кишечник».

"Что случилось?"

"Забудь. Скажем так, пиво не исправит ситуацию».

Я бросил шнапс вслед за другим.

Кунаст покачал головой. — Я бы хотел, Берни. Но герру Эльшнеру не понравится, если меня не будет рядом, чтобы помешать этим нацистским ублюдкам воровать пепельницы.

Эти явно нескромные слова были продиктованы сознанием моего собственного республиканского прошлого. Но он все еще чувствовал потребность в осторожности. Поэтому он провел меня из бара через вестибюль в Пальмовый двор. Было легче говорить свободно, когда никто не мог слышать, что мы говорим, над оркестром «Эксельсиора». В эти дни в Германии можно говорить только о погоде.

— Значит, гестапо здесь, чтобы защитить какую-то Ами? Я покачал головой. «Я думал, что Гитлеру не нравился Эмис».

«Эта конкретная Ами совершает поездку по Берлину, чтобы решить, сможем ли мы провести Олимпийские игры через два года».

«К западу от Шарлоттенбурга две тысячи рабочих находятся под сильным впечатлением, что мы их уже принимаем».

«Кажется, есть много амис, которые хотят бойкотировать Олимпиаду на основании антисемитизма нашего правительства. Ами находится здесь с миссией по установлению фактов, чтобы лично убедиться, дискриминирует ли Германия евреев».

«Для такой ослепляюще очевидной миссии по установлению фактов я удивлен, что он удосужился заселиться в отель».

Рольф Кунст ухмыльнулся в ответ. — Судя по тому, что я слышал, это простая формальность. Сейчас он в одном из наших приемных и получает список фактов, составленный для него Министерством пропаганды.

«Ох уж эти факты. Ну, конечно, мы бы не хотели, чтобы у кого-то сложилось неправильное представление о гитлеровской Германии, не так ли? Я имею в виду, что мы не имеем ничего против евреев. Но, эй, в городе новый избранный народ.

Трудно было понять, почему американец может быть готов игнорировать антиеврейские меры нового режима. Особенно, когда по всему городу было так много вопиющих примеров этого. Только слепой мог не заметить грубо оскорбительные карикатуры на первых полосах самых ярых нацистских газет, звезды Давида, нарисованные на витринах принадлежащих евреям магазинов, и вывески «Только немецкие» в общественных парках, не говоря уже о нем. настоящего страха, который был в глазах каждого еврея в Отечестве.

— Брандейдж — так зовут Ами…

— Он говорит по-немецки.

«Он даже не говорит по-немецки, — сказал Кунст. «Поэтому, пока он на самом деле не встречает ни одного англоговорящего еврея, все должно работать нормально».

Я оглядел Пальмовый Двор.

— Есть ли опасность, что он мог это сделать?

«Я удивлюсь, если в сотне метров от этого места окажется еврей, учитывая, кто идет сюда встречать его».

«Не Вождь».

— Нет, его темная тень.

— Заместитель лидера приедет в «Эксельсиор»? Надеюсь, ты чистил туалеты.

Внезапно оркестр прекратил играть и заиграл национальный гимн Германии, а постояльцы отеля вскочили на ноги и указали правой рукой на вестибюль. И мне ничего не оставалось, как присоединиться.

Окруженный штурмовиками и гестапо, Рудольф Гесс вошел в отель в форме солдата СА. Его лицо было квадратным, как коврик у двери, но почему-то менее приветливым. Он был среднего роста; стройный, с темными волнистыми волосами; трансильванская бровь; глаза оборотня; и тонкий рот. Небрежно отвечая на наши патриотические приветствия, он взбежал по лестнице отеля по двое за раз. Своим нетерпеливым видом он напомнил мне эльзасскую собаку, которую австрийский хозяин спустил с поводка, чтобы лизнуть руку человеку из Американского олимпийского комитета.

Так случилось, что мне пришлось идти и лизать себя. Рука, принадлежавшая человеку из гестапо.


3

Как один из детективов в «Адлоне», я должен был не пускать головорезов и убийц в отель. Но это могло быть сложно, когда головорезами и убийцами были нацистские партийные чиновники. Некоторые из них, например министр внутренних дел Вильгельм Фрик, даже отбывали тюремный срок. Служение находилось на Унтер-ден-Линден, прямо за углом Адлона; а Фрик, настоящий баварец с квадратной головой, с бородавкой на лице и подружкой, которая оказалась женой какого-то известного нацистского архитектора, часто входил и выходил из отеля. Наверное, и девушка.

Столь же сложной для гостиничного детектива была высокая текучесть кадров: честный, трудолюбивый персонал, который оказался евреем, уступал место людям, которые оказались гораздо менее честными и трудолюбивыми, но которые, по крайней мере, явно были более немцами.

В основном я держал нос подальше от этих дел, но когда женщина-детектив Адлона решила навсегда покинуть Берлин, я почувствовал себя обязанным попытаться помочь ей.

Фрида Бамбергер была больше, чем старый друг. Время от времени мы были любителями удобства, и это хороший способ сказать, что нам нравилось ложиться спать друг с другом, но на этом все и заканчивалось, поскольку у нее был полуотдельный муж, живший в Гамбурге. Фрида была бывшей олимпийской фехтовальщицей, но она также была еврейкой, и по этой причине в ноябре 1933 года ее исключили из Берлинского фехтовального клуба. ассоциация. Быть евреем летом 1934 года было похоже на поучительную сказку братьев Гримм, в которой двое брошенных детей заблудились в лесу, полном голодных волков.

Не то чтобы Фрида считала, что ситуация в Гамбурге будет лучше, чем в Берлине, но она надеялась, что дискриминацию, от которой она теперь страдала, будет легче перенести с помощью ее мужа-язычника.

«Посмотрите сюда, — сказал я ей. «Я знаю кое-кого из еврейского отдела гестапо. Полицейский, которого я знал в "Алексе". Однажды я порекомендовал его для повышения, так что он у меня в долгу. Я пойду, поговорю с ним и посмотрю, что нужно сделать.

— Ты не можешь изменить меня, Берни, — сказала она.

"Возможно, нет. Но я мог бы изменить то, что кто-то другой говорит о тебе».

В то время я жил на Шлезише-штрассе, на востоке города. А в день моего назначения в гестапо я сел на метро на запад до Hallesches Tor и пошел на север по Вильгельмштрассе. Вот так я и попал в неприятную ситуацию с полицейским перед отелем «Кайзер». От временного убежища «Эксельсиора» было всего несколько шагов до Дома гестапо на Принц-Альбрехт-Штрассе, 8 — здания, которое меньше походило на штаб-квартиру тайной государственной полиции новой Германии, а больше на элегантный отель «Вильгельмин», эффект усиливается близостью старого отеля Prinz Albrecht, в котором теперь размещалось административное руководство СС. Мало кто ходил по Принц-Альбрехт-штрассе без крайней необходимости. Особенно когда они только что напали на полицейского. Возможно, по этой причине я решил, что это последнее место, где кто-то догадается искать меня.

Дом гестапо с мраморными балюстрадами, высокими сводчатыми потолками и лестницей шириной с железнодорожные пути больше походил на музей, чем на здание, принадлежащее тайной полиции; или, возможно, как монастырь — до тех пор, пока монашеский орден носил черное и любил причинять боль людям, чтобы заставить их исповедоваться в своих грехах. Я вошел в здание и подошел к довольно привлекательной девушке в униформе на стойке регистрации, которая провела меня вверх по лестнице и за угол, во второй отдел.

Увидев своего старого знакомого, я улыбнулась и одновременно помахала рукой, а пара женщин из соседнего машинописного бассейна уставились на меня с насмешливым удивлением, как будто моя улыбка и моя волна были до смешного неуместны. И, конечно же, они были. Гестапо не существовало более восемнадцати месяцев, но оно уже пользовалось устрашающей репутацией, и именно поэтому я нервничал и почему я улыбался и махал Отто Шухардту в первую очередь. Он не помахал в ответ. Он тоже не улыбался. Шухардт никогда не был душой и душой вечеринки, но я был уверен, что слышал его смех, когда мы оба были копами в «Алексе». С другой стороны, может быть, он смеялся только потому, что я был его начальником, и, когда мы сейчас обменивались рукопожатиями, я уже говорил себе, что совершил ошибку и что крутой молодой полицейский, которого я помнил, теперь сделан из того же материала, что и балюстрады и лестница за дверью отдела. Это было похоже на рукопожатие с замороженным гробовщиком.

Шухардт был красив, если считать красивыми мужчин со светлыми волосами и бледно-голубыми глазами. Будучи светловолосым голубоглазым мужчиной, я думал, что он выглядит как значительно улучшенная, более эффективная нацистская версия меня: бог-человек вместо бедного фрица с подружкой-еврейкой. С другой стороны, я никогда особо не хотел быть богом или даже попасть в рай, не тогда, когда все плохие девчонки, такие как Фрида, вернулись в Веймарский Берлин.

Он провел меня в свой маленький кабинет и закрыл дверь из матового стекла, оставив нас двоих наедине с маленьким деревянным столом, целым танковым корпусом из серых металлических картотечных шкафов и прекрасным видом на задний двор гестапо, где мужчина тщательно ухаживал за клумбами.

"Кофе?"

"Конечно."

Шухардт бросил нагревательный элемент в кувшин с водопроводной водой. Он, казалось, был удивлен, увидев меня, то есть его ястребиное лицо имело вид человека, который съел за обедом несколько воробьев.

— Ну-ну, — сказал он. «Берни Гюнтер. Прошло два года, не так ли?

"Должно быть."

«Конечно, Артур Небе здесь. Он помощник комиссара. И я осмелюсь сказать, что есть много других, которых вы бы узнали. Лично я никогда не мог понять, почему вы ушли из КРИПО».

— Я подумал, что лучше уйти, пока меня не подтолкнули.

— Я думаю, ты ошибаешься. Партия гораздо предпочитает чистых криминалистов, таких как вы, кучке мартовских фиалок, которые забрались на подножку партии по скрытым мотивам». Его острый как бритва нос недовольно сморщился. «И, конечно, в КРИПО еще есть несколько человек, которые никогда не вступали в партию. Ведь их за это уважают. Эрнст Геннат, например.

— Осмелюсь предположить, что ты прав. Я мог бы упомянуть всех хороших полицейских, которых выгнали из КРИПО во время великой чистки полиции 1933 года: Коппа, Клингельхеллера, Роденберга и многих других. Но я был там не для политического спора. Я закурил «Муратти», на секунду выкурил легкие и задумался, осмелюсь ли я упомянуть, что привело меня к столу Отто Шухардта.

— Расслабься, старый друг, — сказал он и протянул мне удивительно вкусную чашку кофе. «Это вы помогли мне переодеться в КРИПО. Я не забываю своих друзей».

"Я рад слышать это."

— Почему-то у меня не возникает ощущения, что вы здесь, чтобы кого-то осуждать. Нет, я не думаю, что ты из тех, кто когда-либо делал это. Так что же я могу для тебя сделать?»

— У меня есть друг еврей, — сказал я. «Она хорошая немка. Она даже представляла Германию на Олимпиаде в Париже. Она не религиозна. И она замужем за язычником. Она хочет уехать из Берлина. Я надеюсь, что смогу убедить ее передумать. Я задавался вопросом, мог ли быть способ, которым ее еврейство могло быть забыто, или возможно проигнорировано. Я имею в виду, вы слышали о таких вещах, которые иногда случаются».

"Действительно?"

— Ну да, я так думаю.

— На вашем месте я бы не стал повторять этот слух. Как бы это ни было правдой. Скажи мне, насколько твой друг еврей?»

— Как я уже сказал, на Олимпиаде…

— Нет, я имею в виду кровь. Видите ли, это то, что действительно имеет значение в наши дни. Кровь. Твоя подруга могла бы выглядеть как Лени Рифеншталь и быть замужем за Юлиусом Штрейхером, и все это не имело бы никакого значения, даже если бы она была еврейской крови.

«Ее родители оба евреи».

— Тогда я ничем не могу помочь. Более того, мой вам совет: забудьте о попытках помочь ей. Вы говорите, что она собирается уехать из Берлина?

– Она думает, что могла бы уехать и жить в Гамбурге.

«Гамбург?» На этот раз Шухардт действительно был удивлен. «Я не думаю, что жизнь там каким-то образом решит ее проблему. Нет, я бы посоветовал ей вообще уехать из Германии».

"Ты шутишь."

— Боюсь, что нет, Берни. Сейчас разрабатывается несколько новых законов, которые фактически денатурализуют всех евреев в Германии. Я не должен вам этого говорить, но есть много старых борцов, вступивших в партию до 1930 года, которые считают, что для решения еврейской проблемы в Германии сделано еще недостаточно. Есть некоторые, в том числе и я, которые считают, что все может стать немного труднее».

"Я понимаю."

«К сожалению, нет. По крайней мере, пока. Но я думаю, вы будете. На самом деле, я в этом уверен. Позволь мне объяснить. По словам моего начальника, помощника комиссара Фолька, это будет работать следующим образом: человек будет считаться немцем только в том случае, если все четверо его дедушки и бабушки были немецкой крови. Человек будет официально считаться евреем, если он происходит от трех или четырех еврейских бабушек и дедушек».

«А если у этого человека есть только один еврейский дедушка и бабушка?» Я спросил.

«Тогда этот человек будет классифицирован как смешанная кровь. Гибрид.

— И что все это будет значить, Отто? В практическом плане».

«Евреи будут лишены немецкого гражданства и им будет запрещено вступать в брак или вступать в сексуальные отношения с чистокровными немцами. Занятость на любой государственной должности будет полностью запрещена, а владение собственностью ограничено. Помеси будут обязаны обращаться к самому Вождю за реклассификацией или арианизацией».

"Иисус Христос."

Отто Шухардт улыбнулся. — О, я очень сомневаюсь, что у него будет хоть какой-то шанс на реклассификацию. Нет, если вы не докажете, что его небесный отец был немцем.

Я высосал дым из своей сигареты, как если бы это было молоко матери, а затем затушил его в пепельнице из фольги размером с сосок. Вероятно, существовало сложное слово-головоломка, составленное из отдельных фрагментов немецкого языка, для описания того, что я чувствовал, но я еще не придумал ни одного. Но я был почти уверен, что в нем будут такие слова, как «ужас», «удивление», «пинок» и «живот». Я и половины не знал. Еще нет.

— Я ценю вашу откровенность, — сказал я.

И снова его лицо приняло выражение страдальческого веселья. — Нет. Но я думаю, ты скоро это оценишь.

Он выдвинул ящик стола и достал огромную бежевую папку. В верхнем левом углу обложки была наклеена белая этикетка, содержащая имя предмета файла и название агентства и отдела, ответственного за ведение файла. Имя в файле было моим.

«Это ваше полицейское личное дело. У всех полицейских есть. И всех бывших полицейских, таких как ты. Шухардт открыл файл и удалил первую страницу. «Индексный лист. Каждому элементу, добавленному в файл, присваивается номер на этом листе бумаги. Давайте посмотрим. Да. Пункт двадцать третий. Он перелистывал страницы досье, пока не нашел еще один лист бумаги, а затем передал его мне.

Это было анонимное письмо, осуждающее меня как человека, чьи дедушка и бабушка были евреями. Почерк показался мне смутно знакомым, но я с трудом мог попытаться угадать автора в присутствии Отто Шухардта. — Мне кажется, что нет смысла отрицать это, — сказал я, возвращая письмо.

«Наоборот, — сказал он, — в мире есть все точки». Он чиркнул спичкой, поджег письмо и бросил его в мусорную корзину. — Как я уже говорил, я не забываю своих друзей. Затем он вынул перьевую ручку, отвинтил колпачок и сделал запись в разделе «Примечания» индексного листа. «Дальнейшие действия невозможны», — сказал он, когда писал. — Тем не менее, может быть, будет лучше, если ты попробуешь это исправить.

— Кажется, уже немного поздно, — сказал я. «Моя бабушка умерла двадцать лет назад».

«Как представитель смешанной расы второго сорта, — сказал он, не обращая внимания на мою шутливость, — вы вполне можете обнаружить, что в будущем на вас будут наложены определенные ограничения. Например, если вы попытаетесь начать бизнес, в соответствии с новыми законами от вас может потребоваться сделать расовое заявление».

— На самом деле, я подумывал о том, чтобы стать частным сыщиком. При условии, что я смогу собрать деньги. Работать детективом в «Адлоне» довольно медленно после работы в отделе убийств в «Алексе».

— В таком случае вам следует сделать так, чтобы ваш единственный еврейский дедушка и бабушка исчезли из официальных записей. Поверьте, вы не будете первым, кто сделает это. Вокруг гораздо больше помесей, чем вы думаете. В правительстве есть по крайней мере трое, о которых я знаю.

«Конечно, это сумасшедший, запутанный мир, в котором мы живем». Я вынул сигареты, сунул одну в рот, передумал и вернул в пачку. «Точно, как бы вы поступили, чтобы сделать что-то подобное? Заставить бабушку и дедушку исчезнуть».

— Честно говоря, Берни, я не знаю. Но ты мог бы поступить хуже, чем поговорить с Отто Треттином в «Алексе».

«Треттин? Как он может помочь?»

«Отто очень находчивый человек. Очень хорошо связаны. Вы знаете, что он возглавил отдел Либермана фон Зонненберга в «Алексе», когда Эрих стал новым главой КРИПО».

— Что было подделкой и подделкой, — сказал я. «Я начинаю понимать. Да, Отто всегда был очень предприимчивым парнем.

— Ты не слышал этого от меня.

Я встал. — Я даже никогда не был здесь.

Мы пожали друг другу руки. «Передай своему другу-еврею, что я сказал, Берни. Убираться сейчас, пока все идет хорошо. Германия теперь для немцев». Затем он поднял правую руку и добавил почти жалобное «Хайль Гитлер», что было смесью убежденности и, возможно, привычки.

В любом другом месте я мог бы проигнорировать это. Но не в доме гестапо. Также я был ему благодарен. Не только для себя, но и для Фриды. И я не хотел, чтобы он считал меня грубой. Так что я вернул ему Гитлеру приветствие, которое дважды за один день мне приходилось делать. Такими темпами я уже был на пути к тому, чтобы стать отъявленным нацистским ублюдком еще до конца недели. Во всяком случае, три четверти меня.

Шухард проводил меня вниз, где несколько полицейских возбужденно слонялись по коридору. Он остановился и заговорил с одним из них, когда мы подошли к входной двери.

— Что за суматоха? — спросил я, когда Шухардт снова догнал меня.

— Полицейский был найден мертвым в отеле «Кайзер», — сказал он.

— Очень плохо, — сказал я, пытаясь сдержать внезапную волну тошноты, которую почувствовал. "Что случилось?"

«Никто ничего не видел. Но в больнице сказали, что, похоже, он получил какой-то удар в живот».


4

Фриды в Гамбург, казалось, предвещал исход евреев из Адлона. Макс Пренн, главный клерк отеля и двоюродный брат лучшего теннисиста страны Дэниела Пренна, объявил, что следует за своим родственником из Германии после исключения последнего из немецкого LTA, и сказал, что собирается жить в Англии. Затем Исаак, какой-то там, один из музыкантов гостиничного оркестра, пошел работать в отель «Ритц» в Париже. Наконец, уехала Ильза Шрайбман, стенографистка, которая работала машинисткой и секретарем для постояльцев отеля: она вернулась в свой родной город Данциг, который был либо городом в Польше, либо вольным городом в старой Пруссии, в зависимости от того, как вы смотрели на это.

Я предпочитал не смотреть на это, как я старался не смотреть на многие вещи осенью 1934 года. Данциг был просто еще одним поводом для одного из этих споров Версальского договора о Рейнской области, Сааре и Эльзас-Лотарингии. и наши африканские колонии и размер наших вооруженных сил. Во всяком случае, в этом отношении я был гораздо менее типичным немцем, чем те три четверти, которые мне должны были позволить в новой Германии.

Лидер гостиничного бизнеса — если дать Георгу Белерту, управляющему «Адлоном», его надлежащее звание, — очень серьезно относился к бизнесменам и их способности вести дела в «Адлоне»; и тот факт, что один из самых важных и высокооплачиваемых гостей отеля, американец Макс Релес из номера 114, стал полагаться на Ильзу Шрайбман, означал, что именно ее отъезд среди всех еврейских отъездов из Адлона беспокоил Белерт больше всех.

«Удобство и удовлетворение гостей в «Адлоне» всегда на первом месте», — сказал он тоном, который подразумевал, что он думал, что это может быть новостью для меня.

Я был в его кабинете с видом на сад Гёте отеля, из которого летом каждый день брал петлицу Белерт. По крайней мере, так было до тех пор, пока садовник не сказал ему, что, по крайней мере, в Берлине красная гвоздика является традиционным признаком того, что вы коммунист и, следовательно, нелегальны. Бедный Белерт. Он был коммунистом не больше, чем нацистом; его единственной идеологией было превосходство «Адлона» над всеми другими берлинскими отелями, и он больше никогда не носил бутоньерку.

«Служащий за стойкой, скрипач и даже домашний детектив помогают гостинице работать без сбоев. Тем не менее, они также относительно анонимны, и кажется маловероятным, что гость будет сильно обеспокоен их отъездом. Но фройляйн Шрайбман видела герра Релеса каждый день. Он доверял ей. Будет трудно найти замену, чей набор текста и стенография так же надежны, как и ее хороший характер».

Белерт не был человеком высокого тона, он просто так выглядел и говорил. На несколько лет моложе меня — слишком молод, чтобы воевать, — он носил фрак, воротник такой же жесткий, как улыбка на его лице, гетры и муравьиные усы, которые выглядели так, как будто они отросли. специально для него Рональд Колман.

«Полагаю, мне придется разместить рекламу в « Немецкой девушке », — сказал он.

— Это нацистский журнал. Разместите там объявление, и я гарантирую, что вы получите себе шпиона из гестапо.

Белерт встал и закрыл дверь кабинета.

— Пожалуйста, герр Гюнтер. Я не думаю, что целесообразно так говорить. Ты можешь навлечь на нас обоих неприятности. Вы говорите так, как будто есть что-то неправильное в том, чтобы нанять кого-то, кто является национал-социалистом».

Белерт считал себя слишком утонченным, чтобы использовать такое слово, как «нацист».

— Не поймите меня неправильно, — сказал я. «Я просто люблю нацистов. У меня есть смутное подозрение, что девяносто девять целых девять процентов нацистов создают незаслуженно плохую репутацию для остальных целых один процент».

— Пожалуйста, герр Гюнтер.

«Я полагаю, что некоторые из них также являются отличными секретарями. На самом деле, я видел несколько на днях, когда был в штаб-квартире гестапо.

— Вы были в штаб-квартире гестапо? Белерт поправил воротник рубашки, чтобы приспособить адамово яблоко, которое двигалось вверх и вниз по его шее, как кабина лифта.

"Конечно. Я был копом, помнишь? Так или иначе, этот мой приятель руководит отделом гестапо, в котором работает целая куча стенографисток. Блондинка, голубоглазая, сто слов в минуту, и это только признания, полученные без принуждения. Когда они начинают использовать стойку и винты с накатанной головкой, женщинам приходится печатать еще быстрее».

Острый дискомфорт продолжал витать в воздухе, как шершень, перед Белертом.

— Вы необычный человек, герр Гюнтер, — сказал он слабым голосом.

— Так сказал мой друг из гестапо. Во всяком случае, что-то в этом роде. Послушайте, герр Белерт, простите меня за то, что я знаю ваше дело лучше, чем вы, но мне кажется, что последнее, что нам нужно в «Адлоне», это кто-то, кто мог бы напугать гостей долгими разговорами о политике. Некоторые из этих людей являются иностранцами. Немало и евреев. И они немного более разборчивы в таких вещах, как свобода слова. Не говоря уже о свободе евреев. Почему бы вам не предоставить мне найти кого-нибудь подходящего? Тот, кто вообще не интересуется политикой. Кого бы мы ни нашли, мне все равно придется ее проверить. Кроме того, мне нравится искать девушек. Даже те, кто может зарабатывать честным трудом».

"Все в порядке. Если бы вы." Он печально улыбнулся.

"Что?"

-- То, что вы только что сказали, кое-что мне напомнило, -- сказал Белерт. — Я вспоминал, каково это — говорить, не оглядываясь через плечо.

«Знаете, в чем я думаю проблема? Что до нацистов не было никакой свободы слова, которую стоило бы слушать».

В тот вечер я пошел в один из баров в Europa Haus, геометрический павильон из стекла и бетона. Шел дождь, улицы были черными и сверкающими, а огромное скопление современных офисов — «Одол», «Альянц», «Даймлер» — выглядело как большой пассажирский лайнер, курсирующий через Атлантику, с освещенной каждой палубой. Такси высадило меня возле носовой части, и я пошел в павильон кафе-бара, чтобы срастить основную распорку и найти подходящего члена экипажа на замену Илзе Шрайбман.

Конечно, у меня был скрытый мотив, когда я вызвался на такую опасную работу. Мне было чем заняться, пока я пил. Чем-то лучше заняться, пока я пьян, чем чувствовать вину за человека, которого я убил. Или я так надеялся.

Его звали Август Кричбаум, и большинство газет сообщило о его убийстве, поскольку, как выяснилось, был своего рода свидетель, который видел, как я нанес смертельный удар. К счастью, в момент смерти Кричбаума свидетель высунулся из окна верхнего этажа отеля «Кайзер» и видел только верхнюю часть моей коричневой шляпы. Швейцар описал меня как мужчину лет тридцати с усами, и, прочитав все это, я бы сбрил свои усы, если бы носил их. Моим единственным утешением было то, что Кричбаум не оставил после себя жены и семьи. В том числе и то, что он был бывшим солдатом СА и членом нацистской партии с 1929 года. В любом случае, я вряд ли собирался его убивать. Не с одного удара, даже если это был удар, который понизил кровяное давление Кричбаума, замедлил его сердцебиение, а затем и вовсе остановил его.

Как обычно, павильон был полон стенографисток в шляпах-клош. Я даже разговаривал с некоторыми, но ни один из них не показался мне обладателем того, в чем гости отеля больше всего нуждались в секретаре, помимо способности печатать и хорошо стенографировать. И я знал, что это было, даже если бы Георг Белерт не знал: девушке нужно было немного гламура. Как и сам отель. Качество и эффективность сделали Adlon хорошим. Но гламур сделал это место знаменитым, и именно поэтому оно всегда было полно лучших людей. Конечно, это также делало его привлекательным для некоторых из худших людей. Но именно там я и появлялся, а в последнее время несколько чаще по вечерам с тех пор, как Фрида уехала. Потому что, несмотря на то, что нацисты закрыли почти все секс-клубы и бары, которые когда-то сделали Берлин синонимом порока и сексуальной развратности, все еще оставалось значительное количество жизнерадостных девушек, которые занимались более скромным ремеслом в домах Фридрихштадта или, что чаще, в барах Фридрихштадта . в барах и холлах больших отелей. А выйдя из Павильона, по дороге домой решил зайти в Адлон. Просто посмотреть, что к чему.

Швейцар Карл увидел, как я выхожу из такси, и подошел с зонтиком. Он неплохо обращался с зонтиком, улыбкой, дверью и ничем другим. Я бы не назвал это карьерой, но благодаря чаевым он заработал больше, чем я. Гораздо больше. Фрида сильно подозревала, что у Карла была привычка брать подсказки от девушек-веселушек, чтобы пустить их в отель, но ни один из нас так и не смог поймать его или доказать это. В окружении двух каменных колонн, каждая из которых несла фонарь размером с сорокадвухсантиметровый гаубичный снаряд, мы с Карлом остановились на мгновение на тротуаре, чтобы выкурить сигарету и вообще размять легкие. Над дверью стояло смеющееся каменное лицо. Без сомнения, лицо видело стоимость гостиничного номера. Пятнадцать марок за ночь — это почти треть того, что я зарабатывал за неделю.

Я вошел в вестибюль, приподнял мокрую шляпу перед новым клерком и подмигнул мальчикам-пажам. Их было около восьми. Они сидели, зевая, на полированной деревянной скамье, как колония скучающих обезьян, ожидая света, который созовет их на службу. В Адлоне не было звонков. В отеле всегда было так же тихо, как в большом читальном зале Прусской государственной библиотеки. Я ожидал, что гостям так понравится, но предпочел немного больше экшена и пошлости. Бронзовый бюст кайзера на вершине дымохода из охристого мрамора размером с близлежащие Бранденбургские ворота, казалось, признавал то же самое.

"Привет."

"ВОЗ? Я, сэр?

— Что ты здесь делаешь, Гюнтер? — сказал кайзер, поправляя кончик усов в форме летающего альбатроса. «Вы должны заниматься бизнесом для себя. Время, в которое мы живем, было создано для таких подонков, как ты. Со всеми людьми, пропавшими без вести в этом городе, такой предприимчивый парень, как вы, мог бы прекрасно зарабатывать в качестве частного сыщика. И чем раньше, тем лучше, я бы сказал. В конце концов, вы вряд ли созданы для работы в таком месте, не так ли? Не с такими ногами. Не говоря уже о ваших манерах.

— Что не так с моими манерами, сэр?

Кайзер рассмеялся. «Слушай себя. Этот акцент, во-первых. Это ужасно. Более того, вы даже не можете сказать «сэр» с должной убежденностью. У тебя совершенно нет чувства раболепия. Что делает тебя более или менее бесполезным в гостиничном бизнесе. Я не могу себе представить, почему Луис Адлон нанял вас. Ты бандит. Всегда будет. Иначе зачем бы ты убил этого бедолагу, Кричбаума? Поверь мне на слово. Тебе здесь не место».

Я окинул взглядом роскошно обставленный холл. На квадратных колоннах из мрамора цвета топленого масла. На полу и на стенах было еще больше мрамора, как будто в карьере была распродажа этого материала. Кайзер был прав. Если бы я остался там еще дольше, я мог бы сам превратиться в мрамор, как какой-нибудь мускулистый греческий герой без штанов.

«Я хотел бы уйти, сэр, — сказал я кайзеру, — но я не могу себе этого позволить. Еще нет. Чтобы открыть бизнес, нужны деньги».

«Почему бы тебе не пойти к кому-нибудь из твоего племени? И занять немного денег?

«Мое племя? Ты имеешь в виду-?"

«Еврей на четверть? Наверняка это что-то значит, когда вы пытаетесь собрать немного наличных?»

Я почувствовал, как наполняюсь негодованием и гневом, как будто меня ударили по лицу. Я мог бы сказать ему что-нибудь грубое в ответ. Как бандит, которым я был. Он был прав насчет этого. Вместо этого я решил проигнорировать его замечания. В конце концов, он был кайзером.

Я поднялся на верхний этаж и начал ночное патрулирование нейтральной зоны, которая в этот поздний час представляла собой тускло освещенные лестничные площадки и коридоры. Ноги у меня были большие, это правда, но на толстых турецких коврах они были совершенно бесшумны. Если не считать небольшого скрипа кожи, исходящего от моих лучших Саламандр, я мог бы быть призраком герра Янсена, помощника управляющего отелем, который застрелился после скандала с участием русского шпиона в далеком 1913 году. Говорили, что Янсен завернул револьвер в толстое банное полотенце, чтобы не тревожить постояльцев отеля звуком выстрела. Я уверен, что они оценили его внимание.

Войдя на пристройку Вильгельмштрассе, я свернул за угол и увидел фигуру женщины в легком летнем пальто. Она осторожно постучала в дверь. Я остановился, ожидая, что произойдет. Дверь оставалась закрытой. Она снова постучала, на этот раз прижалась лицом к дереву и сказала:

«Эй, открой там. Вы позвонили в Пансион Шмидт из-за какой-то женской компании. Помнить? И вот я здесь." Она подождала немного, а затем добавила: «Хочешь, я отсосу твой член? Мне нравится сосать хуй. Я тоже хорош в этом». Она раздраженно вздохнула. «Послушайте, мистер, я знаю, что немного опаздываю, но не так просто поймать такси, когда идет дождь, так что впустите меня, а?»

— Ты правильно понял, — сказал я. «Мне пришлось охотиться за одним из них самому. Такси."

Она нервно повернулась ко мне лицом. Положив руку на грудь, она вздохнула, перейдя в смех. — О, ты меня так напугал, — сказала она.

"Мне жаль. Я не хотел тебя напугать.

— Нет, все в порядке. Это твоя комната?

— К сожалению, нет. Я тоже это имел в виду. Даже при слабом освещении я мог сказать, что она была красавицей. Она определенно пахла как один. Я подошел к ней.

— Вы, вероятно, сочтете меня очень глупой, — сказала она. — Но я, кажется, забыл номер своей комнаты. Я ужинала внизу с мужем, мы из-за чего-то поругались, и он ушел в раздражении. И теперь я не могу вспомнить, наша это комната или нет».

Фрида Бамбергер выгнала бы ее и вызвала полицию. И при всех обычных обстоятельствах я бы тоже. Но где-то между Павильоном и Адлоном я решил стать немного более снисходительным, чуть менее быстрым в суждениях. Не говоря уже о том, что он чуть менее быстр, чтобы ударить кого-то в живот. Я ухмыльнулся, наслаждаясь ее дерзостью. — Может быть, я смогу помочь, — сказал я. «Я работаю в отеле. Как зовут вашего мужа?

«Шмидт».

Это был разумный выбор имени, учитывая тот факт, что я мог уже слышать, как она его использовала. Единственная проблема заключалась в том, что я знал, что Pension Schmidt был самым высококлассным борделем в Берлине.

«Ммм-хм».

— Может быть, нам лучше спуститься вниз, а потом мы можем спросить портье, может ли он сказать мне, в какой комнате я должен находиться. Это была она, а не я. Прохладный как огурец.

— О, я уверен, что вы выбрали правильную комнату. Китти Шмидт никогда не ошибалась в таких элементарных вещах, как указание правильного номера комнаты одной из своих жизнерадостных девушек». Я дёрнул поля шляпы в сторону двери. — Просто блохи иногда меняют свое мнение. Они думают о своих женах и детях, о своем сексуальном здоровье, а потом теряют из-за этого самообладание. Он, наверное, там, слушает каждое слово и притворяется, что спит, и готовится пожаловаться управляющему, если я постучу в дверь и обвиню его в том, что он прибегает к услугам девушки.

— Я думаю, произошла какая-то ошибка.

— И ты сделал это. Я взял ее за руку. — Думаю, вам лучше пойти со мной, фройляйн.

— Предположим, я начну кричать.

Я ухмыльнулся. — Тогда ты разбудишь гостей. Вы бы не хотели этого делать. Приходил ночной управляющий, и тогда мне приходилось вызывать поленту, и они закладывали твою хорошенькую задницу цементом на ночь. Я вздохнул. «С другой стороны, уже поздно, я устал, и я лучше просто вышвырну тебя на ухо».

— Хорошо, — весело сказала она и позволила мне провести ее обратно по коридору к лестнице, где было лучше освещено.

Когда я внимательно посмотрел на нее, я увидел, что длинное пальто, которое было на ней, было красиво оторочено мехом. Под ней было платье фиолетового цвета из какой-то тонкой ткани, непрозрачные блестящие белые шелковые чулки, пара элегантных серых туфель, пара длинных жемчужных ниток и маленькая фиолетовая шляпка-клош. Волосы у нее были каштановые и довольно короткие, а глаза зеленые, и она была красива в худощавом мальчишеском обличье, которое все еще было в моде, несмотря на все, что нацисты делали, чтобы убедить немецких женщин в том, что хорошо выглядеть, одеваться и одеваться. , насколько я знаю, вероятно, пахнет дояркой. Девушка на лестнице рядом со мной не могла бы быть меньше похожа на доярку, если бы она прибыла туда на ракушке, которую унесло зефиром.

— Обещай, что не отдашь меня на растерзание быкам, — сказала она, спускаясь по лестнице.

— Пока ты будешь вести себя прилично, да, обещаю.

«Потому что, если я предстану перед судьей, он посадит меня в табакерку, и я потеряю работу».

— Так ты это называешь?

— О, я не имею в виду сани, — сказала она. «Я просто немного соскальзываю, когда мне нужно немного дополнительных денег, чтобы помочь моей матери. Нет, я имею в виду свою нормальную работу. Если я потеряю это, мне придется стать полноценным весельчаком, а мне бы это не понравилось. Возможно, несколько лет назад все было иначе. Но сейчас все по-другому. Гораздо менее терпимо».

— Что натолкнуло тебя на эту мысль?

— Тем не менее, вы кажетесь приличным человеком.

— Кое-кто может с вами не согласиться, — с горечью сказал я.

— Что ты имеешь в виду?

"Ничего."

— Вы не еврей, не так ли?

— Я похож на еврея?

"Нет. Это было именно так, как ты сказал, то, что ты сказал. Ты говорил то, что иногда говорит еврей. Не то чтобы мне было наплевать, кто такой мужчина. Я не вижу, из-за чего вся эта суета. Я еще не встречал еврея, похожего на один из этих глупых мультфильмов. И я должен знать. Я работаю на еврея, который просто самый милый человек, которого вы когда-либо могли надеяться встретить».

— Что именно?

— Знаешь, не надо так говорить. Я не сижу у него на лице, если ты это имеешь в виду. Я стенографистка в Одоле. Компания по производству зубной пасты. Она широко улыбнулась, словно демонстрируя свои зубы.

— В «Европа Хаус»?

"Да. Что смешного?»

"Ничего. Я только что оттуда. На самом деле, я искал тебя».

"Ищет меня? Что ты имеешь в виду?"

"Забудь это. Чем занимается ваш босс?»

«Руководит юридическим отделом». Она улыбнулась. "Я знаю. Это довольно противоречиво, не так ли? Я работаю в юриспруденции».

— Так что, продажа мышки — это просто хобби?

Она пожала плечами. «Я сказал, что мне нужны дополнительные деньги, но это только часть дела. Вы видели Гранд Отель ?

"Фильм? Конечно."

— Разве это не было чудесно?

«Все было в порядке».

«Я немного похож на Флемхен, я думаю. Девушка, которую играет Джоан Кроуфорд. Я просто люблю большие отели, как тот, что в фильме. Как Адлон. «Люди приходят. Люди идут. Никогда ничего не происходит. Но это совсем не так, не так ли? Я думаю, что многое происходит в таком месте, как это. Гораздо больше, чем происходит в жизни большинства обычных людей. Мне нравится атмосфера именно этого отеля. Я люблю гламур. Мне нравится ощущение листов. И большие ванные комнаты. Вы не представляете, как мне нравятся ванные комнаты в этом отеле.

«Разве это не немного опасно? Радостные дамы могут пострадать. В Берлине полно мужчин, которые любят немного поболеть. Гитлер. Геринг. Гесс. Чтобы назвать только три.

«Это еще одна причина остановиться в таком отеле, как «Адлон». Большинство оставшихся здесь фрицев знают, как себя вести. Они хорошо относятся к девушке. Вежливо. Кроме того, если что-то пойдет не так, мне достаточно будет закричать, и тут же появится кто-нибудь вроде тебя. Что ты вообще такое? Не похоже, что ты работаешь на стойке регистрации. Не с этими рукавицами на тебе. И ты не домашний полицейский. Не тот, который я видел раньше».

— Кажется, у тебя все получилось, — сказал я, игнорируя ее вопросы.

«В этой сфере деятельности полезно заниматься алгеброй».

— А вы хорошая стенографистка?

«У меня никогда не было никаких жалоб. У меня есть сертификаты стенографии и машинописи Секретарского колледжа Кюрфюрстендамм. А до этого мой школьный аттестат зрелости ».

Мы дошли до вестибюля, где новый клерк с подозрением посмотрел на нас. Я провел девушку вниз по другому пролету, в подвал.

— Я думала, ты собираешься меня вышвырнуть, — сказала она, оглядываясь на входную дверь.

Я не ответил. Я думал. Я подумал, почему бы не заменить Ильзе Шрайбман этой девушкой? Она была хороша собой, хорошо одета, представительна, умна и, если ей верить, к тому же и хорошая стенографистка. Что-то подобное было легко доказать. Все, что мне нужно было сделать, это усадить ее перед пишущей машинкой. И в конце концов, сказал я себе, я легко мог пойти в Europa Haus, познакомиться с девушкой и предложить ей работу, совершенно не подозревая, каким способом она решила заработать немного дополнительных денег.

— Есть судимости?

Большинство немцев думали, что проститутки немногим лучше преступниц, но я повидал в своей жизни достаточно жизнерадостных дам, чтобы признать, что многие из них были намного лучше этого. Часто они были вдумчивы, культурны, умны. Кроме того, это был не совсем кузнечик. Она вполне привыкла вести себя прилично в таком большом отеле, как «Адлон». Она не была дамой, но могла выдать себя за нее.

"Мне? Не так далеко."

И все еще. Весь мой опыт полицейского говорил мне не доверять ей. Опять же, мой недавний опыт немца подсказал мне никому не доверять.

"Все в порядке. Приходите ко мне в офис. У меня есть для тебя предложение».

Она остановилась на лестнице. — Я не занимаюсь суповой кухней, мистер.

"Расслабляться. Я не после одного. Кроме того, я романтик. По крайней мере, я ожидаю, что меня пригласят на ужин в Kroll Garden. Я люблю цветы, шампанское и коробку конфет от von Hövel. Затем, если мне понравится эта дама, я могу позволить ей взять меня с собой за покупками в Герсонс. Но я должен предупредить вас. Может пройти некоторое время, прежде чем я почувствую себя достаточно комфортно, чтобы провести выходные с вами в Баден-Бадене.

— У вас дорогой вкус, герр…?

«Гюнтер».

"Я одобряю. Почти точно совпадает с моим».

— Я предчувствовал, что так и будет.

Мы вошли в кабинет детективов. Это была комната без окон с раскладушкой, пустым камином, стулом, письменным столом и умывальником. На полке над умывальником стояли бритва и кружка для бритья, а также гладильная доска и паровой утюг, чтобы можно было погладить рубашку и выглядеть смутно респектабельно. Фриц Мюллер, другой детектив, оставил в комнате сильный запах пота, но запах сигарет и скуки был полностью моим. Ее нос сморщился от отвращения.

— Так это жизнь внизу, да? Без обид, мистер, но по меркам остального отеля здесь довольно паршиво.

«По этому стандарту дворец Шарлоттенбург тоже. А теперь об этом предложении, фройляйн…?

«Бауэр. Дора Бауэр».

"Ваше настоящее имя?"

— Тебе бы не понравилось, если бы я дал тебе еще одну.

— И ты можешь это доказать.

«Мистер, это Германия».

Она открыла сумку, чтобы показать несколько документов. Один из них, в красной свиной шкуре, привлек мое внимание.

— Вы член партии?

«Занимаясь тем, чем я занимаюсь, всегда желательно иметь наилучшую документацию. Это отбрасывает всевозможные нежелательные вопросы. Большинство ментов оставят вас в покое, как только увидят партбилет.

«Я не сомневаюсь в этом. Что за желтый?»

«Моя карточка Имперской палаты культуры. Когда я не печатаю и не продаю мышь, я актриса. Я подумал, что членство в партии может дать мне несколько ролей. Но не так далеко. Последний спектакль, который у меня был, был «Ящик Пандоры» в «Каммершпиле» на Шуманштрассе. Я была Лулу. Это было три года назад. Поэтому я печатаю для герра Вайса в «Одоле» и мечтаю о чем-то лучшем. Итак, какова подача?»

"Только это. У нас в Адлоне много бизнесменов. Немногие из них нуждаются в услугах временной стенографистки. Платят хорошо. Гораздо больше, чем обычная ставка в офисе. Может быть, не так хорошо, как то, что вы сделали бы на спине за час, но намного лучше, чем Одол. Кроме того, это честно и, прежде всего, безопасно. И это означало бы, что вы могли бы входить и выходить из Адлона вполне законно.

"Ты серьезно?" В тоне ее голоса звучал настоящий интерес и волнение. "Работать здесь? В Адлоне? Действительно?"

— Конечно, я серьезно.

— На уровне?

Я улыбнулась и кивнула.

— Ты улыбаешься, Гюнтер, но поверь мне, в наши дни почти во всех работах, предлагаемых девушкам, есть что-то хитрое.

— Как вы думаете, герр Вайс даст вам рекомендации?

«Если бы я попросил его вежливо, он дал бы мне что угодно». Она напрасно улыбнулась. "Спасибо. Большое спасибо, Гюнтер».

— Только не подведи меня, Дора. Если ты… Я покачал головой. — Только не надо, хорошо? Кто знает? Возможно, вы даже выйдете замуж за министра внутренних дел. С тем, что у тебя в сумочке, я бы совсем не удивился.

«Эй, ты один из рабочих, ты знаешь это?»

– Хотел бы я быть им, Дора, хотел бы я, чтобы я им был.


5

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ гость в номере 114 сообщил о краже. Это была одна из угловых комнат для VIP-персон, прямо над офисом North German Lloyd, и в сопровождении герра Белерта, управляющего отелем, я отправился брать у него интервью.

Макс Релес был американцем немецкого происхождения из Нью-Йорка. Высокий, могучий, лысеющий, с ступнями, похожими на обувные коробки, и кулаками размером с два баскетбольных мяча, он больше походил на полицейского, чем на бизнесмена, по крайней мере, на полицейского, который мог позволить себе покупать шелковые галстуки у Спарманна и его костюмы (при условии, что он не t обратите внимание на еврейский бойкот) от Рудольфа Герцога. На нем был одеколон и бриллиантовые запонки, почти такие же начищенные и блестящие, как его туфли.

Мы с Белертом вошли в номер, и Релес посмотрел на него, а затем на меня глазами такими же узкими, как и его рот. Его черты с голыми костяшками пальцев, казалось, постоянно хмурились. Я видел менее драчливые лица на церковной стене.

— Ну, пора, блядь, пора, — хрипло сказал он, бросив на меня взгляд с головы до ног, как будто я был самым неопытным новобранцем в его взводе. "Что ты? Полицейский? Черт, ты выглядишь как полицейский. Он посмотрел на Белерта с чем-то близким к жалости и добавил: «Черт возьми, Белерт, что это за блошиный цирк вы тут устроили, болваны? Господи Иисусе, если это лучший отель Берлина, то я не хочу видеть худший. Я думал, что вы, нацисты, должны быть строги с преступностью. Это ваша большая похвала, не так ли? Или это просто такая ерунда для масс?»

Белерт пытался успокоить Релеса, но безрезультатно. Я решил дать ему немного помолчать.

Через ряд высоких французских окон был большой каменный балкон, где, в зависимости от вашего желания, вы могли помахать своей обожающей публике или разглагольствовать о евреях. Возможно оба. Я подошла к окну, отдернула сетчатую занавеску и выглянула наружу, ожидая, пока он остынет. Если он когда-нибудь остынет. У меня были сомнения на этот счет. Он отлично говорил по-немецки для американца, хотя пел свои слова немного больше, чем мы, берлинцы, немного как Байер, что выдавало его.

— Ты не найдешь вора там, приятель.

— Тем не менее, он, вероятно, там, — сказал я. «Я не могу представить, что вор все еще в отеле. Не могли бы вы?"

"Что это такое? Немецкая логика? Черт возьми, что с вами, люди? Вы могли бы попытаться выглядеть немного более обеспокоенным.

Он бросил газовую гранату сигары в окно передо мной. Белерт прыгнул вперед и поднял его. Это было так, или пусть ковер сгорит.

— Возможно, если бы вы сказали нам, чего не хватает, сэр, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — А что именно заставляет вас думать, что его украли?

«Что заставляет меня думать? Господи, ты называешь меня лжецом?

— Вовсе нет, герр Релес. Я бы и не подумал об этом, пока не удостоверюсь во всех фактах».

Хмурый взгляд Релеса сменился недоумением, когда он попытался понять, оскорбляю я его или нет. Я и сам не был в этом уверен.

Тем временем Белерт держал хрустальную пепельницу перед Релесом, как алтарник, готовящийся помочь священнику причаститься. Сама сигара, мокрая и коричневая, напоминала что-то, оставленное там маленькой собачкой, и, возможно, именно поэтому Релес, казалось, передумал положить ее обратно в рот. Он ядовито усмехнулся и отмахнулся тыльной стороной ладони, и тогда я заметил кольца с бриллиантами на его мизинцах, не говоря уже о его идеально ухоженных розовых ногтях. Это было все равно, что обнаружить розу на дне боксерской плевательницы.

Поскольку Белерт стоял между мной и Релесом, я почти ожидал, что он напомнит нам о правилах ринга. Мне не очень нравились крикливые амисы, даже те, которые кричали на чистом немецком, и за пределами отеля я вряд ли прочь это показать.

— Так какова твоя история, Фриц? — спросил меня Релес. — Ты выглядишь слишком молодо для домашнего детектива. Это работа для копа на пенсии, а не для такого панка, как ты. Если, конечно, вы не коммуняка. Нацисты не хотели бы, чтобы полицейский был коммунякой. Дело в том, что я сам не слишком люблю красные.

— Я бы вряд ли стал здесь работать, будь я красным, герр Релес. Цветочному аранжировщику отеля это не понравилось бы. Она предпочитает белое красному. И я тоже. Кроме того, сейчас важна не моя история, а твоя. Итак, давайте попробуем сконцентрироваться на этом, а? Послушайте, сэр, я вижу, вы расстроены. Хелен Келлер видела, что ты расстроен, но пока мы все не успокоимся и не установим, что здесь произошло, мы ничего не добьемся.

Релес ухмыльнулся, а затем выхватил сигару как раз в тот момент, когда Белерт убирал пепельницу. — Хелен Келлер, а? Он усмехнулся и сунул сигару обратно в рот, возвращая ее к жизни. Но табак, казалось, выкурил из него следы хорошего настроения, и он вернулся в свое состояние покоя, которое, казалось, было состоянием слабой ярости. Он указал на комод. Как и большая часть мебели в его номере, она была светлого цвета в стиле бидермейер и выглядела так, словно была запечена в медовой глазури.

«Наверху этого шкафа стояла маленькая китайская шкатулка с плетением и лаком. Это было начало семнадцатого века, династия Мин, и это было ценно. Я его упаковал и готов отправить кому-нибудь в Штаты. Я точно не знаю, когда он исчез. Может быть, это было вчера. Может быть, накануне».

«Какого размера была эта коробка?»

«Приблизительно двадцать дюймов в длину, около фута в ширину, три или четыре дюйма в глубину».

Я попытался решить это в метрике и сдался.

«На крышке нарисована характерная сцена. Какие-то китайские чиновники сидят на берегу озера».

— Вы коллекционер китайского искусства, сэр?

"Конечно нет. Это слишком… по-китайски, на мой вкус. Мне нравится, когда мое искусство выглядит немного более доморощенным».

«Поскольку он был упакован, как вы думаете, вы могли попросить консьержа собрать его и забыть о нем? Иногда мы слишком эффективны для нашего же блага».

— Не так, как я заметил, — сказал он.

— Если бы вы могли ответить на вопрос, пожалуйста.

— Вы были полицейским, не так ли? Релес вздохнул и расчесал волосы ладонью, словно проверяя, на месте ли они. Было, но только что. — Я проверил, хорошо? Никто не прислал».

— Тогда у меня еще один вопрос, сэр. Кто еще имеет доступ в эту комнату? Возможно, это может быть кто-то с ключом. Или кого-то, кого вы пригласили сюда.

"Значение?"

— Имея в виду именно то, что я сказал. Вы можете придумать кого-нибудь, кто мог взять коробку?

— Вы имеете в виду, кроме горничной?

— Естественно, я спрошу ее.

Релес покачал головой. Белерт откашлялся и поднял руку, чтобы прервать его.

«Наверняка кто-то есть», — сказал он.

— О чем ты говоришь, Белерт? — прорычал Релес.

Менеджер указал на письменный стол у окна, где между двумя стопками бумаги лежала блестящая новенькая портативная пишущая машинка «Торпедо». «Разве фройляйн Шрайбман не приходила сюда каждый день, чтобы делать для вас стенографию и печатать на машинке? До пары дней назад?

Релес прикусил сустав. — Чертова сука, — сказал он и снова отшвырнул сигару. На этот раз он пролетел через дверь ванной комнаты, ударился о стену, выложенную фарфоровой плиткой, и благополучно приземлился в ванной размером с подводную лодку. Белерт приподнял брови со лба и снова пошел за ним.

— Ты прав, — сказал я. «Я был полицейским. Я работал в отделе убийств почти десять лет, пока моя верность старой республике и основным принципам справедливости не сделала меня непригодным к новым требованиям. Но по ходу дела у меня развился довольно хороший нюх на криминальное расследование. Так. Мне ясно, что вы думаете, что она взяла его, и, более того, у вас есть довольно хорошее представление, почему. Если бы мы были в полицейском участке, я бы спросил вас об этом. Но поскольку вы гость в этом отеле, вам решать, говорить нам об этом или нет. Сэр."

— Мы спорили о деньгах, — тихо сказал он. — О количестве часов, которые она отработала.

"В том, что все?"

"Конечно. На что вы намекаете, мистер?

«Я ни на что не намекаю. Но я хорошо знал фройляйн Шрайбман. Она была очень добросовестной. Вот почему Адлон порекомендовал ее вам в первую очередь.

— Она воровка, — решительно сказал Релес. — Что, черт возьми, ты собираешься с этим делать?

— Я немедленно передам дело в руки полиции, сэр, если вы этого хотите.

— Ты чертовски прав. Просто скажи своим старым приятелям, чтобы они заскочили, и я выдам ордер или что вы, плоскостопие, делаете на этой колбасной фабрике, которую вы называете страной. Скоро, как им вздумается. А теперь убирайся к черту отсюда, пока я не потерял самообладание.

Тут я чуть было не сказал ему, что ему придется держать себя в руках, прежде чем он сможет выйти из себя, и что, хотя его родители, возможно, и научили его хорошо говорить по-немецки, они уж точно не научили его хорошим немецким манерам. . Вместо этого я держал рот на замке, что, как любила повторять мне Хедда Адлон, является важной составляющей хорошего отеля.

Тот факт, что теперь это также было важной частью хорошего немца, был ни здесь, ни там.


6

Пара SCHUPOS в портянках и резиновых макинтошах от проливного дождя дежурила у главного входа в полицейский президиум на берлинской Александерплац. Слово «президиум» происходит от латинского, означающего «защита», но, учитывая, что «Алексей» теперь находился под контролем кучки головорезов и убийц, трудно было понять, кто кого от кого защищает. У двух полицейских в форме была аналогичная проблема. Узнав мое лицо, они не знали, приветствовать меня или вбить меня в землю.

Как всегда, в парадном холле пахло сигаретами, дешевым кофе, немытыми телами и колбасой. Я прибыл как раз в тот момент, когда появился местный продавец колбасы, чтобы продать вареную колбасу тем копам, которые обедали за своими столами. Макс — их всегда называли Максом — был в белом халате, цилиндре и, как было принято, с небольшими усиками, которые он нарисовал на лице карандашом для бровей. Его усы были длиннее, чем я помнил, и, вероятно, останутся такими, пока Гитлер продолжал носить почтовую марку над верхней губой. Но я часто задавался вопросом, осмелился ли кто-нибудь когда-нибудь спросить Гитлера, чувствует ли он запах газа, потому что именно так он выглядел: нюхал газ. Иногда можно было увидеть, как эти люди втыкают длинные трубы в ямы на дороге, а затем обнюхивают открытые концы в поисках выходящего газа. Это всегда давало им одно и то же предательское пятно на верхней губе.

— Давно вас не видел, герр комиссар, — сказал Макс. Большой квадратный металлический котел, висевший на ремне у него на шее, напоминал паровую гармошку.

«Я отсутствовал какое-то время. Должно быть, это было что-то, что я съел».

— Очень забавно, сэр, я уверен.

— Скажи ему, Берни, — сказал чей-то голос. «У нас в «Алексе» более чем достаточно колбасы, но мало смеха».

Я огляделся и увидел Отто Треттина, идущего через вестибюль.

— Какого черта ты здесь делаешь? он спросил. «Не говори, что ты еще одна мартовская фиалка».

— Я пришел сообщить о преступлении в «Адлоне».

— Самое большое преступление в «Адлоне» — это то, что они берут за тарелку колбасы, а, Макс?

— Совершенно верно, герр Треттин.

«Но после этого, — сказал я, — я собирался угостить вас пивом».

— Сначала пиво, — сказал Отто. — Тогда заяви о преступлении.

Мы с Отто пошли через дорогу к Цуму, в арки местной станции городской железной дороги. Полицейским там нравилось, потому что поезд, проходящий над головой каждые несколько минут, трудно было услышать. И я вообразил, что это было особенно важно в случае с Отто Треттином, так как всем было известно, что он возился со своими расходами и, вероятно, был не прочь намазать свой хлеб каким-нибудь очень хитрым маслом. Однако он по-прежнему оставался хорошим копом, одним из лучших полицейских Алекса со времен полицейской чистки, и хотя он не был членом партии, нацистам он, похоже, нравился. Отто всегда был немного деспотичным: он, как известно, избил братьев Сасс, что в то время было серьезным нарушением полицейской этики, хотя они, безусловно, заслужили это, и, несомненно, это было причин, которые помогли ему снискать расположение нового правительства. Нацистам нравилось немного грубое правосудие. В этом смысле было, пожалуй, удивительно, что я сам там не работал.

— Я возьму «Ландвер Топ», — сказал Треттин.

«Сделайте два», — сказал я бармену.

Названный в честь знаменитого берлинского канала, поверхность воды которого часто была загрязнена слоем нефти или бензина, Landwehr Top представлял собой пиво с добавлением бренди. Мы поспешили их вниз и заказали еще два.

— Ты ублюдок, Гюнтер, — сказал Отто. — Теперь, когда ты ушел, мне не с кем поговорить. То есть никому я не могу доверять.

— А как насчет твоего любимого соавтора, Эриха?

Треттин и Эрих Либерман фон Зонненберг вместе опубликовали книгу в прошлом году. «Уголовные дела» представляли собой не более чем серию историй, собранных воедино из самых старых файлов КРИПО. Но никто не сомневался, что эти двое заработали на этом деньги. Управляя своими расходами, увеличивая сверхурочные, беря на себя случайные махинации, а теперь еще и с книгой, уже переведенной на английский, Отто Треттин, казалось, всегда знал, как делать деньги.

«Эрих? Мы редко видимся теперь, когда он возглавляет берлинское КРИПО. В эти дни голова у него на заднице из-за собственной важности. Ты оставил меня сидеть в чернилах, ты знаешь это?

— Я не могу тебя жалеть. Не после того, как я прочитал твою паршивую книгу. Вы описали одно из моих дел и даже не отдали мне должное. Вы отдали браслеты с него фон Бахману. Я бы понял, если бы он был нацистом. Но это не так.

«Он заплатил мне, чтобы я написал о нем. Сто марок, чтобы он хорошо выглядел.

"Ты шутишь."

"Нет я не. Не то чтобы это сейчас имело значение. Он мертв."

— Я не знал.

— Конечно. Ты просто забыл, вот и все. Таков Берлин в наши дни. Все виды людей мертвы, и мы забываем об этом. Толстяк Арбакл. Стефан Джордж. Гинденбург. Алекс ничем не отличается. Возьмите того полицейского, которого убили на днях. Мы уже забыли его имя».

«Август Кричбаум».

— Все, кроме тебя. Он покачал головой. «Понимаете, что я имею в виду? Ты хороший полицейский. Тебе не следовало уходить. Он поднял свой стакан. «К мертвым. Где бы мы были без них?»

— Продолжай, — сказал я, когда он осушил свой стакан во второй раз.

«У меня было адское утро. Я был в тюрьме Плетцензее с грузом лучшей берлинской поленты и Лидером. А теперь спроси меня, почему».

"Почему?"

«Потому что его перья хотели увидеть падающий топор в действии».

Падающий топор был тем, что мы, немцы, причудливо называли гильотиной.

Отто помахал бармену в третий раз.

— Вы видели казнь Гитлера?

"Это верно."

«В газете ничего о казни не было. Кто это был?"

«Какой-то бедный коммунист. Просто ребенок, правда. Как бы то ни было, Гитлер наблюдал, как это происходило, и был очень впечатлен. Настолько, что он заказал у производителя в Тегеле двадцать новых падающих топоров. По одному на каждый крупный город Германии. Он улыбался, когда уходил. Это больше, чем я могу сказать об этом бедном комми. Я никогда не видел его раньше. Идея Геринга, что мы должны, по-видимому. Что-то в том, что мы все признаем серьезность исторической миссии, которую мы перед собой поставили, или что-то в этом роде. Что ж, с падающим топором связана большая гравитация, позвольте мне сказать вам. Вы когда-нибудь видели его на работе?

"Только раз. Горман Душитель.

"О верно. Тогда ты узнаешь, каково это». Отто покачал головой. «Боже мой, я никогда не забуду этого, пока живу. Этот ужасный звук. Впрочем, коммуняка хорошо это восприняла. Когда парень увидел, что там Гитлер, он начал петь «Красное знамя». По крайней мере, так было до тех пор, пока кто-то не ударил его. А теперь спроси меня, зачем я тебе все это рассказываю.

— Потому что тебе нравится пугать людей до усрачки, Отто. Ты всегда был чувствительным типом.

«Я говорю тебе, Берни, потому что такие люди, как ты, должны знать».

«Люди любят меня. Что это значит?"

— У тебя остроумный язык, сынок. Вот почему вам должны сказать, что эти ублюдки не играют в игры. Они у власти и хотят остаться у власти, чего бы это ни стоило. В прошлом году на Участке было всего четыре казни. В этом году их уже двенадцать. И будет еще хуже».

Над головой прогрохотал поезд, и почти на минуту все разговоры стали бессмысленными. Он звучал как очень большой, очень медленно падающий топор.

— В том-то и дело, что дела идут хуже, — заметил я. «Как только вы думаете, что они не могут, они обычно так и делают. Во всяком случае, так мне сказал парень из еврейского отдела гестапо. На подходе какие-то новые законы, которые означают, что моя бабушка была недостаточно немкой. Не то чтобы это имело для нее большое значение. Она тоже мертва. Но похоже, что это будет иметь значение для меня. Если вы понимаете, что я имею в виду.

«Как жезл Аарона».

"Точно. А вы, будучи экспертом по подделкам и подделкам, я хотел спросить, не знаете ли вы кого-нибудь, кто мог бы помочь исправить мою потерю ермолки. Раньше я думал, что Железный крест — это все, что мне нужно, чтобы быть немцем. Но, похоже, нет».

«Самые большие проблемы у немца всегда начинаются, когда он начинает думать о том, что значит быть немцем». Отто вздохнул и вытер рот тыльной стороной ладони. «Воспряньте, йиддо. Вы не первый, кто нуждается в арийском переливании. Так они называют это в наши дни. Мой дедушка по отцовской линии был цыганом. Вот откуда у меня латиноамериканская внешность».

«Я никогда не понимал, что они имеют против цыган».

— Я думаю, это как-то связано с гаданием. Гитлер просто не хочет, чтобы мы знали будущее, которое он запланировал для Германии».

— Думаю, дело в цене на прищепки. Цыгане всегда продавали прищепки.

Отто достал из кармана пальто красивый золотой «пеликан» и начал писать имя и адрес на листе бумаги. — Эмиль дорог, так что постарайся не допустить, чтобы репутация твоего племени, занимающейся жесткими сделками, заставила тебя предположить, что он не стоит каждой копейки, потому что так оно и есть. Не забудьте сказать ему, что я послал вас, и, если необходимо, напомните ему, что единственная причина, по которой он не остывает в «Панче», заключается в том, что я потерял его дело. Но я потерял его в месте, где точно смогу снова найти».

Удар был тем, что берлинская полиция и преступный мир называли зданием суда и тюремным комплексом в Моабите; Поскольку Моабит был районом с преобладанием рабочего класса, кто-то однажды назвал тамошнюю тюрьму «имперским ударом по лицу берлинского пролетариата». Конечно, когда вы туда отправлялись, удар по лицу был более или менее гарантирован, независимо от вашего социального класса. Без сомнения, это был самый твердый бетон в Берлине.

Он рассказал мне, что было в деле Эмиля Линте, чтобы я мог правильно использовать его, когда поговорю с ним.

— Спасибо, Отто.

«Это преступление в Адлоне», — сказал он. «Есть что-нибудь для меня? Как милая юная девушка, которая сдавала чеки на подделку?

— Это мелочь для такого быка, как ты. Старинная шкатулка, принадлежавшая одному из гостей, была украдена. Кроме того, я уже выяснил, кто, вероятно, это сделал.

"Даже лучше. Я могу получить кредит. Кто это сделал?

— Стенографистка какой-то Ами Блухард. Еврейская девушка, которая уже уехала из Берлина».

"Хорошо выглядит?"

— Забудь об этом, Отто. Она уехала домой в Данциг.

«Данциг хорош. Я мог бы съездить в какое-нибудь приятное место. Он допил свой напиток. "Ну давай же. Мы вернемся через дорогу. Как только вы сообщите об этом, я могу быть в пути. Интересно, почему она поехала в Данциг. Я думал, что евреи покидают Данциг. Особенно теперь, когда он стал нацистским. В Данциге даже берлинцев не любят».

«Как и везде в Германии. Мы покупаем остальной стране пиво, и все равно они нас ненавидят». Я допил бренди. «Полагаю, кукурузное поле вашего соседа всегда лучше».

«Я думал, что все знают, что Берлин — самый толерантный город Германии. Во-первых, это всегда было единственным местом, где немецкое правительство могло жить здесь. Данциг. Я прошу вас."

— Тогда нам лучше поторопиться, пока она не осознала свою ошибку и не вернулась.


7

Стойка регистрации в «Алексе» представляла собой обычную массовку для Иеронима Босха. Женщина с лицом, как у Эразма, и в шляпе с розовым свиным пузырем докладывала о краже дежурному сержанту, чьи огромные уши выглядели так, как будто они принадлежали кому-то другому, прежде чем их отрезали и прилепили по бокам его собачьего черепа. с карандашом и некопченым ролл-апом. Двух эффектно уродливых головорезов — на окровавленных лицах с атавистическими клеймами преступности, с руками, скованными кандалами за искривленными спинами, — толкали и тянули в тускло освещенный коридор, который вел вниз, к камерам и вероятному предложению работы от СС. Уборщица с крепко зажатой во рту от запаха сигаретой, которой очень хотелось побриться, вытирала лужу блевотины на коричневом линолеуме на полу. Растерянный мальчик с грязным лицом, залитым слезами, испуганно сидел в углу под огромной паутиной и покачивался жилистыми ягодицами, вероятно, размышляя, не внесет ли он залог. Бледный адвокат с кроличьими глазами и с портфелем размером с откормленную свиноматку, из шкуры которой он был сделан, требовал встречи со своим клиентом, но никто его не слушал. Где-то кто-то приводил его прежний хороший характер и его невиновность во всем. Тем временем полицейский снял свой черный кожаный кивер и показывал товарищу ЩУПО большой пурпурный синяк на его наголо выбритой голове: вероятно, это была просто мысль, делающая тщетную попытку вырваться из его шершавого черепа.

Было неловко вернуться в «Алекс». Неловко и захватывающе. Я полагал, что Мартин Лютер, должно быть, чувствовал то же самое, когда появился на сейме в Вормсе, чтобы защитить себя от обвинения в порче церковной двери в Виттенберге. Так много знакомых лиц. Некоторые смотрели на меня, как на блудного сына, но гораздо больше, казалось, считали меня откормленным теленком.

Берлин Александерплац. Я мог бы кое-что рассказать Альфреду Дёблину.

Отто Треттин провел меня за стол и велел молодому полицейскому в форме записать мое заявление.

Полицейскому было около двадцати пяти лет, и, что необычно для SCHUPO, он был таким же ярким, как значок на его сумке с боеприпасами. Не успел он напечатать мое заявление, как остановился, обкусил уже обкусанные ногти, закурил и молча подошел к шкафу размером с «мерседес», стоявшему в центре огромной комнаты. Он оказался выше, чем я ожидал. И тоньше. Он не был там достаточно долго, чтобы почувствовать вкус к пиву и завести себе беременный живот, как настоящий мужчина SCHUPO. Он вернулся к чтению, что в «Алексе» само по себе было чем-то вроде чуда.

— Я так и думал, — сказал он, передавая папку Отто, но глядя на меня. «Этот предмет, о краже которого вы сообщаете, был украден вчера. Я сам взял подробности.

— Китайская лаковая шкатулка, — сказал Отто, просматривая отчет. «Пятьдесят сантиметров на тридцать сантиметров на десять сантиметров».

Я попытался вычислить это в имперских единицах измерения и сдался.

«Семнадцатый век, династия Монг». Отто посмотрел на меня. — Похоже на ту же коробку, Берни?

— Династия Мин, — сказал я. — Это Мин.

«Минг, Монг, какая разница?»

«Либо это одна и та же коробка, либо они такие же обычные, как крендельки. Кто сделал отчет?

— Доктор Мартин Сток, — сказал молодой полицейский. «Из Азиатского музея. Он очень увлекся этим».

— Что это был за парень? Я спросил.

"О вы знаете. Примерно так, как вы себе представляете, будет выглядеть человек из музея. Лет шестидесяти, седые усы, белая бородка, лысый, близорукий, полноватый — он напомнил мне моржа в зоопарке. На нем был галстук-бабочка…

— Я уже видел это раньше, — сказал Отто. «Морж в галстуке-бабочке».

Полицейский улыбнулся и продолжил. — Гетры, на лацкане ничего — я имею в виду — партийного значка или чего-то в этом роде. И на нем был костюм Бруно Кучорски».

— Сейчас он просто хвастается, — сказал Отто.

«Я увидел этикетку на изнанке его пальто, когда он вынул носовой платок, чтобы вытереть лоб. Тревожный тип. Но ты бы понял это по носовому платку.

— На уровне?

— Как будто он проглотил набор по геометрии.

— Как тебя зовут, сын? — спросил его Отто.

«Хайнц Зельдте».

«Ну, Хайнц Зельдте, я считаю, что тебе следует бросить работу этого толстяка и стать полицейским».

"Спасибо, сэр."

— Так в чем дело, Гюнтер? — сказал Отто. — Ты пытаешься сделать из меня обезьяну?

«Я тот, кто чувствует себя обезьяной». Я сдернул лист и копирку с пишущей машинки Селдте и смял их. «Я думаю, может быть, мне стоит пойти и сыграть йодлем в несколько ушей, как Джонни Вайсмюллер, и посмотреть, что выбежит из джунглей». Я взял протокол о преступлении доктора Стока из полицейского досье. — Не возражаете, если я одолжу это, Отто?

Отто взглянул на Селдте, который пожал плечами в ответ. — Думаю, с нами все в порядке, — сказал Отто. — Но ты дашь нам знать, что узнаешь, Берни. Кража династии Мин Монг сейчас является особым приоритетом расследования для КРИПО. Мы должны думать о нашей репутации».

— Я займусь этим, обещаю.

Я тоже это имел в виду. Будет приятно снова почувствовать себя настоящим детективом, а не ползунком в отеле. Но, как однажды сказал Иммануил Кант, забавно, насколько категорически вы можете ошибаться во многих вещах, которые, по вашему мнению, должны быть правдой.

БОЛЬШИНСТВО БЕРЛИНСКИХ МУЗЕЕВ стояло на маленьком острове в центре города, окруженном темными водами реки Шпрее, как будто люди, которые их строили, решили, что культура Берлина должна быть отделена от государства. Как я уже собирался обнаружить, этой идее должно было придаваться гораздо большее значение, чем кто-либо мог подумать.

Однако Этнографический музей, ранее располагавшийся на Принц-Альбрехт-штрассе, теперь располагался в Далеме, на крайнем западе Берлина. Я доехал туда на подземной железной дороге — по линии Вильмерсдорф до Далем-Дорф, — а затем пошел на юго-восток к новому Азиатскому музею. Это было сравнительно современное трехэтажное здание из красного кирпича, окруженное дорогими виллами и господскими домами с большими воротами и еще более крупными собаками. Были приняты законы для защиты пригородов, таких как Далем, и было трудно понять, почему два человека из гестапо должны были припарковаться в черной машине W перед ближайшей исповедальной церковью, пока я не вспомнил, что в Далеме был священник по имени Мартин Нимеллер. который был хорошо известен своей оппозицией так называемому арийскому параграфу. Либо это, либо двое мужчин просто хотели в чем-то признаться.

Я вошел в музей, открыл первую дверь с надписью «ЧАСТНАЯ» и обнаружил, что смотрю вниз на довольно привлекательную стенографистку, сидящую за трехрядной «Кармен», с глазами «Мэйбеллин» и ртом, нарисованным лучше, чем на любимом портрете Гольбейна. На ней была клетчатая рубашка; целый базар медных браслетов, которые звенели у нее на запястье, как крошечные телефоны; и довольно строгое выражение лица, которое почти заставило меня проверить узел на галстуке.

"Я могу вам помочь?"

Я был уверен, что она сможет, но вряд ли любил упоминать, как именно. Вместо этого я сел на угол ее стола и скрестил руки на груди, чтобы не касаться ее груди. Ей это не понравилось. Ее письменный стол выглядел так же аккуратно, как витрина в витрине универмага.

- Герр Сток?

«Думаю, если бы у вас была назначена встреча, вы бы знали, что это доктор Сток».

"Я не. Назначьте встречу».

— Значит, он занят. Она невольно взглянула на дверь в другом конце комнаты, словно надеясь, что я уйду до того, как она снова откроется.

«Бьюсь об заклад, он делает это часто. Занят. Такие мужчины, как он, всегда есть. Если бы это был я, я бы немного диктовал вам или, может быть, подписал бы несколько писем, которые вы только что напечатали своими прекрасными руками.

— Значит, ты можешь писать?

"Конечно. Я даже могу печатать. Держу пари, не так хорошо, как ты. Но вы можете судить об этом. Я полез в куртку и достал листок, который позаимствовал у Алекса. — Вот, — сказал я, передавая его. «Посмотри и скажи мне, что ты думаешь».

Она взглянула на него, и ее глаза расширились на несколько f-ступеней.

— Вы из полицейского президиума на Александерплац?

«Разве я не говорил? Я только что приехал оттуда на метро». Это было правдой, но только до такой степени. Если она или Сток попросят предъявить диск с ордером, я ничего не добьюсь, и это было основной причиной, по которой я вел себя так, как ведут себя многие настоящие копы из «Алекса». Берлинец — это тот, кто считает, что лучше быть чуть менее вежливым, чем другие люди считают нужным. И большинству берлинских полицейских далеко до этого высокого стандарта. Я закурил сигарету, выпустил дым в ее сторону, а затем кивнул на кусок камня на полке за ее хорошо причесанной головой.

— Это свастика на том камне?

— Это тюлень, — сказала она. «Из цивилизации долины Инда. Примерно с 1500 г. до н.э. свастика была важным религиозным символом наших далеких предков».

Я ухмыльнулся ей. «Либо так, либо они пытались нас о чем-то предупредить».

Она встала из-за пишущей машинки и быстро прошла через офис за доктором Стоком. Это дало мне достаточно времени, чтобы изучить ее изгибы и швы на чулках, настолько совершенные, что они выглядели так, как будто они были сделаны на уроке технического рисования. Я всегда не любил техническое рисование, но, возможно, у меня получалось бы намного лучше, если бы меня попросили сесть за ноги милой девушки и попытаться провести пару прямых линий на ее икрах.

Сток был менее привлекателен для глаз, чем его секретарь, но именно таким, каким его описывал Хайнц Зельдте в «Алексе». Берлинская восковая фигура.

«Это крайне неловко, — завопил он. — Произошла ужасная ошибка, о которой я ужасно сожалею. Он подошел достаточно близко, чтобы я почувствовал запах мятных леденцов в его дыхании, что было приятным отличием от большинства людей, которые разговаривали со мной, а затем низко поклонился и извинился. «Ужасно жаль, сэр. Похоже, что ящик, о краже которого я сообщил, вовсе не был украден. Просто затерялся.

«Затерялся? Как это возможно?

«Мы перевезли коллекции Фишера из старого Этнографического музея на Принц-Альбрехт-штрассе в наш новый дом, здесь, в Далеме, и все в беспорядке. Официальный путеводитель по нашим коллекциям больше не издается. Многие объекты были неуместны или неправильно атрибутированы. Боюсь, вы зря путешествовали. В метро, говоришь? Возможно, музей мог бы оплатить такси, чтобы отвезти вас обратно в Полицейский президиум. Это меньшее, что мы можем сделать, чтобы компенсировать неудобства».

— Значит, коробка снова у тебя? — сказал я, не обращая внимания на его блеяние.

Сток снова выглядел неловко.

«Возможно, я мог бы увидеть это сам», — сказал я.

"Почему?"

"Почему?" Я пожал плечами. — Потому что вы заявили, что оно украдено, вот почему. И теперь вы сообщаете, что он был найден. Дело в том, сэр, что я должен заполнить отчет в трех экземплярах. Необходимо соблюдать надлежащие процедуры. И если этот ящик династии Мин не может быть изготовлен, я не понимаю, как я могу закрыть дело после его исчезновения. Видите ли, сэр, в некотором смысле, как только я напечатаю, что оно найдено, я беру на себя ответственность за это. Я имею в виду, это логично, не так ли?

— Ну, дело в том… — Он посмотрел на свою стенографистку и пару раз дернулся, как будто кто-то где-то засунул в него леску.

Она смотрела на меня со шляпными булавками в глазах.

— Возможно, вам лучше пройти в мой кабинет, герр…

«Треттин. Криминальный комиссар Треттин.

Я последовал за ним в его кабинет, и он тут же закрыл за мной дверь. Если бы не размеры и роскошь комнаты, мне было бы его жаль. Повсюду были китайские артефакты и японские картины, хотя это вполне могли быть китайские картины и японские артефакты. В тот год я был немного слаб в своих познаниях в области азиатских древностей.

«Должно быть интересно работать в таком месте».

— Вы интересуетесь историей, комиссар?

«Одна вещь, которую я усвоил, это то, что если бы наша история была немного менее интересной, мы могли бы жить намного лучше. А что насчет этой коробки?

— О, дорогая, — сказал он. «Как мне это объяснить, чтобы это не прозвучало подозрительно?»

«Не пытайся его утончить», — сказал я ему. «Просто скажи, как есть. Просто скажи правду».

— Я всегда стараюсь это делать, — сказал он напыщенно.

— Конечно, знаешь, — сказал я, ужесточая его. «Послушайте, не тратьте мое время, герр доктор, у вас есть коробка или нет?»

«Пожалуйста, не торопите меня».

— Естественно, у меня есть целый день, чтобы тратить на это дело.

— Видишь ли, это немного сложно.

— Поверь мне на слово, правда редко бывает сложной.

Я сел в кресло. Он не просил меня об этом. Но это сейчас не имело значения. Я ничего не продавал. А я ничего не покупала, пока еще стояла на своем большом размере. Я достала блокнот и постучала карандашом по языку. Делая заметки о разговоре, вы всегда ставите людей в тупик.

«Ну, видите ли, музей переходит в ведение Министерства внутренних дел. И пока коллекции оставались на Принц-Альбрехт-штрассе, министр, герр Фрик, наткнулся на них и решил, что некоторые из предметов могут послужить более полезной цели в качестве дипломатических подарков. Вы понимаете, что я имею в виду, комиссар Треттин?

Я улыбнулась. — Думаю, да, сэр. Это что-то вроде взяточничества. Только это законно».

— Уверяю вас, это совершенно нормальная практика во всех международных отношениях. Колеса дипломатии часто приходится смазывать. По крайней мере, мне так сказали.

«От герра Фрика».

"Нет. Не им. Одним из его людей. Господин Брейтмайер. Арно Брейтмайер».

«Ммм-хм». Я принял к сведению имя.

— Естественно, я буду говорить и с ним, — сказал я. — Но позвольте мне попытаться выпрямить этот крендель. Господин Брейтмайер изъял предмет из коллекции Фишера…

«Да, да. Адольф Фишер. Большой коллекционер азиатских артефактов. Теперь мертв.

«А именно одну китайскую коробку. И отдал иностранцу?

«Не один объект. Думаю, их было несколько».

"Ты веришь." Я сделал паузу для большего эффекта. «Правильно ли я думаю, что все это произошло без вашего ведома и одобрения?»

"Это верно. Видите ли, в министерстве считали, что коллекции, оставшиеся в первоначальном музее, не нужны для выставки». Сток покраснел от смущения. «Это, имея большое историческое значение…»

Я подавил зевок.

«Что, может быть, они были неподходящими по смыслу арийского абзаца. Видите ли, Адольф Фишер был евреем. У министерства сложилось впечатление, что при таких обстоятельствах истинное происхождение коллекции делает невозможным экспонирование. Что это было — по их словам, а не по моему — «расово испорчено». ”

Я кивнул, как будто все это звучало вполне разумно. — И когда они все это сделали, они забыли сказать вам, верно?

Шток недовольно кивнул.

«Кто-то в министерстве не считал вас достаточно важным, чтобы информировать вас об этом», — сказал я, немного втирая это. — Именно поэтому, когда вы обнаружили, что предмет пропал из коллекции, вы предположили, что он был украден, и немедленно сообщили об этом.

— Вот и все, — сказал он с некоторым облегчением.

«Вы случайно не знаете имя человека, которому герр Брейтмайер передал шкатулку Мин?»

"Нет. Вам следует задать ему этот вопрос».

«Конечно, буду. Спасибо, доктор, вы очень помогли.

— Я так понимаю, дело закрыто?

— Что касается вашего собственного участия, то да, сэр, вы можете.

Облегчение Стока сменилось эйфорией, или, по крайней мере, настолько близкой к эйфории, насколько это возможно для такого сухого человека.

— А теперь, — сказал я, — насчет того такси обратно в город.


8

Я СКАЗАЛ ТАКСИсту, чтобы он подбросил меня к Министерству внутренних дел на Унтер-ден-Линден. Рядом с греческим посольством это было унылое, грязно-серое здание сразу за углом от Адлона. Он взывал к вьющемуся плющу.

Я вошел внутрь и, сидя за столом в огромном главном вестибюле, вручил свою визитную карточку одному из дежурных клерков. У него было одно из тех испуганных звериных лиц, которые наводят на мысль, что у Бога дурное чувство юмора.

— Не могли бы вы мне помочь, — елейно сказал я. — Отель «Адлон» желает пригласить герра Брейтмайера — это Арно Брейтмайера — на гала-прием через пару недель. И мы хотели бы знать, как правильно к нему обращаться и в какой отдел мы должны послать приглашение».

— Хотел бы я пойти на торжественный прием в «Адлон», — признался клерк и сверился с толстым списком отделов в кожаном переплете, лежащим перед ним на столе.

«Честно говоря, они могут быть довольно жесткими делами. Я не особо люблю шампанское. Дайте мне пиво и колбасу в любой день».

Клерк печально улыбнулся, как будто не был вполне убежден, и нашел искомое имя. "Мы здесь. Арно Брейтмайер. Он штандартенфюрер СС. Это полковник для вас и меня. Он также является заместителем спортивного руководителя Рейха».

— Он сейчас? Тогда я полагаю, именно поэтому они хотят пригласить его. Если он всего лишь заместитель, то, возможно, стоит пригласить и его начальника. Как вы думаете, кто бы это был?

«Ганс фон Чаммер и Остен».

"Да, конечно."

Я слышал это имя и видел его в газетах. В то время я считал типичным для нацистов то, что они должны были назначить головореза СА из Саксонии спортивным лидером Германии. Человек, который помог забить до смерти тринадцатилетнего еврейского мальчика. Я думаю, именно тот факт, что мальчик был убит в спортзале в Дессау, действительно укрепил спортивные заслуги фон Чаммер унд Остен.

"Спасибо. Вы очень помогли.

«Должно быть, приятно работать в Адлоне».

«Вы можете так подумать. Но единственное, что мешает ему быть адом, — это замки на дверях спальни».

Это было одно из многих правил, которые я слышал от Хедды Адлон, жены владельца. Она мне очень понравилась. У нас было общее чувство юмора, хотя я думаю, что у нее его было больше, чем у меня. У Гедды Адлон всего было больше, чем у меня.

Вернувшись в отель, я позвонил Отто Треттину и рассказал ему кое-что из того, что обнаружил в музее.

— Итак, этот товарищ Релес, — сказал Отто. «Гость отеля. Похоже, что он мог вполне законно владеть шкатулкой.

— Все зависит от твоего представления о легитимности.

-- В таком случае эта маленькая стенографистка, та, что вернулась в Данциг...

«Ильзе Шрайбман».

— Может быть, она все-таки украла коробку.

"Может быть. Но у нее была веская причина.

— Вот так, да?

"Нет. Но я знаю девушку, Отто. И я встретил Макса Релеса.

"Так что вы говорите?"

— Я хотел бы узнать больше, прежде чем ты отправишься в Данциг.

«Я хотел бы платить меньше налогов и больше заниматься любовью, но этого не произойдет. Какое тебе дело, если я поеду в Данциг?

— Мы оба знаем, что если ты уедешь, тебе придется произвести арест, чтобы оправдать свои расходы, Отто.

«Это правда, отель Deutsches Haus в Данциге довольно дорогой».

«Так почему бы сначала не позвонить в местное КРИПО? Посмотрим, сможешь ли ты найти кого-нибудь из местных, чтобы съездить к ней. Если коробка действительно у нее, то, возможно, он сможет убедить ее вернуть ее.

"Что это значит для меня?"

"Я не знаю. Ничего, наверное. Но она еврейка. И мы оба знаем, что с ней будет, если ее арестуют. Они отправят ее в один из своих концентрационных лагерей. Или ее посадят в ту тюрьму гестапо, под Темпельгофом. Колумбия Хаус. Она этого не заслуживает. Она всего лишь ребенок, Отто.

— Ты становишься мягким, ты знаешь это, не так ли?

Я подумал о Доре Бауэр и о том, как помог ей слезть с саней. — Наверное, да.

«Я с нетерпением ждал морского воздуха».

— Загляните как-нибудь в отель, и я попрошу шеф-повара приготовить вам тарелку селедки «Бисмарк». Клянусь, вы подумаете, что были на острове Рюген.

— Хорошо, Берни. Но ты мне должен.

"Конечно я согласен. И, поверьте, я этому рад. Я не уверен, что наша дружба выдержала бы напряжение, если бы ты был мне должен. Позвони мне, когда что-нибудь услышишь».

БОЛЬШУЮ ЧАСТЬ ВРЕМЕНИ ADLON ехал как большой государственный «Мерседес» — швабский колосс с кузовом ручной работы, прошитой вручную кожей и шестью негабаритными Continental AG. Я не могу утверждать, что это было связано со мной, но я относился к своим обязанностям, которые были в основном рутинными, достаточно серьезно. У меня был собственный принцип: управлять хорошим отелем — значит предсказывать будущее, а затем предотвращать его наступление. Так что каждый день я просматривал гостиничный реестр на случай, если какие-то имена бросались мне в глаза и могли вызвать проблемы. Никогда не было. Если не считать короля Праджадхипока и его просьбу, чтобы повар приготовил ему блюдо из муравьев и кузнечиков; или актер Эмиль Яннингс с его пристрастием громко шлепать расческой по голым ягодицам молодых актрис.

Дневник событий, однако, был другой историей. Корпоративное гостеприимство в «Адлоне» часто было щедрым, часто алкогольным, а иногда все выходило из-под контроля. В тот день были зарегистрированы две группы бизнесменов. Представители Немецкого рабочего фронта весь день собирались в зале Бетховена; а вечером — по совпадению, которое я не упустил из виду после визита в министерство внутренних дел, — члены Немецкого олимпийского организационного комитета, включая Ганса фон Чаммера и Остена и полковника СС Брайтмайера, должны были собраться за выпивкой. и ужин в зале Рафаэля.

Из них двоих я ожидал неприятностей только от DAF — Трудового фронта, нацистской организации, захватившей профсоюзное движение Германии. Это возглавил доктор Роберт Лей, бывший химик, у которого были приступы пьянства и распутства, особенно когда налогоплательщик оплачивал счет. Проституток часто приглашали в Адлон в качестве гостей региональных лидеров Трудового фронта, и нередки были вид и звуки полных мужчин, занимающихся любовью со шлюхами в туалетах. По светло-коричневым туникам и красным нарукавным повязкам их было легко узнать, что навело меня на мысль, что у нацистских чиновников и фазанов есть что-то общее. Вам не нужно было ничего знать о них лично, чтобы захотеть стрелять из них.

Как оказалось, Лей не явился, а делегаты DAF вели себя более-менее безукоризненно, только одного из них стошнило на ковре. Я должен был быть доволен этим, я полагаю. Работая в гостинице, я сам был членом Трудового фронта. Я не был точно уверен, что получу за свои пятьдесят пфеннигов в неделю, но без членства в Германии было невозможно получить какую-либо работу. Я с нетерпением ждал того дня, когда смогу гордо пройтись по Нюрнбергу с начищенной до блеска лопатой через плечо и перед Вождем посвятить себя и свою гостиничную работу понятию труда, если не реальности. Без сомнения, Фриц Мюллер, другой детектив дома Адлонов, чувствовал то же самое. Когда он был рядом, невозможно было не учитывать истинное значение работы в немецком обществе. Или, если на то пошло, когда его не было рядом, потому что Мюллер редко делал какую-либо работу сам. Я поручил ему присматривать за Комнатой Рафаэля, которая казалась более простой деталью, но когда начались проблемы, его нигде не было, и Белерт обратился за помощью ко мне.

— С Рафаэлем беда, — сказал он, затаив дыхание.

Пока мы быстро шли по отелю — никому из персонала не разрешалось бегать в «Адлоне», — я попытался заставить Белерта нарисовать картину того, кем были все эти люди и о чем была их встреча. Некоторые из членов Организационного комитета Олимпийских игр не были теми людьми, против которых можно было бы выступить, не прочитав предварительно жизнь Меттерниха. Но картина Белерта вышла столь же плохо написанной, как и копия фон Менцеля с фрески Рафаэля, которая дала название залу.

«Я полагаю, что могли быть один или два члена оргкомитета, которые присутствовали ранее вечером», — сказал он, вытирая лоб носовым платком размером с салфетку. Возможно, это была салфетка. «Фанк из пропаганды, Конти из министерства внутренних дел, Ганс фон Чаммер и Остен, спортивный руководитель. Но сейчас это в основном бизнесмены со всей Германии. И Макс Релес.

— Релес?

— Он хозяин.

— Ну, все в порядке, — сказал я. — На мгновение я подумал, что один из них может попытаться доставить нам неприятности.

Когда мы приблизились к комнате Рафаэля, мы услышали крики. Затем распахнулись двустворчатые двери, и оттуда выбежали двое мужчин. Можете называть меня большевиком, если хотите, но по размеру их желудков я понял, что это немецкие бизнесмены. У одного из них был черный галстук-бабочка, который был закручен наполовину вокруг того, что смехотворно называлось его шеей. Над его шеей было лицо, такое же красное, как маленькие бумажные нацистские флаги, приколотые среди нескольких бумажных олимпийских флагов к мольберту у дверей. На мгновение мне захотелось спросить его, что случилось, но это привело бы только к тому, что меня растоптали бы, как чайную плантацию, пытающуюся сопротивляться разъяренному слону-быку.

Белерт последовал за мной через двери, и, когда мои глаза встретились с глазами Макса Релеса, я услышал, как он сказал что-то о Лорел и Харди, прежде чем его жесткое лицо расплылось в улыбке, а его толстое тело приняло извиняющийся, умиротворяющий, почти дипломатический вид, который вряд ли опозорил самого князя Меттерниха.

«Все это было большим недоразумением», — сказал он. — Вы не согласны, джентльмены?

Если бы не тот факт, что его волосы были взлохмачены, а на губах было немного крови, я бы ему поверил.

Релес оглядел обеденный стол в поисках поддержки. Где-то под кучево-дождевым облаком сигарного дыма несколько голосов устало бормотали, словно папский конклав, не заплативший трубочисту Сикстинской капеллы.

"Понимаете?" Релес поднял свои большие руки в воздух, как будто я направил на него пистолет, и мне почему-то показалось, что если бы я это сделал, вряд ли он отреагировал бы по-другому. Он бы сохранил самообладание под бормашиной пьяного дантиста. "Буря в стакане воды." По-немецки это звучало неправильно, и, щелкнув толстыми короткими пальцами, он добавил: — Я имею в виду бурю в стакане с водой. Верно?"

Белерт с готовностью кивнул. — Да, верно, герр Релес, — сказал он. — И могу я сказать, что ваш немецкий превосходен.

Релес выглядел нехарактерно застенчивым. «Ну, это адский язык, чтобы хорошо говорить», — сказал он. «Учитывая, что это, должно быть, было изобретено, чтобы сообщать поездам, когда пришло время покинуть станцию».

Белерт елейно улыбнулся.

— Все равно, — сказал я, поднимая со скатерти один из нескольких разбитых бокалов, — похоже, что была гроза. По-моему, богемный. Эта штука стоит пятьдесят пфеннигов за раз.

«Конечно, я заплачу за любые поломки». Релес указал на меня и ухмыльнулся своим самодовольным гостям. «Можете ли вы поверить этому парню? Он хочет, чтобы я заплатил за поломки.

Ничто не выглядит так довольным собой, как немецкий бизнесмен с сигарой.

— О, об этом не может быть и речи, герр Релес, — сказал Белерт и критически посмотрел на меня, как будто у меня на ботинках была грязь или что-то похуже. «Гюнтер. Если герр Релес говорит, что это был несчастный случай, то нет необходимости продолжать это дело.

— Он не сказал, что это был несчастный случай. Он сказал, что это недоразумение. Именно поэтому ошибка часто оказывается чуть ли не преступлением».

— Это из « Берлинской полицейской газеты » за эту неделю? Релес нашел сигару и закурил.

«Может быть, так и должно быть. С другой стороны, если бы это было так, я мог бы до сих пор быть берлинским полицейским».

— Но это не так. Ты работаешь здесь, в этом отеле, в котором я гость. И, я мог бы добавить, гость с большими тратами. Господин Белерт, скажите сомелье, чтобы он принес нам шесть бутылок вашего лучшего шампанского.

Вокруг стола раздался громкий ропот одобрения. Но никто из них не хотел встречаться со мной взглядом. Просто куча сытых и напоенных лиц, стремящихся вернуться к корыту. Групповой портрет Рембрандта, когда все смотрят в другую сторону: Синдики гильдии суконщиков . Именно тогда я увидел его, сидящего в дальнем конце комнаты, как Мефисто, терпеливо ожидающего тихого разговора с Фаустом. Как и все остальные, он был одет в смокинг и, если не считать его сатирически-гротескного лица и того факта, что он чистил ногти выкидным лезвием, выглядел почти респектабельно. Как волк, переодетый бабушкой Красной Шапочки.

Я никогда не забываю лица. Особенно лицо человека, который когда-то руководил группой СА, устроившей перестрелку с членами рабочего социального клуба, которые устраивали танцевальную вечеринку во дворце Иден в Шарлоттенбурге. Четверо мертвых, включая друга из моей старой школы. Вероятно, были и другие убийства, за которые он был ответственен, но именно это, 23 ноября 1930 года, мне особенно запомнилось. И тогда я узнал его имя: Герхард Кремпель. Он отсидел некоторое время за это убийство, по крайней мере, пока нацисты не пришли к власти.

— Если подумать, сделай дюжину бутылок.

В другое время я мог бы сказать Кремпелю что-нибудь — остроумный эпитет, может быть, или что-то похуже, — но Белерту это не понравилось бы. Ударить гостя кулаком в горло — не то содержание отеля, которое хорошо читается у Бедекера. И, насколько мы оба знали, Кремпель был новым министром равных условий игры и хорошего спортивного поведения. Кроме того, Белерт уже вывел меня из зала Рафаэля. То есть, когда он не кланялся и не извинялся перед Максом Релесом.

В «Адлоне» гостю всегда приносят извинения, а не оправдание. Это была еще одна максима Гедды Адлон. Но я впервые видел, чтобы в отеле кто-то извинялся за то, что прервал драку. Потому что я не сомневался, что человек, который ушел раньше, был сбит Максом Релесом. И что он ударил Релеса в ответ. Я, конечно, надеялся, что это так. Я бы и сам не прочь его ударить.

За пределами зала Рафаэля Бехлерт раздраженно посмотрел на меня. «Пожалуйста, герр Гюнтер, я знаю, вы думаете, что делаете свою работу, но постарайтесь не забывать, что герр Релес занимает апартаменты Герцога. Поэтому он очень важный гость».

"О, я знаю. Я только что слышал, как он заказал дюжину бутылок шампанского. Тем не менее, он держит какую-то очень уродливую компанию.

«Ерунда», — сказал Белерт и пошел прочь, чтобы найти сомелье, качая головой. «Чепуха, ерунда».

Он был прав, конечно. В конце концов, мы все составляли очень уродливую компанию в новой гитлеровской Германии. И, возможно, Вождь был самым уродливым из всех.


9

Комната 210 находилась на втором этаже в пристройке к Вильгельмштрассе. Это стоило шестнадцать марок за ночь и имело ванную комнату. Это была хорошая комната, на несколько метров больше моей квартиры.

Я добрался туда далеко за полдень. На двери висела карточка НЕ БЕСПОКОИТЬ и розовая форма, информирующая обитателя комнаты о том, что его ожидает сообщение на стойке регистрации. Его звали герр доктор Генрих Рубуш, и горничная обычно оставляла его в покое, если не считать того, что он должен был выписаться из отеля в одиннадцать. Когда она постучала в дверь, ответа не последовало, после чего она попыталась войти в комнату и обнаружила, что ключ все еще в замке. После еще долгого бесплодного стука она сообщила герру Пику, помощнику управляющего, который, опасаясь худшего, вызвал меня.

Я пошел к сейфу отеля, чтобы взять один из ключей, который мы там хранили, — простой кусок металла размером с камертон, предназначенный для замочной скважины Адлона и поворота ключа с другой стороны. Там должно было быть шесть токарей, но один пропал, что, вероятно, означало, что у Мюллера, другого детектива отеля, он был, но он забыл положить его обратно. Это было бы вполне типично. Мюллер был немного пьян. Я взял из сейфа еще один ключник и поднялся на второй этаж.

Герр Рубуш все еще лежал в постели. Я надеялся, что он проснется и крикнет нам, чтобы мы убирались и дали ему немного поспать, но он этого не сделал. Я положил пальцы на большую вену на его шее, но на нем было так много жира, что я вскоре сдался и, расстегнув его пижамную куртку, прижался ухом к его холодной груди.

«Позвонить доктору Кюттнеру?» — спросил Пик.

"Да. Но скажи ему, чтобы не торопился. Он мертв."

"Мертвый?"

Я пожал плечами. «Пребывание в отеле немного похоже на жизнь. На каком-то этапе вы должны выписаться».

— О, дорогой мой, ты уверен?

«Барон Франкенштейн не мог заставить этого персонажа двигаться».

Горничная, стоявшая в дверях, серьезно перекрестилась. Пик велел ей немедленно пойти и привести домашнего доктора.

Я понюхала стакан с водой на его тумбочке. В нем была вода. Ногти мертвеца были чистыми и отполированными, как будто он только что сделал маникюр. Ни на его лице, ни на подушке не было видно крови. — Похоже на естественные причины, но нам лучше дождаться Кюттнера. Мне не доплачивают за диагностику на месте».

Пик подошел к окну и начал его открывать.

— На вашем месте я бы этого не сделал, — сказал я. — Полиции это не понравится.

"Полиция?"

«Когда находят мертвое тело, им нравится, если вы им об этом сообщаете. Это закон. Или, по крайней мере, так было раньше. Но, учитывая количество тел, которые в наши дни обнаруживаются мертвыми, кто знает? Если вы не заметили, в комнате сильно пахнет духами. Blue Grass Элизабет Арден, если не ошибаюсь. Почему-то я не вижу, чтобы этот джентльмен решил надеть его сам, а это значит, что с ним мог быть кто-то, когда он сошел с тротуара. А это значит, что полиция предпочтет оставить все как есть. С закрытым окном».

Я пошла в ванную и осмотрела аккуратный ряд мужских туалетных принадлежностей. Это была обычная загородная хрень. Одно из полотенец для рук было испачкано косметикой. В мусорной корзине была салфетка со следом от губной помады. Я открыл его косметичку и нашел пузырек с таблетками нитроглицерина и пачку трех Фроммов. Я вскрыл пакет, увидел, что одного недостает, и вынул небольшой сложенный листок, на котором было напечатано: «Пожалуйста, осторожно передайте мне пакет Фроммса». Я поднял крышку сиденья унитаза и проверил воду в туалете. В воде ничего не было. В корзине для бумаг у стола я нашел пустую обертку Фромма. Я сделал все, что сделал бы настоящий детектив, кроме безвкусной шутки. Я собирался оставить это доктору Кюттнеру.

К тому времени, когда он вошел в дверь, я уже был готов предложить ему возможную причину, но профессиональная вежливость заставила меня держаться за нее, пока он не заработал свой гонорар.

«Знаете, люди в дорогих отелях редко бывают по-настоящему больными, — сказал он. «По шестнадцать марок за ночь они обычно ждут, пока вернутся домой, чтобы по-настоящему заболеть».

— Этот домой не пойдет, — сказал я.

— Он мертв? — сказал Кюттнер.

— Это начинает выглядеть так, герр доктор.

— Полагаю, вносит изменения в то, что я делаю что-то за свой гонорар.

Он достал стетоскоп и стал искать сердцебиение. — Мне лучше пойти и сообщить фрау Адлон, — сказал Пик и вышел из комнаты.

Пока Кюттнер занимался своим делом, я еще раз взглянул на тело. Рубуш был крупным, грузным мужчиной с короткими светлыми волосами и толстым лицом, как у стокилограммового младенца. В постели со стороны он выглядел предгорьем в горах Гарца. Без одежды его трудно было определить, но я был уверен, что помимо того, что он остановился в отеле, была причина, по которой он показался мне знакомым.

Кюттнер откинулся назад и кивнул с удовлетворением. — Он мертв уже несколько часов, я должен сказать. Посмотрев на свои карманные часы, он добавил: «Сегодня между полуночью и шестью часами утра».

— В ванной есть нитро таблетки, док, — сказал я. — Я позволил себе просмотреть его вещи.

«Вероятно, увеличенное сердце».

— Судя по его виду, все увеличено, — сказал я и протянул доктору маленький листок сложенной бумаги. «И я имею в виду все. В ванной пачка из трех минус один. Это, плюс немного макияжа на полотенце и запах духов в воздухе, заставляет меня предположить, что, возможно, последние несколько часов его жизни могли включать в себя несколько очень счастливых минут».

К этому времени я заметил на столе скрепку с новенькими банкнотами, и моя теория нравилась мне все больше и больше.

— Ты же не думаешь, что он умер у нее на руках? — спросил Кюттнер.

"Нет. Дверь была заперта изнутри».

«Значит, этот бедняга мог заняться сексом, выпроводить ее, запереть дверь, вернуться в постель, а затем скончаться после всех усилий и возбуждения».

— Ты меня убедил.

«Полезная вещь в работе врачом отеля заключается в том, что такие люди, как вы, никогда не увидят, что в моей приемной полно больных людей. Следовательно, я выгляжу так, будто действительно знаю, что делаю».

«Не так ли?»

«Только время от времени. Знаете, большинство лекарств сводится к одному рецепту. Что утром ты почувствуешь себя намного лучше».

— Он не будет.

«Я полагаю, есть способы похуже попасть в плиту», — сказал Кюттнер.

«Нет, если вы женаты, их нет».

"Был он? Женатый?"

Я поднял левую руку мертвеца, чтобы показать золотую ленту.

— Ты мало что потерял, не так ли, Гюнтер?

«Не так много, плюс-минус старая Веймарская республика и настоящая полиция, которая ловит преступников, а не нанимает их».

Кюттнер не был либералом, но и не был нацистом. Месяцем или двумя назад я застал его в мужском туалете плачущим при известии о смерти Пауля фон Гинденбурга. Тем не менее мое замечание встревожило его, и на мгновение он взглянул на тело Генриха Рубуша, словно собираясь сообщить о моем разговоре в гестапо.

«Расслабьтесь, док. Даже гестапо еще не придумало, как из мертвеца сделать доносчика.

Я СПУСТИЛАСЬ ВНИЗ и взяла сообщение для Рубуша, которое было только от Георга Белерта, выражавшего надежду, что ему понравилось пребывание в «Адлоне». Я проверял список дежурных, когда краем глаза увидел Хедду Адлон, идущую через вестибюль и разговаривающую с Пиком. Это был мой сигнал поторопиться и узнать больше, прежде чем она сможет поговорить со мной. Хедда Адлон, похоже, была высокого мнения о моих способностях, и я хотел, чтобы так и оставалось. Ключом к тому, чем я зарабатывал на жизнь, были быстрые ответы на вопросы, о которых другие даже не задумывались. Вид всеведения — очень полезное качество для бога или, если уж на то пошло, сыщика. Конечно, для сыщика всеведение — всего лишь иллюзия. Платон знал это. И это одна из вещей, которая сделала его лучшим писателем, чем сэр Артур Конан Дойл.

Невидимый для моего работодателя, я вошел в кабину лифта.

"Какой этаж?" — спросил мальчик. Его звали Вольфганг, и это был мальчик лет шестидесяти.

«Просто езжай».

Плавно белые перчатки Вольфганга пришли в движение, как у фокусника, и я почувствовал, как мой живот опустился в туловище, когда мы вознеслись в представление Лоренца Адлона о рае.

— У вас что-то на уме, герр Гюнтер?

«Прошлой ночью вы не видели, чтобы на второй этаж поднимались какие-нибудь радостные дамы?»

— В этой кабине лифта поднимается и спускается множество дам, герр Гюнтер. Дорис Дьюк, Барбара Хаттон, советский посол, королева Сиама, принцесса Мафальда. Легко понять, кто и что они собой представляют. Но некоторые из этих актрис, кинозвезд, танцовщиц, все они кажутся мне веселыми дамами. Думаю, именно поэтому я лифтер, а не домашний детектив.

— Ты прав, конечно.

Он ухмыльнулся мне в ответ. «Умный отель немного похож на витрину ювелирного магазина. Все на виду. Теперь это напоминает мне. Я видел, как герр Мюллер разговаривал с дамой на лестнице около двух часов ночи. Возможно, она была веселой дамой. За исключением того факта, что на ней были бриллианты. Тиара тоже. Это заставляет меня думать, что она не была веселой дамой. Я имею в виду, если она могла позволить себе носить мятные мяты, то зачем ей позволять людям гладить ее мышку? В то же время, если она была маленьким мизинцем в воздухе, то что она делала, разговаривая со свиным пузырем, как Мюллер? Никаких обид».

«Ничего не взято. Он свиной пузырь. Эта леди была блондинкой или брюнеткой?

«Блондинка. И много его тоже».

— Рад это слышать, — сказал я, мысленно исключая из списка возможных подозреваемых Дору Бауэр. У нее были короткие каштановые волосы, и вряд ли она могла позволить себе тиару.

" Что-нибудь еще?"

«Она носила много духов. Очень приятно пахло. Как будто она сама была Афродитой.

«Я понимаю картину. Ты водил ее?

"Нет. Должно быть, она воспользовалась лестницей.

«А может быть, она просто забралась на спину лебедя и вылетела прямо в окно. Так поступила бы Афродита».

— Вы называете меня лжецом, сэр?

«Нет, совсем нет. Просто неисправимый романтик и вообще любитель женщин».

Вольфганг усмехнулся. — Это я, сэр.

"Я тоже."

МЮЛЛЕР БЫЛ В ОФИСЕ, который мы делили, вот и все, что мы делили. Он ненавидел меня, и, если бы я достаточно заботился, я мог бы ненавидеть его в ответ. До прихода в «Адлон» он служил в кожаной шляпе в потсдамской полиции — бык в униформе с инстинктивной неприязнью к детективам из «Алекса», вроде меня. Кроме того, он был экс-фрайкором и был более правым, чем нацисты, что было еще одной причиной, по которой он ненавидел меня: он ненавидел всех республиканцев, как фермер, выращивающий пшеницу, ненавидит крыс. Если бы не пьянство, он мог бы остаться в полиции. Вместо этого он досрочно вышел на пенсию, забрался в фургон воздержания на столько времени, сколько потребовалось, чтобы найти себе работу в «Адлоне», и снова начал пить. Большую часть времени он тоже мог держать это, я скажу это за него. Большую часть времени. Я мог бы подумать, что часть моей работы состоит в том, чтобы уволить его с работы, но я этого не сделал. По крайней мере, я еще этого не делал. Конечно, мы оба знали, что вскоре Белерт или один из Адлонов найдут его пьяным на работе. И я надеялся, что это произойдет без моей помощи. Но я знал, что, вероятно, смогу жить с разочарованием, если это окажется не так.

Он спал в кресле. Полбутылки «Бисмарка» лежали на полу у его ног, а в руке — пустой стакан. Он не брился, и звук тяжелого комода, катящегося по деревянному полу, вырывался из его носа и горла. Он выглядел как незваный гость на крестьянской свадьбе Брейгеля. Я сунула руку в карман его пальто и достала бумажник. Внутри были четыре новые банкноты по пять марок с порядковым номером, совпадающим с банкнотами, которые я нашел на столе в комнате Рубуша. Я полагал, что Мюллер либо раздобыл для него эту даму, либо потом взял с нее взятку. Возможно, и то, и другое, но вряд ли это имело значение. Я положила листья обратно в бумажник, вернула ему в карман, а затем ударила его ногой по лодыжке.

"Привет. Зигмунд Ромберг. Проснуться."

Мюллер пошевелился, понюхал воздух, а затем глубоко вздохнул, от него пахло мокрым солодовенным полом. Вытерев наждачный подбородок тыльной стороной ладони, он жадно огляделся.

— Это у твоей левой ноги, — сказал я.

Он взглянул на бутылку и сделал вид, что не обращает на нее внимания, но это было не очень убедительно. Он мог бы выдать себя за Фридриха Великого и выглядел бы более убедительно.

"Что ты хочешь?"

— Спасибо, но мне еще немного рано. Но вы идете прямо вперед и имеете один, если это облегчает мышление. Я просто буду стоять здесь, смотреть и веселиться, представляя, как должна выглядеть твоя печень. Знаешь, держу пари, это интересная форма. Может быть, я должен покрасить его. Иногда я рисую абстрактные картины. Посмотрим, сейчас. Как насчет Натюрморта с печенью и луком ? Мы можем использовать твои мозги для лука, хорошо?

"Что ты хочешь?"

Теперь его тон стал мрачнее, как будто он собирался ударить меня. Но я был на цыпочках, двигаясь по комнате, как мастер танцев, на случай, если мне придется дать ему пощечину. Я почти хотел, чтобы он попробовал это, чтобы я мог. Твердое право на челюсть могло бы помочь ему отрезвиться.

— Раз уж мы говорим об интересных формах, почему бы нам не поговорить о той радостной даме, которая была здесь вчера вечером? Тот, кто носит тиару. Тот, кто посетил человека в 210 году. Имя Рубуша, Генрих Рубуш. Он дал тебе четыре листа или ты взял их у кошечки в коридоре? Между прочим, если вам интересно, какое это мое чертово дело, то это потому, что Рубуш мертв.

«Кто сказал, что я сорвал с кого-то четыре листа?»

— Твоя забота о благополучии гостей отеля очень трогательна, Мюллер. Серийные номера на этих четырех новых банкнотах в твоем кошельке совпадают с номерами на сгибе банкнот, лежащих на столе в комнате мертвеца.

— Ты был в моем кошельке?

«Вы можете спросить себя, почему я говорю вам, что был в вашем кошельке. Дело в том, что я мог привести сюда Бехлерта, или Пика, или даже одного из Адлонов и найти эти листья на глазах у публики. Но я этого не сделал. А теперь спроси меня, почему».

"Все в порядке. Я возьму карту из вашей колоды. Почему?"

— Я не хочу, чтобы тебя уволили, Мюллер. Я просто хочу, чтобы ты ушла из этого отеля. Я предлагаю тебе шанс уйти своим ходом. Кто знает? Таким образом, вы можете даже уйти со справкой».

— Предположим, я не хочу уходить.

— Тогда я все равно пойду и принесу их. Конечно, к тому времени, когда мы вернемся, ты избавишься от листьев. Но это не имеет значения, потому что они уволят вас не за это. Они уволят тебя, потому что ты пьян. На самом деле, от тебя так воняет, что город подумывает прислать сюда газоанализатора, чтобы проверить.

— Пьяный, говорит. Мюллер поднял бутылку и осушил ее. «Что вы ожидаете от такой работы, когда вокруг столько всего? Что человеку делать с собой весь день, если он не пьет?»

Я был почти готов согласиться с ним здесь. Работа была скучной. Я сам скучал. Я чувствовал себя телячьей ногой в холодце.

Мюллер посмотрел на пустую бутылку и усмехнулся. «Похоже, мне нужна еще одна нога, чтобы стоять на ней». Затем он посмотрел на меня. — Ты думаешь, что ты такой умный, не так ли, Гюнтер?

— С твоим интеллектуальным оборудованием, Мюллер, я вижу, что это может показаться именно так. Но я еще многого не знаю. Возьми эту девочку-радость. Вы привели ее в отель или Рубуш?

— Он мертв, говоришь?

Я кивнул.

«Я не удивлен. Большой толстяк, да?

Я снова кивнул.

«Я увидел девушку на лестнице и решил, что могу постучать по дереву, чтобы немного просочиться вниз, понимаете?» Он пожал плечами. «Кто сможет прожить на двадцать пять марок в неделю? Она сказала, что ее зовут Анжела. Я не знаю, правда это или нет. Я не просил показать ее документы. Двадцать баллов было достаточно хорошим удостоверением личности, насколько я мог судить. Он ухмыльнулся. «Она тоже была хороша. Вы не встретите многих люцианов, столь же красивых, как этот. Настоящий персик, такой она была. Так что, как я уже сказал, я не удивлен, что толстяк мертв. Я чувствовал, как мои артерии сжимаются, как моллюски, просто глядя на нее».

— Это было, когда ты его увидел? Когда вы ее видели?

"Нет. Я видел его ранее в тот вечер. В баре. А потом в зале Рафаэля.

«Он был членом партии Олимпийского комитета?»

"Да."

«А где ты был? Ты должен был присматривать за ними?

"Что я могу сказать?" — раздраженно сказал он. «Они были бизнесменами, а не студентами. Я оставил их, чтобы продолжить. Я пошел в ту пивную на углу Беренштрассе и Фридрихштрассе — Пшорр Хаус — и промок до нитки. Откуда мне было знать, что будут проблемы?

«Надейся на лучшее, но ожидай худшего. Это работа, приятель. Я вынул свой портсигар и открыл его прямо перед его уродливым лицом. "Так. Что это должно быть? Заявление об отставке или оксфордский тулуп Луи Адлона, застрявший у тебя в заднице?

Он взял сигарету. Я даже зажгла для него, просто для общительности.

«Хорошо, ты выиграл. Я уйду в отставку. Но мы не друзья.

"Это нормально. Я, вероятно, немного поплачу, когда вернусь домой сегодня вечером, но я думаю, что смогу с этим смириться».

Я был на полпути через вестибюль, когда Гедда Адлон сразила меня с наклоном челюсти и звуком моего имени в полном объеме. Гедда Адлон была единственным человеком, который когда-либо произносил мое имя так, как будто оно действительно означало то, что означает: храбрый медведь, хотя на самом деле есть некоторые споры о том, что часть «жесткий» на самом деле означает «безрассудный».

Я последовал за ней и двумя собаками-пекинесами, которые всегда были с ней, в кабинет помощника управляющего директора отеля. Это был ее офис, и когда ее мужа, Луиса, не было рядом — а его не было много, когда начинался охотничий сезон, — Гедда Адлон была очень ответственной.

— Итак, — сказала она, закрывая дверь, — что мы знаем о бедном герре Рубуше? Вы звонили в полицию?

"Нет, не сейчас. Я был на пути к Алексу, когда ты меня поймал. Я хотел сказать им это лично».

"Ой? Почему это?"

В свои тридцать с небольшим Гедда Адлон была намного моложе своего мужа. Хотя она родилась в Германии, большую часть своей юности она провела в Америке и говорила по-немецки с легким американским акцентом. Как Макс Релес. Только на этом сходство заканчивалось. Она была блондинкой, с полной немецкой фигурой. Но это была здоровая фигура. Здоров, как несколько миллионов марок. Вы не получите более здоровой фигуры, чем эта. Ей нравилось развлекаться и ездить верхом — она с энтузиазмом участвовала в берлинской охоте на лис до тех пор, пока Герман Геринг не запретил охоту с собаками в Германии, — и была очень общительна, что, как я подозревал, было одной из причин, почему молчаливый Луи Адлон женился на ней в первую очередь. Она придавала отелю дополнительную нотку гламура, словно инкрустация из перламутра на вратах рая. Она много улыбалась, умела расположить людей к себе и могла поддержать разговор с кем угодно. Я вспомнил обед в «Адлоне», на котором она сидела рядом с вождем краснокожих в его полном туземном головном уборе: она говорила с ним весь вечер, как будто разговаривала с французским послом. Конечно, всегда возможно, что он был французским послом. Французы, особенно дипломаты, любят свои перья и украшения.

— Я собирался спросить полицию, могут ли они уладить это дело осторожно, фрау Адлон. На первый взгляд, герр доктор Рубуш, который был женат, незадолго до своей смерти развлекал в своей комнате молодую даму. Ни одной жене не понравилось бы известие о ее вдовстве с таким постскриптумом. Не по моему опыту. Итак, ради нее и ради репутации отеля я надеялся передать дело прямо в руки детектива из отдела убийств, моего старого друга. Кто-то, кто обладает достаточными человеческими навыками, чтобы деликатно разобраться с этим делом.

— Очень предусмотрительно с твоей стороны, Бернхард. Мы благодарны вам. Но вы сказали убийство? Я думал, что его смерть была естественной».

«Даже если он умер во сне с Библией в руках, должно быть проведено расследование убийства. Таков закон».

— Но вы согласны с доктором Кюттнером в том, что его смерть наступила по естественным причинам.

"Вероятно."

«Только не с Библией в руках, а барышня. Я так понимаю, вы имеете в виду проститутку?

"Скорее всего. Мы выгоняем их из отеля, как кошек, где и когда можем. Но это не всегда легко. На этом была тиара.

«Приятное прикосновение». Гедда вставила сигарету в мундштук. "Умный. Кто когда-либо собирается бросить вызов кому-то в тиаре?»

«Я мог бы сделать это, если бы это был мужчина, носящий его».

Она улыбнулась, закурила, пососала мундштук, а потом выпустила дым, совсем не затягиваясь, как ребенок, притворяющийся курящим, притворяющийся взрослым. Это напомнило мне обо мне, притворяющемся детективом, совершающем действия с одним привкусом надлежащего расследования на моих губах и не более того. Гостиничный детектив. На самом деле это было противоречие в терминах. Как национал-социализм. Расовая чистота. Арийское превосходство.

«Ну, если это все, я буду ладить с Алексом. Мальчики в Homicide немного отличаются от большинства людей. Им нравится слышать плохие новости как можно скорее».


10

Конечно, многое из того, что я рассказал Хедде Адлон, было вздором . У меня не было старых друзей в отделе убийств. Уже нет. Отто Треттин был специалистом по подделке и подделке документов. Бруно Шталекер был сотрудником Инспекции G: Отдела по делам несовершеннолетних. Эрнст Геннат, руководивший отделом убийств, больше не был моим другом. Со времен чистки 1933 года. И уж точно не было никого с человеческими навыками, которые работали бы в отделе убийств. Какой от них толк, когда вы арестовывали евреев и коммунистов, когда вы были заняты строительством новой Германии? Тем не менее, были некоторые копы из отдела убийств, которые были хуже других, и это были быки, которых я надеялся избежать. Ради фрау Рубуш. И фрау Адлон. И репутация отеля. И все это благодаря Берни Гюнтеру, герою кольцевого цикла и хорошему парню, специализирующемуся на убийстве драконов.

Возле стойки регистрации в «Алексе» я увидел Хайнца Зельдте, молодого полицейского, который казался слишком умным, чтобы носить униформу SCHUPO. Это было хорошее начало. Я дружелюбно помахал ему.

«Кто такие дежурные детективы в отделе убийств?» Я спросил.

Селдте не ответил. Он даже не посмотрел на меня. Он был слишком занят, привлекая внимание и заглядывая мне через плечо.

— Ты сдаешься за убийство, Берни?

Учитывая тот факт, что я действительно кого-то убил, да еще и совсем недавно, я обернулся и постарался выглядеть как можно более беспечным. Но мое сердце так билось, как будто я пробежала всю дорогу по Унтер-ден-Линден.

— Все зависит от того, кого я должен убить, сэр. Я могу вспомнить одного или двух человек, за которых я был бы счастлив поднять руки. Может быть, оно того стоит. Пока я знал, что они на самом деле мертвы.

— Возможно, полицейские.

— Что ж, это было бы красноречиво, сэр.

— Я вижу, все тот же юный ублюдок.

"Да сэр. Только не такой молодой. Уже нет."

«Приходите ко мне в офис. Давай поговорим."

Я не спорил. Никогда не соглашайтесь с главой берлинской криминальной полиции. Эрих Либерман фон Зонненберг был всего лишь директором по уголовным делам, когда я работал детективом в «Алексе» в 1932 году. Это был год, когда фон Зонненберг вступил в нацистскую партию, и это гарантировало его продвижение нацистами после 1933 года. уважал его, несмотря ни на что. Во-первых, он всегда был эффективным полицейским, а во-вторых, он был хорошим другом Отто Треттина, а также соавтором его дурацкой книжки.

Мы вошли в его кабинет, и он закрыл за мной дверь.

— Мне не нужно напоминать вам, чей это был офис, когда вы были здесь в последний раз.

Я огляделся. Кабинет был покрашен, а на полу вместо линолеума лежал новый ковер. Карта на стене, показывающая распространенность СА по сравнению с красным насилием, исчезла, и на ее месте стояла стеклянная витрина, полная пестрых коричневых мотыльков, которые соответствовали цвету волос фон Зонненберга.

«Бернард Вайс».

«Хороший полицейский».

— Рад слышать это от вас, сэр, учитывая обстоятельства его отъезда.

Вайс, еврей, был вынужден уйти из полиции и бежать из Германии в 1932 году.

— Ты тоже был хорошим копом, Берни. Разница в том, что вы, вероятно, могли бы остаться здесь.

«В то время мне так не казалось».

— Так что же привело тебя сюда?

Я рассказал ему о мертвеце в Адлоне.

"Естественные причины?"

"Выглядит как. Я надеялся, что следователи избавят вдову от всех обстоятельств смерти этого человека, сэр.

— Какая-то конкретная причина?

«Все это часть высококлассного сервиса Adlon».

«Как свежие полотенца в ванной комнате каждый день, не так ли?»

«Есть репутация отеля, которую следует учитывать. Люди не должны думать, что мы Pension Schmidt».

Я рассказал ему о даме радости.

— Я поставлю на это людей. Сразу." Он поднял трубку, отдал несколько приказов и стал ждать, прикрывая рукой подсвечник. — Раст и Брандт, — сказал он. «Дежурные детективы».

— Я их не помню.

«Я скажу им, чтобы они следили за своими умлаутами». Фон Зонненберг добавил в подсвечник несколько инструкций, а закончив говорить, повесил наушник и бросил на меня вопросительный взгляд. "Справедливо?"

— Я благодарен, сэр.

"Это еще предстоит выяснить." Он медленно посмотрел на меня и откинулся на спинку стула. «Между нами двумя, Берни, большинство детективов здесь, в КРИПО, выеденного яйца не стоят. В том числе Раст и Брандт. Они строго соблюдают правила, потому что у них не хватило бы наглости или опыта понять, что в работе есть нечто большее, чем то, что там написано. У хорошего детектива должно быть воображение. В наши дни проблема в том, что это звучит так, как будто это имеет подрывной, недисциплинированный аспект. И никто не хочет, чтобы его считали подрывным. Вы видите, что я имею в виду?"

"Да сэр."

Он быстро закурил сигарету.

«Что бы вы назвали некоторыми характеристиками хорошего детектива?»

Я пожал плечами. «Ощущение, что ты прав, когда все остальные не правы». Я улыбнулась. «Я вижу, что это тоже может не пойти слишком хорошо». Я колебался.

«Вы можете говорить свободно. Здесь только ты и я».

«Упрямая настойчивость. Когда люди говорят вам уволиться, вы не увольняетесь. Я никогда не мог уйти от чего-то из-за политики».

«Тогда я так понимаю, вы все еще не нацист».

Я ничего не говорил.

— Вы против нацистов?

«Нацист — это тот, кто следует за Гитлером. Быть антинацистом — значит слушать, что он говорит».

Фон Зонненберг усмехнулся. — Приятно разговаривать с таким человеком, как ты, Берни. Ты напоминаешь мне о том, как здесь раньше было. О том, как менты разговаривали. Настоящие копы. Полагаю, у вас были свои информаторы.

«Вы не можете выполнять работу, не прислушиваясь к двери туалета».

«Беда в том, что теперь все стали информаторами». Фон Зонненберг мрачно покачал головой. «И я имею в виду всех. Это значит, что информации слишком много. К тому времени, когда что-либо из этого будет оценено, оно станет бесполезным».

— Мы получаем полицейских, которых заслуживаем, сэр.

«Тебя из всех людей можно было бы простить за то, что ты так думаешь. Но я не могу сидеть сложа руки и ничего с этим не делать. Я бы не стал делать свою работу должным образом. При республике берлинская полиция пользовалась репутацией одной из лучших в мире».

— Это не то, что говорили нацисты, сэр.

«Я ничего не могу с этим поделать. Но я могу попытаться остановить упадок».

«Я чувствую, что моя благодарность вот-вот подвергнется серьезному испытанию».

— У меня здесь один или два детектива, которые со временем могут кое-что сделать.

— Ты имеешь в виду, кроме Отто?

Фон Зонненберг снова усмехнулся. «Отто. Да. Ну, Отто есть Отто, не так ли?

"Всегда."

«Но этим полицейским не хватает опыта. Ваш вид опыта. Один из них — Ричард Бёмер.

— Я тоже его не знаю, сэр.

— Нет, ну, ты бы не стал. Он зять моей сестры. Я подумал, что ему может быть полезен небольшой добродушный совет.

— Я действительно не думаю, что из меня вышел бы дядя, сэр. У меня нет брата, но если бы он был, он, наверное, уже умер бы от критики. Единственная причина, по которой меня сняли с униформы и одели в штатское, заключалась в том, что у меня было слишком мало движения на Потсдамской площади. Совет от меня звучит как линейка по костяшкам пальцев. Я даже избегаю собственного зеркала для бритья на тот случай, если скажу себе пойти и найти нормальную работу».

«Правильная работа. Для тебя? Например, что?

— Я тут подумал, не попробовать ли себя в качестве частного сыщика.

— Для этого вам понадобится лицензия магистрата. В этом случае вам нужно будет показать согласие полиции. Было бы полезно иметь на своей стороне старшего полицейского для чего-то подобного.

Он был прав, и, казалось, не было смысла извиваться. Он держал меня там, где хотел, как будто я была мотыльком, приколотым к стеклянной витрине на стене его офиса.

"Все в порядке. Но не ждите белых перчаток и серебряного сервиза. Если этому парню Ричарду не понравится вареная колбаса из Wurst Max, я потрачу его и свое время.

«Естественно. Тем не менее, было бы неплохо встретиться с ним где-нибудь за пределами «Алекса». И это лучше включить бары здесь. Я бы не хотел, чтобы кто-то тянул свою цепь из-за того низкого общества, которое он держит.

"Меня устраивает. Но я бы не хотел, чтобы зять твоей сестры был в Адлоне. Никакого неуважения к вам или к ней, но они обычно предпочитают, чтобы я не вел урок, когда я там».

"Конечно. Мы подумаем о месте. Где-то на полпути. Как насчет Люстгартена?

Я кивнул.

— Я попрошу Ричарда принести вам документы по паре дел, которые он рассматривает. Холодные. Кто знает? Может быть, ты сможешь подогреть их для него. Поплавок из канала. И тот бедный тупой полицейский, которого убили. Может быть, вы читали о нем в «Беобахтер» ? Август Кричбаум».


11

Когда -то ОГРОМНЫЙ ЛАНДШАФТНЫЙ САД Люстгартен был окружен старым королевским дворцом, которому он прежде принадлежал, Старым музеем и собором, но в последние годы он использовался вовсе не как сад, а для военных нужд. парады и политические митинги. Я сам участвовал в митинге в феврале 1933 года, когда двести тысяч человек собрались в Люстгартене, чтобы выступить против Гитлера. Возможно, поэтому, придя к власти, нацисты приказали замостить сады и убрать знаменитую конную статую Фридриха-Вильгельма III — чтобы можно было проводить еще более масштабные военные парады и митинги в поддержку Вождя.

Оказавшись в этом огромном пустом пространстве, я понял, что забыл о статуе и должен был угадать, где она была, чтобы самому стоять там и дать криминальному инспектору Рихарду Бёмеру половину шанса найти меня в соответствии с договоренностями Либермана фон Зонненберга.

Прежде чем он увидел меня, я увидел его — высокого мужчину лет тридцати, светловолосого, с портфелем под мышкой, в сером костюме и паре блестящих черных ботинок, которые, возможно, были сшиты для него в полицейская школа в Гавеле. Глубокие морщинки смеха обрамляли широкий, полный рот, который, казалось, был на грани улыбки. Его нос был слегка изогнут, а толстый шрам пересекал одну бровь, как мостик над золотым ручьем. За исключением его ушей, на которых не было шрамов, он выглядел как многообещающий молодой полусредневес, который забыл снять резиновый щиток. Увидев меня, он неторопливо подошел.

"Привет."

— Ты Гюнтер?

Он указал на юго-восток, в сторону дворца. «Я думаю, что он имел обыкновение так смотреть в лицо. Я имею в виду Фридриха Вильгельма Третьего.

— Уверен?

"Да."

"Хороший. Мне нравится мужчина, который придерживается своего мнения».

Он повернулся и указал на запад. «Они перенесли его туда. За теми деревьями. Вот где я ждал последние десять минут. Я решил прийти сюда, когда мне пришло в голову, что вы можете не знать, что он переехал.

«Кто ожидает, что гранитный всадник куда-нибудь уедет?»

— Наверное, им нужно куда-то маршировать.

«Это вопрос мнения. Ну давай же. Давай сядем. Полицейский никогда не стоит, если может сидеть».

Мы подошли к Старому музею и сели на ступеньки перед длинным фасадом с ионическими колоннами.

«Мне нравится приходить сюда, — сказал он. «Это заставляет задуматься о том, кем мы были раньше. И кем мы снова будем».

Я посмотрел на него пустым взглядом.

«Вы знаете, немецкая история», — сказал он.

«История Германии — не что иное, как череда нелепых усов, — сказал я.

Бемер улыбнулся кривой, застенчивой улыбкой, как школьник. «Моему дяде это понравилось бы», — сказал он.

— Я так понимаю, вы не имеете в виду Либермана фон Зонненберга.

— Он дядя моей жены.

«Как будто недостаточно того, что глава КРИПО держит губку в углу. Итак, ваш дядя. Кто он? Герман Геринг?

Он выглядел застенчивым. «Я просто хочу работать в отделе убийств. Быть хорошим полицейским».

«Одну вещь я узнал о том, как быть хорошим полицейским. Он не так хорошо оплачивается, как плохой. Так кто твой дядя?

"Это имеет значение?"

— Просто Либерман хотел, чтобы я был, так сказать, твоим дядей. А я ревнивый тип. Если у тебя есть другой дядя, такой же важный, как я, я хочу знать об этом. Кроме того, я тоже любопытный. Вот почему я стал детективом».

— Он из Министерства пропаганды.

— Ты не похож на Джоуи Крипа, так что, должно быть, ты говоришь о ком-то другом.

«Бёмер. Доктор Карл Бёмер».

«В наши дни кажется, что всем нужна докторская степень, чтобы лгать людям».

Он снова ухмыльнулся. — Ты просто делаешь это, не так ли? Потому что ты знаешь, что я член партии».

— Разве не все?

"Вы не."

«Как-то я до этого не додумался. Когда я шел подавать заявление, перед партийным штабом всегда стояла большая очередь людей».

— Это должно было тебе что-то сказать. Что безопасность в количестве».

— Нет. Я был в окопах, мой юный друг. Батальон можно убить так же легко, как и одного человека. И в этом убедились генералы, а не евреи. Это они ударили нас ножом в спину».

— Шеф сказал, что мне следует стараться избегать разговоров с вами о политике, Гюнтер.

«Это не политика. Это история. Вы хотите знать настоящую правду немецкой истории? Дело в том, что в немецкой истории нет правды. Как я в Алексе. Ничто из того, что вы слышали обо мне, не соответствует действительности.

— Шеф сказал, что вы хороший детектив. Один из лучших."

«Кроме того».

— Он сказал, что это вы поймали Горманна, душителя.

«Если бы это было трудно, шеф записал бы меня в свою книгу. Вы его читали?

Он кивнул.

"Ваше мнение?"

«Это не было написано для других копов».

— Ты ошибся работой, Ричард. Вы должны работать в дипломатическом корпусе. Это была паршивая книга. Это ничего не говорит вам о том, чтобы быть детективом. Не то, чтобы я мог рассказать вам много. Кроме этого, пожалуй. Копу легко распознать, когда человек лжет. Сложнее понять, когда он говорит правду. Или, может быть, так: полицейский — это просто человек, который немногим менее глуп, чем преступник».

— Возможно, ваш метод расследования? Вы могли бы рассказать мне что-нибудь об этом.

«Мой метод немного напоминал то, что фельдмаршал фон Мольтке говорил о плане сражения. Он никогда не выдерживает контакта с врагом. Люди разные, Ричард. Понятно, что и убийства бывают разные. Возможно, если бы вы рассказали мне о деле, над которым сейчас работаете. Еще лучше, если вы принесете мне файл, я смогу взглянуть на него и высказать свои мысли. Начальник упомянул один случай, который нуждался в разогреве. Убийство того полицейского. Август Кричбаум, не так ли? Возможно, я мог бы предложить что-то там.

«Это уже не замороженное дело, — сказал Бёмер. — Похоже, зацепка все-таки может быть.

Я прикусил губу. "Ой? Что это такое?"

— Кричбаума убили перед отелем «Кайзер», верно? Патологоанатом предположил, что кто-то ударил его в живот».

«Должно быть, это был сильный удар».

— Думаю, если ты не готов к этому, может быть. Так или иначе, швейцар отеля взглянул на главного подозреваемого. Выглядит не очень, но он бывший полицейский. Так или иначе, он просмотрел фотографии всех мошенников в Берлине, но безрезультатно. С тех пор он ломает голову и теперь считает, что парень, ударивший Кричбаума, мог быть другим копом.

"Полицейский? Ты шутишь."

"Нисколько. Они заставили его просмотреть личные дела всей берлинской полиции, прошлой и настоящей. Как только он нажмет на правильную кружку, они точно поймают парня».

— Что ж, это облегчение.

Я закурил и неловко потер затылок, словно уже чувствовал лезвие падающего топора. Говорят, что все, что вы когда-либо чувствуете, — это острый укус, как яростное пощипывание электрических машинок для стрижки в джентльменской парикмахерской. Мне потребовалось мгновение или два, чтобы вспомнить, что швейцар отеля описал подозреваемого как человека с усами. И мне потребовалось больше времени, чтобы вспомнить, что на оригинальной фотографии в личном личном деле у меня были усы. Повышает ли это вероятность того, что он сможет опознать меня? Я не был уверен. Я глубоко вздохнул и почувствовал, как у меня немного кружится голова.

— Но я принес файл по другому делу, над которым работал, — сказал Бёмер, расстегивая свой кожаный портфель.

— Хорошо, — сказал я без энтузиазма. "О, хорошо."

Он протянул мне файл желтовато-коричневого цвета.

«Несколько дней назад в шлюзе Мюлендамм нашли плавающее тело».

— Топ Ландвера, — сказал я.

"Извините?"

"Ничего. Так почему же комиссия по расследованию убийств в Мюлендамме не занялась этим?

— Потому что личность этого человека и причина смерти были загадкой. Мужчина утонул. Но тело было наполнено морской водой, понимаете? Так что он не мог утонуть в реке Шпрее. Он протянул мне несколько фотографий. «Плюс, как видите, была предпринята попытка утяжелить тело. Веревка вокруг лодыжек, вероятно, соскользнула с груза».

— Насколько там глубоко? — спросил я, листая фотографии, сделанные на месте происшествия и в морге.

«Около девяти метров».

Я смотрел на тело мужчины лет пятидесяти. Большой, светловолосый и типично арийец, за исключением того, что была фотография его пениса, который был обрезан. Среди немецких мужчин это было немного необычно.

«Как видите, он мог быть евреем, — сказал Бёмер. «Хотя по остальным его чертам нельзя сказать, что он вообще похож на еврея».

«Самые странные люди в наши дни».

— Я хочу сказать, что он выглядит более типичным арийцем, тебе не кажется?

"Конечно. Как мальчик с плаката для СА.

— Что ж, будем надеяться.

"Значение?"

«Имея в виду следующее: если выяснится, что он немец, то, очевидно, мы хотели бы узнать как можно больше. Но если выяснится, что он еврей, то мой приказ - не утруждать себя расследованием. Понятно, что такие вещи должны происходить в Берлине, а не тратить время полиции на расследование».

Я поразился тому, как спокойно он это сказал. Как будто это самое естественное различие в мире. Я не говорил. Мне не нужно было. Я смотрел на фотографии мертвого человека. Но я все еще думал о своей шее.

«Сломанный нос, ухо цветной капусты, большие руки». Я выбросил сигарету и попытался сосредоточиться на том, на что смотрю, хотя бы для того, чтобы отвлечься от смерти Августа Кричбаума. «Этот парень не был певчим. Может быть, он все-таки был евреем. Интересный."

"Что такое?"

«Эта треугольная отметина на его груди. Что это такое? Синяк? Патологоанатом не говорит. Что небрежно. Не случилось бы в мое время. Я мог бы, вероятно, сказать гораздо больше по фактическому телу. Где это сейчас?"

«В больнице Шарите».

Внезапно я сообразил, что смотреть на шапку Ландвера Бемера — лучший способ отвлечься от Августа Кричбаума.

"У тебя есть машина?"

"Да."

"Ну давай же. Пойдем и посмотрим. Если кто-нибудь там спросит, что мы делаем, ты помогаешь мне искать моего пропавшего брата.

Мы ехали на северо-запад в бутце с открытым верхом. Сзади был прикреплен двухколесный прицеп, как будто Бёмер собирался отправиться в поход после того, как закончит со мной. Это было не так уж далеко от истины.

«Я возглавляю отряд Гитлерюгенда, состоящий из мальчиков в возрасте от десяти до четырнадцати лет, — объяснил он. «В прошлые выходные мы были в походе, поэтому трейлер до сих пор прикреплен к машине».

— Я искренне надеюсь, что они все еще там.

«Иди и смейся. Все остальные в Алексе смеются. Но я верю в будущее Германии».

«Я тоже, поэтому я также надеюсь, что вы заперли их. Я имею в виду членов вашего молодежного отряда. Мерзкие маленькие зверюги. На днях я видел, как кто-то играл в поросенка посередине с какой-то старой еврейской шляпой. Тем не менее, я думаю, мы должны забыть об этом. Я имею в виду, понятно, что такие вещи происходят в Берлине».

«Я сам ничего не имею против евреев».

"Но. Всегда есть «но» после этого конкретного чувства. Это похоже на дурацкий маленький прицеп, прикрепленный к машине».

«Но я верю, что наша нация стала слабой и выродившейся. И что лучший способ изменить это — сделать так, чтобы быть немцем казалось чем-то важным. Чтобы делать это должным образом, мы должны сделать себя чем-то особенным, отдельной расой. Чтобы казаться исключительно немцами, вплоть до того, что говорить, что нехорошо быть сначала евреем, а потом немцем. Ни для чего другого места нет».

«Ты делаешь кемпинг веселым, Бёмер. Это то, что ты говоришь мальчикам у костра? Теперь я понимаю, для чего трейлер. Я полагаю, там полно дегенеративной литературы, чтобы разжечь костер.

Он ухмыльнулся и покачал головой. — Боже, ты говорил так, когда был детективом в «Алексе»?

"Нет. Тогда мы все еще могли говорить, что, черт возьми, нам нравится».

Он посмеялся. «Все, что я пытаюсь сделать, это объяснить, почему я думаю, что нам нужно то правительство, которое у нас есть сейчас».

"Ричард. Когда немцы обращаются к своим правительствам за исправлением ситуации, вы понимаете, что мы действительно в дерьме. Если вы спросите меня, я думаю, что нами легко управлять. Все, что вам нужно сделать, это один раз в год издавать новый закон, в котором говорится: делай то, что тебе чертовски хорошо говорят.

Мы проехали через Карлсплац и выехали на Луизенштрассе, мимо памятника Рудольфу Вирхову, так называемому отцу патологии и одному из первых защитников расовой чистоты, что, вероятно, было единственной причиной, по которой его памятник не перенесли. Рядом с больницей Шарите находился Патологический институт. Мы припарковали машину и вошли внутрь.

Рыжеволосый интерн в белой куртке провел нас в древний морг, где человек, вооруженный помповым пистолетом-распылителем, быстро и едко расправился с тем, что осталось от насекомых того лета. Я задавался вопросом, работало ли это вещество на нацистах. Человек с пульверизатором провел нас в холодильную камеру, которая, судя по запаху, была недостаточно холодной. Он ударил в воздух каким-то инсектицидом и провел нас по дюжине покрытых простынями тел, разложенных на плитах, как в палаточном поселке, пока мы не нашли то, что искали.

Я достал свои сигареты и предложил одну Бёмеру.

«Я не курю».

"Очень жаль. Многие до сих пор считают, что все мы курили на войне, чтобы успокоить нервы, но в основном это было сделано для того, чтобы скрыть запах мертвецов. Вам следует бросить курить, а не только для того, чтобы выручить в такой вонючей ситуации. Курение необходимо детективу. Это помогает убедить нас, что мы что-то делаем, даже если мы вообще ничего особенного не делаем. Вы обнаружите, что, когда вы детектив, ничего особенного не происходит.

Я сбросил простыню и пристально посмотрел на мужское тело размером со старшего брата Шмелинга и цветом сырого теста. Глядя на него, вы почти ожидали, что кто-то засунет его в печь и испечет обратно к жизни. Кожа на его лице была похожа на руку, слишком долго оставленную в воде. Он был сморщен, как абрикос. Даже его оптик не узнал бы его. Более того, патологоанатом уже был на работе. Грубо зашитый шрам на груди пересекал тело от подбородка до лобковых волос, как отрезок игрушечной железной дороги. Шрам пересекал центр треугольной отметки на широкой груди мужчины. Вытащив изо рта сигарету, я спустился вниз, чтобы рассмотреть поближе.

— Не тату, — сказал я. «След ожога. Он немного похож на кончик утюга, тебе не кажется?

Бемер кивнул. «Пытали?»

— На его спине есть подобные отметины?

"Я не знаю."

Я схватился за большое плечо. — Тогда давайте перевернем его. Вы берете бедро и ноги. Я переверну тело. Мы притянем его к себе, а я наклонюсь и посмотрю.

Это было похоже на перемещение мокрого мешка с песком. На его спине не было ничего, кроме вьющихся волос и родимого пятна, но, когда тело упиралось в наши животы, Бемер неловко выругался.

— Слишком много для тебя, Ричард?

«Что-то только что вытекло из его члена на мою рубашку», — сказал он, быстро отступая от плиты и с ужасом глядя на большую коричнево-желтую рану в центре своего живота. "Дерьмо."

"Закрывать. Но не совсем.

«Это была новая рубашка. Что мне теперь делать?» Он оторвал ткань от кожи на животе и вздохнул.

— А у тебя в трейлере нет коричневой? Я пошутил.

Бемер вздохнул с облегчением. "Да, у меня есть."

— Тогда заткнись и слушай. Наш друг не подвергался пыткам, в этом я уверен. Любой, кто использовал бы на нем раскаленное железо, использовал бы его чаще, чем один раз, если бы хотел причинить ему боль».

— Так зачем это делать?

Я поднял одну из рук и сжал пальцы в кулак размером с топливный бак на маленьком мотоцикле.

«Посмотрите на размер этих рукавиц. Рубцовая ткань на суставах. Особенно здесь, у основания каждого мизинца. И ты видишь эту шишку? Я позволил Бемеру взглянуть на шишку, которая огибала всю тыльную сторону ладони до точки чуть ниже сустава мизинца. Затем, опустив левую, я поднял правую мужчину. «Это еще более ярко выражено. Это распространенный перелом у боксеров. Я бы сказал, что этот парень тоже был левшой, что должно помочь немного сузить круг. За исключением того, что он давно не боксировал. Видишь грязь под этими ногтями? Ни один боксер не потерпит такого. Только здесь патологоанатом их не выскреб, а сыщик не должен этого терпеть. Если знахарь не выполняет свою работу, вы должны его исправить.

Я достал перочинный нож и конверт Адлона с заявлением Мюллера об отставке и выскреб то, что было под ногтями мертвеца.

«Я не понимаю, что нам могут сказать несколько крошек грязи», — сказал Бёмер.

«Наверное, ничего. Но доказательства редко бывают большими. И почти всегда грязный. Помните это. Теперь все, что мне нужно, это увидеть одежду мертвеца. И мне нужно воспользоваться микроскопом на несколько минут». Я огляделся. — Насколько я помню, где-то на этом этаже есть лаборатория.

Он указал. «Вон там».

Пока Бемер пошел за одеждой покойного, я поместил содержимое его ногтей в чашку Петри и некоторое время смотрел на них под микроскопом. Я не был ни учёным, ни геологом, но я узнал золото, когда увидел его. Там была всего лишь крошечная крошка, но этого было достаточно, чтобы поймать свет и мое внимание. И когда Бемер вошел в лабораторию с картонной коробкой, я пошел вперед и рассказал ему, что я нашел, хотя я знал, что он собирался сказать.

«Золото, да? Ювелир, наверное? Это также может быть доказательством того, что этот человек был евреем».

— Я говорил тебе, Ричард. Этот человек был боксером. Скорее всего, он работал на стройке. Это объясняет грязь под ногтями.

— А золото?

«Вообще говоря, за исключением ювелирной мастерской, лучшее место для поиска золота — в грязи».

Я открыл картонную коробку и обнаружил, что просматриваю одежду рабочего. На пару крепких сапог. На толстом кожаном ремне. В кожаной кепке. Меня больше заинтересовала дешевая фланелевая рубашка, так как на ней не было пуговиц, а на материале были небольшие надрывы там, где они должны были быть.

— Кто-то в спешке разорвал на этом мужчине рубашку, — сказал я. «Скорее всего, когда его сердце перестало биться. Похоже, кто-то пытался оживить его после того, как он утонул. Это, безусловно, объясняет рубашку. Его разорвали, чтобы можно было снова попытаться запустить его сердце. Горячим утюгом. Это старый трюк тренера по боксу. Думаю, что-то о жаре и шоке. Во всяком случае, это объясняет ожог.

— Вы хотите сказать, что кто-то бросил этого человека в воду, а затем попытался его оживить?

— Ну, это был не Шпрее. Ты сам мне это сказал. Он утонул в другом месте. Потом кто-то попытался его оживить. Потом они бросили его в реку. Это причинно-следственная цепочка, но я не могу привязать к ней никаких «почему». Еще нет."

"Интересный."

Я посмотрел на мужскую куртку. Это был дешевый вельвет от C&A. Вот только подкладка была расстегнута, а затем перешита, и, сжав ткань под нагрудным карманом, я почувствовал, как что-то скомкалось в моих пальцах. Я снова достал нож, отрезал несколько стежков на подкладке и вытащил сложенный лист бумаги. Я осторожно развернул его, пока не смог расстелить полоску бумаги размером со школьную линейку на скамье рядом с микроскопом. После пребывания в водах реки Шпрее все, что было напечатано на полоске бумаги, исчезло навсегда. Бумага была совсем пустой. Но не было сомнений в его значении.

Лицо Бемера было таким же пустым. «Может быть, это его имя и адрес?»

«Могло бы быть, если бы он был десятилетним мальчиком и его мать волновалась, что он потеряется».

"Ну тогда. Что это значит?"

«Это означает, что то, что вы сначала подозревали, теперь подтвердилось. Я полагаю, что эта полоска бумаги, вероятно, была фрагментом Торы».

« Что ?»

«Если Бог немецкий, я, например, ничуть не удивлюсь. Очевидно, ему нравится, когда ему поклоняются, он дает людям десять заповедей за раз и даже написал свою собственную нечитаемую книгу. Но Бог, которому поклонялся этот человек, был еврейским Богом. Евреи иногда вшивают частичку слова Божия в свою одежду, рядом с сердцем. Да, верно, Ричард. Он был евреем».

"Дерьмо. Черт бы побрал все это».

— Ты действительно это имеешь в виду, не так ли?

— Я же говорил тебе, Гюнтер. Шеф никогда не уполномочит меня расследовать смерть еврея. Пошло все к черту. Я подумал, что это может быть шанс проявить себя. Чтобы провести надлежащее расследование убийства, понимаете?

Я ничего не говорил. Не то чтобы я потерял дар речи, но мне определенно не хотелось произносить речь. В чем смысл?

— Я не занимаюсь политикой полиции, Гюнтер, — сказал Бёмер. «Даже Либерман фон Зонненберг не делает этого. Если вы действительно хотите знать, политика исходит от Министерства внутренних дел. От Фрика. И Фрик получает ее от Геринга, который, вероятно, получает ее от…

«Сам дьявол. Я знаю."

Внезапно мне ужасно захотелось быть подальше от Ричарда Бёмера и его стремления к судебной экспертизе. И теперь стало очевидно, как никогда не было очевидно раньше, что работа полицейским изменилась гораздо больше, чем я предполагал. Я бы никогда не смог вернуться к «Алексу», даже если бы захотел.

— Я ожидаю, что будут и другие убийства, Ричард. На самом деле, я в этом уверен. По крайней мере, в этом отношении на нацистов можно положиться».

«Вы не понимаете. Я хочу быть детективом, как в рассказах. Это все, чем я когда-либо хотел быть. Настоящий детектив, как и ты, Гюнтер. Но полицейские государства плохи для преступности и плохи для преступников. Потому что теперь в Германии все полицейские. А если их еще нет, то скоро будут». Он пнул лабораторный верстак и снова выругался.

"Ричард. Ты почти заставляешь меня жалеть тебя. Я взял дело мертвеца и вернул его. «Ну, я не могу сказать, что это было не весело. Я пропустил работу. Я даже соскучился по клиентам. Ты можешь в это поверить? Но с этого момента я буду скучать по работе, как скучаю по Люстгартену. То есть совсем нет. Потому что это не то же самое. Это не так, как раньше. Когда кого-то убивают — неважно, кто это, — вы расследуете. Вы расследуете, потому что это то, что вы делаете, когда живете в приличном обществе. А когда ты этого не делаешь, когда говоришь, что чья-то смерть не стоит свеч, тогда работа все равно не стоит. Уже нет."

Я протянул ему папку. Но он смотрел на него так, как будто его там не было.

— Давай, — сказал я. "Возьми это. Это ваше."

Но мы оба знали, что это не так.

Не обращая внимания на файл, он повернулся и вышел из лаборатории и, хотя меня там не было, из Патологического института тоже.

Через несколько месяцев Эрих Либерман фон Зонненберг сообщил мне, что Рихард Бёмер покинул КРИПО и вступил в СС. В то время это казалось лучшим карьерным ходом.


12

ДВА ОФИЦЕРА ИЗ КРИПО были очень вежливы», — сказал мне Георг Белерт. — Фрау Адлон не могла бы быть более благодарна вам за то, как вы справились со всем этим делом. Отличный. Отличная работа."

Мы сидели в кабинете Белерта с видом на сад Гёте. Через открытые двери соседнего Пальмового двора фортепианное трио изо всех сил старалось не обращать внимания на статую Геракла, которая, казалось, требовала чего-то более мускулистого, чем выбор Моцарта и Шуберта. Я чувствовал себя немного как сам Геракл, возвращающийся в Микены после выполнения какой-то бессмысленной работы.

— Возможно, — сказал я. «Но я не думаю, что это была хорошая идея с моей стороны вмешиваться вот так. Я должен был просто позволить им продолжать это. Я мог бы знать, что они потребуют какую-то цену».

Белерт выглядел озадаченным. "Какая цена? Вы не имеете в виду?..

— Не из отеля, — добавил я. «Цена от меня». И только для того, чтобы увидеть выражение ужаса на его гладком, блестящем лице, я рассказал Бехлерту о Либермане фон Зонненберге и о мертвом человеке в «Шарите».

— В следующий раз, — сказал я. «Если будет следующий раз. Я не буду пытаться влиять на полицейское расследование. С моей стороны было наивно думать, что я смогу. А для чего? Какой-то толстяк в номере 210, которого я никогда не встречал. Почему я должен беспокоиться о его жене? Может быть, она ненавидела его. Если она этого не сделала, то должна была. Ему было бы чертовски хорошо, если бы копы растоптали ее чувства, сообщая ей плохие новости. Он должен был подумать о ней, когда начал дурачиться с берлинской веселой дамой.

— Но вы делали то, что делали, ради хорошей репутации отеля «Адлон», — сказал Белерт, как будто это было все необходимое оправдание.

— Да, я так полагаю.

Он уже был на ногах, вынимал пробку из графина с хорошим напитком и наливал нам по стакану размером с наперсток.

"Здесь. Выпейте это. Похоже, тебе это нужно».

— Спасибо, Георг.

— Что с ним будет?

— В Рубуш?

— Нет, то есть к бедняге в морге?

— Ты действительно хочешь знать?

Он кивнул.

«С неопознанным телом, как обычно бывает, его везут в университетский анатомический институт и пускают на него студентов».

— Но предположим, что расследование раскроет его настоящую личность.

— Я не ясно дал понять, не так ли? Расследования не будет. Не теперь, когда мы — я имею в виду, я — не теперь, когда я установил, что он был евреем. Полиция Берлина не хочет знать о мертвых евреях. Это не считается правильным использованием времени и ресурсов полиции. Что касается полицейских, то его убийцу — если он действительно был убит, я в этом совсем не уверен — этого человека скорее поздравят, чем привлекут к ответственности.

Белерт осушил свой стакан отличного шнапса и недоверчиво покачал головой.

— Я не выдумываю, — сказал я. «Я знаю, это кажется невероятным, но это правда. Положа руку на сердце."

— Я верю тебе, Берни. Я верю тебе." Он вздохнул. «Один из гостей только что вернулся из Баварии. Он британский еврей. Из Манчестера. Очевидно, он увидел дорожный знак, на котором было написано что-то вроде ОПАСНЫЙ ПОВОРОТ, ОГРАНИЧЕНИЕ СКОРОСТИ 50. ЕВРЕИ ПОТОПИТЕ. Что я мог ему сказать? Я сказал, что, наверное, это была злая шутка. Но я знал, что это не так. В моем родном городе Йене возле планетария Zeiss есть похожий знак, который указывает на новую родину евреев на планете Марс. И самое ужасное, что они имеют это в виду. Некоторые из гостей говорят, что никогда не вернутся в Германию. Что мы больше не те внимательные люди, которыми были. Даже в Берлине».

«В наши дни тактичный немец — это тот, кто не стучится в вашу дверь рано утром, если вы думаете, что это гестапо».

Я вручил ему письмо, в котором говорилось об уходе Мюллера с поста детектива отеля «Адлон». Он прочитал его и положил на стол.

«Не могу сказать, что я удивлен или сожалею. У меня давно были подозрения насчет этого человека. Конечно, для вас это будет означать, что есть еще что сделать. По крайней мере, пока мы не найдем замену. Вот почему я собираюсь увеличить твою зарплату. Как звучат дополнительные десять марок в неделю?»

«Это не Гендель, но, думаю, мне это нравится».

"Хороший. Возможно, вы найдете замену. В конце концов, вы очень помогли с фройляйн Бауэр. Стенографистка? Она много работала на герра Релеса в 114-м. Очевидно, он ею очень доволен.

"Хороший."

«Возможно, вы знаете кого-то еще. Бывший полицейский. Кто-то вроде тебя. Кто-то надежный. Кто-то осторожный. Кто-то умный».

Я медленно кивнул и влил напиток себе в горло.

Георг Белерт, казалось, думал, что знает меня, но я не был уверен, что знаю себя. Уже нет. Определенно не с тех пор, как я посетил Отто Шухардта за еврейским столом в Доме гестапо.

Наверное, пора было что-то с этим сделать.

Я поймал трамвай номер 10 на запад, через Инвалиденштрассе в Старый Моабит, мимо уголовных судов и тюрьмы. Рядом с молочным заводом Болле, от которого по улице к Лессингскому мосту тянуло сильным запахом конского навоза, стоял ветхий многоквартирный дом. Это был убогий район — даже мусор на улице выглядел так, будто кто-то выбросил его.

Эмиль Линте жил на верхнем этаже, и через открытое окно на лестничной площадке перед его дверью доносился шум станкостроительного завода на Хуттенштрассе. Во время Великой депрессии он молчал почти год, но с тех пор, как нацисты пришли к власти, место постоянно было активным. Всего три удара железа, повторяющиеся снова и снова, словно вальс под управлением Тора, бога-громовержца.

Я постучал в дверь, и, в конце концов, она открылась, и передо мной оказался высокий стройный мужчина лет тридцати с пышной шевелюрой, высокой спереди и почти отсутствующей сзади. Это было все равно, что найти шезлонг на чьей-то голове.

— Ты когда-нибудь привыкаешь к этому шуму? Я спросил.

— Какой шум?

«Думаю, да. Эмиль Линте?

"Ушел прочь. На выходных. Остров Рюген».

На его пальцах были чернила. Достаточно, чтобы я заподозрил, что разговариваю с нужным человеком.

— Моя ошибка, — сказал я. «Может быть, в эти дни вы ходите под другим именем. Отто Треттин сказал, что это может быть Майер или, может быть, Шмидт. Вальтер Шмидт».

Личность Линте сдулась, как воздушный шар. — Медь.

"Расслабляться. Я здесь не для того, чтобы сжимать твои запястья. Я здесь по делу. Ваш вид бизнеса.

«А зачем мне иметь дело с берлинской полентой?»

— Потому что Отто до сих пор не нашел твоего файла, Эмиль. И потому, что ты не хочешь давать ему никаких поводов снова искать его. Или вы можете снова оказаться в Панче. Его слова, не мои. Но я как брат этому человеку».

«Я всегда думал, что копы убивали своих братьев, когда те были еще в колыбели».

— Пригласи меня войти. Хороший парень. Здесь немного шумно, и ты же не хочешь, чтобы я повысила голос, не так ли?

Эмиль Линте отошел в сторону. В то же время он подтянул подтяжки и поднял сигарету, которую оставил догорающей в пепельнице на выступе внутри двери. Когда я вошел внутрь, он закрыл дверь, а затем быстро пошел впереди меня по коридору, чтобы закрыть дверь гостиной. Но недостаточно скоро, чтобы помешать мне увидеть то, что выглядело как печатный станок. Мы пошли на кухню.

— Я же говорил тебе, Эмиль. Я здесь не для того, чтобы сжимать твои запястья.

«Леопард не меняет своих пятен».

— Собственно говоря, именно об этом я и хотел с вами поговорить. Я слышал, ты можешь сделать именно это. За правильные деньги. Я хочу, чтобы вы сделали мне то, что Отто Треттин назвал «арийским переливанием».

Я рассказал ему о проблеме с моей бабушкой.

Он улыбнулся и покачал головой. «Это заставляет меня смеяться», — сказал он. «Все те люди, которые сели в нацистский поезд, теперь бегут обратно по проходу, чтобы найти станцию, с которой они вышли».

Я мог бы сказать ему, что я не был одним из тех людей. Я мог бы признать, что я не полицейский, но я не хотел отдавать себя в его потенциально шантажирующие руки. В конце концов, Линте была мошенницей. Мне нужно было держаться за хлыст, иначе я мог потерять контроль над лошадью, на которой собирался скакать столько, сколько мне нужно.

«Вы, нацисты, все одинаковые». Он снова рассмеялся. «Лицемеры».

«Я не нацист. Я немец. И немец отличается от нациста. Немец — это человек, которому удается преодолеть свои худшие предрассудки. Нацист — это человек, который превращает их в законы».

Но он был слишком занят смехом, чтобы слушать, что я говорю.

— Я не собирался развлекать тебя, Эмиль.

«Тем не менее, я забавляюсь. Это довольно забавно».

Я схватил его за расчалки и стянул их в противоположные стороны так, что чуть не задушил, а затем сильно толкнул его к кухонной стене. Через окно к северу от Моабита я мог различить очертания тюрьмы Плетцензее, где недавно Отто видел в действии падающий топор. Это напомнило мне, что нужно быть нежным с Эмилем Линте. Но не слишком нежно.

— Я смеюсь? Я ударил его по одной щеке, потом по другой. — Я?

— Нет, — раздраженно закричал он.

— Возможно, ты думаешь, что твоя папка действительно утеряна, Эмиль. Возможно, мне нужно напомнить вам, что в нем. Вы известный сообщник "Руки в руке", очень мерзкой преступной группировки. А также Саломона Смолянова, украинского фальшивомонетчика, который в настоящее время отбывает три года в голландском цементном заводе за подделку британских банкнот. Вы сделали три в Ударе за одно и то же нарушение. Вот почему вы разработали выгодную небольшую побочную подделку документов. Конечно, если они когда-нибудь снова поймают вас на подделке валюты, они выбросят ключ. И они будут, Эмиль. Они будут. Я могу это гарантировать. Потому что, если вы мне не поможете, я пойду прямо в президиум полиции Шарлоттенбурга и расскажу им о печатном станке в вашей гостиной. Что это, плита?

Я отпустил его. «Я имею в виду, что я честный человек. Я бы предложил заплатить вам, но какой в этом смысл? Вероятно, за десять минут вы могли бы напечатать больше, чем я заработал бы за год».

Эмиль Линте застенчиво усмехнулся. — Вы знаете о типографиях?

"Не совсем. Но я знаю, как он выглядит, когда я его вижу».

«На самом деле это Клюге. Лучше плиты. Kluge лучше всего подходит для выполнения любых видов работ, включая высечку, тиснение фольгой и тиснение». Он закурил. — Послушайте, я не говорил, что не буду вам помогать. Кто-нибудь из друзей Отто, да? Я просто сказал, что это забавно, вот и все.

— Не мне, Эмиль. Не для меня."

— Что ж, тогда тебе повезло. Я случайно знаю, что, черт возьми, я делаю. В отличие от большинства людей, которых мог бы порекомендовать Отто. Вы говорите, ваша бабушка по материнской линии, фамилия?..

«Адлер».

"Верно. Она была еврейкой по происхождению? Но воспитывался как католик?

"Да."

— В приходе?

«Нойкельн».

«Придется зафиксировать в церковном реестре и в ратуше. Нойкельн хорош. Многие чиновники там старые левши и очень легко поддаются коррупции. Если бы было больше двух бабушек и дедушек, я, вероятно, не смог бы вам помочь. Но один относительно прост, если вы знаете, что делаете. Что я и делаю. Но мне понадобятся свидетельства о рождении, свидетельства о смерти, все, что у вас есть.

Я протянул ему конверт из кармана пальто.

«Возможно, будет лучше, если я переделаю все с нуля. Все записи исправлены».

«Сколько мне это будет стоить?»

Линте покачал головой. "Как ты говорил. За десять минут я могу напечатать больше, чем вы можете сделать за год. Так. Мы сочтем это одолжением для вас с Отто, хорошо? Он покачал головой. «Это не пот. Адлер легко становится Куглером, или Эбнером, или Фендлером, или Кеплером, или Мюллером, понимаете?

— Не Мюллер, — сказал я.

— Хорошее немецкое имя.

«Мне это не нравится».

"Все в порядке. И чтобы все выглядело более правдоподобно, мы превратим вашу бабушку в вашу прабабушку. Просто верните еврея в себя на поколение назад, чтобы он стал несущественным. К тому времени, как я закончу, ты будешь больше похож на немца, чем на кайзера.

— Он был наполовину англичанином, не так ли? Его бабушкой была королева Виктория.

"Истинный. Но она была наполовину немкой. Как и мать кайзера». Линте покачал головой. «Никто никогда не является чем-то на сто процентов. Вот что такого глупого в этом арийском абзаце. Мы все смесь. Ты, я, кайзер, Гитлер. Гитлер, больше всего, я не должен удивляться. Говорят, Гитлер на четверть еврей. Что Вы думаете об этом?"

— Может быть, у нас с ним все-таки есть что-то общее.

Ради него я просто надеялся, что у Гитлера есть друг в еврейском отделе гестапо, как и у меня.


13

У ГЕДДЫ АДЛОН ТАКЖЕ БЫЛ ДРУГ, но не такой, какого можно найти где-нибудь к югу от рая. Ее звали миссис Норин Хараламбидес, и за пару дней до того, как меня представили ей, я уже вложил ее лицо, ее зад, икры и грудь в место в моей фляжке фаустовской памяти, ранее отведенное для Елены Троя.

Моя работа заключалась в том, чтобы присматривать за гостями, и всякий раз, когда я видел миссис Хараламбидес в отеле и вокруг него, я держал всех восьмерых на ней, ожидая, пока она коснется шелковой нити, отмечавшей внешние границы моего дома. темный, паукообразный мир. Не то чтобы я когда-либо пытался «брататься» с гостем, если вы так это назвали. Так называли это Гедда Адлон и Георг Белерт, но нечто столь братское, как братство, было очень далеко от того, что я хотел сделать с Норин Хараламбидес. Как бы вы это ни называли, отель относился к таким вещам с пренебрежением. Это, конечно, случилось, и несколько горничных были не прочь продать его по хорошей цене. Когда Эрих фон Штрогейм или Эмиль Дженнингс останавливались в отеле, главный клерк на стойке регистрации всегда заботился о том, чтобы их сопровождала довольно пожилая горничная по имени Белла. С другой стороны, Штрогейм не был таким особенным. Они ему нравились молодыми. Но ему нравились и старые.

Звучит нелепо, и, конечно, так оно и есть — любовь нелепа, вот что делает ее забавной, — но я полагаю, что был немного влюблен в Норин Хараламбидес еще до того, как встретил ее. Как какая-нибудь школьница с открыткой Росса с Максом Хансеном в сумке. Я посмотрел на нее так, как иногда смотрю на SSK в витрине автосалона «Мерседес-Бенц» на Потсдамской площади: я никогда не рассчитываю, что буду водить эту машину, не говоря уже о том, чтобы владеть ею, но мужчина может мечтать. Пока она была там, миссис Хараламбидес выглядела как самая быстрая и красивая машина в отеле.

Она была высокой, и это впечатление усиливалось выбором шляпы. В последнее время погода похолодала. На ней был серый астраханский кивер, который она, возможно, купила в Москве, своем предыдущем порту захода, хотя на самом деле она была американкой, жившей в Нью-Йорке. Американка, которая возвращалась домой с какого-то литературного или театрального фестиваля в России. Может быть, и соболиную шубу она купила в Москве. Я уверен, что соболь не возражал. Миссис Хараламбидес выглядела в нем лучше любого соболя, которого я когда-либо видел.

Ее волосы, собранные в пучок, тоже были соболиного цвета и, как мне показалось, ничуть не менее приятны для поглаживания. Лучше, наверное, потому что вряд ли укусит. Тем не менее, я был бы не против того, чтобы меня укусила Норин Хараламбидес. Любая близость к ее надутому, вишнево-красному рту Фоккер Альбатрос стоила бы потери кончика пальца или кусочка моего уха. Винсент Ван Гог был не единственным парнем, который мог сделать такой пьянящий, романтический жертвенный жест.

Я стал околачиваться в вестибюле, как паж, в надежде увидеть ее. Даже Хедда Адлон заметила сходство.

«Я думаю попросить вас прочитать свод правил Лоренца Адлона для пажей», — пошутила она.

«Я читал это. Это никогда не будет продаваться. С одной стороны, слишком много правил. А во-вторых, большинство этих мальчиков-пажей слишком заняты выполнением поручений, чтобы у них было время читать что-то большее, чем « Войну и мир ».

Она рассмеялась. Хедде Адлон обычно нравились мои шутки. — Это не так уж и долго, — сказала она.

— Попробуй рассказать это мальчику-пажу. Во всяком случае, шутки в «Войне и мире » лучше».

"Вы читали его? Война и мир? ”

«Я начинал ее несколько раз, но после четырех лет войны обычно объявляю перемирие, а затем продаю книгу по течению».

«Есть кое-кто, кто хотел бы встретиться с вами. И так случилось, что она писательница.

Естественно, я точно знал, о ком говорила Хедда. Писатели, особенно писательницы из Нью-Йорка, в том месяце были в «Адлоне» в дефиците. Вероятно, это во многом было связано со стоимостью номера в пятнадцать марок за ночь. Это было немного дешевле, если у вас не было ванны, а у многих писателей ее нет, но последним американским писателем, который останавливался в «Адлоне», был Синклер Льюис, и это было в 1930 году. Депрессия поразила всех, конечно. Но никто не впадает в депрессию так, как писатель.

Мы поднялись наверх, в маленькую квартирку Адлонов в отеле. Я говорю «мало», но только по меркам большого охотничьего хозяйства, которое они тоже держали в сельской местности, вдали от Берлина. Квартира была красиво украшена — прекрасный пример богатства поздних Вильгельмов. Ковры были толстые, портьеры тяжелые, массивные бронзовые, в изобилии позолоченные и прочные серебряные; даже вода в графине выглядела так, будто в ней было больше свинца.

Миссис Хараламбидес сидела на маленьком березовом диванчике с белыми подушками и спинкой из пюпитра. На ней было темно-синее платье с запахом, тройная нить хорошего жемчуга, серьги-клипсы с бриллиантами, а прямо под декольте — сапфировая брошь такого же цвета, которая, должно быть, упала с лучшего тюрбана махараджи. Едва ли она была похожа на писательницу, если только не была королевой, отказавшейся от своего трона, чтобы писать романы о роскошных отелях Европы. Она хорошо говорила по-немецки, что меня вполне устраивало, поскольку в течение нескольких минут после того, как я пожал ей руку в перчатке, я сам с трудом говорил по-немецки, и я был более или менее вынужден позволить этим двум женщинам говорить через меня, как стол для пинг-понга.

"Миссис. Хараламбидес…

— Норин, пожалуйста.

– Драматург и журналист.

«Фриланс».

«Для « Геральд Трибьюн ».

"В Нью-Йорке."

— Она только что вернулась из Москвы, где одна из ее пьес…

«Моя единственная игра, пока».

«Продюсировал знаменитый Московский Художественный театр после очень успешного показа на Бродвее».

— Ты должна быть моим агентом, Хедда.

«Норин и я вместе учились в школе. В Америке."

«Хедда помогала мне с моим немецким. Все еще делает.

«Твой немецкий идеален, Норин. Вы не согласны, герр Гюнтер?

"Да. Идеальный." Но я смотрел на ноги миссис Хараламбидес. И ее глаза. И ее красивый рот. Это было то, что я назвал идеальным.

— Во всяком случае, ее газета попросила ее написать статью о предстоящей Берлинской Олимпиаде.

«В Америке было много оппозиции идее нашего участия в этих Олимпийских играх, учитывая расовую политику вашего правительства. Президент AOC Эвери Брандейдж был здесь, в Германии, всего несколько недель назад. С миссией по установлению фактов. Чтобы увидеть, не дискриминируют ли евреев. И, что невероятно, он сообщил в AOC, что это не так. В результате чего AOC единогласно проголосовал за принятие приглашения Германии и участие в Берлинской Олимпиаде в 1936 году».

«Любая Олимпиада, в которой не участвуют Соединенные Штаты, — сказала Хедда, — была бы совершенно бессмысленной».

— Вот именно, — сказала миссис Хараламбидес. «С тех пор, как президент AOC вернулся в США, бойкотное движение прекратилось. Но моя газета озадачена. Нет, удивительно, что Брандейдж мог прийти к таким выводам, которые он сделал. Американский посол г-н Додд; главный консул, г-н Мессерсмит; и вице-консул, г-н Гейст, все написали моему правительству, выражая свое крайнее беспокойство по поводу доклада президента. И напомнили об их собственном отчете, направленном в Госдепартамент в прошлом году, в котором подчеркивалось систематическое исключение евреев из немецких спортивных клубов. Брандейдж…

— Он президент Американского олимпийского комитета, — многозначительно перебила Хедда.

— Он фанатик, — сказала миссис Хараламбидес, злясь еще больше. «И антисемит. Вы должны были бы быть, чтобы игнорировать то, что происходит в этой стране. Многочисленные случаи открытой расовой дискриминации. Вывески в парках. В общественных банях. Погромы».

«Погромы?» Я нахмурился. «Конечно, это преувеличение. Я не слышал ни о каких погромах. Это Берлин, а не Одесса».

«В июле четыре еврея были убиты эсэсовцами в Хиршберге».

— Хиршберг? Я усмехнулся. — Это в Чехословакии. Или Польша. Я забыл, какой. Это страна троллей. Не Германия».

— Это Судетская область, — сказала миссис Хараламбидес. «Люди там — этнические немцы».

— Ну, не говорите Гитлеру, — сказал я. — Или он захочет их вернуть. Послушайте, миссис Хараламбидес, я не согласен с тем, что происходит в Германии. Но действительно ли это хуже, чем то, что происходит в вашей собственной стране? Вывески в парках? В общественных банях? Линчевания? И я слышал, что белые вешают не только негров. Мексиканцы и итальянцы также осторожно ходят в некоторые части Соединенных Штатов. И я не припомню, чтобы кто-нибудь предлагал бойкотировать Игры в Лос-Анджелесе в 1932 году».

— Вы хорошо информированы, герр Гюнтер, — сказала она. «И правильно, конечно. Собственно говоря, я написал статью именно о таком линчевании, которое я видел в Грузии в 1930 году. Но я здесь, и я еврей, и моя газета хочет, чтобы я писал о том, что происходит в этой стране, и это что я намерен сделать».

— Что ж, хорошо для вас, — сказал я. «Я надеюсь, что вы сможете изменить мнение AOC. Я бы хотел, чтобы нацисты нанесли удар по своему престижу. Особенно сейчас, когда мы начали тратить на это деньги. И я бы, конечно, был бы рад, если бы этому австрийскому клоуну в лицо попало яйцо. Но я не понимаю, какое отношение все это имеет ко мне. Я гостиничный детектив, а не пресс-атташе.

Гедда Адлон открыла серебряную пачку сигарет размером с небольшой мавзолей и пододвинула ее ко мне. С одной стороны коробки были английские сигареты, с другой — турецкие. Там было похоже на Галлиполи. Я выбрал сторону победителя — по крайней мере, в Дарданеллах — и позволил ей зажечь меня. Сигареты, как и обслуживание, были лучше, чем я привык. Я с надеждой посмотрел на графины на буфете, но Хедда Адлон сама не пила много и, вероятно, думала, что я тоже отношусь к этому напитку. Кроме того, она делала прекрасную работу, чтобы заставить меня хорошо выглядеть. В конце концов, у нее было много практики в этом.

— Герр Белерт рассказал мне, что случилось, когда вы отправились на «Алекс», — сказала Хедда. «Об этом бедном еврее и о том, что полиция отказывается расследовать его смерть. Из-за его расы».

«Ммм-хм».

— Очевидно, вы думали, что он мог быть боксером.

«Ммм-хм». Ни один из них не курил. Еще нет. Возможно, они надеялись вызвать у меня головокружение. Турецкая сигарета во рту была достаточно крепкой, но у меня было чувство, что мне понадобится больше, чем одна, чтобы согласиться с тем, что они хотели от меня.

Норин Хараламбидес сказала: «Я подумала, что история мертвеца могла бы стать основой для интересной статьи в моей газете. Точно так же я писал о том линчевании в Грузии. Мне пришло в голову, что покойник мог быть убит нацистами, потому что он был евреем. Мне также пришло в голову, что может быть важный спортивный аспект, который может связать его историю с Олимпийскими играми. Знаете ли вы, что Федерация бокса Германии была первой немецкой спортивной организацией, которая исключила евреев?»

«Меня это не удивляет. Бокс всегда был важным видом спорта для нацистов».

"Ой? Я этого не знал».

"Конечно. СА бьет людей по лицу еще до 1925 года. Эти скандалисты в пивных всегда любили хорошую драку. Особенно после того, как Шмелинг стал чемпионом мира. Конечно, когда он ушел и проиграл титул Максу Бэру, это не пошло на пользу боксерам-евреям в Германии».

Миссис Хараламбидес непонимающе посмотрела на меня. Я предположил, что ее замечание о Немецкой боксерской федерации, вероятно, опустошило все, что она знала о сладкой науке.

«Макс Бэр наполовину еврей, — объяснил я.

"Ага, понятно. Господин Гюнтер, я уверен, вы уже рассмотрели возможность того, что покойный — назовем его Фриц — что Фриц был членом спортзала или спортивной ассоциации и был исключен, потому что был евреем. Кто знает, что случилось после этого?»

Я вообще не рассматривал такую возможность. Я был слишком занят, думая о том, что может со мной случиться. Но теперь, когда я это сделал, то, что она сказала, имело некоторый смысл. И все же я не собирался в этом признаваться. Еще нет. Не тогда, когда эти двое хотели что-то от меня.

— Мне интересно, — сказала миссис Хараламбидес. — Я подумал, не мог бы ты помочь мне узнать кое-что о Фрице. Что-то вроде частного сыщика. Я довольно хорошо говорю по-немецки, как видите, но я не знаю, как ориентироваться в этом городе. Берлин для меня немного загадка».

Я пожал плечами. «Если весь мир — сцена, то большая часть Берлина — это просто пиво и колбаса».

«А горчица? Это моя проблема. Боюсь, если я буду задавать вопросы в одиночку, то наткнусь на большую шайку гестапо и меня вышвырнут из Германии».

«Такая возможность есть».

«Видите ли, я также планирую взять интервью у кого-то из немецкого олимпийского организационного комитета. Фон Чаммер и Остен, Дим или, возможно, Левальд. Вы знали, что он еврей? Я бы не хотел, чтобы они узнали, что я собираюсь сделать, пока не станет слишком поздно, чтобы остановить меня». Она сделала паузу. — Естественно, я заплачу тебе. Плата за помощь».

Я уже собирался напомнить им, что у меня уже есть работа, когда Хедда Адлон занялась продажей.

— Я улажу это с мужем и с герром Белертом, — сказала она. — Герр Мюллер может вас прикрыть.

— Он ушел в отставку, — сказал я. — Но в отделе по делам несовершеннолетних в «Алексе» есть парень, которому, вероятно, не помешает сверхурочная работа. Имя Шталекера. Я как раз собирался ему позвонить.

"Пожалуйста, сделай." Хедда кивнула. — Я бы расценила это как личную услугу, герр Гюнтер, — сказала она. — Я не хочу, чтобы миссис Хараламбидес причинили какой-либо вред, и мне кажется, что ваше присутствие рядом с ней — лучший способ обеспечить ее безопасность.

Я обдумывал идею предположить, что ее безопасность можно улучшить, если забыть обо всей этой идее; но перспектива провести время с Норин Хараламбидес не была непривлекательной. Я видел хвосты комет, которые были менее привлекательными.

«Она полна решимости сделать это, независимо от того, что вы решите», — добавила Хедда, прочитав половину моих мыслей. — Так что не тратьте время понапрасну, герр Гюнтер. Я уже пытался ее отговорить. Но она всегда была упрямой женщиной.

Миссис Хараламбидес улыбнулась.

— Ты, конечно, можешь взять мою машину.

Было ясно, что они все уладили между собой, и все, что мне нужно было сделать, это согласиться с этим. Я хотел спросить о гонораре, но никто из них, похоже, не собирался возвращаться к этой теме. Это то, что касается людей с деньгами. Только отсутствие денег делает его актуальным. Например, иметь соболиную шубу. Соболь, вероятно, не обращал на это внимания до того дня, когда его там не оказалось.

"Конечно. Буду рад помочь чем смогу, фрау Адлон. Если это то что ты хочешь."

Я не сводил глаз со своего работодателя, пока говорил это. Я не хотел, чтобы Гедда подумала, что мое восхищение гламурной компанией ее подруги может быть чем-то иным, кроме риторического. Не тогда, когда ее подруга была так прекрасна. Не тогда, когда мое собственное волнение от близости ее особы казалось мне столь очевидным. Я чувствовал себя дикобразом в комнате, полной игрушечных воздушных шаров.

Миссис Хараламбидес скрестила ноги, словно кто-то чиркнул спичкой. К черту гестапо, подумал я, это от меня, Гюнтера, ей нужна защита. Это я хочу раздеть ее догола и поставить перед собой, а затем подумать о каких-то дополнительных вещах, которые она может делать со своим сладким задом, кроме как просто сидеть на нем. Одна только мысль о том, чтобы остаться с ней наедине в машине, напомнила мне о начинающем духовнике в монастыре, населенном монахинями, бывшими хористками. Мысленно я хлопнул себя по губам пару раз, а затем еще раз, чтобы убедиться, что я действительно понял сообщение.

Эта женщина не для таких, как ты, Гюнтер, сказала я себе. Ты даже не будешь о ней мечтать. Она замужняя женщина и старейший друг вашего работодателя, и вы переспите с Германом Герингом, прежде чем тронуть ее пальцем.

Конечно, как напоминает нам Сэмюэл Джонсон, секс — это обычно то, что происходит, когда вы заняты ремонтом автобана с добрыми намерениями. Возможно, что-то теряется в переводе. Но это было достаточно верно в моем случае.


14

АВТОМОБИЛЕМ ГЕДДЫ АДЛОН был «Мерседес ССК» — тип автомобиля, на котором я никогда не думал, что когда-нибудь буду водить. K означало «короткий», но с его огромными крыльями и шестью внешними цилиндрами белый спортивный автомобиль выглядел таким же коротким, как подъемный мост замка, и с ним было так же трудно обращаться. Как и у любого другого автомобиля, у него было четыре колеса и руль, но на этом сходство заканчивалось. Запуск семилитрового двигателя с наддувом был для Манфреда фон Рихтгофена все равно что крутить винт, и только добавление спаренных 7,92-миллиметровых пулеметов могло сделать его еще громче. Автомобиль привлекал внимание, как прожектор в колонии одержимых сценой мотыльков. Несомненно, водить машину было волнующе — я снова восхищался способностями Хедды за рулем, не говоря уже о готовности ее мужа баловать свою младшую жену дорогими игрушками, — но для частного сыска от нее было меньше толку, чем для пантомимы. лошадь. По крайней мере, пантомимная лошадь обеспечила бы двоим своего рода анонимность. И я мог бы оценить интимную практичность замыкания тыла миссис Хараламбидес.

Мы использовали машину в течение дня, а затем вернули ее, а затем одолжили у герра Белерта более сдержанный W.

Широкие дороги Берлина были почти так же загружены, как и тротуары. Трамваи грохотали по центру, за их ровным, как часы, движением следили дорожные полицейские в белых рукавах, которые не давали автомобилям и такси подрезаться перед ними, как многие пузатые линейные судьи на столичном футбольном матче. Со свистками гаишников, автомобильными клаксонами и гудками автобусов дорожная система была почти такой же шумной, как футбольный матч, а по манере вождения берлинцев можно было подумать, что они думают, что у кого-то есть хорошие шансы на победу. В трамваях дела обстояли спокойнее: клерки в строгих костюмах стояли лицом к лицу с мужчинами в форме, как две делегации, подписывающие мирный договор на французском подъезде. Но несправедливости перемирия и Великой депрессии казались уже далеко позади. Знаменитый воздух города был насыщен запахом бензина и запахом цветов из корзин многих цветочниц, не говоря уже о растущей уверенности в себе. Немцы снова были хороши собой; по крайней мере те из нас, кто был настоящим, заметным немцем. Как орел на шлеме кайзера.

«Вы когда-нибудь думали о себе как об арийце?» — спросила меня миссис Хараламбидес. «Насколько больше немцы, чем евреи?»

Едва ли мне хотелось рассказывать ей о моем арийском переливании. Во-первых, я почти не знал ее; с другой стороны, мне казалось довольно постыдным говорить об этом тому, кто, насколько мне было известно, был стопроцентным евреем. Поэтому я пожал плечами и сказал: «Немец — это человек, который может испытывать огромную гордость за то, что он немец, даже в узких кожаных шортах. Другими словами, вся идея абсурдна. Это ответ на ваш вопрос?»

Она улыбнулась. — Хедда сказала, что тебе пришлось уйти из полиции, потому что ты известный социал-демократ.

«Не знаю насчет хорошо известных. Если бы я был хорошо известен, думаю, сейчас для меня все было бы иначе. В наши дни вы узнаете человека, который был видным социал-демократом, по стрелам на его пижаме».

— Скучаешь по полицейскому?

Я покачал головой.

— Но вы были полицейским более десяти лет. Ты всегда хотел быть полицейским?

"Может быть. Я не знаю. Когда я был маленьким мальчиком, я играл в полицейских и грабителей на лужайке возле нашего многоквартирного дома, и я не был уверен, кем мне нравится быть больше: полицейским или грабителем. Во всяком случае, я сказал отцу, что когда вырасту, то, вероятно, стану полицейским или грабителем, и он сказал: «Почему бы не быть, как большинство копов, и не делать и то, и другое?» Я усмехнулся. «Он был респектабельным человеком, но не очень любил полицию. Никто этого не сделал. Я бы не сказал, что мы жили в суровом районе, но когда я рос, мы все еще называли историю со счастливым концом алиби».

В течение НЕСКОЛЬКИХ ДНЕЙ мы рисовали карту улиц Берлина, я рассказывал ей анекдоты и развлекал ее, пока мы посещали городские спортзалы и спортивные клубы, и я показывал всем фотографию «Фрица» из полицейского досье, которое Рихард Бёмер ушел со мной. Правда, Фриц выглядел не лучшим образом из-за того, что был мертв, но, похоже, его никто не узнал. Может быть, они этого и не знали, но трудно сказать, учитывая их больший интерес к миссис Хараламбидес. Хорошо одетая красивая женщина, посещающая берлинский спортзал, не была чем-то необычным, но необычным. Я пытался сказать ей, что мог бы получить больше от мужчин в этих местах, если бы она осталась в машине, но она не согласилась. Миссис Хараламбидес была не из тех женщин, которым приказывали что-то делать.

«Если я сделаю то, что вы говорите, — сказала она, — как я получу свою историю?»

Я мог бы с ней согласиться, если бы не тот факт, что мы всегда натыкались на одну и ту же историю из трех слов: ЕВРЕЯМ ЗАПРЕЩЕНО. Мне было жаль, что миссис Хараламбидес видела подобное всякий раз, когда мы заходили в спортзал. Она этого не показывала, но я догадался, что это может ее расстроить.

Тренажерный зал был последним в моем списке. Оглядываясь назад, он должен был быть первым.

В самом сердце Западного Берлина, к югу от станции Зоологический сад, находится Мемориальная церковь кайзера Вильгельма. С его многочисленными шпилями разной высоты он больше похож на замок рыцаря-лебедя Лоэнгрина, чем на какое-либо место религиозного поклонения. Вокруг церкви были сгруппированы кинотеатры, танцевальные залы, кабаре, рестораны, шикарные магазины, а в западном конце Тауэнцинштрассе, зажатый между дешевым отелем и Kaufhaus des Westens, находился Т-тренажерный зал.

Я припарковал машину, вытащил миссис Хараламбидес и повернулся к витрине магазина «КаДеВе». — Это довольно хороший универмаг, — сказал я.

"Нет."

«О, это так. Ресторан тоже хорош.

«Я имею в виду, нет, я не пойду по магазинам, пока ты будешь в этом спортзале».

«Как насчет того, чтобы ты пошел в спортзал, а я пошел по магазинам? На этом галстуке, который я ношу, есть отметина.

— Тогда вы вряд ли будете выполнять свою работу. Ты мало что знаешь о женщинах, если думаешь, что я не пойду с тобой в спортзал».

«Кто сказал, что я что-то знаю о женщинах?» Я пожал плечами. «Единственное, что я знаю точно о женщинах, это то, что они ходят по улице, скрестив руки на груди. Мужчины так не делают. Нет, если только они не гомосексуалисты.

— Ты бы не стал делать свою работу, и я бы не стал тебе платить. Как насчет этого?"

— Я рад, что вы упомянули об этом, миссис Хараламбидес. Сколько ты мне платишь? На самом деле мы никогда не договаривались о гонораре».

«Скажи мне, что ты считаешь справедливым».

«Это сложно. У меня не было большой практики быть честным. Справедливое слово я использую для того, что на барометре или, возможно, для описания девушки, которая в беде.

«Почему бы вам не подумать обо мне так, а затем предложить цену».

— Потому что, если бы я когда-нибудь думал о тебе так, мне не пришлось бы вообще ничего с тебя брать. Я не помню, чтобы Лоэнгрин просил у Эльзы десять марок в день.

«Возможно, он должен был это сделать. Тогда он, возможно, не оставил бы ее.

"Истинный."

-- Ну, тогда десять марок в день плюс расходы.

Она улыбнулась, достаточно, чтобы дать мне понять, что ее дантист любит ее, а затем взяла меня за руку. Она могла бы взять другой, чтобы соответствовать, и я не возражал бы. Не то чтобы десять марок в день имели к этому какое-то отношение. Достаточно было просто быть достаточно близко, чтобы понюхать ее и сделать странный снимок ее подвязок, когда она вылезала из машины Белерта. Мы отвернулись от окна универмага и подошли к двери спортзала.

«Это место принадлежит бывшему боксеру по имени Грозный Турок. Люди называют его Турком для краткости и потому, что не хотят задеть его чувства. Он причиняет боль людям, которые ранят его чувства. Раньше я никогда особо не ходил в это место, потому что это был вид тренажерного зала, который был более популярен среди бизнесменов и актеров, чем среди берлинских рингов».

«Кольца? Кто они такие?"

«Ничего общего с Олимпиадой, это точно. Кольца — это то, что мы, берлинцы, называем преступными братствами, которые более или менее управляли этим городом во времена Веймарской республики. Было три основных кольца: Большое, Свободное и Свободный Альянс. Все они были официально зарегистрированы как благотворительные общества или спортивные клубы. Некоторые из них были зарегистрированы как спортзалы, и все платили им дань: швейцары, чистильщики сапог, проститутки, уборщики, продавцы газет, продавцы цветов, кого угодно. Все это подкреплено мышцами из тренажерного зала. Кольца все еще существуют, но теперь они сами должны платить новой банде в городе. Банда, у которой больше мускулов, чем у кого-либо. Нацисты».

Миссис Хараламбидес улыбнулась и крепче сжала мою руку, и я впервые осознал, что ее глаза были такими же голубыми, как ультрамариновая панель в иллюминированном манускрипте, и такими же красноречивыми. Я ей нравился. Это было очевидно.

— Как вам удалось избежать тюрьмы? она спросила.

— Не будучи честным, — сказал я и толкнул дверь спортзала.

Я еще ни разу не переступал порог боксерского зала, который не напоминал бы мне о Великой депрессии. В основном это был запах, и свежий слой рвотно-зеленой краски, и грязное открытое окно ничего не скрывали. Как и любой другой спортзал, в котором мы побывали на той неделе, Т-зал пах физическими трудностями, большими надеждами и слабыми разочарованиями, мочой, дешевым мылом и дезинфицирующим средством и, прежде всего, потом. Пот на веревках и бинтах; потеть на тяжелых сумках и на рукавицах фокуса; пот на полотенцах и на головных уборах. Пятно в форме долины на боксерском плакате предстоящего боя в пивоварне Бок тоже могло быть потом, но поднимающаяся влага выглядела лучше, чем любой из мускулистых проспектов, которые спарринговали или работали на скоростных грушах. На главном ринге человек с лицом, похожим на набивной мяч, отмывал кровь с брезентового пола. В маленьком кабинете, перед открытой дверью, неандерталец, который, возможно, был секундантом, показывал товарищу-троглодиту, как пользоваться синяком. Кровь и железо. Бисмарку понравилось бы это место.

Две новые вещи о спортзале с тех пор, как я в последний раз видел таблички на стене рядом с плакатом. Один гласил: ПОД НОВЫМ УПРАВЛЕНИЕМ; другой: НЕМЦЫ! ЗАЩИТИТЕ СЕБЯ. ЕВРЕИ НЕ ПРИВЕТСТВУЮТСЯ.

«Кажется, это охватывает почти все», — сказал я, глядя на вывески.

— Я думала, ты сказал, что это место принадлежит турку, — сказала она.

«Нет, он просто называл себя турком. Он немец».

— Поправка, — сказал мужчина, идущий ко мне. «Он еврей». Это был тот самый неандерталец, которого я видел раньше, — он был немного ниже, чем я предполагал, но широк, как ворота фермы. На нем была белая водолазка, белые спортивные штаны и белые кроссовки, но глаза у него были маленькие и черные, как два куска угля. Он был похож на белого медведя среднего размера.

«Полагаю, это объясняет знак», — сказал я никому в частности. И затем, обращаясь к никому в толстовке: «Эй, Примо, турок продал это место или кто-то просто украл его у него?»

— Я новый владелец, — сказал мужчина, втягивая живот в грудь и тыча в меня челюстью размером с сиденье унитаза.

— Что ж, думаю, ты ответил на мой вопрос, Примо.

— Я не расслышал твоего имени.

«Гюнтер, Бернхард Гюнтер. А это моя тетя Хильда.

— Вы друг Солли Майера?

"ВОЗ?"

— Думаю, ты ответил на мой вопрос. Солли Майер — настоящее имя турка.

— Я надеялся, что он поможет мне идентифицировать кого-то, вот и все. Кто-то, кто когда-то был бойцом, как турок. У меня есть фотография. Я вынул из папки фотографию Фрица и показал водолазке. — Может быть, ты сам взглянешь на это, Примо.

Чтобы отдать ему должное, он смотрел на фотографию так, как будто действительно пытался помочь.

«Я знаю, он выглядит не лучшим образом. Когда это было снято, он несколько дней плавал в канале».

— Вы полицейский?

"Частный."

Все еще глядя на картинку, он начал качать головой.

"Вы уверены? Мы думаем, что он мог быть еврейским боевиком».

Он немедленно вернул фотографию. — Плаваешь в канале, говоришь?

"Это верно. Лет около тридцати».

"Забудь это. Если твой поплавок был евреем, то я рад, что он умер. Эта табличка на стене не для галочки, знаешь ли, шпион.

"Нет? Это был бы странный знак, не для галочки, не так ли?

Я сунул фотографию обратно в папку и на всякий случай передал ее миссис Хараламбидес. Круглый ворот имел вид человека, который набирал обороты, чтобы кого-то ударить, и этим кем-то был я.

«Мы не любим евреев, и нам не нравятся люди, которые тратят чужое время на их поиски. И, кстати, мне тоже не нравится, что ты называешь меня Примо.

Я усмехнулся ему в ответ, а затем миссис Хараламбидес. — Готов заложить вам хорошие деньги, что президент АОС никогда не появлялся на этой свалке, — сказал я.

— Он еще один грязный еврей?

— Думаю, нам лучше уйти, — сказала миссис Хараламбидес.

— Возможно, ты прав, — сказал я. — Здесь действительно плохо пахнет.

В следующую секунду он замахнулся на меня правой, но я был готов к этому, и его покрытый шрамами кулак просвистел над кончиком моего уха, как неверный гитлеровский салют. Он должен был использовать джеб, сначала испытать меня им, прежде чем швырнуть в меня кухонную раковину. Теперь я знал о нем все, что только можно было знать — во всяком случае, как о бойце. Мужчина был создан для угла, а не для ринга. Когда я был уголовным комиссаром, у меня был сержант, весьма опытный боксер, и он научил меня одной или двум вещам. Достаточно, чтобы не попасть в беду. Половина победы в любом бою — это отсутствие ударов. Удар, который положил Августа Кричбаума на плиту, был удачным ударом; или неудачный, в зависимости от того, как вы на это посмотрели. По этой причине я надеялся, что смогу избежать удара этого человека сильнее, чем он, вероятно, должен был быть ударен. Он снова замахнулся и снова промахнулся. Пока у меня все было хорошо.

Тем временем миссис Хараламбидес сообразила сделать несколько шагов назад и смутиться. Во всяком случае, так мне казалось.

Его третий удар попал в цель, но ненадолго, как плоский камень, приземлившийся на поверхность озера. В то же время он прорычал что-то похожее на «любовник-еврей», и на мгновение я подумал, что, возможно, он действительно прав. Будь я проклят, если миссис Хараламбидес и вправду не очень привлекательна. И меня разозлило, что ей пришлось стать свидетельницей этого крупного плана оголтелого антисемитизма.

Я также чувствовал определенную обязанность перед небольшой толпой, которая прекратила свои занятия в спортзале, чтобы посмотреть, что будет дальше. Так что я нанес левый джеб в нос Примо. Это заставило его вздрогнуть, как будто он нашел скорпиона в кармане ночной рубашки. Второй деморализующий удар, а затем третий качнул головой на плечах, как у старого плюшевого мишки.

К этому моменту его лицо было в крови там, где был его нос, и, увидев, что мой клиент направляется к двери, я решил прокрутить титры и ударил его правой рукой слишком сильно. То есть слишком тяжело для моего кулака. Даже когда Примо падал, как телеграфный столб, я тряс руку. Он уже показал степень отека. Тем временем что-то ударилось о пол спортзала, как кокосовый орех, упавший с подъемника докера, — вероятно, его голова, — и драка, как бы то ни было, закончилась.

На мгновение я стоял над своей последней жертвой, как Колосс на Родосе, но с тем же успехом мог бы выглядеть как огромный швейцар в баре «Рио-Рита» дальше по улице. Раздался краткий ропот одобрения, но не моего триумфа, а хорошо выполненного хука, и, все еще сгибая руку, я в тревоге опустился на колени, чтобы посмотреть, какой ущерб я причинил. Передо мной появился еще один мужчина. Это был мужчина с лицом, похожим на медицинский мяч.

— С ним все в порядке? — спросил я, искренне обеспокоенный.

«С ним все будет в порядке», — был ответ. — Ты просто вбила в него рассудок, вот и все. Дайте ему пару минут, он нам всем расскажет, как вы его с везунчиком поймали.

Он взял меня за руку и посмотрел на нее.

«Конечно, вам понадобится немного льда на этой ручке, и я не ошибаюсь. Здесь. Пойдем со мной. Но сделай это быстро. Пока этот идиот не появился. Франкель здесь главный.

Я последовал за своим самаритянином на маленькую кухню, где он открыл холодильник, а затем протянул мне холщовый мешок, полный кубиков льда.

«Держи свою руку там, пока сможешь вынести», — приказал он.

"Спасибо." Я сунул руку в сумку.

Он покачал головой. — Вы говорили, что искали турка.

Я кивнул.

— У него нет никаких проблем, не так ли? В уголке его рта была десятипфенниговая лилипутская монета, которую он вынул и критически осмотрел.

«Не от меня. Я просто хотел, чтобы он посмотрел на фотографию и увидел, узнает ли он этого парня».

"Ага. Я видел кружку. Привычный. Но я не мог его исправить». Он стукнул себя по голове, словно пытаясь что-то вытолкнуть. «В последнее время я немного резок. Память вся в лаже. Солли твой человек на память. Раньше он знал каждого бойца, который когда-либо надевал пару немецких перчаток, и многих других. Было обидно, что здесь произошло. Когда нацисты объявили о своем новом законе, запрещающем евреям посещать все спортивные клубы, у Солли не было другого выбора, кроме как продать. И поскольку он должен был продать, он должен был взять то, что ему предложил этот ублюдок Франкель. Этого не хватило даже на то, чтобы покрыть то, что он был должен банку. В эти дни у него нет горшка, чтобы помочиться.

В конце концов я больше не мог терпеть холод и выдернул руку из пакета со льдом.

— Как рука? Он сунул сигару обратно в рот и огляделся.

— Все еще опухший, — сказал я. «С гордостью, наверное. Я ударил его сильнее, чем должен был. По крайней мере, так говорит эта рука.

"Ерунда. Ты почти не ударил его. Большой парень, как ты. Если бы ты врезался в него плечом, то мог бы сломать ему челюсть, может быть. Но расслабься, он это предвидел. Только никто не думал, что она будет так аккуратно упакована в подарочную упаковку. Настоящий сладкий удар, вот чем ты его сбил, мой друг. Вы должны принять это. Боевая игра, я имею в виду. Такой парень, как ты, мог бы добиться настоящего успеха. С правильным тренером, конечно. Я, возможно. Возможно, вы даже заработаете на этом немного денег».

"Спасибо, но нет. Зарабатывание денег может отнять от этого удовольствие. Я сугубо любитель, когда дело доходит до ударов людей, и я хочу, чтобы так и оставалось. Кроме того, пока вокруг нацисты, я всегда буду вторым.

— Правильно понял. Он ухмыльнулся. «Он не выглядит сломанным. Хотя пару дней может болеть. Он вернул мне мою руку.

— Где сейчас живет Солли?

Мужчина выглядел смущенным. «Раньше это было здесь. В паре комнат над спортзалом. Но когда он потерял это место, он потерял и свой дом. Последнее, что я слышал о турке, это то, что он жил в палатке в Грюнвальдском лесу вместе с некоторыми другими евреями, которые проиграли нацистам. Но это было шесть, может быть, девять месяцев назад, так что, возможно, его еще нет». Он пожал плечами. — Опять же, куда еще он может пойти? Не похоже, что в этой стране есть еврейское благотворительное агентство, не так ли? А в наши дни Армия Спасения почти так же плоха, как СА.

Я кивнул и вернул пакет со льдом. — Спасибо, мистер.

— Передай ему от меня привет, если увидишь. Меня зовут Букоу. Как город, но уродливее.


15

Я НАШЕЛ МИССИС. ЧАРАЛАМБИД СТОИТ перед KaDeWe, пристально глядя на новую газовую стиральную машину Bosch со встроенным отжимным роликом. Она была не из тех женщин, которых я когда-либо мог себе представить, пользующихся стиральной машиной. Она, наверное, подумала, что это фонограф. Он был очень похож на фонограф.

— Знаешь, когда рассудок бессилен, очень пригодится кулак, — сказал я.

Она на мгновение встретилась с отражением моих глаз в оконном стекле, а затем еще раз посмотрела на стиральную машину.

«Может быть, мы должны купить его, чтобы парень в спортзале мог вымыть рот», — слабо предложил я.

Ее рот оставался сжатым, как будто она пыталась не выплеснуть то, что на самом деле было у нее на уме. Я повернулся спиной к окну, закурил сигарету и уставился на Виттенбергплац.

«Раньше это было цивилизованное место, где люди всегда вели себя вежливо и вежливо. Ну, большую часть времени. Но именно такие люди, как он, заставляют меня помнить, что Берлин — это просто идея, которая пришла в голову полабскому славянину в болоте».

Я выхватил сигарету изо рта и уставился в голубое небо. Это был прекрасный день. «Трудно поверить в такой день. У Гёте была своя теория о том, почему небо голубое. Он не верил в идею Ньютона о том, что свет представляет собой смесь цветов. Гёте думал, что это как-то связано с взаимодействием белого света и его противоположности: тьмы». На мгновение я сильно запыхался. «Много темноты в Германии, а? Может быть, поэтому небо такое голубое. Может быть, поэтому они называют эту гитлеровскую погоду. Потому что в нем так много тьмы».

Я посмеялся над своей идеей. Но я болтал.

«Знаете, в это время года вам действительно стоит увидеть Грюнвальдский лес. Осенью там очень красиво. Я подумал, что мы могли бы съездить туда прямо сейчас. Кстати, я также думаю, что это было бы очень полезно для вашей статьи в газете. Судя по всему, турок там сейчас живет. В палатке. Как и многие другие евреи, кажется. Либо они просто закоренелые натуралисты, либо нацисты планируют построить еще одно гетто. Возможно оба. Скажу тебе что. Если вы готовы на некоторое время попробовать натурализм, то и я тоже».

— Вам обязательно над всем шутить, герр Гюнтер?

Я выбросил сигарету. — Только то, что на самом деле не очень смешно, миссис Хараламбидес. К сожалению, это почти все в наши дни. Видите ли, я беспокоюсь, что если я не буду шутить, то кто-нибудь примет меня за нациста. Я имею в виду, вы когда-нибудь слышали, как Гитлер шутит? Нет, я тоже. Может быть, он мне больше нравился бы, если бы он нравился.

Она продолжала смотреть на стиральную машину. Казалось, она еще не была готова улыбаться. Она сказала: «Ты его спровоцировал». Она покачала головой. — Я не люблю драться, герр Гюнтер. Я пацифист».

— Это Германия, миссис Хараламбидес. Борьба — наше любимое средство дипломатии, это всем известно. Но, как оказалось, я тоже пацифист. На самом деле, я пытался подставить другую щеку тому парню, как сказано в Библии, и, ну, вы видели, что произошло. Я сделал это дважды, прежде чем ему действительно удалось поднять на меня руку. После этого у меня не было выбора. Во всяком случае, по Библии. Отдавайте кесарю кесарево. Это другое дело. Так я и сделал. Я представил его. Бессознательный. Черт, никто не любит насилие меньше, чем я».

Она пыталась держать рот неподвижно, но теперь это не срабатывало.

— Кроме того, — добавил я, — вы не можете сказать мне, что сами не хотели его ударить.

Она смеялась. — Ну ладно, я сделал. Он был ублюдком, и я рад, что ты ударил его. Все в порядке? Но разве это не опасно? Я имею в виду, вы можете попасть в беду. Я бы не хотел, чтобы у тебя были неприятности.

— Мне определенно не нужна для этого ваша помощь, миссис Хараламбидес. Я вполне могу справиться с этим самостоятельно».

— Держу пари, ты сможешь.

Она как следует улыбнулась и взяла меня за раненую руку. Он был не то чтобы крошечным, но все же замороженным.

— Тебе холодно, — сказала она.

— Тебе следует увидеть другого парня.

— Я бы предпочел увидеть Грюнвальд.

— С удовольствием, миссис Хараламбидес.

Мы снова сели в машину и поехали на запад по Курфюрстендамм.

"Мистер. Хараламбидес… — сказал я через минуту или две.

«Американец греческого происхождения и известный писатель. Гораздо более известен, чем я. По крайней мере, в Америке. Здесь не так много. Он гораздо лучший писатель, чем я. По крайней мере, так он мне говорит».

"Расскажи мне о нем."

"Ник? Когда вы сказали, что он писатель, вы сказали все, что нужно о нем знать. Кроме, может быть, его политики. Он довольно активен в американских левых. Прямо сейчас он в Голливуде, пытается написать сценарий и ненавидит каждую минуту этого. Дело не в том, что он ненавидит кино или даже студии. Просто он ненавидит быть вдали от Нью-Йорка. Где мы и познакомились, около шести лет назад. С тех пор у нас было три хороших года и три плохих. Немного похоже на пророчество Иосифа фараону, за исключением того, что ни хорошее, ни плохое не являются последовательными. Сейчас мы переживаем один из плохих лет. Ник пьет, видите ли.

«У мужчины должно быть хобби. А мне нравятся наборы моделей поездов».

— Боюсь, это больше, чем хобби. Ник сделал целую карьеру на пьянстве. Он даже пишет об этом. Он пьет год, а потом бросает на год. Возможно, вы подумаете, что я преувеличиваю, но это не так. Он может бросить пить первого января и снова начать пить в канун Нового года. Каким-то образом у него хватило силы воли продержаться ровно триста шестьдесят пять дней, занимаясь тем или иным способом».

"Почему?"

«Чтобы доказать, что он может это сделать. Чтобы жизнь была интереснее. Быть кровожадным. Ник сложный человек. Ничто из того, что он делает, не имеет простого объяснения. И меньше всего простых вещей в жизни».

— Значит, теперь он пьет.

"Нет. Теперь он трезв. Вот что делает этот год плохим. Во-первых, я сам люблю выпить и ненавижу пить в одиночестве. А с другой стороны, Ник заноза в заднице, когда он трезв, и совершенно очарователен, когда пьян. Это одна из причин, по которой я приехал в Европу. Чтобы спокойно выпить. Сейчас я устал от него и от себя. Тебе когда-нибудь тошно от себя, Гюнтер?

«Только когда смотрю в зеркало. Чтобы быть полицейским, нужна хорошая память на лицо, прежде всего на собственное. Работа меняет вас так, как вы этого не ожидаете. Через какое-то время вы можете посмотреть в зеркало и увидеть человека, который ничем не отличается от любого из подонков, которых вы посадили в тюрьму. Но в последнее время меня тоже тошнит, когда я рассказываю кому-нибудь историю своей жизни».

В Халензее я повернул на юг, на Королевскую аллею, и указал в окно на север. — Прямо там строят Олимпийский стадион, — сказал я. «За городской железной дорогой в Пихельсберг. С этого момента в Берлине остались только леса, маленькие озера и элитные виллы. У твоих друзей, Адлонов, здесь раньше было поместье, но Хедде оно не понравилось, и они купили поместье недалеко от Потсдама, в деревне Недлиц. Они используют его как место на выходных для особых гостей, которые хотят сбежать от суровой жизни в Адлоне. Не говоря уже об их женах. Или их мужей.

«Я полагаю, что цена найма хорошего детектива в том, что он знает о вас все, что только можно», — сказала она.

«Поверь мне на слово. Цена намного ниже, чем эта».

Примерно в восьми километрах к юго-западу от станции Халензее я остановился перед красиво расположенным рестораном Hubertus.

— Почему мы останавливаемся?

«Ранний обед и немного информации. Когда я сказал, что турок живет в Грюнвальде, я не упомянул, что лес покрывает почти восемь тысяч акров. Если мы когда-нибудь собираемся его найти, нам придется немного познать местность.

Hubertus был чем-то вроде оперетты Легара: увитая плющом, уютная вилла с садом, где наследный принц и его молодая баронесса могли остановиться, чтобы быстро отведать телятины по пути в какой-нибудь величественный, но обремененный гибелью охотничий домик. Окруженные хором довольно сытых берлинцев, мы изо всех сил старались выглядеть как исполнитель главной роли и его дама и скрывать свое разочарование незнанием окрестностей нашим официантом.

После обеда мы поехали дальше на юг и запад и спросили в деревенской лавке на Рейтмейстер-Зее, затем на почте в Крумме-Ланке и, наконец, в гараже в Паулсборне, где служитель сказал нам, что слышал о каком-то люди, жившие в палатках на левом берегу Шлахтензее, в месте, до которого лучше всего было добраться по воде. Затем мы поехали в Белицхоф и наняли моторную лодку, чтобы продолжить поиски.

«У меня был прекрасный день», — сказала она, пока лодка мчалась по холодным берлинским голубым водам. — Даже если мы не найдем то, что ищем.

И тогда мы сделали.

Первыми мы увидели их дым, поднимающийся над густыми хвойными деревьями, как столп облаков. Это была небольшая деревня из армейских палаток, штук шесть или семь. Во время Великой депрессии недалеко от дома, в Тиргартене, был построен большой палаточный городок для бедных и безработных.

Я заглушил двигатель, и мы осторожно приблизились. Небольшая группа оборванных мужчин, некоторые из которых явно были евреями, вышла из своих укрытий. Они были с дубинками и рогатками. Если бы я был один, возможно, я встретил бы более враждебный прием, но, увидев миссис Хараламбидес, они немного расслабились. Вы не будете искать неприятностей, надев комплект жемчуга и соболиную шубу. Я привязал лодку и помог ей сойти на берег.

— Мы ищем Солли Майера, — сказала она, мило улыбаясь. "Ты его знаешь?"

Никто не говорил.

«Мое замужнее имя — Норин Хараламбидес, — сказала она. — Но моя девичья фамилия Эйснер. Я еврей. Я говорю вам это, чтобы вы были уверены, что мы здесь не для того, чтобы шпионить за вами или доносить на вас или на герра Майера. Я американский журналист, и я ищу некоторую информацию. Мы думаем, что Солли Майер сможет нам помочь. Поэтому, пожалуйста, не бойтесь. Мы не причиняем вам вреда.

— Мы вас не боимся, — сказал один из мужчин. Он был высоким и бородатым. Он был одет в длинное черное пальто и широкополую черную шляпу. Два длинных локона волос свисали по бокам его лба, словно водоросли. «Мы думали, что вы могли бы быть гитлеровской молодежью. Где-то здесь их отряд расположился лагерем, и они напали на нас. Ради забавы."

— Это ужасно, — сказала миссис Хараламбидес.

«В основном мы пытаемся не обращать на это внимания», — сказал еврей с ушами. «Есть предел тому, что закон позволяет нам делать для самообороны. Но в последнее время их нападения становятся все более жестокими».

«Мы просто хотим жить в мире», — сказал другой мужчина.

Я оглядел их лагерь. Несколько кроликов свисали с шеста рядом с парой удочек. На металлической решетке над огнем стоял дымящийся большой чайник. Веревка для белья была натянута между двумя ветхими палатками. С приближением зимы я не особо давал им шансы на выживание. Я чувствовал холод и голод, просто глядя на них.

— Я Солли Майер.

Он был высокого роста, с короткой шеей и, как и все остальные, сильно загорел от месяцев жизни на открытом воздухе. Но я должен был выбрать его немедленно. У большинства боксеров носы сломаны по горизонтали, но у турка носы были зашиты и по вертикали. Он был похож на маленькую розовую мягкую подушечку, лежащую посреди широкого пространства, называемого его лицом. Я мог представить, что такой нос делает много вещей. Таран римской триремы. Взлом двери замка. В поисках белого трюфеля. Но я не мог представить, чтобы кто-то дышал через него.

Миссис Хараламбидес рассказала ему о статье, которую собиралась написать, и о своей надежде на то, что американцы все же могут бойкотировать берлинскую Олимпиаду.

— Вы имеете в виду, что они еще не сделали этого? — сказал высокий мужчина с бородой. — Эмис действительно намеревается послать команду?

— Боюсь, что да, — сказала миссис Хараламбидес.

«Конечно, Рузвельт не может игнорировать то, что здесь происходит», — сказал высокий мужчина. «Он демократ. А как же все эти евреи в Нью-Йорке? Конечно, они не позволят ему игнорировать это».

«Я думаю, что это именно то, чем он хочет заниматься в данный момент», — сказала она. «Видите ли, среди его противников его администрация уже имеет репутацию слишком дружелюбной по отношению к американским евреям. Вероятно, он воображает, что политически для него лучше не иметь никакой позиции по вопросу о том, приедет ли сюда американская команда в тридцать шестом году. Моя газета хотела бы изменить эту позицию. И я бы тоже».

-- И вы думаете, -- сказал турок, -- что статья о каком-нибудь мертвом боксере-еврее может помочь?

"Да. Он думает, что может.

Я передал турку фотографию «Фрица». Он водрузил очки на то, что в шутку назвали переносицей, и, держа фотографию на расстоянии вытянутой руки, критически ее разглядывал.

— Сколько весил этот парень? он спросил меня.

— Когда его выловили из канала, около девяноста килограммов.

«Так что, возможно, он был на девять или десять килограммов легче, когда тренировался», — сказал турок. «Средний вес. Или, может быть, в полутяжелом весе». Он посмотрел еще раз, а затем ударил по картинке тыльной стороной ладони. "Я не знаю. Побывав на ринге какое-то время, многие из этих мопсов начинают выглядеть одинаково. С чего вы взяли, что он еврей? Мне он кажется гоем».

— Он был обрезан, — сказал я. — О, и кстати, он тоже был левшой.

"Я понимаю." Турок кивнул. «Ну, может быть, просто может быть, что это парень по имени Эрих Силиг. Несколько лет назад он был чемпионом в полутяжелом весе из Бромберга. Если это он, то это тот еврей, который побил таких хороших бойцов, как Рере де Вос, Уолтер Эггерт и Цыган Тролльман».

— Цыганский тролльман?

"Ага. Ты его знаешь?"

— Я слышал о нем, конечно, — сказал я. «Кто нет? Что случилось с тем парнем?

— Он швейцар в «Какаду», насколько я слышал.

— А Силиг? Какова его история?

— У нас здесь нет газет, друг. Все, что я знаю, уже несколько месяцев. Но я слышал, что какие-то головорезы из СА появились на его последнем бою. Защита титула против Хельмута Харткоппа в Гамбурге. На него надели пугалки. Потому что он был евреем. После этого он исчезает. Может быть, он уезжает из страны. Может быть, он останется и попадет в канал. Кто знает? Берлин далеко от Гамбурга. Но не так далеко, как Бромберг. Думаю, это в польском коридоре.

— Вы говорите, Эрих Силиг.

"Может быть. Мне никогда раньше не приходилось смотреть на трупы. Если это не было на ринге, конечно. Как ты вообще меня нашел?

«Товарищ по имени Бакоу из тренажерного зала. Он сказал поздороваться».

— Баки? Да, с ним все в порядке, Баки.

Я вынул бумажник и ткнул ему листком, но он не взял его, поэтому я отдал ему все свои сигареты, кроме одной, и миссис Хараламбидес сделала то же самое.

Мы собирались вернуться в лодку, когда что-то пролетело по воздуху и ударило человека в большой шляпе. Он упал на одно колено, прижав окровавленную руку к щеке.

— Опять эти маленькие ублюдки, — выплюнул турок.

Вдалеке, примерно в тридцати метрах, я увидел группу молодых людей в хаки, которые сейчас занимали поляну в лесу. Камень пролетел по воздуху, едва не задев миссис Хараламбидес.

«Йиддос», — скандировали они как бы нараспев. «Йидд-ос!»

— С меня этого достаточно, — сказал турок. — Я собираюсь разобраться с этими маленькими ублюдками.

"Нет я сказала. "Не. Вы только попадете в беду. Позвольте мне справиться с этим».

"Что ты можешь сделать?" — сказала миссис Хараламбидес.

"Посмотрим. Дай мне ключ от твоей комнаты.

«Ключ от моей комнаты? Зачем?"

"Просто сделай это."

Она открыла сумку из страусиной кожи и вручила ключ. Он был прикреплен к большому медному овальному брелоку. Я снял ключ с брелка и вернул его. Затем я повернулся и пошел в сторону нападавших.

— Будь осторожен, — сказала она.

Еще один камень пролетел над моей головой.

«Жид-ос! Жид-ос! Йидд-ос!

— Достаточно, — крикнул я им. «Следующий мальчик, который бросит камень, будет арестован».

Их было человек двадцать, в возрасте от десяти до шестнадцати. Все блондины, с молодыми, суровыми лицами и головами, полными чепухи, которую они слышали от нацистов, таких как Рихард Бёмер. Будущее Германии было в их руках. И так было несколько больших камней. Отойдя метров на десять, я блеснул брелоком на ладони, надеясь, что издалека он может сойти за диск с полицейским ордером. Я услышал, как один из них выдохнул: «Он полицейский», и улыбнулся, поняв, что мой трюк сработал. В конце концов, они были просто кучкой детей.

«Правильно, я полицейский», — сказал я, все еще держа диск. — Криминальный комиссар Адлон из Вестендского президиума. И вы все можете считать себя счастливыми, что ни один из других полицейских, на которых вы напали, не пострадал более серьезно».

"Офицеры полиции?"

«Но они выглядят как жиды. Во всяком случае, некоторые из них это делают».

«Какие менты ходят в костюмах жидов?»

— Тайные полицейские, вот кто, — сказал я и сильно шлепнул самого старшего на вид мальчика по его веснушчатой щеке. Он начал плакать. — Это офицеры гестапо, разыскивающие жестокого убийцу, убивающего мальчиков в этом лесу. Это верно. Такие мальчики, как ты. Он перерезает им глотки, а затем расчленяет их тела. Единственная причина, по которой об этом не написали в газетах, это то, что мы не хотим вызвать панику. А потом появляются вы, болваны, и чуть не проваливают всю операцию.

— Вы не можете винить нас, сэр, — сказал другой мальчик. «Они были похожи на жидов».

Я тоже шлепнул его. Я подумал, что лучше всего они составят точное представление о том, что такое гестапо на самом деле. В конце концов, тогда у Германии может быть какое-то будущее.

— Заткнись, — прорычал я. — И не говори, пока с тобой не разговаривают. Понял?"

Члены отряда Гитлерюгенд угрюмо кивнули.

Я схватил одного за шейный платок.

— Ты, что ты можешь сказать о себе?

"Простите, сэр."

"Извини? Вы могли бы выколоть глаз тому офицеру. Я очень хочу сказать вашим отцам, чтобы они со всех вас сняли кожу. Более того, я намерен вас всех арестовать и бросить в концлагерь. Как бы тебе это понравилось, а?»

"Пожалуйста, сэр. Мы не хотели никакого вреда».

Я отпустил мальчика. К настоящему времени все они выглядели раскаявшимися. Они меньше походили на Гитлерюгенд и больше на группу школьников. У меня они были там, где я хотел их сейчас. Возможно, я руководил отрядом в "Алексе". В конце концов, менты делают все те же глупости, что и школьники, кроме домашних заданий.

"Все в порядке. На этот раз мы больше не будем говорить об этом. И это касается и вас. Никому не говори об этом. Никто. Ты слышишь? Это тайная операция. И в следующий раз, когда вы почувствуете желание взять закон в свои руки, не делайте этого. Не всякий, кто выглядит как еврей, на самом деле еврей. Помните это. А теперь идите домой, пока я не передумала и не арестовала вас всех за нападение на полицейского. И помни, что я сказал. В этих лесах работает злобный убийца, так что вам лучше держаться подальше отсюда, пока вы не прочтете, что его поймали.

"Да сэр."

— Мы сделаем это, сэр.

Я вернулся к небольшой группе палаток на берегу озера. Свет начал меркнуть. Лягушки-быки открывали магазин. В воде прыгали рыбки. Один из евреев уже бросал удочку на растущую рябь. Человек в шляпе не сильно пострадал. Он курил одну из моих сигарет, чтобы успокоить нервы.

— Что ты сказал, чтобы избавиться от них? — спросил турок.

«Я сказал им всем, что вы — полицейские под прикрытием», — сказал я.

— И они тебе поверили? — спросила миссис Хараламбидес.

— Конечно, мне поверили.

"Но почему?" она сказала. — Это такая явная ложь.

«И когда это останавливало нацистов?» Я кивнул на лодку. — Садись, — сказал я ей. "Мы уходим."

Я вынул из-за уха последнюю сигарету и зажег ее от хвороста, который принес мне турок. — Думаю, они оставят тебя в покое, — сказал я ему. «Я не то чтобы вкладывал в них страх Божий. Просто страх перед гестапо. Но для них это, вероятно, значит больше».

Турок рассмеялся. — Спасибо, мистер, — сказал он и пожал мне руку.

Я развязал веревку и забрался в лодку рядом с миссис Хараламбидес. — Это единственное, чему я научился за последние несколько лет, — сказал я, заводя двигатель. «Лгать так, как будто ты это имеешь в виду. Пока вы можете сначала убедить себя в чем-то, каким бы возмутительным он ни был, невозможно сказать, что вам сойдет с рук в наши дни».

«А я думала, что нужно быть нацистом, чтобы быть таким циничным», — сказала она.

Я думаю, что она имела в виду это как шутку, но мне было неприятно слышать, как она это сказала. В то же время я, конечно, знал, что она права. Я был циником. В свою защиту я мог бы сказать ей, что я бывший полицейский, а быть копом — значит знать только одну правду, а именно то, что все, что тебе говорят, — ложь, но это тоже звучало бы нехорошо. Она была права, и не стоило отмахиваться от нее очередным циничным замечанием о том, что нацисты, вероятно, подсыпали в воду что-то вроде брома, что заставило всех нас, немцев, поверить в худшее обо всех. Я был циником. Кто не жил в Германии?

Не то чтобы я мог поверить во что-то плохое о Норин Хараламбидес. И я, конечно, не хотел, чтобы она думала обо мне что-то плохое. Собачьей намордника под рукой не было, поэтому я поджал одну губу под другую, чтобы некоторое время держать рот под контролем, а затем надавил на газ вперед. Одно дело кусать своих врагов. Другое дело, когда кажется, что ты можешь укусить своих друзей. Не говоря уже о женщине, в которую ты влюбляешься.


16

МЫ ВЕРНУЛИ ЛОДКУ и сели в машину. Мы ехали на восток, в Берлин, по улицам, полным молчаливых людей, которые, вероятно, не хотели иметь ничего общего друг с другом. Он никогда не был особенно дружелюбным городом. Берлинцы не славятся своим гостеприимством. Но теперь он был похож на город Амлен после отъезда детей. Конечно, у нас все еще были крысы.

Респектабельные мужчины в хорошо вычищенных фетровых шляпах и воротничках из-под торта спешили домой после очередного дня, проведенного в попытках прилично игнорировать хамов в униформе и с лицензиями, упорно ставивших свои грязные сапоги на лучшую в стране мебель. Кондукторы автобусов ненадежно наклонялись со своих платформ, чтобы избежать любой возможности разговора со своими пассажирами. В эти дни никто не хотел высказывать свое мнение. Они не добавили этого в Бедекера.

На стоянке такси на углу Лейбницштрассе таксисты натягивали свои клетчатые капюшоны — верный признак того, что погода становится прохладнее. Однако было еще недостаточно холодно, чтобы удержать троицу солдат СА, которые храбро продолжали свой бдительный бойкот принадлежащему евреям ювелирному магазину рядом с синагогой на Фазаненштрассе.

немцы! Защитите себя! Не покупайте у евреев! Покупайте только в немецких магазинах!

В своих коричневых кожаных сапогах, коричневых кожаных поперечных ремнях и коричневых кожаных лицах, освещенные зеленым неоном Курфюрстендамм, трое нацистов выглядели доисторическими, рептильными, опасными, как греются голодные крокодилы, сбежавшие из аквариума в Зоологический сад.

Я почувствовал себя смутно хладнокровным. Как будто мне нужно было выпить.

— Ты дуешься? она спросила.

— Дуться?

— Как в молчаливом протесте.

— Это единственный безопасный вид в наши дни. В любом случае, нет ничего, что нельзя было бы исправить выпивкой.

— Я бы и сам выпил.

— Только не в «Адлоне», а? Кто-нибудь попросит меня что-нибудь сделать, если мы пойдем туда». Когда мы приблизились к перекрестку с Иоахимсталер-штрассе, я показал. "Там. Бар «Какаду».

— Это одно из твоих постоянных мест, Гюнтер?

— Нет, но это чужое. Кто-то, с кем вам следует поговорить для вашей статьи».

"Ой? ВОЗ?"

«Цыганский тролльман».

«Правильно, я помню. Турок сказал, что он швейцар в "Какаду", не так ли? И это он сражался с Эрихом Силигом.

«Турк не был уверен на сто процентов, что Силиг — наш Фриц. Так что, возможно, Тролльман может это подтвердить. Когда вы проводите время на ринге с парнем, который пытается вас ударить, вы, вероятно, довольно хорошо узнаете его лицо».

— Он действительно цыган или просто цыган, как Солли Майер — турок?

«К несчастью для Тролльмана, он настоящий. Видите ли, нацисты не любят не только евреев. Это тоже цыгане. И анютины глазки. И Свидетели Иеговы. И коммунистов, конечно, нельзя забывать и о красных. Пока тяжелее всего пришлось красным. Я имею в виду, я еще не слышал ни о ком, кто был бы казнен за то, что он еврей».

Я подумал о том, чтобы повторить рассказ Отто Треттина о падающем топоре в Плетцензее, и отказался от этой идеи. Поскольку я уже собирался рассказать ей о Цыгане Тролльмане, я решил, что одна грустная история — это все, что она могла вынести в тот вечер. Историй, конечно, не было печальнее, чем история Цыгана Тролльмана.

Мы пришли раньше основной толпы в «Какаду», а это означало, что «Рукели», как звали Тролльмана работники клуба, еще не прибыла. Никто не причиняет неприятностей в семь часов вечера. Даже не я.

Некоторые части «Какаду» были оформлены так, чтобы выглядеть как бар во Французской Полинезии, но по большей части это были бархатные ковшеобразные кресла, флоковые обои и красные огни, как и в любом другом месте в Берлине. Говорят, что сине-золотой бар был самым длинным в городе, но, очевидно, только те, у кого не было измерительной ленты или кто думал, что до Типперэри далеко. Потолок выглядел так, будто его обледенели, как свадебный торт. Там было унылое кабаре, танцплощадка и небольшой оркестр, который умудрялся танцевать вокруг нацистского неодобрения декадентской музыки, играя джаз так, как будто его придумали не чернокожие, а церковный органист из Бранденбурга. Обнаженные танцующие девушки теперь строго запрещены во всех клубах, и уловка Какаду заключалась в том, чтобы на каждом столе сидел попугай. Это только напомнило всем о еще одном большом преимуществе танцовщиц: они не насрут на твою обеденную тарелку. Во всяком случае, если они не Анита Бербер.

Пока я пил шнапс, миссис Хараламбидес потягивала мартини, как гейша, пьющая чай, и с таким же незначительным эффектом, и у меня быстро сложилось впечатление, что это был не просто писательский талант, которым она делилась с мужем. Женщина управлялась со своим напитком так, как боги могли справиться со своей ежедневной дозой амброзии.

— Итак, расскажите мне о Цыгане Тролльмане, — сказала она, доставая свой репортерский блокнот и карандаш.

«В отличие от турка, который турок не больше меня, Тролльман — настоящий цыган. Синти. Это как подмножество Ромы, только не спрашивайте меня, как это сделать, потому что я не Бруно Малиновски. Когда мы еще были республикой, все газеты придавали Тролльману статус цыгана, а поскольку он был еще и хорош собой, не говоря уже о том, что он отличный боец, вскоре он стал великим. Промоутеры не могли насытиться ребенком». Я пожал плечами. — Я не думаю, что он старше двадцати семи даже сейчас. Так или иначе, к середине прошлого года он был готов к бою за титул чемпиона Германии в полутяжелом весе, и поскольку других очевидных кандидатов не было, он встретился с Адольфом Виттом за вакантный пояс здесь, в Берлине.

«Конечно, нацисты надеялись, что арийское превосходство возьмет верх и что Витт избьет своего расово неполноценного противника до полусмерти. Это была одна из причин, по которой они позволили ему драться. Не то, чтобы это помешало им попытаться исправить судей, конечно, только они не рассчитывали на толпу, которая была настолько впечатлена сердцем Тролльмана и полностью доминирующей демонстрацией, что возник бунт, когда судьи отдали бой Витту, а ведь власти обязаны были объявить Тролльмана победителем. Малыш плакал от радости. К сожалению, его счастье было недолгим.

«Шесть дней спустя Федерация бокса Германии лишила парня титула и лицензии на том основании, что его стиль бокса «бей-беги» и его «немужские» слезы сделали его непригодным для удержания пояса».

К этому моменту ее аккуратный стенографический почерк занял несколько страниц записной книжки. Она отпила свой напиток и покачала головой. — С него сняли, потому что он плакал?

— Становится хуже, — сказал я. «Это очень немецкая история. Как и следовало ожидать, ребенку угрожают смертью. Письма отравленным пером. Дерьмо в его почтовом ящике. Вы называете это. Его жена и дети запуганы. Становится так плохо, что он заставляет ее просить у него развода и менять имя, чтобы она и дети могли жить в мире. Потому что Тролльман еще не побежден. Он все еще думает, что сможет боксировать, чтобы избежать неприятностей. Неохотно немецкая федерация выдает ему лицензию на повторный бой при двух условиях: во-первых, он отказывается от стиля «бей-беги», который сделал его таким великим бойцом — я имею в виду, что он был быстр, никто не мог наложить на него перчатку. ему. И другим условием было то, что его первый бой будет против гораздо более тяжелого соперника, Густава Эдера».

«Они хотели увидеть ребенка униженным», — сказала она.

«Они хотели увидеть, как ребенка убьют, вот что», — сказал я. «Они встречаются в июле 1933 года на пивоварне Бок здесь, в Берлине. Чтобы отправить новые расовые ограничения, Тролльманн появляется на бой, похожий на карикатуру на арийца, с выбеленным мукой телом и выкрашенными в светлый цвет волосами».

"О Господи. Вы имеете в виду, как какой-нибудь бедный негр, пытающийся замаскироваться, чтобы избежать линчевания?

«В некотором роде, я полагаю. Так или иначе, битва состоялась, и Тролльманн, вынужденный отказаться от стиля, который сделал его чемпионом, стоит лицом к лицу с Эдером и обменивает удар более тяжелого человека на удар. Он терпит ужасные избиения, пока в пятом раунде не сдается и не проигрывает бой нокаутом. После чего он уже никогда не будет прежним бойцом. Последнее, что я слышал, что он ежемесячно дрался с более крупными и сильными парнями и подвергался регулярным побоям только для того, чтобы отплатить своей жене».

Она покачала головой. «Это современная греческая трагедия, — сказала она.

— Если ты имеешь в виду, что в ней не так много смеха, то ты прав. И, конечно же, боги заслуживают пинка под зад или того хуже за то, что позволили такому дерьму случиться с кем-то».

«Из того, что я видел до сих пор, в Германии их работа прекращена».

«Разве не в этом дело? Если их сейчас нет рядом с нами, то, может быть, их просто нет вообще».

— Я не верю в это, Берни, — сказала она. «Плохо для драматурга верить, что человек — это все, что есть. Никто не хочет идти в театр, чтобы услышать это. Особенно сейчас. Может быть, сейчас больше всего».

— Может, мне снова начать ходить в театр, — сказал я. «Кто знает, может, это восстановит мою веру в человеческую природу. Опять же, здесь идет Тролльман, так что мне лучше не питать надежды.

Даже когда я говорил, я знал, что если бы моя вера в человеческую природу пришла с букмекерским билетом, то просто увидев снова Тролльмана, я бы разорвал его на куски. Цыган Тролльман, когда-то столь же красивый, как и любой ведущий мужчина, теперь был карикатурой на мопса с поврежденным кольцом. Это было все равно, что хлопать глазами по мистеру Хайду сразу после визита домой доктора Джекила, настолько гротескно огрубели его черты от многочисленных побоев. Его нос, прежде маленький и воинственный, теперь был величиной и формой с мешок с песком на плохо построенном редуте, и это, казалось, сместило его темные глаза в разные стороны головы, как у чего-то бычьего. Его сильно увеличенные уши были совершенно лишены контуров и могли упасть ему на голову из-под нарезки бекона мясника. Его рот теперь казался невероятно широким, и когда он растянул покрытые шрамами губы в улыбке, обнажив несколько недостающих зубов, это было все равно, что поделиться шуткой с младшим братом Кинг-Конга. Хуже всего было его настроение, которое было солнечнее, чем картина на стене школьного детского сада, как будто ему было все равно на свете.

Тролльман подобрал стул, словно хлебную палочку, и снова опустил его спиной к нашему столу.

Мы представились. Миссис Хараламбидес одарила его улыбкой, которая могла бы осветить угольную шахту, а затем уставилась на него голубыми глазами, которым позавидовала бы персидская кошка. Тролльман продолжал кивать и ухмыляться, как будто мы были его самыми старыми и самыми близкими друзьями. Учитывая то, как мир относился к нему до сих пор, возможно, мы были такими.

— По правде говоря, я вас помню, герр Гюнтер. Ты полицейский. Конечно, теперь я вспомнил».

— Никогда не говори правду полицейскому, Рукели. Вот так тебя поймают. Это правда, я был полицейским. Только не больше. В эти дни я ползаю по коврам в отеле Адлон. Кажется, нацисты не любят полицейских с республиканской ориентацией не больше, чем цыганских бойцов».

— Эй, вы правильно поняли, герр Гюнтер. Конечно, теперь я тебя помню. Ты пришел посмотреть, как я сражаюсь. Ты был с другим копом. Полицейский, который умеет немного подраться, верно?

«Генрих Грунд».

«Конечно, я его помню. Он тренировался в том же спортзале, что и я. Верно."

«Мы пришли посмотреть, как вы сражаетесь с Полом Фогелем в «Спортпаласте», здесь, в Берлине».

«Фогель, да. Я выиграл тот бой по очкам. Он был непростым клиентом, Пол Фогель». Он посмотрел на миссис Хараламбидес и виновато пожал плечами. — Глядя на меня сейчас — в это трудно поверить, мэм, я знаю, — но в те дни я выигрывал много боев. Теперь они просто хотят использовать меня как боксерскую грушу. Знаешь, поставь меня перед кем-нибудь для стрельбы по мишеням. Я мог бы победить некоторых из этих парней, тоже. Только они не позволят мне бороться по-своему». Он поднял кулаки и принялся пригибаться и нырять на стул. "Ты знаешь?"

Она кивнула и положила руку поверх рукавицы его сварщика.

— Вы красивая леди, мэм. Разве она не хорошенькая, герр Гюнтер?

— Спасибо, Рукели.

— Это она, — сказал я.

«Раньше я знал много симпатичных дам из-за того, что я был красивым парнем для бойца. Не так ли, герр Гюнтер?

Я кивнул.

«Нет лучше».

«По причине того, что я плясала вокруг, чтобы никто из этих других парней не мог напасть на меня перчаткой. Видишь ли, бокс это больше, чем просто бить людей. Это еще и о том, чтобы не попасть под удар. Но эти нацисты не хотят, чтобы я это делал. Им не нравится мой стиль». Он вздохнул, и в уголке его бычьего глаза появилась слеза. «Думаю, теперь для меня как для профессионального бойца все кончено. Я не дрался с марта. Шесть поражений подряд, думаю, пришло время повесить перчатки».

— Почему вы не уезжаете из Германии? она спросила. — Если они не позволят тебе сражаться по-своему.

Тролльман покачал головой. «Как я мог уйти? Здесь живут мои дети. И моя бывшая жена. Я не мог оставить их позади. Кроме того, нужны деньги, чтобы обустроиться на новом месте. И я не могу зарабатывать, как раньше. Так что я работаю здесь. И продавать билеты на бой. Эй, не хочешь купить? У меня есть билеты на Эмиля Шольца против Адольфа Витта в Spichernsaele. Шестнадцатое ноября. Должен быть хороший бой».

Она купила четыре. После ее слов возле спортзала я не был уверен, что она действительно хочет увидеть бой, и я предположил, что это был ее способ любезно положить немного денег в карман Тролльмана.

— Вот, — сказала она, протягивая их мне. — Ты присмотришь за ними.

— Ты помнишь, как дрался с парнем по имени Силиг? — спросил я Тролльмана. — Эрих Силиг?

«Конечно, я помню Эриха. Я помню все свои бои. Это все бокс, который у меня есть сейчас. Мои воспоминания. Я дрался с Силигом в июне 1932 года. И проиграл. На очках, на пивоварне. Конечно, я помню Силиг. Как я мог забыть, да? Ему самому пришлось нелегко, Эриху. Прямо как я. На том основании, что он еврей. Нацисты отобрали у него титулы и лицензию. Последнее, что я слышал, что он дрался с Хельмутом Харткоппом в Гамбурге и выиграл по очкам. В феврале прошлого года».

"Что с ним произошло?" Она предложила ему сигарету, но он покачал головой.

"Я не знаю. Но он больше не воюет в Германии, это на сто процентов.

Я показал Тролльману фотографию Фрица и рассказал ему об обстоятельствах смерти этого человека. — Как вы думаете, может быть, это Эрих Силиг?

— Это не Силиг, — сказал Тролльман. «Силиг моложе меня. И моложе, чем этот парень был, точно. Кто тебе сказал, что это Силиг?

«Турок».

— Солли Мейер? Что объясняет его. Турок слеп на один глаз. Отслойка сетчатки. Вы даете ему шахматы, и он не может отличить черное от белого. Не поймите меня неправильно, турок нормальный парень. Но он больше не видит ничего хорошего.

Место уже заполнялось. Тролльман помахал девушке на противоположной стороне бара; почему-то у нее в волосах были кусочки серебряной бумаги. Разные люди махали Тролльману. Несмотря на все усилия нацистов по его дегуманизации, он оставался популярным человеком. Даже попугай на нашем столе, похоже, понравился Тролльману и позволил ему погладить свою серую пернатую грудку, не пытаясь оторвать кусочек от пальца.

Тролльман снова посмотрел на фотографию и кивнул.

"Я знаю этого парня. И это не Тролльман. Как ты вообще решил, что он боец?

Я рассказал ему о заживших переломах на костяшках мизинцев покойного и следе ожога на его груди, и он глубокомысленно кивнул.

— Вы умный человек, герр Гюнтер. И ты был прав. Этот парень - мопс. Имя Исаака Дойча. Еврейский боксер, конечно. Вы были правы в этом.

— Перестань, — сказала миссис Хараламбидес. — Ты заставишь его голову распухнуть. Но она писала сейчас. Карандаш двигался по странице ее блокнота с настойчивым шепотом.

Тролльман ухмыльнулся, но продолжал говорить. «Зак был в том же рабочем спортивном клубе, что и я. Спарта снова в Ганновере. Бедный старый Зак. Где-то дома я раздобыл фотографию всех бойцов Спарты. Во всяком случае, те, кто были соперниками. И Зак стоит прямо передо мной. Бедный парень. Он был хорошим парнем и довольно хорошим бойцом, с большим сердцем. Однако мы никогда не совпадали. Я бы не хотел драться с ним. Не от страха, понимаете, хотя он был довольно жестким. А потому, что он был очень хорошим парнем. Его дядя, Джоуи, тренировал его, и он выглядел перспективным кандидатом на Олимпиаду, пока его не выгнали из федерации и Спарты». Он вздохнул и снова покачал головой. — Значит, бедняга Зак мертв. Печально."

— Значит, он не был профессиональным бойцом? Я сказал.

"Какая разница?" — спросила миссис Хараламбидес.

Я застонал. Но терпеливо, как с маленькой девочкой, Тролльман объяснил ей. У него было хорошее, доброе отношение к нему. Если бы не воспоминания о том, как он дрался, мне было бы трудно поверить, что он когда-либо был профессиональным боксером.

«Зак, он хотел получить медаль до того, как стал профессионалом», — сказал он. — Мог бы и выиграть, если бы он не был евреем. Что делает это ироничным, я полагаю. Если «ироничный» означает то, что я думаю, это значит».

— Как вы думаете, что это значит? она спросила.

— Например, когда есть разница между тем, что должно произойти с мужчиной, и тем, что с ним происходит на самом деле.

— В данном случае это довольно хорошо покрывает, — согласилась она.

«Например, тот факт, что Зак Дойч не смог боксировать на Олимпийских играх за Германию, потому что он был евреем. Но в итоге он стал строителем в Пихельсберге, помогая строить новый стадион. Хотя он не должен был там работать. Видите ли, только немцам-арийцам разрешено работать на олимпийской стройке. Во всяком случае, это то, что я слышал. И это то, что я имел в виду, говоря об иронии, понимаете? Потому что на площадке в Пихельсберге работает много евреев. Я должен был работать там сам, прежде чем я получил эту работу. Видите ли, существует такое давление, чтобы закончить стадион вовремя, что они не могут позволить себе отказать ни одному трудоспособному мужчине. Будь он еврей или язычник. Вот что я слышал.

— Это начинает обретать какой-то смысл, — сказал я.

— У вас странное представление о здравом смысле, герр Гюнтер. Тролльман ухмыльнулся своей широкой зубастой улыбкой. «Я думаю, что это сумасшествие».

— Я тоже, — пробормотала миссис Хараламбидес.

— Я имел в виду, что начинаю понимать некоторые вещи, — сказал я. — Но ты тоже права, Рукели. Это безумие». Я закурил. «Во время войны я видел много глупостей. Мужчин убивают без уважительной причины. Пустая трата жизни. И совсем немного глупости после войны тоже. Но это дело с евреями и цыганами просто безумие. Как еще можно объяснить необъяснимое?»

«Я кое-что обдумал», — сказал Тролльманн. «Много мыслей. И из того, что я видел в боевой игре, я пришел к следующему выводу: иногда, если вы хотите выиграть соревнование любой ценой, полезно ненавидеть другого парня». Он пожал плечами. «Рома. Евреи. Гомо и коммуняки. Нацистам нужно кого-то ненавидеть, вот и все».

— Думаю, ты прав, — сказал я. — Но меня беспокоит, если будет еще одна война. Я беспокоюсь о том, что будет со всеми этими несчастными ублюдками, которых не любят нацисты».


17

Большую часть обратного пути к «Адлону» я думал о том, что мы узнали. Цыган Тролльман обещал прислать мне по почте фотографию клуба «Спарта», но я не сомневался, что он опознал мертвеца, плавающего в шлюзе Мюлендамм, или что он сообщил, что Исаак Дойч работал строителем на Олимпийском стадионе. Говори одно, делай другое, что было характерно для нацистов. И все же Пихельсберг находился далеко от Мюлендамма; противоположный конец города. И ничто из того, что я еще не узнал, не объясняло, как Дойч утонул в соленой воде.

— Ты слишком много говоришь, Гюнтер.

— Я тут подумал, миссис Хараламбидес. Что вы должны думать о нас? Кажется, мы единственные люди в мире, которые активно пытаются оправдать худшее впечатление о нас всех остальных».

«Пожалуйста, зовите меня Норин. Хараламбидес — такое длинное имя даже в Германии.

«Я не знаю, смогу ли я сделать это сейчас, когда вы мой работодатель. Десять марок в день требуют определенной профессиональной вежливости.

— Вы вряд ли сможете продолжать называть меня миссис Хараламбидес, если собираетесь меня поцеловать.

— Я собираюсь тебя поцеловать?

«Сегодня утром вы упомянули что-то об Исааке Ньютоне. Что, безусловно, побуждает меня думать, что это так.

"Ой? Как это?

«Ньютон вывел три закона для описания отношений между двумя телами. Я бы сказал, что он мог бы придумать и четвертый, если бы когда-нибудь встретил меня и тебя, Гюнтер. Ты собираешься поцеловать меня, хорошо. В этом нет абсолютно никаких сомнений».

— Ты имеешь в виду, что есть алгебра и тому подобное, чтобы доказать это?

«Страницы этого. Импульс, неуравновешенная сила, равная и противоположная реакция. Между нами, у нас почти достаточно уравнений, чтобы покрыть простыню.

— Тогда, думаю, нет смысла сопротивляться законам движения планет, Норин.

«Абсолютно никаких. На самом деле, было бы лучше, если бы ты поддался импульсу прямо сейчас, на случай, если ты выведешь из строя всю проклятую вселенную.

Я остановил машину, потянул на ручной тормоз и наклонился к ней. На мгновение она отвернулась.

— Герман-Геринг-штрассе, — сказала она. — А раньше это называлось как-то иначе?

«Будапештская улица».

"Так-то лучше. Я хочу вспомнить, где ты впервые поцеловал меня. Я не хочу, чтобы это воспоминание включало Германа Геринга».

Она повернулась ко мне с надеждой, и я крепко поцеловал ее. Ее дыхание было наполнено сигаретами, ледяным ликером, губной помадой и чем-то особенным из штанов. Она была вкуснее, чем слегка подсоленное масло на свежеиспеченном хлебе. Я чувствовал, как ее ресницы касаются моих щек, как крылья крошечных колибри, и через минуту или около того она начала дышать, как медиум, пытающийся войти в контакт с духовным миром. Может быть, она сделала это. И, стремясь завладеть всем ее телом, я просунул левую руку под ее шубу и позволил ей некоторое время скользить вверх и вниз по ее бедру и туловищу, как будто я пытался создать статическое электричество. Норин Хараламбидес была не единственной, кто знал физику. С глухим стуком ее сумочка соскользнула с колен и упала на пол машины. Я открыл глаза и оторвался от ее рта.

— Значит, гравитация все еще работает, — сказал я. «По тому, как чувствует себя моя голова, я начал задаваться вопросом. Думаю, Ньютон все-таки кое-что знал».

«Он не знал всего. Бьюсь об заклад, он не знал, как так целовать девушку.

— Это потому, что он никогда не встречал таких девушек, как ты, Норин. Если бы он знал, он мог бы сделать что-то полезное в своей жизни. Так."

Я снова поцеловал ее, только на этот раз я вложил в это всю свою спину, как будто действительно имел в виду то, что делал. И, может быть, я сделал. Много времени прошло с тех пор, как я так относился к женщине. Я выглянул в окно и, увидев название улицы, вспомнил о том, что сказал себе в первый раз, когда разговаривал с Норин в квартире Хедды Адлон в отеле: что Норин была старейшей подругой моего работодателя, и что я пересплю с Германом Герингом еще до того, как трону ее пальцем. Судя по тому, как шли дела, премьер-министра Пруссии ждал сюрприз размером с Германа.

Ее язык был теперь у меня во рту, рядом с моим сердцем и опасениями, которые я пытался проглотить. Я терял контроль, но в основном свою левую руку, которая теперь была под ее платьем и знакомилась с ее подвязкой и прохладным бедром, на которое она была натянута. Только когда рука скользнула в тайное пространство между ее бедрами, она остановила запястье, управлявшее ею. Я позволил ей убрать мою руку, а затем поднес пальцы ко рту и лизнул их.

«Эта рука. Иногда я не знаю, что в него входит».

— Ты мужчина, Гюнтер. Вот что в него входит». Она взяла мои пальцы и коснулась их своими губами. «Мне нравится, что ты меня целуешь. Ты хорошо целуешься. Если бы поцелуи были на Олимпийских играх, ты был бы претендентом на медаль. Но я не люблю торопиться. Мне нравится, когда меня некоторое время гуляют по рингу, прежде чем садиться верхом. И даже не думай использовать кнут, если хочешь остаться в седле. Я независимый человек, Гюнтер. Когда я бегу, это происходит потому, что мои глаза открыты и потому что я этого хочу. И я не буду носить шоры, если и когда мы доберемся до провода. Я могу вообще ничего не носить».

— Конечно, — сказал я. — Я никогда не представлял тебя иначе. Никаких поворотников. Нет даже ремешка для языка. Как ты относишься к тому, что я иногда даю тебе яблоко?

«Я люблю яблоки, — сказала она. — Только смотри, чтобы пальцы не укусили.

Я позволил ей сильно укусить меня. Было больно, но мне понравилось. Боль от нее была приятной, как что-то изначальное, что-то, что всегда должно было быть. Кроме того, мы оба знали, что, когда наша одежда будет лежать на полу рядом с нашими потными обнаженными телами, я отплачу ей тем же. Так всегда бывает между мужчиной и женщиной. Мужчина берет женщину. Берут женщину. Он не всегда отмечен должным вниманием к тому, что справедливо, порядочно и хорошо воспитано. Иногда человеческая природа может оставить вас немного пристыженным.

Я отвез нас обратно в отель и припарковал машину. Когда мы прошли через дверь и вошли в вестибюль, мы встретили Макса Релеса, который куда-то уходил. Его сопровождали Герхард Кремпель и Дора Бауэр, и все они были в вечерних костюмах. Сначала Релес заговорил с Норин и по-английски, что дало мне возможность кое-что сказать Доре.

— Добрый вечер, фройляйн Бауэр, — вежливо сказал я.

— Герр Гюнтер.

"Вы прекрасно выглядите."

"Спасибо." Она тепло улыбнулась. «И я действительно имею это в виду. Я очень благодарен вам за то, что вы помогли мне получить эту работу».

— Это было для меня удовольствием, фройляйн. Белерт сказал мне, что теперь вы работаете почти исключительно на герра Релеса.

«Макс держит меня очень занятым, да. Не думаю, что я когда-либо так много печатал. Даже когда я был на Одоле. Но сейчас мы идем в оперу.

"Чтобы увидеть, что?"

Она простодушно улыбнулась. — Я не имею ни малейшего представления. Я ничего не знаю об опере.

"И я нет."

«Я ожидаю, что буду ненавидеть это. Но Макс хочет, чтобы я кое-что продиктовала в перерыве.

— А как насчет вас, герр Кремпель? Что вы делаете в перерыве? Убить хорошую мелодию? При отсутствии чего-либо еще».

"Я тебя знаю?" — спросил он, почти не глядя на меня. Его шепчущий голос звучал так, словно его натерли наждачной бумагой, а затем замариновали в горящем керосине.

— Нет. Но я знаю тебя.

Кремпель был высоким, с торчащими плечами и мертвыми черными глазами. Густые желтые волосы росли на макушке, которая была размером с галапагосскую черепаху и, вероятно, примерно такой же быстрой. Его рот напоминал древний шрам на коленях футболиста. Пальцы, похожие на крюки на свалке, уже сжались в кулаки размером с шар для разрушения. Он выглядел настоящим головорезом бандитов, и если бы в немецком трудовом фронте была секция для служащих в области запугивания и принуждения, то Герхард Кремпель мог бы обоснованно ожидать избрания представителем рабочих.

— Вы, должно быть, меня с кем-то путаете, — сказал он, подавляя зевок.

"Виноват. Я полагаю, это вечерняя одежда. Я думал, ты хулиган из ЮАР.

Макс Релес, должно быть, уловил это, потому что хмуро посмотрел на меня, а потом на Норин.

— Эта посудомоечная машина доставляет тебе неприятности? — спросил он ее, говоря по-немецки теперь для меня.

— Нет, — сказала она. — Герр Гюнтер очень помог.

"Действительно?" Релес усмехнулся. «Должно быть, его день рождения или что-то в этом роде. Как насчет этого, Гюнтер? Ты сегодня принимал ванну?

Кремпель подумал, что это забавно.

«Скажите, вы уже нашли мою китайскую шкатулку? Или девушка, которая его украла?

— Дело в руках полиции, сэр. Я уверен, что они делают все возможное, чтобы довести дело до удовлетворительного завершения».

«Это очень обнадеживает. Скажи мне, Гюнтер, каким полицейским ты был до того, как начал подглядывать в замочные скважины отелей? Знаешь, держу пари, ты был одним из тех копов, которые носят этот дурацкий кожаный шлем с плоским верхом. Это потому, что у всех вас, копов-краутов, плоские головы, или потому, что некоторые из вас подрабатывают, разнося лотки с рыбой на рынке Фридрихсхайн?

— Думаю, и то, и другое, — сказал Кремпель.

«Знаете, в Штатах некоторые называют копов плоскостопием, потому что у многих из них плоскостопие, — сказал Релес. «Но я думаю, что мне нравятся «плоские головы» намного больше».

— Мы стремимся угодить, сэр, — терпеливо сказал я. «Дамы. Джентльмены. Повернувшись, чтобы уйти, я даже приподнял шляпу. Это выглядело более дипломатично, чем бить Макса Релеса по носу, и с гораздо меньшей вероятностью оставило меня без работы. — Приятного вам вечера, фройляйн Бауэр.

Я подошел к стойке регистрации, где Франц Йозеф, консьерж, разговаривал с Дайосом Белой, руководителем гостиничного оркестра. Я проверил свою ячейку. У меня было два сообщения. Одно было от Эмиля Линте, который сообщил мне, что его работа завершена. Другое сообщение было от Отто Треттина, в котором он просил меня срочно перезвонить ему. Я взял телефон и попросил оператора отеля соединить меня с Алексом, а затем с Отто, который часто работал допоздна, так как редко работал рано.

— Так что за история в Данциге? Я спросил.

— Неважно, что сейчас, — сказал он. «Помнишь того полицейского, которого убили? Август Кричбаум?

— Конечно, — сказал я, сжимая кулаки и спокойно кусая костяшки пальцев.

«Свидетель — бывший полицейский. Похоже, он считает, что убийца тоже бывший полицейский. Он просматривал полицейские файлы и составил себе краткий список подозреваемых.

"Я слышал это."

Отто на мгновение замолчал. — Ты в списке, Берни.

"Мне?" — сказал я так хладнокровно, как только мог. — Как ты это понимаешь?

— Может быть, ты это сделал.

«Может быть, я сделал. С другой стороны, возможно, это кадр. Потому что я был республиканцем».

— Возможно, — признал Отто. «Они подставили людей за меньшее».

«Какой длины список?»

— Я слышу всего десять человек.

"Я понимаю. Что ж, спасибо за подсказку, Отто.

— Я думал, ты захочешь знать.

Я закурил. — Бывает, я думаю, что у меня есть алиби на тот момент, когда это произошло. Но вряд ли я хочу его использовать. Видите ли, это парень из еврейского отдела гестапо. Тот, кто рассказал мне о моей бабушке. Если я упомяну его, они захотят узнать, что я делал в доме гестапо. И я мог бы уронить его туда.

Простая ложь часто экономит много времени, требующей правды. Едва ли мне хотелось сыпать песок в ванночку для глаз Отто, но, похоже, у меня не было особого выбора.

— Тогда вам повезло, что вы были со мной во время убийства Кричбаума, — сказал Отто. «Выпить пива в Zum. Помнить?"

— Конечно, я помню.

«Мы говорили о том, что ты помогаешь мне с главой в моей новой книге. Дело, над которым вы когда-то работали. Горман Душитель. Можно подумать, я все об этом знаю, сколько раз ты надоедал мне этой историей.

«Я запомню это. Спасибо, Отто.

Я вздохнул с облегчением. Имя и слово Треттина все еще кое-что значили в «Алексе». Во всяком случае, наполовину вздохнул.

«Кстати, — добавил он. — У вашей стенографистки-еврейки Ильзы Шрайбман была китайская лаковая шкатулка гостя. Она говорит, что сделала это импульсивно, потому что Релес вел себя как дерьмо и отказался платить то, что он должен за ее работу».

— Зная Релеса, я легко могу в это поверить. Я попытался собраться с дрожащими мыслями. — Но почему она не поговорила об этом с управляющим отеля? Почему она не сказала герру Белерту?

«Она сказала, что еврею не так-то просто жаловаться на что-то. Или о человеке с такими же связями, как у этого Макса Релеса. Она сказала Данцигскому КРИПО, что боится его».

— Так боялся, что она была готова украсть у него?

«Данциг далеко от Берлина, Берни. Кроме того, это было импульсивно, как я уже сказал. И пожалела об этом».

«Данцигское КРИПО относится к этому с необычайной осторожностью, Отто. Почему?"

«В качестве одолжения мне, а не еврейке. Многие из этих местных копов хотят приехать и заняться преступной деятельностью в большом городе, вы это знаете. Я кто-то для этих дебилов. Как бы то ни было, я вернул коробку. И, честно говоря, я не понимаю, из-за чего весь этот шум. Я видел более очевидный антиквариат в Woolworth's. Что ты хочешь, чтобы я с ним сделал?»

— Может быть, вы как-нибудь оставите его в отеле. Я бы предпочел не приходить к Алексу, если меня не попросят. В прошлый раз, когда я был там, твой старый приятель Либерман фон Зонненберг взял меня за услугу.

"Он сказал мне."

— Хотя, судя по всему, это мне, возможно, придется попросить его об услуге.

— Ты должен мне, а не ему, Берни.

«Я постараюсь запомнить это. Знаешь, Отто, в этой истории с Максом Релесом гораздо больше, чем какая-то стенографистка, пытающаяся расквитаться со своим боссом. Всего несколько недель назад эта китайская шкатулка была в музее здесь, в Берлине. Следующее, что у Релеса есть ящик, и он использует его, чтобы подкупить какую-то Ами из их Олимпийского комитета с полным ведомом Министерства внутренних дел.

«Пожалуйста, имейте в виду, что у меня чувствительные уши, Берни. Есть вещи, которые я хочу знать. Но есть столько же вещей, которые я не хочу знать».

Я положил трубку и посмотрел на Франца Иосифа. Его настоящее имя было Густав, но консьерж Адлона с его лысой головой и бараньими бакенбардами имел заметное сходство со старым австрийским императором Францем Иосифом, и так его прозвали почти все в отеле.

«Привет, Франц Иосиф. Вы купили герру Релесу билеты на сегодняшнюю оперу?

— Релес?

«Американец в номере 114».

"Да. Александр Кипнис поет Гурнеманца в «Парсифале» . Билеты было трудно достать даже мне. Кипнис еврей, видите ли. В наши дни нечасто можно услышать, как еврей поет Вагнера».

«Я полагаю, что у Кипниса сейчас один из наименее неприятных голосов, которые можно услышать по-немецки».

«Говорят, Гитлер не одобряет».

— Где эта опера?

«Немецкая опера. На Бисмаркштрассе.

«Можете ли вы вспомнить номера мест? Только мне нужно найти герра Релеса и передать ему сообщение.

«Занавес поднимется через час. У него ложа на большом ярусе, слева от сцены».

— Ты говоришь, что это большое дело, Франц.

"Это. Это та же шкатулка, с которой Гитлер идет в оперу».

— Но не сегодня.

"Очевидно."

Я вернулся в вестибюль. Белерт разговаривал с двумя мужчинами. Я никогда раньше их не видел, но знал, что это копы. Во-первых, это была манера Белерта опознавать их: он выглядел так, будто разговаривал с двумя самыми интересными людьми в мире; а потом было их: они выглядели равнодушными почти ко всему, что он говорил, кроме части обо мне. И я знал это, потому что Белерт указал мне путь. Еще одна причина, по которой я знал, что они полицейские, — их толстые пальто, тяжелые ботинки и запах их тела. Зимой берлинские полицейские всегда одевались и пахли так, как будто они в окопах. Поддерживаемые вращающимися глазами Белерта, они подошли ко мне, сверкая дисками с ордерами и оценивая меня прищуренными глазами, словно надеясь, что я доживу до их дня и сбегу; таким образом они могли немного повеселиться, пытаясь застрелить меня. Я вряд ли мог винить их. Многие берлинские преступления раскрываются таким образом.

— Бернхард Гюнтер?

"Да."

— Инспекторы Раст и Брандт, с «Алекса».

«Конечно, я помню. Вы двое были детективами Либерманом фон Зонненбергом, которым было поручено расследовать смерть герра Рубуша в 210 году, не так ли? Скажите, а от чего он вообще умер? Я так и не узнал.

— Аневризма головного мозга, — сказал один.

— Аневризма, да? Никогда не могу сказать с такими вещами, не так ли? В одну минуту ты прыгаешь, как блоха, а в следующую лежишь на полу траншеи и смотришь в небо».

«Мы хотели бы задать вам несколько вопросов в «Алексе».

"Конечно."

Я последовал за ними на улицу, на холодный ночной воздух.

— Это то, о чем идет речь?

— Узнаешь, когда мы доберемся до «Алекса», — сказал Раст.

БИСМАРКШТРАССЕ ВСЕ ЕЩЕ НАЗЫВАЛАСЬ БИСМАРКШТРАССА и тянулась от западной оконечности Тиргартена до восточной окраины Грюнвальда. Немецкий оперный театр, ранее называвшийся Муниципальным оперным театром, находился примерно на полпути по улице, с северной стороны, и был сравнительно недавно спроектирован и построен. Не то чтобы я когда-либо действительно замечал это раньше. В конце рабочего дня мне нужно что-то менее фальшивое, чем вид множества очень толстых людей, притворяющихся героями и героинями. Мое представление о музыкальном вечере — Kempinski Waterland Chorus: ревю пышногрудых девушек в коротких юбках, играющих на укулеле и поющих пошлые песни о баварских пастухах.

Едва ли я был в настроении для чего-либо, что воспринималось бы так же серьезно, как опера на немецком языке, после пары неудобных часов, проведенных в «Алексе» в ожидании вопросов об убитом мной копе, а затем в поисках Отто Треттин… он был в Зуме, и пусть он подтвердит мою историю. Когда, наконец, меня отпустили, я подумал, что на этом все закончилось. Но я почему-то подозревал, что это не так, в результате чего почти не хотелось праздновать. В общем, это был немалый опыт, который часто оказывается уроком, который ты получаешь от жизни, когда меньше всего в этом нуждаешься.

Несмотря на это, мне все равно было интересно посмотреть, с кем Макс Релес может делить коробку. А придя в оперу к антракту, я купил стоячий пропуск, который открывал мне прекрасный вид на сцену и, что еще важнее, на обитателей обычной ложи Гитлера на большом ярусе. Прежде чем погас свет, я даже смог одолжить пару биноклей у женщины, сидевшей рядом со мной, чтобы рассмотреть их поближе.

— Его сегодня нет дома, — сказала женщина, наблюдая за тем, куда было направлено мое внимание.

"ВОЗ?"

"Лидер."

Это было очевидно. Но было ясно, что в ложе были и другие гости Макса Релеса, высокопоставленные деятели нацистской партии. Одним из них был мужчина лет сорока с серебристыми волосами и густыми темными бровями. Он был одет в коричневую тунику в стиле милитари с несколькими украшениями, включая Железный крест и нацистскую повязку на руке, белую рубашку, черный галстук, коричневые бриджи и кожаные ботфорты.

Я вернул бинокль. — Я полагаю, вы не знаете, кто лидер партии?

Женщина посмотрела сквозь очки и кивнула. — Это фон Чаммер и Остен.

— Спортивный лидер Рейха?

"Да."

— А генерал, стоящий за ним?

«Фон Рейхенау». Она ответила, не колеблясь ни минуты. «Лысый — Вальтер Фанк из министерства пропаганды».

— Я впечатлен, — сказал я с искренним восхищением.

Женщина улыбнулась. Она носила очки. Не красавица, но выглядела умной и привлекательной. «Моя работа — знать, кто эти люди, — объяснила она. «Я фоторедактор в Berlin Illustrated News ». Все еще разглядывая коробку, она покачала головой. — Но я не узнаю высокого. Тот, у которого лицо похоже на тупой инструмент. Или, если уж на то пошло, довольно привлекательная девушка, которая, кажется, с ним. Вроде бы и хозяин и хозяйка, но либо она для него слишком молода, либо он слишком стар для нее. Я не совсем уверен, что это такое».

— Он американец, — сказал я. «Его зовут Макс Релес. А девушка его стенографистка.

"Ты так думаешь?"

Я взял бинокль и снова посмотрел. Я не видел никаких признаков того, что Дора Бауэр была для Релеса чем-то большим, чем секретаршей. В руке она держала блокнот и, казалось, что-то записывала. С другой стороны, она выглядела чрезвычайно привлекательно и вряд ли походила на стенографистку. Ожерелье, которое она носила, сверкало, как огромная электрическая люстра над нашими головами. Пока я смотрел, она отложила блокнот и, взяв бутылку шампанского, налила всем бокалы. Появилась другая женщина. Фон Чаммер и Остен опустошил свой стакан и протянул его, чтобы налить еще. Релес закурил большую сигару. Генерал рассмеялся над собственной шуткой, а затем искоса посмотрел на декольте второй женщины. Это стоило стоимости набора оперных очков само по себе.

— Похоже, это настоящая вечеринка, — сказал я.

«Могло бы быть, если бы это не был Парсифаль ».

Я посмотрел на нее пустым взглядом.

« Парсифаль держится пять часов». Дама в очках посмотрела на часы. — А впереди еще три часа пути.

— Спасибо за подсказку, — сказал я и ушел.

Я вернулся в «Адлон», взял ключ на столе и поднялся по лестнице в номер 114. В комнатах сильно пахло сигарами и одеколоном. Шкафы были полны сшитых на заказ костюмов, а ящики — аккуратно сложенными рубашками. Даже его обувь была сделана вручную компанией в Лондоне. Просто взглянув на его гардероб, я почувствовал, что работаю не на том месте. Опять же, мне не нужно было смотреть на пару туфель, принадлежащих Максу Релесу, чтобы это понять. Чем бы американец ни зарабатывал на жизнь, это явно приносило ему очень хорошие деньги. Как я себе все и представлял. У него был такой вид. Набор золотых часов и колец на прикроватной тумбочке только подчеркивал впечатление человека, почти безразличного к своей личной безопасности или к высокой стоимости номера Адлона на Маттерхорне.

У «Торпедо» на столе у окна была крышка, но алфавитная папка-аккордеон на полу под ней говорила мне, что она нашла много применения. Дело было заполнено корреспонденцией со строительными компаниями, газовыми компаниями, лесопромышленными компаниями, резиновыми компаниями, сантехниками, электриками, инженерами, плотниками и от них со всей Германии: от Бремена до Вюрцбурга. Некоторые письма были, конечно, на английском, а некоторые из них были адресованы компании «Эйвери Брандейдж» в Чикаго, что, казалось, должно было что-то значить для меня, но не имело значения.

Я порылся в корзине для бумаг и разгладил несколько копий, чтобы прочитать, прежде чем сложить их и положить в карман. Я сказал себе, что Макс Релес вряд ли пропустит какую-нибудь корреспонденцию из своей корзины для бумаг, хотя, по правде говоря, меня мало заботило, что на первый взгляд Релес помогает заключать олимпийские контракты. В Германии, управляемой кучей злобных убийц и мошенников, я не видел смысла в попытках убедить Отто Треттина, который, по понятным причинам, сопротивлялся этому, взяться за дело, в котором, вероятно, участвовали высокопоставленные нацистские чиновники. Я искал что-то более криминальное. Я понятия не имел, во что это может вылиться. И все же я подумал, что смогу узнать это, если когда-нибудь увижу.

Конечно, мною двигало не что иное, как собственная неприязнь и недоверие к этому человеку. Эти чувства всегда сослужили мне хорошую службу в прошлом. В «Алексе» мы всегда говорили, что работа обычного копа — подозревать человека, которого все остальные считают виновным, а работа детектива — подозревать человека, которого все остальные считают невиновным.

Что-то привлекло мое внимание. Мысль о том, что у Макса Релеса в номере отеля «Адлон» есть отвертка с трещоткой, казалась немного неуместной. Он лежал на подоконнике в ванной. Я уже собирался заключить, что его мог оставить ремонтник, когда заметил, что на ручке было написано: Yankee No. 15 North Bros. Mfg. Co. Phil. Пенна. США . Релес, должно быть, привез отвертку из Америки. Но почему? Соседство четырех головок винтов в облицованной мрамором панели, скрывающей бачок унитаза, казалось, требовало расследования, и открутить их было гораздо легче, чем, возможно, следовало бы.

Сняв панель, я заглянул в пространство под бачком и увидел холщовый мешок. Я подобрал его. Сумка была тяжелой. Я вынул его из полости, положил на сиденье унитаза и расшнуровал шейку.

В то время как владение огнестрельным оружием, особенно пистолетами, было ограничено в Германии, людям, имевшим законные основания владеть им, было разрешено это делать, и за плату в три марки лицензию на оружие можно было легко получить у любого магистрата. Винтовка, револьвер, даже автоматический пистолет могли вполне законно принадлежать почти любому. Но я не думал, что где-нибудь в стране найдется судья, который подписал бы разрешение на пистолет-пулемет Томпсона с барабанным магазином. В сумке также было несколько сотен патронов, два полуавтоматических пистолета «Кольт» с прорезиненной рукояткой и складной складной нож. Внутри сумки был еще один кожаный мешочек меньшего размера, в котором было пять толстых пачек тысячедолларовых банкнот с портретом президента Кливленда и несколько более тонких пачек немецких марок. Еще был кожаный бумажник, в котором лежало около сотни швейцарских золотых франков и несколько десятков ингаляторов с бензедрином, все еще лежавших в коробках Smith Kline & French.

Все это, особенно пишущая машинка «Чикаго», выглядело prima facie доказательством того, что Макс Релес был каким-то гангстером.

Я сложил все обратно в холщовый мешок, вернул его в тайник под бачком, а затем заменил черепичную панель. Когда все стало точно так, как я его нашел, я выскользнул из номера и пошел обратно по коридору, остановившись у подножия лестницы и задаваясь вопросом, осмелюсь ли я подняться на 201 и использовать ключ доступа, чтобы войти в номер Норин. . На мгновение я позволил своему воображению забросить меня на заднее сиденье быстрой машины и мчаться по автостраде AVUS до самого Потсдама. Затем я пристально смотрел на ключ почти десять секунд, прежде чем опустить его в карман пиджака и направить свое либидо вниз.

Держись, Гюнтер, сказал я себе. Вы слышали, что сказала дама. Она не любит спешки.

Но за столом меня ждало другое сообщение. Оно было от Норин, и ему больше пары часов. Я вернулся наверх и приложил ухо к ее двери. Ввиду того, что было в записке, я мог законно использовать ключ доступа и войти. Но немецкие хорошие манеры взяли верх надо мной, и я постучал.

Прошла очень долгая минута, прежде чем она открыла дверь.

"Ой. Это ты." Она казалась почти разочарованной.

— Ты ждал кого-то другого?

На Норин был коричневый шифоновый пеньюар и подходящая к нему ночная рубашка. От нее пахло жимолостью, и в ее голубых глазах было еще достаточно сна, чтобы убедить меня, что она, возможно, захочет снова лечь в постель, только на этот раз со мной. Может быть. Она втолкнула меня внутрь и закрыла дверь.

— Я имел в виду, что оставил тебе эту записку пару часов назад. Я думал, ты сразу придешь. Должно быть, я заснул».

«Я вышел ненадолго. Остыть."

"Куда ты ушел?"

« Парсифаль . Опера."

— Вы все сюрпризы, вы это знаете? Я никогда не считал тебя меломаном.

"Я не. Я задержался на пять минут, а потом почувствовал непреодолимое желание прийти сюда и поискать тебя».

"Хм. Так что же это делает меня? Цветочная дева? Рабыня Клингзора — как ее зовут? Тот, что в «Парсифале »?

«Понятия не имею». Я пожал плечами. — Как я уже сказал, я задержался всего на пять минут.

Норин обняла меня за шею. — Надеюсь, ты принес с собой святое копье Парсифаля, Гюнтер, потому что у меня его здесь нет. Она подтолкнула меня через комнату к кровати. — По крайней мере, пока нет.

— Думаешь, мне стоит остаться с тобой сегодня вечером?

— По моему скромному мнению, да. Она сбросила пеньюар и позволила ему упасть на толстый ковер с шелестом шифона.

Я сказал: «Ты никогда в жизни не придерживался смиренного мнения», — и поцеловал ее. На этот раз она позволила моим рукам скользить по контурам ее тела, словно они принадлежали нетерпеливому массажисту. В основном они оставались на ее заднице, мои пальцы собирали шифон, пока я не смог втянуть ее в свой пах. Моя правая рука, казалось, чудесным образом выздоравливала.

— Значит, это правда, — сказала она. “Обслуживание номеров Adlon – лучшее в Европе.”

«Ключ к управлению хорошим отелем, — сказал я, обхватив одну из ее грудей ладонью, — это избавление от скуки. Почти все наши проблемы вызваны невинным любопытством наших гостей».

«Не думаю, что меня в этом обвиняли, — сказала она. «Невинность. Не так давно». Она покачала головой. — Я не невинный тип, Гюнтер.

Я ухмыльнулся.

— Думаю, ты мне не веришь, — сказала она, протягивая прядь волос через рот. — Потому что я все еще ношу одежду.

Она подтолкнула меня, чтобы я села на край кровати, а затем отступила назад, чтобы устроить представление, сняв ночную рубашку. Обнаженная, она стоила отдельной комнаты в Помпеях, а что касается представлений, то Парсифаль был побит несколькими непристойными действиями. Глядя на Норин, вы задаетесь вопросом, почему кто-то удосужился нарисовать что-то еще, кроме обнаженного женского тела. Кубы могли бы сделать это для Брака, но мне нравились кривые, а кубы Норин были достаточно хороши, чтобы удовлетворить Аполлония Пергского и, возможно, Кеплера. Она прижала мою голову к своему животу и, дергая меня за волосы, как за шерсть любимой собаки, дразнила меня отсутствием всего того, что делало меня мужчиной.

— Почему ты не прикасаешься ко мне? сказала она мягко. «Я хочу, чтобы ты прикоснулся ко мне. Прямо сейчас."

Она подошла, села на мои аугментированные колени и терпеливо позволяла моему дерзкому любопытству глазами, закрытыми ни для чего другого, кроме собственного удовольствия. Раздув ноздри, она глубоко дышала, как йог, концентрирующий дыхание.

— Так что же передумало? — спросил я, наклоняясь, чтобы поцеловать ее твердеющий сосок. — Насчет сегодняшнего вечера?

— Кто сказал, что я передумал? она сказала. «Может быть, я планировал это все время. Как будто это сцена из пьесы, которую я написал». Она скинула с меня пиджак и начала развязывать галстук. «Это как раз то, что я хочу, чтобы ваш персонаж делал. Возможно, у вас очень мало выбора в этом вопросе. Ты действительно считаешь, что у тебя есть выбор, Гюнтер?

"Нет." Я укусил ее сосок. "Не сейчас. Но раньше у меня сложилось впечатление, что ты ведешь себя немного недотрогой.

«Меня трудно достать. Только не тебе. Ты первый за долгое время».

— Я мог бы сказать то же самое.

"Вы могли бы. Но это было бы ложью. Ты один из главных героев моей пьесы, помнишь? Я знаю о тебе все, Гюнтер. Она начала расстегивать мою рубашку.

«Макс Релес — еще один персонаж? Вы знаете его, не так ли?

— Нам обязательно говорить о нем сейчас?

"Это может подождать."

"Хороший. Потому что я не могу ждать. Я никогда не могла, с тех пор, как была маленькой девочкой. Спроси меня о нем позже, когда ожидание закончится.


18

ПОТОЛКИ В НОМЕРАХ «Адлона» находились на правильном расстоянии от пола. Когда лежишь на кровати и выпускаешь столб сигаретного дыма прямо вверх, хрустальная люстра похожа на далекую и ледяную горную вершину, окруженную горностаевым воротником облаков. Раньше я никогда не обращал на потолки особого внимания. Предыдущие эротические встречи с Фридой Бамбергер были тайными, поспешными, одним глазом смотрели на часы, а другим на дверную ручку, и, конечно же, я никогда не чувствовал себя достаточно расслабленным, чтобы потом заснуть. Но теперь, когда я смотрел на высокие высоты этой комнаты, я обнаружил, что моя душа карабкается вверх по шелковистым стенам, чтобы сесть на рельсы для картин, подобно какой-то невидимой горгулье, а затем смотреть вниз с судебным очарованием на обнаженные последствия того, что произошло. ушел раньше.

Наши голые конечности все еще переплетались, Норин и Гюнтер лежали бок о бок, потные, как Эрос и Психея, упавшие с какого-то другого, более небесного потолка, хотя трудно было представить что-то более небесное, чем то, что только что произошло. Я чувствовал себя Святым Петром, опустевшим во владение шикарной новой базиликой.

— Держу пари, ты никогда даже не был в одной из этих кроватей, — сказала Норин, вынимая сигарету из моих пальцев и выкуривая ее преувеличенными жестами пьяницы или кого-то на сцене. — А ты?

— Нет, — солгал я. «Это странно».

Она вряд ли хотела слышать о моих личных свиданиях с Фридой. Определенно не так много, как я хотел бы услышать о Максе Релесе.

— Похоже, ты ему не очень нравишься, — сказала она, когда я снова упомянул его имя.

"Почему это? В конце концов, я проделала отличную работу, скрывая свою неприязнь к нему. Нет, правда, я презираю этого человека, но он постоялец этого отеля, что обязывает меня не сбивать его с шести лестничных пролетов, а потом вышвырнуть за дверь. Это то, что я хотел бы сделать. И я бы тоже так делал, если бы у меня была другая работа».

— Будь осторожен, Берни. Он опасный человек.

— Это я уже знаю. Вопрос в том, откуда ты это знаешь?»

«Мы познакомились на пароходе « Манхэттен », — сказала она. «В пути из Нью-Йорка в Гамбург. Нас представили за капитанским столом, и иногда мы встречались, чтобы поиграть в джин-рамми». Она пожала плечами. «Он не был хорошим игроком. Так или иначе, это было долгое плавание, и незамужней женщине приходится рассчитывать, что она станет центром внимания одиноких кавалеров. Может быть, даже несколько замужних. Кроме Макса Релеса, был еще один мужчина. Канадский юрист по имени Джон Мартин. Я выпил с ним, и у него сложилось неверное представление обо мне. Дело в том, что он начал верить, что у нас с ним, ну, говоря его словами, что у нас с ним происходит что-то особенное. Ну, мы этого не сделали. Нет, на самом деле мы этого не сделали. Но он не мог этого принять и стал чем-то вроде неприятности. Он сказал мне, что любит меня и хочет жениться на мне, и мне это не понравилось. Я пытался избегать его, только на лодке это не так просто.

«Однажды ночью у побережья Ирландии я упомянул об этом Максу Релесу за игрой в джин-рамми. Он не говорил очень много. И вполне возможно, что я совершенно ошибаюсь в этом, но уже на следующий день этот человек Мартин был объявлен пропавшим без вести, и предполагалось, что он, должно быть, упал за борт. Я думаю, они провели обыск, но это было для вида, так как он никак не мог выжить после нескольких часов в море.

— Так или иначе, вскоре после этого у меня сложилось впечатление, что Релес как-то связан с исчезновением бедняги. Это было что-то, что он сказал. Я не могу вспомнить точные слова, которые он использовал, но я помню, что он улыбался, когда говорил это». Норин покачала головой. — Вы, должно быть, думаете, что я сумасшедший. Я имею в виду, что это все совершенно косвенно. Это главная причина, по которой я никогда никому об этом не говорил».

— Вовсе нет, — сказал я. «Нет ничего плохого в косвенных доказательствах. В подходящих обстоятельствах, т. Что он сказал?"

«Он сказал что-то вроде: «Похоже, что ваша маленькая раздражающая проблема решена, миссис Хараламбидес». А потом он спросил меня, не я ли столкнул его с лодки. Что, по-видимому, показалось ему забавным. Я сказал ему, что не считаю это забавным, и спросил, не думает ли он, что мистер Мартин все еще жив. На что он затем ответил: «Я очень надеюсь, что нет». Ну, после этого я держался от него подальше».

— Что именно вы знаете о Максе Релесе?

"Не очень много. Только то, что он сказал мне за картами. Он сказал, что он бизнесмен в том смысле, в каком поступают мужчины, когда хотят создать впечатление, что то, что они делают, не очень интересно. Он, конечно, отлично говорит по-немецки. А я думаю какой-то венгерский. Он сказал мне, что направляется в Цюрих, так что я вряд ли ожидал увидеть его снова. И уж точно не здесь. Я снова увидел его впервые около недели назад. В библиотеке. Я выпил с ним, просто из вежливости. По-видимому, он был здесь некоторое время.

— Что у него есть.

— Ты мне веришь, не так ли?

Она сказала это так, что я подумал, что она, возможно, говорит неправду. Опять же, я просто так устроен. Некоторым нравится верить в горшочек с золотом на конце радуги. Я из тех, кто думает, что за горшочком с золотом наблюдают четверо копов на машине.

— Ты же не думаешь, что я это придумал?

— Вовсе нет, — сказал я, хотя и удивлялся, почему какой-то мужчина убивает другого ради женщины, которая была не более чем партнершей по карточной игре. — Из того, что вы мне рассказали, я думаю, вы пришли к очень разумному выводу.

— Ты думаешь, мне следовало сообщить об этом капитану корабля, не так ли? Или полицию, когда мы доберемся до Гамбурга.

— Не имея реальных доказательств, подтверждающих вашу историю, Релес только стал бы отрицать ее и выставил бы вас дураком. Кроме того, вряд ли это помогло бы утонувшему человеку.

«Все равно я как-то чувствую себя ответственным за то, что произошло». Она перекатилась через кровать, потянулась к пепельнице на тумбочке и затушила сигарету. Я покатился за ней и догнал только через час или два. Это была большая кровать. Я начал целовать ее сзади, потом поясницу, потом плечи. Я уже собирался вонзить клыки ей в шею, когда заметил книгу рядом с пепельницей. Это была книга, написанная Гитлером.

Она увидела, что я это заметила, и сказала: «Я читаю».

"Почему?"

«Это важная книга. Но чтение его не делает меня нацистом, так же как чтение Маркса не делает меня коммунистом. Хотя, как это бывает, я считаю себя коммунистом. Вас это удивляет?

— Что ты думаешь, что ты коммунист? Нет, не особо. Лучшие люди в наши дни. Джордж Бернард Шоу. Даже Троцкий, я слышал. Мне нравится считать себя социал-демократом, но поскольку демократии в этой стране больше нет, это было бы наивно».

«Я рад, что вы демократ. Что это все еще важно для тебя. Дело в том, что я бы не переспал с тобой, если бы ты был нацистом, Гюнтер.

«Как и многие люди, они могли бы нравиться мне немного больше, если бы я руководил ими, а не Гитлер».

«Я пытаюсь взять у него интервью. Это одна из причин, по которой я читаю книгу Гитлера. Не то чтобы я думал, что он согласится встретиться со мной. Скорее всего, мне придется обойтись встречей с министром спорта. Я встречаюсь с ним завтра днем.

— Ты ведь не упомянешь нашего друга Зака Дойча, правда, Норин? Или я, если уж на то пошло.

— Нет, конечно, не буду. Скажи мне что-нибудь. Как вы думаете, его убили?

"Может быть. Возможно, нет. У нас будет намного лучшее представление после того, как мы поговорим со Стефаном Блицем. Это тот геолог, о котором я тебе говорил. Я надеюсь, что он сможет пролить свет на то, как человек может утонуть в соленой воде в центре Берлина. Видите ли, одно дело, когда это происходит у берегов Ирландии, в Атлантическом океане. Другое дело, когда это происходит в местном канале».

ДО ВЕСНЫ 1934 ГОДА Штефан Блиц был преподавателем геологии в Университете Фредерика Вильгельма в Берлине. Я знал его, потому что иногда он помогал КРИПО идентифицировать глину, найденную на ботинках подозреваемых в убийстве или их жертв. Он жил в Целендорфе, на юго-западе Берлина, в современном жилом комплексе под названием «Хижина дяди Тома», названном в честь местной таверны и магазина в метро, которые сами были названы в честь книги Гарриет Бичер-Стоу. Норин была заинтригована.

«Не могу поверить, что они так его назвали, — сказала она. «В Штатах люди никогда не осмелились бы дать ему такое имя, если бы считали, что дома подходят только для негров».

Я припарковал машину перед четырехэтажным многоквартирным домом размером с городской квартал. Гладкий современный фасад был слегка изогнут и усеян разнокалиберными утопленными окнами, ни одно из которых не находилось на одном уровне. Это было похоже на лицо, выздоравливающее от дозы оспы. В Берлине были сотни, а может быть, и тысячи таких домов, построенных веймарской постройкой, и они были так же примечательны, как пачки персила. И все же, хотя они презирали модернизм, у нацистов было больше общего с его преимущественно еврейскими архитекторами, чем они могли подумать. И нацизм, и модернизм были продуктами бесчеловечности, и когда я смотрел на одно из этих аккуратных, стандартизированных серых бетонных зданий, мне было нетрудно представить себе аккуратный, стандартизированный отряд серых штурмовиков, живущих в одном, как столько крыс в коробка.

Однако внутри все было иначе — по крайней мере, не в квартире Стефана Блица. В отличие от тщательно спланированного модернизма экстерьера, его мебель была из старого красного дерева, изодранная обивка, облупившиеся вильгельмовские украшения, столовые клеенки и Эйфелева башня из книг, а все полки отданы под обломки камня.

Сам Блиц был так же оборван, как и его обивка, и, как любой другой еврей, которому был запрещен способ зарабатывать на жизнь, был тощ, как макет на чердаке художника, и почти не жил. Гостеприимный, добрый и щедрый человек, он обладал чертами характера, которые делали его полной противоположностью жадному еврею-призраку, которого так часто карикатурно изображали в нацистской прессе. Тем не менее именно так он и выглядел: развратник в похлебке из Дамаска. Он предложил нам чай, кофе, кока-колу, алкоголь, что-нибудь поесть, кресло поудобнее, шоколадки и последние сигареты, прежде чем, наконец, отказавшись от всего, мы смогли подойти к делу нашего визита.

«Возможно ли, что человек мог утонуть в морской воде в центре Берлина?» Я спросил.

— Я полагаю, вы не принимаете во внимание возможность плавательного бассейна, иначе вас бы здесь не было. Бани Адмиральского сада на Александерплац — это соляные ванны. Я сам плавал там до того, как они запретили евреям туда ходить».

— Жертва — еврейка, — сказал я. «Итак, по этой причине, да, вы правы, я думаю, что отбросил эту возможность».

«Почему, если вы не возражаете, мой вопрос, нееврей утруждает себя расследованием смерти еврея в новой Германии?»

«Это моя идея», — сказала Норин и рассказала Блитцу об Олимпиаде и неудавшемся бойкоте США, о газете, которая, как она надеялась, исправит это, и о том, что она сама еврейка.

«Я полагаю, что это было бы чем-то, если бы американский бойкот увенчался успехом», — признал Блиц. «Хотя у меня есть сомнения. Нацистов будет не так-то просто вытеснить, с бойкотом или без него. Теперь, когда у них есть власть, они намерены держаться за нее. Рейхстаг утонет до того, как пройдут новые выборы, и, поверьте мне, я знаю, о чем говорю. Он был построен на столбах из-за всех болотистых мест, которые существуют между ним и Старым музеем».

Норин улыбнулась своей неоновой улыбкой. Ее гламур, казалось, согревал квартиру, как будто кто-то разжег огонь в пустой решетке. Она закурила от маленького золотого портсигара, который подтолкнула к нему. Он взял один и сунул его за ухо, как карандаш.

«Может ли человек утонуть в берлинской морской воде, — спрашивает он, — сказал Блиц. — Двести шестьдесят миллионов лет назад вся эта местность была древним морем — Цехштейнским морем. Сам Берлин был основан на ряде островов, появившихся в речной долине во время последнего ледникового периода. Субстраты в основном песчаные. И соль. Много соли из Цехштейнского моря. Соль образовала несколько островов на поверхности земли и немало глубоководных очагов подземных вод по всему городу и его окрестностям».

— Камеры с морской водой? — спросила Норин.

«Да, да. На мой взгляд, в Берлине есть места, где мужчинам не следует копать. Такую камеру можно легко разрушить, что может привести к катастрофическим последствиям.

«Может ли такое место включать Пихельсберг?»

«Это могло произойти практически в любом месте Берлина, — сказал Блиц. «Для того, кто спешит, кто не провел должных геологических изысканий — бурение скважин и тому подобное, — это будет не просто старая ложь, которую новая Германия заставила его проглотить, а большое количество соленой воды, также." Он осторожно улыбнулся, как человек, играющий в карты, в правилах которого он все еще не был уверен.

— Включая Пихельсберг? Я настаивал.

Блиц пожал плечами. «Пихельсберг? Что это за интерес к Пихельсбергу? Я геолог, а не градостроитель, герр Гюнтер.

— Да ладно, Стефан, ты же знаешь, почему я спрашиваю.

— Да, и мне это не нравится. У меня хватает проблем и без добавления Пихельсберга. Куда именно вы собираетесь с этим? Вы упомянули утонувшего человека. Вы сказали, еврей. И газетная статья. Простите меня, но мне кажется, что одного мертвого еврея вполне достаточно».

«Доктор. Блиц, — сказала Норин, — обещаю тебе. Ничто из того, что вы скажете, не будет приписано вам. Я не буду вас цитировать. Я не буду упоминать Хижину дяди Тома или даже то, что я разговаривал с геологом.

Блиц вынул сигарету из-за уха и стал изучать ее, как ядро белой скалы. Когда он зажег ее, его удовлетворение было видно и слышно. «Американские сигареты. Я так привыкла к дешевым табакам, что забыла, какой вкус может быть у табака». Он задумчиво кивнул. «Возможно, мне следует попытаться поехать в Америку. Я чертовски уверен, что смысл жизни в Германии не включает в себя свободу и стремление к счастью. Во всяком случае, если ты еврей.

Норин высыпала содержимое чемоданчика на стол. «Пожалуйста, — сказала она, — сохраните их. У меня есть еще в отеле.

— Если ты уверен, — сказал он.

Она кивнула и придвинула соболиную шубу ближе к груди.

— Хорошая инженерная компания, — осторожно сказал он. «Сначала он будет бурить, а не копать. Вы понимаете? Ледниковый период оставил после себя настоящую смесь субстратов, что делало строительство здесь очень непредсказуемым. Особенно в таких местах, как Пихельсберг. Это ответ на ваш вопрос?»

«Неужели люди, строящие Олимпийский стадион, этого не знают?» она спросила.

Блиц пожал плечами. «Кто упомянул Олимпиаду? Я ничего не знаю об Олимпийских играх и говорю вам, что не хочу знать. Нам говорят, что это не для евреев, и лично я этому очень рад». В его квартире было прохладно, но он вытер пот со лба рваным носовым платком. — Послушайте, если не возражаете, думаю, я сказал достаточно.

— Еще один вопрос, — сказал я, — и тогда мы уйдем.

Блиц на мгновение уставился в потолок, как бы призывая своего создателя дать ему терпения. Его рука дрожала, когда он снова засунул сигарету между потрескавшимися губами.

«Есть ли золото в недрах Берлина?»

«Золото, да, золото. Но только следовые количества. Поверь мне, Берни, ты не разбогатеешь на поисках золота в Берлине. Он усмехнулся. «По крайней мере, если вы не возьмете его у тех, у кого он уже есть. Это тебе еврей говорит, так что можешь отнести это в банк. Даже нацисты не настолько глупы, чтобы искать золото в Берлине».

Мы не оставались намного дольше. Мы оба знали, что расстроили Блитца. И ввиду того, что он сказал, я не винил его за осмотрительность и нервозность. Нацистам вряд ли понравились бы его слова о стройплощадке в Пихельсберге. Уезжая, мы не предложили ему денег. Он бы не взял. Но когда он повернулся спиной, чтобы вывести нас из квартиры, Норин подсунула лист под кофейник.

Вернувшись в машину, Норин громко вздохнула и покачала головой. «Этот город начинает меня угнетать, — сказала она. — Скажи мне, что ты не привыкнешь к этому.

"Не я. Я только что свыкся с мыслью, что мы проиграли войну. Все говорят, что в этом виноваты евреи, а я всегда думал, что виноват флот. Это они втянули нас в это, и их мятеж вынудил нас уйти. Если бы не они, мы могли бы продолжать сражаться за почетный мир.

— Ты говоришь так, будто сожалеешь об этом.

«Только то, что не те люди подписали перемирие. Армия должна была сделать это, а не политики, которые, скорее, позволили армии сорваться с крючка, и поэтому мы находимся в том положении, в котором мы находимся. Вы понимаете?

"Не совсем."

"Нет? Ну, это половина проблемы. Никто не делает. Меньше всего мы, немцы. По утрам я просыпаюсь и думаю, что, должно быть, представил себе последние два года. Последние двадцать четыре часа больше всего. Что такая женщина, как ты, находит в таком мужчине, как я?

Она взяла мою левую руку и сжала ее. «Такой, как ты. Вы издаете такой звук, как будто их больше одного. Нет. Я знаю. Я посмотрел. И во всевозможных местах. Включая кровать, в которой мы спали. Прошлой ночью мне было интересно, как я буду чувствовать себя утром. Ну, теперь я знаю.

"Как вы себя чувствуете?"

"Испуганный."

"Которого?"

«Как я себя чувствую, конечно. Как будто ты водишь машину».

«Я вожу машину». Я покрутил руль для эффекта.

«Дома меня никто никогда никуда не возит. Я люблю водить сам. Я предпочитаю решать, когда начать и когда остановиться. Но с тобой я действительно не против. Я был бы не против, если бы вы решили отвезти нас в Китай и обратно.

"Китай? Мне будет достаточно, если вы ненадолго задержитесь в Берлине.

— Так что меня останавливает?

«Возможно, Ник Хараламбидес. И ваша газетная статья. А может и это. Что, по моему честному мнению, Исаак Дойч вовсе не был убит. Что его смерть была несчастным случаем. Его никто не топил. Он утонул. Без чьей-либо помощи. Прямо здесь, в центре Берлина. Я знаю, это была бы не такая хорошая история, если бы его не убили. Но что я могу сделать?"

"Проклятие."

"Точно."

На мгновение я вспомнил о Ричарде Бёмере и его разочаровании, узнав, что Исаак Дойч был евреем. А вот и Норин Хараламбидес, разочарованная, узнав, что беднягу не убили. Это адский мир.

"Вы уверены?"

«Вот что, я думаю, произошло. После того, как его карьера боксера была объявлена нацистами вне закона, Исаак Дойч и его дядя устроились работать на олимпийскую строительную площадку. Несмотря на официальную политику найма только арийских рабочих. Учитывая, как много нужно сделать до начала Олимпиады, в 1936 году кто-то решил, что лучше срезать несколько углов. И не только с расовым происхождением рабочей силы. С безопасностью тоже, я подозреваю. Исаак Дойч, вероятно, участвовал в каких-то подземных раскопках, когда разрушил одну из тех водяных камер, о которых нам рассказывал Блиц. С ним произошел несчастный случай, и он утонул в морской воде, только никто не знал, что это была морская вода. Кто-то решил, что будет лучше, если его тело найдут утонувшим далеко от Пихельсберга. На всякий случай какой-нибудь пронырливый полицейский начал задавать вопросы о нелегальных рабочих-евреях. Вот так тело и оказалось в пресноводном канале на другом конце Берлина».

Норин пошарила в пустом портсигаре в поисках сигареты. — Черт, — снова сказала она.

Я дал ей свой. — Как бы мне не хотелось это признавать, Норин, это маленькое расследование окончено. Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, чем раскручивать это и продолжать возить вас по Берлину. Но я думаю, что честность лучше всего. Тем более, что я немного отвык в этой области, то от того, то от другого.

Она закурила сигарету и посмотрела в окно, когда мы въехали в Штеглиц.

— Подъезжай, — резко сказала она.

"Что?"

— Подтянись, я сказал.

Я остановил машину недалеко от ратуши, на углу Шлоссштрассе, и начал извиняться, полагая, что она обиделась на мои слова. Еще до того, как я заглушил двигатель, она вышла из машины и быстро пошла обратно по улице. Я последовал за.

— Эй, извини, — сказал я. «Но есть еще история, которую вы можете написать здесь. Может быть, если бы вы нашли дядю Исаака Дойча Джоуи — парня, который был его тренером, — тогда, возможно, он заговорил бы. Вы могли бы получить его историю. Это был бы хороший ракурс. Как евреям запрещено участвовать в Олимпийских играх, но как тот, кто устроился на нелегальную работу на строительстве стадиона, оказывается мертвым. Это могла бы быть отличная история».

Норин не выглядела так, будто слушала. И я был более чем в ужасе, увидев, что она направляется к большой группе СА и СС, стоящей вокруг мужчины и женщины, одетых в штатское. Женщина была блондинкой лет двадцати; мужчина был старше и евреем. Я знал, что он еврей, потому что, как и у нее, у него на шее висела табличка. Плакат мужчины гласил: «Я грязный еврей, который водит немецких девушек в свою комнату». Плакат девушки гласил: «Я иду к этой грязной свинье, чтобы переспать с евреем!» Прежде чем я успел что-либо сделать, чтобы ее остановить, Норин выбросила сигарету, достала из вместительной кожаной сумочки «Бэби Брауни» и, глядя в маленький видоискатель, сфотографировала мрачную пару и ухмыляющихся нацистов.

Я догнал ее и попытался взять за руку. Она сердито отдернула его.

— Это не лучшая идея, — сказал я.

"Ерунда. Они бы не вешали эти плакаты себе на шею, если бы не хотели, чтобы люди обращали на них внимание. И это именно то, что я делаю». Она намотала свою пленку и еще раз выстроила группу.

Один из эсэсовцев крикнул мне: «Эй, Буби. Оставь ее в покое. Она права, твоя девушка. Нет смысла приводить таких ублюдков в пример, если люди не увидят это и не примут к сведению».

— Именно этим я и занимаюсь, — сказала Норин. «Принимаю к сведению».

Я терпеливо ждал, пока Норин не закончит. До сих пор она фотографировала только антисемитские вывески в парках и несколько нацистских флагов на Унтер-ден-Линден, и я надеялся, что такая более откровенная фотография не войдет у нее в привычку. Сомневаюсь, что мои нервы выдержали это.

Мы молча вернулись к машине, бросив смешанную пару на их публичное позорище и унижение.

— Если бы ты когда-нибудь видел, как они кого-то избивают, — сказал я, — то был бы более осторожен в таких вещах. Хочешь сфотографировать что-нибудь интересное, я отвезу тебя к памятнику Бисмарку или дворцу Шарлоттенбург».

Норин бросила камеру обратно в сумку. — Не обращайся со мной, как с какой-то проклятой туристкой, — сказала она. «Я не делал эту фотографию для своего альбома. Я принял это за чертову газету. Вы не понимаете? Подобная картина представляет собой абсолютную насмешку над заявлениями Эйвери Брандейдж о том, что Берлин — подходящее место для проведения Олимпийских игр».

— Брандейдж?

«Да, Эйвери Брандейдж. Вы не слушали? Я уже говорил тебе. Он президент Американского олимпийского комитета».

Я кивнул. — Что еще вы знаете о нем?

«Почти ничего, кроме того факта, что он, должно быть, настоящий мудак».

— Вас бы удивило, если бы вы узнали, что он ведет переписку с вашим старым другом Максом Релесом? И что он владеет строительной компанией в Чикаго?

"Откуда ты это знаешь?"

— Я детектив, помнишь? Я должен знать то, о чем не должен знать».

Она улыбнулась. "Сукин сын. Вы обыскали его комнату, не так ли? Вот почему ты спрашивал меня о нем прошлой ночью. Бьюсь об заклад, тогда вы тоже это сделали. Сразу после той маленькой сцены в вестибюле, когда вы знали, что его не будет некоторое время.

«Почти правильно. Я последовал за ним в оперу первым.

«Пять минут Парсифаля . Я помню. Так вот почему вы пошли.

«В числе его гостей был и спортивный руководитель. Фанк от пропаганды. Какой-то армейский генерал по имени фон Райхенау. Остальные я не узнал. Но готов поспорить, что все они были нацистами.

«Все те, кого вы упомянули, входят в Организационный комитет Олимпийских игр Германии», — сказала она. — И держу пари, что остальные тоже. Она покачала головой. — Итак, вы вернулись к Адлону и обыскали его комнату, хотя знали, что в остальном он в безопасности. Что еще вы нашли?

«Много писем. Релес нанимает стенографистку, которую я нашел для него, и, кажется, он очень занят написанием писем компаниям, которые борются за олимпийские контракты.

— Тогда он, должно быть, на откате. Возможно много откатов. Возможно, ГОК тоже.

— Я взял несколько копий из его корзины для бумаг.

"Большой. Могу ли я их увидеть?"

Когда мы снова были в машине, я передал их. Она начала читать одну. «Ничего уличающего здесь нет», — сказала она.

"Это то, о чем я думал. Сначала."

«Это всего лишь заявка на контракт на поставку цемента для Министерства внутренних дел».

«Другой — это заявка на контракт на поставку пропана для олимпийского огня». Я сделал паузу. «Разве ты не понимаешь? Это углерод. Значит, ее напечатала собственная стенографистка Адлона в его свите. Контракты должны быть только для немецких компаний. А Макс Релес — американец».

«Может быть, он купил эти компании».

"Может быть. Я думаю, что у него, вероятно, достаточно денег. Наверное, поэтому он уехал в Цюрих, прежде чем приехал сюда. В его комнате есть сумка с тысячами долларов и золотыми швейцарскими франками. Не говоря уже о пистолете-пулемете. Даже в Германии сегодня не нужен пулемет, чтобы управлять компанией. Нет, если только у вас нет серьезных проблем с вашей рабочей силой».

«Мне нужно подумать об этом».

«Мы оба знаем. У меня такое чувство, что мы прыгаем выше головы, и я как бы привязался к своей. Я упоминаю об этом только потому, что у нас в стране есть падающий топор, и стригут не только преступников. Это коммунисты, республиканцы и, возможно, все, кто не нравится правительству. Послушайте, вы действительно не расскажете об этом фон Чаммеру и Остену, не так ли?

— Нет, конечно, не буду. Я пока не готов быть выброшенным из Германии. Особенно после прошлой ночи.

"Я рад слышать это."

— Пока я думаю о Максе Релесе, о твоей идее. О поисках дяди Исаака Дойча и основании моей истории на нем. Это хорошо.

— Я сказал это только для того, чтобы вернуть тебя в машину.

«Ну, я снова в машине, и это все еще хорошая идея».

"Я не совсем уверен. Предположим, вы написали рассказ о евреях, помогающих строить новый стадион. Может быть, в результате все эти евреи потеряют работу. И что с ними тогда происходит? Как они собираются кормить свои семьи? Возможно даже, что некоторые из них попадают в концлагеря. Вы думали об этом?

«Конечно, я думал об этом. За кого вы меня принимаете? Я еврей, помнишь? Я всегда думаю о человеческих последствиях того, что я могу написать. Слушай, Берни, я вижу это так: на карту поставлена гораздо более серьезная проблема, чем несколько сотен человек, потерявших работу. США, безусловно, самая важная страна на любой Олимпиаде. В Лос-Анджелесе мы выиграли сорок одну золотую медаль, больше, чем в любой другой стране. Италия, которая была следующей, выиграла двенадцать. Олимпиада без Америки была бы бессмысленной. Вот почему бойкот важен. Потому что, если игры не будут проводиться здесь, это будет чуть ли не самым серьезным ударом, который может быть нанесен престижу нацистов внутри Германии. Не говоря уже о том, что это один из самых эффективных способов показать молодежи Германии ее истинное мнение о нацистской доктрине. Это должно быть важнее, чем то, смогут ли несколько евреев прокормить свои семьи. Разве ты не согласишься?

"Может быть. Но если мы отправимся в Пихельсберг в поисках ответов об Исааке Дойче, мы можем обнаружить, что задаем вопросы тем самым людям, которые выбросили его в канал. Они могут не любить, когда о них пишут. Даже если это в нью-йоркской газете. Поиски Джоуи Дойча могут оказаться столь же опасными, как и расследование Макса Релеса.

— Вы детектив. Бывший полицейский. Я бы подумал, что определенная доля опасности прописана в вашей должностной инструкции.

— Определенная сумма, да. Но это не делает меня пуленепробиваемым. Кроме того, когда ты вернешься в Нью-Йорк, чтобы получить Пулитцеровскую премию за репортаж, я все еще буду здесь. Это надежда, по крайней мере. Я могу плыть по каналу так же легко, как Исаак Дойч».

— Если это вопрос денег.

— Учитывая то, что произошло прошлой ночью, могу сказать, что дело не в деньгах. В то же время я должен признать, что деньги — это всегда очень убедительный ответ».

— Деньги решают, а, Гюнтер?

«Иногда кажется, что ты просто не можешь заткнуться. Я гостиничный детектив, потому что должен им быть, Норин, а не потому, что хочу им быть. Я на мели, ангел. Когда я ушел из КРИПО, я оставил приличную зарплату и пенсию, не говоря уже о том, что мой отец называл «хорошими перспективами». Я не вижу себя в роли управляющего отелем, а вы?

Норин улыбнулась. «Не в таком отеле, в котором я когда-либо хотел бы остановиться.»

"Точно."

«Как звучит двадцать марок в день?»

"Щедрый. Очень. Но я ищу другой вид диалога».

«Пулитцеровские премии, знаете ли, не приносят столько денег».

«Мне не нужен кусочек. Просто кредит. Бизнес-кредит, с процентами. Что касается Депрессии, банки не кредитуют. Даже друг другу. И я вряд ли смогу попросить Адлонов поставить мне достаточно, чтобы подать уведомление.

"Сделать что?"

"Сделать это. Быть частным сыщиком, конечно. Это об одной вещи, в которой я хорош. Я полагаю, около пятисот марок позволит мне устроиться самостоятельно.

— Откуда мне знать, что ты проживешь достаточно долго, чтобы отплатить мне?

«Конечно, это будет стимулом. Я не хотел бы потерять свою жизнь. И мне, конечно, не хотелось бы, чтобы вы потеряли свои деньги в результате этого. Дело в том, что я, вероятно, мог бы выплатить вам двадцать процентов прибыли от ваших инвестиций.

— Вы, очевидно, обдумывали это.

«С тех пор, как нацисты пришли к власти. Человеческие трагедии, подобные той, которую мы только что видели перед ратушей, происходят по всему городу. И будет еще хуже, прежде чем станет лучше. Многие люди — евреи, цыгане, масоны, коммунисты, гомосексуалы, свидетели Иеговы — уже поняли, что не могут обратиться в полицию и кого-либо выслушать. Значит, они собираются пойти куда-нибудь еще. Что просто должно быть хорошо для кого-то вроде меня».

— Значит, вы могли получить прибыль при нацистах?

«Это всегда возможно. В то же время вполне возможно, что я действительно могу помочь кому-то, а не только себе».

— Знаешь, что мне в тебе нравится, Гюнтер?

— Мне бы не помешало немного напомнить.

«Дело в том, что вы можете представить Коперника и Кеплера такими недальновидными и непрактичными, но при этом выглядеть убедительно романтичными».

— Значит ли это, что ты все еще находишь меня привлекательной?

"Я не знаю. Спроси меня позже, когда я забуду, что я больше не только твой работодатель, но и твой банкир.

— Значит ли это, что ты дашь мне кредит?

Норин улыбнулась. "Почему нет? Но при одном условии. Никогда не говорите Хедде, что получили деньги от меня.

— Это будет нашим секретом.

«Одно из двух, как теперь это выглядит».

— Ты же понимаешь, что тебе снова придется спать со мной, — сказал я. «Чтобы гарантировать мое молчание».

"Конечно. На самом деле, как ваш банкир, я рассчитывал на это. С интересом."


19

Я высадил Норин Офф в Министерстве внутренних дел для ее интервью с фон Чаммер унд Остен, поехал обратно в отель, а затем снова поехал на запад. Теперь, когда она ушла с дороги, мне захотелось в одиночку осмотреть олимпийскую площадку в Пихельсберге. Дело в том, что у меня была только одна пара резиновых сапог; а еще был тот факт, что я не хотел привлекать к себе внимание, пока я нюхал нос, что было почти невозможно, когда Норин была у меня под рукой. Она привлекала внимание, как нудистка, играющая на тромбоне.

Ипподром Пихельсберга находился в северной части Грюневальда. В центре ипподрома находился стадион, построенный по проекту Отто Марча и открытый в 1913 году. Вокруг трассы были беговые и велосипедные дорожки, а на севере находился бассейн — все это было построено для отмененной Берлинской Олимпиады 1916 года. На трибунах, вмещавших почти сорок тысяч человек, стояли скульптуры, в том числе богиня победы и группа Нептуна. За исключением того, что никого из них там больше не было. Ничего не было. Все — ипподром, стадион и бассейн — было снесено и заменено огромным земляным валом: огромная масса земли образовалась в результате выемки смутно круглой ямы, где, как я предполагал, должен был быть построен новый стадион. . Судя по предположениям, это казалось маловероятным. До Олимпиады в Берлине оставалось меньше двух лет, а ничего не было построено. Действительно, совершенно пригодный к эксплуатации и недавно построенный стадион был снесен, чтобы освободить место для битвы при Вердене, как представлял Д. У. Гриффит. Выйдя из машины, я почти ожидал увидеть линию фронта французов, нашу линию фронта и тяжелые разрывы снарядов в воздухе.

На мгновение я снова облачился в униформу, и меня чуть не стошнило от страха при внезапном воспоминании о прежней серо-коричневой пустыне. А потом меня трясло, как будто я только что проснулась от того же кошмара, который был у меня всегда, о том, что я снова там…

…нести ящик с боеприпасами по грязи и глине, а вокруг сыпались снаряды. Мне потребовалось два часа, чтобы продвинуться на 150 метров к нашей линии фронта. Я бросался на землю или просто падал, пока не промок до нитки и не облепился землей, как человек, сделанный из грязи.

Я почти добрался до нашего редута, когда ступил в воронку и обнаружил, что по пояс в грязи и тону. Я звал на помощь, но шум обстрела был слишком громким, чтобы кто-нибудь мог его услышать. Борьба, казалось, только заставляла меня тонуть быстрее, и менее чем через пять минут я был по шею и столкнулся с ужасной судьбой утонуть в небольшом море коричневого клея. Я видел лошадей, застрявших в грязи, и почти всегда они были застрелены, столько усилий стоило вытащить одну. Я изо всех сил пытался схватиться за пистолет, чтобы выстрелить себе в голову, пока не утонул, но и это было безнадежно. Грязь крепко держала меня. Я попытался откинуться назад, чтобы «плавать» на поверхности, но и это было бесполезно.

А потом, когда грязь была мне до челюсти, в нескольких метрах от меня раздался мощный взрыв, когда снаряд ударился о землю, и я чудесным образом поднялся прямо из болота и высоко в воздух, чтобы приземлиться на двадцать метров от меня. , обветренный, но невредимый. Если бы меня не обволакивала грязь, шок от взрыва наверняка убил бы меня.

Это был мой повторяющийся кошмар, и я ни разу не проснулся, мокрый от пота и запыхавшийся, как будто я только что пробежал по ничейной земле. Даже сейчас, средь бела дня, мне пришлось присесть на корточки и сделать несколько глубоких вдохов, чтобы взять себя в руки. Несколько цветных пятен на когда-то плодородном, но ныне опустошенном ландшафте послужили моему душевному восстановлению: какой-то голубой чертополох на опушке дальней полосы деревьев; красная мертвая крапива недалеко от того места, где я оставил машину; немного амброзии пижмы с желтыми цветками; малиновка красногрудая, выковыривающая из земли сочного розового червя; пустое голубое небо; и, наконец, армия рабочих и железнодорожная ветка, по которой небольшой красный состав землеройных фургонов везут из одного конца площадки в другой.

"С тобой все впорядке?"

На мужчине была рабочая фуражка и телогрейка, широкая, как халат. Его черные брюки заканчивались на несколько сантиметров выше ботинок, увеличенных в два раза за счет нескольких килограммов глины. На плече величиной с Ютландию покоилась кувалда. Его светлые волосы были почти белыми, а глаза голубыми, как цветы чертополоха. Его подбородок и скулы могли быть нарисованы одним из нацистских художников, вроде Йозефа Торака.

"Я в порядке." Я встал, закурил сигарету и помахал ею в сторону пейзажа. «Когда я увидел нейтральную полосу, я немного походил на Августа Страмма, понимаете? «Поддающийся комок усыпляет железо, Кровь застывает местами, где сочатся, Ржавчина крошится, плоть — слизь, Всасывая похоти вокруг разложения». ”

К моему удивлению, он закончил стих: «Убийство на убийстве мелькает в детских глазах». Да, я знаю это стихотворение. Я был вторым Королевским Вюртембургом, Двадцать седьмая дивизия. Ты?"

«Двадцать шестой дивизион».

«Тогда мы были в одной битве».

Я кивнул. «Амьен. Август 1918 года».

Я предложил ему сигарету, и он закурил от моей, в тренч-стиле, чтобы не тратить спичку.

«Два выпускника университета грязи», — сказал он. «Ученые эволюции человека».

"О да. Восхождение человека». Я усмехнулся, вспомнив старую поговорку. «Когда кто-то убивает тебя не штыком, а автоматом; не из пулемета, а из огнемета; не огнемётом, а ядовитым газом».

— Что ты здесь делаешь, друг?

«Просто осмотрелся».

— Ну, тебе нельзя. Уже нет. Разве ты не видел знак?

— Нет, — честно ответил я.

«Мы и так сильно отстаем от графика. Мы уже работаем в три смены. Так что у нас нет времени на посетителей.

«Здесь не выглядит слишком оживленным».

«Большинство парней находятся по ту сторону земляных валов», — сказал он, указывая на западную часть площадки. — Вы уверены, что не из министерства?

«Внутренних дел? Нет. Почему ты спрашиваешь?

«Потому что они пригрозили заменить все строительные компании, которые не справляются со своей задачей, вот почему. Я подумал, что вы, возможно, шпионите за нами.

«Я не шпион. Черт, я даже не нацист. Правда в том, что я пришел сюда кое-кого искать. Парень по имени Джоуи Дойч. Может быть, вы его знаете».

"Нет."

— Может быть, прораб слышал о нем.

«Это был бы я. Меня зовут Бласк, Генрих Бласк. Зачем ты вообще ищешь этого парня?

— Не похоже, чтобы у него были проблемы или что-то в этом роде. И я не собираюсь говорить ему, что он выиграл в лотерею целое состояние. Мне было интересно, что именно я собираюсь ему сказать, пока я не вспомнил билеты на бой в моем кармане: те, которые мы купили у Цыгана Тролльмана. «Дело в том, что я управляю парой бойцов, и я хочу, чтобы Джоуи их тренировал. Я не знаю, как он обращается с киркой и лопатой, но Джоуи довольно хороший тренер. Один из лучших. Он был бы в игре прямо сейчас, но по очевидной причине».

"Который?"

«С таким именем, как Дойч? Он жид. А жидам нельзя в спортзалы. По крайней мере, не в спортзалах, которые открыты для публики. У меня есть собственный спортзал. Значит, никто не обиделся?

«Возможно, вы не знаете, но нам не разрешено нанимать здесь неарийскую рабочую силу», — сказал Бласк.

«Конечно, я знаю это. Я также знаю, что это происходит. И кто может винить вас в том, что министерство дышит вам в затылок из-за того, что стадион построили вовремя? Довольно высокий заказ, если вы спросите меня. Послушай, Генрих, я здесь не для того, чтобы доставлять тебе неприятности. Я просто хочу найти Джоуи. Может быть, его племянник работает с ним. Исаак. Он сам был бойцом».

Я вынул из кармана два билета и показал их мастеру. — Может, ты сам хочешь билеты на бой. Шольц против Витта на Spichernsaele. Как насчет этого, Генрих? Ты можешь мне помочь?

— Если бы на этом сайте работали жиды, — сказал Бласк, — а я не утверждаю, что они есть, вам лучше поговорить с начальником отдела кадров. Человек по имени Эрих Гёрц. Его очень мало на месте. В основном он работает в баре на Шильдхорне. Он взял один из билетов. — Там памятник.

«Колонна Шилдхорна».

«Правильно. Из того, что я слышал, если вы хотите работать, не задавая вопросов, вам туда. Каждое утро около шести там ждет целая толпа нелегалов. Евреи, цыгане, кого угодно. Появляется Герц, решает, кто работает, а кто нет. В основном из-за того, что каждый из них платит ему комиссию. Он называет имена, дает им рабочий счет, и они отчитываются там, где в них больше всего нуждаются». Он пожал плечами. «Они хорошие работники, — находит он, — так что же мне делать со своим графиком? Он мне не говорит, да мне и не нужно говорить, верно? Я просто делаю то, что мне приказывает начальство».

— Есть идеи, как называется бар?

— Медведь Альберт или что-то в этом роде. Он взял другой билет. — Но позвольте дать вам бесплатный совет, товарищ. Будь осторожен. Эрих Герц не был в Королевском Вюртембурге, как я. Его идея товарищества больше обязана Аль Капоне, чем прусской армии. Следуй за мной? Он не такой большой, как ты, но он довольно ловко обращается с кулаками. Может быть, вам это понравится. Ты выглядишь как парень, который может позаботиться о себе. Но у Эриха Гёрца тоже есть пистолет. И не там, где вы ожидаете, что он будет нести его. Он привязан к его лодыжке. Если он когда-нибудь остановится, чтобы завязать шнурки, не сомневайтесь. Ударь его по зубам, прежде чем он выстрелит в тебя.

— Спасибо за предупреждение, друг. Я бросил сигарету в ничейную зону. — Ты уже сказал, что он не такой большой, как я. Можете ли вы рассказать мне что-нибудь еще о том, как он выглядит?

"Дайте-ка подумать." Бласк бросил кувалду и погладил свой подбородок размером с наковальню. «Во-первых, он курит российские сигареты. Я думаю, что они все-таки русские. Плоские, пахнущие гнездом горящих ласк. Так что, когда он будет в комнате, ты об этом узнаешь. В остальном он довольно обычный парень, по крайней мере, на вид. Лет тридцати-тридцати пяти, сутенерские усы, немного смуглый — вроде бы в феске должен быть. Владеет новым Hanomag с бранденбургским номерным знаком. Собственно говоря, он может быть родом оттуда. Водитель откуда-то южнее оттуда. Виттенберг, кажется. Он тоже отбивающий, с размахом как у Дворцового моста, так что не забывайте и его остерегаться.

К ЮГУ ОТ ПИХЕЛЬСБЕРГа большая дорога, с которой открывались красивые виды, но теперь активно используемая строительным транспортом, огибала реку Гафель и вела к Белицхофу и двухкилометровому полуострову Шильдхорн. Недалеко от берега располагалась небольшая группа баров и увитых плющом ресторанов, а также ряд каменных ступеней, которые круто поднимались к группе сосен, скрывавших памятник Шильдхорну и все, что там происходило в шесть часов утра. утро. Памятник был выбран как место сбора нелегалов. С дороги было невозможно увидеть что-либо, что происходило вокруг памятника.

Медведь Альберт был по форме немного похож на сапог или башмак и был такого возраста, что казалось, что в башмаке живет старуха с таким количеством детей, что она не знает, что делать. За дверью стоял новый Hanomag с номерным знаком IE. Казалось, что я прибыл в нужное время.

Я проехал около трехсот или четырехсот метров и припарковался. В багажнике машины Белерта была пара комбинезонов. Бехлерт всегда возился под капотом W. Я надел комбинезон и пошел обратно в деревню, останавливаясь только для того, чтобы засунуть руки во влажную землю, чтобы сделать себе рабочий маникюр. С реки дул холодный восточный ветер, несший сильный намек на приближение зимы, не говоря уже о запахе чего-то химического с газового завода Гогенцоллерндамм на окраине Вильмерсдорфа.

Возле «Альберта» высокий мужчина с лицом художника-судебника опирался на газету «Ханомаг» и читал «Цайтунг » . Он курил Tom Thumb и, вероятно, следил за машиной. Когда я толкнул дверь, над моей головой зазвенел колокольчик. Это не казалось хорошей идеей, но я все равно зашел внутрь.

Меня встретило большое чучело медведя. Пасть медведя была открыта, а его лапы были в воздухе, и я предполагаю, что человек, входящий в дверь, должен был чувствовать себя атакованным или что-то в этом роде, но мне медведь выглядел так, как будто он дирижировал медвежьим хором, чтобы спеть «Медвежонок». Медвежий пикник». В противном случае место было почти пустым. Пол представлял собой шахматную доску из дешевого линолеума. Столы с аккуратными желтыми скатертями стояли вокруг оранжевых стен, представлявших собой картинную галерею речных сцен и персонажей. В дальнем углу, под большой фотографией реки Шпрее, забитой воскресными гребцами на байдарках, в облаке зловонного сигаретного дыма сидел мужчина. Он читал газету, разложенную на всем столе, и едва поднял глаза, когда я подошел и встал перед ним.

— Эй, — сказал я.

— Не совершайте ошибку, отодвинув этот стул, — пробормотал он. «Я не из тех, кто любит ругаться с незнакомцами».

На нем был темно-зеленый костюм и темно-зеленая рубашка с коричневым шерстяным галстуком. На скамейке рядом с ним лежали кожаный плащ и шляпа, а также, почему-то я не мог разглядеть, солидный на вид собачий поводок. Однако плоские желтоватые сигареты, которые он курил, были не русскими; они были французами.

"Я понимаю. Вы герр Герц?

"Кто хочет знать?"

«Стефан Блиц. Мне сказали, что вы тот человек, с которым можно поговорить о работе на олимпийском объекте».

"Ой? Кто тебе это сказал?"

— Товарищ по имени Тролльманн. Иоганн Тролльман».

«Никогда не слышал о нем. Он работает на меня?»

— Нет, герр Гёрц. Он сказал, что слышал это от своего друга. Я не могу вспомнить его имя. Мы с Тролльманом вместе боксировали». Я сделал паузу. «Я говорю «привык», потому что теперь мы не можем. Уже нет. Не сейчас, когда есть правила о неарийцах на спортивных соревнованиях. Вот так я и пришел к тому, чтобы искать работу».

«Сам я никогда не был спортивным человеком, — сказал Герц. «Я был слишком занят, зарабатывая на жизнь». Он оторвался от своей газеты. «Возможно, я вижу в тебе боксера. Но я почему-то не вижу еврея».

«Я мишлинг. Половина на половину. Но это, кажется, не имеет большого значения для правительства».

Герц рассмеялся. «Нет, конечно, нет. Дай мне взглянуть на твои руки, Стефан Блиц.

Я держала их перед ним, демонстрируя свои грязные ногти.

«Не тыльной стороной ладони. Пальмы.

— Ты собираешься погадать мне?

Его глаза сузились, когда он вытянул последние несколько сантиметров вонючей сигареты. "Может быть." Не касаясь моих рук, просто глядя, он добавил: «Эти руки выглядят достаточно сильными. Но не похоже, чтобы они проделали большую работу».

— Как я уже сказал, в основном я работал костяшками пальцев. Но я умею обращаться с киркой и лопатой. Во время войны мне приходилось копать окопы. И довольно много могил.

"Грустный." Он потушил сигарету. «Скажи мне, Стефан, ты знаешь, что такое десятина?»

«Это есть в Библии. Это означает десятую часть, не так ли?

«Правильно. Сейчас, когда. Я просто босс по найму. Мне платит строительная компания за то, что я нахожу им мужчин. Но я также получаю от вас деньги, чтобы найти вам работу, понимаете? Десятая часть того, что вы зарабатываете в конце дня. Вы можете думать об этом как о своих профсоюзных взносах».

«Десятая кажется слишком высокой для любого союза, в котором я когда-либо состоял».

"Я согласен. Но тогда нищие не могут выбирать, не так ли? Евреям не разрешается состоять в профсоюзах немецких рабочих. Итак, при таких обстоятельствах десятая часть - это то, что вам нужно заплатить. И ты можешь взять его или оставить».

"Я возьму это."

— Я думал, что ты это сделаешь. Кроме того, как я уже сказал. Это в вашей священной книге. Бытие, глава четырнадцатая, стих двадцать. «И он дал ему десятину от всего». Я думаю, это лучший способ взглянуть на это. Как твой священный долг. И если вы не можете с этим справиться, то просто помните: я выбираю только тех мужчин, которые платят мне десятину. Прозрачный?"

"Прозрачный."

— Ровно в шесть, у памятника снаружи. Может быть, вы будете работать, может быть, вы не будете. Все зависит от того, сколько нужно».

"Я буду здесь."

— Как будто меня это волнует. Гёрц снова посмотрел на свою газету. Интервью закончилось.

Я ДОГОВОРИЛСЯ ВСТРЕЧАТЬСЯ С НОРИН в Романском кафе на Тауэнцинштрассе. Ранее популярное среди берлинских литераторов, кафе напоминало дирижабль, совершивший незапланированную посадку на тротуар перед четырехэтажным романским зданием, которое могло быть родственным братом Мемориальной церкви кайзера Вильгельма напротив. Или, возможно, это был современный эквивалент охотничьего домика Гогенцоллернов — где-то, где принцы и императоры первой Германской империи могли выпить кофе или куммеля, проведя долгое утро на коленях перед Богом, который, по сравнению с ними, должен казались довольно вульгарными и невоспитанными.

Под стеклянным потолком кафе ее было легко разглядеть, как экзотический вид оранжерейного цветка. Но, как и в случае любого яркого тропического цветения, что-то опасное было близко. Молодой человек в элегантной черной форме сидел за ее столиком, как паук мисс Маффет. Менее чем через шесть месяцев после распада СА как политической силы, независимой от нацистов, безупречно одетые СС уже зарекомендовали себя как самая опасная военная организация в гитлеровской Германии.

Я не слишком обрадовался, увидев его сам. Он был высок, белокур и красив, с легкой улыбкой и манерами, такими же отточенными, как его сапоги, зажег сигарету Норин так быстро, как будто от этого зависела ее жизнь, и встал со стуком каблуков, громким, как пробка от шампанского, когда Я представился за их столом. Такой же черный лабрадор офицера СС неуверенно поерзал на корточках и издал низкое рычание. Хозяин и пес выглядели как колдун и его фамильяр, и еще до того, как Норин начала знакомиться, я надеялся, что он исчезнет в клубе черного дыма.

— Это лейтенант Зетцен, — сказала она, вежливо улыбаясь. «Он составлял мне компанию и практиковал свой английский».

Я скривился в улыбке, изображая удовольствие от общества нашего нового друга, но был рад, когда он наконец извинился и ушел.

— Это облегчение, — сказала она. — Я думал, он никогда не уйдет.

"Ой? Вы выглядели так, как будто у вас все хорошо».

— Не будь ослом, Гюнтер. Что я мог сделать? Я читал свои записи, а он просто сел и начал говорить со мной. Тем не менее, это было как-то жутко увлекательно. Он говорил мне, что подал заявку на вступление в прусское гестапо.

«Теперь есть перспективная работа. Если бы только у меня не было никаких сомнений, я мог бы сделать то же самое».

— Сейчас он на тренировочном курсе в Грюнвальде.

«Интересно, чему они их учат. Как использовать резиновый шланг на человеке, не убивая его? Откуда они берут этих ублюдков?

— Он из Ютина.

— А, так вот где они их берут.

Норин попыталась подавить зевоту тыльной стороной ладони в элегантной перчатке. Было легко понять, почему лейтенант заговорил с ней. Она была самой красивой женщиной в кафе. — Мне очень жаль, — сказала она. — Но это был адский день. Сначала фон Чаммер и Остен, а потом этот молодой лейтенант. Для умного народа вы, немцы, можете быть ужасно тупыми. Она взглянула на свой репортерский блокнот. «Ваш лидер немецкого спорта несет полную чушь».

— Вот как он получил эту работу, ангел. Я закурил.

Она перевернула несколько страниц стенографии, качая головой.

"Послушай это. Я имею в виду, он сказал много вещей, которые звучали как-то неуместно для меня, но это взяло печенье. Когда я спросил его об обещании Гитлера, что при выборе своей олимпийской сборной Германия будет соблюдать олимпийские уставы и не признавать ни расы, ни цвета кожи, он сказал — и я цитирую: «Но это соблюдается. По крайней мере, в принципе. Технически никого не исключают ни по одному из этих оснований». И послушай это, Берни. Это лучший бит. «К моменту проведения игр евреи, вероятно, уже не будут гражданами Германии или, по крайней мере, первоклассными гражданами Германии. Они могут быть допущены в качестве гостей. И ввиду всей международной агитации в пользу евреев, может случиться даже так, что в последний момент правительство согласится на наличие небольшой квоты евреев в команде, пусть и в тех спортивных соревнованиях, в которых Германия выступает только небольшой шанс на победу, например, в шахматы или крокет. Поскольку остается фактом, что есть определенные виды спорта, в которых это нельзя отрицать, немецко-еврейская победа поставила бы перед нами политический, если не сказать философский, вопрос». ”

"Это так?" Я потушил сигарету. Он был еще только наполовину выкурен, но я почувствовал, как что-то застряло у меня в горле, как будто я проглотил маленький серебряный значок в виде мертвой головы с черной кепки лейтенанта.

— Депрессивно, не так ли?

«Если я произвел на вас впечатление, что я крутой парень, то я должен сказать вам сейчас, что это не так. Я ценю небольшое предупреждение, прежде чем кто-нибудь ударит меня в живот».

"Есть больше. Фон Чаммер и Остен заявил, что всем римско-католическим и протестантским молодежным организациям, как и всем еврейским организациям, категорически запрещено заниматься каким-либо видом спорта. Что касается нацистов, то людям придется делать выбор между религией и спортом. Дело в том, что все спортивные тренировки должны проводиться под эгидой нацистов. Он фактически сказал, что нацисты ведут против церкви культурную войну».

"Он сказал, что?"

«Католические или протестантские спортсмены, не присоединившиеся к нацистским спортивным клубам, потеряют шанс представлять Германию».

Я пожал плечами. «Так пусть же. Кого вообще волнуют несколько идиотов, бегающих по трассе?»

— Ты упускаешь суть, Гюнтер. Они произвели чистку в полиции. Сейчас чистят спорт. Если им это удастся, не останется ни одного аспекта немецкой жизни, в котором они не смогли бы проявить свою власть. Во всех аспектах немецкого общества предпочтение отдается нацистам. Если вы хотите преуспеть в жизни, вам придется стать нацистом».

Она улыбалась, и меня раздражало, что она улыбалась. Я знал, почему она улыбалась. Она была довольна, потому что думала, что у нее есть сенсация для ее газетной статьи. Но меня все равно раздражало, что она улыбалась. Для меня это было больше, чем просто история, это была моя страна.

— Это ты упускаешь главное, — сказал я. «Вы думаете, это случайность, что лейтенант СС решил заговорить с вами? Думаешь, он просто проводил время? Я смеялся. — Гестапо отметило твою карточку, ангел. Иначе зачем бы он сказал вам, что идет в гестапо? После вашего интервью со спортивным руководителем они, вероятно, последовали за вами сюда».

— О, это чепуха, Берни.

"Это? Скорее всего, лейтенанту Сетцену велели очаровать вас, узнать, что вы за человек. Кто ваши соратники. И теперь они знают обо мне». Я оглядел кафе. «Они, вероятно, наблюдают за нами прямо сейчас. Возможно, официант один из них. Или тот человек, читающий газету. Это может быть кто угодно. Вот что они делают».

Норин нервно сглотнула и закурила еще одну сигарету. Ее прекрасные голубые глаза скользнули то в одну, то в другую сторону, изучая официанта, а затем мужчину с газетой в поисках признаков того, что они шпионят за нами. "Вы действительно так думаете?"

Норин начала выглядеть убежденной, и я мог бы улыбнуться и сказать ей, что шучу, если бы не тот факт, что мне также удалось убедить себя. Почему гестапо не последовало за американским журналистом, который только что закончил брать интервью у спортивного лидера? Это имело смысл. Это то, что я сделал бы, если бы я был в гестапо. Я сказал себе, что должен был это предвидеть.

— Значит, теперь они знают о тебе, — сказал я. — И они знают обо мне.

— Я подверг тебя опасности, не так ли?

— Как ты сказал сегодня утром. Определенная доля опасности прописана в должностной инструкции».

"Мне жаль."

"Забудь это. Опять же, может быть, вам не стоит об этом забывать, в конце концов. Мне нравится твое чувство вины с моей стороны. Это значит, что я могу шантажировать тебя с чистой совестью, ангел. Кроме. Как только я увидел тебя, я понял, что ты - беда. И так уж получилось, что именно так я люблю своих женщин. С большими крыльями, полированным кузовом, большим количеством хрома и двигателем с наддувом, как у той машины, на которой ездит Хедда. Такой автомобиль, в котором вы оказываетесь в Польше, как только нажимаете на газ. Я был бы в автобусе, если бы хотел переспать с библиотекарями».

— И все же я думал об этой истории и совершенно не думал о том, какое влияние она может оказать на вас. Не могу поверить, что я был настолько глуп, чтобы привлечь к вам внимание гестапо».

«Возможно, я не упоминал об этом раньше, но я был в их поле зрения довольно долгое время. Собственно говоря, с тех пор, как я ушел из полиции. Я могу придумать несколько веских причин, по которым гестапо или, если уж на то пошло, КРИПО могли арестовать меня, если бы захотели. Это причины, о которых я не могу думать, которые меня больше всего беспокоят».


20

НОРИН ХОТЕЛА ПРОВЕДИТЬ НОЧЬ со мной в моей квартире, но я не мог заставить себя привести ее в комнату с крошечной кухней и еще более крошечной ванной. Называть это квартирой было все равно, что называть горчичное семя овощем. В Берлине были квартиры меньшего размера, но в основном их получали семьи мышей.

Именно смущение мешало мне показать ей, как я живу. Но стыд помешал мне сказать ей, что я на одну восьмую еврейка. Это правда, что я был обескуражен, узнав, что моя так называемая смешанная кровь была донесена в гестапо, но я не чувствовал стыда за то, кем я был. Как я мог? Это казалось таким незначительным. Нет, стыд, который я чувствовал, был связан с тем, что я попросил Эмиля Линте вычеркнуть из официальных записей ту самую кровь, которая связывала меня с Норин, хотя и в незначительной степени. Как я мог сказать ей это? И, все еще лелея свою тайну, я провел еще одну блаженную ночь с Норин в ее номере отеля Адлон.

Лежа между ее бедрами, я спал лишь немного. У нас были дела поважнее. А рано утром, когда я гнусно вышел из ее комнаты, я сказал ей только, что иду домой и увижусь с ней позже в тот же день, и ничего не сказал о том, чтобы сесть на городскую железную дорогу до Грюнвальда и Шильдхорна.

Я держал рабочую одежду в своем кабинете. Как только я переоделся, я вышел в предрассветную тьму и пошел пешком к Потсдамскому вокзалу. Примерно через сорок пять минут после этого я поднимался по ступеням к памятнику Шильдхорну с несколькими другими мужчинами, большинство из которых были похожи на евреев, с каштановыми волосами, темными меланхолическими глазами, ушами летучей мыши и клювами, которые заставляли задуматься, неужели Бог выбрал свой народ на основании того, что у них есть носы, которые они, возможно, не выбрали для себя. Этому обобщению облегчало знание того, что у всех этих мужчин была общая родословная, которая, возможно, была чище моей. В лунном свете один или двое из них бросили на меня вопросительный взгляд, как будто задаваясь вопросом, что могут иметь нацисты против высокого дородного мужчины со светлыми волосами, голубыми глазами и носом, похожим на большой палец пекаря. Я не винил их. В этой конкретной компании я выделялся, как Рамсес II.

Около 150 человек собрались в темноте под невидимыми соснами, которые шептали об их присутствии ранним утренним ветром. Сам памятник должен был представлять собой стилизованное дерево, увенчанное крестом, с которого свисал щит. Вероятно, это что-то значило для тех, кто имел вкус к неприглядным религиозным памятникам. Мне он показался фонарным столбом без столь необходимой лампы. Или, может быть, каменный кол для сжигания городских зодчих. Это был бы достойный памятник. Особенно в Берлине.

Я ходил вокруг этого небольшого обелиска, подслушивая несколько разговоров. В основном они касались того, сколько дней каждый мужчина работал в недавнем прошлом. Или не сработало, что казалось более распространенным явлением.

«У меня был один день на прошлой неделе», — сказал мужчина. — И два за неделю до этого. Мне нужно работать сегодня, иначе моя семья не будет есть».

Другой начал ругать Герца, но его быстро заставили замолчать.

«Во всем виноваты нацисты, а не Герц. Но для него никто из нас не работал бы. Он рискует не меньше нас. Может больше."

«Если вы спросите меня, ему хорошо платят за риск».

— Это мой первый раз, — сказал я стоявшему рядом мужчине. — Как ты добиваешься того, чтобы тебя выбрали?

Я предложил ему папиросу, а он как-то странно посмотрел на меня и мои папиросы, как бы подозревая, что ни у кого, кому действительно нужно работать, нет денег на такую чувственную и дорогую роскошь. Он все равно взял его и сунул за ухо.

«В этом нет никакого метода, — сказал он. «Я приезжаю сюда уже полгода, и до сих пор это кажется произвольным. Бывают дни, когда ему нравится твое лицо, а в другие дни он даже не смотрит тебе в глаза.

«Может быть, он просто пытается распространить работу», — сказал я. «Ради справедливости».

«Справедливость?» Мужчина фыркнул. «Справедливость здесь абсолютно ни при чем. Однажды он возьмет сотню человек. В другой день он возьмет семьдесят пять. Я думаю, это своего рода фашизм. Герц напоминает нам всем о силе, которой он обладает».

Ниже меня на голову мужчина был рыжеволосый, с резкими чертами лица, с лицом, похожим на сильно ржавый топорик. На нем был толстый бушлат и рабочая кепка, а на шее был повязан ярко-зеленый носовой платок, который подходил по цвету к глазам за очками в проволочной оправе. Из кармана его пальто торчала книга Достоевского, и казалось, что этот молодой и прилежный на вид еврей появился, полностью сформировавшись, из промежутка между страницами: невротический, бедный, недоедающий, отчаявшийся. Его звали Соломон Фейгенбаум, что для моих преимущественно арийских ушей было примерно таким же еврейским, как гетто, полное портных.

«В любом случае, если это ваш первый раз, вас почти всегда выбирают», — сказал Фейгенбаум. «Гёрц любит дать новичку день, чтобы он почувствовал вкус».

"Какое облегчение."

"Если ты так говоришь. Только ты не выглядишь так, будто отчаянно нуждаешься в работе. Дело в том, что ты даже не похож на еврея.

«Это то, что моя мать сказала моему отцу. Я всегда думал, что именно поэтому она вышла за него замуж. Чтобы стать евреем, друг, нужно нечто большее, чем крючковатый нос и ермолка. А как насчет Хелен Майер?

"Кто она?"

«Еврейский фехтовальщик в немецкой олимпийской сборной в 1932 году. Похоже на поллюции Гитлера. У нее больше светлых волос, чем на полу в шведской парикмахерской. А как же Лени Рифеншталь? Наверняка вы слышали слухи.

"Ты шутишь."

"Нисколько. Ее мать была польской еврейкой».

Фейгенбаума это, казалось, слегка позабавило.

— Послушайте, — сказал я. «Я не работал несколько недель. Мой друг рассказал мне об этом Plage. Собственно говоря, я думал, что увижу его здесь. Словно надеясь увидеть Исаака Дойча, я оглядела толпу мужчин, стоявших у памятника, и разочарованно покачала головой.

— Твой друг рассказал тебе о работе?

— Только то, что это без вопросов.

"Все это?"

"Что еще там?"

«Как будто они используют еврейский труд для работы, которую, возможно, так называемые немецкие рабочие не хотят делать, потому что это опасно. Из-за того, как они экономят на безопасности, чтобы закончить стадион вовремя. Твой друг сказал тебе это?

— Ты пытаешься меня оттолкнуть?

«Я просто говорю вам, как это. Мне кажется, что если бы ваш друг действительно был вашим другом, он мог бы упомянуть об этом. Что ты должен быть немного отчаянным, чтобы пойти на риск, который они ожидают от тебя. Никто не даст тебе каску, мой друг. Если вам на голову упадет камень или вас погребут в пещере, никто не будет выглядеть удивленным или убитым горем. Социального обеспечения для нелегально работающих евреев нет. Может быть, даже не надгробие. Понимать?"

— Я понимаю, что, возможно, ты пытаешься оттолкнуть меня. Повысьте свои шансы получить работу».

«Я пытаюсь сказать, что мы заботимся друг о друге, понимаете? Если не мы, никто другой не сделает. Когда мы спускаемся в яму, мы как три мушкетера».

"Яма? Я думал, что мы на территории стадиона».

— Это наверху, для немецких рабочих. Ничего с этим. Большинство из нас здесь работают над туннелем для новой городской железной дороги, которая протянется от стадиона до Кёниггратцерштрассе. Если ты поработаешь сегодня, ты узнаешь, каково быть кротом». Он взглянул на все еще темное небо. «Мы спускаемся в темноте, работаем в темноте и поднимаемся в темноте».

— Вы правы, мой друг ничего мне об этом не рассказывал, — сказал я. — Можно подумать, он упомянул об этом. С другой стороны, это было какое-то время, так как я видел его. Или его дядя. Эй, может быть, вы знаете их. Исаак и Джоуи Дойч?

— Я их не знаю, — сказал Фейгенбаум, но его глаза за очками сузились и внимательно меня изучали, как будто он все-таки слышал о них. Я провел десять лет в "Алексе" без того, чтобы не испытывать зуд, когда мужчина лжет. Он пару раз потянул за мочку уха, а затем нервно отвел взгляд. Это было решающим фактором.

— Но ты должен, — твердо сказал я. «Исаак раньше был боксером. Он был реальной перспективой, пока нацисты не исключили евреев из боев и не отобрали у него лицензию. Джоуи был его тренером. Вы, конечно, их знаете?

— Говорю вам, я их не знаю. Фейгенбаум говорил твердо.

Я пожал плечами и закурил. "Если ты так говоришь. Я имею в виду, это ничего для меня. Я затянулся сигаретой, чтобы дать ему понюхать. Я мог сказать, что он отчаянно хотел закурить, хотя у него все еще была та, которую я дал ему за ухом. «Думаю, все эти разговоры о трех мушкетерах и заботе друг о друге были именно этим. Разговаривать."

"Что ты имеешь в виду?" Его ноздри раздулись от табачного дыма, и он облизал губы.

— Ничего, — сказал я. — Ничего. Я сделала еще одну затяжку и вытерла ему лицо. "Здесь. Закончи это. Ты знаешь, что хочешь одного.

Фейгенбаум взял сигарету из моих пальцев и принялся за нее, как будто я предложил ему опиумную трубку. Некоторые люди так и с гвоздем: они заставляют вас думать, что, может быть, есть что-то действительно вредное в такой мелочи, как сигарета. Иногда немного нервирует наблюдать за такой зависимостью на работе.

Я посмотрел в другую сторону, небрежно улыбаясь. «История моей жизни, наверное. Я вообще ничего не имею в виду. Может быть, никто из нас не знает, верно? В одну минуту мы здесь, а в следующую нас уже нет». Я взглянул на свое запястье и тут же вспомнил, что намеренно оставил свои наручные часы в отеле. «Чертовы наручные часы. Я все время забываю, что заложил его. Где же этот Гёрц? Разве он не должен быть здесь сейчас?

«Он будет здесь, когда будет здесь», — сказал Фейгенбаум, а затем, все еще куря мою сигарету, ушел.

Эрих Гёрц прибыл через несколько минут после этого. Его сопровождал высокий водитель и еще один мускулистый мужчина. Гёрц курил те же острые французские сигареты и был в том же зеленом костюме под серым габардиновым пальто. На затылке у него войлочным ореолом сидела шляпа, а в руке поводок для такой же невидимой собаки. Сразу же после того, как он появился, люди начали толпиться вокруг него, как будто он собирался произнести Нагорную проповедь, а два его ученика протянули свои толстые руки, чтобы Гёрца не толкнули. Я придвинулась немного ближе, стремясь показать, что я так же нуждаюсь в работе, как и все остальные.

— Отойдите, жидовские ублюдки, я вас вижу, — прорычал Гёрц. «Как вы думаете, это что, парад красоты? Отойди, сказал я. Меня загоняют, как на прошлой неделе, и никто из вас, жидов, сегодня работать не будет, понял? Верно. Послушайте меня, жиды. Мне нужно всего десять банд сегодня. Десять банд. Сотня человек, слышите? Ты. Где деньги, которые ты мне должен? Я сказал тебе не показываться здесь, пока ты не заплатишь мне.

«Как я могу платить вам, если я не могу работать?» — сказал жалобный голос.

— Вам следовало подумать об этом раньше, — сказал Герц. «Я не знаю как. Продай свою шлюху сестру или что-то в этом роде. Что мне?"

Двое учеников схватили мужчину и столкнули его с поля зрения Герца.

"Ты." Гёрц сейчас разговаривал с кем-то другим. — Сколько ты получил за эти медные трубы?

Человек, с которым он говорил, что-то пробормотал в ответ.

— Давай, — прорычал Гёрц и выхватил несколько записок из рук мужчины.

Покончив, наконец, со всеми этими делами, он начал выбирать людей для рабочих бригад, и по мере того, как каждая бригада наполнялась, неотобранные люди становились все более и более отчаявшимися, что, казалось, только радовало Гёрца. Он был похож на капризного школьника, выбирающего одноклассников для важной игры в футбол. Когда подошла последняя бригада, один человек сказал: «Я дам вам еще двоих за мою смену».

«Я сдам три», — сказал человек рядом с ним и тут же был вознагражден одним из билетов, которые ученик вручил тем счастливчикам, которых Гёрц назвал теми, кто будет работать в этот день.

— Остался один день, — сказал он, широко улыбаясь. — Кто хочет?

Фейгенбаум протиснулся вперед большой толпы людей, все еще окружавших Гёрца. — Пожалуйста, герр Гёрц, — сказал он. «Дайте мне перерыв. Прошла неделя с тех пор, как у меня был день. Мне очень нужен день. У меня трое детей».

«Вот в чем беда с вами, евреями. Вы как кролики. Неудивительно, что люди ненавидят твои кишки.

Герц посмотрел на меня. "Ты. Боксер." Он выхватил последний билет из рук своего ученика и сунул его мне. «Вот работа».

Мне было нехорошо, но я все равно взял билет, избегая взгляда Фейгенбаума и следуя за остальными мужчинами, которых подобрал обратно, вниз по ступеням к берегу реки. Ступеней было около тридцати или сорока, и они были такими же крутыми, как лестница Якова, что, возможно, было намерением прусского императора Вильгельма IV, чьи романтические представления о рыцарстве породили этот своеобразный памятник. Я прошел почти две трети пути вниз по лестнице, когда увидел грузовик, который ждал, чтобы доставить на место нелегальную рабочую силу Эриха Гёрца. В то же время я услышал, как позади меня приближаются чьи-то шаги. Это был не ангел, это был Герц. Он замахнулся на меня ударом, который промахнулся, и, как и Джейкобу, мне пришлось некоторое время бороться с ним, прежде чем я потерял равновесие, упал с оставшейся части ступенек и ударился головой о каменную стену.

Мне казалось, что я лежу на арфе размером с концертный зал, и кто-то сильно ударил по ней кувалдой. Каждая часть меня, казалось, дико вибрировала. Некоторое время я лежал, глядя в предутреннее небо с уверенностью, что, в отличие от Гитлера, у Бога есть чувство юмора. В конце концов, это было в Псалмах. Сидящий на небесах посмеется. Как еще я мог объяснить тот факт, что, чтобы претендовать на предоставленную мне смену, Фейгенбаум, еврей, почти наверняка сообщил антисемиту Гёрцу, что я задавал вопросы об Исааке и Джои Дойч? Тот, кто сидит на небесах, смеялся, верно. Этого было достаточно, чтобы заставить меня раздвоиться. Я закрыл глаза в молитве, чтобы спросить Его, есть ли что-то, что Он имеет против немцев, но ответ был слишком очевиден, и, снова открыв глаза, я обнаружил, что нет заметной разницы между открытыми и закрытыми глазами, за исключением того, что мои веки теперь казались самой тяжелой вещью в мире. Такие тяжелые, что казалось, что они сделаны из камня. Возможно, камень над глубокой, темной, холодной могилой. Камень, который не смог бы отобрать даже ангел Иакова. Во веки веков. Аминь.


21

ГЕДДА АДЛОН ВСЕГДА ГОВОРИЛА, что для того, чтобы она управляла по-настоящему отличным отелем, гостям нужно было спать по шестнадцать часов в сутки; во время остальных восьми они должны спокойно отдыхать в баре. Это звучало просто отлично со мной. Мне давно хотелось спать, и желательно в постели Норин. Я бы тоже, если бы не тот факт, что она пыталась потушить сигарету мне в поясницу. Во всяком случае, так оно и было. Я попытался отодвинуться, но тут что-то сильно ударило меня по голове и плечам. Я открыл глаза и обнаружил, что сижу на деревянном полу, посыпанный опилками и привязанный спиной к отдельно стоящей фаянсовой печи — одному из тех керамических обогревателей в форме общественного питьевого фонтанчика, который стоит в углу многих немецких жилых домов. комнату, как какой-то старческий родственник в кресле-качалке. Поскольку я редко бывал дома, печь в моей собственной гостиной редко топилась и, следовательно, редко когда была теплой, но даже сквозь мою куртку в ней было жарче, чем в дымовой трубе оживленного парового буксира. Я выгнул спину, пытаясь свести к минимуму точку соприкосновения с горячей керамикой, и мне удалось только обжечь руки; Услышав мой крик боли, Эрих Гёрц снова принялся хлестать меня собачьим поводком. По крайней мере, теперь я знал, почему он нес его. Несомненно, он считал себя чем-то вроде надсмотрщика, подобно тому египтянину, которого убил Моисей в Исходе. Я был бы не против убить Герца сам.

Когда он перестал меня бить, я поднял глаза и увидел, что у него в руках мое удостоверение личности, и проклинал себя за то, что не оставил его в гостинице в кармане костюма. В нескольких футах позади него стояли высокий, трупного вида водитель Гёрца и квадратный мужчина с памятника. У него было лицо, похожее на незаконченный кусок мраморной скульптуры.

— Бернхард Гюнтер, — сказал Герц. — Здесь сказано, что вы работаете в отеле, но раньше были полицейским. Что здесь делает служащий отеля, задающий вопросы об Исааке Дойче?

— Развяжи меня, и я скажу тебе.

— Скажи мне, и тогда я развяжу тебя. Может быть."

Я не видел причин не говорить ему правду. Нет причин вообще. Пытки сделают это с вами иногда. — Один из постояльцев отеля — американский репортер, — сказал я. «Она пишет газетную статью о евреях в немецком спорте. И особенно Исаак Дойч. Она хочет, чтобы США бойкотировали Олимпиаду. И она платит мне за то, чтобы я помогал ей проводить исследования».

Я поморщился и попытался не обращать внимания на жар в спине, что было немного похоже на попытку не обращать внимания на мелкого чертенка в аду, вооруженного раскаленными вилами и моего имени в его дневном рабочем листе.

— Это чушь собачья, — сказал Герц. «Это ерунда, потому что я читал газеты, откуда я и узнал, что Американский олимпийский комитет уже проголосовал против бойкота». Он поднял поводок и снова начал меня бить.

— Она еврейка, — крикнул я сквозь удары. «Она думает, что если она напишет правду о том, что происходит в этой стране, таким людям, как Исаак Дойч, то амис придется изменить свое мнение. Дойч находится в центре внимания ее произведения. Как его выгнали из местной боксерской ассоциации и как он оказался здесь. И как произошла авария. Я не знаю, что именно произошло. Он утонул, не так ли? В туннеле городской железной дороги, что ли? А потом кто-то сбросил его в канал на другом конце города».

Герц перестал меня бить. Он выглядел запыхавшимся. Он убрал волосы с глаз, поправил галстук, повесил поводок на шею и повис на нем обеими руками. — А как вы о нем узнали?

«Бывший коллега, бык у Алексея, показал мне тело в морге и дал мне дело. Вот и все. Раньше я работал в отделе убийств, понимаете? У них закончились идеи о том, кем может быть этот парень, и они решили, что я могу предложить новую точку зрения».

Герц посмотрел на своего водителя и рассмеялся. — Сказать тебе, что я думаю? он сказал. — Я думаю, ты когда-то был полицейским. И я думаю, что вы все еще. Тайный полицейский. Гестапо. Я никогда не видел никого, кто был бы меньше похож на служащего отеля, чем ты, мой друг. Бьюсь об заклад, это всего лишь легенда для прикрытия, чтобы вы могли шпионить за людьми. И, что более важно, на нас».

— Это правда, говорю вам. Слушай, я знаю, что ты не убивал Дойча. Это был несчастный случай. Это было ясно из вскрытия. Видите ли, он не мог утонуть в канале, потому что его легкие были полны морской воды. Вот что в первую очередь вызывало подозрения у поленты».

— Было вскрытие? Заговорил квадратный мужчина — живая скульптура. — Вы имеете в виду, что они разрезали его?

«Конечно, было вскрытие, тупое чмо. Это закон. Как вы думаете, где это? Бельгийское Конго? Когда тело найдено, тело должно быть исследовано. Хирургическим и косвенным путем».

— Но когда с ним покончили, его похоронили бы как следует, верно?

Я застонала от боли и покачала головой. — Похороны — для Отто Нормалов, — сказал я. «Не неопознанные тела. Идентификации не было. Не формально. Никто не претендовал на него, понимаете? Я расследую это только потому, что женщина Ами хотела узнать о парне. Полента ни хрена о нем не знает. Насколько мне известно, тело было доставлено в госпиталь Шарите. На урок анатомии. Дети с щипцами и ланцетами должны были играть с ним».

— Вы имеете в виду студентов-медиков?

— Я не имею в виду студентов политической экономии, тупой ублюдок. Конечно, студенты-медики.

Я начал понимать, что это был деликатный вопрос для человека с челюстью, которая выглядела так, как будто она была вырезана из куска мрамора. Но мой язык развязался от боли, которую я чувствовал от жара печки, и продолжал говорить, несмотря ни на что. — К настоящему времени они уже разрезали его и использовали его член, чтобы сварить суп из бычьего хвоста. Его череп, вероятно, пепельница на парте какого-нибудь студента. Какое тебе дело, Германн? Это вы выбросили несчастного ублюдка в канал, как ведро ресторанного мусора.

Квадратный мужчина с мраморным подбородком мрачно покачал головой. — Я думал, по крайней мере, его похоронят прилично.

«Я же говорил, достойные похороны — для граждан. Не плавающие. Мне кажется, что единственный человек, который пытался относиться к Исааку Дойчу с уважением, — это мой клиент. Я попытался отвернуться от печки, но ничего не вышло. Я начинал чувствовать себя Яном Гусом.

«Ваш клиент». Голос Эриха Гёрца был полон презрения, как у великого инквизитора. Он снова начал меня бить. Поводок свистел в воздухе, как цеп. Я чувствовал себя пыльным ковриком в Адлоне. "Вы идете. Чтобы рассказать нам. Точно. Кто черт возьми. Ты…"

— Достаточно, — сказал квадратный мужчина с мраморным подбородком.

Я не видел, что произошло дальше. Я был слишком занят, прижимая подбородок к груди и закрывая глаза, пытаясь пережить боль от побоев. Все, что я знаю, это то, что внезапно избиение прекратилось, и Герц рухнул на пол передо мной, и изо рта у него хлынула кровь. Я поднял глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как Мраморная Челюсть аккуратно обходит большого косилку от возницы Герца, прежде чем поднять его с ног кулаком, вылетевшим из подвала, как скоростной лифт. Кучер рухнул, как башня из деревянных блоков, и это было для меня так же приятно, как если бы я сам его опрокинул.

Мраморная Челюсть вздохнула и начала меня развязывать.

— Прости, — сказал я.

"За что?"

— За то, что я сказал о твоем племяннике Исааке. Я оторвал веревки и оторвался от печки. «Я прав, не так ли? Вы дядя Исаака, Джоуи?

Он кивнул и помог мне встать. — Задняя часть твоего пальто прогорела насквозь, — сказал он. «Я не вижу, как выглядит твоя спина, но это не так уж и плохо. В противном случае мы, вероятно, могли бы почувствовать его запах».

«Есть утешительная мысль. Кстати, спасибо. За помощь." Я обвила рукой его огромное плечо и болезненно выпрямилась.

«Он уже давно на это надеялся, — сказал Джоуи.

— Боюсь, все, что я сказал, было правдой. Но мне жаль, что тебе пришлось услышать об этом в таком виде.

Джоуи Дойч покачал головой. — Я так и подозревал, — сказал он. «Конечно, Гёрц сказал мне другое, но нутром я полагаю, что знал другое. Я хотел верить ему, ради Исаака. Я думаю, мне нужно было услышать это от кого-то еще, чтобы понять».

Эрих Герц медленно перевернулся на живот и застонал.

— Какой у тебя апперкот, Джоуи, — сказал я.

"Ну давай же. Я отвезу тебя домой. Он колебался. — Ты можешь постоять за себя?

"Да."

Джоуи наклонился над потерявшим сознание водителем и достал из кармана его жилета связку ключей от машины. — Мы возьмем машину Эриха, — сказал он. — На случай, если эти два ублюдка придут за нами.

Гёрц снова застонал и медленно сжался в позу эмбриона. На долю секунды я подумал, что у него, должно быть, какие-то конвульсии, пока не вспомнил, что Бласк, бригадир участка, сказал мне о пистолете, привязанном к лодыжке Герца. Только он больше не был привязан к его лодыжке. Он был в его руке.

"Высматривать!" Я закричал и ударил Герца ногой по голове. Я хотел ударить его по руке, но когда я поднял ногу, я потерял контроль и снова упал на пол.

Пистолет выстрелил безвредно, разбив оконное стекло.

Я подполз к Герцу, чтобы посмотреть на него. Едва ли я хотел, чтобы на моей совести была смерть другого человека. Он был без сознания, но, к счастью для меня и особенно для него, Эрих Гёрц еще дышал. Я поднял с пола свое удостоверение личности, куда он сердито бросил его несколькими минутами ранее, и поднял пистолет. Это был полуавтомат Bayard калибра 6,35 мм.

— Французские сигареты, французское ружье, — сказал я. — Полагаю, имеет смысл. Я убрал пистолет в безопасное место и направил его на дверь. — Как думаешь, есть кто-нибудь еще? — спросил я Джоуи.

— Ты имеешь в виду, как он? Нет, это были только эти двое, трое водителей грузовиков и, к сожалению, я. После того, как Исаака убили, меня взяли на зарплату. Они сказали, что в качестве дополнительных мышц, но я думаю, что это было так же важно, чтобы я держал рот на замке».

Когда Джоуи помог мне пройти к двери, я разглядел его получше и увидел человека, который выглядел не намного больше еврея, чем я. Волосы сбоку на большой, как арбуз, голове были седые, а на макушке белокурые и курчавые, как каракуль. Огромное лицо было одновременно румяным и бледным, как старый бекон. Маленькие карие глаза сидели по обеим сторонам сломанного носа, который был острым и заостренным. Брови были почти невидимы, как и зубы в его зияющем рту. Каким-то образом он напомнил мне ребенка ростом с человека.

Мы спустились вниз, и я узнал, что мы в «Медведе Альберте». Никаких признаков владельца не было, и я не спрашивал. Снаружи свежий утренний воздух немного помог мне прийти в себя. Я сел на пассажирское сиденье «Ханомага», и, чуть не уничтожив шестерни, Дойч нас быстро увез. Он был ужасным водителем и едва не столкнулся с корытом для воды на углу.

Оказалось, что он жил не так уж и далеко от меня в юго-восточной части города. Мы выбросили то, что осталось от Hanomag, на парковке кладбища на Барутерштрассе. Джоуи хотел отвезти меня в больницу, но я сказал ему, что думаю, что со мной все будет в порядке.

"А ты?" Я спросил его.

"Мне? Я в порядке. Тебе не нужно беспокоиться обо мне, сынок.

— Я только что стоил тебе работы.

Джоуи покачал головой. «Я никогда не должен был брать его».

Я закурил нам обоим сигарету. — Готов поговорить об этом?

"Что ты имеешь в виду?"

«Мой друг Ами. Журналист. Норин Хараламбидес. Это она пишет об Исааке. Я думаю, она хотела бы поговорить с вами. Чтобы узнать вашу историю и историю Исаака.

Джоуи хмыкнул без особого энтузиазма по поводу этой идеи.

«Учитывая, что у него нет настоящей могилы, это может быть что-то вроде мемориала», — сказал я. «В память о нем».

Пока Джоуи обдумывал эту идею, он попыхивал сигаретой. В его кулаке размером с молоток она больше походила на безопасную спичку.

— Неплохая идея, — сказал он наконец. — Приведи ее сегодня вечером. Она может получить всю историю. Если она не возражает против этого.

Он дал мне адрес в Брице, недалеко от мясоконсервного завода. Я записал это на внутренней стороне пачки сигарет.

— Эрих Гёрц знает этот адрес? Я спросил.

"Никто не делает. Там сейчас только я живу. Если это можно назвать жизнью. С тех пор, как Исаак умер, я немного расслабилась, понимаете? Кажется, теперь, когда его нет, нет особого смысла присматривать за этим местом. Вообще ни в чем нет смысла.

— Я знаю, каково это, — сказал я.

«Давненько у меня не было посетителей. Может быть, я мог бы привести в порядок немного. Наведите порядок, прежде чем…

«Не доставляй себе никаких хлопот».

— Ничего страшного, — сказал он тихо. "Не беда, вообще." Он решительно кивнул. «На самом деле, я должен был сделать это некоторое время назад».

Он ушел. Я нашел телефонную будку и позвонил в Адлон.

Я рассказал Норин кое-что, но не все. Часть о том, что я выложила почти всю историю Эриху Гёрцу, я ей не рассказала. Единственным утешением было то, что я не упомянул название отеля, в котором она остановилась.

Она сказала, что сейчас придет.


22

Я ОТКРЫЛА ДВЕРЬ ШИРОКО, но не так широко, как глаза Норин. Она стояла там, в красном платье под соболиным плащом и смотрела на меня со смесью шока и недоумения, так же, как Лотта, должно быть, смотрела, обнаружив, что она прибыла вовремя, чтобы обнаружить, что юному Вертеру только что удалось вышибить себе мозги. . При условии, что у него есть мозги.

— Боже мой, — прошептала она, касаясь моего лица. "Что с тобой случилось?"

— Я только что прочитал отрывок из Оссиана, — сказал я. «Второсортная поэзия всегда так действует на меня».

Она осторожно оттолкнула меня и закрыла за собой дверь.

«Вы должны видеть меня, когда на меня действительно влияет что-то хорошее. Как Шиллер. Я прикован к постели несколько дней».

Она сбросила пальто и бросила его на стул.

— Возможно, вы не захотите этого делать, — сказал я. Я пытался не чувствовать себя смущенным из-за этого места, но это было нелегко. «Прошло много времени с тех пор, как этот стул не был должным образом обезврежен».

— У вас есть йод?

«Нет, но у меня есть бутылка куммеля. На самом деле, я думаю, что у меня будет один».

Я подошел к буфету, чтобы налить пару напитков. Я не спрашивал, хочет ли она. Я уже видел, как она пьет.

Пока ждала, огляделась. В гостиной был буфет, кресло и раскладной столик. В стену был встроен высокий книжный шкаф, полный книг, некоторые из которых я уже читал. Там была печь и небольшой камин с еще меньшим огнем. Там же была и кровать, так как гостиная оказалась и спальней. Через открытый дверной проем была мусорная зона, которая также была кухней. По другую сторону замерзшего кухонного окна была защитная решетка и пожарная лестница, чтобы мыши чувствовали себя в безопасности. Рядом с входной дверью была дверь в ванную, только ванна висела вверх дном на потолке, прямо над уборной, где сидящий мог созерцать неудобство принятия ванны перед огнем. На полу везде был линолеум с небольшой коллекцией ковриков размером с марку. Кому-то это могло показаться помойкой, но для меня это был дворец или, вернее, самая убогая комната во дворце, та, где слуги хранили свое барахло.

— Жду, когда вернется мой декоратор с портретом Вождя, — сказал я. «После этого он должен выглядеть красиво и уютно».

Она взяла напиток, который я ей предложил, и внимательно посмотрела мне в лицо. — Вот это добро, — сказала она. — Ты должен положить что-нибудь на него.

Я притянул ее ближе. — Как насчет твоего рта?

— У тебя есть вазелин?

"Что это такое?"

«Вазелин первой помощи».

«Эй, послушай, я буду жить. Я был в битве при Амьене и до сих пор здесь, и поверьте мне, для этого нужно приложить усилия.

Она пожала плечами и отстранилась. "Вперед, продолжать. Быть жестким. Но у меня была забавная мысль, что я забочусь о тебе, а это значит, что мне не нравится, что тебя выпороли. Если кто и собирается тебя выпороть, то это должен быть я, только я позабочусь, чтобы не оставлять следов.

«Спасибо, буду иметь в виду. Во всяком случае, это был не кнут. Это был собачий поводок».

— Вы не упомянули собаку.

«Собаки не было. У меня сложилось впечатление, что Гёрц предпочел бы носить с собой хлыст, но люди в трамвае смотрят на вас немного странно, когда вы ходите с одним из них в руке. Даже в Берлине».

— Как вы думаете, он бьет ею своих рабочих-евреев?

— Я вовсе не должен удивляться.

Я отбросил куммель, на мгновение подержал его на миндалинах, а затем позволил ему перекатываться, наслаждаясь теплом, растекающимся по моему телу. Тем временем Норин нашла ромашковую мазь и помазала ею мои наиболее очевидные раны. Я думаю, что это заставило ее чувствовать себя лучше. Я налил себе еще кумель. Что заставило меня чувствовать себя лучше.

МЫ ПОДШЛИ К СТОЯНКЕ ТАКСИ и взяли такси до адреса в Бритце. К югу от другого современного многоквартирного дома под названием «Подкова» и рядом с консервным заводом Гроссманн Кобург находилась полуразрушенная арка, которая служила входом в ряд дворов и многоквартирных домов, способных убедить любого архитектора в том, что он своего рода мессия. пришли, чтобы спасти людей от их убожества и нищеты. Лично я никогда не возражал против небольшого убожества. Честно говоря, долгое время после войны я его практически не замечал.

Проходя через другую арку, мы наткнулись на невзрачную вывеску инфракрасных ламп здоровья, нарисованную на кирпичной кладке. Это выглядело несколько оптимистично, если не сказать больше. Мы поднялись по темной лестнице, ведущей внутрь здания, похожего на гробницу. Где-то шарманка штамповала меланхолическую мелодию, которая соответствовала нашему падению духа. Немецкий многоквартирный дом мог бы высосать весь свет из второго пришествия.

На полпути вверх по лестнице мы встретили женщину, которая спускалась вниз. В руке у нее было велосипедное колесо, а под мышкой — буханка хлеба. В нескольких шагах позади нее стоял мальчик лет десяти-одиннадцати в форме гитлерюгенда. Женщина улыбнулась и слегка поклонилась Норин или, что более вероятно, ее соболиной шубке. Это побудило Норин спросить, находимся ли мы на правильном лестничном пролете для герра Дойча. Женщина с велосипедным колесом уважительно ответила, что да, и мы пошли дальше, осторожно обогнув вторую женщину, которая стояла на коленях и оттирала лестницу тяжелой щеткой и чем-то ядовитым в ведре. Она слышала, как мы спрашивали о Джоуи Дойче, и, проходя мимо, сказала: «Скажи этому еврею, что его очередь мыть лестницу».

— Скажи ему сам, — сказала Норин.

— Я так и сделала, — сказала женщина. "Прямо сейчас. Но он не обратил внимания. Даже не подошла к двери. Вот почему я делаю это сам».

— Возможно, его нет дома, — сказала Норин.

— О, он там, все в порядке. Он должен быть. Я видел, как он поднимался туда некоторое время назад, и я не видел, чтобы он спускался. Кроме того, его дверь открыта. Она ходила по ступенькам с щеткой несколько секунд. — Я полагаю, он избегает меня.

— Он обычно оставляет входную дверь открытой? — спросил я, внезапно заподозрив.

"Что? Здесь? Вы шутите? Но я думаю, что он должен кого-то ожидать. Ты, пожалуй, если тебя зовут Гюнтер. На двери висит записка.

Мы быстро поднялись на последние два лестничных пролета и остановились перед дверью, когда-то выкрашенной в алый цвет, но теперь почти не выкрашенной, если не считать желтой звезды и слов «Евреи вон», которыми кто-то предусмотрительно испортил ее. К дверному косяку был приколот синий конверт. Оно было адресовано мне. И дверь была открыта, как и сказала женщина, чистившая лестницу. Я сунул конверт в карман и, достав пистолет Эриха Гёрца, повел Норин за собой.

— Здесь что-то не так, — сказал я и толкнул дверь.

Когда мы вошли в маленькую квартирку, Норин протянула руку и коснулась маленькой медной пластины на дверном косяке. — Мезуза, — сказала она. «Это отрывок из Торы. В большинстве еврейских домов есть такой».

Я повернул затвор на маленьком автомате и вышел в маленький коридор. Квартира состояла из двух больших комнат. Слева была гостиная, которая была святыней бокса и, в частности, одного боксера: Исаака Дойча. В стеклянном шкафу стояло десять или пятнадцать пустых деревянных подставок для трофеев и несколько фотографий Джоуи и Исаака. Я думал, что трофеи давно заложены. Стены были оклеены боксерскими плакатами, а по комнате валялись стопки журналов о боях. На столе стояла очень черствая буханка хлеба и ваза с фруктами, в которой была пара почерневших бананов, которые теперь представляли собой мировую ярмарку крошечных мух. Пара старинных на вид боксерских перчаток свисала с гвоздя в задней части двери, а ряд ржавых гирь лежал рядом с перекладиной, прислоненной к стене. Над ним была веревка, на которой висела рубашка и сломанный зонт. Там стояло выпотрошенное кресло, а за ним зеркало в полный рост с трещиной в стекле. Все остальное было просто мусором.

— Герр Дойч? Мой голос звучал сдавленно в груди, как будто у меня между двумя легкими гнездилась кукушка. «Это Гюнтер. Ты дома?"

Мы вернулись через прихожую в спальню, где были задернуты шторы. Пахло карболовым мылом и дезинфицирующим средством. Во всяком случае, так я думал. Большая латунная кровать стояла напротив платяного шкафа размером с небольшое хранилище швейцарского банка.

«Джоуи? Это ты?"

В завесе полумрака я увидел очертания фигуры на кровати и почувствовал, как мои волосы приподнимают затылок моей шляпы. Проработаешь копом десять лет, иногда знаешь, что увидишь, еще до того, как увидишь. И вы знаете, что не каждый может смотреть ей прямо в глаза.

— Норин, — сказал я. — Я думаю, Джоуи покончил с собой. Мы узнаем наверняка только тогда, когда я задерну шторы и прочту записку. Может быть, вы из тех писателей, которые чувствуют, что ей нужно все увидеть. Кто думает, что она обязана неуклонно сообщать обо всем. Я не знаю. Но я считаю, что вам нужно собраться или выйти из комнаты. В свое время я повидал достаточно тел, чтобы знать, что это никогда…

— Я уже видел мертвое тело, Берни. Я рассказывал вам о том линчевании в Джорджии. А мой отец убил себя из дробовика. Вы не забудете об этом в спешке, я вам скажу.

Сообразив, что было интересно, как быстро моя забота о том, чтобы пощадить ее чувства, превратилась во что-то вроде садизма, я рывком распахнул шторы, больше не споря. Ей хотелось играть в Тургеневу, мне было хорошо.

Джоуи Дойч лежал поперек его кровати, все еще одетый в ту же одежду, в которой я видел его раньше. Он был наполовину свернут с матраца, как будто некоторые пружины вырвались из материала под его поясницей. Он был по-прежнему чисто выбрит, только теперь казалось, что у него каштановые усы и небольшая бородка. Это были разъедающие ожоги и результат того, что он проглотил, чтобы отравиться. Бутылка валялась на полу там, где он ее уронил, а рядом была лужа кровавой блевотины. Я осторожно взял бутылку и понюхал открытое горлышко.

— Щелка, — сказал я ей, но она уже отвернулась и вышла из комнаты. Я последовал за ней в коридор. «Он выпил щелочь. Иисус. Какой способ убить себя».

Норин прижалась лицом к углу вестибюля, как непослушный ребенок. Ее руки были скрещены на груди в обороне, а глаза закрыты. Я закурил пару сигарет, похлопал ее по локтю и дал ей одну. Я ничего не сказал. Что бы я ни сказал, это звучало бы как «Я же тебе говорил».

Продолжая курить, я вернулся в гостиную. Поверх стопки журналов о боях лежала маленькая кожаная папка для записей. Внутри было несколько конвертов и бумага для заметок, которые соответствовали записке, адресованной мне. То же самое произошло и с чернилами в «Пеликане», который он заменил в маленьком цилиндрическом кожаном рукаве. Ничто не заставляло меня подозревать, что кто-то заставил его написать записку. Писал аккуратно и неторопливо. У меня были любовные письма, которые были гораздо менее разборчивы, хотя и не так давно. Я внимательно прочитал его, как будто Джоуи Дойч что-то для меня значил. Казалось, это меньшее, что я мог сделать для мертвеца. Затем я прочитал его снова.

— Что там написано? Норин стояла в дверях. В руке у нее был носовой платок, а в глазах были слезы.

Я протянул ей записку. "Здесь." Я смотрел, как она читает его, и мне было интересно, что происходит у нее в голове. Если она действительно чувствовала что-нибудь к бедному парню, который только что покончил с собой, или если она просто испытала облегчение, найдя конец своей истории и хороший предлог, чтобы вернуться домой. Если это звучит цинично, возможно, так оно и было, но правда заключалась в том, что ее отъезд из Берлина был всем, о чем я мог сейчас думать, потому что впервые осознал, что влюблен в нее. А когда вы влюблены в кого-то, кто, как вы думаете, может бросить вас, легче быть циничным, просто чтобы защитить себя от боли, которая, как вы знаете, приближается.

Она вернула записку.

«Почему бы тебе не оставить его себе», — сказал я. «Хотя он никогда не встречался с тобой, я думаю, он действительно имел в виду, что она у тебя есть. Для вашей газетной статьи. Я как бы убедил его в том, что ваша работа может стать чем-то вроде памятника Исааку».

«Будет, я думаю. Почему нет?" Она взяла письмо. «А как же полиция? Им это не понадобится? Это доказательство, не так ли?

— Какое им дело? Я пожал плечами. — Может быть, ты забыл, как они стремились узнать, что случилось с Исааком. Тем не менее, возможно, нам следует выбраться отсюда, прежде чем нам придется ждать и отвечать на вопросы, на которые мы, возможно, не захотим отвечать. Например, почему у меня есть ружье без лицензии, и почему у меня на лице след от собачьего поводка.

— Соседи, — сказала она. «Та женщина на лестнице. Предположим, они расскажут о нас полиции. Заметка. Она знает твое имя.

— Я поговорю с ней, когда буду уходить. За десять марок в этой части Берлина можно купить тишину. Кроме того, ты видел дверь. Эти соседи не кажутся мне очень добрососедскими. У меня сложилось впечатление, что они будут рады видеть Джоуи мертвым и покинуть это здание. И как ты думаешь, что полента сделает с такой запиской? Напечатать в газете? Я так не думаю. Скорее всего, они уничтожат его. Нет, тебе лучше оставить его себе, Норин. Ради Джоуи. И Исаака тоже.

— Думаю, ты прав, Гюнтер. Но я бы хотел, чтобы это было не так».

"Я понимаю." Я окинул взглядом жалкую квартиру и вздохнул. "Кто знает? Может, ему от этого лучше».

— Ты не можешь в это поверить.

«Я не вижу улучшения для евреев в этой стране. Приближается куча новых законов, которые еще больше усложнят жизнь тем, кто, по их мнению, не совсем немец. Во всяком случае, это то, что я слышал.

«В преддверии Олимпиады?»

— Разве я не упоминал об этом?

— Ты же знаешь, что этого не было.

Я пожал плечами. — Полагаю, я не хотел подрывать твой оптимизм, ангел. Что-то можно сделать. Может быть, я надеялся, что часть твоего левого идеализма передастся мне вместе с твоими штанами и чулками.

— И сделал это?

— Не сегодня утром.


23

РАННИМ ВЕЧЕРОМ я проводил Норин обратно в отель . Она поднялась в свою комнату, чтобы принять ванну и лечь пораньше. Обнаружение тела Джоуи Дойча оставило Норин эмоционально и физически истощенной. Я хорошо представлял, как она себя чувствует.

Я направлялся в свой офис, когда Франц Иосиф подозвал меня и, после нескольких вежливых расспросов о следах на моем лице, сказал, что у него есть для меня посылка от Отто Треттина из «Алекса». Я знал, что это китайская шкатулка, принадлежащая Максу Релесу. Тем не менее, подойдя к своему столу, я открыл его, чтобы посмотреть, из-за чего был весь этот шум.

Он был похож на коробку со скрепками для китайского императора. Я полагаю, это было довольно привлекательно, если вам нравятся такие вещи. Я предпочитаю что-нибудь из стерлингового серебра с подходящей настольной зажигалкой. На черной лаковой крышке с золотым контуром красовалась яркая аркадская сцена с изображением озера, гор, красивой плакучей ивы, вишневого дерева, рыбака, пары конных лучников, кули с большим мешком гостиничного белья. , и группа маньчжурских фу в местной лапшичной, которые, казалось, обсуждали желтую опасность и тонкости белого рабства. Я полагаю, вы никогда не устанете смотреть на это, если вы жили в Китае семнадцатого века, если только не было краски, которую вы могли наблюдать, как сохнет. Это было похоже на дешевый сувенир из однодневной поездки в Луна-парк.

Я открыл его, и внутри было несколько писем с предложениями контрактов от компаний издалека, таких как Вюрцбург и Бремерхафен. Я просмотрел их без особого интереса. Я положил их в карман, чтобы рассердить Релеса их очевидной потерей на случай, если они были важны для него, и поднялся в его апартаменты.

Я постучал в дверь. На него ответила Дора Бауэр. На ней было светло-коричневое плиссированное платье в мелкую клетку с воротником-накидкой и большим бантом на плече. Волна ее волос была огромной, как цунами, которая пронеслась по всему ее лбу и спустилась к брови, тонкой, как лапка паука. Криволинейный рот, больше похожий на Клару, чем на Купидона, растянулся в улыбке, широкой, как приветственная циновка. Улыбка стала болезненной, когда она заметила рубец на моем лице.

— Ооо, что с тобой случилось?

В остальном она, казалось, была рада меня видеть, в отличие от Релеса, который неторопливо шел позади нее со своим обычным выражением презрения. У меня была китайская коробка за спиной, и я с нетерпением ждал возможности отдать ее после обычного перечня оскорблений. У меня была тщетная надежда, что я могу смутить его или заставить его съесть свои слова.

— Если это не Континентальная операция, — сказал он.

— У меня не так много времени на детективные истории, — сказал я.

— Полагаю, вы слишком заняты чтением книги Вождя?

— У меня тоже не так много времени на его рассказы.

«Вы должны быть осторожны, говоря такие неуважительные вещи. Ты можешь пораниться». Он нахмурился и всмотрелся в мое лицо. «Может быть, вы уже это сделали. Или вы только что поссорились с другим гостем отеля? Я бы сказал, это больше ваш уровень. Почему-то я не считаю тебя героем.

— Макс, пожалуйста. Дора ругалась, но на этом все.

— Вы удивитесь, к чему меня призывают при исполнении служебных обязанностей, герр Релес, — сказал я. «Выжми яйца из парня, который не платит по счетам. Щелкни ухом какой-нибудь завсегдатая. Шлепните обработчика подвязок в рот. Черт, я даже был известен тем, что возвращал украденное имущество.

Я протянул руку и протянул ему коробку, как если бы это был букет цветов. Связка из пяти — это то, что мне хотелось дать ему.

«Ну, будь я проклят. Ты нашел это. Вы действительно были полицейским, не так ли? Он взял коробку и, отойдя от двери, махнул мне рукой. — Входи, Гюнтер. Дора, принеси герру Гюнтеру выпить, а? Что вы будете есть, детектив? Шнапс? Скотч? Водка?" Он указал на ряд бутылок на буфете.

"Спасибо. Шнапс подойдет.

Я закрыла за собой дверь, внимательно наблюдая за ним, пока он не открыл коробку. И когда он это сделал, я с удовлетворением заметил, как он слегка поморщился от разочарования.

— Очень жаль, — сказал он.

— Что такое, сэр?

— Только то, что в этом ящике были деньги и корреспонденция. А сейчас его нет».

— Вы не упомянули содержимое раньше, сэр. Я покачал головой. — Вы хотите, чтобы я сообщил в полицию, сэр? Это были два «сэра» подряд: может быть, я все-таки смогу сохранить карьеру в гостиничном бизнесе.

Он раздраженно улыбнулся. — Думаю, это действительно не имеет значения.

"Лед?" Дора стояла над ведром с куском льда с киркой в руке и была очень похожа на леди Макбет.

"Лед? В шнапсе? Я покачал головой. — Нет, я так не думаю.

Дора пару раз проткнула лед и положила несколько осколков в большой стакан, который передала Релесу.

— Американская привычка, — сказал Релес. «Мы кладем лед во все. Но мне нравится это в шнапсе. Вы должны попробовать это как-нибудь».

Дора протянула мне стакан шнапса поменьше. Я наблюдал за ней теперь в поисках какого-нибудь признака того, что она может быть в курсе своих старых шлюх, но между ними, казалось, не было ничего, что я мог видеть. Она даже немного отшатнулась, когда он подошел слишком близко. Пишущая машинка выглядела так же занятой, как всегда. Корзина для бумаг была переполнена.

Я поднял тост за Релеса.

— В люк, — сказал он и сделал большой глоток ледяного шнапса.

Я потягивала свою, как вдовствующая герцогиня, и мы стояли лицом друг к другу в неловком молчании. Я подождал немного, затем отбросил остатки.

— Ну, если это все, детектив, — сказал он. — У нас есть работа, не так ли, фройляйн Бауэр?

Я передал Доре стакан и направился к двери. Релес был впереди меня, чтобы открыть его и ускорить мой путь.

«И еще раз спасибо, — сказал он, — за то, что вернули мою собственность. Я ценю это. Как бы то ни было, вы восстановили мою веру в немецкий народ».

— Я обязательно скажу им это, сэр.

Он усмехнулся, подумал о возмездии, но, похоже, передумал, а затем терпеливо подождал, пока я выйду из его номера.

— Спасибо за выпивку, сэр.

Он кивнул и закрыл за мной дверь.

Я поспешил по лестничной площадке и вниз по лестнице. Пересекая вестибюль, я вошел в комнату электрощита, где под высоким окном сидели на высоких стульях четыре девушки перед чем-то вроде двойного пианино. Позади них стоял письменный стол, за которым сидела Гермина, диспетчер коммутатора, наблюдая за «приветствующими девушками» отеля, пока они занимались болтливым делом, соединяя телефонные звонки. Это была чопорная женщина с короткими рыжими волосами и бледным, как молоко, лицом. Увидев меня, Гермина встала и нахмурилась.

— Эта отметина на твоем лице, — сказала она. — Очень похоже на след от кнута.

Несколько ее девочек оглянулись и засмеялись.

— Я ездил верхом с Хеддой Адлон, — сказал я. — Послушайте, Гермина, вечеринка в доме 114. Герр Релес. Мне нужен список всех, с кем он звонил сегодня вечером.

— Герр Белерт знает, что вы спрашиваете?

Я покачал головой. Я подошел немного ближе к распределительному щиту, и Гермина внимательно последовала за мной.

— Он не хотел бы, чтобы вы шпионили за гостями, герр Гюнтер. Я думаю, вам нужно получить его письменное разрешение.

«Это не шпионаж, это слежка. Мне платят за шпионаж, помнишь? Чтобы обезопасить вас, меня и гостей, хотя и не обязательно в таком порядке.

"Может быть. Но если он обнаружит, что вы подслушиваете разговоры герра Релеса, наши шкуры достанутся ему.

— Сопровождаю вас, герр Релес, — сказала Ингрид, одна из самых красивых девушек приветствия Адлона.

«Герр Релес? Он сейчас на связи? Кому?"

Ингрид переглянулась с Герминой.

— Давайте, дамы, это важно. Если он мошенник — а я так думаю, — мы должны знать об этом.

Гермина согласно кивнула.

— Потсдам 3058, — сказала Ингрид.

"Кто это?" Я подождал немного.

Гермина снова кивнула.

— Это номер графа фон Хельдорфа, — сказала Ингрид. «В президиуме Потсдамской полиции».

В любом другом месте, кроме Адлона, я мог бы убедить их позволить мне подслушать этот разговор, но если не считать точечной лампы и набора кастетов, у меня было все, что я собирался получить от приветствующих девочек: стандарты могли бы были скомпрометированы в других учреждениях Берлина, таких как полиция, суды и церкви, но не в его лучшем отеле.

Так что я вернулся в свой офис, чтобы выкурить несколько сигарет, выпить пару рюмок и еще раз взглянуть на бумаги, которые я взял из китайской коробки. Мне пришла в голову любопытная мысль, что для Макса Релеса они были важнее самой коробки. Но мои мысли были в другом месте. Телефонный звонок, сделанный Максом Релесом фон Хельдорфу вскоре после того, как я увидел американца, был тревожным. Возможно ли, что их темой разговора был я? И если да, то с каким эффектом? Были веские причины, по которым фон Хельдорф мог быть полезен такому человеку, как Макс Релес, и наоборот.

Бывший лидер берлинской СА граф Вольф-Генрих Граф фон Хельдорф всего три месяца был президентом полиции Берлина, когда печально известный скандал прервал его продвижение к более высокому посту. Он всегда был заядлым игроком и, по слухам, педерастом со вкусом бичевания мальчишек. Он также был близким другом Эрика Хануссена, знаменитого ясновидящего, который, как предполагалось, выплатил очень солидные игровые долги графа в обмен на знакомство с Вождем.

Многое из того, что произошло после этого, по-прежнему оставалось предметом спекуляций и загадок, но, похоже, на Гитлера произвел сильное впечатление человек, которого берлинские коммунисты называли «одурманивающим народ». В результате открытой благосклонности Гитлера влияние Хануссена на высокопоставленных членов партии, включая фон Хельдорфа, стало еще больше. Однако все было не совсем так, как казалось. Как выяснилось, влияние Хануссена на партию было результатом не добрых советов и даже не месмерической силы, а шантажа. На щедрых секс-вечеринках, которые он устраивал на борту своей яхты « Урсель IV» , Хануссен «загипнотизировал» нескольких ведущих нацистов и впоследствии снял их на видео, принимая участие в сексуальных оргиях. Это было достаточно плохо, но некоторые из этих оргий были гомосексуальными оргиями.

Возможно, знаменитая берлинская ясновидящая пережила все это. Но когда геббельсовская газета Der Angriff сообщила, что Хануссен был евреем, это дерьмо действительно оказалось на конвейерной ленте, и большая часть его направилась в сторону Гитлера. Внезапно Хануссен стал источником серьезного затруднения, и фон Хельдорф, которого считали в значительной степени ответственным, потребовали навести порядок. Через несколько дней после того, как Герман Геринг уволил его с поста президента берлинской полиции, фон Хельдорф и некоторые из его наиболее кровожадных друзей из СА похитили Хануссена из его роскошной квартиры в берлинском Вестенде, отвезли его на яхту и пытали там, пока Хануссен не выдал им всю компрометирующую информацию. материалы, которые он накопил за несколько месяцев: долговые квитанции, письма, фотографии и кинопленка. Затем они застрелили его и бросили тело на поле в Мюленбеке. Во всяком случае, где-то к северу от Берлина.

Ходили слухи, что фон Хельдорф использовал некоторые материалы, которые он получил от Хануссена, чтобы обеспечить себе новую должность начальника полиции Потсдама — неважного городка примерно в часе езды к юго-западу от Берлина, где, как говорят, пиво портится. Фон Хельдорф теперь проводил там большую часть своего времени, разводя лошадей и организуя продолжающееся преследование тех социал-демократов и немецких коммунистов, которые больше всего оскорбляли нацистов в последние дни республики. И обычно предполагалось, что в этом отношении фон Хельдорф в значительной степени руководствовался надеждой, что ему удастся в конечном итоге вернуть себе полную милость Гитлера. Я знал, что фон Хельдорф также был членом Немецкого олимпийского организационного комитета, что, конечно же, говорило об успехе его попытки снова завоевать расположение Гитлера, хотя я не совсем был уверен, чем именно он занимался в комитете. Возможно, это была просто расплата со стороны его старого приятеля из СА фон Чаммера и Остена. Возможно, с уходом Геринга из министерства внутренних дел он и там был в лучшем свете. Несмотря ни на что, фон Хельдорф был человеком, к которому нельзя было относиться иначе как серьезно.

Мой нервный приступ, однако, длился недолго. Столько времени, сколько потребовалось, чтобы алкоголь подействовал. После нескольких рюмок я убедил себя, что, поскольку в письмах и деловых оценках, которые я вынул из китайской коробки, на самом деле нет ничего, что могло бы доказать что-либо в суде, то мне не нужно было беспокоиться. Я не видел ничего, что могло бы навредить такому человеку, как Макс Релес. Кроме того, Релес не мог знать, что эти бумаги взял я, а не Ильза Шрайбман.

Так что я положил бумаги и пистолет в ящик стола и решил отправиться домой, думая, как и Норин, самому пораньше провести ночь. Я устал, и у меня болело во всех мыслимых частях тела.

Оставив машину Белерта там, где я ее припарковал ранее, я пошел на юг по Херманн-Геринг-штрассе, чтобы сесть на трамвай на Потсдамской площади. Было темно и немного ветрено, и нацистские знамена, висевшие на Бранденбургских воротах, развевались вокруг, как флаги опасности, как будто наше имперское прошлое пыталось предупредить нас о чем-то в нашем нацистском настоящем. Даже бездомная собака, бежавшая по тротуару впереди меня, остановилась и обернулась, уныло глядя на меня, возможно, спрашивая, есть ли у меня решение проблем нашей страны. С другой стороны, он, возможно, просто пытался избежать открытой двери черного W, который остановился в нескольких метрах впереди. Из машины вышел мужчина в коричневом кожаном пальто и быстро направился ко мне.

Инстинктивно я повернулся, чтобы идти в противоположном направлении, и обнаружил, что мое отступление заблокировано мужчиной в толстом двубортном пальто и шляпе с низкими полями, хотя больше всего я заметил аккуратный маленький галстук-бабочку. По крайней мере, пока я не заметил жетон пива в его лапе.

— Пойдемте с нами, пожалуйста.

Другой человек в кожаном плаще был теперь прямо позади меня, так что, зажатый между ними, я не мог сопротивляться. Как опытные витрины, передвигающие портновский манекен, они сложили меня в машину и запрыгнули на заднее сиденье по обе стороны от меня. Мы двинулись еще до того, как они захлопнули дверцы машины.

— Если это из-за того полицейского, — сказал я. — Август Кричбаум, не так ли? Я думал, мы разобрались с этим дерьмом. Я имею в виду, ты проверил мое алиби. Я не имел к этому никакого отношения. Ты знаешь что."

Через несколько мгновений я понял, что мы едем на запад, по Шарлоттенбургер-штрассе, в совершенно противоположном направлении от Александерплац. Я спросил, куда мы едем, но никто из них не ответил. Фуражка водителя была сделана из кожи. Так же, как и его уши, вероятно. К тому времени, как мы достигли знаменитой берлинской радиомачты и свернули на AVUS — самую быструю дорогу Берлина, — я догадался, куда мы едем. Водитель купил билет, и мы помчались к вокзалу Ванзее. Несколькими годами ранее Фриц фон Опель установил рекорд скорости на AVUS, разогнавшись на автомобиле с ракетным двигателем почти до 240 километров в час. Мы ехали не так быстро, как сейчас, но у меня и не было впечатления, что мы, вероятно, остановимся где-нибудь, чтобы выпить кофе с пирожными. В конце АВУСа мы проехали через лес на мост Глинеке, и, хотя было очень темно, я смог разобрать, что мы проехали два замка. Вскоре после этого мы вошли в Потсдам по Новой Кёнигштрассе.

Окруженный рекой Гафель и ее озерами, Потсдам был не более чем островом. И я не мог бы чувствовать себя более одиноким, если бы я оказался на каком-нибудь пустынном атолле с одинокой пальмой и попугаем. Более ста лет город был штабом прусской армии, но с таким же успехом он мог быть штабом девушек-гидов за всю помощь, которую армия собиралась мне оказать. Я вот-вот должен был стать пленником графа фон Хельдорфа, и никто ничего не мог с этим поделать. Одним из зданий в Потсдаме был дворец Сан-Суси, что в переводе с французского означает «беззаботный». Я был далек от такого состояния ума.

Когда мы проезжали мимо еще одного замка и плаца, я мельком увидел дорожный знак. Мы были на Прист-штрассе, и я уже начал думать, что он мне может понадобиться, когда мы свернули во двор президиума местной полиции.

Войдя в здание, мы поднялись на несколько лестничных пролетов и по холодному, тускло освещенному коридору попали в красиво обставленный кабинет с прекрасным видом на Гавел, который я узнал только потому, что по нему как раз плыла еще более красиво обставленная моторная яхта. под освинцованным окном и светился, как аттракцион в луна-парке.

В кабинете в открытом камине горело дерево, в котором можно было бы зажарить целого быка. Там был большой гобелен, портрет Гитлера и доспехи, которые выглядели такими же жесткими, как и человек, стоящий рядом с ними. На нем был мундир генерала полиции и вид аристократического превосходства, как будто он предпочел бы, чтобы я снял обувь, прежде чем мне позволят пройтись по его персидскому ковру размером с парк. Я предполагаю, что он был примерно того же возраста, что и я, но на этом сходство заканчивалось. Когда он говорил, его тон был озабоченным и раздраженным, и у меня сложилось впечатление, что я заставил его пропустить начало оперы или, что более вероятно в его случае, странный номер кабаре. На срубе письменного стола был разложен набор для игры в нарды, а в руке у него была маленькая кожаная чашечка с парой игральных костей, которыми он время от времени нервно бряцал, как какой-нибудь нищий монах.

— Пожалуйста, садитесь, — сказал он.

Человек в кожаном пальто толкнул меня на место за столом для совещаний, а затем пододвинул ко мне ручку и лист бумаги. Казалось, он хорошо толкает вещи. — Подпиши, — сказал он.

"Что это такое?" Я спросил

— Это Д-11, — сказал мужчина. «Приказ об охране».

— Я сам был полицейским, — сказал я. «У Алексея. И я никогда не слышал о D-11. Что это значит?"

Кожаное Пальто взглянул на фон Хельдорфа, который ответил: «Если вы подпишете его, это означает, что вы согласны на отправку в концлагерь».

«Я не хочу идти в концлагерь. На самом деле, я тоже не хочу быть здесь. Без обид, но это был адский день».

«Подписание D-11 не означает, что вас отправят в лагерь, — объяснил фон Хельдорф. — Это значит, что ты согласен пойти.

— Простите меня, сэр, но я не согласен.

Фон Хельдорф покачивался на каблуках своих ботфортов и стучал за спиной коробкой с костями.

«Можно сказать, что после его подписания это служит гарантией вашего хорошего поведения», — сказал он. «Ваше будущее хорошее поведение. Ты видишь?"

"Да. Но в равной степени и при всем уважении к вам, генерал, это могло так же легко привести к тому, что меня увезут отсюда в ближайший лагерь. Не поймите меня неправильно. Я мог бы использовать отпуск. Я хотел бы посидеть пару недель и наверстать упущенное в чтении. Но из того, что я слышал, в концентрационном лагере невозможна большая концентрация».

-- Многое из того, что вы говорите, совершенно верно, герр Гюнтер, -- сказал фон Хельдорф. «Однако, если вы не подпишете, вас будут держать здесь, в полицейской камере, пока вы не согласитесь это сделать. Так что, как видите, у вас действительно нет большого выбора в этом вопросе.

— То есть, другими словами, будь я проклят, если я это сделаю, и будь я проклят, если я этого не сделаю.

— В некотором роде, да.

«Я не думаю, что есть клочок бумаги, который я должен подписать, прежде чем меня посадят в полицейскую камеру, не так ли?»

"Боюсь, что нет. Но повторюсь, подписание D-11 не означает, что вы отправитесь в лагерь. Дело в том, герр Гюнтер, что это правительство делает все возможное, чтобы быть более щадящим в использовании превентивного заключения. Вы, наверное, знаете, например, что недавно закрылся концлагерь Ораниенбург. Также, что Лидер подписал амнистию, касающуюся политзаключенных, седьмого августа этого года. Все это имеет смысл, учитывая, что сейчас почти все в стране склоняются в пользу его вдохновенного лидерства. Действительно, есть даже надежда, что со временем все концлагеря исчезнут, как и Ораниенбург.

«Тем не менее, — продолжал фон Хельдорф, — в будущем может наступить этап, когда, скажем так, безопасность государства будет поставлена под угрозу, когда любой, на кого распространяется D-11, будет арестован и заключен под стражу без обращения к суду. судебная система».

— Да, я понимаю, как это может быть полезно.

"Хорошо хорошо. Что оставляет нас с предметом вашего собственного D-11.

«Возможно, если бы я знал причину, по которой вы считаете, что я должен дать гарантию своего хорошего поведения, — сказал я, — тогда я был бы более склонен подписать такой документ».

Фон Хельдорф нахмурился и сурово посмотрел на троих мужчин, которые вели меня от Адлона. — Вы хотите сказать, что ему не сказали, зачем его сюда привели?

Кожаное Пальто покачал головой. Теперь его шляпа была снята, и у меня появилось более четкое представление о нем как о человеке. Он был похож на гориллу. — Все, что мне сказали, сэр, это то, что мы должны забрать его и немедленно привезти сюда.

Фон Хельдорф раздраженно загремел коробкой с костями, словно жалел, что это не череп Кожаного Пальто. «Кажется, мне приходится все делать самому, герр Гюнтер», — сказал он и подошел ко мне.

Пока я ждал его прихода, я осмотрел комнату, которая была устроена для плейбоя принца Руритании. На одной стене был геометрический набор из рапир и сабель. Под ним находился вытянутый в океан буфет, в котором стояло радио размером с надгробную плиту и серебряный поднос с бутылками и графинами больше, чем в коктейль-баре в «Адлоне». Двойной секретер был полон книг в кожаных переплетах, и некоторые из них были о криминальных доказательствах и процессуальных законах, но в основном это были классики немецкой литературы, такие как Зейн Грей, констебль Рен, Бут Таркингтон и Анита Лоос. . Работа в полиции еще никогда не выглядела такой неторопливой и комфортной.

Фон Хельдорф выдвинул один из тяжелых обеденных стульев вокруг стола, сел и прислонился к резной спинке, в которой было больше узоров, чем в окне готического собора. Затем он положил руки на стол, как будто собирался играть на пианино. В любом случае, он полностью завладел моим вниманием.

«Как вы, возможно, знаете, я состою в немецком олимпийском организационном комитете, — сказал он. «Моя работа заключается в том, чтобы обеспечить безопасность не только всех людей, которые приедут в Берлин в 1936 году, но и всех людей, которые участвуют в том, чтобы все было готово вовремя. Есть несколько сотен подрядчиков, что представляет собой что-то вроде логистического кошмара, если нужно уложиться в почти невыполнимый срок. Теперь, учитывая тот факт, что у нас есть менее двух лет, чтобы все подготовить и подготовить, я не думаю, что кто-то удивится, узнав, что бывают случаи, когда совершаются ошибки или когда стандарты должны быть скомпрометированы. Тем не менее, некоторым из этих подрядчиков неловко, когда, несмотря на то, что они делают все возможное, они чувствуют, что стали объектом пристального внимания со стороны элементов, которым не хватает такого же энтузиазма в отношении олимпийского проекта, как и всем остальным. Действительно, можно утверждать, что некоторые из этих элементов ведут себя так, что их легко можно было бы истолковать как непатриотичное и негерманское. Вы видите, что я имею в виду?"

— Да, — сказал я. — Кстати, генерал, вы не возражаете, если я закурю?

Он кивнул, и я бросила одну сигарету себе в губу и быстро закурила, поражаясь таланту фон Хельдорфа к тихим преуменьшениям. Но я не собирался ошибаться или недооценивать его. Я был уверен, что под бархатной перчаткой был солидный кулак, и даже если генерал не был готов ударить меня им сам, я полагал, что в этой нелепо большой комнате были и другие, у которых не было его благовоспитанных угрызений совести относительно применения насилия. .

«Откровенно говоря, герр Гюнтер, многие люди расстроены тем, что вы и ваша знакомая еврейка, миссис Хараламбидес, задаете много неудобных вопросов об этом мертвом еврейском рабочем, герре Дойче, и несчастном докторе Рубуше. . Действительно очень расстроился. Мне сказали, что вы на самом деле напали на главаря банды, который поставляет рабочую силу для нового туннеля городской железной дороги. Это правильно?"

— Да, совершенно верно, — сказал я. "Я сделал. Однако в свою защиту я должен отметить, что он напал на меня первым. Метка на моем лице была дана мне им».

«Он говорит, что это произошло только потому, что вы пытались подорвать его рабочую силу». Фон Хельдорф нетерпеливо кинул кости в ящик.

— Я не уверен, что «подрывная деятельность» — правильное описание того, что я сделал, сэр.

— Как бы вы это описали?

«Я хотел выяснить, как Исаак Дойч — этот еврейский рабочий, которого вы упомянули, — встретил свою смерть и была ли она, как я предполагал, результатом его незаконной работы на олимпийском объекте».

— Чтобы миссис Хараламбидес могла написать об этом, когда вернется домой в Америку? Это правильно?"

"Да сэр."

Фон Хельдорф нахмурился. — Вы меня озадачиваете, герр Гюнтер. Разве вы не хотите, чтобы ваша страна устроила хорошее шоу перед остальным миром? Вы патриотический немец или нет?

— Мне нравится думать, что я такой же патриот, как и любой другой человек, сэр. Только мне кажется, что наша политика по отношению к евреям непоследовательна».

— И с какой целью вы хотите, чтобы это разоблачили? Чтобы все эти еврейские рабочие могли потерять работу? Потому что они будут. Если миссис Хараламбидес напишет об этом в своей американской газете, я могу это гарантировать.

— Нет, сэр, я не этого хочу. Просто я не согласен с нашей еврейской политикой в первую очередь».

— Это ни здесь, ни там. Большинство людей в Германии согласны с этим. Тем не менее, эта политика должна быть смягчена тем, что является практичным. И факт остается фактом: завершить проект вовремя, не наняв нескольких рабочих-евреев, просто невозможно».

Он сказал это настолько прозаично, что я не мог не согласиться. Я пожал плечами. — Полагаю, что нет, сэр.

— Вы правы, — сказал он. «Вы просто не можете делать из этого проблему. Это нереально, герр Гюнтер. И я просто не могу этого допустить. Боюсь, именно здесь в дело вступает Д-11. В качестве гарантии того, что вы покончите с этой привычкой, которую вы выработали, совать свой нос туда, куда не нужно».

Все это звучало настолько разумно, что у меня даже возникло искушение подписать его D-11 просто для того, чтобы иметь возможность вернуться домой и лечь спать. Пришлось отдать его фон Хельдорфу. Он был ловким оператором. Вполне возможно, что он узнал от Эрика Хануссена, ясновидящего, больше, чем просто свое счастливое число и цвет. Возможно, он также научился убеждать людей делать то, чего они не хотят. Например, подписать документ о том, что вы согласны на отправку в концлагерь. Может быть, это просто сделало фон Хельдорфа типичным нацистом. Немало из них — Геббельс, Геринг и Гитлер, больше всех — казалось, обладали талантом убеждать немцев идти против собственного здравого смысла.

Сообразив, что, возможно, пройдет какое-то время, прежде чем я снова закурю, я сделал пару торопливых затяжек, а затем погасил сигарету в дымчатой стеклянной пепельнице того же цвета, что и лживые глаза фон Хельдорфа. И этого времени как раз хватило мне, чтобы вспомнить тот день, когда я присутствовал на процессе поджога Рейхстага, и сколько нацистских лжецов я видел в суде; и как все громко бравировали самому отъявленному лжецу из всех, Герману Герингу. Редко когда я находил себя немцем столь непривлекательным, как в тот день лжи. Имея все это в виду, я чувствовал себя обязанным послать фон Хельдорфа к черту. За исключением того, что я этого не делал, конечно. Я был более вежлив в этом отношении. В конце концов, есть храбрость, а есть откровенная глупость.

— Простите, генерал, но я не могу подписать этот документ. Это было бы похоже на то, как гусь пишет кому-то рождественскую открытку. Кроме того, я случайно знаю, что всех тех бедолаг, которые были в Ораниенбурге, отправили в концлагерь в Лихтенберге.

Генерал перевернул коробку с костями на стол перед собой и проверил результат, как будто это имело значение. Может, и было, а я просто не знал. Может быть, если бы он выкинул пару шестерок, мне бы повезло, он бы меня отпустил. А так он выкинул только один и два. Он закрыл глаза и вздохнул.

— Уведите его, — сказал он мужчине в кожаном плаще. — Посмотрим, не заставит ли вас ночь в камере изменить ваше решение, герр Гюнтер.

Его люди подняли меня за плечи на скафандре и во сне вывели из кабинета фон Хельдорфа. К моему удивлению, мы поднялись еще на один этаж.

«Комната с видом, это так?»

— Из всех наших камер открывается прекрасный вид на Гавел, — сказал Кожаный Пальто. — Завтра, если ты не подпишешь эту бумагу, мы дадим тебе урок плавания с носа графской яхты.

"Все в порядке. Я уже умею плавать».

Кожаное Пальто рассмеялся. — Не с яхты, не будешь. Не после того, как мы привяжем тебя к якорю.

МЕНЯ ПОСАЛИ В КАМЕРУ и заперли дверь. Замок с неправильной стороны двери — это одна из вещей, которая напоминает вам, что вы находитесь в камере, а не в номере отеля. Это плюс несколько решеток на окне и вонючий матрас на мокром полу. В камере были все обычные удобства, вроде ведра в номере, но именно мелочи напоминали мне, что я не живу в «Адлоне». Такие мелочи, как тараканы. Хотя на самом деле они были маленькими только по меркам тараканов размером с дирижабль, которых мы встречали в окопах. Говорят, что люди на этой планете никогда не будут голодать, если научатся есть таракана. Но попробуйте сказать это тому, кто когда-либо наступал на таракана или просыпался ночью и обнаруживал, что он ползает ему по лицу.

Фрейд изобрел технику, используемую в психологии, называемую свободными ассоциациями. Каким-то образом я знал, что если пройду через это, то навсегда буду ассоциировать тараканов с нацистами.


24

ОСТАЛИ МЕНЯ В ОДНОМ на несколько дней, что было лучше, чем побои. Конечно, это давало мне достаточно времени, чтобы подумать о Норин и побеспокоиться о том, что она будет волноваться обо мне. Что она подумает? Что кто-нибудь думал, когда любимый человек исчезал с улиц Берлина и попадал в концлагерь или полицейскую тюрьму? Этот опыт дал мне новое понимание того, что значит быть евреем или коммунистом в новой Германии. Но больше всего я беспокоился о себе. Неужели они действительно намеревались бросить меня в Гавел, если я откажусь подписывать Д-11? А если бы я подписал его, мог ли я быть уверен, что фон Хельдорф не отправит меня сразу в лагерь?

Когда я не беспокоился о себе, я размышлял о том, как благодаря фон Хельдорфу я узнал о смерти Исаака Дойча больше, чем раньше. Я знал, что его труп как-то связан с трупом доктора Генриха Рубуша. Так возможно ли, что его смерть в номере отеля «Адлон» наступила не по естественным причинам? Но что? Я никогда не видел более естественно выглядящего трупа. Двое копов, расследовавших это дело, Раст и Брандт, сказали мне, что причиной смерти стала церебральная аневризма. Они солгали? А Макс Релес — каково его участие во всем этом?

Поскольку мое заключение в полицейской камере Потсдама, казалось, было обязано всему телефонному звонку, который Макс Релес сделал графу фон Хельдорфу, я должен был предположить, что американец каким-то образом замешан в смерти обоих мужчин и что это как-то связано с Олимпийским предложения и контракты. Релес каким-то образом был проинформирован о моем интересе к Дейчу и ошибочно предположил, что это связано с обнаружением мною украденной китайской лаковой шкатулки, или, точнее, с содержимым этой китайской шкатулки. Учитывая причастность печально известного коррумпированного фон Хельдорфа, казалось, что я наткнулся на заговор, в котором участвовало множество людей из ГОК и Министерства внутренних дел. Как еще можно объяснить, как экспонаты из берлинского Этнографического музея передавались Максу Релесу, чтобы он мог отправить их Эйвери Брандейдж на AOC в обмен на его непрекращающееся сопротивление американскому бойкоту берлинских игр?

Если все это было правдой, то у меня было гораздо больше проблем, чем я думал, когда люди фон Хельдорфа подняли меня с Герман-Геринг-штрассе. И к четвертому или, может быть, пятому дню заключения я начал сожалеть, что не рискнул на слове фон Хельдорфа и не подписал Д-11, особенно когда вспомнил его рассудительный тон.

Из окна своей камеры я мог видеть и слышать Гавела. Между южной стеной тюрьмы была полоса деревьев, а за ней линия городской железной дороги до Берлина, которая шла вдоль берега реки и через мост в Тельтауэр. Иногда поезд и пароход обменивались улюлюканьем, как добродушные персонажи детской сказки. Однажды я услышал, как где-то на западе, за потсдамским Люстгартеном, играл военный оркестр. Шел сильный дождь. Потсдам зеленый по очень веской причине.

На шестой день дверь, наконец, открылась дольше, чем мне понадобилось, чтобы выплюнуть и получить еду.

Кожаное Пальто, тихо улыбаясь, поманил меня в коридор возле моей камеры. — Вы можете идти, — сказал он.

— Что случилось с вашим D-11?

Он пожал плечами.

"Просто так?" Я сказал.

— Это мой приказ.

Я задумчиво потерла лицо. Я не совсем понимал, что вызывает такой сильный зуд: острая потребность в бритве или подозрение в связи с последним поворотом событий. Я слышал истории о людях, которых расстреливали «при попытке к бегству». Было ли это моей судьбой? Пуля в затылок, когда я шел по коридору?

Почувствовав мое колебание, кожаный плащ расплылся в улыбке, как будто догадался, почему я не решался уйти. Но он ничего не сказал, чтобы успокоить меня. Он выглядел так, как будто ему нравилось мое неудобство, как будто он только что наблюдал, как я ем очень острый перец чили, и теперь предвкушал, что у меня начнется приступ икоты. Он закурил сигарету и какое-то время смотрел на свои ногти.

— А как насчет моих вещей?

— Ты возьмешь его внизу.

— Вот о чем я беспокоюсь. Я взял куртку и надел ее.

— Ой, теперь ты задел мои чувства, — сказал он.

«Ты вырастишь новые, когда вернешься под свой камень».

Он мотнул головой по коридору. — Пошевеливайся, Гюнтер, пока мы не передумали.

Я шел впереди него, и хорошо, что я не ел в то утро, иначе не одно сердце было бы у меня во рту. У меня ползли мурашки по голове, как будто у меня в волосах поселился один из тараканов президиума. В любой момент я ожидал почувствовать холодный ствол люгера, прижатого к моему черепу, и услышать звук выстрела, резко прервавшегося, когда пуля весом 9,5 граммов с выемкой пронзила мой мозг. На секунду я вспомнил, как в 1914 году немецкий офицер стрелял в бельгийского гражданина, подозреваемого в нападении на наших солдат, и то, как пуля вылетела из его головы, как лопнувший футбольный мяч.

Мои ноги были как желе, но я заставил их идти по коридору, не останавливаясь, чтобы оглядеться и посмотреть, не держит ли Кожаный Пальто пистолет в руке. Наверху лестницы коридор продолжался, и я остановился, ожидая его указаний.

— Внизу, — сказал голос позади меня.

Я повернулся и потопал вниз по ступенькам, мои кожаные подошвы шлепали по камням, как сердце по стенкам груди. На лестничной клетке было приятно прохладно. Огромный поток свежего воздуха дул с первого этажа, как морской бриз. И, наконец, приехав туда, я увидел открытую дверь в центральный двор, где стояло еще несколько милицейских машин и фургонов.

К моему облегчению, Кожаное Пальто двинулось впереди меня и провело меня в маленькую контору, где мне вернули пальто и шляпу, галстук, подтяжки и содержимое карманов. Я сунул сигарету себе в лицо и зажег ее, прежде чем последовать за ним по другому коридору и в комнату размером с бойню. Стены были покрыты белыми кирпичами, и на одной из них было большое деревянное распятие; на мгновение мне показалось, что мы в какой-то часовне. Мы свернули за угол, и я остановился как вкопанный, потому что там, как странного вида стол и стул, лежал блестящий новый падающий топор. Построенная из темного полированного дуба и тусклой стали, машина была около восьми футов в высоту — чуть выше палача в его обычном цилиндре. На мгновение по моему телу пробежал такой озноб, что я даже вздрогнул. И мне пришлось напомнить себе, что маловероятно, что Кожаное Пальто попытается казнить меня в одиночку. У нацистов вряд ли была нехватка персонала, когда дело доходило до совершения судебного убийства.

«Бьюсь об заклад, именно здесь вы приносите Гитлерюгенд вместо сказки на ночь», — сказал я.

— Мы подумали, что ты захочешь это увидеть. Кожаный Пальто сухо усмехнулся и ласково погладил деревянную раму падающего топора. — На тот случай, если у тебя когда-нибудь возникнет соблазн вернуться.

«Ваше гостеприимство поражает меня. Я полагаю, это то, что они имеют в виду, когда говорят о людях, потерявших голову от нацизма. Но с тем же успехом можно было бы вспомнить судьбу почти всех французских революционеров, так увлеченных своей гильотиной: Дантона, Демулена, Робеспьера, Сен-Жюста, Кутона. В конце концов, они сами отправились на нем кататься».

Он провел по лезвию ладонью большого пальца и сказал: «Как будто меня волнует, что случилось с кучкой фрэнси».

"Возможно тебе следует." Я бросил недокуренную сигарету в ужасную машину и последовал за Кожаным Пальто через другую дверь в коридор. На этот раз я был рад видеть, что она ведет на улицу.

— Ради праздного любопытства, почему вы меня отпускаете? В конце концов, я никогда не подписывал ваш D-11. Была ли это мысль написать «концлагерь»? Или это было что-то другое? Закон? Справедливость? Надлежащая полицейская процедура? Я знаю, что это звучит маловероятно, но я все равно решил спросить.

— На твоем месте, друг, я бы посчитал, что мне повезло, что я просто ушел отсюда.

— О, да. Только не так повезло, как я считаю себя за то, что ты не я. Это действительно было бы угнетающе».

Я приподнял перед ним шляпу и вышел оттуда. Через мгновение я услышал, как за моей спиной хлопнула дверь. Он звучал намного лучше, чем Luger, но все равно заставил меня подпрыгнуть. Шел дождь, но дождь выглядел хорошо, потому что над ним было только открытое небо. Я снял шляпу и поднял небритое лицо в воздух. Дождь ощущался даже лучше, чем выглядел, и я провел им по подбородку и волосам так же, как мыл им лицо в окопах. Дождь: это было что-то чистое и свободное, что падало с неба и не собиралось тебя убивать. Но даже когда я праздновал момент своего освобождения, я почувствовал, что меня дергают за рукав, и, обернувшись, обнаружил женщину, стоящую позади меня. На ней было длинное темное платье с высоким поясом; плащ палевого цвета; и маленькая шляпа в виде ракушки.

-- Пожалуйста, сэр, -- тихо сказала она, -- вы, может быть, были там пленником?

Я снова потер подбородок. — Это так очевидно?

«Вы случайно не встретили другого человека по имени Деттманн, Людвиг Деттманн? Я его жена».

Я покачал головой. — Простите, фрау Деттманн, нет, я вообще никого не видел. Но почему ты думаешь, что он там?

Она грустно покачала головой. "Я не. Уже нет. Но когда его арестовали, его увезли сюда. По крайней мере, в этом я уверен. Она пожала плечами. «Но потом, кто знает? Никто не думает что-либо рассказывать своей семье. Насколько я знаю, он может быть где угодно. Но никто и не думает что-либо рассказывать своей семье. Несколько раз я был в этом полицейском участке, спрашивал информацию о моем Людвиге, но мне не говорят, что с ним случилось. Они даже пригрозили арестовать меня, если я снова туда войду».

— Может быть, это один из способов выяснить это, — бойко сказал я.

«Вы не понимаете. У меня трое детей. И что с ними будет, а? Что с ними будет, если меня тоже арестуют? Она покачала головой. "Никто не понимает. Никто не хочет понимать».

Я кивнул. Она была права, конечно. Я не понял. Не больше, чем я понял, что убедило фон Хельдорфа отдать приказ о моем освобождении.

Я прошел через Люстгартен. Перед государственным замком был мост, который вел через Хафель и через остров к станции Тельтауэр-Тор, где я сел на поезд обратно в Берлин.


25

Вымытый и выбритый, в сменной одежде, я вернулся в «Адлон», встретив одновременно и удивление, и восторг, не говоря уже о некотором подозрении. Нередки случаи, когда персонал несколько дней болел, а затем возвращался с тем же объяснением, что и я. Иногда это было даже правдой. Бехлерт приветствовал меня так же, как приветствовал бы кота, возвращающегося домой после отсутствия в течение нескольких дней и ночей: со смесью веселья и презрения.

"Где ты был?" — сказал он, ругая. — Мы беспокоились о вас, герр Гюнтер. Слава богу, ваш друг, детектив-сержант Шталекер, смог взять на себя некоторые из ваших обязанностей.

"Хороший. Я рад слышать это."

— Но даже он не смог узнать, что с тобой случилось. Никто в полицейском президиуме на Александерплац, похоже, ничего не знал. Это совсем не похоже на то, что ты так исчезаешь. Что случилось?"

— Я остановился в другом отеле, Георг, — сказал я ему. — Тот, которым управляет полиция в Потсдаме. И мне это не понравилось. Ни капельки. Я подумываю обойти это туристическое бюро MER на Унтер-ден-Линден и сказать им, чтобы они больше не рекомендовали его как место для проживания, когда вы находитесь в Потсдаме. Спать в реке гораздо удобнее. На самом деле, я почти так и сделал.

Белерт неловко оглядел вестибюль, похожий на мавзолей. — Пожалуйста, герр Гюнтер, говорите потише, иначе кто-нибудь услышит, и тогда у нас обоих будут проблемы с полицией.

«У меня не было бы проблем, если бы не помощь одного из наших гостей, Георга».

— Кого ты имеешь в виду?

Я мог бы упомянуть имя Макса Релеса. Но я не видел смысла объяснять, что именно произошло. Как и большинство законопослушных берлинцев, Белерт предпочитал знать как можно меньше о том, что могло навлечь на него неприятности. И в каком-то смысле я это уважал. Учитывая мой собственный недавний опыт, это был, вероятно, более разумный способ. Поэтому вместо этого я сказал: «Конечно, фрау Хараламбидес. Вы знаете, я работал на нее. Помочь ей написать эту статью.

— Да, я знал. И не могу сказать, что одобрил. По-моему, со стороны фрау Адлон было неправильно спрашивать вас. Это поставило вас в очень трудное положение».

Я пожал плечами. «Ничего не поделаешь. Не сейчас. Она в отеле?

"Нет." Он выглядел неловко. — Я думаю, вам лучше поговорить с фрау Адлон. На самом деле, она спрашивала о вас только сегодня утром. Кажется, она в своей квартире, наверху.

— Что-то случилось с фрау Хараламбидес?

— Она в порядке, уверяю вас. Могу я позвонить фрау Адлон и предложить вам встречу?

Но почуяв неладное, я уже бежал наверх.

Возле квартиры Гедды я постучал и, услышав ее голос, повернул ручку и открыл дверь. Она сидела на диване, курила сигарету и читала журнал « Форчун» , который, учитывая, что он у нее был, казался вполне уместным. Увидев меня, она отбросила Фортуну в сторону и встала. Она выглядела облегченной, увидев меня.

— Слава богу, с тобой все в порядке, — сказала она. — Я беспокоился о тебе.

Я закрыл дверь. "Где она?"

— Уехал домой в Нью-Йорк, — сказала Хедда. — Она ушла на вчерашнем пароходе из Гамбурга.

— Тогда, думаю, она не так волновалась, как ты.

— Не нужно быть таким, Берни. Это совсем не так. То, что она уехала из Германии и пообещала не писать об Олимпийских играх, было ценой, которую она заплатила, чтобы вызволить тебя из тюрьмы. И вполне возможно, чтобы уберечь вас от тюрьмы.

"Я понимаю." Я подошел к буфету и взял один из ее графинов. "Вы не возражаете? Это была одна из таких недель.

"Пожалуйста. Угощайтесь." Хедда подошла к своему столу и открыла крышку.

Я вылил одну порцию — довольно большую, чем бы она ни была, мне было все равно — и высосал ее, как будто это было лекарство, которое я прописал себе. У него был ужасный вкус, поэтому я выписал себе еще один и принес его обратно на диван.

— Она оставила тебе это. Хедда протянула мне конверт Адлона.

Я сунул его в карман.

— Это моя вина, что я втянул тебя в это.

Я покачал головой. «Я знал, что делаю. Даже когда я знал, что то, что я делаю, было, возможно, опрометчиво».

«Норин всегда так действовала на людей, — сказала Хедда. «Когда мы обе были девочками, почти всегда меня ловили на каком-нибудь нарушении школьных правил, а Норин это сходило с рук. Но меня это никогда не останавливало. Я всегда был готов к нашей следующей эскападе. Возможно, мне следовало предупредить вас о ней. Я не знаю. Может быть. Даже сейчас мне кажется, что я тот, кто должен остаться, исправить ее оценки и принести извинения».

— Я знал, что делаю, — глухо повторил я.

-- Она слишком много пьет, -- объяснила Хедда. «Она и Ник, ее муж. Я полагаю, она рассказала вам все о нем.

"Некоторый."

«Она пьет, и это, кажется, нисколько не влияет на нее. Все, кто ее окружает, пьют, и это очень на них влияет. Вот что случилось с бедным Ником. Боже мой, он вообще никогда не пил, пока не встретил Норин.

«Она очень пьянит». Я попытался улыбнуться, но у меня не получилось. «Я ожидаю, что у меня будет похмелье, прежде чем я вылечусь».

Хедда кивнула. «Отдохни несколько дней, почему бы и нет? Остаток недели, если хотите. После пяти ночей в тюрьме тебе, наверное, нужен перерыв. Ваш друг герр Шталекер прикроет вас. Она кивнула. «С ним очень хорошо получилось. У него нет твоего опыта, но…

«Возможно, я возьму отпуск. Спасибо." Я допил свой второй стакан. На вкус не лучше первого. — Кстати, Макс Релес все еще остановился в отеле?

"Да, я так думаю. Почему?"

"Нет причин."

— Он сказал мне, что вы вернули ему его имущество. Он был очень доволен».

Я кивнул. «Может быть, я уеду куда-нибудь. Вюрцбург, может быть.

— У тебя есть семья в Вюрцбурге?

"Нет. Но я всегда хотел побывать там. Вы знаете, это столица Франконии. Кроме того, это противоположный конец Германии от Гамбурга.

Я не упомянул ни доктора Рубуша, ни тот факт, что я ехал туда только потому, что он из Вюрцбурга.

«Остановитесь в дворцовом отеле «Русский дом», — сказала она. «Я считаю, что это лучший отель в штате. Отдохни. Поспи хоть немного. Ты выглядишь усталым. Поднимите ноги. Если хочешь, я позвоню управляющему отеля и сообщу тебе специальный тариф.

"Спасибо. Я буду." Но я не сказал ей, что последнее, что я собирался сделать, это поднять ноги. Не сейчас, когда Норин ушла из моей жизни навсегда.


26

Выйдя из Адлона, я пошел на восток к «Алексу». Железнодорожная станция кишела эсэсовцами, и еще один военный оркестр готовился приветствовать какого-то самодовольного правительственного бонзо. Бывают моменты, когда, клянусь, мне кажется, что у нас больше военных оркестров, чем у французов и англичан вместе взятых. Может быть, это просто многие немцы перестраховываются. Никто никогда не обвинял вас в непатриотичности, когда вы играли на флюгельгорне или тубе. Не в Германии.

Оторвавшись от ощутимого волнения, витавшего вокруг вокзала, я вошел в «Алекс». Селдте, шустрый молодой человек из SCHUPO, все еще дежурил в приемной.

— Я вижу, твоя карьера стремительно идет вперед.

«Не так ли?» он сказал. «Если я останусь здесь надолго, я сам превращусь в одного из этих уродов. Если вы ищете герра Треттина, я видел, как он уходил отсюда минут двадцать назад.

«Спасибо, но я надеялся увидеть Либермана фон Зонненберга».

— Хочешь, я позвоню в его офис?

Пятнадцать минут спустя я сидел напротив берлинского начальника КРИПО и курил одну из сигар «Черная мудрость», которую Бернхард Вайс был вынужден оставить, уходя.

— Если речь идет о том злополучном деле с участием Августа Кричбаума, — сказал фон Зонненберг, — тогда вам не о чем беспокоиться, Берни. Вы и другие копы, которые фигурировали в кадре как возможные подозреваемые, вне подозрений. Все доведено до некоего итога. Конечно, это было много чепухи».

"Ой? Как это? Я попыталась сдержать облегчение, которое почувствовала. Но после ухода Норин меня это мало заботило. В то же время я надеялся, что они никого не подставили за убийство. Это действительно дало бы моей совести что-то неудобоваримое, чтобы пережевывать какое-то время.

— Потому что у нас больше нет надежного свидетеля. Как вы, наверное, знаете, швейцар отеля, увидевший преступника, был бывшим полицейским. Ну, оказывается, он еще и педик и коммунист. Кажется, именно поэтому он ушел из полиции в первую очередь. Действительно, теперь мы думаем, что его показания могли быть мотивированы даже злым умыслом против полиции в целом. В любом случае, все это не имеет значения, так как гестапо уже несколько месяцев держит его в списке арестованных. Не то чтобы он знал, конечно.

— Так где он сейчас?

«В концлагере, в Лихтенберге».

Я кивнул, задаваясь вопросом, заставили ли они его подписать D-11.

— Мне жаль, что тебе пришлось пройти через все это, Берни.

Я пожал плечами. «Мне жаль, что я не смог сделать немного больше для вашего протеже, Бёмера».

— Вы сделали все, что могли в данных обстоятельствах.

— Буду рад снова помочь.

«Эти молодые люди сегодня, — сказал фон Зонненберг. — Если вы спросите меня, они слишком торопятся.

«У меня сложилось такое впечатление. Знаешь, внизу в вестибюле на столе сидит умный молодой парень в зеленом. Имя Хайнца Зельдте. Вы могли бы дать ему лизнуть. Парень слишком умен, чтобы оставлять свои яйца в ящике стола вот так.

«Спасибо, Берни. Я посмотрю на него. Он закурил. "Так. Ты здесь, чтобы играть на аккордеоне, или мы с тобой можем заняться каким-то делом?

— Все зависит.

"На что?"

— По вашему мнению о графе фон Хельдорфе.

«Вы могли бы также спросить, ненавижу ли я Сталина».

— Я слышал, что граф пытается реабилитироваться, выслеживая всех, на кого когда-либо имело недовольство СА.

— Это определенно выглядело бы похвально лояльно, не так ли?

«Может быть, он все еще хочет быть вашим боссом здесь, в Берлине».

— У вас есть способ сделать так, чтобы этого не произошло?

— Может быть. Я затянулся крепкой сигарой и направил дым в высокий потолок. «Помнишь ту херню, которая была у нас в Адлоне некоторое время назад? Тот, который ты дал Расту и Брандту.

"Конечно. Естественные причины. Я помню."

— А если нет?

— Что заставляет вас думать по-другому?

— Что-то сказал фон Хельдорф.

— Я не знал, что тебе уютно с этим педиком, Берни.

— Последние шесть дней я гостил у него в полицейском президиуме в Потсдаме. Я хотел бы отплатить за его гостеприимство, если смогу.

— Говорят, он до сих пор хранит часть компромата Хануссена в качестве страховки от ареста. Фильмы, которые он снимал на этой своей лодке. Урсель . Я также слышал, что часть грязи попадает из-под очень важных ногтей».

— Например, чьи?

«Вы когда-нибудь спрашивали себя, как ему удалось попасть в этот олимпийский комитет? Это не его любовь к верховой езде, я могу вам многое сказать.

«Фон Чаммер и Остен?»

«Мелкая сошка. Нет, это Геббельс устроил его на работу».

«Но именно он сломал Хануссена».

«И именно Геббельс спас фон Хельдорфа. Если бы не Джоуи, фон Хельдорф был бы расстрелян вместе со своим теплым другом Эрнстом Ремом, когда Гитлер уладил дела с СА. Другими словами, фон Хельдорф все еще на связи. Так что я помогу вам получить его, если вы можете. Но тебе придется найти кого-то другого, кто проткнет его сердце колом.

"Все в порядке. Я не буду упоминать твое имя.

"Что вам нужно от меня?"

«Дело Генриха Рубуша. Я хотел бы проверить несколько вещей. Съезди к вдове того парня в Вюрцбург.

— Вюрцбург?

— Кажется, это недалеко от Регенсбурга.

— Я знаю, где это, черт возьми. Я просто пытаюсь вспомнить, почему я знаю, где, черт возьми, он находится. Либерман фон Зонненберг щелкнул выключателем переговорного устройства на своем столе, чтобы поговорить со своим секретарем. "Ида? Почему Вюрцбург что-то значит для меня?»

— У вас был запрос от гестапо в Вюрцбурге, — сказал женский голос. — В вашем качестве офицера связи Интерпола. Прошу вас связаться с ФБР в Америке по поводу подозреваемого, живущего здесь, в Германии».

— А я?

"Да. Мы отправили им то, что получили от ФБР неделю назад».

— Подожди, Эрих, — сказал я. «Я начинаю думать, что из этой кости можно приготовить нечто большее, чем просто суп. Ида? Это Берни Гюнтер. Можете ли вы вспомнить имя того подозреваемого, о котором хотело узнать гестапо в Вюрцбурге?

"Подождите минуту. Кажется, письмо из гестапо до сих пор лежит у меня в подносе. Я еще не подал. Да, вот и мы. Подозреваемого зовут Макс Релес.

Фон Зонненберг выключил интерком и кивнул. — Ты улыбаешься так, будто это имя что-то значит, Берни, — заметил он.

— Макс Релес — гость в «Адлоне» и хороший друг графа.

"Это так?" Он пожал плечами. «Может быть, это просто маленький мир».

"Конечно да. Если бы он был больше, нам пришлось бы искать подсказки, как это делают в сказках. У вас было бы увеличительное стекло, охотничья шляпа и непревзойденная коллекция окурков».

Фон Зонненберг потушил сигарету в переполненной пепельнице. — Кто сказал, что я этого не делаю?

«Эта информация у вас была от ФБР. Есть шанс, что ты сохранил копию?

«Позвольте мне рассказать вам о том, как я работал офицером связи Интерпола, Берни. Это дополнительная квашеная капуста. У меня уже есть много мяса и картошки на моей тарелке, и чего мне не нужно, так это лишней квашеной капусты. Я знаю, что это на столе, потому что Ида сказала мне, что это так. Но в основном это она ест, понимаете? И дело в том, что она не стала бы хранить копию девяносто пяти тезисов Лютера, если бы я ей не сказал. Так."

«Итак, теперь у меня есть две причины поехать в Вюрцбург».

— Три, если включить вино.

«Я никогда не делал этого раньше».

«Франконские вина хороши, — сказал фон Зонненберг. — Если вам нравятся сладкие вина, то да.

— Некоторые из этих провинциальных офицеров гестапо, — сказал я. «Они могут быть какими угодно, только не сладкими».

«Я не замечал, чтобы их коллеги из большого города помогали старушкам переходить дорогу».

— Послушай, Эрих, мне неприятно давать тебе еще квашеной капусты, но рекомендательное письмо от тебя или даже телефонный звонок поправят галстук этому гестаповцу. И держи прямо, пока я буду выжимать его яйца.

Фон Зонненберг усмехнулся. «Это будет приятно. Нет ничего, что мне нравилось бы больше, чем подрезать хвосты некоторым из этих молодых щенков в гестапо».

«Я думаю, что это работа, в которой я был бы хорош».

«Может быть, вы будете первым человеком, которому понравилось бывать в Вюрцбурге».

— Это всегда возможно.


27

Я ПРОЧИТАЛ ЕЕ ПИСЬМО В ПОЕЗДЕ В ВЮРЦБУРГ.

Adlon Hotel, № 1 Унтер ден Линден, Берлин

Мой дорогой Берни,

Меня огорчает больше, чем слова могут сказать вам, что я не могу быть там, чтобы попрощаться лично, но кто-то из офиса начальника полиции в Потсдаме сказал мне, что вы не выйдете из тюрьмы, пока я не выйду. Германия.

Похоже, что это должно быть навсегда, я боюсь, по крайней мере, пока нацисты находятся у власти, поскольку я также был проинформирован кем-то в министерстве иностранных дел, что мне не дадут снова виза.

И если всего этого было недостаточно, чиновник из министерства пропаганды сказал мне, что если я опубликую газетную статью, которую планировал написать, и призову АОК бойкотировать немецкую Олимпиаду, то вы можете оказаться в концлагере; и поскольку я не хочу подвергать вас такого рода угрозам, можете быть уверены, мой дорогой Берни, что такая статья больше не появится.

Может быть, вы сочтете это трагедией для меня; но хотя я сожалею о том, что теперь у меня нет возможности противостоять злу национал-социализма тем способом, который я знаю лучше всего, большая трагедия, согласно моему пониманию этого слова, состоит в том, что я должен теперь отказаться от вас, и полная невероятность увидеть вас в любое время в ближайшем будущем. Возможно когда-нибудь!

Будь у меня больше времени, я бы сказал тебе о любви, и, может быть, ты бы сделал то же самое. Как ни соблазнительно для писателя вложить слова в чужие уста, это мое письмо, и я должен ограничиться тем, что могу сказать сам. А именно: я люблю тебя, верно. И если я теперь как бы подвожу под этим черту, то только потому, что эйфория, которую я когда-то мог испытывать от того, что снова влюбляюсь в кого-то — мне нелегко кого-то любить, — сливается с острой болью нашего расставания и разделение.

Есть картина Каспара Давида Фридриха, которая отражает то, что я сейчас чувствую. Она называется «Странник над морем тумана», и если вы когда-нибудь будете в Гамбурге, вам стоит сходить в местную картинную галерею и взглянуть на нее. Если вы не знаете эту картину, на ней изображен одинокий человек, стоящий на вершине горы и смотрящий на пейзаж с далекими вершинами и зубчатыми скалами. И ты должен представить меня в таком же положении на корме СС « Манхэттен» , несущего меня обратно в Нью-Йорк, и все это время глядя на скалистую, зубчатую, все более отдаленную Германию, в которой есть ты, моя любовь.

Вы могли бы также подумать о другой картине Фридриха, когда пытаетесь визуализировать мое сердце. Эта картина называется «Ледяное море», и на ней изображен едва заметный корабль, раздавленный огромными осколками льда на фоне пейзажа, более мрачного, чем поверхность луны. Я не уверен, где можно увидеть эту картинку, так как сам видел ее только в книге. Тем не менее, он очень хорошо представляет то холодное опустошение, в котором находится моя нынешняя ситуация.

Мне кажется, что я легко могу проклясть судьбу, заставившую меня полюбить вас; и все же я знаю, несмотря ни на что, что ничуть не жалею об этом, потому что в будущем каждый раз, когда я буду читать о каком-нибудь ужасном поступке или преступной политике, проводимой этим говоруном в дурацком мундире Я буду думать о тебе, Берни, и помнить, что есть много хороших немцев, у которых мужественное, доброе сердце (хотя, я думаю, ни у кого никогда не может быть такого мужественного и доброго сердца, как у тебя). И это хорошо, потому что если Гитлер нас чему-то и учит, так это глупости судить всю расу как одну. Есть плохие евреи и есть хорошие евреи, так же как есть плохие немцы и есть хорошие немцы.

Ты хороший немец, Берни. Ты защищаешь себя толстым слоем цинизма, но в глубине души я знаю, что ты хороший человек. Но я опасаюсь за всех хороших людей в Германии, и мне интересно, какой ужасный выбор теперь предстоит им и вам. Интересно, на какие ужасные компромиссы вам придется пойти.

Вот почему я хочу помочь вам помочь другим единственным доступным мне способом.

К этому моменту вы уже нашли прилагаемый чек, и ваше первое желание, увидев, что это намного больше, чем вы просили взаймы, может заключаться в том, чтобы вообще не обналичивать его. Это было бы ошибкой. Мне кажется, вы должны принять это как мой подарок вам и начать частный детективный бизнес, о котором вы мне рассказывали. И по этой веской причине: в обществе, основанном на лжи, открытие истины будет становиться все более и более важным. Вероятно, это доставит вам неприятности, но, зная вас, я подозреваю, что вы справитесь с этим по-своему. Больше всего я надеюсь, что вы сможете прийти на помощь другим, нуждающимся в вашей помощи, как вы пытались помочь мне; и что вы будете делать то, что, потому что это опасно, вы не должны делать, потому что это также правильно.

Я не уверен, что правильно выразился. Хотя я достаточно хорошо говорю по-немецки, я обнаружил, что не пишу на нем. Надеюсь, это письмо не покажется вам слишком формальным. Император Карл V говорил, что говорит по-испански с Богом, по-итальянски с женщинами, по-французски с мужчинами и по-немецки со своей лошадью. Но вы знаете, я думаю, что эта лошадь могла быть просто существом, которое он любил больше всего на свете, и что, как и вы, его лошадь была очень смелой и полной духа; и я не могу придумать никакого другого языка, который соответствовал бы твоему темпераменту, Берни. Уж точно не английский с его множеством оттенков значения! Я никогда не встречала более прямолинейного человека, чем ты, и это одна из причин, почему я так тебя люблю.

Это уродливые времена, и тебе придется ходить в уродливые места и иметь дело с людьми, которые сделали себя уродливыми, но ты мой рыцарь небес, мой Галахад, и я уверен, что ты сможешь выдержать все эти испытания, не становясь уродливым сам. И вы всегда должны говорить себе, что вы не просто подметаете листья в ветреный день, хотя будут времена, когда это будет именно так.

Целую тебя. Норин. хх

ВЮРЦБУРГ НЕ БЫЛ УГРОЗНЫМ МЕСТОМ, хотя франконцы сделали все возможное, чтобы превратить столицу своего государства в настоящую святыню нацизма, и эффективно исказили то, что было удобно расположенным средневековым городом с красными крышами в открытой части речной долины. Почти в каждой витрине висела фотография Гитлера или плакат, советовавший евреям держаться подальше или рисковать последствиями, а иногда и то, и другое. Благодаря этому городу Берлин выглядел образцом настоящей представительной демократии.

Доминантой пейзажа с левого берега реки был старый замок Мариенберг, построенный князьями-епископами Вюрцбурга, которые были поборниками Контрреформации в еще один ужасный период немецкой истории. Но так же легко было представить себе внушительный белый замок, населенный каким-то злобным ученым, который оказал мощное и пагубное влияние на Вюрцбург, высвободив стихийную силу, чтобы превратить ничего не подозревающих крестьян города в чудовищ. В основном это были люди обычного вида, хотя были один или два человека с квадратными лбами, яркими хирургическими шрамами и плохо сидящими пальто, которые могли бы заставить задуматься даже самого преданного гальваниста. Я чувствовал себя каким-то бесчеловечным и пошел на юг от железнодорожного вокзала и на Адольф-Гитлер-штрассе на неуклюжих, негнущихся ногах, которые легко могли принадлежать мертвому человеку, хотя это могло быть затянувшимся эффектом письма Норин.

Немного подняло настроение заселение в Palace Hotel Russia House. После недели содержания под стражей в полиции у меня появился вкус к хорошему отелю. С другой стороны, у меня все равно был вкус, и теперь, когда я решил преодолеть свои сомнения и обналичить чек Норин, у меня также были деньги. После легкого ужина в кафе «Кёнигс» отеля я прошел три четверти километра на восток, по Роттендорфер-штрассе, в тихий пригород у водохранилища, чтобы увидеть вдову Рубуш.

Это был солидный двухэтажный дом — три, если считать слуховое окно на высокой мансардной крыше, — с изогнутой входной дверью и длинным белым частоколом на прочной гранитной стене. Она была окрашена в тот же желтовато-бежевый цвет, которым была нарисована маленькая Звезда Давида на такой же садовой стене дома на противоположной стороне улицы. Перед ним были припаркованы одна или две машины, обе новые и обе произведены «Даймлер-Бенц». Деревья были недавно обрезаны. Это был хороший немецкий район: тихий, ухоженный, очень респектабельный. Даже эта желтая звезда выглядела так, словно ее нарисовал там профессиональный декоратор.

Я взобрался на парадные ступеньки и дернул колокол размером с корабельную пушку и почти таким же громким.

Зажегся свет, и в дверях появилась служанка — рослая рысая девица с рыжими косами и упрямым, почти воинственным, прижатым к челюсти.

"Да?"

— Бернхард Гюнтер, — сказал я. — Меня ждет фрау Рубуш.

— Мне об этом не говорили.

«Возможно, телеграмма Гитлера еще не пришла. Я уверен, что он хотел бы, чтобы вы знали.

— Не надо сарказма, — сказала она и, сделав большой шаг назад, открыла изогнутую дверь. — Если бы вы только знали, как много от меня здесь ждут.

Я поставил свой портфель и снял шляпу и пальто, а она закрыла входную дверь, а затем тщательно заперла ее.

— Мне кажется, тебе нужен слуга, — сказал я.

Она бросила на меня быстрый взгляд.

— Вам лучше подождать здесь. Она открыла дверь ногой и ударила по выключателю ладонью. — Устраивайтесь поудобнее, пока я схожу за ней. Затем, увидев мою шляпу и пальто, она громко вздохнула и взяла их, качая головой от неудобства, связанного с тем, что ей предстоит выполнить еще один долг.

Я подошел к камину, где почти горело почерневшее полено, и взял длинную кочергу. «Хотите, чтобы я вернул это к жизни? Я хорошо обращаюсь с огнем. Покажите мне полку с декадентской литературой, и я в мгновение ока устрою вам пламя».

Горничная мрачно улыбнулась мне в ответ, хотя это вполне могло быть насмешкой. Ей пришло в голову сказать что-нибудь острое, пока она не передумала. В конце концов, у меня в руке была кочерга, а она выглядела как раз из тех, кто попадает под удар. Я бы, наверное, тоже так поступил, если бы был женат на ней. Не то чтобы удар кочергой по голове сильно обеспокоил эту девушку, особенно когда она была голодна. Я видел бегемотов, которые выглядели более уязвимыми.

Я перевернул полусгоревшее полено, подложил к нему несколько угольков и достал из корзины у очага еще одно полено. Я даже наклонился и некоторое время дул на него. Пламя охватило небольшую кучку дров, которую я сделал, а затем охватило ее с треском, громким, как рождественская хлопушка.

— Ты хорош в этом.

Я обернулся и увидел маленькую, похожую на птичку женщину в шали и неловкую улыбку на свеженакрашенных губах.

Я встал, вытер руки и отпустил ту же нелепую шутку, что и раньше, о декадентских книгах, которая во второй раз не звучала смешнее. Не в том доме. В углу комнаты стоял стол с радио и небольшой фотографией Гитлера, а также стеклянная ваза с фруктами.

— У нас здесь все не так, — сказала она, скрестив руки на груди и глядя на огонь. — Они сожгли несколько книг перед епископским дворцом около восемнадцати месяцев назад, но не здесь. Только не в Восточном Вюрцбурге.

Она говорила так, будто мы были в Париже.

«А я полагаю, что желтая звезда, нарисованная на доме напротив, — это просто озорные дети», — сказал я.

Фрау Рубуш рассмеялась, но при этом вежливо прикрыла рот, чтобы мне не пришлось смотреть на ее зубы, идеальные и фарфорово-белые, как у куклы. И действительно, куклу она больше всего напоминала мне своими подведенными бровями, тонкими чертами лица, изящными румяными щечками и еще более тонкими волосами. — Это не звезда Давида, — сказала она сквозь пальцы. «Человек, который живет в этом доме, — директор Würzburger Hofbrau, городской пивоварни, а эта звезда — торговая марка компании».

«Может быть, ему следует подать в суд на нацистов за нарушение его авторских прав».

«Что напоминает мне. Не могли бы вы выпить немного шнапса?

Рядом со столом стояла трехъярусная деревянная тележка для напитков с любимыми бутылками. Она налила пару больших шхуны, подала мне одну своей костлявой ручонкой, села на диван, скинула туфли и поджала ноги под свой тощий зад. Я видела сложенное белье, которое выглядело менее аккуратно, чем она.

— Так в вашей телеграмме говорилось, что вы хотели меня видеть по поводу моего покойного мужа.

"Да. Я сожалею о вашей утрате, фрау Рубуш. Должно быть, это было для вас ужасным потрясением.

"Это было."

Я закурил сигарету, дважды затянулся дымом, а затем выпил половину своего напитка. Я нервничал, говоря этой женщине, что, по моему мнению, ее мужа могли убить. Особенно, когда она только что похоронила его, веря, что он умер во сне от аневризмы головного мозга. Я проглотил вторую половину.

Она заметила мою нервозность. «Угостись другим», — сказала она. — Возможно, тогда вы соберетесь рассказать мне, что привело детектива из отеля «Адлон» в такой путь из Берлина.

Я подошла к тележке с напитками и снова наполнила свой стакан. Рядом с фотографией Гитлера была фотография более молодого и похудевшего Генриха Рубуша.

«Я действительно не знаю, почему Генрих поместил туда эту фотографию. Гитлеровской, я имею в виду. Мы никогда не были очень политизированы. И это не похоже на то, что раньше мы очень много развлекались и пытались произвести впечатление на людей. Я полагаю, он положил его туда на случай, если кто-нибудь придет. Чтобы у них сложилось впечатление, что мы хорошие немцы».

«Для этого не обязательно быть нацистом, — сказал я. — Хотя это помогает, когда ты полицейский. До того, как я стал детективом в Адлоне, я был полицейским из отдела по расследованию убийств на берлинской площади Александерплац.

— И вы думаете, что моего мужа могли убить. Это оно?"

«Я думаю, что это возможно, да».

— Что ж, это облегчение.

"Мне жаль?"

«Генрих всегда останавливался в «Адлоне», когда был в Берлине. Я подумал, может быть, вы думали, что он украл несколько полотенец. Она подождала мгновение, а затем улыбнулась. "Я пошутил."

"Хороший. Я надеялся, что вы были. Только, поскольку ты вдова, я предположил, что твое чувство юмора могло пропасть на какое-то время.

«До того, как я встретила своего мужа, я управляла сизалевой фермой в Восточной Африке, герр Гюнтер. Я застрелил своего первого льва, когда мне было четырнадцать. И мне было пятнадцать, когда я помог отцу подавить местное восстание во время войны Маджи-Маджи. Я намного круче, чем выгляжу».

"Хороший."

— Ты перестал быть полицейским, потому что не был нацистом?

«Я ушел до того, как меня подтолкнули. Может быть, я не такой крутой, как выгляжу. Но я лучше расскажу о вашем муже. В поезде я читал заметки о его болезни и вспомнил, что у него больное сердце».

— У него было увеличенное сердце, да.

«Это как бы заставляет задуматься, почему он не умер от этого, а не от аневризмы головного мозга. Он когда-нибудь страдал от головных болей?»

"Нет." Она покачала головой. — Но его смерть не была неожиданностью. Он слишком много ел и слишком много пил. Он любил свою колбасу и свое пиво, много сливок, сигары, шоколад. Он был очень немецким немцем». Она вздохнула. «Он наслаждался жизнью во всех отношениях. И я имею в виду во всех смыслах.

— Ты имеешь в виду, помимо его еды, выпивки и сигар?

— Именно это я и имею в виду. Я никогда не был в Берлине. Но я слышал, что он немного изменился с тех пор, как нацисты пришли к власти. Мне сказали, что это не логово беззакония, каким оно было в Веймарские годы.

"Правильно. Это не."

«Тем не менее, трудно поверить, что трудно найти компанию женщины определенного типа, если ты этого хочешь. Можно представить, что нацисты могут сделать так много, чтобы что-то изменить. Ведь не зря ее называют древнейшей профессией.

Я улыбнулась.

— Я сказал что-то забавное?

— Нет, совсем нет, фрау Рубуш. Просто после того, как я нашел вашего мужа мертвым, я приложил немало усилий, чтобы убедить полицию избавить вас от некоторых подробностей, когда они сообщили вам, что он мертв. Не говоря уже о том, что он был в постели с другой женщиной. У меня была странная идея, что это может вас расстроить без необходимости.

— Это было очень предусмотрительно с твоей стороны. Возможно, вы правы. Ты не такой крутой, как кажешься».

Она сделала глоток своего шнапса и поставила стакан на журнальный столик из огненной березы: X-образное основание делало его похожим на что-то из римской древности. У фрау Рубуш тоже был какой-то римский вид. Может быть, она просто сидела, полулежала на своем диване, но ее легко было представить влиятельной и суровой женой какого-нибудь толстого сенатора, который, может быть, изжил себя.

— Скажите мне, герр Гюнтер. Нормально ли, что у бывших полицейских есть полицейское дело?»

"Нет. Я помогал другу в отделе убийств. И, честно говоря, я скучаю по работе. Дело вашего мужа вызвало у меня зуд, который я просто должен был почесать.

«Да, я понимаю, как это может произойти. Вы сказали, что читали дело моего мужа в поезде. Он внутри того портфеля?

"Да."

«Я бы очень хотел взглянуть на этот файл».

— Простите меня, но я не думаю, что это было бы хорошей идеей. В файле есть фотографии тела вашего мужа, найденного в его гостиничном номере».

«Я надеялся, что это так. Эти фотографии то, что я хотел бы видеть. О, вам не нужно беспокоиться обо мне. Ты не думал, что я посмотрю на него, прежде чем мы его похороним?

Я понял, что спорить с ней бесполезно. Кроме того, что касается меня, я хотел обсудить с ней и другие вещи, более важные, чем счастливая улыбка на лице ее покойного мужа. Поэтому я открыл свой портфель, достал файл КРИПО и передал его.

Как только она увидела фотографию, она расплакалась, и на мгновение я проклинал себя за то, что поверил фрау Рубуш на слово. Но потом она вздохнула, обмахнулась ладонью и, сглотнув едва заметный ком в горле, сказала: — И вот как вы его нашли?

"Да. Именно таким, каким мы его нашли.

— Тогда, боюсь, вы правы в своих подозрениях, герр Гюнтер. Видите ли, мой муж спит в своей пижамной куртке. Он никогда не носил куртку, когда лежал в постели. Раньше я упаковывал ему две пары пижам, но он всегда носил только брюки. Должно быть, куртку на него надел кто-то другой. Видишь ли, он очень сильно потел по ночам. Толстяки часто так делают. Вот почему он никогда не носил куртку. Что напоминает мне. Когда полиция вернула его вещи, я получил только одну пижамную куртку. Две пары пижамных брюк, но только одна куртка. В то время я думал, что полиция, должно быть, сохранила его или, возможно, они его потеряли. Не то чтобы это казалось чем-то большим. Но теперь, когда я увидел эту фотографию, я скорее думаю, что она должна быть важной. Не так ли?»

"Да. Я делаю." Я закурил еще одну сигарету и встал, чтобы налить себе третью рюмку. — Если вы не возражаете.

Она покачала головой и продолжала смотреть на фотографию.

— Хорошо, — сказал я. «Кто-то, должно быть, надел на него куртку уже после того, как он умер, чтобы его смерть выглядела как можно более естественной. Но какая проститутка пойдет на такое? Если бы он умер во время или сразу после секса, любая здравомыслящая тусовщица проделала бы дыру в стене, чтобы выбраться оттуда».

«Кроме того, мой муж был очень тяжелым. Так что сложно представить себе девушку, способную поднять его и надеть на него куртку самостоятельно. Я знаю, что не мог этого сделать. Однажды, когда он был пьян, я попытался снять с него рубашку, и это было почти невозможно».

— И все же есть свидетельство вскрытия. Причина смерти оказалась естественной. Что еще, кроме напряженных занятий любовью, может вызвать церебральную аневризму?»

«Все занятия любовью были тяжелым испытанием для Генриха. Я могу заверить вас в этом. Но что навело вас на мысль, что его смерть могла быть убийством, герр Гюнтер?

«Что-то кто-то сказал. Скажите, вы знаете человека по имени Макс Релес?

— Нет, не знаю.

— Ну, он знал вашего мужа.

— И вы думаете, что он мог иметь какое-то отношение к смерти моего мужа?

— У меня не более чем легкий ветерок, но да. Я делаю. Позвольте мне рассказать вам, почему."

"Ждать. Ты ужинал?

– У меня был легкий ужин в отеле.

Она доброжелательно улыбнулась. — Вы сейчас находитесь во Франконии, герр Гюнтер. Мы не делаем легкие ужины в этом штате. Что это было? Что ты ел?

«Просто тарелка холодной ветчины и сыра. И пиво.

«Я так и думал. Тогда ты останешься на ужин. Магда все равно слишком много готовит. Будет здорово, если в этом доме снова кто-нибудь нормально поест.

«Если подумать, я довольно голоден. В последнее время я пропустил довольно много приемов пищи.

ДОМ БЫЛ СЛИШКОМ БОЛЬШИМ ДЛЯ ОДНОГО. Он был бы слишком большим для баскетбольной команды. Двое ее сыновей выросли и уехали учиться в университет, сказала она, но мои деньги были на стряпне Магды. Не то чтобы в этом было что-то не так. Но любой мужчина, находившийся там какое-то время, сильно рисковал своими артериями. Я пробыл в этом доме всего пару часов и почувствовал себя толстым, как Герман Геринг. Каждый раз, когда я клал нож и вилку вместе, меня уговаривали взять еще порцию. И если я не ел еду, я смотрел на нее. Повсюду были картины с изображением дохлой дичи, рогами изобилия и надутыми вазами с фруктами, на случай, если кто-нибудь проголодается. Даже мебель выглядела так, будто ее дополнительно накормили пчелиным воском. Он был большим и тяжелым, и всякий раз, когда Анжелика Рубуш садилась на него или опиралась на него, она напоминала Алису в кроличьей норе.

Я предположил, что ей было за сорок, но она могла быть и старше. Она была красивой женщиной, а это просто способ сказать, что она стареет лучше, чем хорошенькая. И было несколько причин подозревать, что она нашла меня привлекательным, что просто способ сказать, что я, вероятно, выпил слишком много.

После обеда я попытался собраться с мыслями о том, что мне известно о ее муже: «У вашего мужа была каменоломня, не так ли?»

"Это верно. Мы поставляем широкий ассортимент натурального камня строителям по всей Европе. Но в основном известняк. Эта часть Германии славится этим. Мы называем его бежевым известняком из-за медового цвета. Большинство общественных зданий Вюрцбурга построены из бежевого известняка. Он исключительно немецкий, что делает его популярным среди нацистов. С тех пор как Гитлер пришел к власти, бизнес процветал. Они не могут насытиться этим. Кажется, что для каждого нового общественного здания в Германии требуется бежевый известняк Юра. Перед смертью Пауль Трост, гитлеровский архитектор, приезжал сюда, чтобы посмотреть на наш известняк для нового здания канцелярии».

— А как насчет Олимпиады?

«Нет, мы не получили этот контракт. Не то чтобы это сейчас имело значение. Видите ли, я продаю бизнес. Мои сыновья не интересуются известняком. Они учатся на юристов. Я не могу управлять бизнесом один. У меня есть очень хорошее предложение от другой компании здесь, в Вюрцбурге. Так что я возьму деньги и стану богатой вдовой».

— Но вы предлагали олимпийский контракт?

"Конечно. Вот почему Генрих отправился в Берлин. Ходил, кстати, несколько раз. Обсудить наш тендер с Вернером Марчем, олимпийским архитектором, и некоторыми другими людьми из Министерства внутренних дел. За день до смерти Генрих позвонил мне из Адлона и сказал, что мы его потеряли. Он был очень взволнован из-за потери камня и сказал, что собирается обсудить этот вопрос с Уолтером Марчем, которому очень понравился наш камень. В то время я помню, как сказал ему следить за своим кровяным давлением. Его лицо очень краснело, когда он был чем-то рассержен. Поэтому, когда он умер, естественно, я уже подозревал, что это как-то связано с его здоровьем».

«Можете ли вы подумать, почему у Макса Релеса должен был быть тендер на контракт от вашей компании?»

— Он из министерства?

— На самом деле нет, он немецко-американский бизнесмен.

Она покачала головой.

Я взял письмо, которое нашел в китайской шкатулке, и развернул его на обеденном столе. «Я наполовину подозревал, что Макс Релес берет что-то сверх контрактов с поставщиками. Например, гонорар за находку или комиссию. Но поскольку компания вашего мужа на самом деле не получила контракт, то я не уверена, в чем тут была связь. Или почему Макса Релеса должно было волновать, что я задаю вопросы о вашем муже. Не то, чтобы я когда-либо был, вы понимаете. Только сейчас. Нет, пока кто-то еще не установил связь между Генрихом Рубушем и Исааком Дойчем. И предположил, что я уже соединил их». Я зевнул. — Когда я этого не делал. Извините, ничего из этого не будет иметь для вас никакого смысла. Я устал, наверное. И, вероятно, немного пьян.

Анжелика Рубуш не слушала, и я ее не винил. Она ничего не знала об Исааке Дойче, и, вероятно, ей было все равно. Я имел меньше смысла, чем слепая футбольная команда. Берни Гюнтер, спотыкающийся в темноте и пинающий мяч, которого даже не было. Она покачала головой, и я уже собирался снова извиниться, когда увидел, что она смотрит на свое собственное тендерное письмо.

— Я не понимаю, — сказала она.

"Это касается нас обоих. Я уже давно ничего не понимаю. Я просто парень, с которым что-то случается. И я не знаю, почему. Какой-то детектив, да?

"Где ты это взял?"

«Это было у Макса Релеса. Кажется, он замешан во многих олимпийских пирогах. Я нашел эту бумагу в чем-то другом, что принадлежало ему. Старинная китайская шкатулка, которая некоторое время была утеряна. Пока его не было, у меня сложилось отчетливое впечатление, что он очень хочет, чтобы его ему вернули».

«Я думаю, что могу понять, почему», — сказала Анжелика Рубуш. «Это не наш тендер. Это есть в нашем блокноте, но это не наши цифры. Это намного выше цены, которую мы устанавливаем для поставки такого количества известняка. Примерно вдвое больше. Я смотрю на это и думаю, что неудивительно, что мы не получили контракт».

"Вы уверены?"

«Конечно, я уверен. Я была секретарем мужа. Это должно было помешать ему… вы знаете. Ну, это сейчас не важно. Раньше я печатал всю нашу корреспонденцию, включая оригинальное письмо с тендером в Немецкий олимпийский организационный комитет, и могу вам сказать, что я этого точно не печатал. Во-первых, есть орфографическая ошибка. В слове «Вюрцбург» нет буквы «е ». ”

— Нет?

«Нет, если вы приехали из Вюрцбурга, нет. Кроме того, буква « g» на этой пишущей машинке немного выше остальных». Она положила нежное письмо передо мной и подставила наманикюренный ноготь под оскорбительную букву g . — Видишь?

По правде говоря, мое зрение было немного затуманено, но я все равно кивнул.

Она поднесла блокнот к свету. "И знаешь, что? Это даже не наш блокнот. Похоже на то, только водяной знак другой».

"Я понимаю." И теперь я действительно сделал.

— Конечно, — сказал я. «Макс Релес, должно быть, фальсифицировал ставки. И я думаю, что это работает следующим образом: вы сами делаете ставку на что-то, а затем следите за тем, чтобы конкурирующие заявки оценивались на неоправданно высоком уровне. Либо так, либо вы прогоните других участников торгов любыми средствами. Если это поддельная заявка, Макс Релес должен быть заинтересован в компании, которая получила контракт на поставку известняка. Вероятно, это тоже была высокая ставка, но существенно не такая высокая, как ставка вашего мужа. На самом деле, кто выиграл контракт?

— Вюрцбургский известняк Юра, — глухо сказала она. «Наш главный конкурент. Та самая компания, которой я согласился продать.

"Все в порядке. Возможно, Релес уже попросил Генриха предложить высокую цену, чтобы ваш конкурент получил контракт. Если бы он согласился это сделать, ему бы заплатили комиссию. И, может быть, даже сам снабжал Вюрцбурга Юру. Преимущество в том, что ему можно было заплатить дважды».

«Генрих, может, и изменял мне как мужу, — сказала она, — но в делах он был другим».

— В таком случае Макс Релес, должно быть, пытался и не смог надеть на него винты с накатанной головкой. Или просто сфальсифицировали заявку от компании вашего мужа. Возможно оба. Так или иначе, Генрих узнал об этом. Итак, Макс Релес избавился от него. Быстро. Осторожно. Но постоянно. Все это теперь имеет смысл. В первый раз я увидела вашего мужа на ужине, устроенном Релесом для множества бизнесменов, где произошла ссора. Один из других бизнесменов выбежал. Возможно, его попросили сделать завышенную ставку на что-то другое.

"Что мы собираемся делать сейчас?"

«Завтра утром у меня назначена встреча с местным гестапо. Кажется, я не единственный, кто интересуется Максом Релесом. Возможно, они скажут мне то, что знают, и, возможно, я расскажу им то, что знаю, и, может быть, мы найдем путь вперед отсюда. Но я боюсь, что все это может означать еще одно вскрытие. Очевидно, берлинский патологоанатом что-то упустил. В эти дни они часто делают. Судебно-медицинские стандарты уже не так строги, как раньше. Ничего."


28

ВЫ ПОДХОДИТЕ К ДВЕРИ, которую охраняют двое мужчин в стальных шлемах, одетых в черную униформу и белые перчатки. Я не уверен в назначении белых перчаток. Они предназначены для того, чтобы убедить остальных в том, что СС чист сердцем и делом? Если так, то я не уверен: это ополченцы убили Эрнста Рёма и бог знает сколько других СА.

За тяжелой дверью из дерева и стекла находится большой коридор с каменным полом и мраморной лестницей. Рядом со столом нацистский флаг и портрет Адольфа Гитлера в полный рост. За столом стоит еще один человек в черной униформе с таким же беспомощным выражением лица, какое можно увидеть по всей Германии. Это лицо тоталитарной бюрократии и чиновничества. Это лицо не стремится угодить. Он не для того, чтобы служить вам. Ему все равно, жив ты или мертв. Он относится к вам не как к гражданину, а как к объекту, который нужно обработать, подняться по лестнице или выйти за дверь. Так выглядит человек, когда он перестает вести себя как человек и становится чем-то вроде робота.

Беспрекословное подчинение. Приказы выполнять без раздумий. Это то, чего они хотят. Ряды за сомкнутыми рядами автоматов в стальных шлемах.

Моя встреча отмечена в аккуратно отпечатанном списке, который лежит на начищенном до блеска столе. Я рано. Я не должен приходить раньше, чем я должен опаздывать. Теперь мне придется ждать, а робот не знает, что делать с тем, кто пришел раньше и должен ждать. Рядом с кабиной лифта стоит пустой деревянный стул. Мне сказали, что обычно там сидит охранник, но до назначенного времени я могу сидеть там.

Это. Проходит несколько минут. Я курю. Ровно в десять робот снимает телефонную трубку, набирает номер и сообщает о моем прибытии. Мне приказывают войти в лифт и подняться на четвертый этаж, где меня встретит другой робот. Я вхожу в лифт. Робот, управляющий механизмом, услышал приказ и берет на себя временную ответственность за мое передвижение по зданию.

На четвертом этаже группа людей ждет, чтобы спуститься на лифте. Один из них — человек, руки которого поддерживают еще два робота. Он в наручниках и находится в полубессознательном состоянии, из его носа на одежду течет кровь. Никто не выглядит пристыженным или смущенным из-за того, что я был там или видел что-либо из этого. Это означало бы признать возможность того, что то, что было сделано, неправильно. А поскольку то, что сделано с ним, сделано во имя Вождя, этого просто не может быть. Мужчину затаскивают в лифт, а третий робот, оставшийся стоять на площадке четвертого этажа, теперь ведет меня по длинному широкому коридору. Он останавливается перед дверью под номером 43, стучит и, не дожидаясь, открывает ее. Когда я вхожу, он закрывает за мной дверь.

Комната меблирована, но пуста. Окно широко распахнуто, но в воздухе витает запах, который наводит меня на мысль, что, возможно, это то место, где только что допрашивали человека с окровавленным носом. И когда я вижу пару пятен крови на коричневом линолеуме, я знаю, что прав. Я подхожу к окну и смотрю на Людвигштрассе. Моя гостиница прямо за углом, и хотя на улице туман, я вижу отсюда ее крышу. На другой стороне улицы от штаб-квартиры гестапо Вюрцбурга находится офисное здание местной нацистской партии. Через верхнее окно я вижу человека, закинувшего ноги на стол, и мне интересно, что там делается во имя партии, чего не делается здесь.

Колокол начинает звонить. Я предполагаю, что звук распространяется по красным крышам от собора, только он больше похож на что-то в море, что-то, что предупреждает корабли, приближающиеся к скалам в тумане. И я думаю о Норин где-то в Северной Атлантике, стоящей на корме парохода « Манхэттен» , смотрящей на меня сквозь густой туман.

За моей спиной открывается дверь, и в комнату вносится сильный запах мыла. Я оборачиваюсь, когда невысокий мужчина закрывает дверь и закатывает рукава рубашки. Думаю, он только что помыл руки. Возможно, на них была кровь. Он ничего не говорит, пока не снимает с вешалки в шкафу свою черную эсэсовскую гимнастерку и не надевает ее, как будто униформа компенсирует недостаток сантиметров.

— Ты Гюнтер? — сказал он голосом, который звучал простонародно и франконски.

"Это верно. А вы, должно быть, капитан Вайнбергер.

Он продолжал застегивать тунику, не утруждая себя ответом. Затем он указал на стул перед своим столом. "Садитесь, пожалуйста."

— Нет, спасибо, — сказал я, садясь на подоконник. «Я немного похож на кошку. Я очень внимателен к тому, где сижу».

— Что ты имеешь в виду?

— На полу под тем стулом кровь, и, насколько я знаю, на нем тоже немного. Я не зарабатываю достаточно денег, чтобы рисковать испортить хороший костюм».

Вайнбергер немного покраснел. "Порадовать себя."

Он сел за письменный стол. Его лоб был единственной высокой чертой в нем. Поверх него была копна густых каштановых вьющихся волос. Его глаза были зелеными и проницательными. Его рот был наглым. Он был похож на дерзкого школьника. И трудно было представить, чтобы он был груб с чем-то другим, кроме как с коллекцией игрушечных солдатиков или ярмарочным лотком с кокосовым орехом. — Итак, чем я могу вам помочь, герр Гюнтер?

Мне не понравился его вид. Но это вряд ли имело значение. Демонстрация хороших манер произвела бы дурное впечатление. Подрезание хвостов молодым щенкам в гестапо было, как сказал Либерман фон Зонненберг, почти спортом среди старших офицеров полиции.

«Американец по имени Макс Релес. Что вы знаете о нем?"

— А вы спрашиваете, в каком качестве? Вайнбергер поставил ботинки на стол, как человек в офисе через дорогу, и сцепил руки за головой. «Вы не из гестапо и не из КРИПО. И я думаю, мы можем считать, что ты не эсэсовец.

«Я провожу тайное расследование для помощника комиссара полиции Берлина Либермана фон Зонненберга».

«Да, я получил его письмо. И его телефонный звонок. Нечасто в Берлине обращают внимание на такое место. Но вы так и не ответили на мой вопрос».

Я закурил и выкинул спичку в окно. «Не бесите меня. Ты поможешь мне или мне вернуться в отель и позвонить Алексу?

— О, я и не мечтаю вас разозлить, герр Гюнтер. Он приветливо улыбнулся. «Поскольку это не похоже на официальное дело, я просто хочу знать, почему я собираюсь помочь вам. Это верно, не так ли? Я имею в виду, если бы это было официальное дело, запрос помощника комиссара прошел бы через мое начальство, не так ли?

— Мы можем сделать это и так, если вы предпочитаете, — сказал я. — Но тогда вы зря потратите мое время. И ваш. Так почему бы вам просто не считать это одолжением главе берлинского КРИПО».

— Я рад, что ты упомянул об этом. Одолжение. Потому что я хотел бы получить услугу взамен. Это справедливо, не так ли?»

— Так чего ты хочешь?

Вайнбергер покачал головой. — Не здесь, а? Пойдем выпьем кофе. Ваш отель недалеко. Давай пойдем туда."

"Все в порядке. Если ты так этого хочешь».

«Я думаю, что это может быть лучше всего. Учитывая то, о чем вы спрашиваете. Он встал и схватился за ремни и кепку. — Кроме того, я уже делаю тебе одолжение. Кофе здесь ужасный».

Он больше ничего не сказал, пока мы не вышли из здания. Но тогда я едва мог остановить его.

«Это не плохой город. Я должен знать, я учился здесь в университете. Я изучал право, а когда закончил, пошел в гестапо. Конечно, это очень католический город, а это означало, что вначале он не был особенно нацистским. Я вижу, это вас удивляет, но это правда: когда я впервые вступил в партию, в этом городе было одно из самых малочисленных членов партии во всей Германии. Это просто показывает вам, чего можно достичь за короткий промежуток времени, а?

«Большинство дел, которые мы получаем в конторе Вюрцбургского гестапо, — это доносы. Немцы вступают в сексуальные отношения с евреями и тому подобное. Но вот аномалия: большинство доносов исходит не от членов партии, а от добрых католиков. Конечно, нет настоящего закона, запрещающего немцам и евреям вести свои грязные любовные связи. Еще нет. Но это не прекращает доносов, и мы обязаны их расследовать хотя бы для того, чтобы доказать, что партия не одобряет эти непристойные отношения. Время от времени мы шествуем по городской площади парой, обвиненной в оскорблении расы, но дальше этого дело редко заходит. Раз или два мы выгнали еврея из города за спекуляцию, но и только. И почти само собой разумеется, что большинство доносов беспочвенны и являются продуктом глупости и невежества. Естественно. Большинство людей, которые здесь живут, не намного больше, чем крестьяне. Это место не Берлин. Если бы это было.

— Моя собственная ситуация тому пример, герр Гюнтер. Вайнбергер не обязательно еврейское имя. Я не еврей. Ни один из моих бабушек и дедушек не еврей. И тем не менее меня самого объявляли евреем, и не раз, должен добавить. Что не совсем помогает моей карьере здесь, в Вюрцбурге».

"Я могу представить." Я позволил себе улыбнуться, но и только. Я еще не получил нужной мне информации, а до тех пор вряд ли хотел огорчать молодого гестаповца, идущего по улице рядом со мной. Мы свернули на Адольф-Гитлер-штрассе и пошли на север, к моему отелю.

«Ну да, это забавно. Конечно, это является. Даже я это вижу. Но мне почему-то кажется, что это не произошло бы в более сложном месте, таком как Берлин. В конце концов, там есть люди с еврейскими именами, которые являются нацистами, не так ли? Либерман фон Зонненберг? Я прошу вас. Что ж, я уверен, что он поймет мое затруднительное положение.

Мне не очень нравилось говорить ему, что помощник комиссара берлинской полиции мог быть членом партии, но он также презирал гестапо и все, что оно олицетворяло.

— Вот что я чувствую, — серьезно сказал он. — Что мое имя не удержит меня в таком месте, как Берлин. Здесь, в Вюрцбурге, всегда будет малейшее подозрение, что я не совсем ариец».

«Ну, кто? Я имею в виду, что вы уходите достаточно далеко в прошлое, и, если Библия верна, мы все евреи. Вавилонская башня. Верно."

"Мм да." Он неуверенно кивнул. — Помимо всего этого, большая часть моих дел настолько мелка, что вряд ли стоит тратить на меня усилия по их расследованию. Вот почему я в первую очередь заинтересовался Максом Релесом».

"И вы хотите…? Давайте будем немного конкретнее, капитан.

«Не более чем шанс. Шанс проявить себя, вот и все. Слово помощника комиссара гестапо в Берлине, несомненно, облегчило бы мой перевод. Вы так не думаете?

— Возможно, — признал я. — Может быть.

Мы прошли через вход в отель и направились в кафе, где я заказал нам кофе и пирожные.

«Когда я вернусь в Берлин, — сказал я ему, — я посмотрю, что можно сделать. Между прочим, я и сам знаю кое-кого из гестапо. Он руководит собственным отделом на Принц-Альбрехт-Штрассе. Возможно, он сможет вам помочь. Да, возможно, он мог бы. Всегда предполагая, что вы можете мне помочь.

В наши дни так все и работало в Германии. Для таких крыс, как Отман Вайнбергер, это, вероятно, был единственный способ выжить. И хотя лично я считал его чем-то, что нужно тщательно соскоблить с подошвы моих Саламандр, я едва ли мог винить его за желание убраться из Вюрцбурга. Я пробыл там всего двадцать четыре часа, и мне уже так хотелось покинуть это место, как бродячей собаке еврея.

— Но вы знаете, — сказал я, — это дело. Вместе мы могли бы еще что-нибудь из этого сделать. Что-то, на чем мужчина мог бы построить карьеру. Вам может и не понадобиться чье-либо доброе слово, если это произведет впечатление на ваше начальство.

Вайнбергер криво усмехнулся и медленно покачал симпатичную официантку, пока она наклонялась, чтобы подать нам кофе и пирожные. "Ты так думаешь? Я сомневаюсь в этом. Похоже, здесь никого особенно не интересовало то, что я рассказал им о Максе Релесе.

— Я здесь не для того, чтобы наливать себе кофе в уши, капитан. Давай послушаем».

Не обращая внимания на свой кофе и превосходный торт, Вайнбергер взволнованно наклонился вперед. «Этот человек — настоящий гангстер, — сказал он. «Прямо как Аль Капоне и другие чикагские хулиганы. ФБР…

"Задерживать. Я хочу, чтобы вы начали с самого начала».

— Что ж, тогда вы, наверное, знаете, что Вюрцбург — столица немецкого горнодобывающего бизнеса. Наш известняк высоко ценится архитекторами по всей стране. Но на самом деле есть только четыре компании, которые продают этот материал. Одной из них является компания под названием Würzburg Jura Limestone, и она принадлежит известному местному гражданину по имени Роланд Ротенбергер. Он с сожалением пожал плечами. «Звучит ли это менее по-еврейски, чем мое имя? Кому ты рассказываешь."

"Ладить с ней."

«Ротенбергер — друг моего отца. Мой отец местный врач и член городского совета. Несколько месяцев назад Ротенбергер пришел к нему в качестве советника и сказал ему, что его запугивает человек по имени Кремпель. Герхард Кремпель. Раньше он был человеком из СА, но теперь он тяжелый для Макса Релеса. Так или иначе, история Ротенбергера заключалась в том, что некто по имени Макс Релес предложил купить долю в его компании, и что этот персонаж Кремпеля начал раздражаться, когда Ротенбергер сказал ему, что не хочет продавать. Поэтому я начал его проверять, но едва успел открыть дело, как Ротенбергер связался со мной и сказал, что хочет отозвать жалобу. Он сказал, что Релес существенно улучшил свое предложение и что произошло простое недоразумение и что Макс Релес теперь является акционером Würzburg Jura Limestone. Что я должен забыть обо всем этом. Вот что он сказал мне.

— Но, боюсь, скука взяла надо мной верх, и я подумал, не посмотреть ли еще, что еще можно узнать о Релесе. Я сразу же обнаружил, что он американский гражданин, и, судя по всему, тут же было совершено правонарушение. Как вы, наверное, знаете, только немецкие компании могут участвовать в тендерах на получение олимпийских контрактов, и, как выяснилось, Würzburg Jura Limestone только что перебила местную ставку на поставку камня для нового берлинского стадиона. Я также узнал, что у Релеса, похоже, есть важные связи здесь, в Германии, поэтому я решил узнать, что известно о нем в Америке. Вот почему я связался с Либерманом фон Зонненбергом».

— Что вам сказали в ФБР?

«Намного больше, чем я рассчитывал, если честно. Достаточно, чтобы убедить меня проверить его в венском КРИПО. Картина, которую я построил о Релесе, основана на двух отдельных наборах информации. И то, что мне удалось выработать для себя».

«Вы были заняты».

«Макс Релес из Браунсвилля, штат Нью-Йорк, он венгерско-немецкий еврей. Это было бы достаточно плохо, но есть намного больше. Его отец, Теодор Релес, на рубеже веков уехал из Вены в Америку, скорее всего, избежав обвинения в убийстве. Венское КРИПО сильно подозревало его в убийстве кого-то — возможно, нескольких человек — ледорубом. Очевидно, это была секретная техника, которой его научил венский врач-еврей по имени Арнштейн. Когда Теодор поселился в Америке, он женился и имел двух сыновей: Макса и его младшего брата Авраама.

«Теперь у Макса нет судимостей, хотя он занимался рэкетом Сухого закона, а также ростовщичеством и азартными играми. После отмены сухого закона в марте прошлого года он наладил связи с преступным миром Чикаго. Младший брат Авраам судим за преступления несовершеннолетних и также замешан в организованной преступности. Он также считается одним из самых хладнокровных убийц в бруклинской мафии и, как известно, использовал ледоруб для своих убийств, как и его отец. Он так искусно обращается с этим оружием, что в некоторых случаях не оставляет следов».

"Как это работает?" Я спросил. «Ударив человека ледорубом, ты думаешь, что он оставит больше, чем просто синяк».

Вайнбергер ухмыльнулся. "Это то, о чем я думал. Во всяком случае, в информации, которую я получил от ФБР, об этой технике ничего не было. Но у венского КРИПО до сих пор есть старое дело на Теодора Релеса. Вы знаете, отец. По-видимому, раньше он втыкал ледоруб через ухо жертвы прямо в мозг; и он был настолько хорош в этом, что многие из его жертв считались умершими от кровоизлияния в мозг. Во всяком случае, что-то натуральное.

— Господи, — пробормотал я. «Должно быть, именно так Релес убил Рубуша».

"Что это такое?"

Я рассказал Вайнбергеру, что мне было известно об убийстве Генриха Рубуша и о том, что Вюрцбург Юра Известняк теперь стал новым владельцем компании Рубуш Стоун. — Вы сказали, что Макс Релес наладил связи с преступным миром Чикаго, — сказал я. — Например, что?

«До недавнего времени Чикаго управлял сам Капоне. Который тоже приехал из Бруклина. Но Капоне сейчас в тюрьме, а чикагская организация расширила свою деятельность в других областях, включая строительство и трудовой рэкет. ФБР подозревает, что чикагская мафия участвовала в заключении контрактов на строительство Олимпийских игр 1932 года в Лос-Анджелесе.

«Это цифры. У Макса Релеса есть близкий друг в Американском олимпийском комитете, который также владеет строительной компанией в Чикаго. Парень по имени Брандейдж. Он получает своего рода откат от нашего собственного комитета в обмен на то, что прогоняет американский бойкот».

"Деньги?"

"Нет. Его подкармливают сокровищами искусства Восточной Азии, которые были частью коллекции, подаренной берлинскому Этнографическому музею каким-то старым евреем. Я благодарно кивнул. — Как я уже сказал, вы были заняты, капитан. Я впечатлен тем, как много вы смогли узнать. Откровенно говоря, я думаю, что помощник комиссара будет так же впечатлен, как и я. С вашими талантами, возможно, вам следует подумать о карьере в настоящей полиции. В КРИПО».

«КРИПО?» Вайнбергер покачал головой. — Нет, спасибо, — сказал он. «Гестапо — это полиция будущего. На мой взгляд, гестапо и СС в конечном итоге должны будут поглотить КРИПО. Нет, нет, я ценю ваш комплимент, но с точки зрения моей карьеры я должен остаться в гестапо. Но желательно, конечно, берлинское гестапо.

"Конечно."

— Скажите, герр Гюнтер, вы же не думаете, что мы — яйца, пытающиеся быть умнее курицы? Я имею в виду, что этот Релес может быть евреем и гангстером. Но у него есть несколько важных друзей в Берлине.

— Я уже говорил с фрау Рубуш об эксгумации тела ее мужа, которая докажет, что он был убит. Думаю, я даже могу достать орудие убийства. Как и большинство Эмисов, Релес любит много льда в своем ликере. На буфете его гостиничного номера лежит смертоносный нож для колки льда. И если всего этого недостаточно, то он еврей, как вы сказали. Я хотел бы узнать, что думают об этом все его важные друзья в партии. Мне не очень нравится играть в это домино, но, в конце концов, другого способа поймать этого ублюдка может и не быть. Либерман фон Зонненберг был назначен самим Германом Герингом. И, возможно, нам придется представить ему все существенные факты. А поскольку Геринга нет ни в одном олимпийском комитете, трудно представить, чтобы он решил игнорировать коррупцию среди членов комитета, даже если некоторые другие могли бы».

— Прежде чем делать это, вам лучше убедиться во всех ваших доказательствах. Что говорят? Петуху, который прокукарекает слишком рано, скручивают шею».

— Полагаю, этому вас учат в учебном заведении гестапо. Нет, я ничего не сделаю, пока не соберу все доказательства. Я могу ходить так же хорошо, как и бегать».

Вайнбергер кивнул. — Мне нужно увидеть вдову. Чтобы получить ее письменное разрешение на эксгумацию тела. Вероятно, мне придется привлечь и Вюрцбургское КРИПО. Такой, какой он есть. И магистрат. Все это может занять немного времени. По крайней мере неделю. Возможно, дольше».

— У Генриха Рубуша полно времени, капитан. Но ему нужно воскреснуть из мертвых и начать говорить, если это дело дойдет до чего-то. Одно дело игнорировать строительный рэкет. И совсем другое — игнорировать убийство видного гражданина Германии. Особенно когда он настоящий арийец. На мой вкус, вы немного простоваты, Вайнбергер, но мы еще сделаем из вас первоклассного полицейского. В "Алексе", когда я работал в полиции, у нас была своя поговорка. Кость к собаке не подойдет. Это собака, которая доходит до костей».


29

было три часа на пассажирском поезде. Мы останавливались почти в каждом городке долины Майн, и когда я не смотрел в окно и не любовался пейзажем, я писал письмо. Я написал это несколькими способами. Это было не то письмо, которое я писал раньше, и оно не радовало меня, но все же его нужно было написать. И каким-то образом мне удалось убедить себя, что это способ защитить себя.

Я не должен был думать о других женщинах, но я думал. Во Франкфурте я последовал по перрону за женщиной, сложенной как виолончель Страдивари, а затем испытал разочарование, когда она поднялась в дамское купе, оставив меня в первоклассном курильщике рядом с профессиональным типом с трубка в форме тенор-саксофона и лидер СА, который предпочитал сигары размером с дирижабль, которые пахли более смертоносно, чем локомотив. За восемь часов, которые потребовались поезду, чтобы добраться до Берлина, мы произвели много дыма — почти столько же, сколько паровой R101 производства Borsig.

Когда я, наконец, вернулся в Берлин, шел дождь из ведра, и с дыркой в подошве ботинка мне пришлось некоторое время ждать такси на стоянке перед вокзалом. Дождь бил в большую стеклянную крышу, как лестничные стержни, и просачивался на начало очереди. Таксисты не могли его видеть, а это означало, что они всегда останавливались на одном и том же месте, так что следующий в очереди должен был принять душ, прежде чем он или она сможет забраться внутрь, как в фильме «Толстый и тупой». Когда подошла моя очередь, я натянул пальто через голову и нырнул в кэб; Я смог постирать целый рукав рубашки, не заходя в прачечную. Но, по крайней мере, для снега было слишком рано зимой. Всякий раз, когда в Берлине идет снег, он напоминает, что он ближе к Москве, чем Мадрид, более чем на двести километров.

Магазины были закрыты. Дома выпивки не было, а в бар идти не хотелось. Я сказал шоферу отвезти меня в «Адлон», вспомнив, что в моем столе на работе было полбутылки «Бисмарка» — та самая бутылка, которую я конфисковал у Фрица Мюллера. Я полагал, что использую его как раз для того, чтобы согреться и, если Макс Релес где-то отсутствовал, наполнить свой живот достаточным количеством крови и железа, чтобы проверить свои навыки набора текста на «Торпедо» в его номере.

Отель был занят. В зале Рафаэля была вечеринка, и, несомненно, многие посетители в столовой смотрели на потолок с панегириком Тьеполо, хотя бы для того, чтобы напомнить себе, как на самом деле выглядит голубое и безоблачное небо. Клубы густого белого табачного дыма мягко выкатились из дверей читального зала, как одеяло с кровати Фрейи в Асгарде. Пьяный в белом галстуке и во фраке держался за стойку регистрации и громко жаловался Пику, помощнику менеджера, что фонограф в его номере не работает. Я чувствовал его дыхание с другой стороны вестибюля. Но как только я подошла, чтобы протянуть руку, человек упал навзничь, как будто ему отпилили лодыжки. К счастью для него, он ударился о ковер, который был даже толще его головы. Его голова немного подпрыгнула, а затем он замер. Это была почти идеальная имитация драки, которую я видел в кинохронике, когда однажды ночью в Сан-Франциско сумасшедший Макси Бэр выложил Фрэнки Кэмпбелла.

Пик бросился вокруг стола, чтобы помочь. Так же поступила пара посыльных, и в суматохе мне удалось поднять ключ от номера 114 и сунуть его в карман, прежде чем опуститься на колени рядом с бессознательным мужчиной. Я проверил его пульс.

— Слава богу, вы здесь, герр Гюнтер, — сказал Пик.

— Где Сталекер? Я спросил. — Парень, который должен меня заменить?

«Ранее на кухне произошел инцидент. Два члена бригады вступили в драку. Ротиссёр пытался ударить кондитера ножом. Герр Шталекер пошел разбить его.

Бригадой мы называли кухонный персонал в Адлоне.

— Он будет жить, — сказал я, отпуская шею пьяного. «Вырубился, вот и все. От него пахнет, как в академии шнапса в Оберкирхе. Вероятно, это и помешало ему пораниться при падении. В этого торговца ромом можно воткнуть шляпную булавку, и он ничего не почувствует. Вот, дайте мне здесь немного места, и я отведу его в свою комнату и дам ему выспаться.

Я схватил мужчину сзади за воротник пальто и потащил к лифту.

— Не думаешь ли ты, что тебе следует воспользоваться служебным лифтом? запротестовал Пик. — Вас может увидеть кто-нибудь из гостей.

— Ты хочешь отнести его туда?

«Э… нет. Возможно нет."

За мной пришел паж с ключом от комнаты гостя. Взамен я передал ему письмо, которое написал в поезде.

— Опубликуй это, ладно, малыш? И не в отеле. Воспользуйтесь ящиком в почтовом отделении за углом на Доротенштрассе. Я полез в карман и дал ему пятьдесят пфеннигов. "Здесь. Тебе лучше взять это. Идет дождь."

Я затащил все еще без сознания мужчину в кабину лифта и взглянул на номер на брелоке. — Три двадцать, — сказал я Вольфгангу.

— Да, сэр, — сказал он и закрыл дверь.

Я наклонился, потянул мужчину вперед на свое плечо, а затем поднял его.

Через несколько минут гость уже лежал на своей кровати, а я вытирал пот с лица, а потом помогал себе из стоявшей на полу открытой бутылки хорошего Корна. Не горел, даже не зацепил шпильку на воротнике. Это была приятная, дорогая водка, которую пили, чтобы насладиться, читая хорошую книгу или слушая экспромт Шуберта, а не для того, чтобы справиться с несчастной любовью. Но работу все-таки выполнил. Это было похоже на чистую совесть или настолько близко к тому чувству чистой совести, которое я собирался получить после отправки этого письма.

Я взял телефон и, замаскировав свой голос, попросил одну из приветственных девушек соединить меня с номером 114. Она некоторое время звонила, прежде чем вернуться к линии, чтобы сказать мне то, что я теперь знаю, что ответа нет. . Я попросил ее соединить меня с консьержем, и на линию вышел Франц Иосиф.

— Привет, Франц, это я, Гюнтер.

"Привет. Я слышал, ты вернулся. Я думал, ты в отпуске.

"Я был. Но знаешь, я не мог удержаться. Вы случайно не знаете, где сегодня вечером герр Релес?

— Он ужинает в Хабеле. Я сам забронировал столик.

Habel на Унтер-ден-Линден с его историческим винным погребом и еще более историческими ценами был одним из старейших и лучших ресторанов Берлина. Как раз такое место выбрал бы Релес.

"Спасибо."

Я стянул воротник рубашки с шеи мужчины, который сейчас спал на кровати, а затем задумчиво перевернул его на бок. Затем я закупорил его бутылку и взял ее с собой, сунув в карман пальто на выходе. Она была заполнена на две трети, и я полагал, что гость должен мне по крайней мере столько; больше, чем любой из нас когда-либо знал бы, если бы его вырвало во сне.


30

Я ПРОШЕЛ В НОМЕР 114 и закрыл за собой дверь, прежде чем включить свет. Французское окно было открыто, и в комнате было холодно. Сетчатые шторы колыхались на спинке дивана, словно парочка комедийных призраков, а край дорогого ковра намок от проливного дождя. Я закрыл окна. Это не беспокоило Релеса. Он только ожидал, что горничная сделает то же самое.

На полу лежало несколько открытых пакетов. В каждом было какое-то произведение искусства из Восточной Азии, упакованное в птичье гнездо из соломы. Я присмотрелся к одному. Это была бронзовая или, возможно, золотая статуэтка какого-то восточного бога с двенадцатью руками и четырьмя головами. Фигура около тридцати сантиметров в высоту танцевала танго с довольно скудно одетой девушкой, которая очень напоминала мне Аниту Бербер. Анита была королевой берлинских обнаженных танцовщиц в клубе «Белая мышь» на Егерштрассе до того вечера, когда она уложила одного из посетителей пустой бутылкой из-под шампанского. История заключалась в том, что он возражал против того, чтобы она писала на его стол, что раньше было ее фишкой. Я скучал по старому Берлину.

Я сунул статуэтку обратно в гнездо и оглядел номер. В спальне за полуоткрытой дверью было темно. Дверь в ванную была закрыта. Я задался вопросом, были ли автомат, деньги и золотые монеты все еще за облицованной плиткой панелью бачка туалета.

В то же время мое внимание привлекло ведерко со льдом рядом с подносом с напитками на буфете. Рядом с ведерком для льда лежала ледоруб.

Я подобрал его. Эта штука была около двадцати пяти сантиметров в длину и острая, как кинжал. Прямоугольная рукоятка из тяжелой стали была украшена тиснением Citizens Ice 100% Pure с одной стороны и Citizens с другой. Казалось странным привезти из Америки, пока не вспомнил, что это, возможно, любимое орудие убийства. Конечно, это выглядело как эффективное. Я видел менее смертоносные выкидные ножи, торчащие из спины человека. Но, казалось, не было смысла брать ледоруб взаймы в надежде, что кто-нибудь в «Алексе» проведет с ним какие-нибудь тесты. Не раньше, чем Макс Релес использовал его, чтобы разбить лед к своим напиткам.

Я отложил ледоруб и повернулся, чтобы осмотреть пишущую машинку. Незаконченное письмо все еще лежало на планшете блестящего портативного «Торпедо». Я поворачивал ручку валика до тех пор, пока бумага не отделялась от направляющей и бумажных пальцев. Письмо было адресовано Эйвери Брандейдж в Чикаго и было написано по-английски, но это не помешало мне заметить, что буква « g» на «Торпедо» была на один миллиметр выше остальных клавиш.

У меня было вероятное орудие убийства. У меня была пишущая машинка, на которой Релес писал фальшивые заявки на олимпийские контракты. У меня была копия отчета из ФБР. И лист из Венского КРИПО. Теперь все, что мне нужно было сделать, это убедиться, что пулемет все еще там, где я думал. Объяснить это было бы сложной задачей даже для такого человека, как Макс Релес. Я огляделся в поисках его отвертки и, не увидев ее, начал обыскивать ящики.

"Ищете что-то конкретное?"

Это была Дора Бауэр. Она стояла в дверях спальни, обнаженная, хотя с тем же успехом могла бы прикрыться предметом в руках. Он был достаточно большим. Маузер Боло - это много оружия. Я задавался вопросом, как долго она сможет держать его на расстоянии вытянутой руки, прежде чем ее руки устанут.

— Я думал, что дома никого нет, — сказал я. — Я определенно не ожидал тебя увидеть, дорогая Дора. И многие из вас тоже».

«Мне уже делали глазные яблоки, полип».

«Что натолкнуло вас на эту идею? Я, полип. Цк-цк.

— Только не говори мне, что ты обыскиваешь ящики, чтобы что-то украсть. Не вы. Ты не из тех.

«Кто сказал, что я не такой?»

"Нет." Она покачала головой. — Ты нашел мне эту работу и даже не попросил долю. Какой вор мог это сделать?

— Это доказывает, что ты мне что-то должен.

— Ты уже забрал этот долг.

"Я сделал?"

"Конечно. Мужчина с бутылкой в кармане пробирается сюда и начинает рыться в ящиках? Я мог бы застрелить тебя пять минут назад. И только потому, что я еще не нажал на курок, не думай, что я этого не сделаю. Полицейский или нет. Судя по тому, что я уже знаю о тебе, Гюнтер, твои старые коллеги из «Алекса» могут подумать, что я делаю им одолжение.

— Это мне вы делаете одолжение, фройляйн. Я не видел столько красивых девушек с тех пор, как закрыли Эльдорадо. Это то, как ты обычно одеваешься для стенографии и набора текста? Или быть голым — это то, чем вы заканчиваете, когда Макс Релес заканчивает диктовать вам? В любом случае, я не жалуюсь. Даже с ружьем в руке, Дора, ты все еще привлекательна.

— Я спала, — сказала она. — По крайней мере, я был, пока не зазвонил телефон. Я полагаю, это вы видели, чист ли берег.

— Жаль, что ты не ответил. Я мог бы избавить тебя от румянца.

— Можешь сколько угодно пялиться на мою мышку, полип, но ты не увидишь, как я покраснею.

"Смотреть. Почему бы тебе не положить пистолет и не найти халат. После этого мы можем поговорить. Есть совершенно простое объяснение, почему я здесь.

— И не думай, что я не знаю, что это такое, Гюнтер. Мы ждали тебя, Макс и я. С тех самых пор, как вы отправились в Вюрцбург.

«Довольно маленький городок. Сначала мне это не понравилось, т. Знаете ли вы, что у них есть один из лучших соборов в стиле барокко в Германии? Местные князья-епископы построили его, чтобы восполнить то, что горожане убили какого-то бедного ирландского священника еще в 689 году. Святой Килиан. Макс Релес точно вписался бы, если бы он когда-нибудь туда попал. Но потом он, вероятно, уйдет, теперь, когда у него есть один или два карьера, поставляющих камень ГОК. Он, конечно, тоже кого-то убил. Не будем забывать этот факт. Используя ледоруб на буфете.

— Ты должен быть на радио.

— Послушай меня, Дора. Сейчас только Макс пялится внутрь корзины палача. Помните Майру Шейдеманн? Убийца из Шварцвальда? Если вы забыли, мы казним и женщин в нашей великой стране. Будет стыдно, если ты закончишь так же, как она. Так что будьте благоразумны и уберите пистолет. Я могу помочь вам. Так же, как я помог тебе раньше.

"Замолчи." Она дернула в меня длинным стволом маузера, а потом в ванную. — Там, — сказала она свирепо.

Я сделал то, что мне сказали. Я видел, что пуля из маузера может сделать с человеком. Меня заставила задуматься не дыра, которую он делает при входе, а дыра, которую он делает при выходе. Это разница между арахисом и апельсином.

Я открыл дверь ванной и включил свет.

«Возьми ключ от двери», — сказала она. — И вставь обратно в замок с этой стороны двери.

Кроме того, Дора была бывшей шлюхой. Наверное, все-таки была шлюхой. А шлюхи менее разборчивы в стрельбе по людям. Особенно мужчины. Мира Шейдеманн была шлюхой, которая выстрелила в голову трем своим клиентам из пистолета тридцать два, когда они занимались сексом в лесу. Иногда мне кажется, что многие шлюхи не очень любят мужчин. Эта производила впечатление, что она не против пустить в меня пулю. Так что я взял ключ и вставил его в замок с другой стороны двери, как она и велела мне сделать.

— А теперь закрой дверь.

— И пропустить представление?

— Не заставляй меня доказывать, что я умею обращаться с оружием.

«Возможно, тебе стоит попробовать себя в олимпийской сборной по стрельбе. Не думаю, что у вас возникнут проблемы с тем, чтобы произвести впечатление на отборщиков, если вы будете так одеты. Конечно, приколоть медаль на грудь может оказаться непросто. Хотя всегда можно воспользоваться ледорубом.

Дора вытянула руку, тщательно прицелилась мне в голову и подняла маузер.

— Хорошо, хорошо. Я захлопнул дверь, злясь на себя за то, что не подумал взять с собой маленький автомат, который взял у Эриха Гёрца. Услышав поворот ключа в замке, я приложил ухо к двери и попытался продолжить разговор.

— Я думал, мы друзья, Дора. В конце концов, это я устроил тебя на работу к Максу Релесу. Помнить? Это я дал тебе возможность слезть с саней.

— К тому времени, когда мы с тобой встретились, Гюнтер, Макс уже был клиентом. Вы только что дали мне шанс быть здесь с ним на законных основаниях. Я уже говорил тебе. Мне нравится бывать в таких больших отелях, как этот».

"Я помню. Тебе нравятся большие ванные комнаты.

— А кто сказал, что я хочу слезть с саней?

"Ты сделал. И я поверил тебе».

— Тогда ты плохо разбираешься в характерах, не так ли? Макс думает, что вы набросились на него, как блохи, но я думаю, что вы только что прицепили хвост ослу. И повезло. Макс считает, что раз ты побывал в Вюрцбурге, то должен знать все. Но я так не думаю. Как ты мог?"

«Интересно, как он узнал? Что я уехал в Вюрцбург.

– Рассказала ему фрау Адлон. После твоей поездки в Потсдам он интересовался, где ты. И поэтому он спросил ее. Он сказал ей, что хочет дать тебе награду за то, что ты нашла эту китайскую шкатулку. Конечно, как только он узнал, что ты там, он догадался, что ты идешь проведать его. С вдовой Рубуш или гестапо. Возможно оба."

«Похоже, гестапо не особо интересовались Релесом и его деятельностью, — сказал я.

— Думаю, именно поэтому они запросили у ФБР информацию о Максе. Дора рассмеялась. — Да, я думал, это заткнет тебя. Макс получил телеграмму от своего брата из Америки, передающую наводку от кого-то из ФБР, в котором говорилось, что ФБР получило запрос на информацию о нем от гестапо в Вюрцбурге. Видите ли, у Макса есть друзья в ФБР, как и здесь у него много полезных друзей. Он такой умный».

"Это правильно?"

Я оглядела ванную. Я мог бы выбить окно и спуститься на улицу, если бы не тот факт, что в ванной не было окна. Мне нужен был пистолет за панелью. Я огляделся в поисках отвертки, а затем открыл четыре шкафчика в ванной. — Знаешь, Макс не очень обрадуется, когда вернется сюда и найдет меня в своей ванной, — сказал я. «Во-первых, он не сможет пользоваться собственным туалетом».

В шкафах было не так много. Большая часть мужских туалетных принадлежностей лежала на полке в ванной или сбоку от раковины. В одном из шкафов стояла бутылка «Элизабет Арден Блю Грасс» и немного мужского одеколона «Шарберт Гран При». Они выглядели идеальной парой. В другой я нашел сумку с довольно вульгарными фаллоимитаторами, светлым париком, дорогим на вид бельем и бриллиантовой тиарой, явно сделанной из пасты. Никто не оставляет настоящую в шкафчике в ванной. Не тогда, когда в отеле есть отличный сейф. Отвертки, однако, не было видно.

«Это ставит перед Максом настоящую проблему, что со мной делать. Я имею в виду, он вряд ли сможет убить меня здесь, в Адлоне, не так ли? Я не из тех, кто сидит на месте, а мои уши колют ледорубом. А шум выстрела привлечет некоторое внимание и потребует пояснений. Но не ошибись, Дора, ему придется меня убить. А ты будешь соучастником убийства.

Конечно, к тому времени я понял значение парика, тиары и духов Blue Grass. Я не хотел говорить об этом Доре, так как все еще надеялся, что ее удастся убедить сотрудничать со мной. Но с каждой минутой становилось ясно, что теперь у меня не было иного выбора, кроме как напугать ее и заставить сотрудничать с тем, что я теперь о ней знал.

— За исключением того, что у тебя нет проблем с соучастием в убийстве, не так ли, Дора? Потому что ты уже помог с одним убийством, не так ли? Это ты был с Генрихом Рубушем в ту ночь, когда Макс убил его ледорубом. Ты была той блондинкой в тиаре, не так ли? Парень не возражал, когда ты показал ему свою мышку? Что ты не натуральная блондинка?

«Он был похож на любого другого фрица, когда увидит мышонка. Все, что его заботило, это то, что она скрипела, когда он ее гладил».

«Пожалуйста, скажи мне, что Макс не убивал его, пока ты это делал».

— Да какое тебе дело? Он не шумел. Даже крови не было. Ну, может, немного. Макс замазал его пижамной курткой парня. Но ты не мог даже увидеть метку. Невероятно, правда. И, поверьте мне, он ничего не почувствовал. Не мог. Это больше, чем я могу сказать. Рубуш хотел скаковую лошадь, а не девушку. После этого у меня несколько дней были следы от его расчески на моей спине. Если вы спросите меня, толстый извращенец сам это придумал.

«Но дверь была заперта изнутри, когда мы нашли его. Ключ все еще был в двери».

— Ты открыл его, не так ли? Я так же запирал. Многие проститутки в гостиницах носят с собой ключи или ключницы. Или знать, как получить один. Иногда клиент расплачивается с вами без чаевых. Иногда они отрывают несколько листьев от куста, который слишком соблазнителен, чтобы его оставить. Итак, вы ждете снаружи некоторое время, а затем возвращаетесь и помогаете себе заработать больше денег. Какой-то ты гостиничный детектив, Гюнтер. Другой бык. Как его звали? Пьяный. Мюллер. Он знал счет. Это он продал мне токаря и хороший отмычка. А взамен, ну вы можете представить, чего он хотел. Во всяком случае, в первый раз. В ту ночь, когда Макс убил Рубуша, я столкнулся с ним и был вынужден приколоть несколько заметок к его пальто.

— Это были те самые заметки, которые тебе дал Рубуш.

"Конечно."

К настоящему времени я бросил искать отвертку. И я внимательно рассматривал свою сдачу, чтобы убедиться, что у меня достаточно тонкая монета, чтобы поместиться в головку винта на панели бачка. Я этого не сделал. У меня был зажим для денег из стерлингового серебра — свадебный подарок моей покойной жены, — и я потратил несколько минут, пытаясь ослабить один из винтов; но мне удалось только поковырять угол клипсы. Судя по всему, очень скоро у меня будет шанс извиниться перед женой, если не лично, то в чем-то смутно похожем.

Дора Бауэр замолчала. Что было хорошо. Каждый раз, когда она что-то говорила, это напоминало мне, какой я была глупой. Я взял зубное стекло, вымыл его, налил себе щедрую порцию Корна и сел на унитаз. Вещи всегда выглядят немного лучше за выпивкой и сигаретой.

Ты попал в беду, Гюнтер, сказал я себе. Вскоре в эту дверь войдет человек с ружьем, и он либо застрелит вас, либо попытается вывести вас из отеля и застрелить в другом месте. Конечно, он может попытаться ударить вас по голове, а затем убить ледорубом и унести отсюда в корзине для белья. Он уже давно здесь. Он уже должен знать, где все находится. Как здесь обстоят дела.

Или он может просто бросить твое тело в шахту лифта. Может пройти некоторое время, прежде чем кто-нибудь найдет вас там внизу. Или, может быть, он просто позвонит своим друзьям в Потсдам, и они приедут и снова меня арестуют. Не похоже, что кто-то будет возражать. В наши дни все в Берлине смотрят в другую сторону, когда кого-то арестовывают. Это никого не касается. Никто ничего не хочет видеть.

С другой стороны, они вряд ли могут рискнуть, что я не скажу что-то при всех, когда они попытаются вывести меня во сне через парадную дверь. Фон Хельдорфу это не понравится. Как и наш уважаемый спортивный лидер фон Чаммер и Остен.

Я выпил еще немного Корна. Мне от этого не стало лучше. Но это дало мне идею. Это не было большой идеей. Опять же, я не был большим детективом. Это уже было очевидно.


31

ПАРА ЧАСОВ. Так же сделал еще пару напитков. Что еще я собирался делать? Я услышал звук ключа в замке и поднялся на ноги. Дверь открылась. Вместо Макса Релеса я столкнулся лицом к лицу с Герхардом Кремпелем, что сильно ударило по моей идее. Кремпель был не очень сообразителен, и было трудно представить, как я смогу отговорить себя от чего бы то ни было, если это его уши цвета цветной капусты подслушивали. В одной руке у него была тридцать две монеты, а в другой подушка.

— Я вижу, ты развлекаешься, — сказал он.

— Мне нужно поговорить с Максом Релесом.

«Это очень плохо, потому что его здесь нет».

— У меня есть для него сделка. Он захочет это услышать. Я могу гарантировать, что он это сделает».

Кремпель мрачно улыбнулся. — Так что же это?

— И испортить сюрприз? Скажем так, полиция замешана».

— Да, но какая полиция? Когда-то ты был безответственной полицией, Гюнтер? Или тех, кого знает мой босс, благодаря которым проблемы исчезают? Вы сбросили три карты, а теперь пытаетесь сделать рейз. Что ж, я разоблачаю твой блеф. Мне все равно, что ты хочешь сказать. Вот что я говорю. У тебя есть два выхода из этой ванной. Мертвые или мертвецки пьяные. Это твой выбор. Оба варианта неудобны для меня, но один вариант кажется вам менее неудобным. Тем более, что вы так предусмотрительно предоставили бутылку и, судя по всему, сделали фору в том, о чем я говорю.

— Что происходит тогда?

— Это зависит от Релеса. Но я ни за что не выведу тебя из этого отеля, если только ты не выведен из строя. Если ты пьян, то можешь стрелять изо рта сколько угодно, и никто не будет обращать на такую крошку, как ты, много внимания. Даже здесь. На самом деле, особенно здесь. В Адлоне не любят пьяных. Они пугают дам. Если мы увидим кого-нибудь, кто тебя знает, ты станешь очередным бывшим полицейским, который не выдерживает выпивки. Так же, как и тот другой сот, который раньше здесь работал. Фриц Мюллер».

Кремпель пожал плечами.

— Опять же, я мог бы пристрелить тебя прямо сейчас, прямо здесь, шпион. С подушкой, обернутой вокруг этого маленького тридцать второго, шум сойдет за неприятные последствия автомобиля. Тогда я вытолкну тебя из французского окна. Там не должно быть слишком много брызг. Это только один этаж. К тому времени, как кто-нибудь заметит тебя среди всего этого дождя и в темноте, ты будешь благополучно сложен на заднем сиденье моей машины. Следующая остановка – река.

Голос был спокойным и уверенным, как будто мое убийство не подарит ему бессонных ночей. Он многозначительно сложил подушку над пистолетом.

— Лучше выпей, — сказал он. — Я закончил говорить здесь.

Я налил стакан и опустошил его одним глотком.

Кремпель покачал головой. — Давай забудем, что мы в Адлоне, хорошо? Из бутылки, если не возражаете. У меня нет времени на всю ночь.

— Не хочешь присоединиться ко мне?

Он сделал короткий шаг вперед и сильно ударил меня по лицу. Этого было недостаточно, чтобы сбить меня с ног. Просто от моих голосовых связок.

«Прекрати диалог и выпей».

Я поднес горлышко высокой глиняной бутылки к губам и сделал глоток, словно это была вода. Кое-что попыталось подняться, но я стиснул зубы и не позволил. Кремпель не выглядел так, будто у него хватило терпения ждать, пока меня вырвет. Я сел на край ванны, глубоко вздохнул и выпил еще немного. А потом еще немного. Когда я поднял бутылку в третий раз, моя шляпа упала в пустую ванну, но с тем же успехом это могла быть моя голова. Он покатился под капающим краном и остался лежать на макушке, как большой коричневый жук на спине. Я потянулся за ней, ошибся в глубине ванны и упал, но не уронил бутылку со шнапсом. Думаю, если бы я его сломал, Кремпель застрелил бы меня тут же. Я сделал еще один глоток из бутылки, чтобы убедить его, что в ней осталось много алкоголя, схватил свою шляпу и нахлобучил ее обратно на свою и без того плавающую голову.

Кремпель посмотрел на меня с не большим чувством, чем на высохшую мочалку, и сел на крышку унитаза. Его глаза превратились в две припухшие щелочки, как будто их укусила змея. Он закурил, скрестил длинные ноги и протяжно вздохнул с запахом табака.

Прошло несколько минут. Для него они были праздными, а для меня все более опасными и опьяняющими. Выпивка заставляла меня бесхребетно подчиняться.

«Герхард? Как бы вы хотели заработать много денег? И я имею в виду много денег. Тысячи марок».

— Тысячи, что ли? Его тело дернулось, когда он издал насмешливый смех. — И это от тебя, Гюнтер. Человек с дыркой в ботинке, который едет домой на автобусе. Когда вы получите плату за проезд.

— Ты правильно понял, мой друг. Упираясь задницей в ванну с глубоким каньоном и паря в воздухе Саламандрами, я чувствовал себя Бобби Личем, переплывающим Ниагару в бочке. Время от времени мой желудок, казалось, проваливается подо мной. Я открыл кран и плеснул холодной водой на залитое потом лицо. "Но. Есть деньги, которые нужно иметь. Мой друг. Много денег. Позади вас есть панель, которая привинчена к бачку унитаза. Там спрятан мешок. Сумка с банкнотами. В нескольких валютах. Пистолет-пулемет Томпсона. И достаточно швейцарских золотых монет, чтобы открыть магазин шоколада.

— Для Рождества еще рановато, — сказал Кремпель. Он громко чихнул. — А я даже ботинка у камина не оставил.

«В прошлом году мой был полон веток. Но это там, хорошо. Деньги, я имею в виду. Я полагаю, что Релес, должно быть, спрятал его там. Я имею в виду, Томпсон - это не та вещь, которую можно оставить в сейфе отеля. Даже здесь."

— Не позволяй мне мешать тебе пить, — прорычал Кремпель и, наклонившись вперед на сиденье унитаза, постучал по подошве моего башмака — по тому, что был с дыркой, — дулом пистолета.

Я залил щеки неприятной жидкостью, неловко сглотнул и глубоко и тошнотворно вздохнул. "Я нашел это. Когда я искал этот люкс. Недавно."

— И ты просто оставил его там?

«Я много чего умею, Герхард. Но я не вор. У вас есть преимущество передо мной. В этом номере есть отвертка, которую старый Макс хранит. Где-то. Чтобы снять указанную панель. Я в этом уверен. Я искал его немного раньше. Чтобы я мог поприветствовать тебя, когда ты появишься с маузером в рукавице. Ничего личного, понимаете. Но Томпсон получает щелчок каблуками и приветствие на любом языке».

Я на мгновение закрыл глаза, поднял похожую на сосиску бутылку в молчаливом тосте и сделал еще глоток. Когда я снова открыл их, Кремпель с интересом рассматривал винты на панели.

«Там достаточно, чтобы купить несколько компаний или подкупить всех, кто нуждается во взятках. Да, в этом мешке много угля. Гораздо больше, чем он платит тебе, Герхард.

— Заткнись, Гюнтер.

"Не мочь. Я всегда был болтливым пьяницей. В последний раз меня так споткнули, когда умерла моя жена. Испанский грипп. Ты когда-нибудь задумывался, почему его называют испанским гриппом, Герхард? Это началось в Канзасе, знаете ли. Но Эмис подверг цензуре это из-за войны, цензура все еще в силе. И это не попало в газеты, пока не попало в Испанию, где не было никакой цензуры военного времени. У тебя когда-нибудь был грипп, Герхард? Вот что я чувствую сейчас. Как будто у меня эпидемия всего этого на одного человека. Господи, кажется, я даже обмочился.

— Ты повернул кран, тупица, помнишь?

Я зевнул. — Я?

"Выпить."

«Вот ей. Она была хорошей женщиной. Слишком хорошо для меня. У тебя есть жена?"

Он покачал головой.

«С деньгами в этом мешке вы могли бы позволить себе несколько. И никто из них не будет возражать, что ты такой уродливый ублюдок. Женщина может не заметить практически любой недостаток мужчины, когда на ее обеденном столе стоит большая сумка с деньгами. Держу пари, эта сука по соседству, Дора, тоже не знает о сумке. В противном случае она бы его точно получила. Наемная козочка. Имейте в виду, я скажу это для нее. Я видел ее голой, и она персик. Конечно, вы должны помнить, что внутри каждого персика есть косточка. У Доры он тоже больше, чем у большинства. Но она персик, все в порядке.

Моя голова казалась тяжелой, как камень. Гигантский персиковый камень. И когда моя голова упала мне на грудь, она, казалось, упала так далеко, что на мгновение мне показалось, что она упала в кожаную корзину под падающим топором. И я закричал, думая, что умер. Открыв глаза, я сделал глубокий, судорожный вдох и изо всех сил старался оставаться неопределенно вертикальным, но теперь это была проигранная битва.

— Хорошо, — сказал Кремпель. «С тебя достаточно. Давай попробуем встать?

Он встал, схватил воротнички моего пальто в кулаки размером с гранат и грубо вытащил меня из ванны. Он был сильным человеком — слишком сильным, чтобы я могла предпринять какую-нибудь глупость. Но я все равно замахнулся на него и промазал, прежде чем потерять равновесие и упасть на пол в ванной, где Кремпель пнул меня ногой по ребрам за мои хлопоты.

— А как насчет денег? — спросил я, едва чувствуя боль. — Ты забываешь деньги.

— Думаю, мне просто придется вернуться за ним позже. Он снова поставил меня на ноги и вывел из ванной.

Дора сидела на диване и читала журнал. На ней была шуба. Интересно, Релес купил его для нее?

— А, это ты, — сказал я, приподнимая шляпу. — Я не узнал тебя в одежде. С другой стороны, я ожидаю, что многие люди скажут тебе это, дорогая.

Она встала, ударила меня по лицу и собиралась дать еще, но Кремпель схватил ее за запястье и вывернул его.

«Иди за машиной», — сказал он ей.

— Да, — сказал я. «Иди за машиной. И поторопитесь. Я хочу упасть и потерять сознание».

Кремпель прислонил меня к стене, как багажник парохода. Я на мгновение закрыл глаза, а когда снова открыл их, ее уже не было. Он вывел меня из люкса наверх по лестнице.

— Мне все равно, как ты спускаешься по этой лестнице, Гюнтер. Я могу помочь тебе спуститься, а могу столкнуть тебя. Но если ты попробуешь что-нибудь, я могу обещать, что ты будешь держаться за воздух.

— Благодарен вам, — хрипло пробормотал я.

Мы достигли нижней части лестницы, но я не знаю как. Мои ноги принадлежали Чарли Чаплину. Я узнал дверь на Вильгельмштрассе и подумал, что с его стороны было разумно выбрать этот выход из отеля в такое время ночи. Дверь на Вильгельмштрассе всегда была тише, чем на Унтер-ден-Линден. Вестибюль тоже был меньше. Но если Кремпель и надеялся избежать нашей встречи с кем-либо из моих знакомых, ему это не удалось.

У большинства официантов в «Адлоне» были усы или они были чисто выбриты, и только один, Абд эль-Крим, носил бороду. Его звали не Абд эль-Крим. Я не знал его настоящего имени, но он был марокканцем, и люди называли его так, потому что он был похож на лидера повстанцев, сдавшегося французам в 1926 году и теперь сосланного в какую-то дерьмовую дыру на острове. Не могу отвечать за таланты бунтаря, но наш Абд эль-Крим был отличным официантом. Будучи мусульманином, он не пил и смотрел на меня со смесью шока и беспокойства, когда я, обняв одной рукой перемычку, служившую плечом Кремпеля, побрел к выходу.

— Герр Гюнтер? — сказал он голосом, полным заботы. — Все в порядке, сэр? Ты плохо выглядишь.

Слова вытекали из моего отвисшего рта, как слюна. Возможно, слюна — это все, чем они были. Я не знаю. Что бы я ни говорил, это не имело для меня никакого смысла, поэтому я сомневаюсь, что это имело какое-то значение для Абд эль-Крима.

— Боюсь, он слишком много выпил, — сказал Кремпель официанту. — Я отвезу его домой, прежде чем Белерт или кто-нибудь из Адлонов увидит его таким.

Абд эль-Крим, одетый, чтобы идти домой, серьезно кивнул. — Да, я думаю, это лучше всего. Вам нужна помощь, сэр?

"Нет, спасибо. У меня машина ждет нас снаружи. Думаю, я справлюсь».

Официант важно поклонился и открыл дверь для моего похитителя, когда он вальсировал меня наружу.

Как только холодный воздух и дождь ударили в легкие, меня начало тошнить в сточную канаву. То, что меня тошнило, можно было бы разливать по бутылкам и продавать, потому что на вкус оно было как чистый Korn. Передо мной тут же затормозила машина, и брызги от шин забрызгали манжеты моих брюк. Моя шляпа снова упала. Дверца машины открылась, и Кремпель швырнул меня на пол подошвой своего ботинка. Мгновение спустя дверь машины захлопнулась, и затем мы двинулись вперед, как мне показалось, но мне казалось, что мы ходим по кругу на аттракционе в Луна-парке. Я не знал, куда мы едем, и меня это мало заботило. Я бы не почувствовал себя хуже, если бы меня выложили голым в окно гробовщика.


32

НА МОРЕ БЫЛА БУРЯ. Палуба сдвинулась, как разгоняющаяся кабина лифта, а затем волна холодной воды ударила меня прямо в лицо. Я болезненно покачал головой и открыл глаза, которые были похожи на две вынутые раковины устриц, все еще плавающие в соусе табаско. Еще одна волна воды ударила меня. Вот только вода была не от волны, а из ведра в руках Герхарда Кремпеля. Но мы были на палубе корабля или, по крайней мере, большой лодки. Позади него стоял Макс Релес, одетый как богатый человек, играющий капитана корабля. На нем был синий блейзер; белые брюки; белая рубашка и галстук; и белая кепка с мягким козырьком. Все вокруг нас тоже было белым, и мне потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что сейчас день и мы, вероятно, окружены туманом.

Рот Релеса зашевелился, и из него тоже вырвался белый туман. Было холодно. Очень холодно. На секунду мне показалось, что он говорит по-норвежски. Хоть что-то холодное. Тогда он казался немного ближе к домашнему — возможно, датскому. Только когда третье ведро воды, набранное на веревке с борта лодки, выплеснулось мне в лицо, я смог понять, что он действительно говорит по-немецки.

— Доброе утро, — сказал Релес. «И с возвращением. Мы начали немного беспокоиться о тебе, Гюнтер. Знаешь, я думал, вы, фрицы, можете подержать свой ликер. Но ты уже давно потерял сознание. Должен добавить, что со значительными неудобствами для себя.

Я сидел на полированной деревянной палубе и смотрел на него снизу вверх. Я попытался встать и обнаружил, что мои руки связаны на коленях. Но что еще хуже, судя по тому, что лодка была на воде, так это то, что мои ноги тоже были привязаны к груде серых бетонных блоков, лежащих рядом со мной на палубе.

Я наклонился в сторону, и меня рвало почти минуту. И я дивился, что такой звук может исходить из моего тела. Это был звук живого существа, выворачивающегося наизнанку. Пока это происходило, Релес ушел с выражением отвращения на костяшках лица. Когда он вернулся, Дора была рядом с ним. На ней была шуба и такая же меховая шапка, в руках был стакан с водой.

Она поднесла его к моим губам и помогла проглотить. Когда стакан опустел, я искренне благодарно кивнул и попытался оценить свое положение. Я не очень это оценил. Моя шапка, пальто и куртка исчезли, и моя голова чувствовала себя так, как будто ее использовали для финала Кубка Митропы. А резкий запах большой сигары Релеса вызывал у меня тошноту. Я был в затруднительном положении. У меня было ужасное чувство в целом ряде ужасных чувств, что Макс Релес планировал дать мне практическую демонстрацию того, как именно Эрих Гёрц избавился от мертвого тела Исаака Дойча. Я не мог бы оказаться в более сложном положении, если бы я был голодной собакой, прикованной цепью к высокоскоростной железнодорожной линии.

— Чувствуешь себя лучше? Он сел на груду бетонных блоков. «Это немного рано для этого, вы могли бы подумать. Но я боюсь, что то, что ты чувствуешь сейчас, скорее всего, будет таким же хорошим, как оно есть, до конца твоей жизни. На самом деле, я могу это гарантировать».

Он снова закурил сигару и усмехнулся. Дора оперлась на поручни лодки и посмотрела в то, что выглядело как неопределенность, в которой мы плавали, как заблудшие души. Стоя с кулаками на бедрах, Кремпель выглядел готовым ударить меня в любой момент, когда его попросят.

«Вы должны были послушать графа фон Хельдорфа. Я имею в виду, он не мог быть более откровенным. Но нет, ты должен был быть Сэмом, чертовым Спейдом, и сунуть свой корнет туда, где он не нужен. Я просто не понимаю. Правда, я не знаю. Вы, должно быть, понимаете, что было задействовано слишком много денег и слишком много важных людей получили большой толстый кусок вишневого пирога из Шварцвальда под названием Олимпийские игры, чтобы что-то могло испортить это. Определенно кто-нибудь столь же легко утилизируемый, как ты, Гюнтер.

Я закрыл глаза на минуту.

— Знаешь, ты совсем неплохой парень. Ты мне почти нравишься. Нет, правда. Я даже подумывал о том, чтобы уволить тебя и предложить тебе работу. Настоящая работа, а не та шутливая работа, что у тебя в Адлоне. Но есть что-то в тебе, что заставляет меня думать, что я просто не могу доверять тебе. Я думаю, дело в том, что ты когда-то был полицейским. Он покачал головой. «Нет, этого не может быть. Я купил много копов в свое время. Наверное, ты был честным копом. И хороший, насколько я слышал. Я восхищаюсь целостностью. Но мне это сейчас ни к чему. Я не думаю, что у кого-то есть. Не в Германии. Не в этом году.

«В самом деле, вы не поверите, сколько гребаных свиней хотят кормиться у этого корыта. Конечно, им нужен был кто-то вроде меня, чтобы показать им, как это делается. Я имею в виду, что мы — под которыми я подразумеваю людей, которых я представляю в Штатах, — мы много заработали в тридцать втором году на Олимпийских играх в Лос-Анджелесе. Но нацисты действительно умеют вести бизнес. Брандейдж не мог в это поверить, когда впервые оказался здесь. Это он сообщил нам в Чикаго обо всех деньгах, которые можно было здесь заработать.

«И восточноазиатские артефакты — некоторая расплата за это».

"Верно. Несколько кусочков, которые он собирает и ценит, но которые никто здесь не пропустит. Он также собирается заключить хороший контракт на строительство нового посольства Германии в Вашингтоне. Что является настоящим сокровищем, если вы спросите меня. Видите ли, для Гитлера нет предела. Я рад сообщить, что этот человек не имеет абсолютно никакого представления об экономии. Если он чего-то хочет, он это получает, и к черту цену. Вначале олимпийский бюджет составлял двадцать миллионов марок? Сейчас, наверное, в четыре или пять раз больше. И я предполагаю, что снятие должно быть пятнадцать или двадцать процентов. Можешь представить?

«Конечно, с Гитлером не всегда бывает просто. Мужчина капризен, понимаете? Видите ли, я уже купил компанию, производящую товарный бетон, и заключил сделку с архитектором Вернером Марчем, только чтобы узнать, что Гитлер не любит чертов бетон. На самом деле, он ненавидит это. Он ненавидит все, что хоть как-то современно. Ему наплевать, что половина всех новостроек в Европе построена из гребаного бетона. Это не то, чего он хочет, и он не сдвинется с места.

«Когда Вернер Марч показал ему планы и спецификации нового стадиона, Гитлер сошел с ума. Подойдет только известняк. И не какой-нибудь чертов известняк, понимаете. Это должен был быть немецкий известняк. Поэтому мне пришлось в спешке купить известняковую компанию, а затем убедиться, что моя новая компания — Würzburg Jura Limestone — получила контракт. Слишком уж спешит, если честно. Будь у меня больше времени, я мог бы все исправить, но. Ну, ты все знаешь об этой части, сукин ты сын. У меня осталось много бетона, но ты поможешь мне от него избавиться, Гюнтер. Эти три бриза, на которых я сижу, уходят на дно озера Тегель, и вы идете с ними».

— Совсем как Исаак Дойч, — прохрипел я. — Насколько я понимаю, Эрих Гёрц работает на вас.

"Это верно. Он делает. Он хороший человек, Эрих. Но у него нет опыта в такой работе. Так что на этот раз я делаю это сам, чтобы убедиться, что работа сделана должным образом. Мы не хотим, чтобы вы поднялись со дна, как Дойч. Я всегда говорю, что если вы хотите, чтобы от кого-то избавились должным образом, вам лучше сделать это самому». Он вздохнул. «Такие вещи случаются, а? Даже лучшим из нас».

Он на мгновение затянулся сигарой, а затем выпустил воронку дыма, которая могла выйти из воронки над моей головой. Лодка была около тридцати футов в длину, и я подумал, что, может быть, уже видел ее где-то раньше.

— Я полагаю, что было ошибкой сбросить этого сукина сына Исаака в канал. Девять метров. Недостаточно глубоко. Но здесь глубина воды шестнадцать метров. Это не озеро Мичиган и не река Гудзон, но сойдет. Да, в том числе и то, что я не совсем новичок в этом дерьме. Так что расслабьтесь, вы в надежных руках. Единственный оставшийся вопрос, который у меня есть к вам, Гюнтер, и он очень важен с вашей точки зрения, так что я советую вам обратить внимание на это: мы засекаем вас живым или мертвым. Я видел и то, и другое, и считаю, что лучше тебе умереть. Утонуть не быстро, я не думаю. Я бы предпочел заранее получить пулю в голову.

— Я постараюсь запомнить это.

— Но не позволяй мне переубедить тебя. Это ваше решение. Только мне нужно знать то, что знаешь ты, Гюнтер. Все. Кому ты рассказал обо мне и что. Подумайте об этом на минуту. Я должен отлить и надеть пальто. Здесь, на воде, немного прохладно, тебе не кажется? Дора? Дайте ему еще стакан воды. Это может помочь заставить его говорить.

Он повернулся и ушел. Кремпель последовал за ними, а за неимением личной плевательницы я плюнул им вслед.

Дора дала мне еще немного воды. Я выпил его с жадностью. «Думаю, через какое-то время я выпью всю воду, которую смогу выпить», — сказал я.

— Это даже не смешно. Она вытерла мне рот моим галстуком.

— Я и забыл, какая ты красивая.

"Спасибо."

"Неа. Ты все еще не смеешься. Думаю, это тоже было не смешно».

Она посмотрела на меня так, будто я был дерматитом.

— Знаешь, в «Гранд Отеле » Джоан Кроуфорд не должна влюбляться в Уоллеса Бири, — сказал я.

"Макс? Он не так уж плох».

— Я постараюсь запомнить это, когда доберусь до дна озера.

— Я полагаю, вы думаете, что вы похожи на Джона Бэрримора.

«Не с этим профилем. Но я думаю, что хотел бы сигарету, если она у вас есть. Можешь назвать это последней просьбой, так как я уже видел тебя голой. По крайней мере, теперь я могу быть уверен, когда ты носишь парик.

— Настоящий Курт Валентайн, не так ли?

Под мехом на ней было вязаное платье бледно-лилового цвета, обтягивавшее ее фигуру, как слой эмульсии, а на запястье была сумочка на шнурке, в которой лежал красивый золотой портсигар и зажигалка.

«Похоже, Святой Николай уже был здесь», — сказал я, когда она просунула сигарету между моими потрескавшимися губами и зажгла ее. — По крайней мере, кто-то думает, что ты была хорошей девочкой.

«К настоящему моменту любой может подумать, что вы научились держать свой нос подальше от чужих дел», — сказала она.

— О, я выучил это, хорошо. Возможно, вы хотели бы сказать ему об этом. Может быть, доброе слово от вас имеет больше шансов на успех, чем от меня. А еще лучше, может быть, у тебя все еще есть этот пистолет. Я бы сказал, что когда дело касается Макса Релеса, у Маузера шансов даже больше, чем у любого количества хороших слов».

Она взяла у меня сигарету, затянулась дымом, а затем сунула ее обратно мне в рот прохладными пальцами, надушенными почти так же сильно, как кольцами. — С чего ты взял, что я когда-нибудь предам такого человека, как Макс, ради такого пса, как ты, Гюнтер?

— То же самое, что делает такого мужчину, как он, привлекательным для такой девушки, как ты. Деньги. Много всего. Видишь ли, Дора, я считаю, что если бы замешано достаточно денег, ты бы предала младенца Иисуса. Как оказалось, денег даже больше, чем спрятано в ванной Макса Релеса в Адлоне. За панелью, привинченной к бачку унитаза, стоит сумка, полная денег. Тысячи марок, долларов, золотых швейцарских франков, сколько угодно, ангел. Все, что вам нужно, это отвертка. У Релеса есть один где-то в ящиках. Это то, что я искал, когда ты и твоя мышь пришли и побеспокоили меня.

Она наклонилась ко мне. Достаточно близко, чтобы я мог попробовать кофе, который все еще был в ее дыхании. — Тебе придется поступить лучше, полип, если я собираюсь тебе помочь.

— Нет. Видишь ли, ангел, я говорю тебе не для того, чтобы ты мне помог. Я говорю вам, чтобы, может быть, вы помогли себе и, в процессе, вам придется застрелить его. Или, может быть, он пристрелит тебя. На дне озера Тегель мне, конечно же, все равно.

Она резко встала. "Сволочь."

"Истинный. Но опять же, по крайней мере, таким образом вы можете быть уверены, что я на уровне денег. Потому что это там, хорошо. Достаточно, чтобы начать новую жизнь в Париже. Купить хорошую квартиру в шикарном районе Лондона. Черт, да там столько всего, что можно купить весь Бремерхафен.

Она рассмеялась и отвернулась.

— Не верь мне, если не хочешь. Мне это не помеха. Но спроси себя об этом, дорогая Дора. Такой парень, как Макс Релес. И с какими людьми ему нужно расплачиваться, чтобы остаться в бизнесе. Они не из тех, кто берет личный чек. Прививка - это вымогательство денег, Дора. Ты знаешь это. И чтобы удержать на плаву такой рэкет, как этот, нужен целый мешок наличных».

На мгновение она замолчала, выглядя озабоченной чем-то. Вероятно, она представляла, как идет по Бонд-стрит в новой шляпе и с толстой пачкой банкнот под подвязкой. Я был не против созерцать эту картину и сам. Конечно, это было предпочтительнее, чем обдумывать собственную ситуацию.

Макс Релес снова поднялся на палубу, а следом за ним Кремпель. Релз был одет в толстую шубу и носил большой автоматический кольт 45-го калибра, привязанный к шнурку на шее, как будто он не верил, что не потеряет его.

«Я всегда говорю, что нельзя быть слишком осторожным со своим огнестрельным оружием, когда собираешься стрелять в безоружного человека», — сказал я.

«Это единственный вид, который я когда-либо снимал». Он усмехнулся. «Ты принимаешь меня за дурака, который пойдет против человека с ружьем? Я бизнесмен, Гюнтер, а не Том Микс.

Он бросил кольт на темляк, обнял Дору и зажал ее пальцы между ног. В другой руке он все еще держал сигару.

Дора позволила руке Релеса остаться на месте, когда он начал гладить ее мышь. Она выглядела так, будто даже пыталась получить от этого удовольствие. Но я мог видеть, что ее мысли были где-то в другом месте. Вероятно, под бачком в номере 114.

— Бизнесмен вроде Маленького Рико, — сказал я. — Конечно, я это вижу.

«Похоже, у нас есть киноман, Герхард. Как насчет «Двадцати тысяч лье под водой »? Вы видели это? Независимо от того. Вы можете поймать настоящую вещь всего за несколько минут».

— Это тебя поймают, Релес. Не я. Видите ли, у меня есть страховой полис. Это не Germania Life, но сойдет. И это сработает в ту минуту, когда я умру. Ты не единственный со связями, мой американский друг. У меня есть связи, и я могу гарантировать, что они не те, с которыми вы общались.

Релес покачал головой и оттолкнул Дору. «Странно, но никто никогда не думает, что умрет. Тем не менее, каким бы многолюдным ни выглядело большинство кладбищ, почему-то всегда найдется место для еще одного».

— Я не вижу никакого кладбища, Релес. На самом деле, теперь, когда я здесь, на воде, вы заставляете меня радоваться, что я никогда не платил вперед за собственные похороны.

— Ты мне действительно нравишься, — сказал он. — Ты напоминаешь мне меня.

Релес вынул сигарету изо рта и швырнул ее в сторону. Он вернул курок на кольт и направил его прямо мне в лицо. Это было достаточно близко, чтобы увидеть ствол, почувствовать останавливающую силу и почувствовать запах оружейного масла. С автоматическим кольтом 45-го калибра в руке Том Микс мог бы задержать появление говорящих картинок.

— Хорошо, Гюнтер. Посмотрим на твои карты».

«В кармане моего пальто есть конверт. В нем есть пара черновиков письма, адресованного моему другу. Парень по имени Отто Шухардт. Он работает под началом помощника комиссара Фолька в гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе. Вы можете легко проверить эти имена. Когда я пропаду из «Адлона», другой мой друг из «Алекса», детектив-комиссар, отправит окончательный вариант этого письма Шухардту. И тогда твое мясо будет жариться на масле».

«А с чего бы мне гестапо интересоваться? Как вы сказали, гражданин США.

«Капитан Вайнбергер показал мне, что ФБР отправило в гестапо в Вюрцбурге. Это был довольно тонкий материал. Вы подозреваетесь в этом. Вы подозреваетесь в этом. Большое дело, скажете вы. Но о твоем брате-убийце, Эйбе, ФБР много знает. О нем и твоем отце Теодоре. Он тоже интересный человек. Кажется, его разыскивала венская полиция, когда он уехал жить в Америку. За убийство людей ледорубом. Конечно, всегда возможно, что его подставили. Австрийцы еще хуже, чем мы здесь, в Берлине, в том, как они обращаются со своими евреями. Но это то, что я хотел сказать моему другу Отто Шухардту. Видите ли, он работает над тем, что гестапо называет еврейским столом. Я думаю, вы можете себе представить, какими людьми он интересуется.

Релес повернулся к Кремпелю. — Иди и принеси его пальто, — сказал он. Затем он мрачно посмотрел на меня. — Если я узнаю, что ты лжешь, Гюнтер, — он прижал кольт к моей коленной чашечке, — я дам тебе по одной в каждую ногу, прежде чем столкну тебя с борта.

"Я не вру. Ты же знаешь, что я не такой».

— Посмотрим, не так ли?

«Интересно, как отреагируют все ваши умные друзья-нацисты, когда узнают, кто и что вы такое, Релес. Например, фон Хельдорф. Помнишь, что случилось, когда он узнал об Эрике Хануссене, ясновидящем? Почему, конечно, вы делаете. В конце концов, это лодка Хануссена, не так ли?

Я кивнул на один из спасательных кругов, прикрепленных к ограждению. На ней было написано название лодки: Урсель IV . Это была та самая лодка, которую я видел за окном кабинета фон Хельдорфа в президиуме потсдамской полиции. Это вызвало у меня улыбку.

— Знаешь, это довольно иронично, если подумать, Релес. Что вы из всех людей должны использовать Ursel . Фон Хельдорф продал вам эту ванну, или это просто одолжение у друга-аристократа, который будет ужасно разочарован, когда узнает печальную правду о вас, Макс? Что ты еврей. Сильно подвел, надо сказать. Даже предал. Я знал нескольких копов, которые нашли тело Эрика Хануссена, и они сказали мне, что его пытали, прежде чем убить. Я даже слышал, что они сделали это на этой лодке. Чтобы люди не услышали крика человека. Фон Хельдорф - неумолимый человек, Макс. Неумолимый и неуравновешенный. Он любит хлестать людей. Вы это знали? С другой стороны, возможно, вы могли бы быть его любимым евреем. Говорят, что даже у Геринга есть такой в наши дни.

Кремпель вернулся с моим мятым пальто в одной руке, а в другой — конвертом с черновиками письма, которое я попросил пажа в «Адлоне» отправить накануне вечером. Я смотрел, как Макс Релес читает его со смесью сильного предвкушения и стыда.

«Знаете, удивительно, на что способен человек, когда дело доходит до дела», — сказал я. «Я никогда не думал, что смогу написать письмо с доносом на кого-то в гестапо. Не говоря уже о том, чтобы основывать это обвинение на мужской расе. Обычно я чувствую отвращение к себе, Макс. Но в вашем случае это было настоящим удовольствием. Я почти надеюсь, что ты убьешь меня. Стоит только представить выражение их лиц. Включая Эйвери Брандейдж.

Релес раздавил письма злым кулаком и швырнул их за борт.

— Все в порядке, — сказал я. — Я сохранил копию.

Кольт 45 все еще был в его другой руке. Он выглядел таким большим, как айрон.

— Ты умный человек, Гюнтер. Он усмехнулся, но отсутствие цвета на его лице говорило мне, что он не смеется. «Ты хорошо разыграл эти карты, я скажу это за тебя. Однако. Даже если я пощажу твою жизнь, это все равно оставит мне адскую проблему. Да, сэр, адская проблема. Он затянулся сигарой и тоже бросил ее за борт. «Но знаете, я думаю, что у меня есть решение. Да. Я действительно думаю, что знаю».

— Но ты, моя дорогая. Он повернулся и посмотрел на Дору. Она открыла сумку, достала пудреницу и теперь проверяла края своей помады. — Ты слишком много знаешь.

Дора уронила пудреницу. Это ни для кого не стало неожиданностью, так как теперь Макс Релес направлял кольт не на меня, а на нее.

"Макс?" Она улыбнулась — возможно, нервно, — на мгновение подумав, что он шутит. "О чем ты говоришь? Я люблю тебя, дорогая. Я бы никогда не предал тебя, Макс. Вы наверняка это знаете.

— Мы оба знаем, что это неправда. И хотя я думаю, что у меня есть способ гарантировать, что Гюнтер на самом деле не донесет на меня в гестапо, у меня нет способа гарантировать то же самое от вас. Хотел бы я придумать какой-нибудь другой способ. Действительно, знаю. Но ты такой, какой ты есть».

"Макс!" На этот раз Дора выкрикнула его имя. Затем она повернулась и побежала, как будто ей было куда идти.

Релес глубоко вздохнул, и мне почти стало его жаль. Я видел, что он сожалеет о том, что пришлось убить ее. Но я не оставил ему выбора. Теперь это было очевидно. Он навел пистолет и выстрелил ей вслед. Это звучало как пушка на пиратском корабле. Выстрел сбил ее с ног, как гепарда, сбивающего с ног газель, и ее голова, казалось, взорвалась розоватой мыслью, полностью состоящей из крови и мозгов.

Он снова выстрелил, но на этот раз не на Дору Бауэр. Лицом ко мне она лежала в густой темно-красной луже, которая уже растеклась по палубе, слегка подергиваясь, но, вероятно, мертвая. Второй выстрел попал в Герхарда Кремпеля. Это застало его врасплох и приподняло макушку, как верхнюю часть сваренного вкрутую яйца. Удар был такой силы, что его перекинуло через борт лодки в воду.

Сильный запах кордита наполнял воздух и аккуратно смешивался с едким запахом моего собственного смертельного страха.

«Ах, дерьмо», — простонал Релес, глядя за борт. «И я собирался взвесить их вместе. Как будто из оперы. Одна из тех чертовых немецких опер, которые длятся вечно». Он сделал пистолет безопасным и бросил его на шнурке. — Думаю, мне придется оставить его в покое. Ничего не поделаешь. Дора, наоборот. Дора?"

Он брезгливо обошел лужу крови и легонько пнул ее по затылку носком своего белого ботинка, а потом чуть сильнее, словно убедившись, что она мертва. Ее глаза, все еще широко распахнутые от страха, оставались неподвижными, осуждающе глядя на меня, как будто она считала меня полностью ответственным за то, что с ней произошло. И она была права, конечно. Релес никогда не мог ей доверять.

Он подошел и осмотрел мои лодыжки, а затем развязал веревку, прикрепленную к трем бетонным блокам. Затем он туго завязал его вокруг ее стройных лодыжек.

— Я не знаю, почему ты так выглядишь, Гюнтер. Я не собираюсь убивать тебя. Конечно, это значит, что ты виновата в том, что она мертва.

— Почему ты думаешь, что можешь позволить мне жить? — спросила я, пытаясь сдержать свой очень реальный страх, что, несмотря на то, что я сказал в качестве угрозы, и что он сказал в качестве ответа, он все равно собирается меня убить.

— То есть, что тебе все равно помешает отправить это письмо в гестапо, если тебе удастся выйти из этого живым?

Я кивнул.

Он издал свой садистский смешок и сильно потянул за узел, которым лодыжки Доры крепились к бетонным блокам. — Это очень хороший вопрос, Гюнтер. И я отвечу на него, как только отправлю эту маленькую леди в ее последнее и самое важное путешествие. Вы можете положиться на это».

Бетонные блоки были прикреплены к веревке, как рыбацкие гири. Одну за другой он отнес их, громко кряхтя, к борту лодки, а затем открыл калитку в поручнях. А затем, один за другим, он сталкивал блоки за борт подошвой своего ботинка. Вес блоков повернул тело Доры и начал тянуть ее в сторону.

Вероятно, это было ощущение движения, которое вернуло ее в сознание. Сначала она застонала, потом громко вздохнула, грудь на ее груди поднялась, как два крошечных цирковых шатра цвета лаванды. В то же время она вскинула руку, перевернулась на живот, приподняла то, что осталось от ее головы, и заговорила. Мне.

«Гюнтер. Помоги мне."

Макс Релес рассмеялся от удивления и нащупал свой автомат, чтобы снова выстрелить в Дору, прежде чем три груза протащат ее через ворота в перилах; но к тому времени, как он поработал с затвором кольта, было уже слишком поздно. Что бы она ни пыталась мне сказать, это было потеряно в крике, когда она поняла, что происходит. В следующую секунду ее вытащило за борт лодки.

Я закрыл глаза. Я ничем не мог помочь. Раздался громкий всплеск, потом еще один. Кричащий рот наполнился водой, а затем наступила страшная тишина.

— Господи, — сказал Релес, глядя на воду. "Ты это видел? Я мог бы поклясться, что эта сука мертва. Я имею в виду, ты видел, как я дал ей пинка, чтобы убедиться. И я бы застрелил ее снова, чтобы избавить ее от этого. Если бы было время. Иисус." Он покачал головой и нервно вздохнул. "Как насчет этого?"

Еще раз он переложил ружье в безопасное место и бросил его на темляк. Из пальто он достал фляжку и сделал большой глоток, прежде чем предложить мне. "Собачья шерсть?"

Я покачал головой.

«Нет, наверное, нет. Вот что касается отравления алкоголем. Пройдет какое-то время, прежде чем вы сможете терпеть даже запах шнапса, не говоря уже о том, чтобы его пить.

"Сволочь."

"Мне? Это ты убил ее, Гюнтер. Он тоже. Как только ты сказал то, что сказал, альтернативы не было. Они должны были умереть. Они бы посадили меня за бочку со спущенными штанами и трахали меня с сегодняшнего дня до Рождества, и я ничего не мог с этим поделать». Он сделал еще один глоток ликера. — Ты, с другой стороны. Я точно знаю, что мешает тебе сделать то же самое. Ты можешь представить, что это такое?»

Я вздохнул. "Честно? Нет."

Он усмехнулся, и мне захотелось убить его за это. — Тогда мне повезло, что я здесь, чтобы сказать тебе, придурок. Норин Хараламбидес. Это то что. Она была и есть влюблена в тебя. Он нахмурился и покачал головой. «Христос знает почему. Я имею в виду, ты неудачник, Гюнтер. Либерал в стране, полной нацистов. Если это не делает тебя неудачником, тогда в твоей гребаной туфле есть эта дырка. Я имею в виду, как такая дама могла влюбиться в придурка с дыркой в гребаном ботинке?

— Однако столь же важно, — продолжал он, — что ты влюблен в нее. Нет смысла отрицать это. Видите ли, мы с ней поговорили перед тем, как она уехала из Берлина, чтобы вернуться в Штаты. И она рассказала мне, как вы двое относитесь друг к другу. Что, надо сказать, стало для меня разочарованием. В связи с тем, что у нас с ней было кое-что на пароходе из Нью-Йорка. Она тебе это сказала?

"Нет."

«Сейчас это не имеет значения. Все, что имеет значение, это то, что вы достаточно заботитесь о Норин, чтобы предотвратить ее убийство. Потому что вот что произойдет. Как только я сойду с этой лодки, я отправлю телеграмму своему младшему брату в Нью-Йорк. Честно говоря, он мой сводный брат. Но кровь есть кровь, верно? Кид Твист, как его называют, потому что справедливо сказать, что у него немного ебанутая голова. Ну, это и тот факт, что раньше ему нравилось скручивать шеи парням, которые ему не нравились. Пока не сломались. Это было до того, как он развил свои настоящие навыки. С ледорубом. В любом случае, дело в том, что ему нравится убивать людей. Я делаю это, потому что должен. Как только что. Но он получает удовольствие от своей работы.

«Итак, что я собираюсь ему сказать. В этой телеграмме я собираюсь отправить. Это, видите? На случай, если со мной что-нибудь случится, пока я в Германии. Например, меня арестовало гестапо. Что-либо. Затем он должен выследить миссис Хараламбидес и убить ее. С таким именем, поверьте мне, ее нетрудно будет найти. Он может и изнасиловать ее, если у него хоть немного ума. Который у него есть. И если он в настроении. И довольно часто так оно и есть».

Он ухмыльнулся.

— Можешь считать это моим доносом, если хочешь, за исключением того, что, в отличие от твоего, Гюнтер, то, что она еврейка, ни к чему не имеет никакого отношения. В любом случае, я уверен, что вы можете уловить общую идею того, о чем я говорю. То, что я оставлю вас в покое, гарантируется письмом, которое вы адресовали в Еврейский отдел гестапо. И то, что ты оставишь меня в покое, точно так же гарантируется телеграммой, которую я собираюсь отправить своему младшему брату, как только вернусь в свой номер. Мы держим друг друга под контролем. Так же, как пат в шахматной партии. Или то, что политологи называют балансом сил. Ваша страховка аннулирована моей. Что ты говоришь?"

На меня накатила внезапная волна тошноты. Я наклонился в сторону, и меня снова вырвало.

«Я расценю это как «да», — сказал Релес. «Потому что, давайте посмотрим правде в глаза, какой у вас есть другой выбор? Мне нравится думать, что я могу читать человека как газету, Гюнтер. Во времена Сухого закона было проще. Парни, с которыми я имел дело, были черно-белыми, и в основном вы знали, где вы с ними, просто глядя им в глаза. Затем, после отмены Закона Волстеда, моей организации пришлось диверсифицироваться. Найдите новые ракетки. Гюнтер, я фактически начал рэкет профсоюзов и профсоюзов в Штатах. Но многих из этих парней труднее читать. Вы знаете, ребята в бизнесе. Трудно было понять, чего они, блядь, хотели, потому что, в отличие от парней, разносивших выпивку, они сами не знали, что это такое. Большинство людей этого не делают, и это их проблема.

— С другой стороны, ты, мой друг. Вы немного оба. Ты думаешь, что ты черно-белый парень. Ты думаешь, что знаешь, чего ты, черт возьми, хочешь. Но на самом деле ты не такой, и ты не такой. Когда я впервые встретил тебя, я подумал, что ты просто еще один тупой бывший полицейский, который хочет быстро заработать. Я ожидаю, что бывают моменты, когда ты думаешь о себе именно так. Но ты больше, чем это. Я полагаю, это то, что видела Норин. Что-то другое. Что-то сложное. Как бы то ни было, она не из тех, кто влюбляется в парня, который не влюбляется в нее так же». Он пожал плечами. «С ней и со мной это было только потому, что ей было скучно. С тобой, я думаю, все было по-настоящему.

Релес говорил спокойно, даже разумно, и, слушая его, мне было трудно поверить, что он только что убил двух человек. Если бы я чувствовал себя немного лучше, я мог бы поспорить с ним, но с моим желудком и разговорами, которые я уже говорил, я был более или менее истощен. Все, что я хотел сделать, это спать и спать очень долго. И, может быть, вырвет еще немного, если и когда мне понадобится. По крайней мере, тогда я буду знать, что я жив.

«На мой взгляд, — сказал он, — осталась только одна проблема».

«Я полагаю, что это не проблема, которую вы можете решить с помощью этого Кольта».

— Не напрямую, нет. Я имею в виду, ты мог бы сделать это для меня, но держу пари, ты придирчивый тип. Ну, ты сейчас. Я хотел бы встретиться с вами через десять лет, чтобы увидеть, насколько вы разборчивы».

— Если ты имеешь в виду, что я хладнокровно убиваю людей, то ты прав. Хотя в вашем случае я мог бы сделать исключение. По крайней мере, я мог бы, пока вы не отправили ту телеграмму.

— Именно поэтому я оставлю вас на корабле до тех пор, пока у меня не будет времени съездить в отель «Палас» в Потсдаме и отправить сообщение Эйбу. Между прочим, хороший отель. У меня там тоже есть номер на случай, если я буду в Потсдаме. Он покачал головой. «Нет, моя проблема вот в чем. Что мне делать с этим капитаном гестапо в Вюрцбурге? Как его звали? Вайнбергер?

Я кивнул.

— Он слишком много обо мне знает.

Я снова кивнул.

— Скажи мне, Гюнтер. Он женился? У него есть дети? Кто-нибудь, кого он любит, кому я могу угрожать, если он выйдет из строя?

Я покачал головой. «Я могу честно сказать, что единственный человек, о котором он действительно заботится, — это он сам. По крайней мере, в этом отношении он довольно типичен для всех, кто работает на гестапо. Все, что волнует Вайнбергера, — это его карьера и успех любой ценой».

Релес кивнул и некоторое время ходил по палубе. — По крайней мере, до такой степени, как вы сказали. Чем он нетипичен?»

Я покачал головой и понял, что у меня сильно болит голова. Вид, который, кажется, оставит вас слепым. — Я не уверен, что понимаю, к чему вы клоните.

«Он странный? Ему нравятся маленькие девочки? Его можно подкупить? Какая у него ахиллесова пята? У него есть?» Он пожал плечами. «Послушай, я мог бы его убить, наверное, но когда копа убивают, это поднимает шум. Как тот полицейский, которого убили у Эксельсиора летом. Берлинская полента наделала много шума по этому поводу, не так ли?

"Расскажи мне об этом."

«Я не хочу, чтобы его убили. Но у каждого есть слабость. Ваша - Норин Хараламбидес. Мое — это то гребаное письмо, которое лежит в ящике стола у какого-то полицейского, верно? Так в чем слабость этого капитана Вайнбергера?

«Теперь вы пришли, чтобы упомянуть об этом, есть что-то».

Он щелкнул пальцами. "Все в порядке. Давай послушаем».

Я ничего не говорил.

«Да пошел ты, Гюнтер. Дело не в твоей совести. Речь идет о Норин. Это о том, как однажды ночью она открыла дверь и обнаружила на пороге моего младшего брата Эйба. По правде говоря, он не так хорошо обращается с ледорубом, как я. Мало кто, кроме, может быть, моего старика и доктора, который его учил. Я так же счастлив использовать оружие. Выполняет работу. Но Эйб. Макс Релес покачал головой и улыбнулся. «Однажды в Бруклине, когда мы оба работали с братьями Шапиро — местными деятелями преступного мира, — парень убил этого парня на автомойке, потому что он плохо чистил свою машину. Он оставил колеса грязными. Во всяком случае, так сказал мне Эйб. Среди бела дня ребенок нокаутирует его, а затем вонзает ему в гребаное ухо ледоруб. Не знак. Полицейские подумали, что у парня сердечный приступ. Как это происходит, Шапиро? Они тоже мертвы. Мы с Эйбом заживо похоронили Билла в песочнице в мае прошлого года. Это одна из причин, по которой я вообще приехал в Берлин, Гюнтер. Подождать, пока жара вокруг этого убийства немного уляжется. Он сделал паузу. "Так. Я ясно выражаюсь? Ты хочешь, чтобы я сказал пацану похоронить суку заживо, как Билл Шапиро?

Я покачал головой. — Хорошо, — сказал я. "Я вам скажу."


ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Гавана, февраль 1954 г.


1

КОГДА ВЕТЕР ДУЕТ с севера, море врезается в стену Малекона, как будто оно было выпущено осаждающей армией, намеревающейся революционно свергнуть Гавану. Галлоны воды выбрасываются в воздух, а затем падают дождем на широкое шоссе на берегу океана, смывая часть пыли с больших американских автомобилей, направляющихся на запад, или заливая тех пешеходов, которые осмелились или достаточно глупы, чтобы пройти вдоль стены в зимнюю погоду. .

Несколько минут я с настоящей надеждой смотрел на разбивающиеся, залитые лунным светом волны. Они были рядом, но недостаточно близко, чтобы добраться до заводного граммофона, принадлежащего кубинской молодежи, которая провела большую часть ночи, сгруппировавшись перед моим многоквартирным домом, не давая мне и, возможно, еще нескольким людям уснуть под музыку румбы, которая звучит повсюду на острове. . Были времена, когда я тосковал по четким, неумолимым ритмам немецкого духового оркестра; не говоря уже об уборке улиц модельной двадцатичетырехствольной гранаты.

Не в силах заснуть, я подумал о том, чтобы пойти в Casa Marina, но затем отказался от этой идеи, уверенный, что в этот поздний час любимая девушка больше не будет свободна. Кроме того, Яра спала в моей постели, и хотя она ни за что не усомнилась бы в том, что я ухожу из квартиры ранним утром, десять долларов, которые я должен был заплатить донье Марине, вероятно, были бы потрачены впустую, так как я больше не был равен задача заняться любовью дважды за несколько дней, не говоря уже о том, чтобы за один вечер. Так что я сел и закончил книгу, которую читал вместо этого.

Это была книга на английском языке.

Некоторое время я изучал английский язык, пытаясь уговорить англичанина по имени Роберт Фримен дать мне работу. Фриман работал на британского табачного гиганта Gallaher, управляя дочерней компанией J. Frankau, которая была дистрибьютором в Великобритании всех сигар Havana с 1790 года. Я выращивал Фримена в надежде, что смогу уговорить его отправить меня обратно в Германию. - за свой счет, я мог бы добавить, - посмотреть, не смогу ли я открыть новый западногерманский рынок. Я полагал, что рекомендательного письма и нескольких коробок с образцами будет достаточно, чтобы сгладить возвращение Карлоса Хауснера, аргентинца немецкого происхождения, в Германию и позволить мне смешаться с ней.

Не то чтобы я не любил Кубу. Отнюдь не. Я уехал из Аргентины с сотней тысяч американских долларов и очень комфортно жил в Гаване. Но мне хотелось куда-нибудь, где не кусают насекомые, и где люди ложатся спать в разумное время ночи, и где ни один из напитков не делается изо льда: я устал от ледяной головной боли каждый раз, когда заходил в бар. Еще одна причина, по которой я хотел вернуться в Германию, заключалась в том, что мой аргентинский паспорт не вечен. Но как только я благополучно вернулся в Германию, я мог исчезнуть. Снова.

О возвращении в Берлин, конечно же, не могло быть и речи. Во-первых, теперь он не имел выхода к морю в контролируемой коммунистами Германской Демократической Республике; а во-вторых, берлинская полиция, вероятно, разыскивала меня в связи с убийством двух женщин в Вене в 1949 году. Не то чтобы я их убил . Я сделал много вещей в своей жизни, которыми я меньше чем горжусь, но я никогда не убивал женщину. Нет, если не считать советскую женщину, которую я застрелил долгим жарким летом 1941 года, — одну из эскадронов смерти НКВД, которые только что убили несколько тысяч безоружных заключенных в своих камерах. Я полагаю, что русские сочли бы это убийством, что было еще одной серьезной причиной держаться подальше от Берлина. Гамбург выглядел лучше. Гамбург находился в Федеративной Республике, и я никого не знал в Гамбурге. Что еще более важно, никто там не знал меня.

При этом моя жизнь удалась. У меня было то, чего хотело большинство хабанеро: большая квартира на Малеконе, большой американский автомобиль, женщина, которая занималась бы сексом, и женщина, которая готовила мне еду. Иногда одна и та же женщина готовила еду, а также занималась сексом. Но моя квартира в Ведадо находилась всего в нескольких привлекательных кварталах от угла Двадцать пятой улицы, и задолго до того, как Яра стала моей преданной домохозяйкой, у меня появилась привычка регулярно посещать самый известный и роскошный дом Гаваны casa de putas .

Яра мне нравилась, но не более того. Она оставалась, когда ей хотелось остаться, не потому, что я попросил ее, а потому, что она этого хотела. Я думаю, что Яра была негритянкой, но на Кубе трудно быть уверенным в таких вещах. Она была высокой и стройной, лет на двадцать моложе меня, с лицом, как у всеми любимого пони. Она не была шлюхой, потому что не брала за это денег. Она только выглядела как шлюха. Большинство женщин в Гаване выглядели как шлюхи. Большинство шлюх выглядели как твоя младшая сестра. Яра не была шлюхой, потому что она зарабатывала на жизнь лучше, когда воровала у меня. Я не возражал против этого. Это спасло меня от необходимости платить ей. Кроме того, она украла только то, что, по ее мнению, я мог позволить себе потерять, что, как оказалось, было намного меньше, чем чувство вины заставило бы меня заплатить ей. Яра не плевалась, не курила сигар и была приверженкой религии сантерии, которая, как мне показалось, немного напоминала вуду. Мне понравилось, что она молилась обо мне каким-то африканским богам. Они должны были работать лучше, чем те, которым я молился.

Как только вся Гавана проснулась, я поехал к Прадо на своем Шевроле Стайлайн. Styline был, вероятно, самым распространенным автомобилем на Кубе и, возможно, одним из самых больших. На изготовление Styline требовалось больше металла, чем на Bethlehem Steel. Я припарковался перед Гран Театро. Это было здание в стиле необарокко с таким количеством ангелов, толпящихся на его роскошном фасаде, что было ясно, что архитектор, должно быть, думал, что быть драматургом или актером важнее, чем быть апостолом. В наши дни что угодно важнее, чем быть апостолом. Особенно на Кубе.

Я договорился встретиться с Фрименом в курительной на соседней сигарной фабрике «Партагас», но был рано, поэтому пошел в отель «Инглатерра» и заказал завтрак на террасе. Там я столкнулся с обычным составом гаванских персонажей, за исключением проституток: для проституток было еще немного рановато. Там были американские военно-морские офицеры, уволенные с военного корабля в гавани, несколько почтенных туристов, несколько китайских бизнесменов из близлежащего района Баррио Чино, пара представителей преступного мира в костюмах из акульей кожи и маленьких шляпах Stetson, а также трое правительственных чиновников в булавках. полосатые куртки, лица темные, как листья табака, и еще более темные очки. Я съел английский завтрак, а затем пересек оживленный, укрытый пальмами Центральный парк, чтобы посетить мой любимый магазин в Гаване.

Хобби-центр на углу Обиспо и Берниз продавал модели кораблей, игрушечные машинки и, что особенно важно для меня, наборы электропоездов. Мой собственный макет представлял собой настольный Dublo с тремя направляющими. Это не было чем-то вроде паровозика, который я когда-то видел в доме Германа Геринга, но это доставило мне массу удовольствия. В магазине я собрал новый локомотив и тендер, заказанные в Англии. Я получил много моделей из Англии, но на моем макете было несколько вещей, которые я сделал сам в мастерской дома. Яра не любила мастерскую почти так же, как боялась поезда. В ней было что-то дьявольское. Ничего общего с движением настоящих поездов. Она не была совсем примитивной. Нет, это было очарование поезда для взрослого мужчины, которое она считала чем-то гипнотическим и дьявольским.

Магазин находился всего в нескольких метрах от La Moderna Poesia. Это был самый большой книжный магазин Гаваны, только он больше походил на бетонное бомбоубежище. Оказавшись внутри в безопасности, я выбрал книгу эссе Монтеня на английском языке не потому, что у меня было жгучее желание прочитать Монтеня, о котором я лишь смутно слышал, а потому, что я думал, что она выглядит лучше. И почти любой в Casa Marina мог бы сказать мне, что мне нужно немного улучшиться. По крайней мере, я думал, что мне нужно чаще носить очки. На мгновение я был уверен, что вижу вещи. Там, в книжном магазине, был кто-то, кого я в последний раз видел в другой жизни, двадцать лет назад.

Это была Норин Хараламбидес.

За исключением того, что она не была Норин Хараламбидес. Не больше. Не больше, чем я был Бернхардом Гюнтером. Давным-давно она ушла от своего мужа Ника и снова стала Норин Эйснер, и как автор более десяти успешных романов и нескольких знаменитых пьес, такой ее теперь знал читающий мир. Под льстивым взглядом какого-то маслянистого американского туриста Норин расписывалась в кассе, где я собирался заплатить за Монтеня, а это означало, что мы с ней виделись одновременно. Если бы не это, я бы, наверное, уползла. Я бы уползла, потому что жила на Кубе под чужим именем, и чем меньше людей об этом знали, тем лучше. Другая причина заключалась в том, что я плохо выглядел. Я выглядел не лучшим образом с весны 1945 года. С другой стороны, Норин выглядела почти так же. В ее каштановых волосах было несколько пятнышек седины, а на лбу одна-две морщинки, но она все равно была красавицей. На ней была красивая сапфировая брошь и золотые наручные часы. В руке у нее была серебряная авторучка, а через руку — дорогая сумочка из крокодиловой кожи.

Когда Норин увидела меня, она закрыла рот рукой, словно увидела привидение. Может быть, она была в этом. Чем старше я становлюсь, тем легче мне поверить, что мое прошлое — это чья-то чужая жизнь, а я всего лишь душа в подвешенном состоянии или какая-то фигура летающего голландца, обреченная вечно бороздить моря.

Я коснулся поля своей шляпы, просто чтобы убедиться, что моя голова все еще работает, и сказал: «Привет». Я тоже говорил по-английски, что, вероятно, привело ее в еще большее замешательство. Подумав, что она, должно быть, забыла мое имя, я был готов снять шляпу и передумал. Возможно, в конце концов, было бы лучше, если бы она не помнила моего имени. Пока я не рассказал ей о новом.

— Это действительно ты? прошептала она.

"Да." У меня был ком в горле размером с мой кулак.

— Я думал, ты, наверное, умер. На самом деле, я был в этом уверен. Не могу поверить, что это действительно ты».

«У меня такая же проблема, когда я встаю утром и хромаю в ванную. Мне всегда кажется, что ночью кто-то украл мое настоящее тело и заменил его телом моего отца».

Норин покачала головой. В ее глазах были слезы. Она открыла сумочку и достала носовой платок, который не высушил бы глаза мыши. «Возможно, ты — ответ на мою молитву», — сказала она.

«Тогда это, должно быть, была молитва Сантерии», — сказал я. «Молитва католическому святому, который на самом деле всего лишь маскировка какого-то духа вуду. Или что-нибудь похуже».

На мгновение я прикусила язык, задаваясь вопросом, какие древние демоны, какие адские силы могли объявить Берни Гюнтера своим и назвать его темным, озорным ответом на чью-то праздную молитву.

Я неловко огляделся. Заискивающая американская туристка была толстой дамой лет шестидесяти, в тонких перчатках и летней шляпке с вуалью, которая делала ее похожей на пчеловода. Она внимательно наблюдала за Норин и за мной, как будто мы все были в театре. И когда она не смотрела, как мы с Норин разыгрываем нашу трогательную маленькую сцену воссоединения, она поглядывала на подпись в своей книге, как будто не могла до конца поверить, что ее поставил автор.

— Послушайте, — сказал я, — мы не можем здесь разговаривать. Бар на углу.

— Флоридита?

— Встретимся там через пять минут. Затем я посмотрел на книжного клерка и сказал: «Я хотел бы записать это на свой счет. Имя Хауснер. Карлос Хауснер». Я говорил по-испански, но был уверен, что Норин поняла. Она всегда быстро понимала, что происходит. Я бросил на нее взгляд и кивнул. Она кивнула в ответ, как будто заверяя меня, что мой секрет в безопасности. На данный момент.

«Вообще-то, я здесь закончила», — сказала Норин. Она посмотрела на туриста и улыбнулась. И турист улыбнулся в ответ и горячо поблагодарил Норин, как будто ей подарили не книгу с надписями, а подписанный чек на тысячу долларов.

— Так почему бы мне не пойти с тобой прямо сейчас? — сказала Норин и взяла меня за руку. Она проводила меня до дверей книжного магазина. — В конце концов, я бы не хотел, чтобы ты исчезла теперь, когда я снова нашел тебя.

«Зачем мне это делать?»

«О, я могу придумать множество причин», — сказала она. « Сеньор Хауснер . В конце концов, я писатель».

Мы вышли из магазина и пошли по пологому склону к бару «Флоридита».

"Я знаю. Я даже прочитал одну из ваших книг. О гражданской войне в Испании: Худшее превращает лучшее в храброго. ”

"А ты что подумал?"

"Честно?"

— Полагаю, ты можешь попробовать, Карлос .

"Мне понравилось."

— Значит, фальшивое не только твое имя.

— Нет, правда, я это сделал.

Мы были возле бара. Какой-то мужчина срезал капот «олдсмобиля» и поклонился нам навстречу.

— Такси, сеньор? Такси ?

Я отмахнулся от мужчины и позволил Норин войти в бар первой.

— У меня есть время для быстрого, а потом мне нужно идти. У меня встреча через пятнадцать минут. На сигарной фабрике. Это бизнес. Работа, может быть, так что я не могу ее сломать.

— Если ты так хочешь. В конце концов, прошло всего полжизни».


2

Там был бар из красного дерева размером с велодром, а за ним тусклая фреска с изображением старого парусника, входящего в порт Гаваны. Это мог быть невольничий корабль, но более вероятной ставкой казался другой груз туристов или американских моряков. На «Флоридите» было полно американцев, большинство из которых только что с круизного лайнера, припаркованного рядом с эсминцем в Гаванской гавани. В дверях трио музыкантов собиралось играть. Мы нашли столик, и я быстро заказал напитки, пока официант еще мог меня слышать.

Норин была занята проверкой моих покупок. — Монтень, да? Я впечатлен." Теперь она говорила по-немецки, вероятно, готовясь задать мне несколько неудобных вопросов так, чтобы нас не услышали и не поняли.

«Не будь. Я еще не читал».

"Что это? Центр хобби? У вас есть дети?"

— Нет, это для меня. Увидев ее улыбку, я пожал плечами. «Мне нравятся наборы поездов. Мне нравится, как они продолжают крутиться вокруг да около, как одна простая, невинная мысль в моей голове. Таким образом, я могу игнорировать все другие мысли, которые там есть».

"Я знаю. Ты как гувернантка из «Поворота винта ».

— Я?

— Это роман Генри Джеймса.

— Я не знаю. Так. У тебя есть дети?

"У меня есть дочь. Дина. Она только что закончила школу.

Подошел официант и аккуратно поставил напитки перед нами, как шахматный гроссмейстер, рокирующий короля и ладью. Когда он ушел, Норин спросила: — Что за история, Карлос? Тебя разыскивают или что?

"Это длинная история." Мы молча поджаривали друг друга.

"Держу пари."

Я взглянул на часы. «Слишком долго рассказывать сейчас. В другой раз. А вы? Что ты делаешь на Кубе? Последнее, что я слышал, это то, что ты предстал перед этим дурацким судом кенгуру. Комитет Палаты представителей по антиамериканской деятельности. HUAC. Когда это было?"

«Май 1952 года. Меня обвинили в том, что я коммунист. И занесен в черный список нескольких голливудских киностудий». Она помешивала коктейль коктейльной палочкой. "Вот почему я здесь. Мой хороший друг, который живет на Кубе, прочитал о слушаниях HUAC и пригласил меня приехать и пожить в его доме некоторое время».

«Хорошо иметь друга».

— Это Эрнест Хемингуэй.

— Я слышал об этом друге.

— На самом деле, это один из его любимых баров.

— Ты и он?..

"Нет. Эрнест женат. В любом случае, он сейчас далеко. В Африке. Убийство вещей. Сам в основном.

— Он тоже коммунист?

«Господи, нет. Эрнест вообще не политик. Его интересуют люди. Не идеологии».

"Мудрец."

— Не так, чтобы ты заметил.

Оркестр начал играть, и я застонал. Это была группа, которая вызывала у вас приступ морской болезни, когда они качались то в одну, то в другую сторону. Один из мужчин играл на флейте знахаря, а другой стучал в монотонный колокольчик, вызывающий жалость к коровам. Их спетые гармонии были похожи на гудок товарного локомотива. Девушка выкрикивала соло и играла на гитаре. Я еще ни разу не видел гитары, которую не хотел бы использовать, чтобы забить гвоздь в кусок дерева. Или в голову идиоту, наигрывающему его.

— А теперь мне действительно нужно идти, — сказал я.

«В чем дело? Тебе не нравится музыка?»

— С тех пор, как я приехал на Кубу. Я допил свой напиток и снова взглянул на часы. — Послушайте, — сказал я, — моя встреча займет всего час или около того. Почему бы нам не встретиться за обедом?»

«Я не могу. Я должен вернуться. У меня есть люди, которые придут сегодня на ужин, и мне нужно купить кое-что для повара. Я бы хотел, чтобы вы пришли, если бы вы могли.

"Все в порядке. Я буду."

— Это Finca Vigía в Сан-Франциско-де-Паула. Норин открыла сумку, достала блокнот и записала адрес и номер телефона. — Почему бы тебе не прийти пораньше, скажем, около пяти часов. До того, как прибудут остальные мои гости. Тогда мы наверстаем упущенное.

"Я хотел бы, что." Я взял блокнот и написал свой адрес и номер телефона. — Вот, — сказал я. — На случай, если ты думаешь, что я сбегу от тебя.

— Рад снова тебя видеть, Гюнтер.

— Ты тоже, Норин.

Я подошел к двери и оглянулся на людей в баре Флоридита. Никто не слушал группу и даже не собирался слушать. Не тогда, когда нужно было выпить. Бармен готовил дайкири, как будто это было специальное предложение, около дюжины за раз. Судя по всему, что я слышал и читал об Эрнесте Хемингуэе, он тоже любил их пить.


3

Я КУПИЛ НЕСКОЛЬКО PETIT ROBUSTOS в магазине сигарной фабрики и отнес их в курительную комнату, где несколько мужчин, включая Роберта Фримена, обитали в почти адском мире клубящегося дыма, зажигающихся спичек и тлеющих табачных углей. Каждый раз, когда я входил в эту комнату, запах напоминал мне о библиотеке в отеле «Адлон», и на мгновение я почти мог видеть беднягу Луи Адлона, стоящего передо мной с любимым Апманном в пальцах в белых перчатках.

Фриман был крупным, грубоватым мужчиной, который больше походил на южноамериканца, чем на британца. Он говорил на хорошем для англичанина испанском языке — почти так же хорошо, как и мой, — что, возможно, неудивительно, учитывая историю его семьи: его прадед, Джеймс Фримен, начал продавать кубинские сигары еще в 1839 году. Он вежливо выслушивал подробности. моего предложения, а затем рассказал мне о своих планах по расширению семейного бизнеса:

«До недавнего времени я владел сигарной фабрикой на Ямайке. Но, как и сами ямайцы, продукт непостоянен, поэтому я продал его и решил сконцентрироваться на продаже кубинских сигар в Британии. У меня есть планы купить пару других компаний, которые дадут мне около двадцати процентов британского рынка. Но немецкий рынок. Я не знаю. Что-то подобное существует? Ты мне скажи, старина.

Я рассказал ему о членстве Германии в Европейском сообществе угля и стали и о том, как страна, получившая выгоду от денежной реформы 1948 года, продемонстрировала самый быстрый рост в истории Европы. Я рассказал ему, как промышленное производство увеличилось на тридцать пять процентов, а сельскохозяйственное производство уже превзошло довоенный уровень. Удивительно, сколько реальной информации в наши дни можно получить из немецкой газеты.

«Вопрос не в том, — сказал я, — можете ли вы позволить себе попытаться завоевать долю западногерманского рынка, а в том, можете ли вы позволить себе не пытаться».

Фримен выглядел впечатленным. Я сам был впечатлен. Было приятно обсудить экспортный рынок вместо заключения патологоанатома.

И все же все, о чем я мог думать, была Норин Эйснер и увидеть ее снова после столь долгого времени. Двадцать лет! В конце концов, казалось почти чудом, что мы прошли через это — она, водила машину скорой помощи во время Гражданской войны в Испании, а я — в нацистской Германии и Советской России. По правде говоря, у меня не было никаких романтических намерений по отношению к ней. Двадцать лет — слишком большой срок, чтобы хоть какие-то чувства сохранились. Кроме того, наш роман продлился всего несколько недель. Но я надеялся, что мы с ней снова станем друзьями. У меня было не так много друзей в Гаване, и я с нетерпением ждал возможности поделиться некоторыми воспоминаниями с кем-то, в чьей компании я мог бы снова быть самим собой. Мое настоящее я, а не тот, кем я должен был быть. Прошло четыре года с тех пор, как я делал что-то столь прямолинейное. И мне было интересно, что сказал бы такой человек, как Роберт Фримен, если бы я рассказал ему о жизни Берни Гюнтера. Наверное, он бы проглотил сигару. Как бы то ни было, мы мирно расстались с его заявлением о том, что мы должны встретиться снова, как только он купит две конкурирующие компании, что даст ему право продавать бренды Montecristo и Ramon Allones.

— Ты что-то знаешь, Карлос? — сказал он, когда мы вышли из курительной. — Вы первый немец, с которым я заговорил еще до войны.

«Аргентинско-немецкий», — сказал я, поправляя его.

"Да, конечно. Не то чтобы я имел что-то против немцев, понимаете. Мы все теперь на одной стороне, не так ли? Против коммунистов и все такое. Знаешь, иногда я думаю, что со всем этим делать. Что произошло между нашими двумя странами. Война, я имею в виду. Нацисты и Гитлер. Что вы думаете об этом?"

— Я стараюсь вообще не думать об этом, — сказал я. «Но когда я это делаю, я думаю так: в течение короткого периода времени немецкий язык был рядом очень больших немецких слов, образованных из очень маленького немецкого мышления».

Фримен усмехнулся и одновременно попыхнул сигарой. — Вполне, — сказал он. — О, вполне.

— Судьба каждой расы — считать себя избранной Богом, — добавил я. «Но судьба лишь очень немногих рас настолько глупа, что пытается применить это на практике».

В торговом зале я прошел мимо фотографии британского премьер-министра с сигарой во рту и кивнул. «Я скажу вам еще одну вещь. Гитлер не пил, не курил и был здоров вплоть до того дня, когда застрелился».

— Вполне, — сказал Фриман. — О, вполне.


4

F INCA VIGÍA находился примерно в двенадцати километрах к юго-востоку от центра Гаваны — одноэтажный дом в испанском колониальном стиле, стоявший на территории в двадцать акров, откуда открывался прекрасный вид на залив на севере. Я припарковался рядом с лимонным кабриолетом Pontiac Chieftain — с головой шефа на капоте, который светится, когда включаются фары. Было что-то смутно африканское в белом доме и его расположении, и, вылезая из машины и оглядывая все манговые деревья и огромные жакаранды, я подумал, что почти мог быть в доме какого-то районного верховного комиссара в Кении. .

Это впечатление сильно усиливалось интерьером. Дом был музеем любви Хемингуэя к охоте. В каждой из многочисленных просторных комнат, включая главную спальню, но не ванную, были трофейные головы куду, водяного буйвола и горного козла. На самом деле все, что с рогами. Я бы не удивился, если бы нашел голову последнего единорога в этом доме. Или, может быть, пара бывших жен. Помимо этих трофеев, книг было великое множество, даже в ванной, и, в отличие от моего собственного дома, большинство из них выглядело так, как будто их читали. На кафельных полах практически не было ковров, что, должно быть, было тяжело для ног нескольких кошек, которые производили впечатление хозяев этого места. На выбеленных стенах было очень мало картин, всего несколько плакатов с изображением корриды. Мебель была выбрана из соображений комфорта, а не элегантности. В гостиной диван и кресла были обтянуты цветочным материалом, который производил дисгармоничное женское прикосновение среди всей этой мужской любви к смерти. В самом центре гостиной, подобно бриллианту в двадцать четыре карата, который был вставлен в пол вестибюля здания Национального Капитолия в Гаване и который указывает на ноль для всех измерений расстояния на Кубе, стоял столик для напитков с более бутылок, чем пивной грузовик.

Норин налила нам пару больших бутылок бурбона, и мы вынесли их на длинную террасу, где она рассказала мне о своей жизни с тех пор, как я видел ее в последний раз. В ответ я описал свою собственную версию, в которой тщательно не упоминалось о том, что я служил в СС, не говоря уже о моей действительной службе в полицейском батальоне на Украине. Но я рассказал ей о том, как я был частным детективом и снова обычным полицейским, и об Эрихе Грюн, и о том, как ему и ЦРУ удалось представить меня нацистским военным преступником, и как я был вынужден искать помощь старых товарищей бежать из Европы и начать новую жизнь в Аргентине.

— Вот так я и оказался с вымышленным именем и аргентинским паспортом, — бойко объяснил я. «Я, вероятно, все еще был бы там, если бы перонисты не обнаружили, что я вовсе не нацист».

«Но зачем приезжать на Кубу?»

«О, я не знаю. По тем же причинам, что и у всех, я полагаю. Климат. Сигары. Женщина. Казино. Я играю в нарды в некоторых казино». Я потягивал бурбон, наслаждаясь кисло-сладким вкусом ликера знаменитого писателя.

«Эрнест приехал из-за крупной рыбалки».

Я огляделся, ища рыбу, но ее не было.

«Когда он здесь, большую часть времени проводит в Кохимаре. Это убогая рыбацкая деревушка на берегу, где он держит свою лодку. Эрнест любит рыбалку. Но в Кохимаре есть хороший бар, и у меня есть подозрение, что бар ему нравится больше, чем лодка. Или рыбалка, если на то пошло. В целом, я подозреваю, Эрнест любит бары больше всего на свете».

«Кохимар. Я часто туда ходил, пока не услышал, что милиция использует его для стрельбы по мишеням. И что иногда цели еще дышат».

Норин кивнула. «Я слышал эту историю. И я уверен, что это правда. Я мог поверить почти во что угодно о Фульхенсио Батисте. Рядом с этим пляжем он построил деревню из эксклюзивных вилл за проволочным забором для всех своих высших генералов. Я проезжал мимо него буквально на днях. Они все розовые. Не генералы — на это было бы слишком много надежд. Виллы.

"Розовый?"

"Да. Это похоже на лагерь отдыха из сна, описанного Сэмюэлем Тейлором Кольриджем».

«Это кто-то другой, которого я не читал. На днях мне придется научиться. Странно. Я могу купить любое количество книг. Но я обнаружил, что это не заменит их чтение».

Услышав шаги на террасе, я обернулся и увидел приближающуюся симпатичную молодую женщину. Я встал и, пытаясь стереть с лица часть человека-волка, улыбнулся.

«Карлос, это моя дочь Дина».

Она была выше своей матери, и не только из-за туфель на шпильках на ногах. На ней было платье в горошек с бретельками, которое едва закрывало колени и оставляло большую часть ее спины и чуть более открытой, из-за чего маленькие сетчатые перчатки выглядели ненужными. На мускулистом загорелом предплечье красовалась мохеровая сумочка, по форме, размеру и цвету напоминавшая лучшую бороду Карла Маркса. Ее собственные волосы были почти белокурыми, но не совсем, что ей больше шло, и сплошь неглубокие слои и мягкие волны, и нить жемчуга вокруг ее стройной молодой шеи, должно быть, висела там как дань уважения какому-нибудь восхищенному морскому богу. Конечно, ее фигура стоила целой корзины золотых яблок. Ее рот был полон, как парус на океанской шхуне, а губы накрашены ярко-красной помадой умелой и твердой рукой, которая могла быть школой Рубенса. Большие, голубые глаза мерцали умом, и ее квадратный подбородок с ямочками на подбородке казался более решительным. Есть красивые девушки, и есть красивые девушки, которые это знают; Дина Хараламбидес была красивой девушкой, умевшей решать квадратные уравнения.

— Привет, — холодно сказала она.

Я кивнул в ответ, но уже потерял ее внимание.

— Можно мне машину, мама?

— Ты не выходишь?

— Я не опоздаю.

— Мне не нравится, что ты гуляешь по ночам, — сказала Норин. — Предположим, вас остановят на армейском блокпосту?

«Разве я похож на революционера?» — спросила Дина.

"К сожалению нет."

"Ну тогда."

— Моей дочери девятнадцать, Карлос, — сказала Норин. — Но она ведет себя так, как будто ей тридцать.

«Всему, что я знаю, я научился у тебя, дорогая мама».

— Куда ты вообще идешь?

«Клуб Барракуда».

— Я бы хотел, чтобы ты туда не ходил.

«Мы уже проходили через это раньше». Дина вздохнула. — Смотри, все мои друзья будут там.

"Как раз об этом я и говорю. Почему ты не можешь общаться с друзьями твоего возраста?»

«Возможно, я бы так и сделала, — многозначительно сказала Дина, — если бы нас не изгнали из нашего дома в Лос-Анджелесе».

— Мы не изгнаны, — настаивала Норин. «Мне просто нужно было ненадолго уехать из Штатов».

"Я это понимаю. Конечно, я делаю. Но, пожалуйста, попробуй понять, каково мне. Я хочу выйти и повеселиться. Не сидеть за обеденным столом и не говорить о политике со скучными людьми». Дина взглянула на меня и одарила меня быстрой извиняющейся улыбкой. — О, я не имею в виду вас, сеньор Гюнтер. Судя по тому, что сказала мне мама, я уверен, что ты очень интересный человек. Но большинство друзей Норин — левые писатели и юристы. Интеллигенция. И друзья Эрнеста, которые слишком много пьют.

Я немного вздрогнул, когда она назвала меня Гюнтер. Это означало, что Норин уже раскрыла мой секрет своей дочери. Это меня раздражало.

Дина сунула сигарету в рот и зажгла ее, как петарду.

— И я бы очень хотела, чтобы ты не курил, — сказала Норин.

Дина закатила глаза и протянула руку в перчатке. «Ключи».

«На столе, у телефона».

Дина ушла в облаке запаха, сигаретного дыма и раздражения, как безжалостная красотка-стерва в одной из готико-американских пьес ее матери. Я не видел никого из них на сцене, только фильмы, которые были сняты по ним. Это были истории, полные недобросовестных матерей, сумасшедших отцов, взбалмошных жен, нечестных и садистских сыновей и пьяных мужей-гомосексуалистов, — истории, которые почти радовали меня тем, что у меня самой не было семьи. Я закурил сигару и попытался сдержать веселье.

Норин налила нам обоим еще бурбона из бутылки Old Forester, которую она принесла из гостиной, и налила себе льда из ведерка, сделанного из слоновьей ноги.

— Маленькая сучка, — равнодушно сказала она. — У нее есть место в Университете Брауна, и все же она все еще поддерживает эту чертову выдумку, что она обязана жить здесь, в Гаване, со мной. Я не просил ее приходить. Я ни черта не написал с тех пор, как попал сюда. Она сидит и слушает пластинки целыми днями. Я не могу работать, когда кто-то проигрывает пластинки. Особенно те гребаные пластинки, которые она слушает. Фрэнк Синатра и Томми Дорси. Я прошу вас. Боже, я ненавижу этих самодовольных ублюдков. И я не могу работать ночью, когда ее нет дома, потому что боюсь, что с ней что-нибудь случится».

Секундой или двумя позже «Понтиак Чифтен» завелся и двинулся по подъездной дорожке, а голова индейца на капоте разведывала путь вперед в надвигающейся темноте.

— Ты не хочешь, чтобы она была здесь с тобой?

Норин посмотрела на меня прищуренным взглядом поверх края своего стакана. — Раньше ты соображал немного быстрее, Гюнтер. Что случилось? Тебя что-то ударило по голове во время войны?

«Только случайные осколки, время от времени. Я бы показал тебе шрамы, но мне пришлось бы снять парик.

Но она не была готова снова забавляться. Еще нет. Она закурила сигарету и бросила спичку в кусты. «Если бы у вас была девятнадцатилетняя дочь, вы бы хотели, чтобы она жила в Гаване?»

— Это будет зависеть от того, есть ли у нее красивые друзья.

Норин поморщилась. «Именно такое замечание заставило меня подумать, что ей будет лучше в Род-Айленде. В Гаване слишком много плохих влияний. Слишком легкий секс. Слишком много дешевой выпивки».

— Вот почему я живу здесь.

— И она попала не в ту компанию, — продолжала Норин, не обращая на меня внимания. — Собственно говоря, это одна из причин, по которой я пригласил вас сюда сегодня вечером.

— И вот я наивно полагал, что вы пригласили меня сюда из чисто сентиментальных соображений. Ты все еще можешь нанести удар, Норин.

— Я не это имел в виду.

"Нет?" Я позволил этому уйти. Я понюхал свой напиток, наслаждаясь ароматом гари. Бурбон пах дьявольской кофейной чашкой. «Поверь мне, ангел, есть много мест похуже, чем Куба. Я знаю. Я пробовал жить в них. Берлин после войны не был общежитием Лиги плюща, как и Вена. Особенно, если ты была девушкой. Русские солдаты бьют сутенеров и пляжных альфонсов за дурное влияние, Норин. И это не антикоммунистическая, правая пропаганда, милый, это правда. И, говоря об этом деликатном предмете, как много вы рассказали ей обо мне?

"Немного. Еще несколько минут назад я не знал, как много нужно рассказать. Все, что вы сказали мне сегодня утром — и, кстати, вы говорили не со мной напрямую, а с книжным служащим в «Ла Модерна Поэзия», — это то, что вас зовут Карлос Хауснер. И какого черта ты выбрала Карлоса своим псевдонимом? Карлос — это имя толстого мексиканского крестьянина из фильма Джона Уэйна. Нет, я совсем не вижу в тебе Карлоса. Полагаю, именно поэтому я назвал ваше настоящее имя, Берни, — ну, оно просто выскользнуло, когда я рассказывал ей о Берлине в 1934 году.

«Очень жаль, учитывая, сколько усилий я потратил, чтобы получить новое имя. Откровенно говоря, если власти узнают обо мне, Норин, меня могут депортировать обратно в Германию, что, мягко говоря, неловко. Как я тебе говорил. Есть люди, русские люди, которые, наверное, хотели бы подержать узелок у меня под ухом.

Она бросила на меня взгляд, полный подозрения. — Может быть, это то, чего ты заслуживаешь.

"Может быть." Я поставил стакан на стеклянный столик и на мгновение обдумал ее замечание. «С другой стороны, в большинстве случаев только в книгах люди получают то, что им приходит. Но если ты действительно считаешь, что я этого заслуживаю, то, пожалуй, я побегу.

Я вошел в дом, а затем снова вышел через парадную дверь. Она стояла у перил на террасе над ступеньками, ведущими к моей машине.

— Мне очень жаль, — сказала она. — Я не думаю, что ты вообще этого заслуживаешь, хорошо? Я просто дразнил тебя. Пожалуйста вернись."

Я стоял и смотрел на нее без особого удовольствия. Я был зол, и мне было все равно, что она знала об этом. И не только замечание, которое она сделала о том, что я заслуживаю повешения. Я злился на нее и на себя за то, что не разъяснил ей, что Берни Гюнтера больше не существует и что его место занял Карлос Хауснер.

— Я была так взволнована, увидев тебя снова, после всех этих лет… Ее голос, казалось, зацепился за что-то вроде кашемирового свитера, зацепившегося за гвоздь. — Прости, что я выдал твой секрет из сумки. Я поговорю с Диной, когда она вернется домой, и скажу ей держать то, что я ей сказал, в тайне, хорошо? Боюсь, я не подумал о возможных последствиях рассказа ей о тебе. Но видите ли, мы с ней были очень близки с тех пор, как Ник, ее отец, умер. Мы всегда все друг другу рассказываем».

У большинства женщин есть шкала уязвимости. Они могут включить его в любое время, когда захотят, и на мужчин это действует как кошачья мята. Теперь Норин поворачивала ручку. Сначала срыв в ее голосе, а затем тяжелый, неровный вздох. Это тоже работало, и она работала только на третьем или четвертом уровне. Было много того, что заставляет слабый пол казаться слабым полом, все еще в резервуаре. Через мгновение ее плечи опустились, и она отвернулась. — Пожалуйста, — сказала она. «Пожалуйста, не уходи». Пятый уровень.

Я стоял на ступеньке, глядя на свою сигару, а затем спускался по длинной извилистой дороге, ведущей к главной дороге в Сан-Франциско-де-Паула. Финка Видия. Это означало «Смотровая ферма», и название было удачное, потому что слева от главного здания было что-то вроде башни, где кто-то мог сидеть в комнате на верхнем этаже, писать книгу, смотреть на мир внизу и думать о себе. своего рода бог. Наверное, поэтому люди и стали писателями. Кошка подошла и потерлась своим серым телом о мои голени, как будто тоже уговаривала меня остаться. С другой стороны, возможно, он просто хотел избавиться от большого количества нежелательной кошачьей шерсти на моих лучших брюках. Другая кошка сидела, как пружина, рядом с моей машиной, готовая сорвать мой отъезд, если ее кошачья коллега не сделает это раньше. Финка Видия. Что-то подсказало мне позаботиться о себе и уйти. Что если я останусь, то могу кончить, как герой чьего-то глупого романа, без всякой воли. Что один из них — Норин или Хемингуэй — может заставить меня сделать то, чего я не хочу.

"Все в порядке." Мой голос звучал, как у животного в темноте. Или, возможно, лесной ориша из мира Сантерии.

Я выбросил сигару и вернулся внутрь. Норин встретила меня на полпути, что было великодушно, и мы нежно обнялись. Ее тело все еще чувствовало себя хорошо в моих руках и напоминало мне обо всем, о чем оно должно было напоминать мне. Шестой уровень. Она все еще знала, как воздействовать на меня, это было несомненно. Она положила голову мне на плечо, но отвернув лицо, и дала мне ненадолго вдохнуть ее красоту. Мы не целовались. Это еще не требовалось. Не тогда, когда мы все еще были на шестом уровне. Не тогда, когда ее лицо было отвернуто. Через мгновение или два она оторвалась и снова села.

— Ты что-то сказал о том, что Дина связалась не с той компанией, — сказал я. — Что это было одной из причин, по которой вы пригласили меня сюда.

— Прости, что я так неудачно выразился. Это не похоже на меня. В конце концов, я должен хорошо обращаться со словами. Но мне нужна твоя помощь. С Диной.

— Прошло много времени с тех пор, как я ничего не знала о девятнадцатилетних девочках, Норин. И даже тогда то, что я знал, было, вероятно, безнадежно ошибочным. Если не считать того, что я отшлепаю ее, я не вижу, что я могу сделать».

«Интересно, может ли это сработать», — сказала она.

— Я не думаю, что это сильно ей поможет. Конечно, всегда есть вероятность, что мне это понравится, и это еще одна причина отправить ее в Род-Айленд. Но я согласен с вами. Клуб «Барракуда» не место для девятнадцатилетней девушки. Хотя в Гаване есть места гораздо хуже».

— О, она была у них у всех, уверяю вас. Шанхайский театр. Кабаре Курзал. Отель Шик. И это только спичечные коробки, которые я нашел в ее спальне. Это может быть даже хуже, чем это».

Я покачал головой. «Нет, хуже от них не становится. Даже в Гаване». Я взял свой напиток со стеклянного столика и благополучно вылил его в рот. «Хорошо, она дикая. Если фильмы правы, то большинство детей в наши дни таковы. Но, по крайней мере, они не избивают евреев. И я до сих пор не вижу, что я могу с этим поделать».

Норин нашла Старого Лесника и снова наполнила мой стакан. — Что ж, может быть, мы что-нибудь придумаем. Вместе. Как в старые добрые времена, помнишь? В Берлине? Если бы все сложилось иначе, мы могли бы даже что-то изменить. Если бы я когда-нибудь написал эту статью, мы могли бы даже положить конец гитлеровской Олимпиаде».

— Я даже рад, что ты этого не написал. Если бы это было так, я бы, наверное, уже был мертв.

Она кивнула. «На какое-то время у нас была отличная следственная группа, Гюнтер. Ты был моим Галахадом. Мой рыцарь небес».

"Конечно. Я помню твое письмо. Я хотел бы сказать вам, что он все еще был у меня, но американцы реорганизовали мою систему хранения документов, когда они бомбили Берлин. Хочешь мой совет насчет Дины? Думаю, тебе следует починить замок на ее двери и ввести для нее комендантский час в девять часов. Раньше это работало в Вене. Когда Четыре Силы управляли городом. Кроме того, вы можете подумать о том, чтобы не давать ей машину, когда бы она ни попросила. Если бы это был я, одетый в те каблуки, что были на ней, я бы дважды подумал, прежде чем пройти девять миль до центра Гаваны».

— Я хотел бы это увидеть.

«Я на высоких каблуках? Конечно, я завсегдатай Palette Club, хотя там меня лучше знают как Риту. Знаете, это неплохо, что дети часто не слушаются своих родителей. Особенно если учесть ошибки родителей. Особенно, когда они такие взрослые, как Дина».

«Возможно, если бы я сообщила вам все факты, — сказала она, — вы могли бы понять проблему».

"Можешь попробовать. Но я больше не детектив, Норин.

— Но ты был, не так ли? Она улыбнулась хитрой улыбкой. — Это я заставил тебя начать. Как частный детектив. Или, может быть, вам нужно напоминание.

— Так это твой угол.

Она недовольно скривила губу. «Я, конечно, не имел в виду, что это был угол, как вы выразились. Не в последнюю очередь. Но я мать, у которой здесь нет выбора».

— Я пришлю тебе чек. С интересом."

— О, перестань, ради Пита. Мне не нужны твои деньги. У меня много денег. Но вы могли бы, по крайней мере, заткнуться на минуту и оказать мне любезность выслушать меня, прежде чем открыть огонь из обеих пушек. Я полагаю, ты мне так много должен. Это справедливо, не так ли?»

"Все в порядке. Не могу обещать ничего услышать. Но я послушаю».

Норин покачала головой. — Знаешь, Гюнтер, меня поражает, как ты вообще пережил войну. Я только что встретил тебя снова, а уже хочу тебя застрелить». Она презрительно рассмеялась. «Вы хотите быть осторожным, вы знаете. В этом доме больше оружия, чем в кубинской милиции. Бывают ночи, когда я сижу здесь и пью с Хемом, а у него на коленях дробовик, чтобы стрелять в птиц на деревьях.

— Звучит опасно для кошек.

— Не только гребаные коты. Все еще смеясь, она покачала головой. — Люди тоже.

— Моя голова хорошо бы смотрелась в твоей ванной.

«Какая ужасная мысль. Ты смотришь на меня каждый раз, когда я принимаю ванну.

— Я думал о вашей дочери.

"Достаточно." Норин резко встала. — Черт тебя побери, убирайся, — сказала она. — Убирайся отсюда нахер.

Я снова вошел в дом. — Подожди, — отрезала она. "Подождите, пожалуйста."

Я ждал.

— Почему ты такой крутой?

— Наверное, я не привык к человеческому обществу, — сказал я.

"Пожалуйста, послушай. Вы могли бы ей помочь. Я думаю, ты единственный человек, который может. Больше, чем ты знаешь. Я действительно не знаю, у кого еще спросить».

— Она в тупике?

«Не совсем, нет. По крайней мере, еще нет. Видите ли, есть мужчина, с которым она связана. Кто намного старше ее. Я беспокоюсь, что она закончит как Глория Грэм в этом фильме. Большая жара . Знаешь, когда этот больной ублюдок бросает ей в лицо кипящий горячий кофе.

«Не видел. Последний фильм, который я видел, был «Питер Пэн ».

Мы оба обернулись, когда к нам подъехал белый «олдсмобиль». У него был солнцезащитный козырек и белые шины, и он звучал как автобус, идущий в Сантьяго.

— Черт, — сказала Норин. — Это Альфредо.

За белым Olds последовал двухдверный красный Buick.

— И, похоже, остальные мои гости.


5

ЗА УЖИНОМ НАС БЫЛО ВОСЕМЬ . Обед был приготовлен и подан Рамоном, китайским поваром Хемингуэя, и Рене, его дворецким-негром, что только мне показалось забавным. И уж точно не потому, что я имел что-то против китайцев или негров. Но мне показалось ироничным, что Норин и ее гости были торжественно готовы объявить о своем коммунизме, в то время как другие мужчины делали всю работу.

Нельзя отрицать, что Куба и ее народ пострадали сначала от рук испанцев, затем американцев, а затем снова испанцев. Но столь же плохим, как любое из них, было, возможно, кубинское правительство Рамона Грау Сан-Мартина, а теперь и Фульхенсио Батисты. Бывший сержант кубинской армии, ФБ, как называли его большинство европейцев и американцев на Кубе, был не более чем американской марионеткой. Пока он плясал под дудку Вашингтона, казалось, что американская поддержка будет продолжаться, независимо от того, насколько жестоко вел себя его режим. И все же я не мог заставить себя поверить, что тоталитарная система правления, в которой единственная авторитарная партия контролирует государственные средства производства, была или могла быть ответом. И я сказал то же самое левым гостям Норин:

«Я думаю, что коммунизм — гораздо большее зло для этой страны, чем все, что может быть задумано и осуществлено мелким деспотом вроде Ф.Б. Возможно несколько. Но едва ли оно идет в сравнение с правлением настоящих тиранов вроде Сталина и Мао Цзэ-дуна. Они были производителями национальных трагедий. Я не могу говорить за все страны железного занавеса. Но я довольно хорошо знаю Германию, и вы можете поверить мне, что рабочий класс ГДР хотел бы поменяться местами с угнетенными народами Кубы».

Гильермо Инфанте был молодым студентом, которого только что выгнали из Школы журналистики Гаванского университета. Он также отбыл небольшой срок за то, что написал что-то в популярном оппозиционном журнале « Богемия» . Это побудило меня указать на то, что в Советском Союзе не было оппозиционных журналов, и что даже самая мягкая критика правительства принесла бы ему очень большой срок в каком-нибудь забытом уголке Сибири. С сигарой Монтекристо в руке Инфанте стал называть меня «буржуазным реакционером» и еще несколько фраз, излюбленных Иванами и их прислужниками, которых я давно не слышал. Имена, которые почти вызывали у меня ностальгию по России, как какой-то мокрый персонаж в Чехове.

Какое-то время я бился в своем углу, но когда две серьезные, непривлекательные женщины стали называть меня «апологетом фашизма», я почувствовал себя осажденным. Быть оскорбленным красивой женщиной может быть забавно, если вы посмотрите на это с точки зрения того, что она вообще удосужилась вас заметить. Но совсем не весело быть оскорблённой двумя её уродливыми сестрами. Не найдя поддержки в разговоре с Норин, которая, возможно, выпила слишком много, чтобы прийти мне на помощь, я пошел в уборную и, пока был там, решил сократить свои вечерние потери и уйти.

Когда я вернулся к своей машине, я обнаружил, что один из гостей уже был там. Он пришел принести извинения. Его звали Альфредо Лопес, и он был адвокатом — кажется, одним из двадцати двух адвокатов, защищавших выживших повстанцев, ответственных за нападение на казармы Монкада в июле 1953 года. Дворец правосудия Сантьяго приговорил мятежников к довольно скромным срокам заключения. Даже лидер повстанцев Фидель Кастро Рус был приговорен всего к пятнадцати годам. Правда, пятнадцать лет — не совсем легкий приговор, но для человека, возглавившего вооруженное восстание против могущественного диктатора, он вполне сравним с короткой прогулкой на гильотину в Плетцензее.

Лопесу было около тридцати пяти, красивый, с ухмылкой, смуглый, с проницательными голубыми глазами, тонкими усами и резиновой шапочкой для плавания с блестящими черными волосами. Он был одет в белые льняные брюки и темно-синюю рубашку из гуаяберы с открытым воротом, которая помогала скрыть зачатки большого живота. Он курил длинные сигариллы цвета и формы его женственных пальцев. Он был похож на очень крупного кота, которому вручили кремовые ключи от крупнейшей молочной фермы на Карибах.

— Я очень сожалею об этом, мой друг, — сказал он. «Лола и Кармен не должны были быть такими грубыми. Ставить политику выше простой вежливости непростительно. Особенно за обеденным столом. Если человек не может вести себя цивилизованно за едой, какая может быть надежда на надлежащие дебаты в другом месте?»

"Забудь это. Я достаточно толстокожий, чтобы меня это не особо заботило. Кроме того, я никогда особо не интересовался политикой. Особо не интересно о них говорить. Мне всегда кажется, что, запугивая других, мы надеемся убедить самих себя».

— Да, я думаю, в этом что-то есть, — признал он. «Но вы должны помнить, что кубинцы — очень страстный народ. Некоторые из нас уже убеждены».

"Ты? Я думаю."

«Поверь мне на слово. Многие из нас готовы пожертвовать всем ради свободы на Кубе. Тирания есть тирания, как бы ни звали тирана».

«Возможно, у меня будет возможность напомнить вам об этом в один прекрасный день, когда ваш человек будет править тиранией».

«Фидель? О, он совсем не плохой парень. Возможно, если бы вы знали о нем немного больше, вы могли бы немного больше сочувствовать нашему делу.

"Я сомневаюсь в этом. Сегодняшние борцы за свободу — завтрашние диктаторы».

«Нет, правда. Кастро совсем другой. Он не в себе».

— Он тебе это сказал? Или вы действительно видели его банковскую выписку?

— Нет, но я видел это.

Лопес открыл дверцу своей машины и достал портфель, из которого вытащил небольшой буклет размером с брошюру. В портфеле у него были еще десятки. А также большой автоматический пистолет. Я полагал, что он держал его под рукой для тех случаев, когда надлежащие, цивилизованные политические дебаты просто не работали. Он протянул буклет обеими руками, как если бы это было что-то драгоценное, как помощник аукциониста, демонстрирующий редкий предмет аудитории, полной потенциальных покупателей. На обложке брошюры был изображен довольно полный молодой человек, мало чем отличавшийся от самого Лопеса, с тонкими усами и темными глазами, прикрытыми веками. Человек на брошюре больше походил на руководителя оркестра, чем на революционера, о котором я читал в газетах.

«Это копия заявления Фиделя Кастро на суде в ноябре прошлого года», — сказал Лопес.

— Значит, тирания дала ему возможность высказаться, — многозначительно сказал я. Насколько я помню, судья Роланд Фрейслер — Бредовый Роланд, как его называли раньше, — он только что выкрикивал оскорбления в адрес тех, кто пытался взорвать Гитлера. Прежде чем отправить их на виселицу. Как ни странно, я тоже не помню, чтобы кто-нибудь из них написал брошюру.

Лопес проигнорировал меня. «Это называется « История меня оправдает» . И мы только что закончили его печатать. Так что вы можете иметь честь быть одним из первых, кто прочитал его. В ближайшие месяцы мы планируем распространить эту брошюру по всему городу. Пожалуйста, сеньор . Хотя бы прочитать, а? Хотя бы потому, что человек, написавший это, в настоящее время томится в Образцовой тюрьме острова Пайнс».

«Гитлер написал довольно длинную книгу в Ландсбергской тюрьме в 1928 году. Эту книгу я тоже не читал».

«Не шутите об этом, пожалуйста. Фидель — друг народа».

«Я тоже. Кошки и собаки, похоже, тоже меня любят. Но я не ожидаю, что они поставят меня во главе правительства».

— Обещай мне, что хотя бы посмотришь на него.

— Хорошо, — сказал я, беря его и стремясь избавиться от него. — Если это так много значит для тебя, я прочитаю. Только потом не задавай мне вопросов об этом. Я не хотел бы забыть ничего, что могло бы лишить меня возможности получить пай в колхозе. Или возможность осудить кого-то за саботаж пятилетки».

Я сел обратно в машину и быстро уехал, едва ли удовлетворенный тем, как прошел вечер. В конце подъездной дорожки я опустил окно и бросил дурацкую брошюру Кастро в кусты, прежде чем свернуть на главную дорогу на север, в Сан-Мигель-дель-Падрон. У меня был другой план, чем у лидера кубинских повстанцев, хотя в нем и участвовали девушки из «Каса Марина»: от каждой по способностям, к каждой по потребностям. Это была своего рода кубинская марксистская диалектика, с которой я полностью сочувствовал.

К счастью, я выбросил брошюру Кастро, потому что перед заправкой, за следующим поворотом шоссе, стоял военный блокпост. Вооруженный милиционер остановил меня и приказал выйти из машины. Подняв руки вверх, я смиренно стоял у обочины, пока два других солдата обыскивали меня, а затем и мою машину под пристальным взглядом остального взвода и их мальчишеского офицера. Я даже не смотрел на него. Мои глаза были прикованы к двум телам, лежащим лицом вниз на обочине травы, и большая часть их мозгов высовывалась из-под волосяного покрова.

На мгновение был июнь 1941 года, и я вернулся со своим запасным милицейским батальоном, 316-м, по дороге на Смоленск, в местечке Голобы на Украине, с пистолетом в кобуре. Я был командиром расстрельной команды, которая только что расстреляла охранное подразделение НКВД. Это подразделение недавно закончило расстрел трех тысяч украинских пленных в камерах тюрьмы НКВД в Луцке, когда их догнали наши танковые вагоны. Мы расстреляли их всех. Все тридцать. На протяжении многих лет я пытался оправдать перед собой эту казнь, но без особого успеха. И много раз я просыпался, думая об этих двадцати восьми мужчинах и двух женщинах. Большинство из которых просто оказались евреями. Двоих из них я застрелил сам, нанеся так называемый coup de grace. Но в этом не было благодати. Вы могли бы сказать себе, что это была война. Можно даже сказать себе, что луцкие люди умоляли нас пойти за той частью, которая убила их родственников. Вы могли бы сказать себе, что пуля в голову была быстрой, милосердной смертью по сравнению с тем, что эти люди приготовили своим заключенным — большинство из них сгорело заживо, когда НКВД преднамеренно поджег тюрьму. Но все равно это было похоже на убийство.

И КОГДА Я НЕ СМОТРЕЛ на два тела, лежащих на обочине дороги, я смотрел на припаркованный в нескольких метрах полицейский фургон и на нескольких испуганных пассажиров его ярко освещенного салона. Их лица были в синяках и крови и полны страха. Это было все равно, что смотреть в аквариум, полный омаров. Создавалось впечатление, что в любой момент один из них может быть вытащен и убит, как те двое на обочине травы. Затем офицер проверил мое удостоверение личности и задал мне несколько вопросов гнусавым мультяшным голосом, который, возможно, заставил бы меня улыбнуться, если бы ситуация казалась менее смертельной. Через несколько минут я был свободен и мог продолжить свое путешествие обратно в Ведадо.

Я проехал около полукилометра, а затем остановился у небольшого кафе из розового камня на обочине, где спросил владельца, могу ли я воспользоваться телефоном, думая позвонить в Finca Vigía и предупредить Норин и, в частности, Альфредо Лопеса: про блокпост. Не то чтобы мне так сильно нравился адвокат. Я еще ни разу не встречал адвоката, которого не хотел бы дать пощечину. Но я не думал, что он заслуживает пули в затылок, что почти наверняка произойдет с ним, если милиция обнаружит у него эти брошюры и пистолет. Никто не заслуживал такой позорной участи. Даже не НКВД.

Хозяин кафе был лысым и чисто выбритым, с толстыми губами и сломанным носом. Мужчина сказал мне, что телефон не работает уже несколько дней, и обвинил в этом повстанцев , которые любили демонстрировать свою преданность революции, стреляя из катапульты по керамическим проводникам на телефонных столбах. Если бы я хотел предупредить Лопеса, то не по телефону.

Опыт подсказывал мне, что милиция редко позволяла кому-либо проехать обратно через блокпост. Они справедливо предположили бы, что я намеревался кого-то предупредить. Мне нужно было найти другой путь обратно в Финка-Вигия — тот, который пролегал бы по маленьким переулкам и проспектам Сан-Франсиско-де-Паула. Но это была не та область, которую я хорошо знал, особенно в темноте.

— Вы знаете Finca Vigía — дом американского писателя? — спросил я владельца кафе.

"Конечно. Все знают дом Эрнесто Хемингуэя».

«Как туда добраться человеку, который не хочет ехать по главной дороге на юг, в Которро?» Я поднял банкноту в пять песо, чтобы помочь ему подумать.

Хозяин кафе ухмыльнулся. — Вы, наверное, имеете в виду человека, который не хотел проезжать через блокпост возле заправки?

Я кивнул.

— Держи свои деньги, сеньор . Я бы не стал брать деньги у человека, который просто хотел избежать нашего любимого ополчения. Он вывел меня из кафе.

— Такой человек, как вы, поедет на север, проедет заправку в Дизмеро и повернет налево на Варону. Затем переправьтесь через реку в Мантилью. На перекрестке он поедет на юг, на Манагуа, и пойдет по дороге, пока не наткнется на главное шоссе, идущее на запад к Санта-Мария-дель-Росарио. В этот момент вы снова пересечете главную дорогу на север и оттуда найдете Finca Vigía».

Эта серия указаний сопровождалась множеством указаний, и, как почти все на Кубе, вскоре мы привлекли небольшую толпу завсегдатаев кафе, маленьких мальчиков и бродячих собак.

— Это займет у вас минут пятнадцать, наверное, — сказал мужчина. — При условии, что вы не окажетесь в Рио-Хондо и не будете застрелены милицией.

Пару минут спустя я скакал по плохо освещенным, покрытым листвой улочкам Мантильи и Эль-Кальварио, как экипаж сбитого с толку Дорнье, и устало сожалел о том, что выпил слишком много бурбона, красного вина и, возможно, бренди или двух. Я направил «Шевроле» на запад, юг и снова на восток. Вне двухполосного асфальта дороги были не более чем грунтовыми дорогами, а задняя часть «Шевроле» держала траекторию с меньшим сцеплением, чем недавно заточенный конек. Взволнованный видом двух тел, я, вероятно, ехал слишком быстро. Внезапно на дороге оказалась стая коз, и я резко вывернул руль влево, так что машина развернулась в облаке пыли, едва не задев дерево, а затем и забор вокруг теннисного корта. Что-то подломилось под машиной, когда я затормозил и остановил машину. И, думая, что у меня может быть спущена или, что еще хуже, сломана ось, я распахнул дверь и высунулся из машины, чтобы осмотреть повреждения.

«Вот что ты получаешь за то, что пытаешься сделать кому-то одолжение», — раздраженно сказал я себе.

Я увидел, что машина не повреждена, а переднее левое колесо как бы пробило несколько деревянных досок, закопанных в землю.

Я выпрямился и осторожно выехал обратно на дорогу. Затем я вышел, чтобы еще раз, поближе, рассмотреть то, что было закопано. Но так как было темно, я плохо видел, даже в свете автомобильных фар, и мне пришлось достать из багажника фонарик, чтобы посветить сквозь сломанные доски. Подняв одну из досок, я посветил фонариком в отверстие и заглянул внутрь чего-то похожего на закопанный ящик. Размер было трудно определить, но внутри ящика было несколько деревянных ящиков поменьше. На крышке одной из этих коробок было нанесено по трафарету MARK 2 FHGS; а на другом был БРАУНИНГ М19.

Я наткнулся на тайник с оружием.

Я тут же выключил фонарик, а затем и фары машины, и огляделся, не видел ли меня кто-нибудь. Теннисный корт был глиняный и в плохом состоянии, некоторые белые пластмассовые поручни отсутствовали или были сломаны, а сетка болталась вяло, как нейлоновый чулок старухи. За двором находилась ветхая вилла с верандой и большими тяжелыми воротами, сильно проржавевшими. С фасада виллы облезла лепнина, нигде не было видно огней. Давно там никто не жил.

Через некоторое время я поднял одну из сломанных досок и использовал ее как снегоуборочную машину, чтобы убрать немного земли обратно на тайник с оружием — достаточно, чтобы скрыть его. Затем я быстро отметил место тремя камнями, которые взял с другой стороны дороги. Все это заняло не более пяти минут. Это было не то место, где я хотел бы задерживаться. Не с ополчением в этом районе. Они вряд ли примут мое объяснение того, как я оказался в полночь закапывать тайник с оружием на пустынной дороге в Эль-Кальварио, так же как и люди, которые его там закопали, не поверили бы, что я не собирался этого делать. сообщить в полицию. Мне нужно было как можно быстрее уйти оттуда. Поэтому я прыгнул обратно в свою машину и уехал.

Я вернулся в Finca Vigía как раз в тот момент, когда Альфредо Лопес садился в белый «олдсмобиль», чтобы ехать домой. Я развернулся рядом с ним. Потом я опустил окно. Лопес сделал то же самое.

"Что-то не так?" он спросил.

"Возможно. Если бы вы были мужчиной с тридцатью восемью и портфелем, полным брошюр мятежников.

— Ты знаешь, что я такой.

— Лопес, друг мой, ты мог бы подумать о том, чтобы на время отказаться от памфлетного бизнеса. На северной главной дороге стоит блокпост ополченцев, рядом с заправкой в Дизмеро.

"Спасибо за предупреждение. Думаю, мне придется найти другой путь домой.

Я покачал головой. «Я вернулся сюда через Мантилью и Эль-Кальварио. Там же готовился к отправке еще один грузовик». Я ничего не сказал о тайнике с оружием, который нашел. Я подумал, что будет лучше, если я забуду обо всем этом. На данный момент.

«Похоже, сегодня вечером они хотят поймать рыбу», — заметил он.

— Сеть была полна, это правда, — сказал я. «Но мне показалось, что они планируют сделать немного больше, чем просто ловить рыбу. Стрелять им в бочку, наверное. Я видел двух на обочине дороги. И выглядели мертвыми, как парочка копченых скумбрий».

«Я полагаю, это были индивидуальные трагедии, — сказал он. «Конечно, пара смертей вряд ли сравнима с правлением настоящих тиранов вроде Сталина и Мао Цзэ-дуна».

«Думай, что тебе нравится. Я пришел сюда не для того, чтобы обращать. Просто чтобы спасти твою дурацкую шею.

— Да, конечно, извини. Лопес на мгновение поджал губы, а затем прикусил одну из них достаточно сильно, чтобы причинить боль. — Обычно они не заходят так далеко к югу от Гаваны.

Норин вышла из дома и спустилась по крыльцу. В ее руке был стакан, и он не был пуст. Она не выглядела пьяной. Она даже не выглядела пьяной. Но поскольку я, вероятно, и сам был пьян, все это ничего не значило.

— В чем дело? она спросила меня. — Передумал уходить, да? В ее голосе была нотка сарказма.

— Верно, — сказал я. «Я вернулся, чтобы посмотреть, нет ли у кого ненужной копии «Коммунистического манифеста ».

— Ты мог бы сказать что-нибудь, когда уходил, — сухо сказала она.

«Это забавно, но я не думал, что кто-то будет возражать».

— Так почему ты вернулся?

«Ополченцы устанавливают блокпосты в этом районе», — пояснил Лопес. — Ваш друг был достаточно любезен, чтобы вернуться сюда, чтобы предупредить меня об опасности.

"Почему они это сделали?" — спросила она. «Здесь нет никаких целей, которые повстанцы хотели бы атаковать. Здесь?"

Лопес ничего не сказал.

— Он пытается сказать, — сказал я, — что все зависит от того, что вы подразумеваете под целью. На обратном пути сюда я увидел знак электростанции. Это как раз та цель, которую могут выбрать повстанцы. В конце концов, борьба с революцией — это гораздо больше, чем убийство правительственных чиновников и сокрытие оружия. Отключение электроэнергии способствует деморализации населения в целом. Заставляет их поверить, что правительство теряет контроль. Это также намного безопаснее, чем нападение на армейский гарнизон. Не так ли, Лопес?

Лопес выглядел озадаченным. «Я не понимаю. Вы совсем не сочувствуете нашему делу, и все же вы рискнули вернуться сюда, чтобы предупредить меня. Почему?"

— Телефонные линии отключены, — сказал я. — Иначе я бы позвонил.

Лопес усмехнулся и покачал головой. "Нет. Я до сих пор не понимаю».

Я пожал плечами. «Это правда, я не люблю коммунизм. Но иногда стоит поддержать аутсайдера. Как Брэддок против Бэра в 1935 году. Кроме того, я думал, что это смутит вас всех — меня, буржуазного реакционера и апологета фашизма, если я вернусь сюда, чтобы таскать из огня ваши большевистские орешки».

Норин покачала головой и улыбнулась. — С тобой это достаточно кровожадно, чтобы быть правдой.

Я усмехнулся и слегка поклонился в ее сторону. — Я знал, что ты увидишь забавную сторону.

"Сволочь."

«Знаешь, тебе может быть небезопасно возвращаться через контрольно-пропускной пункт», — сказала Лопес. «Возможно, они вспомнят тебя и сложат два и два. Даже ополченцы не настолько глупы, чтобы не сделать четыре».

— Фредо прав, — сказала Норин. — Тебе небезопасно возвращаться сегодня вечером в Гавану, Гюнтер. Будет лучше, если ты останешься здесь на ночь.

— Я бы не хотел доставлять вам неприятностей, — сказал я.

— Ничего страшного, — сказала она. — Я пойду и скажу Рамону, чтобы он заправил тебе постель.

Она повернулась и пошла прочь, тихонько напевая себе под нос, подхватив кота и поставив пустой стакан на террасу.

Лопес смотрел, как она отступает, дольше, чем я. У меня было время наблюдать, как он это делает. Он смотрел на нее глазами поклонника и, возможно, ртом: он облизывал губы, пока делал это, что заставило меня задуматься, а не были ли их точки соприкосновения не только политическими, но и сексуальными. И, думая, что я мог бы побудить его открыть что-то о своих чувствах к ней, я сказал: «Настоящая женщина, не так ли?»

— Да, — сказал он рассеянно. "Она." Улыбаясь, он быстро добавил: «Замечательный писатель».

«Я не смотрел ее задний список».

Лопес усмехнулся. — Я не настолько готов поверить в худшее из вас. Несмотря на то, что там сказала Норин.

— Она что-то сказала? Я пожал плечами. «Я не слушал, когда она оскорбляла меня».

«Я хочу сказать, спасибо, мой друг. Огромное спасибо. Сегодня вы, несомненно, спасли мне жизнь. Он взял портфель с сиденья «олдсмобиля». «Если бы меня поймали с этим, меня бы точно убили».

— Ты будешь в безопасности, когда поедешь домой?

«Без этого? Да. Я юрист, в конце концов. И респектабельный адвокат, несмотря на то, что вы можете обо мне подумать. Нет, правда. У меня много известных и богатых клиентов здесь, в Гаване. В том числе и Норин. Я составил ее завещание. И Эрнест Хемингуэй. Это он познакомил нас двоих. Если вам когда-нибудь понадобится хороший адвокат, я буду счастлив защищать вас, сеньор .

— Спасибо, буду иметь в виду.

"Скажи мне. Мне любопытно."

«На Кубе? Это может быть нездоровым».

— Брошюра, которую я тебе дал. Милиция не нашла?

— Я выбросил его в кусты у подъездной дорожки, — сказал я. — Как я уже говорил тебе раньше. Меня не интересует местная политика».

— Я вижу, что Норин была права насчет вас, сеньор Хауснер. У тебя отличный инстинкт выживания.

— Она снова говорила обо мне?

"Лишь малость. Несмотря на любые более ранние доказательства обратного, она высокого мнения о вас.

Я смеялся. «Возможно, это было правдой двадцать лет назад. Тогда она чего-то хотела.

— Ты недооцениваешь себя, — сказал он. «Вполне значительно».

— Давненько мне так никто не говорил.

Он взглянул на портфель в своих руках. «Возможно… возможно, я смогу еще раз убедить вас в вашей доброте и мужестве».

— Ты можешь попробовать.

«Может быть, вы будете достаточно любезны, чтобы принести этот портфель в мой офис. Он находится в здании Бакарди.

"Я знаю это. Там есть кафе, в которое я иногда захожу.

— Тебе это тоже нравится?

“Кофе лучший в Гаване.”

«Я не думаю, что в этом есть большой риск, будучи иностранцем. Но могут быть некоторые».

— Во всяком случае, это честно. Все в порядке. Я сделаю это для вас, сеньор Лопес.

"Пожалуйста. Зови меня Фредо.

— Хорошо, Фредо.

— Скажем, в одиннадцать часов завтра утром?

"Если хочешь."

— Знаешь, может быть, я могу кое-что сделать для тебя.

— Ты можешь угостить меня чашечкой кофе. Мне нужно завещание не больше, чем брошюра.

— Но ты придешь.

— Я сказал, что буду там. И я буду там».

"Хороший." Лопес терпеливо кивнул. — Скажите, вы встречались с дочерью Норин, Диной?

Я кивнул.

— Что ты о ней думаешь?

"Я все еще думаю."

— Довольно девушка, не так ли? Он многозначительно поднял брови.

"Если ты так говоришь. Единственное, что я знаю о молодых женщинах в Гаване, так это то, что большинство из них являются более эффективными марксистками, чем вы и ваши друзья. Они знают о перераспределении богатства больше, чем кто-либо, кого я когда-либо встречал. Дина кажется мне девушкой, которая точно знает, чего хочет».

«Дина хочет быть актрисой. В Голливуде. Несмотря на все, что случилось с Норин в комитете Палаты представителей по антиамериканской деятельности. Черный список. Почта ненависти. Я имею в виду, ты видишь, как все это может расстроить Дину.

— У меня сложилось впечатление, что ее беспокоит не это.

«Когда у тебя такая упрямая дочь, как Дина, есть о чем беспокоиться, поверь мне».

«Это звучало как единственное для меня. Она что-то упомянула о том, что Дина связалась не с той компанией. Что-нибудь в этом?

«Друг, это Куба». Лопес ухмыльнулся. «У нас неправильные толпы, потому что в некоторых странах разные религии». Он покачал головой. "Завтра. Мы еще поговорим. Наедине."

"Ну давай же. Давать. Я только что спас тебя от поздней ночи с милицией.

— Милиция — не единственная опасная собака в городе.

"Значение?"

Внизу раздался визг шин. Я огляделся, когда еще одна машина подъехала к дому. Я говорю «машина», но «кадиллак» с закругленным ветровым стеклом больше походил на что-то с Марса — красный кабриолет с красной планеты. Такой автомобиль, в котором встроенные противотуманные фары вполне могли быть тепловыми лучами для методичного истребления землян. Он был длиной с пожарную машину и, вероятно, так же хорошо оборудован.

— Я имею в виду, я думаю, ты скоро узнаешь, — сказал Лопес.

Большой пятилитровый двигатель Cadillac сделал последний вдох из четырехкамерного карбюратора, а затем громко выдохнул через двойные выхлопные трубы, встроенные в бамперы. Одна из лихо обрезанных дверей открылась, и из нее вышла Дина. Она выглядела великолепно. Поездка немного взъерошила ее волосы и сделала ее более естественной, чем прежде. И сексуальнее, если бы такое было возможно. На ее плечах была накидка, которая могла быть из норки с медового ранчо, но я больше не смотрела. Я был слишком занят, замечая водителя, выходящего с другой стороны красного Эльдорадо. Он был одет в хорошо сшитый легкий серый костюм, белую рубашку и пару запонок с блестящими драгоценными камнями, которые гармонировали с автомобилем. Он смотрел прямо на меня со смесью веселья и задумчивости, словно замечая изменения в моем лице и задаваясь вопросом, как я мог к ним прийти. Дина подошла к нему после долгого обхода самой дальней точки машины и красноречиво взяла его за руку.

«Здравствуйте, Гюнтер», — сказал мужчина по-немецки.

Теперь у него были усы, но он по-прежнему выглядел как питбуль в ведре.

Это был Макс Релес.


6

УДИВЛЕНЫ , ЧТО МЕНЯ УВИДЕЛИ?» Он усмехнулся своим знакомым смехом.

— Думаю, мы оба удивлены, Макс.

«Как только Дина рассказала мне о тебе, я начал думать, что это не мог быть он. А потом она описала тебя, и хорошо. Христос Вседержитель. Норин не понравится, что я здесь, но мне просто нужно было спуститься, чтобы посмотреть на себя и убедиться, что это действительно тот самый заноза в заднице.

Я пожал плечами. «Кто теперь верит в чудеса?»

— Господи, Гюнтер, я думал, что ты наверняка мертв, учитывая нацистов, русских и твой умный гребаный рот.

«В последнее время я стал более молчаливым».

«Только дерьмо болтает изо рта», — сказал Релес. «Все, что есть в мужчине, остается безмолвным. Господи, сколько времени прошло?»

«Должно быть тысяча лет. Именно столько, по словам Гитлера, продержится его рейх».

— Так долго, да? Релес покачал головой. — Что, черт возьми, привело тебя на Кубу?

"О вы знаете. Ухожу от всего этого." Я пожал плечами. «И кстати, меня зовут Хауснер. Карлос Хауснер. По крайней мере, так написано в моем аргентинском паспорте».

— Вот так, да?

«Мне нравится машина. Думаю, у тебя все в порядке. Какой выкуп за такой кортеж из одного человека?

— О, около семи тысяч долларов.

«Трудовой рэкет должен быть хорошим на Кубе».

«Теперь я выбрался из этого дерьма. Сейчас я работаю в гостиничном и развлекательном бизнесе».

«Семь тысяч долларов — это много за ночлег и завтрак».

— Это у твоего полицейского просто нос дергается.

«Иногда так бывает. Но я не обращаю на это внимания. В эти дни я просто гражданин».

Релес ухмыльнулся. «Это многое покрывает на Кубе. Особенно в этом доме. Здесь есть граждане, по сравнению с которыми Иосиф Сталин похож на Теодора Рузвельта». Пока он говорил, Релес холодно смотрел на Альфредо Лопеса, который кивнул мне на прощание и медленно уехал.

— Вы двое знаете друг друга? Я спросил.

"Ты мог сказать это."

Дина прервала нас, говоря по-английски. — Я не знал, что ты говоришь по-немецки, Макс.

— Ты многого обо мне не знаешь, дорогая.

— Я уж точно ей ничего не скажу, — сказал я ему по-немецки. — Не то чтобы мне пришлось. Я ожидаю, что Норин уже сделала это. Вы, должно быть, и есть тот самый плохой народ в Гаване, о котором она мне рассказывала. Тот, в который ввязалась Дина. Не могу сказать, что виню ее, Макс. Если бы она была моей дочерью, я бы и сам волновался.

Релес криво усмехнулся. — Я больше не такой, — сказал он. "Я изменился."

"Маленький мир."

Подъехала еще одна машина. Это становилось похоже на парадную дверь в отеле «Националь». Кто-то вел Понтиак Норин.

— Нет, правда, — настаивал Релес. «Сегодня я респектабельный бизнесмен».

Мужчина за рулем «понтиака» вышел из машины и бесшумно сел на пассажирское сиденье машины, которую вел Релес. Внезапно Кадиллак стал казаться очень маленьким. Глаза мужчины были темными, а лицо бледным и одутловатым. На нем был свободный белый костюм с большими черными пуговицами. Волосы у него были вьющиеся, черные, седые и густые, как будто в долларовом магазине на Обиспо была распродажа проволочной шерсти. Он выглядел грустным, возможно, потому, что прошло несколько минут с тех пор, как он ничего не ел. Он выглядел так, будто много ел. Дорожное убийство, наверное. Он курил сигару размером и формой с бронебойный снаряд, но во рту она была как ячмень на веке. Смотришь на него и думаешь о Пальяччи с двумя тенорами в партии Канио вместо одного: по тенору на каждой штанине. Он выглядел таким же респектабельным, как сверток четвертаков в боксерской перчатке.

— Респектабельно, да. Я посмотрел на крупного мужчину в Кадиллаке. Я позволил Релесу увидеть, как я это делаю, и сказал: «Полагаю, этот огр на самом деле твой бухгалтер».

«Вакси? Он бабка . Настоящий сладкий пирог. Кроме того, у меня есть несколько очень больших книг.

Дина вздохнула и закатила глаза, как капризная школьница. «Макс, — пожаловалась она, — грубо вести беседу по-немецки, когда ты знаешь, что я не говорю на этом языке».

— Я не могу этого понять. Релес говорил по-английски. — Право, я не могу, когда твоя мать так прекрасно говорит по-немецки.

Дина поморщилась. «Кто хочет выучить немецкий? Немцы убили девяносто процентов евреев в Европе. В наши дни никто не хочет учить немецкий». Она посмотрела на меня и уныло пожала плечами. — Извините, но, наверное, так оно и есть.

"Это нормально. Мне тоже жаль. Это я был виноват. Я имею в виду, что говорил с Максом по-немецки. Не для другого дела. Хотя, очевидно, я сожалею и об этом».

— Вы, фрицы, еще долго будете жалеть. Макс рассмеялся. «Мы, евреи, позаботимся об этом».

"Очень жаль. Поверьте мне, я всего лишь выполнял приказы.

Дина не слушала. Она не слушала, потому что это было не то, в чем она была хороша. Хотя, если честно, Макс уткнулся носом ей в ухо, а затем прижался губами к ее щеке, что могло бы отвлечь любого, кто не сделал все свои уколы.

— Прости меня, хоник , — пробормотал он ей. — Но ты же знаешь, что уже двадцать лет, как я видел этого ферштинкинера . Он на мгновение перестал пробовать на вкус ее лицо и снова посмотрел на меня. — Разве она не прекрасна?

— Вот она, Макс, вот она. К тому же у нее еще вся жизнь впереди. В отличие от нас с тобой».

Релес закусил губу. Мне показалось, что он предпочел бы, чтобы это была моя шея. Потом он улыбнулся и погрозил мне пальцем. Я улыбнулась в ответ, как будто мы играли в теннис. Я сильно бил по нему мячом. Тяжелее, чем он привык, как я себе представлял.

— Все тот же неуклюжий ублюдок, — сказал он, качая головой. Большое лицо спереди всегда было квадратным и драчливым, но теперь оно было загорелым и натянутым, а на щеке красовался шрам размером с багажную бирку. Интересно, что Дина могла найти в таком человеке, как он? — Все тот же старый Гюнтер.

«Теперь вы с Норин, похоже, согласны», — сказал я. — Ты прав, конечно. Я неуклюжий старый ублюдок. И с каждым разом все хуже. Имейте в виду, это старая часть, которая действительно мочит мою штанину. Очарование, которое я когда-то испытывал при созерцании собственного физического совершенства, теперь сочетается с ужасом, который я нахожу в свидетельствах моего собственного возраста. Мой живот, кривые ноги, редеющие волосы, близорукость и рецессивные десны. По чьему-либо мнению, я прошел через это. Все же есть одно утешение, я полагаю: я не так стар, как ты, Макс.

Релес продолжал ухмыляться, только на этот раз ему нужно было перевести дух, чтобы продолжать улыбаться. Затем он покачал головой, посмотрел на Дину и сказал: «Иисус Христос, ты послушаешь этого парня? Перед вами он оскорбляет меня в лицо». Он рассмеялся от удивления. «Разве он не красив? Вот что мне нравится в этом бомже. Никто никогда не разговаривал со мной так, как этот парень. Мне нравится это в нем».

— Не знаю, Макс, — сказала она. — Иногда ты ведешь себя очень странно.

— Ты должен послушать ее, Макс, — сказал я. «Она не просто красивая. Она тоже очень умная».

— Хватит уже, — сказал Релес. — Знаешь, давай еще поговорим с тобой. Приходи ко мне завтра».

Я вежливо посмотрел на него.

«Приезжайте ко мне в мой отель». Он сложил руки вместе, как будто молился. "Пожалуйста."

"Где вы остановились?"

«Саратога в старой Гаване. Напротив Капитолия? У меня есть это."

"Верно. Я понимаю. Гостиничный и развлекательный бизнес. Саратога. Конечно, я это знаю.

"Ты придешь? Ради старых времен."

— Ты имеешь в виду наши старые времена, Макс?

«Конечно, почему бы и нет? Со всем этим было покончено двадцать лет назад. Двадцать лет. Но это похоже на тысячу. Как ты и сказал. Приходи на обед».

Я задумался. В одиннадцать я собирался в офис Альфредо Лопеса в здании «Бакарди», а «Бакарди» находился всего в нескольких кварталах от отеля «Саратога». Внезапно я стал человеком с двумя встречами в один день. Возможно, скоро мне придется купить дневник. Может быть, мне придется сделать мои волосы и ногти. Я почти снова почувствовал себя значимым, хотя в каком смысле я вообще мог быть значимым, я не был вполне уверен. Во всяком случае, еще нет.

Я догадался, что не потребуется много времени, чтобы вернуть портфель с пистолетом и брошюрами Альфредо Лопесу. Обед в «Саратоге» прошел нормально. Даже если это было с Максом Релесом. Саратога был хорошим отелем. С отличным рестораном. А прокаженные не могут выбирать в Гаване. Особенно прокаженным вроде меня.

— Хорошо, — сказал я. — Я приду около двенадцати.


7

САРАТОГА находилась в южной части Прадо, через дорогу от Капитолия. Это было красивое восьмиэтажное белое колониальное здание, которое напомнило мне отель, который я когда-то видел в Генуе. Я вошел внутрь. Было чуть больше часа ночи. Девушка за стойкой в вестибюле направила меня к лифтам и велела подняться на восьмой этаж. Я вошел во двор с колоннадой, напоминавший монастырь, и стал ждать машину. В центре двора находился фонтан и мраморная фигура лошади работы кубинской скульптора Риты Лонги. Я знал, что это она, потому что машина ехала долго и рядом с лошадью стоял мольберт с какой-то «полезной информацией» о художнице. Информация не была особенно полезной, кроме того, что я уже выяснил для себя, а именно, что Рита ничего не знала о лошадях и очень мало знала о скульптуре. И меня больше интересовало заглядывание через дымчатые стеклянные двери, которые вели в игровые комнаты отеля. С их великолепными люстрами, высокими позолоченными зеркалами и мраморными полами игровые залы напоминали о Париже в стиле Belle Époque. Во всяком случае, где-нибудь покласснее, чем в Гаване. Игровых автоматов не было, только столы с рулеткой, блэкджеком, крэпсом, покером, баккарой и пунто-банко. Ясно, что не жалели средств, и, возможно, не без оснований казино Саратоги называло себя — на другом мольберте за стеклянными дверями — «Монте-Карло Америки».

Поскольку контроль над долларом только начал отменяться, маловероятно, что это утверждение будет подвергнуто проверке в ближайшее время кем-либо из американских продавцов и их жен, игравших в азартные игры в Гаване. Лично я не любил почти все виды азартных игр с тех пор, как зимой 1947 года мне пришлось внести небольшое состояние в казино в Вене. даже чужие деньги - это мне не нравилось. Это была одна из причин, по которой, когда я вообще играл в азартные игры, я предпочитал играть в нарды. Это игра, в которую играют очень немногие, а это значит, что вы никогда не сможете много проиграть. И, кроме того, я был хорош в этом.

Я подъехал на машине к восьмому этажу и к бассейну на крыше, который был единственным в Гаване.

Я говорю «на крыше», но там был еще один, более высокий уровень, отстоящий от террасы у бассейна, и, по словам моего нового друга Альфредо Лопеса, это был эксклюзивный пентхаус, где Макс Релес жил в значительной роскоши. Единственный способ подняться наверх — иметь специальный ключ от лифта — опять же, по словам Лопеса. Но, оглядывая пустынную террасу у бассейна — погода была слишком ветреной, чтобы загорать, — я наполнил свой ленивый разум мыслями о том, как человек с головой к высоте может взобраться на эту террасу пентхауса снаружи. Такому человеку пришлось бы вскарабкаться на парапет, окружающий бассейн, осторожно пройти за угол, а затем взобраться на какие-то строительные леса, использовавшиеся для ремонта неоновой вывески отеля, украшавшей изогнутый угловой фасад. Были люди, которые поднялись на крышу и наслаждались видом; а были и такие, как я, которые помнили места преступлений и снайперов и, прежде всего, войну на восточном фронте. В Минске стрелок Красной Армии целых три дня просидел на крыше единственной в городе гостиницы, отстреливая немецких офицеров, прежде чем его пригвоздили из противотанкового ружья. Такой человек оценил бы террасу на крыше Саратоги.

Опять же, Макс Релес, вероятно, предусмотрел эту возможность. По словам Альфредо Лопеса, Релес был не из тех людей, которые рискуют своей личной безопасностью. У него было слишком много друзей, чтобы сделать что-то подобное. Гаванские друзья, то есть. Из тех, кто делает восторженных дублеров смертельных врагов.

— Я думал, может, ты передумала, — сказал Макс, выходя из дверного проема, ведущего к лифтам. — Что ты не собирался появляться. Его тон был укоризненным и немного озадаченным, как будто он был раздражен тем, что не мог найти никакой веской причины, по которой я мог опоздать на наш обед.

"Мне жаль. Я немного задержался. Видите ли, прошлой ночью я рассказал Лопесу о блокпосту на дороге к северу от Сан-Франциско-де-Паула.

— Какого черта ты это сделал?

— У него был портфель, полный брошюр повстанцев, и я не знаю почему, но я согласился взять их для него, а затем доставить обратно сегодня утром. Когда я приехал, возле здания Бакарди стоял полицейский грузовик, и мне пришлось ждать, пока он не уедет».

— Тебе не следует связываться с таким мужчиной, — сказал Релес. «Действительно, вы не должны. Это дерьмо опасно. Вы хотите держаться подальше от политики на этом острове.

— Ты прав, конечно. Я не должен. И я не знаю, почему я сказал, что сделаю это. Наверное, я слишком много выпил. Я делаю много этого. На Кубе больше нечего делать, кроме как слишком много пить».

«Это цифры. Все в этом чертовом доме слишком много пьют.

«Но я сказал, что сделаю это, и когда я говорю, что сделаю что-то, я обычно довожу это до конца. Я всегда был таким глупым».

"Истинный." Макс Релес ухмыльнулся. «Очень верно. Он что-нибудь сказал обо мне? Лопес».

— Только то, что вы с ним когда-то были деловыми партнерами.

«Это почти правда. Позвольте мне рассказать вам о нашем приятеле Фредо. Шурин FB — человек по имени Роберто Миранда. Миранде принадлежат все траганикеле в Гаване. Вы знаете, игровые автоматы. Вы хотите некоторые на вашем месте, тогда вы арендуете их у него. К тому же он получает пятьдесят процентов выручки. Которых, позвольте мне сказать вам, может быть много в казино Гаваны. Так или иначе, Фредо Лопес приходил и освобождал для меня места в Саратоге. Я думал, что лучший способ предотвратить любую нечестность — пригласить адвоката. Но очень рано я обнаружил, что только четверть денег шла Миранде. Остальное Лопес присвоил, чтобы прокормить семьи тех, кто напал на казармы Монкада в прошлом году. Какое-то время я закрывал на это глаза. Он знал, что я тоже закрывал на это глаза. Я подумал, чтобы подстраховаться от мятежников. Но потом Миранда поняла, что его обманывают, и, разве ты не знаешь, он обвинил тебя по-настоящему. Что оставило меня перед выбором. Сохраните слоты, но избавьтесь от Лопеса и рискуете стать мишенью для повстанцев. Или избавиться от слотов и смириться с неудовольствием Миранды. Я решил избавиться от слотов. И в результате раз в неделю мне теперь приходится пересматривать свои бухгалтерские книги с самим ФБ в связи с тем, что он владеет солидной долей в этом месте. Все это стоило мне кучу гребаных денег и неудобств. И, как мне кажется, этому ублюдку Фредо Лопесу очень повезло. Повезло, что остался жив.

— Ты прав, Макс. Вы изменились. Старый Макс Релес заткнул бы себе ухо ледорубом.

Он усмехнулся при воспоминании о себе прежнем. — Разве я не мог бы просто? Не так ли? Тогда все было проще. Я бы убил его, не задумываясь». Он пожал плечами. «Но это Куба, и здесь мы пытаемся действовать немного по-другому. Я подумал, что, может быть, когда он подумает об этом, этот маленький придурок поймет это. И веди себя так, будто он просто немного благодарен. Но не немного. Он действует за моей спиной и льет яд на ухо Норин обо мне, когда я пытаюсь навести с ней мосты из-за моих отношений с Диной».

— Значит, вы давали деньги Батисте и повстанцам, — сказал я.

— Косвенно, — сказал он. «Честно говоря, я даю им шанс снежного кома в аду, но с этими ублюдками никогда не знаешь наверняка».

— Но ты даешь им шанс.

«До инцидента со слотами я видел кое-что интересное. Однажды я смотрел из окна нижнего этажа отеля, не думая ни о чем конкретном, как вы иногда делаете, и я увидел этого молодого Хабаньеро, который шел по улице снаружи - совсем ребенок, знаете ли. И когда я смотрел, как он проезжает мимо моего Кадиллака, я видел, как он пнул крыло».

«Этот милый маленький тряпичный топ? Где был огр?

«Вакси? Он не настолько быстр на ногах, чтобы иметь хоть малейший шанс поймать этого гребаного мальчишку. В любом случае, это беспокоило меня. Не след на машине. Ничего особенного. Нет, это было что-то другое. Я много думал об этом, понимаете? Сначала я подумал, что пацан сделал это, чтобы развлечь свою девушку. Тогда я подумал, может быть, он имеет что-то против Кадиллаков. Наконец до меня дошло, Берни. Я понял, что ему не нравились гребаные Кадиллаки. Это были американцы. Что заставило меня задуматься об этой революции. Я имею в виду, как и большинство людей, я думал, что все закончилось после июля прошлого года. Знаете, после казарм Монкада? Но, увидев, как этот гребаный пацан пнул мою машину, я подумал, что, может быть, это еще не конец. И, может быть, они ненавидят американцев так же, как ненавидят Батисту. В таком случае, если они когда-нибудь избавятся от него, они могут избавиться и от нас.

У меня не было собственных проницательных инцидентов, поэтому я промолчал. Кроме того, я сам не был особенно теплого мнения об американцах. Они были не так плохи, как русские или французы, но в то же время они не ожидали, что их полюбят, и их не особенно заботило то, что они не любили. Американцы были другими: даже после того, как они сбросили на япошек пару атомных бомб, они все равно хотели нравиться. Что показалось мне немного наивным. Поэтому я промолчал, и, почти как два старых друга, мы какое-то время вместе наслаждались видом с крыши. Это был отличный вид. Под нами виднелись верхушки деревьев Кампо-де-Марте, а справа, как огромный свадебный торт, возвышалось здание Капитолия. За ней можно было увидеть сигарную фабрику Партагас и Баррио Чино. Я мог видеть на юге до американского военного корабля в гавани и на западе до крыш Мирамара, но только в очках. В очках я, конечно, выглядел старше. Старше Макса Релеса. С другой стороны, у него, вероятно, где-то были свои очки, и он просто не хотел, чтобы я видела его в них.

Он безуспешно пытался зажечь большую сигару на усиливающемся ветру с крыши. Один из зонтиков, которые были все закрыты, сдуло, что, похоже, его раздражало.

«Я всегда говорю, — сказал он, — что лучший способ увидеть Гавану — это с крыши хорошего отеля». Он отказался от сигары. «У National есть вид, но это просто чертово море или крыши Ведадо, и, по моему скромному мнению, этот вид не идет ни в какое сравнение с этим».

"Я согласен." На данный момент я был через иглы его. У меня только начали появляться причины для этого.

«Конечно, здесь иногда бывает немного ветрено, и когда я догоню этого сукина сына, который уговорил меня купить все эти чертовы зонтики, я преподам ему урок того, каково это, когда ветер ловит один из них. этих вещей и переносит за борт». Он ухмыльнулся так, что я подумал, что он имел в виду каждое слово.

— Отличный вид, — сказал я.

«Не так ли? Знаешь, держу пари, что Гедда Адлон отдала бы свои глазные зубы за такой вид.

Я кивнул, едва ли желая говорить ему, что крыша «Адлона» предоставила посетителям отеля один из лучших видов в Берлине. Я наблюдал за горящим Рейхстагом с крыши этого отеля. И вы не получите намного лучших просмотров, чем это.

— Что вообще с ней случилось?

«Хедда говорила, что хороший отельер всегда надеется на лучшее, но ожидает худшего. Хуже всего то, что случилось. Она и Луи поддерживали отель на протяжении всей войны. Каким-то образом он всегда избегал бомбардировок. Может быть, кто-то из Королевских ВВС останавливался там когда-то. Но затем, во время битвы за Берлин, иваны подвергли город артиллерийскому обстрелу, уничтожившему почти все, что не было уничтожено британскими ВВС. Отель загорелся и был почти полностью разрушен. Гедда и Луи удалились в свое загородное поместье недалеко от Потсдама и стали ждать. Когда появились Иваны, они разграбили дом и, приняв Людовика за бежавшего немецкого генерала, поставили его перед расстрельной командой и расстреляли. Хедду насиловали много раз, как и большинство женщин в Берлине. Я не знаю, что с ней случилось после этого».

— Господи Иисусе, — сказал Релес. «Что за история. Жалость. Они оба мне очень понравились. Господи, я не знал.

Он вздохнул и сделал еще одну попытку зажечь сигару, и на этот раз ему это удалось. — Знаешь, забавно, что ты появился вот так, Гюнтер.

— Я уже говорил тебе, Макс. Теперь это Хауснер. Карлос Хауснер».

«Эй, не беспокойся об этом. Ты и я, мы не должны беспокоиться об этом дерьме. У этого острова больше псевдонимов, чем картотечный шкаф в ФБР. Если у тебя когда-нибудь возникнут проблемы с милицией по поводу твоего паспорта, визы или чего-то подобного, приходи ко мне. Я могу починить это."

"Все в порядке. Спасибо."

— Как я уже говорил, забавно, что ты появился вот так. Видишь ли, Адлон - одна из причин, по которой я занялся гостиничным бизнесом здесь, в Гаване. Я любил этот отель. Я хотел владеть классным местом, таким как Адлон здесь, в старой Гаване, а не в Ведадо, как Лански и все эти связанные парни. Мне всегда казалось, что Гедда выбрала бы именно такое место, вы согласны?

"Может быть. Почему нет? Я был просто смотрителем, так что я знаю? Но она говорила, что хороший отель похож на машину. То, как он выглядит, лишь наполовину так же важно, как то, как он едет: действительно важно, насколько быстро он может двигаться, исправны ли тормоза и насколько он удобен. Все остальное — просто ерунда».

«Конечно, она была права, — сказал Релес. «Боже, прямо сейчас мне не помешал бы кое-что из ее старого европейского опыта. Видите ли, я преследую ту же элитную тусовку. Сенаторы и дипломаты. Я пытаюсь управлять качественным отелем и честным казино. Правда вряд ли стоит запускать кривую. Шансы всегда в пользу дома, и деньги хлынут рекой. Это так просто. Почти. Правда, в таком городе, как Гавана, нужно остерегаться акул и мошенников. Не говоря уже о педиках и женщинах-имитаторах. Черт, я даже не позволяю проституткам работать в этом месте. Нет, если только они не под рукой у кого-то важного. Я оставляю этот порок кубинцам. Они дегенераты. Эти парни сутенерили своих бабушек за пять баксов. И, поверьте, я должен знать. В этом городе я съел более чем приличную долю плоти со вкусом мокко.

«В то же время, — продолжил он, — никогда нельзя недооценивать этих людей. Они ничего не думают о том, чтобы пустить вам пулю в голову, если они связаны. Или бросить гранату себе в туалет, если они в политике. Человеку в моем положении нужно смотреть на затылок, иначе очень скоро его затылок будет лежать на полу. Вот тут-то ты и придешь, Гюнтер.

"Мне? Не понимаю, чем я могу тебе помочь, Макс.

«Давайте пообедаем. И я скажу вам, как».

Мы поднялись на лифте в пентхаус, где нас встретил Вакси. Если смотреть с близкого расстояния, его лицо было похоже на лицо мексиканского борца, который обычно носит маску. Если подумать, в остальном он тоже был похож на мексиканского борца. Каждое его плечо напоминало полуостров Юкатан. Он ничего не сказал. Он просто обыскивал меня руками, как паршивый дядя Исава.

Пентхаус был современным и удобным, как космический корабль. Мы сидели за стеклянным столом и смотрели на туфли друг друга, пока ели. Мои были местного производства и не слишком чистые. Ботинки моего хозяина блестели ярче медного колокольчика и ничуть не хуже. К моему удивлению, еда оказалась кошерной или, по крайней мере, еврейской, так как высокая красивая женщина, подавшая ее, тоже была чернокожей. С другой стороны, возможно, она была новообращенной в иудаизм. Она была хорошим поваром.

«Чем старше я становлюсь, тем больше мне нравится еврейская кухня, — объяснил Макс. «Думаю, это напоминает мне о детстве. Вся еда была у других детей, но не у меня, потому что моя сука-мать сбежала с портным, и мы с Эйбом больше никогда ее не видели.

Когда мы подошли к кофе, он раскурил свою недокуренную сигару, а я взял одну из его хьюмидора размером с кладбище.

— Итак, позвольте мне рассказать вам, как вы можете мне помочь, Гюнтер. Во-первых, ты не еврей».

Я позволил этому уйти. Казалось, в наши дни вряд ли стоит упоминать четверть еврея.

— Ты не итальянец. Ты не кубинец. Ты даже не американец и ни хрена мне не должен. Черт, Гюнтер, я тебе даже не настолько нравлюсь.

Я не возражал ему. Мы уже были большими мальчиками. Но я и не подчеркивал. Двадцать лет — долгий срок, чтобы многое забыть, но у меня было больше причин не любить его, чем он когда-либо знал или помнил.

«Все это делает вас независимым. Это очень ценное качество в Гаване. Потому что это означает, что вы никому не должны быть верны. Все это не имело бы значения, если бы ты был почкой , но ты не почка , ты менш, и дело в том, что мне бы пригодился менш, имеющий большой гостиничный опыт, не говоря уже о твоем лет с берлинской полицией. Почему? Чтобы помочь мне держать вещи прямо здесь, вот почему. Я хочу, чтобы вы взяли на себя роль генерального директора. В отеле и в казино. Кто-то, кому я могу доверять. Кто-то, кто не дает мне никакого дерьма. Тот, кто стреляет прямо от бедра. Кто лучше тебя?»

— Послушайте, Макс, я польщен, не думайте, что это не так. Но мне сейчас не нужна работа».

«Не думайте об этом как о работе. Это не работа. В этом бизнесе нет с девяти до пяти. Это занятие. Каждому мужчине нужна профессия, верно? Место, куда можно ходить каждый день. В некоторые дни вы рядом больше, чем в другие. Что хорошо, потому что это заставит ублюдков, которые работают на меня, гадать. Слушай, я ненавижу звучать как балбес , но здесь ты окажешь мне услугу. Большая услуга. Вот почему я готов заплатить тебе большую сумму. Как звучит двадцать тысяч долларов в год? Держу пари, ты никогда не зарабатывал таких денег в Адлоне. Автомобиль. Офис. Секретарша, которая часто скрещивает ноги и не носит трусиков. Вы называете это.

— Не знаю, Макс. Если бы я сделал это, я должен был бы сделать это по-своему. Прямо или никак».

«Разве ты не слышал, как я говорил, что хочу именно этого? Нет другого пути, кроме как заняться таким бизнесом».

"Я серьезно. Никаких помех. Я подчиняюсь вам и никому другому».

"Ты получил это."

«Что бы я сделал? Дай мне пример».

«Одна из вещей, которую я хочу, чтобы вы сделали прямо сейчас, это взяла на себя ответственность за найм и увольнение. Я хочу, чтобы вы уволили пит-босса. Он педик, а мне не нравятся педики, работающие в моем отеле. Кроме того, я хочу, чтобы ты провел все собеседования на любую должность в гостинице и казино, которая появится. У тебя есть нюх на эти вещи, Гюнтер. Такой циничный ублюдок, как ты, захочет удостовериться, что мы нанимаем честных, честных людей. Это не всегда так просто. Вам может попасть много дыма в глаза. Например. Я плачу большие деньги здесь. Лучше, чем любой другой отель в Гаване. А это значит, что большинство девушек, которые хотят здесь работать, — а я нанимаю в основном девушек, потому что это то, что хотят видеть клиенты, — что ж, ради этой работы они сделают все, что угодно. И я имею в виду что угодно. Только это не всегда хорошо для бизнеса, понимаете? И это не всегда так хорошо для меня. Я всего лишь человек, и такое количество чертовых искушений — это не то, чего я хочу в своей жизни прямо сейчас. Я покончил со всем этим трахом. Ты знаешь почему? Потому что я собираюсь жениться на Дине, вот почему.

«Поздравляю».

"Спасибо."

"Она знает?"

«Конечно, она знает, ты, нудник. Девушка мешкает со мной, и я чувствую то же самое по отношению к ней. Да, да, я знаю, что ты собираешься сказать - я достаточно взрослый, чтобы быть ее отцом. Не начинай снова с седыми волосами и вставными зубами, как прошлой ночью, потому что это настоящее. Я собираюсь жениться на ней, а затем использовать все свои связи в шоу-бизнесе, чтобы помочь этой девушке стать кинозвездой».

— А как насчет Брауна?

"Коричневый? Что такое Браун?

«Это университет, в который Норин хочет, чтобы она поступила».

Релес поморщился. «Это то, что Норин хочет для Норин. Не для Дины. Дина хочет сниматься в кино. Я уже познакомил ее с Синатрой. Джордж Рафт. Нат Кинг Коул. Норин говорила тебе, что девочка умеет петь?

"Нет."

«С ее талантом и моими связями Дина может быть чем угодно».

— Это включает в себя счастье?

Релес вздрогнул. «В том числе быть счастливым, да. Черт возьми, Гюнтер, ты чертовски крутой ублюдок. Почему это?"

«У меня было много практики. Возможно, больше, чем вы. И я думаю, это о чем-то говорит. Я не собираюсь давать тебе все паршивое резюме, Макс. Но к тому времени, когда война закончилась, я уже видел и сделал несколько вещей, от которых у Джимини Крикета случился бы сердечный приступ. Совесть, с которой я начал жизнь, выросла на пару дополнительных слоев, как кожа на ногах. Потом я два года гостил у Советов в одном из их домов отдыха для истощенных немецких военнопленных. Я многое узнал от Иванов о хорошем гостеприимстве. Но только то, чем не является. Когда я сбежал, я убил двух человек. Это было приятно. Как никогда раньше. И вы можете понимать это как угодно. После этого я управлял собственным отелем, пока моя вторая жена не умерла в сумасшедшем доме. Я не был создан для этого. С тем же успехом я мог бы открыть школу для юных англичанок в Швейцарии. Если подумать, я бы хотел. Я мог бы закончить довольно много, навсегда. Хорошие манеры, немецкая вежливость, обаяние, гостеприимство — всего этого мне не хватает, Макс. Я заставляю крутых ублюдков чувствовать себя хорошо. Они встречают меня, а потом идут домой, читают Библию и благодарят Бога, что это не я. Так с чего ты взял, что я замышляю это?»

— Ты действительно хочешь знать? Он пожал плечами. «Все эти годы назад. Лодка на озере Тегель? Ты помнишь это?

"Как я мог забыть?"

— Тогда я сказал тебе, что ты мне нравишься, Гюнтер. Я сказал вам тогда, что думал предложить вам работу, но мне не нужен был честный человек.

"Я помню. Весь вечер до сих пор запечатлен в моих глазах».

«Ну, теперь у меня есть применение для одного. Это так просто, приятель. Мне нужен человек с характером. Чисто и просто».

По его словам, человек с характером. Менш, сказал он. У меня были сомнения. Помог бы менш помочь Максу Релесу заставить замолчать Отмана Вайнбергера, предоставив американцу средства, чтобы разрушить карьеру Вайнбергера, а возможно, и его жизнь? В конце концов, это я рассказал Релесу об ахиллесовой пяте Вайнбергера: что маленького гестаповца из Вюрцбурга ошибочно подозревали в том, что он еврей. И это я рассказал Максу Релесу об Эмиле Линте, фальшивомонетчике, и о том, как такой человек, как Линте, может подкупить себе место в государственном архиве и дать другому человеку, подобному Вайнбергеру, еврейское переливание так же легко, как и мне. Арийский один. В свою защиту могу сказать, что сделал все это, чтобы защитить Норин Хараламбидес от убийства братом Макса. Но какой характер остался у человека, который сделал что-то подобное? Менш? Нет, я был кем угодно, только не этим.

— Хорошо, — сказал я. — Я возьмусь за работу.

"Вы будете?" Макс Релес казался удивленным. Некоторое время он смотрел на меня прищуренными глазами. «Итак, теперь мне любопытно. Что вас убедило?

«Может быть, мы больше похожи, чем я готов признать. Может быть, это была мысль о твоем брате и о том, что он может сделать со мной ледорубом, если я откажусь. Как ребенок?

"Мертвый."

"Извини."

«Не будь. Парень натравил некоторых моих друзей, чтобы спасти свою шкуру. Он отправил шестерых парней на электрический стул. Включая кого-то, с кем я ходил в школу. Но он был канарейкой, которая не умела летать. Эйб уже собирался придраться к боссу, когда в ноябре 1941 года его выбросило из высокого окна отеля Half Moon на Кони-Айленде».

— Вы знаете, кто это сделал?

«В то время он находился под стражей, так что, конечно, я знаю. И однажды я отомщу этим парням. В конце концов, кровь есть кровь, и никто никогда не спрашивал и не давал разрешения. Но сейчас это не очень хорошо для бизнеса».

— Извини, что спросил.

Релес мрачно кивнул. — И я был бы признателен, если бы ты больше никогда не спрашивал меня об этом.

«Я уже забыл вопрос. Послушай, мы, немцы, умеем забывать всякое. Мы провели последние девять лет, пытаясь забыть, что когда-либо существовал человек по имени Адольф Гитлер. Поверь мне, если ты сможешь забыть его, ты сможешь забыть что угодно».

Релес хмыкнул.

— Одно имя я помню, — сказал я. «Эйвери Брандейдж. Что с ним случилось?

— Эйвери? Мы немного поссорились после того, как он стал членом комитета America First, чтобы не допустить участия США в войне. Это изменило попытки не допустить евреев в загородные клубы Чикаго. Но этот скользкий ублюдок сделал все правильно для себя. Он заработал миллионы долларов. Его строительная компания построила большую часть золотого побережья Чикаго: Лейк-Шор-Драйв. На каком-то этапе он собирался баллотироваться в качестве кандидата в губернаторы штата Иллинойс, пока некоторые люди в Чикаго не сказали ему придерживаться спортивной администрации. Можно сказать, что мы сегодня конкуренты. Ему принадлежит отель La Salle в Чикаго. Cosmopolitan в Денвере. Голливуд Плаза в Калифорнии. И большой кусок Невады. Релес кивнул. «Жизнь была добра к Эйвери. Недавно он был избран президентом Международного олимпийского комитета».

— Я полагаю, вы разбогатели в 1936 году.

"Конечно. Но и Эйвери тоже. После окончания Олимпиады он получил от нацистов контракт на строительство нового посольства Германии в Вашингтоне. Это была расплата благодарного фюрера за предотвращение американского бойкота. Должно быть, он заработал миллионы. И я не видел ни цента». Релес ухмыльнулся. — Но все это было давно. Дина - лучшее, что случилось со мной с тех пор. Она чертовски девчонка».

— Прямо как ее мать.

«Хочет попробовать все».

«Полагаю, это ты привел ее в Шанхайский театр».

— Я бы этого не сделал, — сказал Релес. «Привезли ее туда. Но она настаивала. И девушка получает то, что хочет. У Дины чертовски вспыльчивый характер.

— И как шоу?

"Как вы думаете?" Он пожал плечами. «Честно говоря, я не думаю, что ее это сильно беспокоило. Эта маленькая девочка готова ко всему. Сейчас она хочет, чтобы я отвел ее в опиумный притон.

— Опиум?

«Вы должны попробовать это сами как-нибудь. Опиум отлично помогает снизить вес».

Он хлопнул себя по животу ладонью и, по правде говоря, выглядел стройнее, чем я помнил его в Берлине. «На Кучилло есть небольшая забегаловка, где можно выкурить несколько трубок и забыть обо всем. Даже Гитлер».

— Тогда, возможно, мне все-таки придется попробовать.

— Я рад, что ты на борту, Гюнтер. Скажу тебе что. Приходите завтра вечером, и я познакомлю вас с некоторыми мальчиками. Они все будут здесь. Вечер среды — мой карточный вечер. Ты играешь в карты?

"Нет. Просто нарды».

"Нарды? Это кости для педиков, не так ли?

"Не совсем."

— Я просто шучу. У меня был друг, который играл. Тебе хорошо?

— Зависит от костей.

«Если подумать, Гарсия играет в нарды. Хосе Ороско Гарсия. Подлец, владеющий Шанхаем. Он всегда ищет игру». Релес ухмыльнулся. — Господи, я был бы рад, если бы ты смог победить этого толстого ублюдка. Хочешь, я подготовлю тебя, чтобы ты сыграл его? Завтра вечером, может быть? Это должно быть рано, потому что он любит следить за театром после одиннадцати. Знаешь, это может хорошо сработать. Сыграй его в восемь. Подойди сюда около десяти сорок пять. Познакомьтесь с мальчиками. Может быть, с дополнительными деньгами в кармане.

"Звучит отлично. Я всегда могу использовать немного дополнительных денег».

"Говоря о которых."

Он провел меня в свой кабинет. Там был современный письменный стол из тикового дерева с не совсем белой столешницей из шпона и несколько кожаных кресел, выглядевших так, будто они сошли с лодки для спортивной рыбалки.

Он открыл ящик и достал конверт, который протянул мне. — Есть тысяча песо, — сказал он. — Просто чтобы показать вам, что мое предложение серьезно.

— Я всегда отношусь к тебе серьезно, Макс, — сказал я ему. — С той ночи на озере.

На стенах висело несколько больших бескаркасных картин, которые были либо очень хорошими изображениями блевотины, либо современными абстракциями. Я не мог решить. Одна стена была полностью отдана книжным полкам из темного дерева, которые были заполнены пластинками и журналами, предметами искусства и даже некоторыми книгами. На дальней стене была большая раздвижная стеклянная дверь, и через нее я мог видеть уменьшенную, приватную версию бассейна, существовавшего этажом ниже. Там стояла кожаная кушетка с пуговицами, а рядом столик-тюльпан, на котором стоял ярко-красный телефон. Релес указал на телефон.

«Видите этот телефон? Это особая очередь в Президентский дворец. И делает всего один звонок в неделю. Тот самый, о котором я тебе говорил? Каждую среду без четверти полночи я в обязательном порядке звоню по этому телефону в FB и рассказываю ему цифры. Я никогда не знал парня, который бы так интересовался деньгами, как ФБ. Иногда мы разговариваем по полчаса. Это одна из причин, по которой вечер среды — мой карточный вечер. Я играю с мальчиками несколько раздач, а потом ровно в одиннадцать тридцать сбрасываю их. Никаких баб. Я звоню по телефону и сразу ложусь спать. Ты работаешь на меня, тебе лучше знать, что ты работаешь и на FB. Ему принадлежит тридцать процентов этого отеля. Но ты можешь оставить этот шпик мне. На данный момент."

Релес подошел к книжному шкафу, выдвинул ящик и достал дорогой на вид кожаный атташе-кейс, который передал мне.

— Я хочу, чтобы это было у тебя, Гюнтер. Чтобы отпраздновать нашу новую деловую ассоциацию».

Я размахивал конвертом с песо. — Я думал, ты уже дал мне кое-что за это.

«Кое-что дополнительно».

Я взглянул на кодовые замки.

— Продолжайте, — сказал он. «Он не заперт. Кстати, комбинации шесть-шесть-шесть с каждой стороны. Но если хотите, вы можете изменить его с помощью маленького ключа, который спрятан в ручке для переноски».

Я открыл футляр и увидел, что это красивый набор для игры в нарды, сделанный на заказ. Шашки были сделаны из слоновой кости и черного дерева, а кости и кубик удвоения имели точки из бриллиантов.

— Я не могу этого вынести, — сказал я.

"Что вы можете. Этот набор раньше принадлежал моему другу по имени Бен Сигел».

— Бен Сигел, гангстер?

«Нет. Бен был игроком и бизнесменом. Как я. Его подружка Вирджиния заказала этот набор для игры в нарды специально для его сорок первого дня рождения Эспри из Лондона. Через три месяца он умер».

— Его застрелили, да?

« Ммм-хм. ”

— Разве она этого не хотела?

«Она подарила мне его на память. А теперь я бы хотел, чтобы он был у тебя. Будем надеяться, что вам повезло больше, чем ему.

"Будем надеяться."


8

ИЗ САРАТОГИ Я поехал в Финку Вихию. «Чифтен» стоял именно там, где его припарковал Вакси, за исключением того, что на крыше теперь была кошка. Я вышел из машины, подошел к входной двери и позвонил в корабельный колокол, висевший на крыльце. Другая кошка наблюдала за мной с ветки гигантского дерева сейба. Третий на террасе высунул голову из-за белых перил, как будто ждал, когда придут пожарные и вытащат его. Я погладил кошку по голове, когда шаги медленно приблизились к двери. Дверь открылась, и перед ней стояла худощавая фигурка негра-слуги Хемингуэя Рене. На нем был белый хлопковый пиджак официанта. Солнечный свет, сияющий через дом позади него, придавал ему вид священника Сантерии. Он сказал: «Добрый день, сеньор ».

— Сеньора Эйснер дома?

— Да, но она спит.

— А как насчет сеньориты ?

«Мисс Дина. Я думаю, она в бассейне, сеньор .

— Думаешь, она будет против, если я ее увижу?

— Я не думаю, что она возражает против того, чтобы кто-нибудь ее увидел, — сказал Рене.

Я не обратил на это особого внимания и направился по дорожке к бассейну, который был окружен королевскими пальмами, деревьями фламбояна и несколькими миндальными деревьями, а также клумбами, заполненными иксорой — более известным красным индийским цветком. как пламя джунглей. Это был симпатичный пруд, но даже со всей этой водой было легко понять, что джунгли могли загореться. Мои собственные глазные яблоки были обожжены, просто глядя на это. Дина грациозно, неторопливо гребла на спине вверх и вниз по дымящейся воде. Я предположил, что пар идет по той же причине, по которой мои глаза были обожжены, а джунгли были в огне. Ее купальный костюм был подходящего леопардового принта, только в тот конкретный момент он казался немного менее подходящим, учитывая, что на самом деле она его не носила. Костюм лежал на пути к бассейну рядом с моей челюстью.

У нее было красивое тело: длинное, спортивное, стройное. В воде ее обнаженная фигура была цвета меда. Будучи немкой, я не был шокирован ее наготой. Общества обнаженной культуры существовали в Берлине еще до Великой войны, и до нацистов было невозможно посетить некоторые берлинские парки и бассейны, не увидев множество нудистов. Кроме того, сама Дина, похоже, не возражала. Ей даже удалось совершить пару кувырков, которые мало что оставляли моему воображению.

— Заходите, — сказала она. «Вода прекрасна».

— Нет, спасибо, — сказал я. — Кроме того, я не думаю, что твоя мать одобрила бы это.

— Может, и нет, но она пьяна. Или, по крайней мере, она отсыпается. Она пила всю прошлую ночь. Норин всегда слишком много пьет после ссоры.

"О чем это было?"

— Как вы думаете, о чем это было?

— Макс, я полагаю.

"Проверять. Так как вы с ним поладили?

«Мы прекрасно ладили, он и я».

Дина выполнила еще один идеальный кувырок. К настоящему времени я начал знать ее лучше, чем ее доктор. Я мог бы даже получить удовольствие от шоу, если бы не тот факт, кем она была и почему я был там. Повернувшись спиной к бассейну, я сказал: «Пожалуй, я подожду дома».

— Я смущаю вас, сеньор Гюнтер? Мне жаль. Я имею в виду сеньора Хаузнера. Она перестала плавать, и я услышал, как она выбралась из бассейна позади меня.

— На тебя приятно смотреть, но я подруга твоей матери, помнишь? И есть определенные вещи, которые мужчины не делают с дочерьми своих друзей. Я полагаю, она как бы доверяет мне, чтобы я не прижимался носом к твоему оконному стеклу.

«Это интересный способ выразить это».

Я слышал, как вода стекает с ее обнаженного тела. Если бы я облизал ее сверху донизу, она бы не звучала иначе.

«Почему бы тебе не быть хорошей девочкой и не надеть обратно купальный костюм, а потом мы поговорим?»

"Все в порядке." Прошло несколько мгновений. Затем она сказала: «Теперь можешь расслабиться».

Я обернулся и коротко кивнул в знак благодарности. Она заставляла меня чувствовать себя чертовски неловко, даже сейчас, когда она снова была в своем костюме. Избегать взглядов красивых молодых женщин, когда они обнажены: это было для меня в новинку.

— На самом деле, я рада, что ты здесь, — сказала она. «Сегодня утром она была склонна к самоубийству».

"Вроде?"

«Вроде, да. Я имею в виду, что она угрожала застрелиться, если я не пообещаю ей, что больше не увижу Макса.

— А ты?

— Что я сделал?

— Обещаешь больше его не видеть?

— Нет, конечно. Я имею в виду, что это просто эмоциональный шантаж».

«Ммм-хм. У нее есть пистолет?

— Глупый вопрос в этом доме. В башне есть оружейный шкаф с достаточным количеством оружия, чтобы начать новую революцию. Но, как оказалось, у нее есть собственный пистолет. Эрнест дал ей. Я думаю, он думал, что может уделить ей одну.

— Думаешь, она когда-нибудь это сделает?

"Я не знаю. Вот почему я упомянул об этом только сейчас, я полагаю. Я действительно не знаю. Она и Эрнест говорили о самоубийстве. Все время. И она удивляется, почему я хочу встречаться с Максом, а не торчать здесь».

«Когда именно Хемингуэй вернется сюда?»

— Думаю, июль. Он бы сейчас вернулся сюда, если бы не тот факт, что он в больнице в Найроби».

«Я думаю, что одно из этих животных, должно быть, дало отпор».

«Нет, это была авиакатастрофа. Или лесной пожар. Возможно оба. Я не знаю. Но какое-то время ему было очень плохо».

«Что будет, когда он вернется? Он и твоя мать замешаны?

«Христа нет. У Эрнеста есть жена Мэри. Хотя я не думаю, что что-то подобное их остановит. Кроме того, я думаю, она с кем-то встречается. Норин, я имею в виду. Так или иначе, она купила дом в Марианао, и мы должны переехать в него где-то в ближайшие месяц или два.

Дина нашла пачку сигарет, закурила и выпустила дым на землю, подальше от меня. «Я собираюсь выйти за него замуж, и ни она, ни кто-либо другой ничего не может с этим поделать».

«Кроме того, чтобы застрелиться. Люди застрелились за меньшее».

Дина поморщилась. Это совпадало с тем, что я мог сделать, когда она сказала мне, что Норин с кем-то встречается.

"И что ты думаешь?" она спросила. «Обо мне и Максе».

— Будет ли это иметь хоть малейшее значение, если я скажу тебе?

Она покачала головой. — Так о чем вы с ним говорили?

— Он предложил мне работу.

— Ты собираешься взять его?

"Я не знаю. Я сказал, что буду. Но я брезгливо отношусь к работе на гангстера».

— Это то, чем он, по-твоему, является?

"Я говорил тебе. Неважно, что я думаю. И все, что он предложил мне, это работу, ангел. Не предложение руки и сердца. Если мне не нравится работать на него, я могу уйти, и он не потеряет из-за этого сон. Но почему-то у меня возникла романтическая идея, что он по-другому к тебе относится. Это сделал бы любой мужчина.

— Ты же не заигрываешь со мной, не так ли?

«Если бы я собирался это сделать, я был бы в бассейне».

«Макс собирается помочь мне стать киноактрисой».

— Так я слышал. Поэтому ты собираешься выйти за него замуж?

— На самом деле это не так. Она немного покраснела, и голос ее стал более раздражительным. — Так уж получилось, что мы любим друг друга.

Настала моя очередь корчить рожи.

— В чем дело, Гюнтер? Разве вы никогда не были влюблены в кого-то?»

"Да, конечно. Твоя мать, например. Но это было двадцать лет назад. В те дни я все еще мог сказать кому-нибудь, что влюблен в нее, и имел в виду это всеми фибрами своего существа. В наши дни это просто слова. Мужчина доживает до моего возраста и дело не в любви. Он может убедить себя, что это любовь. Но это совсем не то. Это всегда о чем-то другом».

— Ты думаешь, он просто хочет жениться на мне из-за секса, не так ли?

"Нет. Это сложнее, чем это. Речь идет о желании снова почувствовать себя молодым. Вот почему многие пожилые мужчины женятся на более молодых женщинах. Потому что они думают, что молодежь заразительна. И это не так, конечно. С другой стороны, старость сейчас заразительна. Я имею в виду, я могу более или менее гарантировать, что со временем вы тоже поймаете это. Я пожал плечами. — Но, как я постоянно говорю тебе, ангел, неважно, что я думаю. Я просто какой-то неряха, который когда-то был влюблен в твою мать.

«Это не такой эксклюзивный клуб».

«Я не сомневаюсь в этом. Твоя мать красивая женщина. Все, что у тебя есть, ты получил от нее, я думаю. Я кивнул. «Что ты говорил. О том, что она склонна к суициду. Я загляну к ней перед отъездом.

Я быстро ушел от нее и вернулся в дом, прежде чем сказал что-нибудь гадкое. Что мне и хотелось сказать.

В задней части дома французские двери были открыты, и на страже стояла только антилопа, так что я вошел внутрь и заглянул в спальню Норин. Она спала голая на верхней простыне, а я стоял и смотрел целую минуту. Две голые женщины за один день. Это было все равно, что пойти в «Каса Марина», за исключением того факта, что теперь я понял, что снова влюблен в Норин. Или, может быть, это были те же самые чувства, которые были у меня всегда, и, может быть, я просто забыл, где их закопал. Я не знаю, но несмотря на то, что я сказал Дине, было много чувств, которые я мог бы бросить Норин, если бы она не спала. И, наверное, я бы тоже имел в виду несколько из них.

Ее бедра раздвинулись, и вежливость заставила меня отвести взгляд, когда я заметил пистолет на книжной полке рядом с несколькими фотографиями и банку с лягушкой, консервированной в формальдегиде. Это было похоже на любую старую лягушку. Но это был не просто старый пистолет. Возможно, его разработал и произвел бельгиец, давший револьверу свое имя, но Наган был стандартным пистолетом для всех русских офицеров Красной Армии и НКВД. Странное тяжелое оружие было найдено в том доме. Я поднял его, любопытствуя, что заново с ним познакомлюсь. У этого на рукояти была красная тисненая звезда, что, казалось, не вызывало никаких сомнений в его происхождении.

— Это ее пистолет, — сказала Дина.

Я огляделся, когда она вошла в спальню и натянула простыню на свою мать. — Не совсем женское ружье, — сказал я.

"Ты говоришь мне."

Потом она пошла в ванную.

— Я оставлю свой номер на столе у телефона, — крикнул я ей вслед. — Вы можете дать мне кольцо, если вы действительно думаете, что она серьезно настроена причинить себе вред. Неважно, в какое время».

Я застегнул куртку и вышел из спальни. На мгновение я увидел Дину, сидящую в туалете, и, услышав звук ее мочи, поспешил в кабинет.

— Не думаю, что она это имела в виду, — сказала Дина. «Она говорит много вещей, которые не имеет в виду».

"Все мы делаем."

Там был деревянный стол с тремя ящиками, покрытый резными животными и разнокалиберными патронами для дробовика и ружейными пулями, которые кто-то поставил на концы, как множество смертоносных губных помад. Я нашел лист бумаги и ручку и нацарапал свой номер телефона крупным почерком, чтобы его не пропустили. Непохожий на меня. А потом я ушел.

Я поехал домой и провел остаток дня и половину ночи в своей маленькой мастерской. Пока я работал, я думал о Норин, Максе Релесе и Дине. Мне никто не звонил по телефону. Но в этом не было ничего необычного.


9

КИТАЙСКИЙ КВАРТАЛ ГАВАНЫ — Баррио Чино — был самым большим в Латинской Америке, и, поскольку был китайский Новый год, улицы Занджи и Кучилло были украшены бумажными фонарями и отданы под открытые рынки и труппы, танцующие со львами. На пересечении улиц Амистад и Драгонес были ворота размером с Запретный город. Позже тем же вечером он станет центром грандиозного фейерверка, который стал кульминацией празднования.

Яра любила любое шумное шествие, и именно по этой причине, что необычно, я решил взять ее с собой на вечер. Улицы Чайнатауна были полны прачечных, лапшичных, галантерейных лавок, травников, иглотерапевтов, секс-клубов, опиумных притонов и борделей. Но прежде всего улицы были полны людей. Китайцы, в основном. Настолько много, что вы задавались вопросом, где они прятались.

Я купила Яре небольшие подарки — фрукты и конфеты, — которые ей очень понравились. Взамен она настояла на том, чтобы купить мне на рынке традиционной медицины чашку мацерированного лекарственного напитка, который, как она уверяла меня, сделает меня очень мужественным; и только выпив его, я узнал, что он содержит лайчи, игуану и женьшень. Я возражал против ингредиента игуаны, и в течение нескольких минут после употребления этого ужасного напитка я был убежден, что меня отравили. Настолько, что я твердо решил, что у меня, должно быть, галлюцинации, когда прямо на краю Чайнатауна, на углу улиц Манрике и Симона Боливара, я наткнулся на магазин, которого никогда раньше не видел. Даже в Буэнос-Айресе, где существование такого бизнеса, пожалуй, было бы легче объяснить. Это был магазин, где продавали нацистские памятные вещи.

Через пару мгновений я понял, что Яра тоже видела магазин, и, оставив ее на улице, зашел внутрь, мне так же любопытно было узнать, кто может продавать такие вещи, как мне было любопытно, кто может их купить.

Внутри магазина были стеклянные ящики с пистолетами Люгера, Вальтерами Р-38, железными крестами, нарукавными повязками нацистской партии, жетонами гестапо и кинжалами СС. Несколько экземпляров газет Der Stürmer были разложены в целлофан, как свежевыстиранные рубашки. На манекене была парадная форма капитана СС, что почему-то казалось вполне уместным. За прилавком, между двумя нацистскими знаменами, стоял моложавый мужчина с черной бородой, который никак не мог быть менее немецким. Он был высоким, худым и мертвенно-бледным, как персонаж с картины Эль Греко.

"Ищете что-то конкретное?" он спросил меня.

«Возможно, Железный крест», — сказал я ему. Я попросил показать Железный крест не потому, что он меня интересовал, а потому, что он меня интересовал.

Он открыл одну из витрин и положил медальон на прилавок, словно это была дамская бриллиантовая брошь или красивые часы.

Я смотрел на него какое-то время, вертя его в пальцах.

"Что вы думаете об этом?" он спросил.

— Это подделка, — сказал я. «И не очень хорошая подделка. И еще: поперечный ремень на мундире капитана СС - через неправильное плечо. Подделка - это одно. Но такая элементарная ошибка — это нечто иное».

— Ты знаешь об этом?

«Я думал, что на Кубе это незаконно», — ответил я, почти не отвечая.

«Закон запрещает только пропаганду нацистской идеологии», — сказал он. «Продажа исторических сувениров разрешена».

«Кто покупает эти вещи?»

«Американцы, в основном. Моряков много. Кроме того, есть туристы, которые видели военную службу в Европе и хотят получить сувенир, который им так и не удалось получить, когда они были там. В основном это вещи СС, которые они хотят. Я предполагаю, что по понятным причинам есть определенное ужасное очарование СС. Я мог бы продать любое количество вещей SS. Например, в качестве ножей для бумаги очень популярны кинжалы СС. Конечно, коллекционирование такого рода памятных вещей не означает, что вы сочувствуете нацизму или оправдываете то, что произошло. Это произошло, и это часть истории, и я не вижу ничего плохого в том, чтобы интересоваться этим, вплоть до владения чем-то, что является почти живой частью этой истории. Как я мог увидеть что-то не так с этим? Я имею в виду, я поляк. Меня зовут Шимон Войтак.

Он протянул руку, и я вяло пожала ее, без особого энтузиазма ни к нему, ни к его особенному ремеслу. Через витрину я увидел труппу китайских танцоров. Они сняли свои львиные головы и остановились, чтобы выкурить сигарету, словно едва замечая обитающих внутри злых духов, иначе они могли бы пройти через дверь. Войтак взял Железный крест, который я просил показать. «Как понять, что это подделка?» — спросил он, внимательно изучая его.

"Простой. Подделки изготовлены из цельного куска металла. Оригиналы были сделаны как минимум из трех частей и спаяны вместе. Другой способ определить это — взять магнит и посмотреть, действительно ли крест сделан из железа. Подделки делают из дешевого сплава».

"Откуда ты это знаешь?"

"Откуда мне знать?" Я ухмыльнулся. — У меня самого была одна из этих железных безделушек однажды, во время Великой войны, — сказал я. — Но знаешь, все это фальшивка. Все это. Все здесь. Я махнул рукой в сторону магазина. «А вера, которая создала все эти нелепые объекты? Это тоже был просто дешевый сплав, предназначенный для одурачивания людей. Тупой фейк, который не должен был никого обманывать, кроме того, что в него захотелось поверить. Все знали, что это ложь. Конечно, они сделали. Но они отчаянно хотели верить, что это не так. И они забыли помнить, что то, что Адольф Гитлер любил целовать маленьких детей, не означало, что он не был большим и злым волком. Он был таким, и намного, намного хуже. Для вас это история, сеньор Войтак. Настоящая немецкая история, а не эта дурацкая сувенирная лавка.

Я забрал Яру домой и провел остаток дня в своей мастерской, чувствуя себя немного подавленным. Но это было не из-за того, что я видел в магазине Шимона Войтака. Это была всего лишь Гавана. В Гаване всегда можно было купить что угодно, если у вас были деньги, чтобы заплатить за это. Все и вся. Меня сбивало с толку что-то другое. Что-то ближе к дому. Или, по крайней мере, дом Эрнеста Хемингуэя.

Дочь Норин, Дина.

Я хотел ей понравиться, но обнаружил, что не могу. Не далеко. Дина показалась мне своенравной и избалованной. Своеволие было в порядке. Она, наверное, вырастет из этого. Большинство людей так и сделали. Но ей понадобится пара сильных шлепков, чтобы перестать быть таким избалованным мальчишкой. Жаль, что Ник и Норин Чараламбидес развелись, когда Дина была еще ребенком. Вероятно, в ее юной жизни не хватало отцовской дисциплины. Возможно, именно поэтому Дина собиралась выйти замуж за мужчину, который вдвое старше ее. Многие девушки вышли замуж за заменителей отца. А может быть, она просто пыталась расквитаться с матерью за то, что она бросила отца. Так делали и многие девушки. Возможно, это было и то, и другое. Или, может быть, я не знала, о чем говорю, потому что сама никогда не воспитывала ребенка.

Мне повезло, что я попал в мастерскую. «Возможно» — это не то слово, которое вы там используете. Когда вы работаете на токарном станке, чтобы отрезать кусок металла, лучше сказать «точно». У меня хватило терпения на металлообработку. Это было легко. Быть родителем казалось намного сложнее.

Позже я принял ванну и надел хороший костюм. Прежде чем выйти, я на несколько мгновений склонил голову перед святилищем Сантерии, которое Яра построила в своей комнате. На самом деле это был просто кукольный домик, обтянутый белыми кружевами и свечами. Но на каждом этаже кукольного дома стояли зверюшки, распятия, орехи, ракушки и чернолицые статуэтки в белых платьях. Было также несколько изображений Девы Марии и одно изображение женщины с ножом в языке. Яра сказала мне, что это нужно, чтобы прекратить сплетни о ней и обо мне, но я понятия не имел, что означают все остальные вещи. За исключением, возможно, Девы Марии. Не знаю, почему я склонил голову перед ее святыней. Я мог бы сказать, что хотел во что-то верить, но в глубине души я знал, что сувенирный магазин Яры был просто очередной глупой ложью. Как и нацизм.

По пути к двери я подобрал набор для игры в нарды Бена Сигела, а затем Яра взяла меня за плечи и посмотрела мне в глаза, словно ища какой-то эффект, который произвела на мою душу ее своеобразная святыня. Всегда предполагал, что у меня есть такая вещь, как это. И, найдя что-то, отступила на шаг и несколько раз перекрестилась.

— Ты похож на лорда Элеггуа, — сказала она. «Он владелец перекрестка. И кто охраняет дом от всех опасностей. Он всегда оправдан во всем, что делает. И это тот, кто знает то, чего не знает никто другой, и всегда действует согласно своему совершенному суждению». Она сняла ожерелье, которое было на ней, и сунула его в нагрудный карман моей куртки. — Желаю удачи в твоей игре, — сказала она.

— Спасибо, — сказал я. — Но это всего лишь игра.

— Не в этот раз, — сказала она. "Не для тебя. Не для вас, хозяин.


10

Я припарковал свою машину на Зулуэте, в виду местного полицейского участка, и пошел обратно в Саратогу, где уже было полно такси и машин, включая пару черных кадиллаков семьдесят пятых, которые были любимы всем высокопоставленным правительством. должностные лица.

Я прошел через гостиницу во двор монастыря, где череда огней окрашивала воду в фонтане в несколько пастельных оттенков, а мраморная лошадь выглядела несколько озадаченной, как будто она едва решалась глотнуть экзотического - ищет воду, опасаясь, что она может быть отравлена. Это была, подумал я, идеальная метафора опыта пребывания в казино Гаваны.

Швейцар, одетый как богатый французский импрессионист, открыл мне дверь, и я вошел в казино. Было рано, но место было оживленное, как автобусная станция в час пик, только с люстрами и шумным звоном фишек и игральных костей, звуком катания металлических шаров, врезающихся в стальную раковину. деревянные рулетки, визги выигравших, стоны проигравших, звон бокалов и всегда ясные, невозмутимые, декларативные голоса крупье, толкающие ставки и называющие карты и числа.

Я огляделся и заметил, что некоторые местные знаменитости уже были на месте: музыкант Дези Арназ, певица Селия Крус, киноактер Джордж Рафт и майор Эстебан Вентура — один из самых страшных полицейских Гаваны. Игроки в белых смокингах слонялись вокруг, перетасовывая жетоны и рассуждая о том, где им может повезти в эту ночь: на рулетке или за игрой в кости. Гламурные женщины с высокими прическами и глубоким вырезом декольте патрулировали края комнаты, как гепарды, пытаясь определить самых слабых мужчин, чтобы выследить и уничтожить. Одна из них двинулась ко мне, но я оттолкнул ее кивком головы.

Я заметил что-то похожее на менеджера казино. Я подумал, что это он со скрещенными на груди руками и глазами теннисного судьи; кроме того, он не курил и не держал чипсы. Как и у большинства хабаньеро, у него были школьные усы, а на голове было больше жира, чем в кубинском гамбургере. Он поймал мой взгляд, затем мой кивок, раскинул руки и пошел в мою сторону.

— Могу я вам помочь, сеньор ?

— Меня зовут Карлос Хауснер, — сказал я. — Сегодня около одиннадцати у меня встреча наверху с сеньором Релесом. Но до этого я должен встретиться с сеньором Гарсией, поиграть в нарды.

Часть жира с волос управляющего, должно быть, попала на кончики его пальцев, потому что он начал заламывать руки, как Понтий Пилат. — Сеньор Гарсия уже здесь, — сказал он, идя впереди. — Сеньор Релес попросил меня найти вам обоим тихий уголок в нашей гостиной. Между приватным салоном и главным игровым залом. Я постараюсь, чтобы вас не беспокоили.

Мы подошли к месту рядом с пальмой. Гарсия сидел на причудливом французском обеденном стуле лицом к комнате. Перед ним стоял позолоченный стол с мраморной столешницей, на котором уже был разложен набор для игры в нарды. Позади него, на канареечно-желтой стене, была фреска в стиле Фрагонара, изображающая обнаженную одалиску, лежащую, положив руку на колени довольно скучающего мужчины в красном тюрбане. Учитывая, где была ее рука, можно было подумать, что он выглядел более заинтересованным. Тот факт, что "Шанхай" принадлежит Гарсии, показался ему вполне подходящим местом для нашей игры.

«Шанхай на Зандже» был самым непристойным и, как следствие, самым известным и популярным домом бурлеска в Гаване. Несмотря на 750 мест, у зала всегда стояла длинная очередь возбужденных мужчин — в основном это были молодые американские моряки, ожидавшие заплатить 1,25 доллара, чтобы попасть внутрь и посмотреть представление, по сравнению с которым все, что я видел в Веймарском Берлине, выглядело ручным. Ручной и, для сравнения, довольно вкусный. В шанхайском шоу не было ничего изящного. В основном это было благодаря присутствию в списке высокого мулата по имени Супермен, чей стоячий член был размером с погоню для скота, и который он использовал для довольно похожего эффекта. В кульминации шоу мулат оскорблял череду невинно выглядящих блондинок при громкой поддержке дяди Сэма. Это было не место для либерально настроенного сатира, не говоря уже о девятнадцатилетней девушке.

Гарсия вежливо встал, но я сразу же невзлюбил его, как невзлюбил бы сутенера или, если на то пошло, гориллу в смокинге, как он выглядел. Он двигался с экономностью робота, его толстые руки были неподвижно прижаты к бокам, пока одна из них так же жестко не приблизилась ко мне, протягивая руку размером и цветом с перчатку сокольника. Лысая голова с огромными ушами и толстыми губами могла быть похищена из какого-нибудь египетского археологического памятника — если не из Долины Царей, то, возможно, из оврага склизких на вид сатрапов. Я почувствовал силу в его руке, прежде чем он убрал ее и сунул в карман своего смокинга. Рука вышла с пачкой денег, которую он бросил на стол рядом с доской.

«Кэш-игра была бы лучше, вы согласны?» он сказал.

— Конечно, — сказал я и положил конверт с деньгами, который Релес дал мне ранее, рядом с конвертом Гарсии. — Но мы, конечно, сможем договориться в конце вечера. Или ты хочешь делать это в конце каждой игры?»

«В конце вечера все в порядке», — сказал он.

— В таком случае, — сказал я, засовывая конверт в карман, — в этом нет реальной необходимости, теперь, когда мы оба знаем, что у другого при себе значительная сумма наличных.

Он кивнул и забрал пачку денег. «Мне нужно ненадолго уйти около одиннадцати», — сказал он. «Я должен вернуться, чтобы присмотреть за дверью в Шанхае на шоу в одиннадцать тридцать».

— А как насчет шоу в девять тридцать? Я спросил. — Или это само запускается?

— Ты знаешь мой театр?

Он заставил это звучать как Abbey Theatre в Дублине. Голос был таким, как я и ожидал: слишком много сигар и мало упражнений. Голос бегемота. Грязный и полный пожелтевших зубов и газов. Опасно, наверное, тоже.

— Я это знаю, — сказал я.

«Но я всегда могу вернуться позже», — сказал он. «Чтобы дать вам шанс отыграть свои деньги».

— И я всегда могу оказать вам такую же любезность.

— Чтобы ответить на ваш предыдущий вопрос. Толстые губы растянулись, как дешевая розовая подвязка. «Шоу в 11:30 всегда сложнее. К этому вечеру люди выпили больше. И иногда возникают проблемы, если они не могут попасть внутрь. Полицейский участок на Зандже удобно расположен рядом, но известно, что им нужен денежный стимул, чтобы явиться».

«Деньги говорят».

— В этом городе так и есть.

Я бросил взгляд на доску для игры в нарды, хотя бы для того, чтобы не смотреть на его уродливое лицо и не вдыхать еще более уродливую вонь от его дыхания. С расстояния почти в метр я почувствовал его запах. К моему удивлению, я обнаружил, что смотрю на набор для игры в нарды, дизайн которого был замечателен своей непристойностью. Точки на доске, черные или белые и имеющие форму наконечников копий на любом обычном наборе, были здесь каждая в форме эрегированных фаллосов. Между фаллосами или, возможно, накинутыми на них, как модели художников, были обнаженные фигуры девушек. Шашки были нарисованы так, чтобы они выглядели как голые ягодицы чернокожих и белых женщин, а две чашки, из которых каждый игрок бросал свои кости, имели форму женской груди. Они соединялись вместе, образуя сундук, которому могла бы позавидовать любая официантка Октоберфеста. Лишь четыре кубика и кубик удвоения встречали хоть какой-то приличия.

— Тебе нравится мой набор? — спросил он, посмеиваясь, как вонючая грязевая ванна.

— Мне мой больше нравится, — сказал я. «Но мой набор заблокирован, и я не могу вспомнить комбинацию. Так что, если вам интересно играть с этим, я не против. У меня довольно широкие взгляды».

«Должно быть, если ты живешь в Гаване, верно? Играть на пипсы или только на куб?»

«Я чувствую себя ленивым. Вся эта математика. Давайте придерживаться куба. Скажем, по десять песо за игру?

Я закурил сигару и устроился в кресле. По ходу игры я забыл о порнографическом оформлении доски и дыхании соперника. Мы были более или менее равны, пока Гарсия не бросил еще два удвоения подряд и, превратив четверку в восьмерку, не толкнул куб удвоения в мою сторону. Я колебался. Его двух удвоений подряд было достаточно, чтобы я с осторожностью принял новую ставку. Я никогда не был игроком в процентах, который мог бы посмотреть на положение всех шашек на доске и вычислить разницу в пунктах между собой и другим игроком. Я предпочитал основывать свою игру на внешнем виде вещей и запоминании игральных костей. Решив, что вскоре мне нужно будет сделать двойную, чтобы компенсировать его тройку, я взял куб и тут же бросил двойную пятерку, что в тот конкретный момент было именно то, что мне было нужно, и оставил нас обоих нестись, ноздря в ноздрю. .

У каждого из нас были последние несколько шашек на наших домашних досках — двенадцать на его и десять на моей, — когда он снова предложил мне куб. Математика была на моей стороне, лишь бы он не выкинул четвертый дабл, а так как это казалось маловероятным, я согласился. Любое другое решение продемонстрировало бы отсутствие того, что кубинцы называли cojones , и, безусловно, имело бы катастрофические последствия для остальной части вечерней игры. Ставка теперь составляла 160 песо.

Он выкинул дабл-четверку, что теперь оставило его наравне со мной и, вероятно, выиграет игру, если я сам не выкину дубль. Его глаза почти не блеснули, так как я снова бросил один и два, когда мне это было меньше всего нужно, и сумел сбить только одну шашку. Он бросил шестерку и пятерку, унося два. Я бросил пятерку и тройку, получив два. Потом он бросил еще один дубль и снял еще четыре — его два против моих пяти. Теперь даже двойник не мог меня спасти.

Гарсия не улыбнулся. Он просто взял свою чашку и опорожнил кости с таким же чувством, как если бы это был первый бросок в игре. бессмысленно. Все еще для игры. За исключением того, что первая игра уже закончилась, и я проиграл.

Он снял две последние шашки и снова сунул большую лапу в карман смокинга. На этот раз он вышел с маленькой черной кожаной записной книжкой и серебряным механическим карандашом, которым он написал число 160 на первой странице.

Было восемь тридцать. Прошло двадцать минут. Дорогие двадцать минут. Гарсия, возможно, был порнографом и свиньей, но в его удаче и способности играть в эту игру не было ничего плохого. Я понял, что это будет сложнее, чем я думал.


11

Я НАЧАЛ ИГРАТЬ В НАРДЫ В УРУГВАЕ. В кафе отеля «Альгамбра» в Монтевидео меня учил играть бывший чемпион. Но Уругвай был дорогим — намного дороже, чем Куба, — и это было главной причиной, по которой я приехал на остров. Обычно я играл с парой продавцов подержанных книг в кафе на Пласа-де-Армас в Гаване и всего за несколько сентаво. Мне понравились нарды. Мне нравилась аккуратность — расстановка шашек по пунктам и убирание их всех, что требовалось для завершения игры. Его аккуратность и порядок всегда казались мне очень немецкими. Мне также понравилось сочетание мастерства и удачи; больше удачи, чем нужно для бриджа, и больше навыков, чем нужно для такой игры, как блэкджек. Больше всего мне нравилась идея рискнуть против небесного берега, состязаться с самой судьбой. Мне нравилось ощущение космической справедливости, к которой можно было обратиться с каждым броском костей. В каком-то смысле вся моя жизнь была прожита так. Против шерсти.

Я играл не Гарсию — он был просто уродливым лицом Случайности — я играл саму жизнь.

Так что я снова раскурил сигару, покрутил ее во рту и поманил к себе официанта. «Я выпью небольшой графин персикового шнапса, охлажденного, но без льда», — сказал я мужчине. Я не спрашивал, не хочет ли Гарсия выпить. Меня это мало заботило. Все, что меня сейчас заботило, это победить его.

— Разве это не женский напиток? он спросил.

— Едва ли я так думаю, — сказал я. — Это восемьдесят доказательств. Но вы можете верить во что хотите». Я взял свою чашку для игральных костей.

— А для вас, сеньор ? Официант все еще был там.

«Лаймовый дайкири».

Мы продолжили игру. Гарсия проиграл следующую игру на пипсах, а затем еще одну, когда он отказался от моего удвоения. И постепенно он стал немного более безрассудным, нанося удары по пятнам, когда ему следовало оставить их в покое, и затем принимая дубли, когда он должен был отказаться. Он начал сильно проигрывать, и к одиннадцати пятнадцати я выиграл более тысячи песо и чувствовал себя вполне довольным собой.

В аргументе в пользу дарвинизма по-прежнему не было и следа эмоций, как выразился мой оппонент по лицу, но я знал, что он потрясен тем, как он бросал кости. В нардах принято бросать кости на домашнюю доску, и обе кости должны лежать там совершенно ровно. Но несколько раз во время последней игры рука Гарсии немного перевозбуждалась, и его кости пересекали планку или не приземлялись ровно. В каждом случае правила требовали от него повторного броска, и в одном случае это означало, что он упустил полезный дубль.

Была еще одна причина, по которой я знал, что напугал его. Он предложил нам увеличить нашу ставку в десять песо. Когда мужчина делает это, вы можете быть уверены, что он думает, что уже потерял слишком много, и стремится вернуть это и как можно быстрее. Но это игнорирование центрального принципа игры в нарды, заключающегося в том, что именно кости определяют, как вы играете в игру, а не куб или деньги.

Я откинулся на спинку кресла и потягивал свой шнапс. — Сколько ты думал?

«Скажем, сто песо за игру».

"Все в порядке. Но при одном условии. Что мы тоже играем по правилу бобра.

Он усмехнулся, как будто сам хотел это предложить.

"Согласованный." Он подобрал чашку и, хотя была не его очередь бросать первым, выбросил шестерку.

Я прокатил один. Гарсия выиграл бросок и одновременно сделал точку в перекладине. Он придвинулся ближе к столу, словно стремясь отыграть свои деньги. На его слоновьей голове выступили капельки пота, и, увидев это, я тотчас же согнулся вдвое. Гарсия сделал удвоение и попытался удвоить, пока я не напомнил ему, что еще не наступила моя очередь. Я выкинул двойную четверку, в результате чего оба моих бегуна на какое-то время прошли мимо точки бара, что сделало это излишним.

Гарсия немного поморщился при этом, но все же удвоил, а затем выкинул двойку и единицу, что его разочаровало. Теперь у меня был кубик удвоения, и, почувствовав психологическое преимущество, я повернул кубик и сказал: «Бобер», фактически удвоив кубик без его согласия. Затем я сделал паузу и предложил ему двойную порцию поверх моего бобра. При этом он прикусил губу и, уже столкнувшись с потенциальной потерей восьмисот песо — сверх того, что он уже потерял, — должен был отказаться от моего удвоения. Вместо этого он согласился. Теперь я выкинул двойную шестерку, что дало мне возможность сделать точку в баре и точку в десятке. Игра уже повернулась ко мне со ставкой в шестнадцать сотен песо.

Его метание стало более взволнованным. Сначала он бросил кости. Затем он бросил двойную четверку, которая могла бы вытащить его из ямы, в которой он находился, если бы одна из четверок не попала на его внешнюю доску и, следовательно, не могла быть засчитана. В гневе он схватил обе кости, бросил их в чашку и бросил еще раз, но с гораздо меньшим успехом: двойка и тройка. После этого дела для него резко ухудшились, и вскоре он был заблокирован на моей домашней доске, а на барной стойке стояли две шашки.

Я начал уходить, а он все еще был заблокирован. Теперь возникла реальная опасность, что он не вернет ни одной из своих шашек на свою домашнюю доску до того, как я закончу убираться. Это называлось «окорок» и стоило бы ему двойной ставки на кубике.

Теперь Гарсия метал как сумасшедший, и не было никаких признаков его прежнего хладнокровия. С каждым броском костей он оставался запертым. Игра была проиграна, и играть было не во что, кроме возможности спасти окорока. Наконец он вернулся на доску и помчался домой, а я остался с шестью шашками. Но низкие броски продолжали преследовать его прогресс. Через несколько секунд дичь и окорок были моими.

— Это окорок, — тихо сказал я. «Это вдвое больше, чем на кубе. Я зарабатываю тридцать двести песо. Плюс тысяча сто сорок, которые ты мне уже должен, и это делает…

— Могу добавить, — резко сказал он. «С моей математикой все в порядке».

Я сопротивлялся искушению указать, что виноваты были его навыки игры в нарды, а не его математика.

Гарсия посмотрел на часы. И я тоже. Было десять сорок.

— Мне нужно уйти, — сказал он, резко закрывая доску.

"Ты вернешься?" Я спросил. — После того, как ты побывал в своем клубе?

"Я не знаю."

— Что ж, я побуду здесь некоторое время. Чтобы дать тебе шанс отыграться».

Но мы оба знали, что он не вернется. Он отсчитал сорок три сотни песо из пачки пятидесяти банкнот и передал их.

Я кивнул и сказал: «Плюс десять процентов за дом, это по двести с каждого». Я покрутил пальцами в его оставшихся деньгах. — Я сам заплачу за выпивку.

Он угрюмо сунул мне еще пару купюр. Затем он закрыл защелки на уродливом наборе для игры в нарды, сунул его под мышку и быстро ушел, проталкиваясь через других игроков, как герой фильма ужасов.

Я положил свой выигрыш в карман и снова пошел искать управляющего казино. Он выглядел так, словно почти не шевелился с тех пор, как я в последний раз говорил с ним.

— Игра окончена? он спросил.

"На момент. Сеньор Гарсия должен посетить свой клуб. И у меня встреча наверху с сеньором Релесом. После этого мы можем возобновить. Я сказал, что подожду здесь, чтобы дать ему шанс отыграть свои деньги. Так что посмотрим».

— Я оставлю стол свободным, — сказал управляющий.

"Спасибо. И, может быть, вы будете так любезны сообщить сеньору Релесу, что я сейчас иду наверх, чтобы повидаться с ним.

"Да, конечно."

Я протянул ему четыреста песо. «Десять процентов ставок за столом. Я считаю, что это нормально».

Менеджер покачал головой. — В этом нет необходимости. Спасибо, что победили его. Я уже давно надеялся, что кто-то сможет унизить эту свинью. И, судя по всему, вы, должно быть, хорошо его побили.

Я кивнул.

— Возможно, после того, как вы закончите встречу с сеньором Релесом, вы могли бы зайти в мой кабинет. Я хотел бы угостить вас выпивкой, чтобы отпраздновать вашу победу.


12

Все еще держа в руках набор для игры в нарды Бена Сигела, я поймал кабину лифта и поднялся на восьмой этаж к террасе у бассейна отеля, где обнаружил Вакси и еще одну кабину лифта, уже ожидавшую меня. На этот раз телохранитель Макса был немного дружелюбнее, но не так, как можно было бы заметить, если бы вы не умели читать по губам. Для большого человека у него был очень тихий голос, и только позже я обнаружил, что голосовые связки Вакси были повреждены в результате выстрела в горло. — Прости, — прошептал он. — Но я должен обыскать тебя, прежде чем ты поднимешься наверх.

Я отложил портфель, поднял руки и посмотрел мимо него, пока он занимался своей работой. Вдалеке Баррио Чино был освещен, как рождественская елка.

— Что в чемодане? он спросил.

«Набор для игры в нарды Бена Сигела. Это подарок Макса. Только он не сказал мне правильную комбинацию для замков. Он сказал, что шесть-шесть-шесть. Что было бы уместно, если бы это было так. Только это не так.

Вакси кивнул и отступил. На нем были свободные черные брюки и серая гуаябера, которая подходила по цвету к его волосам. Когда он снял куртку, я увидел его голые руки и лучше понял его вероятную силу. Его предплечья были похожи на кегли для боулинга. Свободная рубашка, вероятно, должна была скрывать оружие в кобуре, висевшее сзади на бедре, за исключением того, что подол попал под полированную деревянную рукоятку «Кольта-детектива» 38-го калибра — возможно, лучшего курносого оружия из когда-либо созданных.

Он полез в карман брюк, достал ключ на серебряной цепочке, воткнул его в панель лифта и повернул. Ему не нужно было нажимать никакую другую кнопку. Машина пошла прямо вверх. Двери снова открылись. — Они на террасе, — сказал Вакси.

Я почувствовал их запах первым. Мощный запах небольшого лесного пожара: несколько больших гаванских сигар. Затем я услышал их: громкие американские голоса, хриплый мужской смех, безжалостную сквернословие, странное идишское и итальянское слово или фразу, еще более хриплый смех. Я прошел мимо обломков карточной игры в гостиной: большой стол, заставленный фишками, и пустые стаканы. Теперь, когда карточная игра закончилась, все они собрались на маленькой террасе у бассейна: мужчины в строгих костюмах с тупыми лицами, но, может быть, уже не такие крутые. Некоторые из них были в очках и спортивных куртках с аккуратными носовыми платками в нагрудных карманах. Все они выглядели именно так, как представлялись: бизнесмены, отельеры, владельцы клубов, рестораторы. И, возможно, только полицейский или агент ФБР признал бы этих людей такими, какие они есть на самом деле, — репутацией, заработанной на улицах Чикаго, Бостона, Майами и Нью-Йорка в годы правления Волстеда. В ту минуту, когда я вышел на эту террасу, я понял, что нахожусь среди больших зверей преступного мира Гаваны — высокопоставленных боссов мафии, с которыми так хотел поговорить сенатор Эстес Кефовер. Я видел некоторые показания сенатского комитета в кинохронике. Слушания сделали имена многих боссов общеизвестными, в том числе маленького человечка с большим носом и аккуратными темными волосами. Он был одет в коричневую спортивную куртку с расстегнутой рубашкой. Это был Мейер Лански.

— О, вот он, — сказал Релес. Его голос был немного громче, чем обычно, но он был образцом портняжной прямоты. На нем были серые фланелевые брюки, аккуратные коричневые туфли с оксфордскими носками, синяя рубашка на пуговицах, синий шелковый галстук и кашемировый темно-синий блейзер. Он был похож на членского секретаря Гаванского яхт-клуба.

«Джентльмены, — сказал он, — это тот парень, о котором я вам говорил. Это Берни Гюнтер. Это парень, который станет моим новым генеральным менеджером».

Как всегда, я вздрогнул при звуке собственного имени, поставил чемоданчик и взял Макса за руку.

— Расслабься, ладно? он сказал. — Здесь нет ни одного из нас, у кого не было бы такой гребаной истории, как у тебя, Берни. Может больше. Почти все ребята хоть раз видели тюремную камеру изнутри. В том числе и я». Он усмехнулся старым смешком Макса Релеса. — Вы этого не знали, не так ли?

Я покачал головой.

«Как я уже сказал, у всех нас есть куча чертовой истории. Берни, поздоровайся с Мейером Лански; его брат Джейк; Мо Далитц; Норман Ротман; Моррис Клейнман; и Эдди Левинсон. Бьюсь об заклад, вы не знали, что на этом острове так много хибов. Естественно, мы мозги наряда. Для всего остального у нас есть wops и micks. Так что передайте привет Санто Траффиканте, Винсенту Ало, Тому МакГинти, Сэму Такеру, братьям Челлини и Уилбуру Кларку».

— Привет, — сказал я.

Преступный мир Гаваны смотрел на меня со скромным энтузиазмом.

— Должно быть, это была какая-то карточная игра, — заметил я.

«Вакси, принеси Берни выпить. Что ты пьешь, Берни?

«Пиво подойдет».

— Кто-то из нас играет в джин, кто-то в покер, — сказал Макс. «Некоторые из нас не знают карточной игры из сортировочного отделения на почте, но важно то, что мы встречаемся и разговариваем в духе здоровой конкуренции. Как Иисус и чертовы ученики. Ты когда-нибудь читал «Богатство народов » Адама Смита , Берни?

— Не могу сказать, что у меня есть.

«Смит говорит о чем-то, что он называет «невидимой рукой». Он сказал, что на свободном рынке человек, преследующий свои личные интересы, имеет тенденцию способствовать благу своего сообщества в целом с помощью принципа, который он назвал «невидимой рукой». " Он пожал плечами. "Что мы делаем. Вот и все. Невидимая рука. И мы делаем это уже много лет».

— Это у нас есть, — прорычал Лански.

Релес усмехнулся. «Мейер думает, что он самый умный из-за того, что он много читает». Он погрозил пальцем Лански. — Но я тоже читаю, Мейер. Я тоже читаю».

«Чтение. Это еврейское дело, — сказал Ало. Это был высокий мужчина с длинным острым носом, из-за которого я мог подумать, что он еврей; но он был одним из итальянцев.

«И они удивляются, почему евреи преуспевают», — сказал человек с легкой ухмылкой и носом, похожим на грушу. Этим человеком был Мо Далитц.

«За свою жизнь я прочитал две книги, — сказал один из миков. «Хойл об азартных играх и справочник Cadillac».

Вакси вернулся с моим пивом. Оно было холодным и темным, как и его глаза.

«FB думает о том, чтобы возродить свою старую сельскую образовательную программу», — сказал Лански. «Похоже, что некоторые из вас, ребята, должны попытаться вмешаться в это. Тебе не помешало бы немного образования.

— Это тот самый, на котором он бежал в тридцать шестом? — сказал его брат Джейк.

Мейер Лански кивнул. — Только он беспокоится, что некоторые из детей, которых он учит читать, станут завтрашними мятежниками. Как эта последняя партия, которая сейчас растягивается на острове Пайнс.

— Он правильно беспокоится, — сказал Ало. «Они отучаются от коммунизма, некоторые из этих ублюдков».

— Опять же, — сказал Лански, — когда экономика этой страны поднимется, действительно поднимется, нам понадобятся образованные люди для работы в наших отелях. Быть завтрашними крупье. Чтобы быть крупье, нужно быть умным. Математика умная. Ты много читаешь, Берни?

— Все больше и больше, — признал я. «А для меня это как французский Иностранный легион. Я делаю это, чтобы забыть. Сам, я думаю.

Макс Релес смотрел на свои наручные часы. «Кстати о книгах, пришло время выкинуть вас, ребята. Мне позвонили из FB, чтобы просмотреть книги».

"Как это работает?" — спросил кто-то. "По телефону."

Релес пожал плечами. «Я читаю цифры, а он их записывает. Мы оба знаем, что однажды он проверит, так какого хрена мне его обманывать?

Лански кивнул. «Это определенно запрещено ».

Мы двинулись с террасы к лифтам. Когда я сел в одну из машин, Релес взял меня за руку и сказал: «Завтра приступай к работе. Приходите около десяти, и я покажу вам окрестности.

"Все в порядке."

Я вернулся в казино. Я чувствовал определенное благоговение перед компанией, которую я составлял в эти дни. Мне казалось, что я только что был в Бергхофе на аудиенции у Гитлера и других нацистских лидеров.


13

Когда я вернулся в «Саратогу» на следующее утро в десять часов, как и было условлено, передо мной предстала совсем другая картина. Полиция была повсюду — у главного входа в отель и в вестибюле. Когда я попросил секретаршу объявить о моем прибытии Максу Релесу, она сказала мне, что в пентхаус никого не пускают, кроме владельцев отеля и полиции.

"Что случилось?" Я спросил.

— Не знаю, — сказал портье. «Они ничего нам не скажут. Но ходят слухи, что один из постояльцев отеля был убит повстанцами.

Я повернулся и пошел обратно к входной двери, где встретил миниатюрную фигурку Мейера Лански.

"Ты уходишь?" он спросил. "Почему?"

— Меня не пускают наверх, — сказал я.

"Пойдем со мной."

Я последовал за Лански к кабине лифта, где полицейский уже собирался помешать нам им воспользоваться, пока его офицер не узнал гангстера и не отсалютовал. В машине Лански достал из кармана ключ — такой же, как у Вакси, — и использовал его, чтобы поднять нас в пентхаус. Я заметил, что его рука дрожит.

"Что случилось?" Я спросил.

Лански покачал головой.

Двери лифта разошлись, открывая еще больше полицейских, а в гостиной мы обнаружили капитана милиции Вакси, Джейка Лански и Мо Далитца.

"Это правда?" — спросил Мейер Лански своего брата.

Джейк Лански был немного выше и с более грубыми чертами лица, чем его брат. У него были толстые стеклянные очки и брови, как у пары спаривающихся барсуков. Он был одет в костюм кремового цвета, белую рубашку и галстук-бабочку. На его лице были морщинки от смеха, только сейчас он их не использовал. Он серьезно кивнул. "Это правда."

"Где?"

"В его офисе."

Я последовал за двумя Лански в кабинет Макса Релеса. За ними шел капитан полиции в форме.

Кто-то ремонтировал стены. Они выглядели так, как будто вошел Джексон Поллок и активно самовыражался с помощью потолочной кисти и большого кастрюли с красной краской. Только это не красная краска была забрызгана по всему офису; это была кровь, и много крови. Максу Релесу тоже понадобится новый ковер из шиншиллы, вот только не он пойдет в магазин за новым. Он никогда больше не собирался ничего покупать — даже погребальный гроб, в котором он сейчас нуждался больше всего. Он лежал на полу, все еще в той же одежде, что и прошлой ночью, но на синей рубашке появились темно-коричневые пятна. Он смотрел на потолок из пробковой плитки одним глазом. Второй глаз, похоже, отсутствовал. Судя по его виду, два выстрела попали ему в голову, но были веские основания полагать, что еще как минимум два или три попали ему в спину и грудь. Это было похоже на настоящее убийство в гангстерском стиле, поскольку стрелок проделал очень тщательную работу, чтобы убедиться, что он мертв. И тем не менее, кроме капитана милиции, который последовал за нами в кабинет — видимо, больше из любопытства, чем из чего-либо другого, — там не было ни полиции, ни фотографирующих тело, ни рулетки, ничего. того, что обычно можно было бы ожидать. Ну, в конце концов, это же Куба, сказал я себе, где все делалось чуть дольше, включая, возможно, отправку судмедэкспертов на место убийства. Макс Релес был уже мертв, так куда было спешить?

Вакси появился позади нас в дверях кабинета своего мертвого хозяина. В его глазах стояли слезы, а в руке размером с энциклопедию был белый носовой платок, который выглядел так, будто его стащили с одной из двуспальных кроватей. На мгновение он всхлипнул, а затем громко высморкался, словно пассажирское судно заходит в порт.

Мейер Лански посмотрел на него с раздражением. — Так где, черт возьми, ты был, когда ему вышибли мозги? он сказал. — Где ты был, Вакси?

— Я был прямо здесь, — прошептал Вакси. «Как всегда. Я думал, что босс пошел спать. После его телефонного звонка в FB у него всегда была ранняя ночь после этого. Регулярный как часы. Первое, что я узнал об этом, это когда я пришел сюда в семь часов утра и нашел его в таком виде. Мертвый."

Он добавил слово «умер», как будто в этом факте были какие-то сомнения.

— В него стреляли не из пневматического ружья, Вакси, — сказал Лански. — Разве ты ничего не слышал?

Вакси сокрушенно покачал головой. "Ничего. Как я и сказал."

Капитан полиции докурил небольшую сигариллу и сказал: «Возможно, сеньора Релеса застрелили во время вчерашнего фейерверка», — сказал он.

«На китайский Новый год? Это, безусловно, скрыло бы звук любых выстрелов».

Это был невысокий, красивый, чисто выбритый мужчина. Его опрятный оливково-зеленый мундир как будто дополнял светло-коричневый цвет гладкого лица. Он говорил по-английски с легким испанским акцентом. И все время, пока он говорил, он небрежно прислонился к дверному косяку, как будто не делая ничего более насущного, чем нерешительно предлагая решение проблемы починки сломанной машины. Как будто ему было все равно, кто убил Макса Релеса. И, возможно, он этого не сделал. Даже в батистовской милиции было немало людей, которым было наплевать на присутствие американских гангстеров на Кубе.

«Фейерверк начался в полночь, — продолжил капитан. «Они длились около тридцати минут». Он прошел через открытую раздвижную стеклянную дверь и вышел на террасу. «Я предполагаю, что во время шума, который был значительным, убийца застрелил сеньора Релеса отсюда, на террасе».

Мы вышли за капитаном.

«Возможно, он поднялся с восьмого этажа по лесам, воздвигнутым вокруг вывески отеля».

Мейер Лански взглянул через стену. — Это адский подъем, — пробормотал он. — Что ты думаешь, Джейк?

Джейк Лански кивнул. «Капитан прав. Убийца должен был подойти сюда. Либо так, либо у него был ключ, и в этом случае ему пришлось бы пройти мимо Вакси. Что маловероятно».

— Вряд ли, — сказал его брат. — Но все же это возможно.

Вакси покачал головой. — Ни за что, — сказал он. Внезапно его обычно шепчущий голос прозвучал сердитым.

— Может быть, вы спали, — сказал капитан полиции.

Вакси выглядел очень возмущенным этим предложением, которого было достаточно, чтобы Джейк Лански встал между ним и капитаном полиции и попытался разрядить ситуацию, грозившую стать безобразной. Все, что связано с Вакси, могло бы так сильно угрожать.

Крепко положив руку на грудь Вакси, Джейк Лански сказал: — Я должен представить тебя, Мейер. Это капитан Санчес. Он из полицейского участка за углом Зулуэты. Капитан Санчес, это мой брат Мейер. А это, — он посмотрел на меня, — это… — Он на мгновение замялся, как бы стараясь вспомнить не мое настоящее имя — я видел, что он знает, какое это было, — а мое ложное.

— Карлос Хауснер, — сказал я.

Капитан Санчес кивнул и адресовал все свои замечания Мейеру Лански. «Я разговаривал с Его Превосходительством президентом всего несколько минут назад, — сказал он. — Прежде всего он хочет, чтобы я выразил вам свои симпатии, сеньор Лански. За ужасную потерю друга. Он также хочет, чтобы я заверил вас, что полиция Гаваны сделает все, что в ее силах, чтобы поймать виновного в этом гнусном преступлении».

— Спасибо, — сказал Лански.

— Его превосходительство сообщил мне, что вчера вечером он разговаривал по телефону с сеньором Релесом, как это было у него по обыкновению каждую среду вечером. Звонок начался ровно в одиннадцать сорок пять вечера и закончился в одиннадцать пятьдесят пять. Что также предполагает, что смерть наступила во время фейерверка, между двенадцатью и половиной двенадцати тридцати. На самом деле, я в этом убежден. Позвольте мне показать вам, почему».

Он держал на ладони изломанную пулю.

«Это пуля, которую я выковырял из стены в кабинете. Похоже на патрон тридцать восьмого калибра. Тридцать восьмого было бы много, чтобы молчать в любое время. Но во время фейерверка легко может быть произведено шесть выстрелов, и никто не услышит».

Мейер Лански посмотрел на меня. — Что вы думаете об этой идее? он спросил.

"Мне?"

"Да ты. Макс сказал, что ты был копом. Ты все равно был полицейским?

«Честный вид».

«К черту это. Я имею в виду, какова была область вашего расследования?

«Убийство».

— Так что вы думаете о том, что говорит капитан?

Я пожал плечами. «Я думаю, что мы перескакивали через одну догадку за другой. Я думаю, было бы неплохо позволить врачу осмотреть тело и посмотреть, сможем ли мы точно определить время смерти. Может быть, это будет связано с фейерверком, я не знаю. Но это имело бы смысл, я думаю». Я посмотрел на пол террасы. «Я не вижу никаких гильз, значит, либо убийца использовал автомат и подобрал их в темноте, что маловероятно, либо это был револьвер. В любом случае, было бы лучше найти орудие убийства в приоритетном порядке.

Лански посмотрел на капитана Санчеса.

— Мы уже искали его, — сказал капитан.

"Смотрел?" Я сказал. — Где смотрел?

"Терраса. Пентхаус. Восьмой этаж.

— Может быть, он бросил его в тот парк, — сказал я, указывая на Кампо-де-Марте. «Пистолет может приземлиться в темноте, и никто не заметит».

— Опять же, может быть, он взял его с собой, — сказал капитан.

"Может быть. С другой стороны, прошлой ночью майор Вентура был в казино, а это означало, что в отеле и вокруг него было много полиции. Я не вижу, чтобы кто-то, кто только что застрелил кого-то, рисковал наткнуться на полицейского с пистолетом, из которого только что выстрелили шесть или семь раз. Особенно, если это был профессиональный убийца. Честно говоря, выглядит профессионально. Требуется хладнокровие, чтобы сделать столько выстрелов и несколько раз попасть в цель, ожидая, что это сойдет с рук. Любитель, вероятно, запаниковал бы и пропустил бы больше. Может быть, даже уронил здесь пистолет. Я предполагаю, что он просто бросил пистолет где-то на пути из отеля. По моему опыту, в такой большой отель можно ввозить и вывозить всевозможные вещи. Официанты ходят с накрытыми подносами. Носильщики несут сумки. Может быть, убийца просто уронил пистолет в корзину для белья.

Капитан Санчес вызвал одного из своих людей и приказал обыскать Кампо-де-Марте и корзины для белья в отеле.

Я вернулся в офис и, на цыпочках обходя пятна крови, уставился на Макса Релеса. Там было что-то прикрытое платком: что-то кровавое, что просочилось сквозь вату. "Что это такое?" — спросил я капитана, когда он закончил отдавать приказы своим людям.

«Его глазное яблоко. Должно быть, он выскочил, когда одна из пуль вылетела из головы жертвы».

Я кивнул. — Тогда это чертовски тридцать восемь. Этого можно было ожидать от сорок пятого, но не от тридцати восьми. Могу я взглянуть на пулю, которую вы нашли, капитан?

Санчес передал пулю.

Я посмотрел на это и кивнул. «Нет, я думаю, ты прав, он действительно выглядит как тридцать восемь. Но что-то должно было придать этой пуле дополнительную скорость».

"Такой как?"

"Не имею представления."

— Вы были детективом, сеньор ?

«Это было очень давно. И я не хотел сказать, что вы не знаете своей работы, капитан. Я уверен, что у вас есть свой способ вести расследование. Но мистер Лански спросил меня, что я думаю, и я сказал ему.

Капитан Санчес пососал маленькую сигариллу, а затем бросил ее на пол места преступления. Он сказал: — Вы сказали, что майор Вентура был прошлой ночью в казино. Значит ли это, что вы тоже были здесь?

"Да. Прошлой ночью я играл в нарды в казино примерно до десяти сорока пяти, а потом пришел сюда, чтобы присоединиться к сеньору Релесу и его гостям, чтобы выпить. Мистер Лански и его брат были среди других гостей. И джентльмен в гостиной. Мистер Далитц. Вакси тоже. Я оставался примерно до одиннадцати тридцати, когда мы все ушли, чтобы Релес мог подготовиться к телефонному разговору с президентом. Я уговорил своего противника по нардам — сеньора Гарсию, владельца Шанхайского театра, — вернуться в казино и продолжить нашу игру. Ну, я ждал, но он не вернулся. Тем временем я выпил с сеньором Нуньесом, управляющим казино. Потом я пошел домой».

— В какое время это было?

— Сразу после половины двенадцатого. Я помню время, потому что уверен, что фейерверк закончился за несколько минут до того, как я сел в машину».

"Я понимаю." Капитан закурил еще одну сигариллу и позволил дыму вырваться из-под чрезвычайно белых зубов. — Значит, это могли быть вы, кто убил сеньора Релеса, не так ли?

«Могло быть, да. Это мог быть и я, кто возглавил атаку на казармы Монкада. Но это не так. Макс Релес только что дал мне очень хорошо оплачиваемую работу. Работа, которой у меня больше нет. Так что мой мотив его убийства выглядит менее чем убедительным.

— Совершенно верно, капитан, — сказал Мейер Лански. — Макс назначил сеньора Хауснера своим генеральным управляющим.

Капитан Санчес кивнул, как будто принимая подтверждение моей истории от Лански; но он еще не совсем закончил со мной, и теперь я проклинал себя за то, что поторопился ответить на предыдущий вопрос Лански об убийстве Макса Релеса.

— Как долго вы знали покойного? — спросил капитан.

«Впервые мы встретились в Берлине около двадцати лет назад. До пары ночей назад я не видел его с тех пор.

— И он сразу предлагает тебе работу? Должно быть, он очень высокого мнения о вас, сеньор Хаузнер.

— Полагаю, у него были свои причины.

— Возможно, вы держали что-то над его головой. Что-то из прошлого».

— Вы имеете в виду шантаж, капитан?

— Я определенно имею в виду это, да.

«Возможно, это было правдой двадцать лет назад. На самом деле, у нас обоих было что-то друг на друга. Но этого определенно было недостаточно, чтобы дать мне власть над этим человеком. Уже нет."

«И его. Он имел над тобой какую-то власть?

"Конечно. Можно так сказать, почему бы и нет? Он предложил мне деньги, чтобы я работал на него. Это самая могущественная вещь на этом острове, которую я знаю.

Капитан надвинул фуражку на затылок и почесал лоб. — Но я все еще озадачен. Почему? Почему он предложил тебе эту работу?

— Как я уже сказал, у него были свои причины. Но если вы хотите, чтобы я предположил, капитан, полагаю, ему нравилось, что я держал рот на замке двадцать лет. Что я сдержал данное ему слово. Что я не побоялся сказать ему, чтобы он пошел и трахнул себя».

— А может, ты и не побоялся его убить.

Я улыбнулась и покачала головой.

-- Нет, выслушайте меня, -- сказал капитан. «Макс Релес много лет живет в Гаване. Он законопослушный, платящий налоги, честный гражданин. Он друг президента. И вот однажды он встречает тебя, кого-то, кого не видел двадцать лет. Через два-три дня его убивают. Какое совпадение, не правда ли?

— Когда вы так говорите, я удивляюсь, почему, черт возьми, вы меня не арестовываете. Это, безусловно, сэкономит вам время и нервы, связанные с проведением надлежащего расследования убийства с использованием судебно-медицинских доказательств и свидетелей, которые видели, как я стрелял. Обычные вещи. Отведи меня на станцию, почему бы и нет? Может быть, ты сможешь выбить из меня признание до того, как закончишь свою смену. Я не могу представить, что это будет первый раз, когда вы сделаете что-то подобное».

— Вы не должны верить всему, что читаете в Богемии , сеньор .

"Нет?"

— Вы действительно думаете, что мы пытаем подозреваемых?

— В основном я вообще не думаю об этом, капитан. Но, может быть, я пойду и навещу некоторых заключенных на острове Пайнс, узнаю, что они скажут об этом, а потом вернусь к вам. Это заменит то, что я ковыряюсь дома».

Но Санчес не слушал. Он смотрел на револьвер, который один из его людей преподносил ему на полотенце, похожем на венец из лавра или дикой оливы. Я слышал, как мужчина сказал, что пистолет был найден в корзине для белья на восьмом этаже. На ручке была красная звезда. И это определенно было похоже на орудие убийства. Во-первых, на нем был глушитель.

— Похоже, сеньор Хауснер был прав, не так ли, капитан? — сказал Мейер Лански.

Санчес и полицейский повернулись и вошли в гостиную.

«И ни на секунду раньше времени», — сказал я Лански. «Этому глупому копу я понравился за это».

«Разве он не только что? Что касается меня, ты мне понравился за то, как ты говорил с ним. Это напомнило мне обо мне. Я полагаю, это было орудие убийства.

«Я бы поставил на это трудный путь. Это семизарядный Наган. Думаю, они вытащат семерых из тела Макса и из стен.

«Наган? Я никогда не слышал об этом."

«Разработан бельгийцем. Но красная звезда на ручке означает, что он российского производства, — сказал я.

«Русский, да? Ты хочешь сказать, что Макса убили коммунисты?

— Нет, мистер Лански, я говорил вам о пистолете. Советские отряды убийц использовали этот тип оружия для убийства польских офицеров в 1940 году. Они стреляли им в затылок, а затем закапывали тела в Катыни? Леса, а потом обвинили в этом немцев. Таких орудий в Европе в конце войны было предостаточно. Но как ни странно, по эту сторону Атлантики их не так много. Особенно с глушителем Bramit. Уже одно это делает это убийство профессиональным. Видите ли, сэр, даже с глушителем все пистолеты будут шуметь. Может быть, достаточно шума, чтобы насторожить Вакси. Но Наган — единственный вид пистолета, в котором можно полностью заглушить. Видите ли, между цилиндром и стволом нет зазора. Это то, что они называют «закрытой системой стрельбы», что означает, что вы можете подавить любой шум, исходящий из ствола, на сто процентов при условии, что у вас есть глушитель Bramit. Честно говоря, это идеальное оружие для тайного убийства. Наган также объясняет более высокую скорость пули тридцать восьмого калибра. Достаточно, чтобы выбить глазное яблоко, которое помешало. Так что я говорю это. Тот, кто стрелял в Макса Релеса, не должен был делать это во время вчерашнего фейерверка. Они могли застрелить его в любое время между полуночью и утром, когда Вакси нашел тело, и никто бы ни черта не услышал. О, и, кстати, это не совсем то оружие, которое можно купить в местном оружейном магазине. Реже всего с глушителем. Сейчас Иваны предпочитают более легкий Токарев ТТ. Это автомат, если ты не знал.

— Я не знал, — согласился Лански. — Но так случилось, что я не настолько невежественна в отношении русских, как ты мог подумать, Гюнтер. Моя семья была из Гродно, на российско-польской границе. Я и мой брат Джейк уехали, когда были детьми. Чтобы уйти от русских. Джейк знал одного из тех польских офицеров, которые сами себя убили. Сегодня люди говорят о немецком антисемитизме, но для моей семьи русские были такими же плохими. Может быть, хуже».

Джейк Лански кивнул. — Думаю, да, — сказал он. — И папа тоже.

— Так откуда же ты так много знаешь об этом?

«Во время войны я служил в немецкой военной разведке, — сказал я. «И некоторое время после этого я был в советском лагере для военнопленных. Если я и скрываю свое имя, то это потому, что я убил парочку Иванов, сбегая с поезда, направлявшегося на урановый рудник на Урале. Сомневаюсь, что вернулся бы оттуда. Очень немногие военнопленные возвращались из Советского Союза. Они меня когда-нибудь догонят, я как мыло на веревке, мистер Лански.

— Я подумал, что это что-то вроде этого. Лански покачал головой и взглянул на мертвое тело. — Кто-то должен его прикрыть.

— Я бы не стал этого делать, мистер Лански, — сказал я. "Еще нет. Вполне возможно, что капитан Санчес сообразит, как правильно здесь действовать.

— Не беспокойтесь о нем, — сказал Лански. «Если он доставит тебе неприятности, я позвоню его боссу и уволю его. Может быть, я все равно это сделаю. Ну давай же. Давай выйдем из этой комнаты. Я не могу больше находиться здесь. Макс был мне как второй брат. Я знал его с тех пор, как мне было пятнадцать лет в Браунсвилле. Он был самым умным ребенком, которого я когда-либо знал. При должном образовании Макс мог стать кем угодно. Может быть, даже президент Соединенных Штатов».

Мы вошли в гостиную. Санчес был там с Вакси и Далитцем. Пистолет лежал в целлофановом пакете на столе, где мы с Максом обедали менее сорока часов назад.

— Так что теперь происходит? — спросил Вакси.

«Мы его похороним, — сказал Мейер Лански. «Как хороший еврей. Это то, чего хотел бы Макс. Когда копы закончат с телом, у нас будет три дня на все приготовления и все такое.

— Оставь это мне, — сказал Джейк. — Это было бы честью.

-- Кто-нибудь должен рассказать об этой его девушке, -- сказал Далитц.

— Дина, — прошептал Вакси. «Ее зовут Дина. Они собирались пожениться. С раввином и целым разбитым бокалом, со всем. Она тоже еврейка, знаете ли.

— Я этого не знал, — сказал Далитц.

— С ней все будет в порядке, — сказал Мейер Лански. — Конечно, кто-то должен сказать ей, но с ней все будет в порядке. Молодые всегда. Девятнадцать лет, у нее вся жизнь впереди. Упокой, Господи, душу Макса, я думал, что она слишком молода для него, но что я знаю? Нельзя винить парня за то, что он хочет кусочек счастья. Для такого парня, как Макс, Дина была настолько хороша, насколько это возможно. Но ты прав, Мо, кто-то должен сказать ей.

"Скажи мне что? Что-то случилось? Где Макс? Почему здесь полиция?

Это была Дина.

— Ну что, никто ничего не скажет? Макс в порядке? Он болен? Черт возьми, что, черт возьми, здесь происходит?»

Потом она увидела пистолет на столе. Я полагаю, она должна была догадаться об остальном, потому что начала громко кричать. Это был звук, который мог бы поднять мертвых.

Но не в этот раз.


14

ВЭКСИ отвез ДИНА ОБРАТНО в Финку Вигию на красном «Кадиллаке Эльдорадо». При данных обстоятельствах, возможно, именно я должен был отвести ее домой. Я мог бы предложить Норин некоторую поддержку в том, чтобы справиться с горем ее дочери. Но Вакси очень хотел вырваться из-под проницательного и пытливого взгляда Мейера Лански, как будто чувствовал, что гангстер-еврей подозревает его в причастности к убийству Макса Релеса. Кроме того, гораздо более вероятно, что я только помешал бы. Я не был большим плечом, чтобы поплакаться. Уже нет. Не со времен войны, когда так много немецких женщин по необходимости научились плакать сами по себе.

Горе: У меня больше не было на это терпения. Какое это имело значение, если вы горевали о людях, когда они умирали? Это, конечно, не могло вернуть их. И они даже не были особенно благодарны за ваше горе. Живые всегда побеждают мертвых. Это то, чего мертвые никогда не осознают. Если когда-либо мертвые и возвращались, то они были бы огорчены только тем, что вам каким-то образом удалось пережить их смерть.

Было около четырех часов пополудни, когда я почувствовал себя готовым поехать в дом Хемингуэев, чтобы выразить свои соболезнования. Несмотря на то, что смерть Макса лишила меня жалованья в двадцать тысяч долларов в год, я не сожалел о его смерти. Но ради Дины я был готов притвориться.

«Понтиака» там не было, только белый «олдсмобиль» с солнцезащитным козырьком, который я, кажется, узнал.

Рамон впустил меня в дом, и я нашел Дину в ее комнате. Она сидела в кресле и курила сигарету, а угрюмый буйвол внимательно наблюдал за ней. Буйвол напомнил мне меня самого, и, наверное, было легко понять, почему он выглядел угрюмым: чемодан Дины был открыт на ее кровати. Он был аккуратно упакован вместе с ее одеждой, как будто она собиралась покинуть страну. На столе у подлокотника ее кресла стояли стакан с напитком и деревянная пепельница. Глаза у нее были красные, но казалось, что она вся в слезах.

— Я пришел посмотреть, как ты, — сказал я.

— Как видите, — спокойно сказала она.

"Направляясь куда-либо?"

— Значит, вы были детективом.

Я улыбнулась. — Так говорил Макс. Когда он хотел подколоть меня.

— И сделал это?

«В то время да, так и было. Но сейчас меня мало что волнует. В последнее время я стал более непроницаемым.

— Ну, это намного больше, чем Макс может сказать.

Я позволил этому уйти.

— Что бы вы сказали, если бы я сказал вам, что моя мать убила его? она сказала.

— Я бы сказал, что лучше держать при себе такие дикие мысли. Не все друзья Макса такие забывчивые, как я».

— Но я видела пистолет, — сказала она. «Орудие убийства. В пентхаусе в Саратоге. Это был пистолет моей матери. Тот, что дал ей Эрнест.

— Это достаточно обычное ружье, — сказал я. «Я видел много таких орудий во время войны».

— У нее пропал пистолет, — сказала Дина. — Я уже искал его.

Я тряс головой. «Помнишь тот день? Когда ты сказал, что думал, что она склонна к самоубийству? Я забрал пистолет на случай, если она решит использовать его на себе. Я должен был упомянуть об этом в то время. Мне жаль."

— Ты лжешь, — сказала она.

Она была права, но я не собирался этого признавать. "Нет, я не", сказал я. «Пистолет пропал, и она тоже».

«Я уверен, что есть совершенно простое объяснение тому, почему ее здесь нет».

— А то, что она убила его. Она сделала это. Или Альфредо Лопес. Это его машина. Никто из них не любил Макса. Однажды Норин чуть ли не сказала мне, что хочет его убить. Чтобы помешать мне выйти за него замуж.

«Как много ты на самом деле знаешь о своем покойном парне?»

— Я знаю, что он не был святым, если ты это имеешь в виду. Он никогда не заявлял об этом». Она покраснела. — К чему ты клонишь?

«Только вот что: Макс был очень далек от того, чтобы стать святым. Вам это не понравится, но вы все равно это услышите. Макс Релес был гангстером. Во время Сухого закона он был безжалостным бутлегером. Брат Макса, Эйб, был наемным убийцей мафии, прежде чем кто-то выбросил его из окна отеля».

«Я не слушаю это».

Дина покачала головой и встала, но я снова толкнул ее обратно на стул.

— Да, ты, — сказал я. «Вы слушаете это, потому что почему-то никогда не слышали этого раньше. А если и знал, то, может быть, просто зарыл голову в песок, как какой-то глупый страус. Вы будете это слушать, потому что это правда. Каждое проклятое слово. Макс Релес был замешан в каждом грязном рэкете. Совсем недавно он был частью синдиката организованной преступности, основанного в 1930-х годах Чарли Лучано и Мейером Лански. Он остался в бизнесе, потому что не возражал против убийства своих соперников».

— Заткнись, — сказала она. "Неправда."

«Он сам мне рассказывал, что в 1933 году они с братом убили двух человек, братьев Шапиро. Одного из них он закопал заживо. После окончания сухого закона он занялся трудовым рэкетом. Часть из них была в Берлине, где я впервые встретил его. Находясь там, он убил немецкого бизнесмена по имени Рубуш, который отказался его запугать. Я сам был свидетелем того, как он убил двух других людей. Одной из них была проститутка Дора, с которой у него были отношения. Он выстрелил ей в голову и бросил тело в озеро. Она еще дышала, когда ударилась о воду».

— Убирайся, — отрезала она. «Уходи отсюда».

— А может быть, ваша мать уже рассказала вам о человеке, которого он убил на пассажирском корабле между Нью-Йорком и Гамбургом.

— Я не верил ей, и теперь не верю вам.

«Конечно, знаешь. Ты всему этому веришь. Потому что ты не дура, Дина. Ты всегда знала, что он за человек. Может быть, вам это понравилось. Может быть, это доставляло тебе дешевое удовольствие быть рядом с кем-то вроде этого. Так иногда бывает. Все мы испытываем очарование к людям, населяющим тени. Может быть, это так, я не знаю, и мне действительно все равно. Но если вы не знали, что Макс Релес был гангстером, то наверняка подозревали об этом. Сильно подозревается, из-за компании, которую он составил. Мейер и Джейк Лански. Санто Траффиканте. Норман Ротман. Винсент Ало. Каждый гангстер. С Лански, самым известным гангстером из всех. Всего четыре года назад Лански предстал перед комитетом Конгресса по расследованию организованной преступности в Соединенных Штатах. Так было и с Максом. Вот почему они приехали на Кубу.

— Я знаю о шести людях, которых убил Макс, но я уверен, что их гораздо больше. Люди, которые пересекали его. Люди, которые должны ему денег. Люди, которые просто неудобно мешали ему. Он бы и меня убил, но у меня было что-то на него. Что-то, что он не мог позволить себе сообщить. Макса расстреляли. Но его любимым оружием была ледоруб, которым он протыкал людям ухо. Вот каким он был человеком, Дина. Гнилой, убийца гангстер. Один из многих гнусных гангстеров-убийц, управляющих отелями и казино здесь, в Гаване, и у каждого из которых, вероятно, были свои очень веские причины не желать, чтобы Макс Релес был убран с дороги.

— Так что держи свой дурацкий рот насчет матери на замке. Я говорю вам сейчас, что она не имеет к этому никакого отношения. Держи рот на замке, или она умрет из-за тебя. Ты тоже, если вдруг встанешь на пути. Ты никому не рассказываешь то, что сказал мне. Понял?"

Дина угрюмо кивнула.

Я указал на стакан у ее руки. — Ты это пьешь?

Она посмотрела на него, а затем покачала головой. "Нет. Я даже не люблю виски.

Я потянулся вперед и поднял его. "Вы не возражаете?"

"Вперед, продолжать."

Я вылил содержимое в рот и некоторое время посасывал, прежде чем позволить виски стечь мне в горло. — Я слишком много говорю, — сказал я. — Но это, безусловно, помогает.

Она покачала головой. "Все в порядке. Ты прав. Я подозревал, что он из себя представляет. Но я боялась оставить его. Боюсь того, что он может сделать. В начале это было просто развлечением. Мне было скучно здесь. Макс познакомил меня с людьми, о которых я только читал. Фрэнк Синатра. Нат Кинг Коул. Вы можете себе это представить? Она кивнула. "Ты прав. И что ты сказал. У меня это было.

«Мы все делаем ошибки. Бог свидетель, я сам сделал несколько». В чемодане поверх одежды лежала пачка сигарет. Я подобрал их. "Вы не возражаете? Я сдался. Но мне бы не помешал дым.

"Угощайтесь."

Я быстро закурил и пустил дым в люк, чтобы пойти за виски.

"Куда ты пойдешь?"

"Штаты. В Род-Айленд и университет Брауна, как и хотела моя мать. Я полагаю."

— А пение?

— Я полагаю, Макс сказал тебе это, не так ли?

«На самом деле, он это сделал. Похоже, он очень высоко ценил ваши таланты.

Дина грустно улыбнулась. «Я не умею петь, — сказала она. «Хотя Макс, похоже, думал, что я смогу. Я не знаю почему. Полагаю, он думал обо мне самое лучшее во всех отношениях, в том числе и в этом. Но я не умею петь и не умею играть. Какое-то время было забавно притворяться, что все это возможно. Но в глубине души я знал, что все это было журавлем в небе».

Подъехала машина. Я выглянул в открытое окно и увидел, что «понтиак» остановился рядом с «олдсмобилем». Двери открылись, и вышли мужчина и женщина. Они были одеты не для пляжа, но именно там они и были, и не нужно быть детективом, чтобы это знать. У Альфредо Лопеса песок был в основном на коленях и локтях; с Норин это было почти везде. Они не видели меня. Они были слишком заняты, ухмыляясь друг другу и отряхиваясь, пока не спеша поднимались по ступенькам к входной двери. Ее улыбка немного дрогнула, когда она увидела меня в окне. Возможно, она покраснела. Может быть.

Я вошел в холл и встретил их, когда они вошли в парадную дверь. К этому времени ухмылки на их лицах сменились чувством вины, но это не имело ничего общего со смертью Макса Релеса. В этом я был уверен.

— Берни, — неловко сказала она. «Какой приятный сюрприз».

"Если ты так говоришь."

Норин подошла к тележке с напитками и начала чинить себе большую. Лопес курил сигарету и выглядел застенчивым, притворяясь, что читает журнал с полки размером с газетный киоск.

— Что привело тебя сюда? она спросила.

До сих пор ей удавалось не встречаться со мной взглядом. Не то чтобы я пытался поставить ее на путь, точно. Но мы оба знали, что я знаю, чем они с Лопесом занимались. На них действительно можно было пахнуть. Как жареная еда. Я решил предложить быстрое объяснение, а затем исчезнуть.

— Я пришел посмотреть, все ли в порядке с Диной, — сказал я.

«Почему бы ей не быть в порядке? Что-то случилось? Норин смотрела на меня, ее смущение временно преодолело беспокойство за дочь. "Где она? Дина в порядке?

— Она в порядке, — сказал я. — Но Макс Релес сейчас выглядит не лучшим образом из-за того, что прошлой ночью кто-то всадил в него семь пуль. На самом деле он мертв».

Норин на мгновение перестала заставлять ее пить. — Понятно, — сказала она. «Бедный Макс». Затем она поморщилась. "Послушай меня. Какой же я чертов лицемер. Как будто мне на самом деле жаль, что он мертв. И я ничуть не удивлен, учитывая, кем и чем он был». Она покачала головой. «Простите, что могу показаться черствым. Как Дина восприняла это? О, Господи, ее там не было, не так ли, когда он?..

— Нет, не была, — сказал я. «Дина просто в порядке. Уже преодолеваешь это, разве ты не знаешь?

— У полиции есть какие-нибудь идеи, кто убил Макса? — спросил Лопес.

— Вот это вопрос, не так ли? Я сказал. «У меня сложилось впечатление, что это одно преступление, которое полиция надеется раскрыть сама. Либо это, либо кто-то другой решит это за них».

Лопес кивнул. — Да, наверное, ты прав, конечно. Гаванская милиция едва ли может начать задавать слишком много вопросов, не рискуя опрокинуть всю тележку с гнилыми яблоками. На тот случай, если выяснится, что один из других гангстеров Гаваны должен оказаться ответственным за убийство Макса. На Кубе никогда не было бандитских убийств. Во всяком случае, не от босса. Последнее, что, я думаю, нужно Батисте, — это гангстерская война на пороге его дома». Он улыбнулся. «Да, я думаю, что рад сообщить, что политика этого дела выглядит чертовски сложной».

Как оказалось, все было гораздо сложнее.


15

Я вернулся около семи и съел холодный ужин, который Яра оставила для меня на накрытой тарелке. Пока я ел, я просматривал вечернюю газету. Там была красивая фотография жены президента, Марты, открывающей новую школу в Бойеросе; и что-то о предстоящем визите в Гавану американского сенатора от Флориды Джорджа Сматерса. Но Макс Релес не упоминался даже в колонке некрологов. После обеда я приготовил себе выпить. В этом не было ничего особенного. Я просто налил немного водки из холодильника в чистый стакан и выпил. Я собирался занять место умершего друга Монтеня. Это казалось довольно хорошим определением читателя. Затем зазвонил телефон, что напомнило мне о том, что бывают случаи, когда мертвый друг — твой лучший друг.

Но это был не друг. Это был Мейер Лански, и голос его звучал раздраженно.

— Гюнтер?

"Да."

«Где, черт возьми, ты был? Я звонил весь день.

— Я пошел повидать девушку Макса, Дину.

"Ой. Как она?"

"Как ты говорил. С ней все будет в порядке.

— Послушай, Гюнтер, я хочу поговорить с тобой, только не по телефону. Я не люблю телефоны. Никогда они не нравились. Ваш номер: 7-8075. Это номер Ведадо, верно?

"Да. Я живу на Малеконе.

— Тогда мы практически соседи. Я в номере отеля "Националь". Не могли бы вы прийти сюда в девять?

Я прокрутил в уме несколько вежливых отпоров, но ни один из них не звучал достаточно вежливо для такого гангстера, как Мейер Лански. Поэтому я сказал: «Конечно. Почему нет? Мне бы не помешала прогулка по набережной.

— Сделай мне одолжение, а?

«Я думал, что это то, что я делаю».

— По дороге сюда, принеси мне пару пачек «Парламент», ладно? Отель закончился.

Я пошел на запад, вдоль Малекона, купил сигарет Лански и зашел в самый большой отель Гаваны. Это было больше похоже на собор, чем на собор Гаваны на Эмпедрадо. Вестибюль был намного больше, чем неф Сан-Кристобаля, с прекрасным расписным деревянным потолком, которому могли бы позавидовать многие средневековые дворцы . Здесь пахло намного лучше, чем в соборе, так как вестибюль отеля кишел хорошо вымытыми или даже пропахшими людьми, хотя, на мой опытный взгляд, сам отель выглядел сильно недоукомплектованным персоналом, с длинными очередями гостей перед входом. стойка регистрации, кассир и консьерж, как и многие люди, стоящие в очереди за билетами на вокзале. Где-то кто-то играл на жестяном пианино, что напомнило урок танцев в балетной школе для девочек. Вдоль вестибюля были расставлены четыре часа в длинных корпусах. Они не были синхронизированы и отбивали часы последовательно, один за другим, как будто само время было эластичным понятием в Гаване. Возле дверей лифта висела стена, украшенная портретом президента и его жены в полный рост, оба одетые в белое — она в костюме-двойке, а он — в военной форме тропического веса. Они выглядели как урезанная версия Peróns.

Я поднялся на лифте на крышу здания. В отличие от вокзальной атмосферы вестибюля, на представительском этаже царила гробовая тишина. Возможно, там было даже тише, поскольку в большинстве гробниц нет ковров, которые стоят десять долларов за квадратный метр. Все двери в представительские апартаменты были с жалюзи, которые, возможно, предназначались для облегчения свободного потока воздуха или сигарного дыма. Весь этаж пах, как в хьюмидоре табаковода.

В номере Лански был единственный номер со своим швейцаром. Это был высокий мужчина с квадратными рукавами и грудью, похожей на тележку для уборки. Он повернулся ко мне лицом, пока я шла так же тихо, как Гайавата, по коридору, и я позволила ему ощупать себя, как будто он искал свои спички в моих карманах. Он их не нашел. Затем он открыл дверь, пропуская меня в комнату размером с пустой бильярдный зал. Атмосфера была такой же приглушенной. Но вместо очередного еврея с гиперактивным гипофизом меня встретила миниатюрная зеленоглазая рыжеволосая женщина лет сорока, которая выглядела и говорила как нью-йоркский парикмахер. Она мило улыбнулась, сказала, что ее зовут Тедди и что она жена Мейера Лански, и провела меня через гостиную и ряд раздвижных окон на закругленный балкон.

Лански сидел на плетеном стуле, глядя в темноту над морем, как Кнут.

«Вы этого не видите», — сказал он. "Море. Но вы наверняка почувствуете запах. И вы можете услышать это. Слушать. Прислушайтесь к этому звуку». Он поднял указательный палец, словно привлекая мое внимание к пению соловья на Беркли-сквер.

Я внимательно слушал. В моих ненадежных ушах это звучало очень похоже на море.

«То, как море отступает и уходит от пляжа, а затем начинается снова. Все в этом паршивом мире меняется, но только не этот звук. На протяжении тысячелетий этот звук всегда был одним и тем же. Это звук, от которого я никогда не устаю». Он вздохнул. «И бывают моменты, когда я очень устаю почти от всего. Ты когда-нибудь бывал таким, Гюнтер? Ты когда-нибудь устаешь?»

"Усталый? Мистер Лански, бывают моменты, когда я так устаю от всего, что думаю, может быть, я умер. Если бы не тот факт, что я хорошо сплю, жизнь была бы почти невыносимой».

Я дал ему его сигареты. Он начал доставать бумажник, пока я не остановил его. — Держи, — сказал я ему. «Мне нравится мысль, что ты должен мне денег. Так безопаснее, чем наоборот».

Лански улыбнулся. "Напиток?"

"Нет, спасибо. Мне нравится сохранять ясную голову, когда я говорю о делах с Люцифером.

— Это я?

Я пожал плечами. "Рыбак рыбака видит издалека." Я смотрел, как он закурил одну из сигарет, и добавил: «Я имею в виду, поэтому я здесь, не так ли? Бизнес? Я не могу представить, что ты хочешь вспоминать о том, каким замечательным парнем был Макс».

Лански пристально посмотрел на меня.

— Перед смертью Макс рассказал мне все о тебе. Или, по крайней мере, столько, сколько он знал. Гюнтер, я сразу к делу. Было три причины, по которым Макс хотел, чтобы ты работал на него. Ты бывший полицейский, ты знаешь отели, и ты не связан ни с одной из семей, у которых есть бизнес здесь, в Гаване. У меня есть две из этих причин и одна моя собственная, которые заставляют меня думать, что ты человек, который должен выяснить, кто убил Макса. Выслушайте меня, пожалуйста. Чего не может быть здесь, в Гаване, так это войны между бандами. Достаточно плохо, что у нас есть повстанцы. Больше проблем нам не нужно. Мы не можем полагаться на копов, которые должным образом расследуют это дело. Вы, должно быть, сами поняли это из разговора с капитаном Санчесом сегодня утром. На самом деле, он вовсе не плохой полицейский. Но мне понравилось, как ты с ним говорил. И мне кажется, что вас не так легко запугать. Не полицейскими. Не мной. Не моими соратниками.

— В любом случае, я разговаривал с некоторыми другими джентльменами, с которыми вы встречались прошлой ночью, и мы все придерживаемся мнения, что не хотим, чтобы вы управляли Саратогой, как вы договорились с Максом. Вместо этого мы хотим, чтобы вы расследовали убийство Макса. Капитан Санчес окажет вам любую необходимую помощь, но вы можете, так сказать, получить карт-бланш. Все, чего мы хотим, это избежать любого возможного спора между собой. Сделай это, Гюнтер, расследуй это убийство, и я буду должен тебе больше, чем цена двух пачек сигарет. Во-первых, я заплачу тебе столько, сколько собирался заплатить Макс. А во-вторых, я буду твоим другом. Ты подумай об этом, прежде чем сказать нет. Я могу быть хорошим другом для людей, которые оказали мне услугу. В любом случае, мои партнеры и я, мы все согласны. Вы можете пойти куда угодно. Вы можете говорить с кем угодно. Боссы. Солдаты. Куда бы вас ни завели улики. Санчес не будет вмешиваться. Вы говорите прыгать, он спросит, как высоко.

— Прошло много времени с тех пор, как я расследовал убийство, мистер Лански.

— Не сомневаюсь.

— Я тоже не такой дипломатичный, как раньше. Даг Хаммаршельд, нет. И предположим, я узнаю, кто убил Макса. Что тогда? Вы обдумывали это?

— Ты позволил мне беспокоиться об этом, Гюнтер. Просто убедитесь, что вы говорите со всеми. И что каждый может дать вам алиби. Норман Ротман и Левти Кларк в Сан-Суси. Санто Траффиканте в Тропикане. Мои люди, братья Челлини на Монмартре. Джо Стасси, Том МакГинти, Чарли Уайт, Джо Риверс, Эдди Левинсон, Мо Далитц, Сэм Такер, Винсент Ало. Не забывая, конечно, и о кубинцах: Амедео Барлетта и Амлето Баттисти в отеле «Севилья». Расслабляться. Я дам вам список для работы. Список подозреваемых, если хотите. С моим именем наверху».

— Это может занять некоторое время.

«Естественно. Вы захотите быть тщательным. И чтобы все знали, что это справедливо, вы не должны никого упускать из виду. Правосудие свершилось, так сказать. Он бросил сигарету с балкона. — Значит, ты это сделаешь?

Я кивнул. Я все еще не придумал ни одного достаточно вежливого отказа, чтобы дать этому маленькому человеку, особенно после того, как он предложил быть моим другом. Кроме того, у этого была и обратная сторона.

— Вы можете начать прямо сейчас.

— Наверное, это было бы лучше всего.

— Что ты будешь делать в первую очередь?

Я пожал плечами. — Возвращайся в «Саратогу». Узнайте, видел ли кто-нибудь что-нибудь. Осмотрите место преступления. Думаю, поговори с Вакси.

— Сначала вам придется найти его, — сказал Лански. — Вакси пропал. Сегодня утром он отвез бабу к ее дому, и с тех пор его никто не видел. Он пожал плечами. — Может быть, он появится на похоронах.

— Когда это?

"Послезавтра. На еврейском кладбище в Гуанабакоа».

"Я знаю это."

Мой обратный путь из «Нэшнл» снова пролегал мимо «Каса Марина». И в этот раз я зашел.


16

Следующее утро было ясным, но ветреным, и половина зимнего моря обрушивалась на Малекон, словно потоп, посланный Богом, опечаленным пороком человечества. Я проснулся рано, думая, что хотел бы поспать подольше и, наверное, так и сделал бы, если бы не звонок телефона. Внезапно всем в Гаване захотелось поговорить со мной.

Это был капитан Санчес.

— Как великий сыщик сегодня утром?

Он говорил так, будто ему не очень нравилась идея, что я буду играть сыщика для Лански. Я сам был не слишком этому рад.

— Все еще в постели, — сказал я. «У меня была поздняя ночь».

— Допрашиваешь подозреваемых?

Я подумал о девушках в «Каса Марина» и о том, как Донья Марина, которая также владела сетью магазинов нижнего белья по всей Гаване, любила, когда ты задавал ее девушкам множество вопросов, прежде чем решить, какой из них подняться на третий этаж. "Ты мог сказать это."

— Думаешь, сегодня ты найдешь убийцу?

— Наверное, не сегодня, — сказал я. «Неправильная погода для этого».

— Ты прав, — сказал Санчес. «Это день поиска тел, а не людей, которые их убили. Внезапно у нас есть трупы по всей Гаване. Один в гавани у нефтехимического завода в Регле.

«Я гробовщик? Зачем мне рассказывать?

«Потому что он вел машину, когда попал в воду. Не просто машина, заметьте. Это большой красный Кадиллак Эльдорадо. Кабриолет.

Я закрыл глаза на секунду. Тогда я сказал: «Вакси».

«Мы бы его вообще не нашли, если бы рыбацкая лодка, волоча якорь, не задела бампер автомобиля и не вытащила его на поверхность. Я как раз на пути к Регле. Я подумал, что, может быть, ты захочешь пойти со мной.

"Почему нет? Я давно не был на рыбалке».

— Будь возле своего многоквартирного дома через пятнадцать минут. Мы поедем туда вместе. По дороге, может быть, я получу от вас несколько советов о том, как стать детективом.

«Это будет не первый раз, когда я делаю это».

— Я пошутил, — сухо сказал он.

— Тогда вы отлично начали, капитан. Вам понадобится чувство юмора, если вы собираетесь стать хорошим детективом. Это мой первый совет».

Двадцать минут спустя мы ехали на юг, восток, а затем на север вокруг гавани, в Реглу. Это был небольшой промышленный городок, который легко узнать издалека по шлейфам дыма, исходящего от нефтехимического завода, хотя исторически он был более известен как центр Сантерии и как место, где велись корриды Гаваны, пока Испания не потеряла контроль над остров.

Санчес вел большой черный полицейский седан, как боевой бык, мчался на красный свет, тормозил в последний момент или резко и без предупреждения поворачивал налево или направо. К тому времени, когда мы затормозили в конце длинного пирса, я был готов воткнуть меч ему в мускулистую шею.

Небольшая группа полицейских и портовых рабочих собралась, чтобы посмотреть на прибытие баржи и утонувшую машину, которую она сняла с якоря рыбацкой лодки, а затем подняла на большую кучу угля. Сама машина выглядела как фантастическая разновидность спортивной рыбы, красного марлина — если такое вообще существовало — или гигантского вида ракообразных.

Я последовал за Санчесом вниз по каменным ступеням, ставшим скользкими из-за недавнего прилива, и когда один из матросов ухватился за швартовное кольцо, мы прыгнули на движущуюся палубу.

Капитан баржи вышел вперед и заговорил с Санчесом, но я не понял его сильно выраженного кубинского акцента, что не было редкостью всякий раз, когда я выезжал за пределы Гаваны. Он был вспыльчивым типом с дорогой на вид сигарой, что было самым чистым и самым респектабельным в нем. Остальные члены экипажа стояли вокруг, жуя жвачку и ожидая приказа. Наконец появился один человек, и матрос спрыгнул на угольную гору и накрыл ее брезентом, чтобы мы с Санчесом могли взобраться на машину, не испачкавшись так, как он. Мы с Санчесом взобрались на брезент и поднялись по зыбкому угольному склону, чтобы осмотреть машину. Белый капюшон, который был поднят, был грязным, но почти целым. Передний бампер, за который его зацепила рыбацкая лодка, был сильно деформирован. Интерьер больше походил на аквариум. Но каким-то образом красный «кадиллак» все еще умудрялся выглядеть как самая красивая машина в Гаване.

Член экипажа, все еще помня о хорошо выглаженной форме Санчеса, пошел впереди нас, чтобы открыть водительскую дверь по приказу капитана. Когда пришло известие и дверь открылась, вода хлынула из машины, промочив ноги члена экипажа и позабавив его болтливых коллег.

Водитель машины медленно высунулся, как человек, засыпающий в ванне. На мгновение я подумал, что штурвал заблокирует его выход, но баржа погрязла в неспокойном волнообразном море, а затем снова всплыла, опрокинув мертвеца на брезент, как на грязное кухонное полотенце. Это был Вакси, и хотя он выглядел как утопленник, его убило не море. И это не была громкая музыка, хотя его уши, или то, что от них осталось, были покрыты чем-то вроде темно-красного коралла.

— Жаль, — сказал Санчес.

— Я действительно не знал его, — сказал я.

— Я имею в виду машину, — сказал Санчес. «Кадиллак Эльдорадо — моя самая любимая машина в мире». Он восхищенно покачал головой. "Красивый. Мне нравится красный. Красный хорош. Но я, думаю, у меня был бы черный, с белыми шинами и белым капотом. Я думаю, что у черных гораздо больше класса».

«Кажется, красный — это цвет момента», — сказал я.

— Ты имеешь в виду его уши?

— Я не говорил о его маникюре.

«По пуле в каждом ухе, похоже. Это сообщение, верно?

— Как будто это было «Кейбл энд Уайрлесс», капитан.

— Он услышал то, что не должен был слышать.

«Подбрось монетку еще раз. Он не услышал того, что должен был услышать.

— Ты имеешь в виду, что кто-то семь раз выстрелил в своего работодателя в соседней комнате?

Я кивнул.

— Думаешь, он участвовал в стрельбе? он спросил.

— Иди и спроси у него.

— Думаю, мы никогда не узнаем наверняка. Санчес снял фуражку и почесал затылок. — Очень жаль, — сказал он.

— Опять машина?

«Что я не мог взять у него интервью первым».


17

ЕВРЕИ ПРИБЫВАЛИ НА КУБУ еще со времен Колумба. Многие, кому был запрещен въезд в Соединенные Штаты Америки совсем недавно, получили убежище у кубинцев, которые, ссылаясь на наиболее распространенную страну происхождения евреев, называли их полако . Судя по количеству могил на еврейском кладбище в Гуанабакоа, на Кубе было гораздо больше полако , чем можно было подумать. Кладбище находилось по дороге в Санта-Фе, за впечатляющим входом с воротами. Это была не совсем Масличная гора, но могилы из белого мрамора стояли на красивом холме, возвышающемся над плантацией манго. Был даже небольшой памятник еврейским жертвам Второй мировой войны, в котором, как говорят, было закопано несколько кусков мыла как символическое напоминание об их предполагаемой судьбе.

Я мог бы сказать любому интересующемуся, что, хотя сейчас широко распространено мнение, что нацистские ученые делали мыло из трупов убитых евреев, на самом деле этого никогда не было. Практика называть евреев «мылом» была просто очень неприятной шуткой среди членов СС и просто еще одним способом дегуманизации, а иногда и угроз, их наиболее многочисленных жертв. Поскольку человеческие волосы узников концлагерей обычно использовались в промышленных масштабах, описание евреев как «войлока» — войлока для одежды, кровельных материалов, ковров и в немецкой автомобильной промышленности — могло бы быть более точным эпитетом.

Но не это хотели услышать люди, прибывшие на похороны Макса Релеса.

Лично я был немного удивлен, когда мне предложили ермолку за воротами Гуанабакоа. Не то чтобы я не ожидал, что покрою голову на еврейских похоронах. Я уже был в шапке. Что меня удивило в том, что мне предложили ермолку, так это человек, который их раздавал. Это был Шимон Войтак, трупный поляк, владевший магазином нацистских реликвий на Манрике. Он сам был в ермолке, и я воспринял это и его присутствие на похоронах как явный признак того, что он тоже был евреем.

— Кто присматривает за магазином? Я спросил его.

Он пожал плечами. «Я всегда закрываю магазин на пару часов, когда помогаю брату. Это раввин, читающий кадиш вашему другу Максу Релесу.

"И кто ты такой? Продавец программы?

«Я кантор. Я пою псалмы и все, что просит семья покойного».

— Как насчет песни Хорста Весселя?

Войтак терпеливо улыбнулся и протянул человеку позади меня ермолку. «Послушайте, — сказал он, — каждый должен зарабатывать на жизнь, верно?»

Не было семьи. Нет, если не считать еврейской мафии Гаваны. Главными скорбящими, по-видимому, были братья Лански; жена Мейера, Тедди; Мо Далитц; Норман Ротман; Эдди Левинсон; Моррис Клейнман; и Сэм Такер. Но помимо меня присутствовало много язычников: Санто Траффиканте, Винсент Ало, Том МакГинти и братья Челлини, и это лишь некоторые из них. Что было интересно для меня — и могло быть интересно для расовых теоретиков Третьего рейха, таких как Альфред Розенберг, — так это то, как каждый выглядел евреем, когда носил ермолку.

Также присутствовали несколько правительственных чиновников и полицейских, в том числе капитан Санчес. Батиста не присутствовал на похоронах своего бывшего партнера, опасаясь быть убитым. По крайней мере, так Санчес сказал мне потом.

Норин и Дина тоже не пришли. Не то чтобы я ожидал, что они придут. Норин не пришла по той простой причине, что она в равной мере боялась и ненавидела Макса Релеса. Дина не приехала, потому что уже вернулась в США. Поскольку именно этого Норин всегда хотела, чтобы ее дочь сделала, я предположил, что сейчас она чувствует себя слишком счастливой, чтобы прийти на похороны. Насколько я знал, она снова пошла на пляж с Лопесом. Что меня не касалось. Или так я продолжал говорить себе.

Пока носильщики неуверенно несли гроб к могиле, возле моего локтя появился капитан Санчес. Мы все еще не были друзьями, но он мне начинал нравиться.

«Что за немецкая опера, где убийца дрочит жертве?» он спросил.

— Götterdämmerung, — сказал я. «Сумерки богов».

«Может быть, нам повезет. Может быть, Релес укажет нам на него.

«Интересно, как это поведет себя в суде».

«Это Куба, друг мой», — сказал Санчес. «В этой стране люди до сих пор верят в барона Самеди». Он понизил голос. «И говоря о вудуистском мастере смерти, сегодня с нами здесь наше собственное существо из невидимого мира. Тот, кто провожает души из земли живых на кладбище. Не говоря уже о двух его самых зловещих аватарах. Человек в бежевой форме, похожий на молодого генерала Франко? Это полковник Антонио Бланко Рико, глава кубинской военной разведки. Поверьте мне на слово, сеньор , этот человек заставил исчезнуть на Кубе больше душ, чем любой дух вуду. Человек слева от него — полковник Мариано Фэджет из милиции. Во время войны Фагет возглавлял подразделение контрразведки, которое успешно преследовало нескольких нацистских агентов, доносивших о перемещениях кубинских и американских подводных лодок на немецком языке».

"Что с ними случилось?"

«Они были расстреляны».

"Интересный. А третий человек?

— Это офицер связи Фэджета с ЦРУ, лейтенант Хосе Кастаньо Кеведо. Очень неприятная работа».

— А почему они здесь, собственно?

«Чтобы отдать дань уважения. Несомненно, время от времени президент просил вашего друга Макса расплатиться с этими людьми, убедившись, что они выиграли в его казино. На самом деле, большую часть времени им даже не нужно утруждать себя игрой. Они просто идут в частный салон в Саратоге или, если уж на то пошло, в любом другом казино, набирают несколько пригоршней фишек и обналичивают их. Конечно, сеньор Релес точно знал, как ухаживать за такими мужчинами. И наверняка они воспримут его смерть очень лично. Так что они тоже очень заинтересованы в ходе вашего расследования.

"Они есть?"

"Конечно. Вы можете этого не знать, но вы работаете не только на Мейера Лански, но и на них тоже.

— Это утешительная мысль.

«Вы должны быть особенно осторожны с лейтенантом Кеведо. Он очень честолюбив, а это плохо, если ты полицейский здесь, на Кубе».

— Разве вы не честолюбивы, капитан Санчес?

«Я намерен быть. Но не сейчас. Я буду амбициозен после выборов в октябре. Пока я не увижу, кто победит, я буду очень рад добиться очень немногого в своей карьере. Между прочим, лейтенант попросил меня шпионить за вами.

— Это кажется довольно самонадеянным, учитывая, что вы капитан.

«На Кубе ранг не является показателем важности. Например, главой национальной полиции является генерал Канисарес, но всем известно, что власть принадлежит Бланко Рико и полковнику Пьедре, главе нашего бюро расследований. Точно так же до того, как стать президентом, Батиста был самым влиятельным человеком на Кубе. Теперь, когда он есть, его нет, если вы следуете за мной. В наши дни вся власть принадлежит армии и полиции. Вот почему Батиста всегда думает, что он цель для убийства. В каком-то смысле это его работа. Чтобы отвлечь внимание от окружающих. Иногда лучше казаться тем, кем ты не являешься. Разве ты не согласишься?

«Капитан. Это была история моей жизни».


18

ПАРУ ДНЕЙ СПУСТЯ я был в «Тропикане» и смотрел шоу, ожидая возможности поговорить с братьями Челлини. Голая плоть была в порядке вещей для исполнителей, и много чего. Они пытались сделать его более гламурным, надев несколько продуманно расположенных блесток и треугольников, но результат был почти таким же: это был бекон с сыром сверху, как бы вы его ни приготовили. Большинство хористок выглядели так, словно были бы намного счастливее в коктейльном платье. Большинство хористок вовсе не выглядели счастливыми. Все они улыбались, но улыбки на их застывших личиках были слеплены еще на кукольной фабрике. Тем временем они танцевали со всей жизнерадостностью детей, которые знали, что один взъерошенный пируэт или несвоевременный подъем принесут им билет в один конец обратно в Матансас или в какой-нибудь захудалый крестьянский городок, откуда они родом.

На Труффин-авеню в Марианао, пригороде Гаваны, «Тропикана» занимала пышные сады особняка, ныне снесенного, ранее принадлежавшего послу США на Кубе. На смену особняку пришло поразительно современное здание с пятью железобетонными полукруглыми сводами, соединяющими серию стеклянных потолков, что создавало иллюзию полудикого представления, разыгранного под звездами и деревьями. Рядом с этим амфитеатром, который казался чем-то из порнографического научно-фантастического фильма, был небольшой стеклянный потолок, в котором располагалось казино. А здесь был даже частный салон с бронированной дверью, за которым могли играть правительственные чиновники, не опасаясь покушения.

Меня это интересовало не больше, чем шоу или прослушивание группы. В основном я просто наблюдал за пеплом на кончике моей сигары или лицами лохов за другими столиками: женщин с обнаженными плечами и чрезмерным макияжем, мужчин с намазанными вазелином волосами, галстуками-клипсами и костюмами для игры в крикет. Пару раз танцовщицы прохаживались вокруг столов, чтобы можно было поближе рассмотреть их костюмы и задаться вопросом, как что-то такое маленькое может поддерживать порядочность девушки. Мои глаза все еще были полны удивления, когда, к моему удивлению, я увидел Норин Эйснер, идущую через клуб в моем направлении. И, обойдя девушку, которая была вся в грудях и перьях, села напротив меня.

Норин, вероятно, была единственной женщиной в «Тропикане», которая не демонстрировала ни декольте, ни всего магазина игрушек. На ней был костюм-двойка бледно-лилового цвета с накладными карманами, высокие туфли и пара ниток жемчуга. Оркестр был слишком громким, чтобы она могла что-то сказать или чтобы я его услышал, и пока номер не закончился, мы просто сидели, тупо глядя друг на друга и нетерпеливо постукивая пальцами по столу. У меня было достаточно времени, чтобы задуматься о том, что же такого срочного, что она проделала весь этот путь от Финка-Вихия. Я, конечно, не думал, что ее появление там было совпадением. Я предположил, что сначала она пошла в мою квартиру, и Яра сказала ей, где я. Может быть, Яра рассердилась бы на то, что я не позволил ей пойти со мной в «Тропикану», а это означало, что приезд Норин не помог бы ей убедить ее в том, что мой визит в ночной клуб был вызван чисто деловыми причинами, которые у меня были. утверждал. Вероятно, будет какая-то сцена, когда я вернусь домой.

Я надеялся, что Норин будет там, чтобы сказать мне то, что я хочу услышать. Конечно, она выглядела достаточно серьезной. И трезвый тоже. Что внесло изменения. У нее была темно-синяя вечерняя сумочка, расшитая бисером и украшенная цветочным орнаментом из ситца. Открыв серебристую металлическую застежку, она достала пачку «Старого золота» и прикурила одну от жемчужно-серой лаковой зажигалки с маленькими стразами — единственное, что в ней было в духе «Тропиканы».

Как и большинству групп в Гаване, этой потребовалось больше времени, чем было терпимо. На Кубе у меня не было ружья, но если бы оно у меня было, я бы с удовольствием использовал набор маракасов или барабан конга для небольшой стрельбы по мишеням — на самом деле, любой латиноамериканский инструмент, пока он действительно использовался в время. Наконец я не выдержал. Я встал и, взяв Норин за руку, вывел ее.

В фойе она сказала: «Здесь ты проводишь свободное время, не так ли?» По привычке она говорила со мной по-немецки. — Вот вам и Монтень.

«Кстати, он уже написал сочинение об этом месте и обычае ношения одежды. Или не носить их. Если бы мы родились с потребностью носить нижние юбки и брюки, природа, по его словам, несомненно, снабдила бы нас более толстой кожей, чтобы противостоять суровым временам года. В целом, я думаю, он довольно хорош. Получает это право большую часть времени. Единственная вещь, которую мужчина не объясняет, это то, почему ты проделал весь этот путь, чтобы увидеть меня. У меня есть свои представления об этом».

— Давай прогуляемся в саду, — тихо сказала она.

Мы вышли наружу. Сад отеля Tropicana был раем в джунглях с королевскими пальмами и высокими деревьями мамончилло. Согласно карибской мудрости, девушки учатся искусству поцелуя, поедая сладкую мякоть плода мамончилло. Почему-то у меня возникло ощущение, что поцелуй меня был последним, о чем думала Норин.

В центре широкой подъездной дорожки стоял большой мраморный фонтан, который когда-то украшал вход в гостиницу «Националь». Фонтан представлял собой круглую чашу, окруженную восемью обнаженными нимфами в натуральную величину. Ходили слухи, что владельцы «Тропиканы» заплатили за фонтан тридцать тысяч песо, но мне он напомнил одну из тех берлинских культурных школ, которые когда-то вел Адольф Кох на озере Мотцен для полных немецких матрон, которые любили бросать друг в друга медицинские мячи в обнаженная. И, что бы ни говорил по этому поводу Монтень, меня порадовало, что человечество изобрело иглу и нитку.

— Итак, — сказал я, — что вы хотели мне сказать?

— Мне нелегко это говорить.

«Вы писатель. Ты что-нибудь придумаешь.

Она молча затянулась сигаретой, на мгновение обдумала эту идею, а затем пожала плечами, как будто все-таки придумала способ. Ее голос был мягким. В лунном свете она выглядела прекрасна, как никогда. При виде ее меня охватила тупая боль тоски, словно в аромате зеленовато-белых цветков мамонсильо содержался какой-то волшебный сок, заставляющий таких дураков, как я, влюбляться в таких королев, как она.

— Дина вернулась в Штаты, — сказала она, все еще не доходя до сути. — Но вы знали об этом, не так ли?

Я кивнул. — Это из-за Дины?

— Я беспокоюсь о ней, Берни.

Я покачал головой. — Она покинула остров. Она собирается в Браун. Я не понимаю, о чем вам, возможно, придется беспокоиться. Я имею в виду, разве ты не этого хотел?

"Да, конечно. Нет, это то, как она вдруг передумала. Обо всем."

«Макс Релес был убит. Я думаю, что это могло иметь какое-то отношение к ее решению».

«Те гангстеры, с которыми он был связан. Вы знаете некоторых из них, не так ли?

"Да."

— У них уже есть идеи, кто убил Макса?

"Вовсе нет."

"Хороший." Она выбросила сигарету и быстро закурила другую. — Вы, наверное, сочтете меня сумасшедшим. Но, видите ли, мне пришло в голову, что, может быть, Дина как-то связана с его убийством.

"Что заставляет вас так говорить?"

— Во-первых, мой пистолет — тот, что дал мне Эрнест, — пропал. Это был русский револьвер. Где-то дома валялся, теперь не могу найти. Фредо-Альфредо Лопес? У моего друга-адвоката есть друг в полиции, который сказал ему, что в Релеса стреляли из русского револьвера. Это заставило меня задуматься. Если бы Дина могла это сделать.

Я тряс головой. Едва ли мне нравилось говорить ей, что Дина подозревала, что ее собственная мать могла быть убийцей.

«Вот все это, и еще тот факт, что она, казалось, так быстро с этим справилась. Как будто она совсем не любила его. Я имею в виду, не вызывало ли у кого-нибудь из тех парней из мафии подозрений, что ее не было на похоронах? Как будто ей все равно?

«Я думаю, люди думали, что она, вероятно, слишком расстроена, чтобы уйти».

«Это моя точка зрения, Берни. Она не была. И вот почему я беспокоюсь. Если мафия придет к выводу, что она как-то связана с убийством Макса, то, возможно, они что-то с этим сделают. Может, за ней кого-нибудь пришлют.

— Я не думаю, что это так работает, Норин. Сейчас все, что их действительно беспокоит, это возможность того, что Макса Релеса убил один из них. Видите ли, если выяснится, что за убийством стоит кто-то из других владельцев отеля и казино, тогда может начаться война между бандами. Это было бы очень плохо для бизнеса. Это последнее, чего они хотят. Кроме того, меня попросили помочь выяснить, кто убил Макса.

— Банда попросила вас расследовать убийство Макса?

— В моем качестве бывшего детектива по расследованию убийств.

Норин покачала головой. "Почему ты?"

«Наверное, они думают, что я могу быть объективным и независимым. Объективнее кубинской милиции. Дине девятнадцать лет, Норин. Она поражает меня многими вещами. Например, как эгоистичная маленькая сучка. Но она не убийца. Кроме того, требуется определенный тип человека, чтобы перелезть через стену на восемь этажей выше и хладнокровно выстрелить в человека семь раз. Не могли бы вы сказать?

Норин кивнула и уставилась вдаль. Вторую сигарету она бросила на землю, выкурила наполовину и закурила третью. Что-то все еще беспокоило ее.

— Так что можете быть уверены, я не собираюсь сваливать вину на дверь Дины.

"Спасибо. Я ценю это. Она сука, ты прав. Но она моя, и я сделаю абсолютно все, чтобы обезопасить ее».

"Я знаю это." Я бросил сигару в фонтан. Он ударил одну из нимф по голому заду и упал в воду. — Это действительно то, что ты хотел мне сказать?

— Да, — сказала она. Она задумалась на мгновение. — Но это было еще не все, ты прав, черт тебя побери. Она прикусила сустав. «Я не знаю, почему я вообще пытаюсь вас обмануть. Бывают моменты, когда мне кажется, что ты знаешь меня лучше, чем я сам.

«Это всегда возможно».

Она выбросила третью сигарету, открыла сумку, достала такой же носовой платок и высморкалась им. — На днях, — сказала она. — Когда ты был дома. И вы видели, как мы с Фредо возвращались с пляжа в Плайя-Майор. Я полагаю, вы, должно быть, догадались, что мы с ним встречались. Что мы стали, ну, близкими».

«Я стараюсь не слишком много гадать в эти дни. Особенно в том, что касается вещей, о которых я абсолютно ничего не знаю.

— Ты нравишься Фредо, Берни. Он был вам очень благодарен. Ночь брошюр».

"О, я знаю. Он сам мне сказал.

«Вы спасли ему жизнь. В то время я не очень это ценил. Или поблагодарить вас должным образом. То, что вы сделали, было очень мужественным». Она на мгновение закрыла глаза. — Я пришел к вам не из-за Дины. О, возможно, я просто хотел услышать, как ты заверишь меня, что она не могла этого сделать, но я бы знал. Мать знает такие вещи. Она не могла скрыть это от меня».

— Так по какому поводу ты пришел ко мне?

— Это Фредо. Он был арестован SIM-секретной полицией и обвинен в том, что помог бывшему министру образования в правительстве Прио Аурелиано Санчесу Аранго нелегально проникнуть в страну.

— А он?

"Нет, конечно нет. Однако когда его арестовали, он был с кем-то из ААА. Это Ассоциация друзей Аурелиано. Это одна из ведущих оппозиционных групп на Кубе. Но Фредо верен Кастро и повстанцам на острове Пайнс.

«Ну, я уверен, что когда он объяснит это, они будут счастливы отправить его домой».

Норин не разделила шутку. — Это не смешно, — сказала она. — Они все еще могут пытать его в надежде, что он расскажет им, где прячется Аурелиано. Это было бы вдвойне прискорбно, потому что он, конечно, ничего не знает.

"Я согласен. Но я действительно не вижу, что я могу сделать».

— Однажды ты спас ему жизнь, Берни. Может быть, ты сможешь сделать это снова».

— Значит, Лопес может взять тебя вместо меня?

— Ты этого хочешь, Берни?

"Что вы думаете?" Я пожал плечами. "Почему нет? При данных обстоятельствах это не так уж и странно. Или ты забыл?»

— Берни, это было двадцать лет назад. Я уже не та женщина, что была раньше. Конечно, вы это видите».

«Жизнь иногда делает это с тобой».

— Вы можете что-нибудь для него сделать?

— Что заставляет вас думать, что это вообще возможно?

— Потому что вы знаете капитана Санчеса. Люди говорят, что вы с ним друзья.

"Какие люди?" Я раздраженно покачал головой. — Послушайте, даже если он был моим другом — а я в этом совсем не уверен — Санчес — ополченец. И вы сами сказали, что Лопес арестован SIM. Это означает, что это не имеет ничего общего с милицией».

«Человек, арестовавший Фредо, был на похоронах Макса Релеса, — сказала Норин. «Лейтенант Кеведо. Возможно, если вы его спросите, капитан Санчес поговорит с лейтенантом Кеведо. Он мог заступиться».

— И что сказать?

"Я не знаю. Но ты можешь что-нибудь придумать.

— Норин, это безнадежный случай.

— Разве это не те, в которых ты был хорош?

Я покачал головой и отвернулся.

— Ты помнишь то письмо, которое я написал тебе, когда уезжал из Берлина?

"Не совсем. Как ты и сказал, это было очень давно.

«Да, вы знаете. Я называл тебя своим рыцарем небес.

— Это сюжет «Тангейзера» , Норин. Не я."

«Я просил тебя всегда искать правду и идти на помощь людям, нуждающимся в твоей помощи. Потому что это правильно, и несмотря на то, что это опасно. Я спрашиваю об этом сейчас».

— У тебя нет права спрашивать об этом. Это невозможно. Я тоже изменился, если ты не заметил.

— Я так не думаю.

«Больше, чем вы когда-либо могли знать. Рыцарь небес, говоришь? Я смеялся. «Больше похоже на рыцаря ада. Во время войны меня призвали в СС, потому что я был полицейским. Я говорил тебе это? Мои доспехи очень грязные, Норин. Вы не представляете, как грязно».

— Ты сделал то, что должен был сделать, я полагаю. Но внутри, я думаю, ты, наверное, тот же человек, которым всегда был.

«Скажи мне вот что: почему я должен присматривать за Лопесом? У меня достаточно на моей тарелке. Я не могу ему помочь, и это правда, так зачем мне вообще пытаться?»

«Потому что в этом и заключается жизнь». Норин взяла меня за руку и стала искать в моем лице — что именно, я не знаю. «Вот в чем заключается жизнь, не так ли? Ищем правду. Идя на помощь людям, которым мы не думаем, что можем помочь, но все же пытаемся».

Я почувствовал, что краснею от гнева.

— Ты спутала меня с какой-то святой, Норин. Из тех, кто готов принять мученическую смерть, лишь бы его ореол был прямо на фотографии. Если я собираюсь броситься на растерзание львам, я хочу, чтобы это значило гораздо больше, чем просто быть упомянутой в молитвах какой-нибудь доярки воскресным утром. Я никогда не был человеком для бесполезного жеста. Вот как я остался жив так долго, ангел. Только это еще не все. Ты говоришь о правде так, как будто она что-то значит. Но когда ты бросаешь мне правду в лицо, это всего лишь пара горстей песка. Это совсем не правда. Во всяком случае, это не та правда, которую я хочу услышать. Не от тебя. Так что не будем себя обманывать, а? Я не буду издеваться над тобой, Норин. Нет, пока ты не будешь готов перестать относиться ко мне так.

Норин изобразила тропическую рыбу с выпученными глазами и открытым ртом, а затем покачала головой. — Я уверен, что не имею ни малейшего представления о том, о чем вы говорите. Затем она фальшиво рассмеялась мне в лицо и, прежде чем я успел произнести еще хоть слово, развернулась на каблуках и быстро пошла к стоянке.

Я вернулся в Тропикану.

Челлини не дали мне многого. Дарение не было их сильной стороной. И не отвечал на вопросы. Старые привычки трудно умирают, я полагаю. Они продолжали говорить мне, как сожалеют о смерти такого замечательного парня, как Макс, и как сильно они хотели сотрудничать с расследованием Лански, и в то же время не имея ни малейшего представления о том, о чем я их спрашивал. Если бы их спросили о христианском имени Капоне, они, вероятно, пожали бы плечами и сказали, что не знают его. Возможно, даже отрицал, что он у него есть.

Я вернулся домой уже поздно, и капитан Санчес ждал меня. Он налил себе выпивку и сигару и читал книгу в моем любимом кресле.

«Кажется, в наши дни я популярен у самых разных людей», — сказал я. «Люди просто заходят, как будто это какой-то клуб».

— Не будь таким, — сказал Санчес. — Мы друзья, ты и я. Кроме того, дама впустила меня. Яра, не так ли?

Я оглядел квартиру в поисках ее, но было ясно, что она уже ушла.

Он виновато пожал плечами. — Думаю, я ее напугал.

— Я полагаю, вы к этому привыкли, капитан.

«Я сама должна быть дома, но ты знаешь, что они говорят. Преступность не соблюдает рабочие часы».

— Это то, что они говорят?

«Обнаружено еще одно тело. Человек по имени Ирвинг Гольдштейн. В квартире в Ведадо.

— Я никогда о нем не слышал.

«Он был сотрудником отеля «Саратога». Пит-босс в казино.

"Я понимаю."

— Я надеялся, что ты сопроводишь меня в квартиру. Вы известный детектив. Не говоря уже о его работодателе. Так сказать."

"Конечно. Почему нет? Я собирался лечь спать и проспать двенадцать часов».

"Отличный."

— Дай мне минутку переодеться, ладно?

— Я подожду вас внизу, сеньор .


19

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО меня разбудил телефон.

Это был Роберт Фримен. Он позвонил мне, чтобы предложить шестимесячный контракт на открытие западногерманского рынка сигар Havana для J. Frankau.

«Однако я не думаю, что Гамбург — подходящее место для базирования, Карлос», — сказал он мне. «Я считаю, что Бонн был бы лучше. Дело в том, что это, конечно, столица Западной Германии. Там расположены обе палаты парламента, не говоря уже о всех государственных учреждениях и иностранных посольствах. В конце концов, именно такой богатый рынок нам и нужен. И еще тот факт, что он находится в британской зоне оккупации. Мы британская компания, так что нам тоже будет легче. Кроме того, Бонн находится всего в двадцати милях от Кельна, одного из крупнейших городов Германии».

Все, что я знал о Бонне, это то, что это родина Бетховена, а до войны здесь жил Конрад Аденауэр, первый канцлер Федеративной Республики Германии. Когда Берлин перестал быть столицей чего бы то ни было, кроме холодной войны, а Западной Германии понадобилась новая столица, Аденауэр очень удобно для себя выбрал тихий городок, где он спокойно жил все годы Третьего рейха. Так случилось, что я был в Бонне. Только раз. По ошибке. Но до 1949 года мало кто слышал о Бонне, не говоря уже о том, чтобы знать, где он находится, и даже сегодня его в шутку называли «федеральной деревней». Бонн был маленьким, Бонн был незначительным, и прежде всего Бонн был заводью, и я удивлялся, почему я не думал о том, чтобы жить там раньше. Для человека вроде меня, стремящегося жить в полной анонимности, это казалось идеальным.

Я быстро сказал Фримену, что Бонн меня устраивает и что я начну готовиться к поездке туда как можно скорее. И Фриман сказал мне, что займется составлением моих важнейших деловых документов.

Я собирался домой. После почти пяти лет изгнания я возвращался в Германию. С деньгами в кармане. Я едва мог поверить в свою удачу.

Было это и события предыдущего вечера в квартире в Ведадо.

Как только я умылся и оделся, я поехал в «Нэшнл» и поднялся в тот большой просторный номер на представительском этаже, чтобы сообщить братьям Лански, что я «раскрыл» дело Релеса. Не то чтобы вы когда-либо могли назвать это делом. Упражнение по связям с общественностью могло бы быть более точным способом описания моего расследования, если бы ваше представление о публике сводилось ко всем разграбленным казино и отелям в Гаване.

— Ты имеешь в виду, что у тебя есть имя? Голос Мейера был прожаренным во фритюре, насыщенным тоном индейского вождя в вестерне. Джефф Чендлер, может быть. У человечка было такое же непроницаемое лицо. Конечно, нос был точно таким же.

Как и прежде, мы сидели на балконе с тем же видом на океан, только теперь я мог видеть океан, а также слышать и чувствовать его запах. Мне будет не хватать раздражающего рева океана.

На Мейере были серые габардиновые брюки, такой же кардиган, простая белая спортивная рубашка и солнцезащитные очки в толстой оправе, из-за которых он больше походил на бухгалтера, чем на гангстера. Джейк был таким же неформальным. На нем была свободная махровая рубашка и маленький соломенный стетсон из букмекерской конторы с лентой на шляпе, такой же тугой и узкой, как и его рот. А на заднем плане парила высокая угловатая фигура Винсента Ало, которого я теперь лучше знал как Джимми Голубоглазого. На Ало была серая фланель, белый мохеровый кардиган с широким воротником и узорчатый шелковый галстук. Кардиган был громоздким, но не настолько, чтобы скрыть запасное ребро, которое он носил под мышкой. Он был похож на любого итальянского плейбоя, если пьеса представляла собой римскую трагедию о мести, написанную Сенекой для развлечения императора Нерона.

Мы пили кофе из маленьких чашечек, по-итальянски, мизинцами наружу.

— У меня есть имя, — сказал я им.

«Давайте послушаем».

«Ирвинг Гольдштейн».

— Парень, который покончил с собой?

Гольдштейн был пит-боссом в Саратоге, занимая высокий стул над столом для игры в кости. Родом из Майами, он прошел обучение на крупье в нескольких нелегальных игорных домах в Тампе до своего прибытия в Гавану в апреле 1953 года. Это произошло после депортации с Кубы тринадцати карточных дилеров американского происхождения, которые были сотрудниками Саратоги, Сан-Суси, казино Монмартр и Тропикана.

«С помощью капитана Санчеса прошлой ночью я обыскал его квартиру в Ведадо. И мы нашли это».

Я передал Лански технический чертеж и позволил ему некоторое время на него посмотреть.

«Гольдштейн связался с мужчиной, который выдавал себя за женщину в клубе Palette. Насколько мне известно, перед смертью Макс узнал об этом и, будучи совсем не доволен гомосексуализмом Гольдштейна, впоследствии сказал ему искать работу в другом казино. Управляющий казино Саратоги Нуньес подтвердил, что двое мужчин о чем-то спорили незадолго до смерти Макса. Я считаю, что это то, о чем они спорили. И что Гольдштейн убил Макса в отместку за его увольнение. Так что у него, вероятно, был мотив. У него почти наверняка была возможность: Нуньес сказал мне, что Гольдштейн ушел на перерыв около двух часов ночи в ночь убийства. И что его не было за крэпс-столами около тридцати минут.

— И ваше доказательство… это? Лански размахивал листом бумаги, который я ему дал. «Я смотрю на это и до сих пор не понимаю, что это, черт возьми, такое. Джейк?" Лански передал бумагу своему брату, который непонимающе уставился на нее, словно это был чертеж новой системы наведения ракет.

— Это очень точный и точный чертеж глушителя Bramit, — сказал я. «Изготовленный на заказ глушитель для револьвера Нагана. Как я уже говорил, из-за закрытой системы стрельбы Нагана…

"Что это значит?" — спросил Джейк. «Закрытая система стрельбы». Все, что я знаю об оружии, это то, как из него стрелять. И даже тогда они заставляют меня нервничать».

— Тогда особенно, — сказал Мейер. Он покачал головой. «Я не люблю оружие».

"Что это значит? Просто это. У Нагана есть механизм, который при взведении курка сначала поворачивает цилиндр, а затем перемещает его вперед, закрывая зазор между цилиндром и стволом, который существует во всех других моделях револьверов. Когда этот зазор закрыт, скорость увеличивается; что более важно, это делает Nagant единственным оружием, которое вы можете эффективно заглушить. Во время войны Гольдштейн служил в армии, после чего находился в Германии. Я предполагаю, что он, должно быть, поменялся револьверами с красноармейцем. Многие мужчины так и поступали».

— И ты думаешь, этот фейгеле сам сделал глушитель? Это то, что ты говоришь?

— Он был гомосексуалистом, мистер Лански, — сказал я. «Это не значит, что он не мог обращаться с точными инструментами для металлообработки».

— Правильно понял, — пробормотал Ало.

Я покачал головой. «Рисунок был спрятан в его бюро. И, честно говоря, я не думаю, что найду лучшее доказательство, чем это».

Мейер Лански кивнул. Он взял с кофейного столика пачку «Парламентов» и зажег одну серебряной настольной зажигалкой. — Что ты думаешь, Джейк?

Джейк скривился. «Берни прав. Доказательства всегда трудно найти в таких ситуациях, но этот рисунок, безусловно, выглядит как следующая лучшая вещь. Как вы сами слишком хорошо знаете, Мейер, федералы добились гораздо меньшего. Кроме того, если этот парень, Гольдштейн, действительно ударил Макса, то это один из нас, и нам не нужно расплачиваться ни с кем другим. Он еврей. Из Саратоги. В нем все чисто и аккуратно, как мы и хотели. Честно говоря, я не понимаю, как мы могли добиться лучшего результата. Бизнес может продолжаться без каких-либо перерывов».

«Нет ничего важнее», — сказал Мейер Лански.

— Как он вообще покончил с собой? — спросил Винсент Ало.

— Он вскрыл себе вены в горячей ванне, — сказал я. «Римский стиль».

«Думаю, это отличается от собачьего стиля», — сказал Ало.

Мейер Лански поморщился. Было ясно, что ему не очень нравятся такие шутки. "Да, но почему?" он спросил. «Зачем убивать себя? При всем уважении к вам, Берни, убийство сошло ему с рук, не так ли? Более или менее. Так зачем делать себя в? Его секрет был в безопасности.

Я пожал плечами. «Я разговаривал с некоторыми людьми в Palette Club. Весь смысл клуба в том, что некоторые девушки настоящие, а некоторые — подделки. Фишка клуба в том, что вы не видите разницы. Похоже, что вначале у Ирвинга Гольдштейна была та же проблема. Что девушка, в которую, как он думал, он влюбился, на самом деле была мужчиной. Когда он узнал правду, он попытался жить с ней, и именно тогда об этом узнал Макс. Кое-кто в «Палитре» думает, что позор наконец-то добрался и до него. Я думаю, что, возможно, он планировал убить себя, но перед этим решил расквитаться с Максом».

«Кто знает, что на уме у такого парня?» сказал Ало. — Запутался, что ли?

Мейер Лански кивнул. "Все в порядке. Я куплю это. Ты проделал хорошую работу, Гюнтер. Хороший быстрый результат, никто не обиделся. Я не мог бы заказать лучше, если бы я был в Ла Сарагосана.”

Так назывался известный ресторан в Старой Гаване.

"Джимми? Получите этому человеку его деньги. Он это заслужил».

Винсент Ало сказал: «Конечно, Мейер», и вышел из номера.

— Знаешь, Гюнтер, — сказал Лански, — в следующем году у нас здесь, в Гаване, дела действительно пойдут в гору. Мы получили этот милый новый закон. Закон об отелях. Всем новым отелям будет предоставлен статус освобожденных от налогов, что означает, что на этом острове можно будет заработать больше денег, чем кто-либо когда-либо мечтал. Я сам планирую новый отель-казино, который будет самым большим в мире, за пределами Лас-Вегаса. Ривьера. И мне бы пригодился такой человек, как ты, в таком месте. А пока я бы хотел, чтобы ты приехал на Монмартр и работал там на меня. Вы можете сделать то же самое, что собирались сделать в «Саратоге».

— Я обязательно подумаю, мистер Лански.

— Винсент теперь будет управлять Саратогой.

Винсент Ало вернулся на балкон. Он протягивал хайроллерам пакет со фишками. Он улыбнулся, но его голубые глаза остались без эмоций. Было легко понять, как он заслужил свое прозвище Джимми Голубоглазый. Его глаза были такими же голубыми, как море по ту сторону Малекона, и такими же холодными.

— Не похоже на двадцать тысяч долларов, — сказал я.

«Внешность может быть обманчива, — сказал Ало. Он расстегнул горлышко мешка на шнурке и вынул фиолетовую табличку в тысячу долларов. — В сумке еще девятнадцать таких же. Ты отнесешь это в кассу на Монмартре, и тебе дадут деньги. Вот так просто, мой краутский друг.

Неоклассический Монмартр на П-стрит и Двадцать третьей улице находился всего в нескольких минутах ходьбы от Национального. Раньше это была собачья дорожка, она занимала целый квартал и была единственным казино в Гаване, открытым круглосуточно. Еще не было обеденного времени, а Монмартр уже кипел бойко. В тот ранний час большинство игроков были китайцами. Но они обычно есть, в любое время суток. И они не могли выглядеть менее заинтересованными в вечернем большом сценическом представлении «Полночь в Париже» , объявленном по системе громкой связи казино.

Для меня, с другой стороны, Европа уже казалась немного ближе и привлекательнее, когда я отошел от кассы с сорока фотографиями президента Уильяма МакКинли. И единственная причина, по которой я не отказался от предложения Лански о работе на полный рабочий день, заключалась в том, что мне не хотелось говорить ему, что я уезжаю из страны. Это могло вызвать у него подозрения. Вместо этого я надеялся положить свои деньги вместе с остальными сбережениями в Королевский банк Канады, а затем, вооружившись новыми полномочиями, как можно скорее покинуть Кубу.

Я почувствовал пружинистость в своих шагах, возвращаясь за ворота гостиницы «Националь» за машиной, которую собирался подарить Яре в качестве подарка на прощание. Я не был так оптимистичен в отношении своих перспектив с тех пор, как воссоединился со своей покойной женой Кирстен в Вене в сентябре 1947 года. Настолько оптимистичен, что мне казалось, что я мог бы даже пойти к капитану Санчесу и выяснить, не могу ли я что-нибудь сделать. в конце концов, для Норин Эйснер и Альфредо Лопеса.

В конце концов, оптимизм — не более чем наивная и плохо информированная надежда.


20

КАПИТОЛИЙ БЫЛ ПОСТРОЕН в стиле Капитолия Соединенных Штатов в Вашингтоне, округ Колумбия, диктатором Мачадо, но он был слишком большим для острова размером с Кубу. Он был бы слишком большим для острова размером с Австралию. Внутри ротонды находилась семнадцатиметровая статуя Юпитера, очень похожая на премию Академии, и, конечно же, большинству туристов, посетивших Капитолий, казалось, что это хорошая картина. Теперь, когда я собирался покинуть Кубу, я подумал, что мне, возможно, придется сделать несколько собственных фотографий. Чтобы я мог напомнить себе о том, чего мне не хватало, когда я жил в Бонне и ложился спать в девять часов вечера. Что еще делать в Бонне в девять часов вечера? Если бы Бетховен жил в Гаване, особенно если бы он жил за углом от Casa Marina, почти наверняка ему повезло бы написать всего один струнный квартет, не говоря уже о шестнадцати. Но ведь можно всю жизнь прожить в Бонне и даже не заметить, что ты глухой.

Полицейский участок на Зулуэте находился в нескольких минутах ходьбы от Капитолия, но я не возражал против прогулки. Всего за несколько месяцев до этого у полицейского участка в Ведадо профессор Гаванского университета был убит заминированным автомобилем, когда повстанцы приняли его черный Hudson 1952 года выпуска за идентичную модель, которой управлял заместитель главы Кубинского бюро расследований. С тех пор я старался никогда не оставлять свой Chevrolet Styleline возле полицейского участка.

Сама станция представляла собой старое колониальное здание с облупившейся белой лепниной на фасаде и зелеными жалюзийными ставнями на окнах. Кубинский флаг безвольно висел над квадратным портиком, словно ярко украшенное пляжное полотенце, выпавшее из одного из окон верхнего этажа. Снаружи канализация не пахла так хорошо. Внутри вы почти не замечали этого, пока не вдыхали.

Санчес находился на втором этаже, в кабинете с видом на небольшой парк. На шесте в углу висел флаг, а на стене фотография Батисты, стоящего лицом к шкафу, полному винтовок, на случай, если парадный патриотизм флага и картины не окупятся. Там был небольшой дешевый деревянный стол и много места вокруг него, если у вас есть солитер. Стены и потолок были темно-бежевого цвета, а коричневый линолеум на искривленном полу напоминал панцирь дохлой черепахи. Дорогой хьюмидор из розового дерева, принадлежавший президентскому буфету, стоял на столе, как яйцо Фаберже в пластиковом наборе для пикника.

«Знаете, мне повезло найти этот рисунок, — сказал Санчес.

«В большей части полицейской работы есть элемент удачи».

— Не говоря уже о том, что твой убийца уже мертв.

— Есть возражения?

«Как же быть? Вы решаете дело и в то же время вы берете свободные концы и делаете лук. Вот это я называю детективной работой. Да, действительно, я понимаю, почему Лански думал, что ты человек, ответственный за это дело. Настоящий Ниро Вульф».

— Ты так говоришь, как будто думаешь, будто я его за это списала, как портного.

— Теперь ты жесток. Я никогда в жизни не был у портного. Не на мою зарплату. У меня есть хорошая льняная гуаябера, вот и все. Для чего-то более формального я обычно надеваю свою лучшую форму».

— Это тот, что без пятен крови?

— Теперь вы путаете меня с лейтенантом Кеведо.

— Я рад, что вы упомянули его, капитан.

Санчес покачал головой. «Такое невозможно. Никто из обладающих ушами не рад слышать имя лейтенанта Кеведо.

— Где я могу найти его?

— Вы не найдете лейтенанта Кеведо. Нет, если бы у тебя был хоть какой-то смысл. Он находит тебя».

«Конечно, он не может быть таким неуловимым. Я видел его на похоронах, помнишь?

— Это его естественная среда обитания.

"Высокий мужчина. Стриженные волосы, с каким-то четким лицом, для кубинца. Я имею в виду, что в его лице было что-то смутно американское».

— Хорошо, что мы видим только лица людей, а не их сердца, тебе не кажется?

— Во всяком случае, вы сказали, что я работаю не только на Лански, но и на Кеведо. И так-"

"Я это сказал? Возможно. Как мы можем описать кого-то вроде Мейера Лански? Этот человек скользкий, как нарезанный ананас. Но Кеведо — это нечто другое. У нас в ополчении есть поговорка: «Бог создал нас, и мы удивляемся этому, но особенно в случае с лейтенантом Кеведо». Упомянув его вам, как я сделал это на похоронах, я имел в виду только дать вам знать о нем, как я, возможно, привлек бы ваше внимание к ядовитой змее. Чтобы вы могли избежать его.

«Ваше предупреждение принято к сведению».

— Я рад это слышать.

— Но я все равно хотел бы поговорить с ним.

— Интересно, о чем? Он пожал плечами и, не обращая внимания на дорогой хьюмидор, закурил.

— Это мое дело.

— На самом деле нет, это не так. Санчес улыбнулся. «Конечно, это дело сеньора Лопеса. Возможно, в данных обстоятельствах это также дело сеньоры Эйснер. А ваше дело, сеньор Хауснер? Нет, я так не думаю».

— Теперь это ты похож на нарезанный ананас, капитан.

«Возможно, этого и следовало ожидать. Видите ли, я окончил юридический факультет в сентябре 1950 года. Двумя моими ровесниками в университете были Фидель Кастро Рус и Альфредо Лопес. В отличие от Фиделя, Альфредо и я были политически безграмотны. В те дни университет был тесно связан с правительством Грау-Сан-Мартин, и я был убежден, что смогу внести свой вклад в демократические изменения в нашей полиции, если сам стану полицейским. Конечно, Фидель думал иначе. Но после батистовского переворота в марте 1952 года я решил, что, вероятно, зря трачу время, и решил быть менее настойчивым в защите режима и его институтов. Я бы постарался быть только хорошим полицейским, а не орудием диктатуры. Есть ли в этом смысл, сеньор ?

«Как ни странно, это так. Во всяком случае, мне».

— Конечно, это не так просто, как может показаться.

— Это я тоже знаю.

«Мне не раз приходилось идти на компромиссы с самим собой. Я даже подумывал уйти из милиции. Но именно Альфредо убедил меня, что, возможно, я смогу принести больше пользы, оставаясь полицейским».

Я кивнул.

«Это я, — продолжал он, — сообщил Норин Эйснер, что Альфредо арестован и кем. Она спросила меня, что нужно делать, и я сказал ей, что ничего не могу придумать. Но, как я уверен, вы знаете, она не из тех женщин, которые легко сдаются, и, зная, что вы и она были старыми друзьями, я предложил ей попросить вас помочь ей.

"Мне? С какой стати ты так говоришь?

«Предложение было не совсем серьезным. Я был раздражен ею, это правда. Должен признаться, я тоже был раздражен тобой. Раздражен и, да, немного завидую тебе тоже.

"Ревнивый? Меня? С какой стати ты должен ревновать меня?»

Капитан Санчес поерзал на стуле и застенчиво улыбнулся.

«По ряду причин», — сказал он. — То, как ты раскрыл это дело. Вера Мейера Лански в ваши способности. Хорошая квартира на Малекон. Ваш автомобиль. Ваши деньги. Не будем забывать об этом. Да, честно признаюсь, я ревновал вас. Но я не настолько ревнив, чтобы позволять тебе делать то, о чем ты думаешь. Потому что я также должен открыто признать, что ты мне нравишься, Хаузнер. И я не мог с чистой совестью допустить, чтобы ты сунул голову в пасть льву. Он покачал головой. — Я сказал ей, что не отношусь к этому предложению серьезно, но, видимо, она мне не поверила и сама заговорила с вами.

«Может быть, я уже клал голову в пасть льву», — сказал я.

"Может быть. Но это не тот лев. Все львы разные».

— Мы друзья, да?

"Да. Я так думаю. Но Фидель говорил, что нельзя доверять кому-то только потому, что он друг. Это хороший совет. Ты должен помнить об этом».

Я кивнул. "Да, конечно. И поверь мне, я знаю. Высматривать номер один — это обычно то, что я делаю лучше всего. Я эксперт по выживанию. Но время от времени у меня возникает это глупое желание сделать кому-нибудь добро. Кто-то вроде твоего друга Альфредо Лопеса. Прошло много времени с тех пор, как я делал что-то столь же самоотверженное, как что-то подобное».

"Я понимаю. По крайней мере, я начинаю думать, что да. Вы думаете, что, помогая ему, вы поможете ей. Это оно?"

"Что-то вроде того. Возможно."

«И как вы думаете, что вы можете сказать такому человеку, как Кеведо, что могло бы убедить его отпустить Лопеса?»

«Это между мной и им и тем, что я довольно причудливо называл своей совестью».

Санчес вздохнул. «Я не принимал тебя за романтика. Но это то, что ты есть, я думаю.

— Ты забыл слово «дурак», не так ли? Но это больше то, что французы называют «экзистенциальным». После всех этих лет я все еще не вполне признал свое ничтожество. Я все еще верю, что то, что я делаю, имеет значение. Абсурд, не правда ли?

«Я знаю Альфредо Лопеса с 1945 года, — сказал Санчес. — Он достаточно порядочный парень. Но я не понимаю, почему Норин Эйснер предпочитает его такому человеку, как ты.

— Может быть, именно это я и хочу ей доказать.

— Все возможно, я полагаю.

"Я не знаю. Может быть, он лучший человек, чем я».

— Нет, просто младший.


21

ЗДАНИЕ СИМА в центре Марианао выглядело как что-то из Beau Geste — белый двухэтажный форт из комиксов, в котором вы могли бы обнаружить роту мертвых легионеров, расставленных вдоль синей зубчатой крыши. Это было странное здание в районе, обычно отданном школам, больницам и комфортабельным бунгало.

Я припарковался через несколько улиц и пошел к входу, где на обочине травы лежала собака. Собаки, спящие на улицах Гаваны, были опрятнее и опрятнее, чем любые собаки, которых я видел раньше, как будто они стремились никому не мешать. Некоторые были так опрятны и опрятны в том, как они спали на улице, что выглядели мертвыми. Но вы гладили любой из них на свой страх и риск. Куба была очень заслуженной родиной выражения «Пусть спящие собаки спят». Это был хороший совет для всех и всего. Если бы я только взял его.

За тяжелой деревянной дверью я назвал свое имя столь же сонно выглядевшему солдату и, передав мою просьбу о встрече с лейтенантом Кеведо, стал ждать перед другим портретом Ф. кошачья улыбка. Зная то, что я теперь знал о его доле денег в казино, я подумал, что ему, вероятно, есть над чем улыбнуться.

Когда мне надоело вдохновляться самодовольным лицом кубинского президента, я подошел к большому окну и уставился на плац, где стояло несколько броневиков. Глядя на них, мне было трудно понять, как Кастро и его повстанцы когда-либо думали, что у них есть шанс против кубинской армии.

Наконец меня встретил высокий мужчина в бежевой форме, с блестящей кожей, пуговицами, зубами и солнцезащитными очками. Он выглядел одетым для собственного портрета.

«Сеньор Хаузнер? Я лейтенант Кеведо. Не могли бы вы пройти сюда, пожалуйста?

Я последовал за ним наверх, и пока мы шли, лейтенант Кеведо говорил. У него был легкий характер, и он казался не таким, каким его нарисовал капитан Санчес. Мы прошли по коридору, который выглядел так, словно это была фотобиография маленького президента из журнала « Лайф» : ФБ в сержантской форме; FB с президентом Грау; FB в плаще и в сопровождении троих афро-кубинских телохранителей; FB и несколько его высших генералов; FB в уморительной офицерской кепке произносит речь; FB сидит в машине с Франклином Д. Рузвельтом; FB на обложке журнала Time ; FB с Гарри Трумэном; и, наконец, FB с Дуайтом Д. Эйзенхауэром. Как будто мятежникам было недостаточно броневиков, были и американцы. Не говоря уже о трех американских президентах.

«Мы называем это нашей стеной героев», — пошутил Кеведо. «Как видите, у нас есть только один герой. Некоторые называют его диктатором. А если и есть, то, мне кажется, очень популярный».

Я на мгновение остановился перед обложкой журнала «Тайм» . У меня где-то в квартире был экземпляр того же журнала. В моем экземпляре было критическое замечание о Батисте, которого не было в этом, но я не мог вспомнить, что именно.

«Возможно, вам интересно, куда делось название», — заметил Кеведо. — И что там было сказано?

"Был ли я?"

— Конечно, ты был. Кеведо добродушно улыбнулся. «В нем говорилось: «Кубинский Батиста: он прошел мимо часовых демократии». Что является некоторым преувеличением. Например, на Кубе нет ограничений на свободу слова, свободу печати или свободу вероисповедания. Конгресс может отменить любой закон или отказаться принять то, что он хочет принять. В его кабинете нет генералов. Это действительно то, что означает диктатура? Разве можно сравнивать нашего президента со Сталиным? Или Гитлер? Я так не думаю».

Я не ответил. То, что он сказал, напомнило мне то, что я сам сказал на званом обеде у Норин; и все же в устах Кеведо это звучало как-то неубедительно. Он открыл дверь в огромный кабинет. Там был большой письменный стол из красного дерева; радио с вазой сверху; другой, поменьше, стол с пишущей машинкой; и телевизор, который был включен, но с выключенным звуком. Идет бейсбольный матч; а на стенах висели фотографии не Батисты, а таких игроков, как Антонио Кастаньо и Гильермо «Вилли» Миранда. На столе было немного: пачка «Тренда», магнитофон, пара высоких стаканов с тиснением в виде американских флагов на внешней стороне, журнал с изображением звезды танцев мамбо Аны Глории Вароны на обложке.

Кеведо жестом указал мне на место перед партой и, скрестив руки, сел на край и посмотрел на меня сверху вниз, как будто я был каким-то студентом, принесшим ему задачу.

— Естественно, я знаю, кто вы, — сказал он. — И я думаю, что прав, думая, что злополучное убийство сеньора Релеса теперь удовлетворительно объяснено.

"Да все верно."

— А вы здесь из-за сеньора Лански или из-за себя?

"Мой собственный. Я знаю, что вы занятой человек, лейтенант, так что сразу к делу. У вас здесь заключенный по имени Альфредо Лопес. Это верно?"

"Да."

— Я надеялся, что смогу убедить вас отпустить его. Его друзья уверяют меня, что он не имеет никакого отношения к Аранго.

«И в чем именно заключается ваш интерес к Лопесу?»

— Он юрист, как вы знаете. Как адвокат он сослужил мне хорошую службу, вот и все. Я надеялся, что смогу отплатить тем же».

«Очень похвально. Даже юристы нуждаются в представительстве».

«Вы говорили о демократии и свободе слова. Я чувствую то же, что и вы, лейтенант. Так что я здесь только для того, чтобы помочь предотвратить судебную ошибку. Я определенно не сторонник доктора Кастро и его повстанцев».

Кеведо кивнул. «Кастро — прирожденный преступник. Некоторые газеты сравнивают его с Робин Гудом, но сам я этого не вижу. Человек довольно безжалостный и опасный, как и все коммунисты. Вероятно, он коммунист с 1948 года, когда был еще студентом. Но в душе он хуже коммуниста. Он коммунист и прирожденный автократ. Он сталинист».

— Уверен, что согласен с вами, лейтенант. У меня, конечно, нет никакого желания видеть, как эта страна рухнет в коммунизм. Я презираю всех коммунистов».

— Рад это слышать.

— Как я уже сказал, я надеюсь оказать Лопесу хорошую услугу, вот и все. Просто так получилось, что я тоже могу оказать тебе хорошую услугу.

«Услуга за услугу, так сказать».

"Может быть."

Кеведо усмехнулся. — Ну, теперь я заинтригован. Он взял со стола пачку «Тренда» и закурил одну из маленьких сигар. Курить такую крошечную сигару казалось почти непатриотично. — Пожалуйста, продолжайте.

«Согласно тому, что я читал в газетах, повстанцы казарм Монкада были плохо вооружены. Дробовики, несколько винтовок М1, «Томпсон», «Спрингфилд» с продольно-скользящим затвором.

«Это совершенно правильно. Большая часть наших усилий направлена на то, чтобы помешать экс-президенту Прио передать оружие повстанцам. До сих пор мы были очень успешными. За последние пару лет мы захватили оружия на сумму более миллиона долларов».

«Что, если я скажу вам местонахождение тайника с оружием, в котором есть все, от гранат до пулемета с ленточным питанием?»

— Должен сказать, что вашим долгом как гостя в моей стране было сказать мне, где можно найти это оружие. Он пососал маленькую сигару на мгновение. «Тогда я должен также сказать, что я мог бы организовать немедленное освобождение вашего друга, как только тайник с оружием будет найден. Но могу я узнать, как вы узнали об этом оружии?

«Некоторое время назад я вел машину в Эль-Кальварио. Было поздно, на дороге было темно, я, наверное, выпил слишком много и, конечно, ехал слишком быстро. Я потерял контроль над своей машиной и вылетел с дороги. Сначала я подумал, что у меня спущена или сломана ось, и я вышел посмотреть с фонариком. На самом деле, мои шины взбили много грязи и пробили несколько деревянных досок, которые скрывали что-то под ними. Я поднял одну доску, посветил внутрь фонариком и увидел коробку с Mark 2 FHG и Browning M19. Вероятно, там было намного больше, только я не думал, что оставаться там очень долго безопасно. Поэтому я снова засыпал доски землей и отметил место камнями, чтобы найти его. Так или иначе, прошлой ночью я пошел проверить, и камни не были перемещены, что наводит меня на мысль, что тайник все еще там.

— Почему вы не сообщили об этом тогда?

— Я определенно собирался, лейтенант. Но к тому времени, когда я вернулся домой, я решил, что если я скажу властям, кто-то может подумать, что мне нужно рассказать гораздо больше, чем я сказал вам, и я потерял самообладание».

Кеведо пожал плечами. — Кажется, с твоими нервами сейчас не так уж и плохо.

— Не будь слишком в этом уверен. Внутри желудок переворачивается, как стиральная машина. Но, как я уже сказал, я должен Лопесу услугу.

— Ему повезло, что у него есть такой друг, как ты.

— Это ему решать.

"Истинный."

"Хорошо? У нас есть сделка?

— Вы отведете нас туда, где спрятан этот тайник с оружием?

Я кивнул.

"Тогда да. У нас есть торговля. Но как нам это сделать?» Он встал и задумчиво прошелся по кабинету. «Посмотрим сейчас. Я знаю. Мы возьмем с собой Лопеса, и если оружие будет там, где вы говорите, тогда вы можете взять его с собой. Так просто, как, что. Вы согласны?"

"Да."

"Все в порядке. Мне нужно немного времени, чтобы все организовать. Почему бы тебе не подождать здесь и не посмотреть телевизор, пока я пойду все настрою? Тебе нравится бейсбол?"

"Не особенно. Я не могу относиться к этому. В реальной жизни третьего шанса не бывает».

Кеведо покачал головой. «Это игра полицейских. Поверьте, я думал об этом. Видишь ли, когда ты ударяешь по чему-то дубиной, это все меняет». Затем он вышел.

Я взял журнал со стола и немного познакомился с Аной Глорией Вароной. Она была маленькой бомбой, с задом, чтобы колоть грецкие орехи, и большой грудью, которая так и требовала свитера детского размера. Закончив любоваться ею, я попытался посмотреть бейсбол. Но я полагал, что это один из тех любопытных видов спорта, в которых история явно важнее игры. Через некоторое время я закрыл глаза, что обычно занимает некоторое время в полицейском участке.

Кеведо вернулся примерно через двадцать минут, один и с портфелем. Он поднял брови и выжидающе посмотрел на меня. "Пойдем?"

Я последовал за ним вниз.

Альфредо Лопес стоял между двумя солдатами в вестибюле, но и только. Он был грязен и небрит, и у него было два синяка под глазами, но это было не самое худшее. Обе его руки были недавно перевязаны, поэтому наручники на его запястьях выглядели бессмысленными. Увидев меня, он попытался улыбнуться, но, видимо, усилие было для него слишком велико, и он чуть не потерял сознание. Двое солдат схватили его за локти и подняли, как обвиняемого на каком-то показательном процессе.

Я хотел спросить Кеведо о его руках, но передумал, боясь сказать или сделать что-либо, что могло бы помешать мне достичь того, что я намеревался сделать. Но я почти не сомневался, что Лопеса пытали.

Кеведо все еще был любезен. "У Вас есть машина?"

— Это серый Шевроле Стайлайн, — сказал я. «Я припарковался чуть дальше по улице. Я поеду сюда, а потом ты сможешь следовать за мной.

Кеведо выглядел довольным. "Отличный. Вы говорите, в Эль-Кальварио?

Я кивнул.

— Гаванские пробки таковы, что если мы разделимся, то встретимся в местном почтовом отделении.

"Очень хорошо."

"Еще кое-что." Улыбка стала зимней. «Если это какая-то ловушка. Если это был тщательно продуманный розыгрыш, чтобы выманить меня на открытое пространство и убить…

— Это не ловушка, — сказал я.

— Тогда первый, кого застрелят, будет нашим другом. Он многозначительно постучал по кобуре на поясе. — В любом случае, я пристрелю вас обоих, если тайник с оружием окажется не там, где вы говорите.

— Оружие есть, все в порядке, — сказал я. — И вас не убьют, лейтенант. Таких, как ты и я, никогда не убивают. Мы убиты, чисто и просто. Это Батисты, Трумэны и Короли Абдуллы этого мира убивают себя. Так что успокойся. Расслабляться. Потому что это твой счастливый день. Ты собираешься сделать то, что сделает тебя капитаном. Так что, возможно, вам стоит воспользоваться этой удачей и купить лотерейный билет или номер на болите . Если до этого дойдет, может, нам обоим стоит купить номер.

Наверное, к лучшему, что я этого не сделал.


22

ОДНИМ ГЛАЗОМ в зеркало заднего вида и следящей за мной армейской машиной я ехал на восток через новый туннель под рекой Альмендарес, а затем на юг через Санта-Каталину и Вибору. Вдоль центральной разделительной полосы бульвара городские садовники подстригали деревья в форме колокольчиков, только ни один из них не звучал у меня в голове. Я все еще говорил себе, что мне может сойти с рук сделка с дьяволом. В конце концов, я делал это раньше, и со многими дьяволами похуже, чем лейтенант Кеведо. Гейдрих, например. Геринг, между прочим. Они не пришли более дьявольски, чем они. Но независимо от того, насколько вы умны, всегда есть что-то неожиданное, к чему вы должны быть готовы. Я думал, что готов ко всему. Кроме того, что случилось.

Стало немного теплее. Теплее, чем на северном побережье. И большинство домов здесь принадлежало людям с деньгами. Можно было сказать, что они были людьми с деньгами, потому что они также были людьми с большими воротами в своих больших домах. Вы могли сказать, сколько денег у человека, по высоте белых стен и количеству железа на его черных воротах. Набор внушительных ворот был рекламой готовой поставки богатства для конфискации и перераспределения. Если бы коммунисты когда-нибудь добрались до Гаваны, им не пришлось бы усердно искать лучших людей, у которых можно было бы украсть деньги. Не нужно было быть умным, чтобы быть коммунистом. Не тогда, когда богатые сделали это так просто.

Добравшись до Мантильи, я свернул на юг, в Манагуа, более бедный и захудалый район, и пошел по дороге, пока не выехал на главную дорогу, ведущую на запад в сторону Санта-Мария-дель-Росарио. Можно было сказать, что район был беднее и беднее, потому что дети и козы свободно бродили по обочинам дороги, а мужчины несли мачете, чтобы работать на окрестных плантациях.

Когда я увидел заброшенный теннисный корт и ветхую виллу с ржавыми воротами, я крепко сжал руль и проехал по ухабам, сворачивая на «Шевроле» с дороги и сквозь деревья. Когда я ударил по тормозам, машина взбрыкнула, как бык родео, и произвела больше пыли, чем исход из Египта. Я выключил двигатель и сидел, ничего не делая, сцепив руки за головой, на случай, если лейтенант нервничает. Едва ли я хотел, чтобы меня подстрелили, когда я тянулся к своему карманному хьюмидору.

Армейская машина остановилась позади меня, из нее вышли двое солдат, а за ними Кеведо. Лопес остался сидеть на заднем сиденье. Он никуда не собирался. Кроме, может быть, больницы. Я высунулся из окна и, закрыв глаза, на мгновение подставил лицо солнцу и прислушался к тому, как охлаждается блок двигателя. Когда я снова открыл их, двое солдат достали лопаты из багажника машины и ждали указаний. Я указал перед нами.

— Видишь те три белых камня? Я сказал. «Копать в центре».

Я снова на мгновение закрыл глаза, но на этот раз я молился, чтобы все получилось так, как я надеялся.

Кеведо подошел к «Шевроле». Он нес портфель. Он открыл переднюю пассажирскую дверь и сел рядом со мной. Затем он опустил окно, но этого оказалось недостаточно, чтобы избавить меня от запаха его едкого одеколона. Некоторое время мы сидели, молча наблюдая за двумя солдатами, сгребающими грязь.

— Не возражаешь, если я включу радио? — сказал я, потянувшись к ручке.

— Я думаю, вы обнаружите, что у меня более чем достаточно разговоров, чтобы привлечь ваше внимание, — сказал он зловеще. Он снял шапку и потер свою стриженую голову. Это звучало так, как будто кто-то чистил обувь. Затем он усмехнулся, и в его ухмылке был юмор, но мне это не понравилось. — Я говорил вам, что тренировался в ЦРУ в Майами?

Мы оба знали, что на самом деле это был не вопрос. Его вопросов было немного. Большую часть времени они должны были тревожить, или он уже знал ответы.

«Да, я был там полгода, прошлым летом. Вы когда-нибудь были в Майами? Вероятно, это наименее интересное место, которое вы когда-либо могли надеяться увидеть. Это как Гавана без души. Во всяком случае, это ни здесь, ни там. И теперь, когда я вернулся сюда, одной из моих функций является поддержание связи с начальником резидентуры Агентства здесь, в Гаване. Как вы, вероятно, можете себе представить, внешней политикой США движет страх перед коммунизмом. Я мог бы добавить, что вполне оправданный страх, учитывая политическую лояльность Лопеса и его друзей на острове Пайнс. Так что Агентство планирует помочь нам создать новое антикоммунистическое разведывательное бюро в следующем году».

— Как раз то, что нужно острову, — сказал я. «Еще тайная полиция. Скажите, чем новое антикоммунистическое разведывательное бюро будет отличаться от нынешнего?»

"Хороший вопрос. Ну, денег у американцев у нас будет больше, конечно. Много больше денег. Это всегда хорошее начало. Новое бюро также будет обучено, оснащено и поставлено непосредственно ЦРУ перед задачей выявлять и пресекать только коммунистическую деятельность; в отличие от SIM-карты, которая существует для устранения всех форм политической оппозиции».

— Это и есть демократия, о которой вы говорили, верно?

«Нет, вы совершенно неправы, что говорите об этом саркастически, — настаивал Кеведо. «Новым бюро будет командовать непосредственно величайшая демократия в мире. Так что это должно что-то значить, конечно. И, конечно же, само собой разумеется, что международный коммунизм точно не известен своей терпимостью к оппозиции. В какой-то степени приходится бороться подобное с подобным. Я полагал, что вы лучше всех поймете и оцените это, сеньор Хаузнер.

«Лейтенант, я имел в виду то, что сказал, когда сказал вам, что не хочу видеть, как эта страна станет красной. Но это все, что я имел в виду. Меня зовут не сенатор Джозеф Маккарти, а Карлос Хауснер».

Улыбка Кеведо стала шире. Я полагаю, что он мог бы неплохо изобразить змею на детском празднике, если бы когда-либо детей подпускали к такому человеку, как Кеведо.

— Да, давай поговорим об этом, хорошо? Ваше имя, я имею в виду. Это не Карлос Хауснер, не больше, чем вы являетесь или когда-либо были гражданином Аргентины, не так ли?

Я начал было говорить, но он закрыл глаза, как будто не хотел слышать возражений, и похлопал по портфелю на коленях. «Нет, правда. Я знаю о тебе совсем немного. Это все здесь. У меня есть копия файла ЦРУ на тебя, Гюнтер. Видите ли, не только на Кубе царит новый дух сотрудничества с Соединенными Штатами. Это тоже Аргентина. ЦРУ так же стремится предотвратить рост коммунизма в этой стране, как и здесь, на Кубе. Потому что у аргентинцев есть свои повстанцы, как и у нас. Да ведь только в прошлом году коммунисты взорвали две бомбы на главной площади Буэнос-Айреса, убив семь человек. Но тут я забегаю вперед.

«Когда Мейер Лански рассказал мне о вашем прошлом в немецкой разведке, о борьбе с русским коммунизмом во время войны, я, должен признаться, был очарован и решил узнать больше. Эгоистично я задавался вопросом, сможем ли мы использовать вас в нашей собственной войне с коммунизмом. Так что я связался с главой Агентства и попросил его связаться с его коллегой в Буэнос-Айресе, чтобы узнать, что они могут рассказать нам о вас. И они рассказали нам многое. Похоже, ваше настоящее имя Бернхард Гюнтер, и вы родились в Берлине. Там ты был сначала полицейским, потом кем-то в СС, и, наконец, кем-то в немецкой военной разведке — абвере. ЦРУ проверило вас в Центральном реестре военных преступников и подозреваемых в безопасности (CROWCASS), а также в Берлинском центре документации. И хотя нет никаких записей о том, что вас разыскивают за какие-либо военные преступления, похоже, что на вас есть ордер от полиции Вены. За убийство тех двух несчастных женщин.

Казалось, нет смысла отрицать то, что он сказал, хотя я никого не убивал в Вене. Но я подумал, что смогу объяснить это к его политическому удовлетворению.

«После войны, — сказал я, — и благодаря моему опыту борьбы с русскими, я был завербован американской контрразведкой: сначала 970-м CIC в Германии, а затем 430-м в Австрии. Я уверен, вы знаете, что CIC был предшественником ЦРУ. Так или иначе, я сыграл важную роль в раскрытии предателя в их организации. Человек по имени Джон Белинский, который, как оказалось, работал на МВД России. Это должно было быть в сентябре 1947 года. Две женщины были намного позже. Это было в 1949 году. Одну из них я убил, потому что она была женой известного военного преступника. Другой был российским агентом. Американцы, конечно, теперь, наверное, будут это отрицать, но именно они вытащили меня из Австрии. На крысиной веревке предусматривали бегство от фашистов. Мне выдали паспорт Красного Креста на имя Карлоса Хауснера и отправили на лодке в Аргентину, где я какое-то время работал в тайной полиции. Сторона. По крайней мере, так было до тех пор, пока работа, на которой я работал, не стала позором для правительства, и я стал персоной нон грата. Мне дали паспорт Аржи и несколько виз, вот так я и оказался здесь. С тех пор я стараюсь держаться подальше от неприятностей».

— В этом нет никаких сомнений, у тебя была интересная жизнь.

Я кивнул. — Конфуций так думал, — сказал я.

"Что это такое?"

"Ничего. Я спокойно живу здесь с 1950 года. Но недавно я встретил старого знакомого, Макса Релеса, который, зная о моем прошлом в берлинской криминальной полиции, предложил мне работу. Я тоже собирался взять его, пока его не убили. К тому времени Лански тоже кое-что знал о моем прошлом, и когда Макса убили, он попросил меня заглянуть через плечо местной милиции. Ну, ты же не откажешь Мейеру Лански. Не в этом городе. И вот мы здесь. Но я действительно не понимаю, чем могу вам помочь , лейтенант Кеведо.

Раздался крик одного из солдат, копавших перед нами. Мужчина бросил лопату, на мгновение опустился на колени, вгляделся в землю, выпрямился, а затем дал нам знак, что нашел то, что искали.

Я указал на них. — Я имею в виду, помимо помощи, которую я уже оказал тебе с этим тайником с оружием.

— За что я очень благодарен, как только докажу к вашему удовлетворению, сеньор Гюнтер. Я могу называть тебя так, не так ли? Ведь это твое имя. Нет, я хочу чего-то другого. Что-то совсем другое. Не поймите меня неправильно. Это хорошо. Это очень хорошо. Но хочется чего-то более стойкого. Позвольте мне объяснить: насколько я понимаю, Лански предложил вам работу на него. Нет, это не совсем правда. Это скорее больше, чем понимание. Собственно говоря, это была моя идея — предложить вам работу.

"Спасибо."

— Не упоминай об этом. Думаю, он хорошо заплатит. Лански щедрый человек. Для него это просто хороший бизнес. Ты получаешь то, за что платишь. Он, конечно, игрок. И, как большинство умных игроков, он не любит неопределенности. Если у него нет уверенности, он сделает следующий лучший шаг и застрахует свою ставку. Вот тут-то и вступаете вы. Видите ли, мои работодатели хотели бы знать, попытается ли он, и если да, то когда, подстраховать свою ставку на Батисту, предложив «красным» финансовую поддержку.

— Ты хочешь, чтобы я шпионил за ним, да?

"Точно так. Насколько это может быть сложно для такого человека, как вы? Лански, в конце концов, еврей. Шпионить за евреем должно быть второй натурой нациста».

Спорить с этим, казалось, было бесполезно. — А взамен?

«Взамен мы соглашаемся не депортировать вас в Австрию для предъявления обвинений в убийстве. Вы также можете оставить себе все, что вам платит Лански.

«Вы знаете, я планировал короткую поездку домой в Германию. Чтобы заняться каким-то семейным делом.

«Я сожалею, что это больше не будет возможно. В конце концов, если ты уйдешь, какие у нас будут гарантии, что ты когда-нибудь вернешься? И мы бы упустили этот прекрасный шанс шпионить за Лански. Кстати, ради вас будет лучше, если вы не будете сообщать о нашем разговоре своему новому работодателю. Вместе с этим человеком люди, чья лояльность хоть сколько-нибудь сомнительна, имеют ужасную привычку исчезать. Например, сеньор Ваксман. Почти наверняка Лански убил этого человека. Думаю, для вас не было бы иначе. Он из тех людей, для которых поговорка «Лучше перестраховаться, чем потом сожалеть» является образом жизни. И кто может обвинить его в такой осторожности? В конце концов, он вложил миллионы в Гавану. И уж точно он не позволит чему-либо этому помешать. Не вы. Не я. И даже не сам президент. Все, чего он хочет, — это продолжать зарабатывать деньги, и для него и его друзей практически не имеет значения, будет ли он делать это при том или ином режиме».

— Это фантастика, — настаивал я. «Конечно, Лански не собирается помогать коммунистам».

"Почему нет?" Кеведо пожал плечами. — Ты просто ведешь себя глупо, Гюнтер. И ты не глупый человек. Послушайте, вам может быть интересно узнать, что, по данным ЦРУ, на последних президентских выборах в Америке Лански сделал существенное пожертвование как победившим республиканцам, так и проигравшим демократам. Таким образом, кто бы ни выиграл, он обязательно будет ему благодарен. Вот что я получаю. Ты видишь? Вы не можете установить цену за политическое влияние. Лански слишком хорошо это знает. Как я уже сказал, это просто хороший бизнес. Я бы сделал то же самое на его месте. Кроме того, я уже знаю, что Макс Релес тайно платил деньги семьям некоторых повстанцев из Монкады. Откуда я это знаю? Лопес добровольно предоставил информацию».

Я оглянулся на другую машину. Лопес спал на заднем сиденье. С другой стороны, может быть, он вообще не спал. Солнце светило прямо на его небритое лицо. Он был похож на мертвого Христа.

«Доброволец. Думаешь, я в это верю?

«В конце концов, я не смог помешать ему рассказать мне кое-что. Видите ли, я уже вырвал ему все ногти до единого».

"Сволочь."

«Ну же. Это моя работа. И, возможно, когда-то давно он был и вашим. В СС. Кто может сказать? Не ты, держу пари. Я уверен, что если немного покопаться, мы сможем найти некоторые твои собственные грязные секреты, мой друг-нацист. Но мне это неинтересно. Теперь я хотел бы знать, дал ли Релес эти деньги с ведома Лански. И мне очень хотелось бы знать, делает ли он когда-нибудь то же самое сам.

— Ты сумасшедший, — сказал я. «Кастро получил пятнадцать лет. Революция беззубый лев с ним за решеткой. И если уж на то пошло, то и я».

— Ты ошибаешься в обоих случаях. О Кастро, то есть. У него много друзей. Могущественные друзья. В полиции. В нашей судебной системе. Даже в правительстве. Ты сомневаешься во мне, я могу сказать. Но знаете ли вы, что армейский офицер, захвативший Кастро после нападения на казармы Монкада, также спас ему жизнь? Что суд, который судил его в Сантьяго, позволил этому человеку произнести двухчасовую речь в свою защиту? Что Рамон Эрмида, наш нынешний министр юстиции, позаботился о том, чтобы вместо того, чтобы держать Кастро отдельно от всех других заключенных, как это было рекомендовано армией, всех их отправили на остров Пайнс, где им разрешили иметь книги и письменные принадлежности. ? И Гермида не единственная в правительстве, кто дружит с этим преступником. В сенате и палате представителей уже есть те, кто говорит об амнистии. Теллахече. Родригес. Агуэро. Амнистия, я прошу вас. Почти в любой другой стране такого человека расстреляли бы. И вполне заслуженно. Я говорю вам это совершенно откровенно, мой друг. Что я удивлюсь, если доктор Кастро отсидит в тюрьме более пяти лет. Да, он счастливый человек. Но вам нужно больше, чем удача, чтобы быть таким же удачливым, как он. Вам нужны друзья. И этот леопард не меняет своих пятен. День, когда Кастро выйдет из тюрьмы, станет днем, когда революция начнется всерьез. Но я, например, надеюсь, что этого никогда не произойдет».

Он закурил маленькую сигару. "Что? Нечего сказать? Я думал, тебе нужно больше убеждений. Я думал, вам понадобятся документальные доказательства того, что я знаю вашу настоящую личность. Но теперь я вижу, что мне не нужно было брать с собой портфель.

— Я знаю, кто я, лейтенант. Мне не нужно, чтобы кто-то это доказывал. Даже ты.

"Не унывать. Не похоже, что ты будешь шпионить зря. И есть места похуже, чем Гавана. Особенно для такого комфортного человека, как ты. Но ты теперь мой. Это совершенно ясно? Лански будет думать, что ты его, но ты будешь отчитываться передо мной раз в неделю. Мы договоримся о встрече где-нибудь в тихом и спокойном месте. Каса Марина, наверное. Вам там нравится, я думаю. Мы можем выбрать комнату, где нас никто не побеспокоит, и все будут думать, что мы проводим время с какой-то услужливой маленькой шлюхой. Да. Ты будешь прыгать, когда я скажу тебе прыгать, и пищать, когда я скажу тебе пищать. И, может быть, когда ты состаришься и поседеешь, то есть постарше и поседеешь, чем сейчас, я позволю тебе заползти обратно под свой камень, как маленькому противному нацисту, каким ты и являешься. Но послушай. Вы пересечетесь со мной только один раз, и я обещаю, что вы вернетесь в Вену первым же самолетом с веревкой под ухом. Вероятно, именно этого вы и заслуживаете.

Я принял все это без слов. Он меня охладел. Словно я был морской рыбой, висящей за хвост над пирсом в Барловенто, когда меня фотографировали. И не просто марлин. Морской окунь, который направлялся домой, когда его вытащили из залива на удочке и катушке. Я даже не успел сильно побороться. Но я хотел. Больше чем это. Я ужасно хотел убить Кеведо сейчас, даже убить его — да, я был более чем счастлив подарить ему смерть размером с оперу. Пока я мог нажать на курок этого самодовольного ублюдка и его самодовольной ублюдочной улыбки.

Я взглянул на армейскую машину и увидел, что Лопес немного пришел в себя и смотрит прямо на меня. Вероятно, гадая, какую паршивую сделку я заключил, чтобы спасти его паршивую шкуру. Или, может быть, он смотрел на Кеведо. Возможно, Лопес надеялся, что у него будет шанс лично спустить курок с лейтенанта. Как только он отрастил новые ногти. У него было больше прав на это, чем у меня. Моя ненависть к молодому лейтенанту только начиналась. В этом отношении у Лопеса была хорошая фора.

Лопес снова закрыл глаза и положил голову на сиденье. Двое солдат вытаскивали ящик из ямы в земле. Пришло время уходить. Если бы нам разрешили. Кеведо был из тех, кто разрывает сделку только потому, что может. И я бы тоже ничего не мог с этим поделать. Я всегда знал, что это возможно, и решил, что это стоит риска. В конце концов, это был не мой тайник с оружием. Но я не предполагал, что Кеведо превратит меня в своего любимого осведомителя. Я уже ненавидел себя. Больше, чем я уже ненавидел себя.

Я прикусил губу на мгновение, а затем сказал: «Хорошо. Я выполнил свою часть сделки. Это дело. Тайник с оружием для Лопеса. Так как насчет этого? Ты собираешься отпустить его, как и договаривались? Я буду твоим грязным маленьким шпионом, Кеведо, но только если ты сдержишь свою часть этого. Ты слышишь? Сдержи свое слово, или можешь отправить меня обратно в Вену и будь проклят».

«Это была смелая речь, — сказал он. «Я восхищаюсь тобой за это. Нет, правда знаю. Когда-нибудь в будущем, когда ты будешь чувствовать себя немного менее эмоционально по этому поводу, ты сможешь рассказать мне все о том, как ты был полицейским в гитлеровской Германии. Я уверен, что был бы очарован, если бы узнал больше и понял, на что это должно было быть похоже. Я всегда интересовался историей. Кто знает? Может быть, мы обнаружим, что у нас есть что-то общее».

Он поднял указательный палец, как будто только что о чем-то подумал.

«Одного я действительно не понимаю: почему вы вообще хотели подставлять свою шею ради такого человека, как Альфредо Лопес».

— Поверьте, я задаю себе тот же вопрос.

Кеведо недоверчиво улыбнулся. «Я не куплюсь на это. Ни на мгновение. Когда мы только что ехали сюда из Марианао, я спросил его о тебе. И он сказал мне, что до сегодняшнего дня он встречал тебя только три раза в своей жизни. Дважды в доме Эрнеста Хемингуэя. И однажды в его кабинете. И он сказал, что это вы оказали ему услугу, а не наоборот. До сегодняшнего дня, то есть. Что однажды вы вытащили его из затруднительного положения. Он не сказал, что это было. И, честно говоря, я уже задал ему столько вопросов, что мне не хотелось продолжать. Кроме того, ему больше нечего терять. Он покачал головой. "Так. Почему? Зачем снова ему помогать?

— Не то чтобы это твое чертово дело, но Лопес дал мне повод снова поверить в себя.

"По какой причине?"

«Ничего, что бы ты понял. Я сам с трудом понимаю. Но этого было достаточно, чтобы заставить меня продолжать жить в надежде, что моя жизнь может что-то значить».

«Должно быть, я недооценил его. Я принял его за обманутого дурака. Но ты заставляешь его звучать как какой-то святой.

«Каждый человек находит свое искупление, где и когда он может. Возможно, однажды, когда ты будешь там, где я сейчас, ты вспомнишь об этом.


23

Я ПРИВЕЗЛА АЛЬФРЕДО ЛОПЕСА НАЗАД В FINCA VIGÍA. Он был в плохом состоянии, но я не знал, где ближайшая больница, и он тоже.

— Я обязан тебе жизнью, Гюнтер, — сказал он. — И большое спасибо.

"Забудь это. Ты мне ничего не должен. Но, пожалуйста, не спрашивайте меня, почему. Я закончил объяснять себя за один день. У этого ублюдка Кеведо раздражающая привычка задавать вопросы, на которые лучше не отвечать.

Лопес улыбнулась. — Разве я этого не знаю?

"Конечно. Мне жаль. Это было ничто по сравнению с тем, через что тебе, должно быть, пришлось пройти.

«Мне не помешала бы сигарета».

Я хранил пачку лаки в бардачке. На перекрестке дороги на север в Сан-Франсиско-де-Паула я остановился и сунул одну ему в рот.

— Вот, — сказал я, найдя спичку и зажег ее.

Он запыхтел на мгновение и кивнул в знак благодарности.

«Позвольте мне сделать это для вас». Я вытащил сигарету из его губ. — Только не жди, что я пойду с тобой в ванную.

Я сунул сигарету обратно ему в рот и поехал дальше.

Мы дошли до дома. Накануне ночью был сильный ветер, и несколько листьев и ветвей сейба были разбросаны по ступеням перед домом. Высокий негр поднимал их и клал в тачку, но он мог так же легко класть их на землю, как будто кто-то приказал этому человеку почтить возвращение Лопеса ковром из пальм. В любом случае, он делал это медленно. Как будто он только что получил два номера на болите .

"Кто это?" — спросил Лопес.

— Садовник, — сказал я. Я подъехал к «понтиаку» и заглушил двигатель.

"Да, конечно. На мгновение… — Он хмыкнул. — Предыдущий садовник покончил жизнь самоубийством, знаете ли. Утонул в колодце».

«Думаю, это объясняет, почему никто здесь не пьет много воды».

— Норин думает, что это призрак.

— Нет, это был бы я. Я посмотрел на него и нахмурился. — Можешь подняться по ступенькам?

— Мне может понадобиться небольшая помощь.

— Тебе следует быть в больнице.

«Это то, что я продолжал говорить Кеведо. Но к тому времени он перестал меня слушать. Это было после того, как он сделал мне бесплатный маникюр».

Я вышла из машины и хлопнула дверью. Это было все равно, что звонить в дверь. Я подошел к пассажиру и открыл ему дверь. В ближайшие дни ему это очень понадобится, и я уже представляла, как снова уезжаю, оставив ее наедине. Я сделал достаточно. Если бы он хотел почесать себе затылок, Норин могла бы это сделать.

Она вышла из парадной двери, когда Лопес вышел из машины и покачивался, как пьяный, у которого еще было место для большего. На мгновение он осторожно ухватился за оконную стойку внутренней стороной запястий, а затем изогнул спину в улыбке Норин, когда она поспешила вниз по ступенькам. Его губы разошлись, и сигарета, которую он все еще курил, упала ему на манишку. Я схватил сигарету, как будто рубашка действительно имела значение. Было ясно, что он больше не наденет его в офис. Много крови на пропитанном потом белом хлопке вряд ли было модно в тот год.

— Фредо, — с тревогой сказала она. "С тобой все впорядке? Боже мой, что случилось с твоими руками?

— Полицейские ждали Горовица на ежегодном сборе средств, — сказал я.

Лопес улыбнулась, но Норин это не позабавило.

«Я не понимаю, над чем шутить, Берни, — сказала она. «На самом деле нет».

— Ты должен был быть там, я думаю. Послушай, когда ты закончишь ругаться со мной, твой законный друг заслуживает того, чтобы оказаться в больнице. Я бы и сам отвез его, но Фредо настоял, чтобы мы сначала поехали сюда и убедили вас, что с ним все в порядке. Думаю, он ставит тебя выше, чем снова играть на пианино. Это вполне понятно, конечно. Я чувствую то же самое».

Норин не слушала большую часть этого. Она перенастроила свою длину волны в тот момент, когда я сказал «больница». Она сказала: «Есть один в Которро. Я сам отвезу его туда».

— Садись, и я тебя отвезу.

— Нет, ты сделал достаточно. Было очень сложно? Освобождение его из-под стражи в полиции».

«Немного сложнее, чем положить запрос в ящик для предложений. И это была армия, а не полиция».

«Послушайте, почему бы вам не подождать в доме? Чувствуйте себя как дома. Сделай себе выпивку. Попросите Рамона приготовить вам что-нибудь поесть, если хотите. Я ненадолго.

— Мне действительно следует бежать. После событий сегодняшнего утра я чувствую острую необходимость продлить все свои страховые полисы».

— Берни, пожалуйста. Я хочу отблагодарить вас должным образом. И поговорить с тобой о чем-нибудь».

"Все в порядке. Я могу с этим смириться».

Я смотрел, как она отгоняет его, а затем вошел внутрь и флиртовал с тележкой с напитками, но у меня не было настроения играть в труднодоступные места с хемингуэевским бурбоном, и я проглотил стакан Old Forester за меньшее время, чем он налился. С еще одним, большим, ожидающим в руке, я провел экскурсию по дому и постарался не обращать внимания на очевидное сравнение моего положения с положением трофея на стене Хемингуэя. Лейтенант Кеведо схватил меня так же точно, как если бы я был застрелен из экспресс-винтовки. И теперь Германия казалась мне такой же далекой, как снега Килиманджаро или зеленые холмы Африки.

Одна из комнат была забита ящиками и чемоданами, и на какой-то момент у меня скрутило желудок, и я подумал, что она, возможно, уезжает с Кубы, пока не понял, что Норин, вероятно, готовится переехать в свой новый дом в Марианао.

Через некоторое время, выпив еще одну рюмку, я вышел на улицу и поднялся на четырехэтажную башню. Это было несложно. Полукрытая лестница снаружи вела прямо наверх. На первом этаже была ванна, а на втором какие-то кошки играли в карты. На третьем этаже в запертых стеклянных шкафах хранились все винтовки, и, судя по тому, что я чувствовал, это было так же хорошо, как если бы я не взял с собой никаких ключей. На самом верхнем этаже располагался небольшой письменный стол и большая библиотека, полная военных книг. Я остался там надолго. Мне не очень нравился литературный вкус Хемингуэя, но спорить с его точкой зрения было некому. Максу Релесу это бы очень понравилось. Из каждого окна был виден только этот вид. На мили вокруг. Ровно до того момента, пока свет не начал меркнуть. А потом некоторые.

Когда над деревьями осталась лишь полоска апельсина, я услышал шум машины и увидел фары «понтиака» и голову маленького вождя, возвращавшуюся по аллее. Когда Норин вышла из машины, она была одна. К тому времени, как я спустился с башни, она была в доме и готовила себе напиток из бутылки вермута «Чинзано» и тоника. Услышав мои шаги, она спросила: «Освежить свой стакан?»

— Я сам себе угощусь, — сказал я, подходя к столику. Она отвернулась, когда я подошел к ней. Я услышал легкий звон кубиков льда, когда она перевернула высокий стакан и проглотила замороженное содержимое.

— Они держат его под наблюдением, — сказала она.

"Хорошая идея."

«Эти гребаные ублюдки вырвали ему все ногти».

Без Лопеса рядом, чтобы увидеть забавную сторону этого, я уже не шутил по этому поводу. Едва ли я хотел, чтобы Норин снова стала со мной резкой. Мне этого хватило на один день. Мне просто хотелось сесть в кресло и чтобы она погладила меня по голове, хотя бы для того, чтобы напомнить, что она все еще на моих плечах, а не висит ни на чьей стене.

"Я знаю. Они сказали мне."

"Армия?"

«Конечно, это сделал не Красный Крест».

На ней были темно-синие брюки и такой же кардиган из букле. Брюки не были особенно слабы в единственном важном месте, а кардиган, казалось, был короче пары маленьких плетеных кожаных пуговиц на нижних складках ее груди. На ее руке был сапфир, который был старше двух сапфиров в мочках ее ушей. Туфли были из темно-коричневой кожи, как и пояс на талии, и сумочка, которую она бросила на кресло. Норин всегда умела сочетать вещи. Только я, казалось, столкнулся с остальными ее частями. Она выглядела неловко и неловко.

— Спасибо, — сказала она. — За то, что ты сделал.

— Я сделал это не для тебя.

"Нет. И я думаю, что могу понять, почему. Но все равно спасибо. Я уверен, что это самый смелый поступок, о котором я слышал с тех пор, как приехал на Кубу».

— Не говори мне этого. Я уже достаточно плохо себя чувствую».

Она покачала головой. "Почему? Я совсем тебя не понимаю».

«Потому что это заставляет меня выглядеть тем, кем я не являюсь. Несмотря на то, что ты когда-то думал, ангел, мне никогда не суждено было стать героем. Если бы я был чем-то вроде того, кем вы меня считаете, я бы не продержался и половины того срока, что продержался. Я был бы мертв на каком-нибудь украинском поле или навсегда забыт в каком-нибудь вонючем русском лагере. Не говоря уже о том, что было до всего этого, в те сравнительно невинные времена, когда люди считали нацистов последним словом истинного зла. Вы говорите себе, что можете отбросить свои принципы и заключить договор с дьяволом, чтобы не попасть в беду и остаться в живых. Но вы делаете это достаточно часто, и доходит до того, что вы забываете, что это были за принципы. Раньше я думал, что могу стоять в стороне от всего этого. Что я могу как-то поселиться в этом противном, гнилом мире и не стать таким сам. Но я узнал, что ты не можешь. Нет, если вы хотите увидеть еще один год. Что ж, я еще жив. Я все еще жив, потому что, по правде говоря, я такой же плохой, как и все остальные. Я жив, потому что другие люди мертвы, и некоторые из них были убиты мной. Это не смелость. Вот только это». Я указал на голову антилопы на стене. «Он понимает, о чем я говорю, даже если вы этого не понимаете. Закон джунглей. Убить или быть убитым."

Норин покачала головой. — Ерунда, — сказала она. "Вы говорите глупости. Это была война. Это было убить или быть убитым. Вот что такое война. И было это десять лет назад. Многие мужчины так же относятся к тому, что они сделали на войне. Ты слишком строг к себе. Она схватила меня и положила голову мне на грудь. — Я не позволю тебе говорить такие вещи о себе, Берни. Ты хороший человек. Я знаю это."

Она посмотрела на меня, желая, чтобы я поцеловал ее. Я стоял там, позволяя ей крепко обнять меня. Я не отстранил и не оттолкнул ее. Я тоже не целовал ее. Хотя очень хотелось. Вместо этого я насмешливо ухмыльнулся ей.

— А как же Фредо?

— Давай не будем сейчас о нем. Я был глуп, Берни. Я вижу это сейчас. Я должен был быть честным с тобой с самого начала. Ты не настоящий убийца. Она колебалась. Ее глаза наполнились слезами. "Ты?"

— Я люблю тебя, Норин. Даже после всех этих лет. Я сам не знал этого до недавнего времени. Я люблю тебя, но я не могу лгать тебе. Я думаю, мужчина, который действительно хотел бы заполучить тебя, сделал бы это. Врать тебе, я имею в виду. Он бы сказал что угодно, лишь бы вернуть тебя любой ценой. Я в этом уверен. Ну, я не могу этого сделать. В этом мире должен быть кто-то, кому ты можешь сказать правду».

Я взял ее за локти и посмотрел ей прямо в глаза.

— Я читал твои книги, ангел. Я знаю, что ты за человек. Это все там, между крышками, скрыто под поверхностью, как айсберг. Ты порядочный человек, Норин. Ну, я не. Я убийца. И я не только о войне. На самом деле, я убил кое-кого только на прошлой неделе, и это определенно не было вопросом «убей или будь убитым». Я убил человека, потому что он был готов, и потому что я боялся того, что он может сделать. Но в основном я убил его, потому что хотел убить его.

— Это не Дина убила Макса Релеса, ангел. В казино не было даже никого из его друзей из мафии. Это был я. Я убил его. Я застрелил Макса Релеса.


24

КАК ВЫ ЗНАЕТЕ, Релес предложил мне работу в «Саратоге», и я согласился, но только с намерением найти возможность убить его. Как это сделать выглядело сложнее. Макс был надежно защищен. Он жил в пентхаусе в Саратоге, куда можно было попасть только на лифте с ключом. А за дверями лифта в пентхаусе внимательно следил телохранитель Макса Вакси, который обыскивал всех, кто входил в пентхаус.

«Но у меня возникла идея, как я могу это сделать, почти сразу же, как увидела тип револьвера, который подарил вам ваш друг Хемингуэй. Наган. Я много раз сталкивался с этим типом пистолета во время войны. Это было стандартное личное оружие для всех офицеров российской армии и полиции, а с одной важной модификацией — глушителем Bramit — оно стало излюбленным оружием российских спецслужб. С января 1942 года по февраль 1944 года я работал в Бюро по расследованию военных преступлений вермахта, расследовав зверства как союзников, так и немцев. Одним из преступлений, которые мы расследовали, было Катынь? Лесная резня. Это должно было быть в апреле 1943 года, после того как офицер штаба разведки группы армий обнаружил братскую могилу с телами четырех тысяч поляков примерно в двадцати километрах к западу от Смоленска. Все мужчины были офицерами польской армии и были расстреляны эскадроном смерти НКВД одним выстрелом в затылок. И все используют один и тот же тип револьвера: Наган.

«Русские действовали коварно и методично. Как они относятся ко всему. Извините, но это всего лишь правда. Было бы невозможно казнить четыре тысячи человек, если бы сначала не были приняты определенные меры предосторожности, чтобы скрыть звук этих казней от тех, кому еще предстояло умереть. В противном случае они бы взбунтовались и захватили своих похитителей. Таким образом, сами убийства происходили ночью, в камерах без окон, звукоизолированных несколькими матрасами, с использованием револьверов Нагана с глушителем. Один из таких глушителей попал ко мне во время расследования, и я смог изучить его конструкцию и испытать оружие с глушителем на полигоне. Это означало, что, как только я увидел ваш револьвер, я понял, что могу изготовить глушитель Bramit в моей мастерской по металлу у себя дома.

«Моя следующая проблема заключалась в следующем: как мне попасть в пентхаус с револьвером? Случилось так, что Макс подарил мне сделанный на заказ набор для игры в нарды в чемоданчике, в котором были все шашки, кости и стаканчики для костей. Но нашлось место и для револьвера с его новоиспеченным глушителем. И я подумал, что у Вакси мало шансов обыскать его, тем более, что в чемодане были кодовые замки.

«Макс сказал мне, что раз в неделю он играл в карты с кем-то из преступного мира Гаваны. Он также сказал мне, что игра всегда заканчивалась в одиннадцать тридцать, ровно за пятнадцать минут до того, как он удалился в свой кабинет и ответил на телефонный звонок президента, которому принадлежит часть Саратоги. Он попросил меня пойти с ним, и когда я пошел, я взял с собой атташе-кейс с револьвером с глушителем и поставил его на его террасе у бассейна. Выйдя из пентхауса вместе со всеми в половине одиннадцатого, я вернулся в казино и подождал несколько минут. Это был китайский Новый год, ночь, когда в Баррио Чино устроили фейерверк. Это довольно оглушительно, конечно. Особенно на крыше Саратоги.

«В любом случае, из-за фейерверков я решил, что Релес закончит разговор с президентом раньше. И как только я позволил менеджеру казино проводить меня обратно в казино после первого подъема в пентхаус, я вернулся на восьмой этаж. Это было все, что я мог сделать, конечно, без ключа от лифта.

— Но на углу здания ремонтируют неоновую вывеску «Саратоги», а это означало, что там были какие-то леса, по которым кто-то мог подняться с восьмого этажа на террасу пентхауса. Кто-то с головой для высоты. Или кто-то, кто был полон решимости убить Макса Релеса практически любой ценой. Это было настоящее восхождение, я вам скажу. И мне понадобились обе руки, чтобы сделать это. Я определенно не смог бы подняться с револьвером в руке или заткнутым за пояс. Вот почему мне нужно было оставить оружие на террасе Макса.

«Макс все еще разговаривал по телефону, когда я снова поднялся. Я слышал, как он разговаривает с Батистой, просматривая вместе с ним цифры. Похоже, что президент очень серьезно относится к своей тридцатипроцентной доле в Саратоге. Я открыл футляр, вынул револьвер, накрутил глушитель и тихо подошел к открытому окну. Возможно, в тот момент у меня было несколько секундных размышлений. А потом я вспомнил 1934 год и то, как он хладнокровно застрелил двух человек прямо у меня на глазах, когда мы были на борту лодки на озере Тегель. Вы уже возвращались в Штаты, когда это случилось, но он пригрозил, что его брат Эйб убьет вас, когда вы вернетесь в Нью-Йорк, если я не буду сотрудничать с ним. Я знал, что я в безопасности. Более или менее. У меня уже были доказательства его коррупции, которые могли бы его посадить. Но у меня не было возможности помешать его брату убить тебя. После этого мы как бы сдерживали друг друга, по крайней мере, до тех пор, пока Олимпиада не закончилась и он не вернулся в Штаты. Но, как я уже сказал ранее: он это предвидел. И как только он положил трубку, я выстрелил. На самом деле, это не совсем точно. Он увидел меня как раз перед тем, как я впервые нажал на курок. Я думаю, он даже улыбнулся.

«Я выстрелил в него семь раз. Я подошел к краю маленькой террасы и бросил револьвер в корзину с полотенцами у бассейна на восьмом этаже. Затем я спустился вниз. Я накрыл револьвер еще несколькими полотенцами и пошел в ванную, чтобы привести себя в порядок. К тому времени, когда начались фейерверки, я уже был в лифте, спускаясь в казино. Дело в том, что я забыл о фейерверке, когда делал глушитель, а то мог бы и не заморачиваться. Но так получилось, что это позволило мне использовать фейерверк постфактум, как другое прикрытие.

«Ну, на следующий день я вернулся в «Саратогу», вроде все было нормально в моей жизни. Обойти это было невозможно. Я должен был вести себя нормально, иначе подозрение пало бы на меня. Как бы то ни было, капитан Санчес с самого начала отметил мою карту убийства. Возможно, он тоже придерживался этого мнения, пока мне не удалось убедить Лански, что убийство могло произойти не под прикрытием шума фейерверков, как все, казалось, думали. И полиция помогла. Они даже не удосужились поискать орудие убийства. Я напрягла свои детективные мускулы в отеле «Адлон» и предложила обыскать корзины для белья. Вскоре после этого они нашли пистолет.

«Как только эти мафиози увидели глушитель на револьвере, они начали думать, что это может быть профессиональное убийство — что-то связанное с их бизнесом в Гаване и, вероятно, никак не связанное с чем-то, что началось двадцать лет назад. Более того, я мог предположить, что глушитель означал, что убийство могло произойти в любое время, не обязательно во время фейерверка, как предположил капитан. По сути, это дискредитировало его теорию о том, что я убийца, и сделало меня похожим на Ниро Вулфа. В любом случае, это был Гюнтер в чистом виде, подумал я, только я был слишком убедителен для своего же блага. Мейер Лански оценил мою победу над копом; а поскольку Макс уже рассказал ему кое-что о моем прошлом берлинского детектива по расследованию убийств, Лански решил, что в интересах избежания войны мафии в Гаване я лучше всего подхожу для расследования смерти Макса Релеса.

«На мгновение или два я был в ужасе. И тогда я начал видеть возможность полностью раскрыться для этого. Все, что мне было нужно, это где-нибудь в безопасном месте, чтобы возложить вину, чтобы никто другой не был убит. Я понятия не имел, что они убьют Вакси, телохранителя Макса, в качестве страхового полиса, просто на тот случай, если он действительно имеет к этому какое-то отношение. Так что можно сказать, что я убил и его тоже. Это было неудачно. Так или иначе, по счастливой случайности для меня, хотя и не для него, один из пит-боссов в Саратоге, парень по имени Ирвинг Гольдштейн, был связан с женщиной, имитирующей в клубе «Палитра»; и когда я узнал, что он покончил с собой, потому что Макс был на грани того, чтобы уволить его за то, что он был анютиным глазом, что ж, он, похоже, был вынужден взять на себя вину. Итак, позапрошлой ночью мы с капитаном Санчесом отправились обыскивать его квартиру, подбросили чертеж глушителя Bramit, который я сделал, и убедились, что Санчес его нашел.

«Позже я показал рисунок Лански и сказал ему, что это prima facie доказательство того, что Макса Релеса, вероятно, убил Гольдштейн. И Лански согласился. Он согласился, потому что хотел согласиться, потому что любой другой результат был бы плох для бизнеса. Что еще более важно, это оставило меня в чистоте. Так. Вот оно. Ты можешь расслабиться. Его точно убила не ваша дочь. Это был я."

«Я не знаю, как я могла заподозрить ее, — сказала Норин. «Какая я мать?»

— Даже не думай об этом. Я криво улыбнулась. «На самом деле, когда она увидела орудие убийства в пентхаусе, она сразу узнала его, а позже сказала мне, что думала, что это ты мог убить Макса. Все, что я мог сделать, это убедить ее, что на Кубе это ружье распространено. Хотя это не так. Это первое русское оружие, которое я когда-либо видел на Кубе. Я, конечно, мог бы сказать ей правду, но когда она объявила, что возвращается в Америку, я не увидел в этом смысла. Я имею в виду, если бы я сказал ей это, мне, возможно, пришлось бы рассказать ей все остальное. Я имею в виду, это то, что ты хотел, не так ли? Чтобы она уехала из Гаваны и поступила в колледж?

— И поэтому ты убил его, — сказала она.

Я кивнул. — Вы были совершенно правы. Ты не мог позволить ей остаться с таким мужчиной. Он собирался отвести ее туда, где можно было курить опиум и бог знает что еще. Я убил его из-за того, кем она могла бы стать, если бы действительно вышла за него замуж.

— И из-за того, что сказал тебе Фредо, когда ты пришел в его кабинет в здании Бакарди.

— Он рассказал тебе об этом?

«По дороге в больницу. Вот почему ты помог ему, не так ли? Потому что он сказал тебе, что Дина — твоя дочь.

— Я ждал, когда ты это скажешь, Норин. И теперь у вас есть, я думаю, я могу упомянуть об этом. Это правда?"

— Немного поздно спрашивать об этом, не так ли? Ввиду того, что случилось с Максом.

— Я мог бы сказать тебе то же самое, Норин. Это правда?"

"Да. Это правда. Мне жаль. Я должен был сказать тебе, но это означало бы сказать Дине, что Ник не был ее отцом; и пока он не умер, у нее всегда были с ним гораздо лучшие отношения, чем со мной. Мне казалось, что я забрал это у Дины в то время, когда мне больше всего нужно было оказать на нее какое-то влияние, понимаете? Если бы я сказал ей, я не знаю, каким был бы результат. Когда это случилось — я имею в виду в 1935 году, когда она родилась, — я подумал о том, чтобы написать вам. Несколько раз. Но каждый раз, когда я думал об этом, я видел, как Нику хорошо с ней, и просто не мог этого сделать. Он всегда считал Дину своей дочерью. Но женщина всегда знает эти вещи. Шли месяцы, а затем и годы, и это казалось все менее и менее актуальным. В конце концов пришла война, и она, казалось, положила конец любой мысли о том, что у тебя есть дочь. Я бы не знал, куда писать. Когда я снова увидел тебя в книжном магазине, я не мог в это поверить. И, естественно, я думал о том, чтобы сказать тебе в тот же вечер. Но вы сделали довольно безвкусное замечание, которое заставило меня подумать, что вы, возможно, оказываете еще одно дурное влияние Гаваны. Ты казался таким упрямым и циничным, что я с трудом узнал тебя.

"Я знаю это чувство. В эти дни я едва узнаю себя. Или, что еще хуже, я узнаю своего отца. Я смотрю в зеркало и вижу, как он смотрит на меня с насмешливым презрением из-за моей прошлой неспособности понять, что я такой же и всегда буду точно таким же, как он. Если не он точно. Но вы были совершенно правы, что не сказали ей, что я ее отец. Макс Релес был не единственным мужчиной, рядом с которым не могла находиться Дина. Это я тоже. Я знаю это. И я не собираюсь пытаться увидеть ее и установить с ней какие-то отношения. По-моему, для этого уже слишком поздно. Так что можете не сомневаться на этот счёт. Мне достаточно знать, что у меня есть дочь, и встретить ее. Все благодаря Альфредо Лопесу».

— Как я уже сказал, я не знал, что он сказал тебе, пока мы только что не поехали в больницу. Адвокаты не должны рассказывать посторонним о делах своих клиентов, не так ли?

«После того, как я вытащил его орехи из огня этими брошюрами, он решил, что должен мне и что я из тех отцов, которые могли бы как-то помочь ей. Во всяком случае, так он мне сказал.

"Он был прав. Я рад, что он это сделал». Она обняла меня ближе. — И ты помог ей. Я бы сам убил Макса, если бы мог.

«Мы все делаем то, что можем».

— И именно поэтому вы пошли в штаб-квартиру SIM и убедили их отпустить Фредо. Потому что ты думал, что хочешь отплатить Фредо.

"Что он сказал. Это дало мне некоторую надежду, что моя жизнь не была потрачена впустую».

"Но как? Как ты убедил их отпустить его?

«Некоторое время назад я наткнулся на тайник с оружием по дороге в Санта-Мария-дель-Росарио. Я обменял его на его жизнь».

"Ничего больше?"

— Что еще может быть?

— Не знаю, как начать благодарить вас, — сказала она.

— Ты вернешься к написанию книг, а я вернусь к игре в нарды и курению сигар. Судя по всему, ты готовишься переехать в свой новый дом. Я слышал, что Хемингуэй скоро вернется сюда».

— Да, он будет здесь в июне. Хему повезло, что он остался жив после того, что случилось. Он был серьезно ранен в двух последовательных авиакатастрофах. Затем он сильно обгорел во время лесного пожара. По правилам, этот человек должен быть мертв. Некоторые американские газеты даже опубликовали его некролог».

— Значит, он воскрес из мертвых. Не все из нас могут сказать так много».

Позже я вышел к своей машине, и в сгущающейся темноте мне показалось, что я увидел фигуру мертвого садовника, стоящего у колодца, где он утонул. Может, в доме все-таки были привидения. И если бы в доме не было привидений, я знаю, что я был, и, вероятно, всегда был бы. Некоторые из нас умирают за день. У некоторых, как у меня, это занимает гораздо больше времени. Годы, наверное. Мы все умираем, как Адам, это правда, только не всякий человек снова оживает, как Эрнест Хемингуэй. Если мертвые не воскресают, то что происходит с духом человека? И если да, то с каким телом мы будем жить снова? У меня не было ответов. Никто этого не сделал. Возможно, если бы мертвые могли воскреснуть и стать нетленными, а я мог бы навсегда измениться в мгновение ока, тогда смерть могла бы стоить того, чтобы быть убитым или убить себя.

Вернувшись в Гавану, я пошел в Casa Marina и провел ночь с парой желающих девушек. Они не заставили меня чувствовать себя менее одиноким. Все, что они делали, это помогали мне скоротать время. Как мало у нас есть.


Филип Керр

Филип Керр — британский писатель, родившийся в Эдинбурге. Он учился в Бирмингемском университете и работал рекламным копирайтером для Saatchi and Saatchi, прежде чем стать писателем на полную ставку. Он писал для Sunday Times, Evening Standard и New Statesman. Керр опубликовал одиннадцать романов под своим полным именем и детскую серию «Дети лампы» под именем П. Б. Керр. Он женат на писательнице Джейн Тинн.

***


Филип Керр

Январское окно

1

Январь 2014

Я ненавижу Рождество. Мне почти сорок лет, и кажется, что я ненавидел его больше половины своей жизни. Раньше я играл в профессиональный футбол, а теперь тренирую других делать то же самое, поэтому Рождество — это время года, которое у меня ассоциируется со списком матчей, который так же переполнен, как магазин игрушек Hamleys. Это означает ранние утренние тренировки на обмороженных полях, ноющие подколенные сухожилия, которым некогда как следует отдохнуть, пьяные болельщики, ожидающие от своей команды гораздо большего, чем кажется разумным, не говоря уже о завышенных ожиданиях, которые питает неумолимый владелец клуба. или председатель — и так называемые легкие игры против болванов из нижней части таблицы, которые могут в конечном итоге укусить вас за задницу.

Этот год ничем не отличается. Мы играем с «Челси» на выезде в День подарков, и в результате ранним рождественским утром, когда девяносто девять процентов населения страны занято распаковыванием подарков, посещением церкви, просмотром телевизора перед красивым камином или просто пьянством, мы на нашей тренировочной площадке в Висельном лесу, Террок. Два дня спустя, двадцать восьмого числа, мы снова уезжаем в Ньюкасл перед новогодней домашней игрой против «Тоттенхэм Хотспур». Три игры за шесть дней. Это не спорт, это ебаный триатлон Ironman. Когда люди, занимающиеся профессиональным футболом, говорят о прекрасной игре, они, как правило, не включают рождественские праздники. И всякий раз, когда я вспоминаю ту историю Boy's Own о товарищеском футбольном матче на нейтральной полосе во время Первой мировой войны между британскими и немецкими солдатами, я думаю про себя: да, я бы хотел, чтобы они попробовали это без вратаря, который был бы в хорошей форме. и выставление на поле ленивой пизды центрального полузащитника, который надеется получить перевод в другой клуб за двойную его и без того заоблачную зарплату в течение январского окна. Это то, что мы называем четырехнедельным трансферным периодом, который существует в середине сезона, когда ФИФА говорит, что европейский клуб может зарегистрировать нового игрока. Откровенно говоря, вся идея январского окна — глупая идея, но она типична для ФИФА, потому что она порождает менталитет гаражных распродаж, когда клубы пытаются избавиться от валежника и платить чрезмерные деньги за какого-то яркого золотого мальчика, который может оставить их с шансом что-то выиграть или просто остаться в своей лиге. Сказав все это, нет никаких сомнений в том, что каждый менеджер хочет купить игроков: правильная сделка может определить чемпионский титул или спасти вас от вылета. Вам нужно только посмотреть, какие игроки были куплены в последние январские окна, чтобы увидеть ценность подписания кого-то в середине сезона: Луис Суарес, Даниэль Старридж, Филиппе Коутиньо, Патрис Эвра, Неманья Видич прибыли в свои клубы во время январского окна. Если вы когда-нибудь участвовали в жилищной цепочке, когда целая череда игроков не может купить новый дом, пока не продаст свой старый, тогда вы начнете ценить до жути сложность того, что происходит. в январе. Лично я думаю, что раньше было лучше, когда окно всегда было открыто; но я из тех людей, которые думают, что почти все в игре было лучше до того, как Sky TV, мгновенные повторы и изменение правила IFAB 2005 года о положении вне игры сделали ее такой, какая она есть сейчас.

Но есть и другая, более темная причина, по которой я не очень люблю Рождество. Еще в 2004 году, 23 декабря, меня признали виновной в изнасиловании и приговорили к восьми годам тюремного заключения, и не нужно быть призраком Джейкоба, трахающегося с Марли, чтобы объяснить, как это может негативно повлиять на чье-либо Рождество, прошлое. , настоящее и будущее.

Но я вернусь к этому позже.

Меня зовут Скотт Мэнсон, и я тренер команды «Лондон Сити». Поскольку я всегда тренируюсь с ребятами, мне нравится подавать пример, поэтому для меня это означает отсутствие алкоголя с 22 декабря до вечера Нового года. Это немного похоже на то, чтобы быть Свидетелем Иеговы в каком-то тупом WAG'е, щедром Hello! свадьба. Никакого алкоголя, никаких поздних ночей, разумная диета и, конечно же, никакого курения; Не дай Бог мне — или, что более вероятно, Морису МакШейну, посреднику клуба, — увидеть одного из моих игроков в журнале за рулем своей машины, уезжающего из ночного клуба в канун Рождества с Silk Cut в руке. Я даже раздал бред центральному нападающему за то, что он сделал татуировку дракона — рождественский подарок от его безмозглой жены — за день до новогоднего дерби. Если вы не знали, татуировки чертовски болезненны, плюс чернила и пигменты могут быть загрязнены, что иногда вызывает тошноту, гранулемы, заболевания легких, инфекции суставов и проблемы с глазами. Вы слышали о тексте в Библии, в котором говорится, что ваше тело — это храм? Это особенно верно для футболистов, и вам лучше молиться, чтобы не навредить своему, если вы хотите продолжать получать сто тысяч в неделю. Я серьезно; Вы хотите купить футболисту что-нибудь хорошее на Рождество? Подарите ему бокс-сет DVD-дисков и бутылку Acqua di Parma. Только не давайте ему ваучер на то, чтобы он покрасил его храм граффити — по крайней мере, не раньше, чем мы закончим праздничные и первые январские мероприятия.

В случае, если «Лондон Сити» сыграет вничью 0–0 с «Манчестер Юнайтед», проиграет 4–3 «Ньюкаслу», выиграет 2–1 у «Тоттенхэма» — все это оставит нас девятыми в Премьер-лиге — и сыграет вничью 0–0 с «Вест Хэмом» в первом матче. этап Capital One Cup. Но все это, казалось, не имело значения — по крайней мере, для меня, — потому что на пятой минуте матча в Сильвертаун-Док против «Тотс» Дидье Кассель, наш первый вратарь, получил серьезную травму головы после столкновения со штангой в попытка отразить мощный керлинг от Алекса Причарда.

Воздействие вызывает тошноту при просмотре; сначала все подумали, что звук, уловленный микрофоном рядом с воротами, был ударом мяча по рекламному щиту, и только после того, как Sky Sports несколько раз показала этот инцидент в замедленном темпе, что, должно быть, порадовало семью Дидье, люди поняли, что глухой удар, который вы могли слышать, на самом деле был черепом вратаря, разбившимся о штангу. Не знаю, кто больше расстроился, наши парни или ребята из «Тоттенхэма».

Кассел потерял сознание и все еще был бесчувственным, когда его унесли с поля сотрудники скорой помощи Сент-Джона. Четыре дня спустя он все еще без сознания в больнице. Никто не использует слово «кома» — никто, кроме газет, конечно, во всех них он играет в воротах вечной команды — но с учетом того, что матч третьего раунда Кубка Англии с «Лидс Юнайтед» запланирован на выходные, мы уже Я хочу купить вратаря из бывшего клуба моего отца, Харт оф Мидлотиан, чьи кредиторы считают, что выплата долгов важнее, чем непропущенные голы. Кенни Трейнор — выгодная сделка на девять миллионов фунтов стерлингов, что составляет почти две трети того, что Джамбо, по-видимому, должны банкам.

Наш недавно назначенный менеджер, Жоао Гонсалес Зарко, говорил о Дидье Касселе в своей обычной загадочной манере со всеми телекамерами и репортерами, которые ждали на тротуаре возле Королевского лондонского госпиталя, когда мы с ним пошли навестить его:

«Я не хочу говорить о замене вратарей. Пожалуйста, не задавай мне таких вопросов. В это время все наши мысли с Дидье и его семьей. Конечно, мы желаем ему скорейшего выздоровления. Все, что я могу сказать о том, что произошло, это то, что независимо от того, сколько планов вы строите или насколько хорошо контролируете команду, жизнь всегда загоняет мяч вам в сетку». Часто эмоциональный человек, Зарко вытер слезу и добавил: «Послушайте, в футбол нельзя играть при свете прожекторов, чтобы не было теней, и важно это знать. Каждый игрок, каждый тренер в нашей лиге понимает, каково это иногда играть в тени. Однако я также хотел бы сказать вот что — и я обращаюсь сейчас к тем из вас, кто написал или сказал вещи, которые никогда не следует говорить, когда храбрый молодой человек борется за свою жизнь: я как слон. . Я не забываю, кто что говорит и когда. Я не забываю. Так что, когда все это закончится, я наткнусь на вас, вытру жопу вашими словами, а потом помочусь вам на головы. Остальные из вас всегда должны помнить, что в Лондон Сити мы — близкая семья. Один из наших любимых сыновей болен, да. Но мы пройдем через это. Я обещаю вам, этот клуб снова будет ходить в свете. Как и Дидье Кассел.

Я и сам не мог бы выразиться лучше. Мне особенно понравилась часть про Жоао Зарко, вытирающего задницу словами некоторых журналистов и писающего им на головы. Но тогда я бы, не так ли? У меня нет причин любить какую-либо газету. Многие журналисты, которых я знаю, возмутители спокойствия, только они называют это получением истории, как будто это все оправдывает. Это не так. Не в моей книге.

Конечно, тогда мы этого не знали, но наши неприятности в Терновом венце только начинались.


2

Терновый венец - это прозвище, которое местные жители дали городскому футбольному стадиону в Сильвертаун-Док в лондонском Ист-Энде, хотя эта фраза была впервые использована скульптором Мэгги Хэмблинг, которая была художественным консультантом архитекторов здания Bellew & Hammerstein. Мне очень нравятся ее работы, и у меня есть несколько фантастических картин с изображением моря, которые она нарисовала. Да, море. Звучат дерьмово, я знаю, но если бы вы их увидели, то увидели бы, что они действительно что-то особенное.

Стадион по конструкции не отличается от «Птичьего гнезда» в Пекине, который использовался для Олимпийских игр 2008 года, и представляет собой две независимые друг от друга конструкции: оранжевая бетонная чаша для сидения (оранжевый цвет домашней полосы города) и внешняя стальная конструкция. рама, которая действительно напоминает терновый венец. Это самое характерное здание во всем восточном Лондоне, и его строительство обошлось в пятьсот миллионов фунтов стерлингов, так что вполне возможно, что клуб принадлежит украинскому миллиардеру, который, должно быть, срал на деньги, раз у него их так много. Состояние Виктора Евгеньевича Сокольникова, по оценке журнала Forbes , составляет двадцать миллиардов долларов, что делает его пятидесятым богатейшим человеком в мире. Не спрашивайте меня, как Сокольников нажил кучу денег размером с Маттерхорн. Честно говоря, я предпочитаю жить в неведении об этой стороне вещей. Все, что я знаю, это то, что сказал мне г-н Сокольников: что его отец работал на заводе по производству фотопленки в маленьком украинском городке под названием Шостка и что он заработал свой первый миллион, торгуя углем и лесом, который затем потратил на некоторые рискованные инвестиции, которые окупился. И не спрашивайте меня, как он убедил ФА и мэра Лондона позволить ему взять на себя долг четырех старых футбольных клубов восточного Лондона, которые перешли в администрацию, чтобы он мог перезапустить их во втором дивизионе под названием «Лондон Сити». , или. Но деньги — уйма вещей — могли иметь к этому какое-то отношение. Сокольников потратил целое состояние на восстановление Сильвертаунского дока и Ворот Темзы, а в футбольном клубе, который всего за пять лет добился продвижения в Премьер-лигу, теперь работает более четырехсот человек, не говоря уже о деньгах, которые он приносит части Лондона. где инвестиции когда-то были ругательным словом. Помимо стадиона, Сокольников пообещал, что его компания Shostka Solutions AG построит новый мост Thames Gateway Bridge, строительство которого было отменено Борисом Джонсоном еще в 2008 году из-за его слишком высокой стоимости; или, по крайней мере, он будет, когда пизды Лейбористской партии по расследованию планирования проснутся и почувствуют запах кофе, который он готовит. Прямо сейчас проект окружен возражениями.

Когда я вернулся из больницы в свою квартиру на Манреса-роуд в Челси, Соня, моя девушка, подошла прямо к двери с большими глазами и тихим голосом.

— Мэтт здесь, — сказала она.

— Мэтт?

« Мэтт Дреннан ».

— Господи, чего он хочет?

— Я не уверена, что он знает себя, — сказала Соня. — Думаю, он пьян и немного не в себе.

— Это сюрприз.

— Он здесь уже час, Скотт. И я не против сказать вам, что я проделал адскую работу, удерживая его подальше от подноса с напитками.

'Держу пари.'

Я поцеловал ее прохладную щеку и одновременно сжал ее зад. Я знал, что ей не нравился Дреннан, и не мог ее винить; она никогда не знала того Мэтта Дреннана, которого когда-то знал я.

— Скотт, ты ведь не оставишь его здесь? Во всяком случае, не на ночь. Он пугает меня, когда пьян.

— Он безвреден, ангел.

— Нет, Скотт. Он — зона бедствия для одного человека.

— Предоставь это мне, любовь моя. Ты иди и... займись чем-нибудь другим. Вы сделали свое дело. Я позабочусь о нем отсюда.

Дреннан стоял в гостиной — но только что — и смотрел на одного из Хэмблингов: огромную волну, напоминающую цунами, которая вот-вот обрушится на пляж Суффолка недалеко от того места, где жил и работал художник. Я подошел, постоял некоторое время рядом со своим старым товарищем по команде и положил руку ему на плечо, чтобы поддержать его. За короткий промежуток между выходом Сони из комнаты и моим входом в нее он налил себе стакан виски с подноса, и я надеялась отобрать его у него, если он когда-нибудь его поставит. Его рубашка была порвана и не слишком чистая, а на мочке уха, где когда-то была бриллиантовая серьга, виднелась крупная ягода крови.

— Похоже, именно так я себя и чувствую, — сказал Дреннан.

Его дыхание пахло мусорным ведром для смешанной тары.

— Тебя ведь не стошнит, Мэтт? Потому что это новый ковер.

Дреннан рассмеялся. 'Неа. Мне нужно было что-нибудь съесть, чтобы меня вырвало», — сказал он.

— Мы могли бы пойти и купить шашлыка, если хочешь. А потом я мог бы отвезти тебя домой.

Прошло много времени с тех пор, как я был в «Кебаб Кид» в Парсонс-Грин; в эти дни я был более доволен суши, но я был готов пойти туда, если это означало, что Дренно будет счастлив.

— Не голоден, — сказал он.

'Что ты здесь делаешь? Я думал, ты проводишь Новый год с Тиффани.

Дреннан затуманенно посмотрел на меня. — Я пришел спросить, как поживает этот ваш француз. Знаешь, того, кто сломал себе голову? Я пошел в больницу, но меня выгнали, потому что у меня дерьмовое лицо».

— Я поражен, что они не предложили тебе кровать. Посмотри на себя, Мэтт. Кто-то еще выкинул вас до этого, или Национальная служба здравоохранения действительно так плоха, как о ней говорят?

— У меня была ссора с Тифф. Это было то, что я слышал от него раньше. Но я понятия не имел, что это было нечто большее, чем просто размолвка; что Тифф сама находилась в той же больнице, что и Дидье Кассел, и что, скорее всего, это и была настоящая причина, по которой Мэтт Дреннан появился у меня на квартире.

— Она бросила в меня окровавленный сапог для верховой езды. Он снова рассмеялся. — Прямо как Ферги. Мы могли бы использовать ее в раздевалке на Хайбери, а? Говорю тебе, Скотт, у этой женщины рот как у гребаной паяльной лампы. Не то, что твоя девчонка. Сандра, да? Она персик. Что она опять делает?

— Она психиатр, Мэтт. И это Соня.

— Да, верно. Сократится. Я подумал, что было что-то знакомое в том, как она смотрела на меня. Как будто я чертов болван».

— Ты чертов головорез, Мэтт. Все это знают.

Дреннан усмехнулся и покачал головой, как приветливый дворняга, каким он и был — большую часть времени, — а затем яростно потер голову.

— Она снова выгнала тебя?

«Да. У нее это есть. Но мы прошли через худшее, она и я. Я ожидаю, что все будет хорошо. Она отгрызет мне ухо, и мне придется спать в гараже.

— Похоже, она уже это сделала, — сказал я. «Пожуй ухо. На нем кровь. Я могу положить что-нибудь на это, если хотите. Пластырь. Немного антисептического крема. Фотограф Солнца .

'Хорошо. Все будет хорошо. Тифф задела меня сапогом для верховой езды, вот и все.

— Тогда нормально.

— Достаточно нормально, да.

Полный и лысеющий Мэтт Дреннан выглядел несчастным. Как и я, он был шотландцем, но на этом сходство заканчивалось; Ну, почти. Глядя на него сейчас, мне было трудно поверить, что прошло меньше десяти лет с тех пор, как мы оба были членами одной команды «Арсенал». Сломанная нога положила конец карьере Дренно, когда ему было всего двадцать девять лет, но не раньше, чем он забил более ста голов за «канониров» и стал одним из героев «Хайбери». Даже сегодня он мог появиться на «Эмирейтс», и вся толпа подбадривала его, просто выходя на поле. Это было больше, чем эти ублюдки когда-либо делали для меня. Даже фанатам «шпор», казалось, он нравился, а это о чем-то да говорит. Однако с тех пор, как он перестал играть в футбол, его жизнь превратилась в сборник широко разрекламированных промахов: пьянство, депрессия, пристрастие к кокаину и нурофену, три месяца в тюрьме за вождение в нетрезвом виде и шесть месяцев за нападение на офицер полиции — я не могу обвинить его в этом — флирт с сайентологией, короткая и бесславная карьера в Голливуде, банкротство, скандал со ставками, горький развод с первой женой и, как сообщается, неудачный второй брак; последнее, что я слышал о нем, это то, что он зарегистрировался в Приоратской клинике, снова, чтобы попытаться прийти в себя. Не то, чтобы кто-то дал ему снежный ком в адских шансах на успех. Было хорошо известно, что Мэтт Дреннан высыхал чаще, чем банное полотенце Holiday Inn. По всем этим причинам Дреннан был единственным футболистом, которого я когда-либо встречал, чью автобиографию было увлекательно читать, включая мою собственную паршивую книгу. Он сделал Сида Барретта похожим на модератора шотландской церкви. Но я любила его так, как если бы он был… ну, не моей сестрой, я редко с ней разговариваю в последнее время, а кем-то важным в моей жизни.

'Ну как он? Вы не сказали.

— Дидье Кассель? Не хорошо. Совсем не хорошо. Он выбыл до конца сезона, это точно. И прямо сейчас я бы сказал, что у тебя больше шансов снова сыграть, чем у него».

Дреннан моргнул, как будто обдумывая, что это может быть реальной возможностью.

«Боже, я бы все отдал, чтобы снова отыграть полный сезон».

— Мы все хотели бы, приятель.

— Или только один финал Кубка Англии. Солнечный майский день. «Пребудь со Мной». Мы против достойной команды вроде «Тоттенхэма» или «Ливерпуля». Вся эта история с Уэмбли. Как это было до того, как Премьер-лига, иностранцы и телевидение превратили все это в кровавую интермедию».

'Я знаю. Я тоже так к этому отношусь.

«На самом деле, я намерен в последний раз появиться на «Уэмбли» в качестве заголовка. А потом покончим с этим.

— Конечно, Мэтт, конечно. Вы можете возглавить общественное пение».

'Серьезно.'

Дреннан поднес виски к губам, но, прежде чем он попал туда, я аккуратно схватил стакан и унес его подальше от опасности.

'Ну давай же. Машина снаружи. Я бы позволил тебе поспать здесь, но ты бы только выпил всю мою выпивку, а потом мне пришлось бы вышвырнуть тебя на твою ракушку, так что лучше я отвезу тебя домой сейчас. А еще лучше, почему бы мне просто не отвезти вас прямо в Приорат? Мы можем быть там менее чем за полчаса. Вот что, я даже оплачу твою первую неделю. Поздний рождественский подарок от твоего товарища Гунера.

— Я бы тоже мог пойти, но там не пускают читать, а ты знаешь меня и мои книги. Мне чертовски скучно, если мне нечего читать».

Словно в подтверждение этого заявления, он взглянул на свернутую книгу в мягкой обложке в кармане куртки, словно проверяя, все ли там.

'Почему они это делают? Не разрешать тебе иметь книги?

«Пизда думает, что если ты будешь читать, ты не вылезешь из своей скорлупы и не будешь говорить о своих гребаных проблемах. Как будто от этого становится лучше. Я пытаюсь уйти от своих проблем, а не врезаться в них лоб в лоб. Кроме того, мне нужно вернуться домой, хотя бы для того, чтобы вернуть свою бриллиантовую серьгу. Он выпал из моего уха, когда Тифф пристегнул меня ремнем, и гребаный пёс подумал, что это маленькая мята, и проглотил её. Он очень любит мяту. Так что я запер ублюдка в садовом сарае, чтобы природа шла своим чередом, понимаете? Я просто надеюсь, что никто не выпустил эту штуку на прогулку. Этот жеребец стоил мне шесть штук.

Я смеялся. «А я думал, что у меня есть все дерьмовые работы в Лондон-Сити».

'Точно.' Дреннан усмехнулся, а затем громко рыгнул. «Мне нравится», — сказал он, указывая на фотографию, прежде чем оглядеть комнату и кивнуть в знак признательности. «Мне все это нравится. Ваше место. Твоя девушка. Ты сделал все правильно для себя, хитрый ублюдок. Я завидую тебе, Скотт. Но я тоже рад за тебя. После всего, что случилось, понимаешь?

— Давай, глупая пизда. Я отвезу тебя домой.

— Нет, — сказал Дреннан. — Я подойду к Кингс-роуд и возьму такси. Если повезет, водитель узнает меня и провезет бесплатно. Так обычно и бывает.

«И вот как вы попадаете в газеты из-за того, что хозяин вышвырнул вас из другого паба». Я взял его за руку. «Я везу тебя, и это окончательно».

Дреннан вырвал локоть из моей руки удивительно сильными пальцами и покачал головой. — Ты останешься здесь со своей милой крошкой. Я вызову такси.

'Прямо домой.'

'Я обещаю.'

— По крайней мере, позволь мне пройти с тобой часть пути, — сказал я.

Я проводил Дреннана до Кингз-роуд, где поймал ему такси. Я заплатил водителю вперед и, помогая Дреннану сесть в такси, сунул пару сотен фунтов в карман его пальто. Я уже собирался закрыть дверцу кабины, когда он повернулся, схватил меня за руку и крепко сжал. В его бледно-голубых глазах стояли слезы.

— Спасибо, приятель.

'За что?'

— Думаю, за то, что был другом. Что еще есть для таких людей, как ты и я?

— Вам не нужно благодарить меня за это. Ты из всех людей, Мэтт.

'Спасибо, в любом случае.'

«Теперь иди домой, пока я не пошла за скрипкой».

На тротуаре перед банкоматом сидел мужчина. Я дал ему двадцатку, хотя, честно говоря, было бы лучше, если бы я дал ему двести. Парень перед банкоматом был по крайней мере трезв. Даже когда я клал деньги в карман Дренно, я знал, что это было ошибкой, так же как я знал, что было бы ошибкой не отвезти его домой самому, но иногда так и бывает; вы забываете, каково это иметь дело с пьяницами, насколько они могут быть саморазрушительными. Особенно такой пьяный, как Дренно.


3

Вернувшись в свою квартиру, я обнаружил, что Соня готовит ужин на кухне. Она отлично готовила и приготовила восхитительную на вид мусаку.

— Он ушел? она спросила.

'Да.'

Я жадно вдохнул мусаку. — Мы могли бы дать Дренно часть этого, — сказал я. «Немного еды внутри него, вероятно, было как раз тем, что ему было нужно».

— Ему нужна не еда, — сказала она. — Кроме того, я рад, что он ушел.

— Ты должен быть сочувствующим.

'Что заставляет вас так говорить?'

— Потому что ты психиатр. Я как бы думал, что это часть работы».

«Моим пациентам нужно не сочувствие, а понимание. Есть разница. Дренно не хочет сочувствия. И я боюсь, что он слишком прост для понимания. Он хочет чего-то невозможного. Чтобы повернуть время вспять. Его проблемы будут решены, как только он осознает этот факт и соответственно изменит свою жизнь и поведение. Как и ты. Если он этого не сделает, ясно видно, чем это закончится. Он такая редкая вещь: саморазрушительная личность, которая действительно хочет уничтожить себя. Это классический случай.

'Возможно, ты прав.'

«Конечно, я прав. Я доктор.'

'Итак, ты говоришь.' Я обнял ее. «Но с того места, где я стою, ты самый красивый WAG, которого я когда-либо видел».

«Я расценю это как комплимент, хотя сама мысль о том, чтобы выглядеть как Колин Руни, для меня анафема».

«Я не думаю, что Колин знает Энн Атему».

Мы заканчивали обедать за барной стойкой и думали о начале ночи, когда зазвонил телефон. Идентификатор звонившего показал, что звонила Коринн Рендалл, секретарь Виктора Сокольникова. Он не был тем, с кем я привык много разговаривать, чему я иногда радовался. Как и многие люди, занимающиеся футболом, я смотрел недавний спецвыпуск «Панорамы» о Сокольникове, где узнал о слухах о том, что он унаследовал свой бизнес от другого украинца по имени Натан Фисанович, криминального авторитета в Киеве. По данным Beeb, Фисанович исчез вместе с тремя своими соратниками в 1996 году, и прошло несколько месяцев, прежде чем они были обнаружены в четырех неглубоких могилах. Сокольников отрицал, что имеет какое-либо отношение к смерти Фисановича, но тогда бы вы, не так ли?

— Мистер Сокольников хотел бы знать, сможете ли вы ответить ему на звонок через десять минут, — сказала Корин.

Инстинктивно я посмотрел на свои новые часы — новенькие Hublot — и подумал, что не собираюсь отказывать человеку, который только что потратил десять штук на мой рождественский подарок. У меня, Зарко и у всех в команде были точно такие же Hublot.

'Да, конечно.'

— Мы вам перезвоним.

Я положил трубку. «Интересно, чего он хочет».

'ВОЗ?'

— Господин Сокольников.

— Чего бы он ни хотел, не говорите «нет». У меня нет никакого желания проснуться однажды утром в постели и обнаружить, что я грел пальцы на голове чертовой лошади.

— Он не такой, Соня. Я ставлю несколько тарелок в посудомоечную машину. — Он совсем не такой.

«Если вы спросите меня, они все такие», — ответила она. Она подтолкнула меня к гостиной. — Иди и жди звонка. Я разберусь. Кроме того, вы, должно быть, устали после того, как целый день носили эти часы.

Через несколько минут Корин снова позвонила.

— Скотт?

'Да.'

— Виктор на линии.

«Виктор, с Новым годом и еще раз спасибо за часы. Это было очень великодушно с вашей стороны.

— С удовольствием, Скотт. Рада что тебе понравилось.'

Мне понравилось — но Соня, конечно, была права; это было тяжело.

'Что я могу сделать для вас?'

«Несколько вещей. Сначала я хотел спросить вас о Дидье. Вы видели его сегодня, верно?

— Боюсь, он все еще без сознания.

'Это очень плохо. Я планирую пойти и увидеть его, как только я вернусь. Но сейчас я в Майами, еду на яхту в Карибское море».

«Леди Руслана» высотой в сто десять метров была не самой большой в мире, но размером с международное футбольное поле — факт, который не остался незамеченным в газетах. Однажды я был на лодке и был потрясен, узнав, что только заправка топливных баков стоила 750 000 фунтов стерлингов — это была моя годовая зарплата.

— Он сильный парень. Если кто и может выздороветь, так это Дидье Кассель.

'Я надеюсь, что это так.'

— А как насчет Айртона Тейлора?

— Голова, которая оказалась рукой?

'Это верно.'

Во время того же матча с «Тоттенхэмом» Ховард Уэбб, рефери, засчитал гол в пользу «Лондон Сити», когда наш центральный нападающий Айртон Тейлор пробил головой с углового. Но почти сразу же, пока все остальные в нашей команде праздновали, Тейлор тихо поговорил с Уэббом и сообщил ему, что мяч действительно выпал из его руки. После этого Уэбб передумал и назначил удар от ворот «Тотс», что послужило сигналом для наших болельщиков оскорбить как Уэбба, так и Тейлора.

— Как вы думаете, он поступил правильно? — спросил Сокольников.

«Кто, Тейлор? Ну а то, что произошло, было хорошо видно на телевизионном повторе. И мужчина получает десять баллов из десяти за спортивное мастерство за то, что признал это. Так писали газеты. Возможно, пришло время добавить в игру больше спортивного мастерства. Например, когда Паоло Ди Канио поймал мяч вместо того, чтобы отбить его за «Вест Хэм» на «Гудисоне» в 2000 году. Я знаю, что Жоао думает иначе, но это так. Я видел, как Дэниел Старридж забил гол за «Ливерпуль» в матче против «Сандерленда» в 2013 году, и он явно выпал из-под его руки, и по тому, как он украдкой посмотрел на лайнсмена, было очевидно, что он знал, что это был неправильный гол. Но этот гол устоял, и «Ливерпуль» выиграл игру. И посмотрите, что случилось с Марадоной в «матче чемпионата мира 86 против Англии».

«Рука Бога».

'Именно так. Он один из величайших игроков, когда-либо игравших в футбол, но это, конечно, не помогло его репутации в этой стране».

'Хорошая точка зрения. Но Уэбб уже забил гол, не так ли? И считается, что случайный удар рукой отличается от преднамеренного».

«Правило пятое четко гласит, что судья может передумать до тех пор, пока игра не возобновится. И это не так. Так что Уэбб имел полное право делать то, что делал. Имейте в виду, для этого нужен довольно сильный судья. Если бы это был кто-нибудь, кроме Ховарда Уэбба, я ожидаю, что гол остался бы в силе, несмотря на то, что сказал Тейлор. Большинство рефери ненавидят менять свое мнение. Думаю, нам повезло, что мы выиграли матч со счетом 2:1. Возможно, я не был бы так доволен тем, что он сделал, если бы мы потеряли два очка. Но знаете, я совсем не удивлюсь, если Тейлор станет Лучшим игроком месяца благодаря этому признанию. Это своего рода честная игра, на которую ФА любит обращать внимание».

'Все в порядке. Вы убедили меня. А теперь расскажите мне об этом шотландском вратаре Кенни Трейноре. Зарко говорит, что вы давно его знаете. И что вы видели, как он играет.

'Да, у меня есть.'

«Жоао хочет купить его».

'Я тоже.'

«Девять миллионов — большие деньги для вратаря».

«Вы будете рады, что потратили девять миллионов на вратаря, если мы будем в серии пенальти в европейском финале. Именно вратарь «Баварии» Мануэль Нойер отразил пенальти Лукаку и принес немцам Суперкубок УЕФА-2013. Он чуть не выиграл для них Лигу чемпионов против «Челси» в прошлом году. Боже, он даже сам забил в перестрелке. Нет, босс, когда дело дойдет до драки, вы же не хотите обнаружить, что у нас в воротах Каламити Джеймс.

Каламити Джеймс был тем, кого болельщики «Ливерпуля» называли Дэвидом Джеймсом — немного несправедливо — когда он играл за них.

— Раз ты так выразился, да, я полагаю, ты прав.

— Трейнор — номер один в Шотландии. Не то, чтобы там был большой выбор, ум. Но я видел, как он сделал сейв в прыжке в воду против Португалии в Хэмпдене, о котором до сих пор говорят шотландцы. Криштиану Роналду забил один мяч с восемнадцати ярдов, который летел в верхний угол на всем пути, но я клянусь, Трейнор, должно быть, прыгнул в воздух на двадцать футов, чтобы перебросить этот мяч через перекладину. Глядя на это, вы поверите, что человек может летать. Посмотрите это на YouTube. Качки не зря называют его Кларком Кентом. Он хороший парень. Тихий. Совсем не щепетильный, как некоторые к северу от границы. Много работает на тренировках. И у него самые большие и надежные руки в футболе. Его отец — мясник в Дамфрисе, и у него есть руки от него. Они такие большие, как чертовы окорока. И его координация рук и глаз превосходна. Когда он участвовал в BATAK Challenge, он набрал 136 очков. Рекорд — 139».

— Если бы я знал, что это… — сказал Виктор.

— Не говоря уже о его выносном ударе. У этого мальчика есть ботинок, и это не ошибка.

«Я видел некоторые фильмы и согласен, что он хорош. Я бы чувствовал себя более комфортно, купив его, если бы Денис Кампфнер не был его агентом. Этот человек мошенник, не так ли?

Сдерживая свой первый порыв, заключавшийся в том, чтобы упомянуть что-то о горшке, делающем чайник черным, я согласился. «Агенты? Они все мошенники. Но, по крайней мере, Кампфнер — мошенник, зарегистрированный в ФИФА.

— Как будто это имеет значение.

— Это как эволюция, Виктор. Агенты, кажется, удовлетворяют потребности, и я думаю, мы должны терпеть их. Как те птицы, которые сидят на спинах носорогов и выклевывают клещей из их ушей.

— Десять процентов от девяти миллионов — это чуть больше тика.

'Истинный.'

— Так что, может быть, я приведу своего агента, чтобы разобраться с этим. Зарко считает, что должен.

«Я думал, именно поэтому у нас был спортивный директор. Чтобы помочь заключать такие сделки.

«Тревор Джон больше представитель клуба, чем организатор сделок. Он помогает продвигать клуб и заставляет его хорошо выглядеть, тогда как я, благодаря BBC, этого не делаю. Между нами говоря, он не мог купить пакет картофельных чипсов, не заплатив за это слишком много.

'Я понимаю. Что ж, это ваш выбор, кому вы доверяете заключение сделки, Виктор. Ваш выбор и ваши деньги.

'Конечно. Кстати, вы видели программу? Панорама ?

'Мне? Если это не футбол или приличный фильм, я никогда не смотрю телек. Меньше всего такого дерьма, как «Панорама ».

— Просто чтобы вы знали, я подаю на них в суд. В этой программе не было ни слова, которое было бы правдой. Они даже ошиблись в моем отчестве. Это не Сергеевич, это Семенович.

'Все в порядке. Я понимаю. Они куча пизд. Вы не увидите, что я спорю с этим. Вы будете на Элланд-роуд, чтобы посмотреть воскресный матч против «Лидса»?

'Возможно. Я не уверен. Это зависит от того, какая погода на Карибах.


4

Тренировочная площадка «Сити» в Висельном лесу была лучшей в Англии, с несколькими полноразмерными полями, крытым тренировочным залом, медицинским и реабилитационным центром, саунами, парилками, тренажерным залом, физиотерапевтическими и массажными кабинетами, рядом рестораны, кабинет рентгена и МРТ, водолечебные бассейны, ледяные ванны, клиника акупунктуры, баскетбольные площадки и велодром. Была даже телестудия, где игроки и персонал могли брать интервью для London City Football Television; Однако висельный лес ежедневно был строго закрыт для прессы и публики, что ненавидели СМИ. Высокие стены и заборы из колючей проволоки окружали наши футбольные поля, чтобы на тренировках не было внимания бульварных фотографов с высокими лестницами и длинными объективами; таким образом, ссоры между игроками или даже между игроками и менеджерами, которые иногда неизбежны в крайне напряженном мире современного спорта — кто может забыть широко разрекламированный матч толкания, который произошел между Роберто Манчини и Марио Балотелли в 2012 году? — держались в строгом секрете.

И учитывая то, что произошло тем утром в Висельном лесу, это, вероятно, было даже к лучшему.

Не то чтобы обычно было на что посмотреть, поскольку Жоао Зарко предпочитал оставлять тренировки мне; как и многие менеджеры, он любил наблюдать за происходящим со стороны или даже в бинокль из окна своего кабинета. В мои обязанности входили вопросы спортивной подготовки и обучения футбольным навыкам, что означало, что я смог развить более личные отношения со всеми игроками; Я не был одним из парней, но я был, возможно, следующим лучшим человеком.

Жоао Зарко контролировал философию клуба, подбор команды, мотивацию игрового дня, трансферы, тактику, а также все наймы и увольнения. Ему также платили намного больше, чем мне — на самом деле, примерно в десять раз больше, — но при всем его стиле, харизме и абсолютном футбольном чутье он был, вероятно, лучшим менеджером в Европе. Я любил его, как будто он был моим собственным старшим братом.

Мы начали в 10 утра и, как обычно, были на улице. Утро было очень холодным, и на земле все еще лежал сильный иней. Некоторые игроки были в шарфах и перчатках; некоторые были даже в женских трико, за которые в мое время можно было бы сделать сто отжиманий, два круга по полю и смешной взгляд председателя. С другой стороны, некоторые из этих парней приходят с большим количеством кремов для кожи и средств для волос в своих сумках для стирки Louis Vuitton, чем у моей первой жены на туалетном столике. Я даже сталкивался с футболистами, которые отказывались участвовать в тренировках головой, потому что днем им нужно было снять рекламу Head & Shoulders. Это то, что может выявить садиста в карете, поэтому я считаю, что вы добьетесь большего с помощью удара по заднице и шутки, чем с помощью простого удара по заднице. Но тренировки должны быть тяжелыми, потому что профессиональный футбол сложнее.

Я только что провел с ребятами сеанс парлауфа , который всегда производит много молочной кислоты в организме и является очень быстрым способом разобраться, кто в хорошей форме, а кто нет. Это эстафета для двоих и командная версия фартлека — один человек пробегает двести метров по дорожке, чтобы пометить своего партнера, который пробежал по ее диаметру, а теперь снова бежит, чтобы пометить того же партнера, и так далее — это заставляет большинство мужчин задыхаться, особенно курильщиков. Раньше я курил, но только когда был в нике. Больше нечего делать, когда ты в нике. Я следовал за Паарлауфом с помощью орла и решки, когда игрок бежит с мячом к воротам так быстро, как только может, а затем бросает, прежде чем немедленно развернуться к защитнику и попытаться помешать следующему парню сделать то же самое. Это звучит просто, и это так, но когда вы играете на скорости и вы устали, это действительно проверяет ваши навыки; трудно контролировать мяч, когда ты бежишь на пределе возможностей и измотан.

Попутно я предлагал объяснения, почему мы делаем то, что делаем. Тренировка проходит легче, когда вы знаете, что за ней стоит:

«Если мы в форме, мы можем открыть поле и создать пространство. Освободить место — это просто сломить ветер и дух человека, пытающегося вас отметить. Взгляните себе в затылок и научитесь видеть, кто находится в пространстве, и передавать мяч ему, а не ближайшему человеку. Быстро передать мяч. «Лидс» будет защищаться глубоко и грязно. Так что, прежде всего, будьте терпеливы. Научитесь быть терпеливым с мячом. Это нетерпение приводит к потере мяча».

Зарко был более вовлечен в тренировку, чем обычно, выкрикивая инструкции из-за боковой линии и критикуя некоторых игроков за недостаточно быстрый бег. Достаточно плохо быть в конце этого, когда вы запыхались; это что-то другое, когда тебя почти тошнит от напряжения.

Когда тренировка закончилась, Зарко вышел на поле, и парни инстинктивно собрались вокруг, ожидая его комментариев. Он был высоким, худощавым мужчиной и по-прежнему выглядел как сильный и бесстрашный центральный защитник, каким он был в 1990-х годах в «Порту», «Интере», а затем в «Селтике». Он тоже был красив, грубоватый, небритый, с сонными глазами и сломанным носом толщиной со штангу ворот. У него был хороший английский, и говорил он устало, мрачно-монотонно, но когда смеялся, его смех был легким фальцетом, почти девичьим смехом, который большинство людей, за исключением меня, находил пугающим.

— Послушайте меня, джентльмены, — сказал он тихо. «Моя собственная философия проста. Ты играешь в лучший футбол, какой только можешь, так сильно, как только можешь. Всегда и навсегда, аминь.

Я начал переводить двух наших испанских игроков, Ксавьера Пепе и Хуана-Луиса Домингуина; Я довольно хорошо говорю по-испански и по-итальянски, хотя по-немецки почти свободно говорю благодаря моей матери-немке. Я мог сказать, что это собиралось быть плохой ерундой. Худшие выпады Зарко всегда произносились тихо и самым грустным голосом.

«Такое мышление никогда не подведет вас, не то что другие парни — Ленин или Маркс, Ницше или Тони Блэр. Но во всей жизни на земле, пожалуй, нет философской тайны столь же глубокой и столь же необъяснимой, как та, что вы можете умудриться проиграть 4–3, когда в перерыве у вас был счет 3–0. В чертов Ньюкасл.

Менее мудрые начали улыбаться этому; большая ошибка.

— По крайней мере, я думал, что это тайна. Он улыбнулся противной улыбкой и погрозил пальцем в воздухе. «Пока я не увидел сегодняшнее утреннее жалкое оправдание для тренировки — Скотт, не в обиду тебе, мой друг, ты, как всегда, пытался сделать шелковый кошелек из свиного уха, — и мне вдруг пришло в голову, как будто яблоко упал на мою голову, почему это произошло. Вы все кучка ленивых придурков, вот почему. Знаешь, почему ленивого мудака называют ленивым мудаком? Потому что это не годится для дерьма. А мудак, который ни хрена не годится, ни на что не годится.

Кто-то хихикнул.

— Думаешь, это смешно, придурок? Я не шучу здесь. Ты видишь, как я смеюсь? Думаешь, Виктор Сокольников платит мне миллионы фунтов в год за то, чтобы я тут шутил? Нет. Здесь шутят только вы, люди, когда пинаете футбольный мяч. Ноль — ноль против «Манчестер Юнайтед»? Это была шутка. Скажу вам, что не только природа ненавидит нулевую ничью, но и я. Мы не сможем победить, если не забьем, вот и все, джентльмены.

«Теперь, как многие из вас знают, я много читаю по истории, чтобы моя команда могла это сделать. Это безумие, потому что вы не годитесь заваривать чай в автобусе домой, не говоря уже об истории. Серьезно. Я смотрю на вас всех и думаю про себя, зачем я пришел управлять этим клубом, когда они даже не пытаются? Вчера какой-то придурок-журналист спросил меня о том, что такое хороший менеджер. И я сказал, выигрывая, ты идиот. Победа — вот что отличает хорошего менеджера. А теперь задайте мне лучший вопрос, который не будет отстойным, как предыдущий; спросите меня, какова должна быть цель хорошего менеджера, и я дам вам более развернутый ответ для ваших читателей. Я напишу твою копию для тебя, придурок. Как всегда, я делал за него его работу, хорошо? Потому что я такой полезный парень. Zarco всегда хорошая копия. Цель хорошего тренера в футболе — показать одиннадцати мудакам, как играть как один человек. Но сегодня я думаю, что эта задача не под силу даже мне. Каждый менеджер в этой лиге является продуктом эпохи, в которой мы живем, но, по моему мнению, я единственный менеджер, который может подняться над обычным мышлением своего времени. Я могу сделать невозможное, это правда. Но я не Иисус Христос, и сегодня я думаю, что даже я не могу сотворить библейское чудо, заставить одиннадцать придурков играть как один человек.

— Самые большие придурки, которых я видел сегодня утром, — это ты, Рон. Ты, Ксавьер. И ты, Айртон. Вы ленивы, то есть ленивее других. Ленивый с мячом и ленивый, когда у тебя нет мяча. Если вы не можете найти мяч, найдите место. Вы помните Гордона Гекко в этом фильме? Жадность это хорошо. Это то, что он сказал. И это то, что я тоже говорю. Будь жадным, чтобы отобрать мяч у соперника, Ксавье. Любыми средствами. Рон, ты должен хотеть мяч, как раньше хотел мамину грудь.

— Да, босс, — сказал Рон Смитсон.

— Что, вероятно, произошло на прошлой неделе в вашем случае, Айртон. Ты играешь как глупый ребенок. Не мужчина. Посмотри на себя. Шнурки развязаны, носки свисают — почему бы тебе тоже не пососать палец, как маленький Джек Уилшир? Ты даже не запыхался, мой друг. Я смотрю на тебя и вижу мудака, который ни хрена не годится. Придурок, которого даже трахать не стоит. И еще, Айртон: играть в футбол из любви к игре и потому, что когда-то прочитал стихотворение о том, чтобы быть английским джентльменом, — это роскошь, которую не может себе позволить даже Виктор Сокольников. Если вы хотите играть в футбол таким образом, вам лучше пойти и играть за Итонский колледж или Хэрроу, или за какую-нибудь другую гомосексуальную школьную команду, где они играют и играют в игру, потому что они действительно хотят выиграть битву при Ватерлоо. Но не делайте этого для Лондон Сити. А еще лучше, иди и отсоси в ФИФА, и, может быть, они дадут тебе награду за честную игру. Меня это дерьмо не интересует. Если вам нужно получить стояк, чтобы засунуть чертов мяч в сетку, то вам лучше это сделать. И меня не волнует, если ты разрушишь свои шансы когда-либо иметь детей, чтобы забить гол — это то, что тебе лучше сделать, мой друг. Вот почему тебе платят сто штук в неделю. Побеждать. Так что в следующий раз, когда мяч сорвется с твоей руки и попадет в сетку, ты поклянешься стопкой Священных Писаний, что он упал с твоей головы или с твоей ноги, иначе ты вылетишь из этого гребаного футбольного клуба. Я ясно выражаюсь?

«Да пошел ты», — сказал Тейлор. «Я не обязан принимать такую чушь ни от тебя, ни от кого бы то ни было».

Я на мгновение закрыл глаза. Я знал, что сейчас произойдет. Я так и думал.

— Да. Зарко сделал два шага вперед, встал перед бедным Тейлором и толкнул его. — Да, черт возьми, ты, глупое дитя. Моя работа - говорить. И часть вашей работы — слушать. Даже если это то, что вы не хотите слышать. Особенно когда это то, что ты не хочешь слышать. Что в данном конкретном случае заключается в том, что вам нужно больше стараться.

«Отвали».

Прошло много времени с тех пор, как кто-либо действительно видел, как Зарко повышал голос в том, что было широко известно — с извинениями перед Филом Спектором — как стена звука. Возможно, он действительно был не таким громким, как казалось, из-за того, что Зарко обычно говорил тихо; но это было достаточно громко, когда он был прямо перед вашим лицом, и вы были достаточно близко, чтобы видеть тарелку на небе рта большого человека, не говоря уже о том, что он ел на завтрак.

'Стараться!' он закричал. 'Стараться! Стараться!'

Лучшее, что можно было сделать в этих обстоятельствах, — это закрыть глаза и взять его; Я видел, как некоторые брали это и потом плакали — большие мужчины, крепкие мужчины. Теперь Тейлор был старшим игроком, крепким парнем родом из Ливерпуля, и не привык, чтобы люди кричали ему в лицо, поэтому он повернулся и ушел, что, возможно, было еще худшей идеей, чем отвечать.

Зарко подобрал ближайший предмет, который оказался пластиковым тренировочным конусом, и швырнул его в Тейлора. Конус попал Тейлору между лопаток и чуть не сбил мужчину с ног, из-за чего он вернулся к Зарко с руками душителя и с настоящей злобой в глазах.

«Чертов ублюдок», — закричал он, когда другие игроки схватили его за руки и прижали к себе. — Я, черт возьми, убью его. Я, блять, убью этого умного ублюдка.

Зарко просто стоял там, как будто ему было все равно, нападет на него Айртон Тейлор или нет, и было легко увидеть, как, когда он был центральным защитником в «Селтике», он почти не дрогнул на ударе от центрального нападающего «Хиберниана» Билли. Гибсон — удар, который стоил ему двух зубов. Гибсона удалили, но Зарко не только не ответил, но и остался на поле и даже забил победный гол. Зарко, прославившийся своими жестокими подкатами, вернул многих игроков на трибуны, и неудивительно, что в отчете Bleacher Report «Мясник Зарко» до сих пор указан как один из самых трудных людей, когда-либо игравших в футбол, «из-за его отбивных».

— Ты упал, — сказал Зарко. «Выброшен за то, что был пиздой. Ты всегда твитишь что-то своим семи тысячам подписчиков. А теперь чирикни об этом, ты, детская пизда».

Но это был еще не конец; В тот же день Зарко включил Тейлора в январский трансферный список, и я быстро пришел к выводу, что макиавеллистский португалец спланировал весь инцидент, чтобы показать пример старшего игрока, чтобы подбодрить других. Вот вам и спортивное мастерство в красивой игре, скажете вы. Но Зарко был прав в одном: Айртон был ленивым — пожалуй, самым ленивым игроком в команде. Было немало тех, кто считал, что Дидье Кассел не был бы травмирован, если бы Алексу Причарду не разрешили стрелять из-за того, что Тейлор не схватил его так, как должен был. Кроме того, все знали, что у нас есть более молодые нападающие, которые не уступают по способностям Айртону Тейлору и получают меньше половины денег. Иногда избавление от одного игрока может быть таким же эффективным способом улучшения команды, как и покупка нового.

Когда я вернулся в свой офис, я записал то, что сказал Зарко, не потому, что я не соглашался с ним, а потому, что я имел обыкновение записывать все, что он говорил о футболе, сколько мог вспомнить, особенно самые красочные вещи; Однажды я планировал написать книгу о португальцах. Большинство футбольных биографий скучны, как задницы, но это было то, чего нельзя было сказать о моем боссе. После Мэтта Дреннана Жоао Гонсалес Зарко был самой интересной фигурой в английском футболе и, возможно, в европейском футболе. Он этого, конечно, не видел и, вероятно, не одобрил бы, чтобы я вообще что-нибудь о нем написала — даже заметку в программе. Зарко мог быть откровенным, но он также был очень закрытым человеком.

Той ночью я смотрел MOTD2 , и он снова был откровенным, как обычно, только на этот раз Зарко, который был евреем, спросили о чемпионате мира по футболу 2022 года в Катаре:

«Говоря за себя, я не очень хочу посетить страну, где я не могу выпить бокал вина с другом, возможно, из Израиля. Или друг-гей. Да, у меня есть друзья-геи. Кто не знает? Я цивилизованный человек. Быть цивилизованным требует, чтобы вы также были терпимы к людям, которые отличаются от вас. И кто любит пить. Может быть, слишком много выпивки. Это выбор каждого, если только вы не живете в Катаре. Возможно, через десять лет Катар будет другим. Но я сомневаюсь. Тем временем я прочитал в « Гардиан» , что почти сотня непальских рабочих уже погибла на стройках в Катаре. Подумай об этом. Сотня людей погибла только для того, чтобы одна маленькая страна могла провести бессмысленный футбольный турнир. Это безумие. Это бессмысленный турнир, потому что он больше не связан с футболом, а связан с большими деньгами и политикой. На мой взгляд, последний чемпионат мира, который что-то значил, выиграла Западная Германия в 1974 году, которая также была принимающей страной в том году. Начиная с Аргентины в 1978 году все превратилось в одну большую шутку. Чемпионат мира никогда не должен был проводиться в стране, которая была такой диктатурой, как эта, и где кубок был выигран жульничеством.

«Но все, что касается этой принимающей страны, Катара, кажется мне неправильным. Общеизвестно, что быть женщиной в арабской стране непросто. Так что, возможно, это и хорошо, что главный стадион Катара выглядит как гигантская вагина. Конечно, мне кажется ироничным, что самая большая вагина в мире теперь должна быть в Катаре. Лично я за вагины. Я начал свою жизнь в одном; мы все сделали. И я думаю, что пришло время арабской стране признать тот факт, что у половины мира есть фанни.

«Кроме того, вы должны задаться вопросом, почему страна, где вас могут выпороть за употребление алкоголя, хочет принять у себя множество английских, голландских и немецких футбольных фанатов. Но удивлен ли я тем, что ФИФА выбрала Катар? Нет, я совсем не удивлен. Ничто в ФИФА меня никогда не удивляет. Может быть, никто не сказал им, что в Катаре становится очень жарко. Даже зимой слишком жарко, чтобы делать что-либо, кроме как выпороть какого-нибудь беднягу за то, что он гей. Теперь я слышал, что катарцы планируют использовать солнечную энергию, чтобы уменьшить воздействие солнечных лучей на свои недавно построенные стадионы; но я не думаю, что солнечная энергия может так легко охладить обвинения во взяточничестве. Конечно, меня легко заставить замолчать обо всем этом. Вы просто должны заплатить мне миллион долларов, как некоторые из этих чиновников ФИФА. Если подумать, сделайте два миллиона. Тогда знаете что? Я тоже думаю, что в 2022 году все будет очень замечательно».

Это было типично для Жоао Зарко. Этот человек всегда был хорошей копией, хотя иногда говорил слишком много; даже он признал бы это. Иногда он говорил слишком много, и люди давали ему отпор. Буквально. В печально известном интервью Sky Sports Зарко описал ирландского футбольного эксперта и бывшего игрока-менеджера Ронана Рейли, который сидел рядом с ним в то время, как «кусок дерьма» и «человека, который не мог управлять поездом». установить, не говоря уже о футбольной команде». Рейли ответил, что у Зарко самый большой рот в футболе и что однажды португалец засунет ногу ему в рот, и если этого не произойдет, то Рейли с радостью подчинится своей ногой. Неделю или две спустя, на афтепати BBC Sports Personality of the Year в ExCel Arena, двое обменялись ударами и ногами, и сотрудникам службы безопасности пришлось их разлучить. Но не все, кого публично критиковал Зарко, могли дать отпор, как Ронан Рейли.

Возьмем, к примеру, Лайонела Шарпа, который судил матч УЕФА против «Ювентуса» в октябре прошлого года — выездной матч, который «горожане» проиграли. В интервью на ITV после нашего поражения со счетом 1: 0 Зарко наполовину предположил, что «Ювентус», который не лишен формы в отделе мошенничества, «влиял» на Шарпа в перерыве, чтобы тот назначил пенальти во втором тайме. Впоследствии Шарп стал объектом жестокого троллинга в Твиттере, из-за чего он принял смертельную дозу снотворного.

Любите его или ненавидите, Жоао Зарко всегда был интересен.


5

После тяжелой тренировки в Hangman's Wood я принимаю ледяную ванну и спортивный массаж, но хороший спортивный массаж, который делает штатный массажист клуба Джимми Грегг, всегда мучительно болезненный. У Джимми пальцы, как щипцы для огня. Вот почему они называют это спортивным массажем: нужно быть чертовски хорошим спортсменом, чтобы выдержать такой уровень боли, не ударив Джимми по лицу. И чем старше становлюсь, тем больнее. Как бы я ни старался вести себя как спартанец и стоически беззвучно переносить боль, я всегда визжал, как испуганная морская свинка. Все делают. А так как футболисты будут делать ставки на что угодно, между ребятами часто заключаются пари на то, кто выдержит тридцать минут за столом, не издав ни стона, ни стона; до сих пор никто не прошел через этот опыт, не произнеся ни звука. Джимми гордится своей работой. Я не думаю, что найдется кто-то, кто не согласится со мной, когда я скажу, что бывают случаи, когда массаж кажется хуже, чем тренировка. Возможно, именно поэтому процедурный кабинет Джимми называют Лондонской темницей.

Поэтому иногда, когда я прихожу домой и перед тем, как лечь спать, Соня ставит в моей ванной массажный стол, надевает туфли на шпильках, маленькую белую тунику, которая не совсем прикрывает ее чулки и маленькую G. -string и играет шлюху со счастливым концом. У нее замечательные, легкие пальцы, и она в совершенстве овладела техникой прикосновения, не совсем касаясь, если вы понимаете, о чем я. Но если ласкающее прикосновение ее рук волшебно — а это так и есть — оно не может сравниться с ее сладким и любящим ртом; она любит выпить очень холодный мартини перед тем, как положить мой член себе в рот, и сочетание алкоголя, ее губ и зубов не что иное, как преображение. Христос, восходящий на небеса, не мог чувствовать себя лучше, чем я, когда она терпеливо ждет, пока мои эякуляции закончатся у нее во рту, и она всегда проглатывает каждую последнюю каплю, как будто это самый дорогой мед манука.

— Вот это я называю терапией, — сказал я, слезая со стола и шагая в душ рядом с ней. «Если они когда-нибудь поставят это на Национальное здравоохранение, вся гребаная Румыния будет жить здесь».

После этого я спал, как медведь в спячке. Мой iPhone начал звонить незадолго до полуночи.

Обычно на ночь я выключаю телефон и ставлю стационарный на автоответчик; Спортивные репортеры ничего не думают о том, чтобы звонить вам в любое время суток, чтобы спросить вас о том или ином. Это было до Твиттера, заметьте. В настоящее время пресса более ленива и просто использует твиты игроков для всех цитат о том, что «дань выплачивается», которые им когда-либо могут понадобиться. Но в январское окно я всегда беру трубку, если это связано с переводом. Агенты игроков ведут более ночной образ жизни, чем их клиенты, что вполне соответствует их вампирской природе. Некоторые из лучших сделок, которые я помог заключить, заключались в результате полуночных переговоров.

У меня есть индивидуальные мелодии для разных людей, конечно. У Виктора Сокольникова красноармейцы поют известную русскую народную песню «Калинка». Песня Zarco — это песня группы Clash «London Calling». У Сони есть песня «I’m So Excited» от Pointer Sisters. Но на этот раз ничего из этого не было. Песня Stranglers «Peaches» означала, что это был Морис МакШейн, в честь Иэна МакШейна, который был в Sexy Beast ; Морис был жизненным тренером и помощником «Сити», а также первой линией защиты клуба в любых кризисных ситуациях за пределами поля. Его работа заключалась в том, чтобы помогать нашим переплачиваемым и часто наивным игрокам делать все, от открытия счета в оффшорном банке до выплаты какой-то сволочи, которую они обрюхатил. Это означало, что Морис был одним из самых занятых людей на тренировочной базе. Игроки склонны приносить тренеру проблемы, о которых они и не мечтают рассказать менеджеру; только теперь они приносят их Морису, который иногда — если дело серьезное — возвращает их мне. Это была моя идея нанять Мориса; Я познакомилась с ним в нике, и за пять месяцев, что мы вместе в «Сити», мы уже пережили несколько скандалов. Я не буду вдаваться в эти прямо сейчас. Достаточно сказать, что мы никогда не делали ничего противозаконного. Просто материал, который по той или иной причине не пускал некоторых из наших тупых ублюдков в газеты.

Я зашел в ванную, закрыл дверь и сел на унитаз. Я думаю, это то, что они называют многозадачностью. Было несколько сообщений от разных спортивных репортеров с просьбами позвонить им, но я их пока проигнорировал; лучше сказать из первых уст, подумал я, уже воображая какой-нибудь скандал с участием Айртона Тейлора, возможно, изрекший газете. Или снова попасть в беду с женой другого игрока; он не был таким примером хорошего спортивного поведения, когда дело доходило до траха с чужой женой.

— Что случилось, Морис?

— Я думал, вы должны узнать об этом как можно скорее, — сказал Морис. «Приятель, который работает в Метрополитене, только что сообщил мне об этом. И я думаю, вам следует приготовиться к шоку. Полиция нашла тело, свисающее с перил на Уэмбли-уэй. Он сделал паузу. — Это Дренно. Он только ушел и повесился.

— О, черт, нет, — сказал я. — Глупый, глупый ублюдок.

Мы молчали несколько секунд.

— Вы знаете, что его жена находится в той же больнице, что и Дидье, — сказал Морис.

— Нет.

— Дренно сильно избил ее.

'Христос. Ей сказали?

'Да. Пресса есть. И, учитывая вашу громкую дружбу, можно с уверенностью предположить, что они скоро окажутся возле вашей квартиры.

— Как стая стервятников, — сказал я. — Выковыривать внутренности.

«Это то, что обычно происходит в таких ситуациях».

«Слушайте, я кое-что напишу», — сказал я. — И передать заявление в пресс-службу Сити в Сильвертаунском доке. И в Арсенал. Ебать. Он был здесь, ты знаешь. Позавчера. Как обычно, в ярости.

— Вы хотите, чтобы я сообщил в полицию?

— Нет, я сделаю это. Но узнай, кто возглавляет расследование, хорошо? И напишите мне номер? Я не хочу объясняться больше одного раза с этими ублюдками.

— Они обязательно спросят. Поэтому я спрошу: он был склонен к самоубийству, когда вы его увидели?

— Не больше, чем обычно. Я вздохнул, потому что вспомнил, что он сказал. «Но он сказал что-то о последнем заголовке на «Уэмбли». Но я понятия не имел — Господи, так вот что он имел в виду. О Боже. Глупый ублюдок.

«Скотт».

'Да?'

'Мне жаль. Я знаю, что ты любил его.

'Нет я сказала. — Мне он совсем не нравился, Морис. Но я любил этого человека.

Я повесил трубку, вытер слезы с глаз, умылся и посмотрел на себя в зеркало в ванной. Я знал, что думает парень, который смотрел на меня, потому что он выглядел рассерженным; он думал — Дренно пришел к тебе за помощью, но ты был слишком глуп, чтобы увидеть это; слишком глуп или просто слишком ленив. Вы думали, что вы были таким чертовым героем, добровольно отвезя его в Приорат и предложив оплатить его первую неделю лечения, не так ли? Господи, это было великодушно с твоей стороны, Скотт. Человеку нужен был друг. Где-нибудь остановиться на пару дней, пока он не будет готов к встрече с музыкой. Он должен был знать, что его арестуют за нападение на Тиффани; он был предупрежден за это раньше. И ты подвел его. Когда вам нужен был друг, Дренно был рядом с вами — когда никто другой не уделял вам времени; но когда он нуждался в ком-то, где ты, блядь, был? Господи, он даже посещал тебя, когда ты был в нике. Энн этого не сделала. Ваша собственная жена. За восемнадцать месяцев, что ты провел в тюрьме, Дренно был единственным, кто посещал тебя, не считая твоих родителей и адвокатов. Вот такой он был друг. Он пришел навестить вас, когда все в клубе сказали ему держаться подальше.

— Прости, — сказал я парню в зеркале, желая, чтобы это был Дренно. «Мне очень, очень жаль».

Сожаление не вернет его, ублюдок. Один из лучших, самых талантливых полузащитников, которых когда-либо производила эта страна, — безусловно, лучший из тех, с кем вы когда-либо играли, — и вот его уже нет в возрасте всего тридцати восьми лет. Какая ебанутая трата.

— Прости, Мэтт, — сказала я и снова заплакала.

'В чем дело?'

Я обернулся и увидел Соню, стоящую в дверях. Она была обнажена. В зеркале в ванной она выглядела настолько идеально, насколько может выглядеть женщина, и если бы у меня было золотое яблоко, я бы непременно подарил его ей. Я чувствовал себя Калибаном, стоящим рядом с Мирандой. Или что-то бездушное и уродливое, во всяком случае.

— Это Мэтт, — сказал я. — Он повесился.

— Боже мой, Скотт. Мне очень жаль.'

Она обняла меня на секунду, а затем села на унитаз.

'Это ужасно.'

— Ему было всего тридцать восемь, — сказал я, как будто от этого стало еще хуже.

— Вы не должны винить себя, — сказала она.

— Но я виню себя. Ему нужна помощь. Очевидно, поэтому он пришел сюда прошлой ночью. Потому что… потому что ему больше некуда было идти.

«Да, ему нужна была помощь, но помощь, в которой он нуждался, была профессиональной. Честно говоря, я ждал этого некоторое время. Он был болен. Он должен был быть в больнице. Его семья давно должна была разделить его. И знаете, я думаю, мы обнаружим, что не только депрессия из-за того, что он больше не мог играть в футбол, заставила его покончить с собой. Я уверен, что в основе всех его психологических проблем лежало нечто более глубокое. Я нисколько не удивлюсь, если мы обнаружим, что детство Мэтта было отмечено нестабильностью и трагедией. Возможно, даже самоубийство кого-то из его близких.

'Спасибо.' Я кивнул. — И ты прав, на самом деле. Его брат покончил с собой — бросился под поезд, когда ему было пятнадцать. Были и другие вещи, о которых он не любил говорить. Например, когда его лучший друг и собутыльник Маки смылся и пошел в армию; Дренно всегда терялся без Маки, который мог бы поделиться своими подвигами. Так или иначе, он всю жизнь был в заднице.

— Вернись в постель, — сказала она. — И позволь мне позаботиться о тебе.

— Я сделаю это через некоторое время.

Она держала меня в течение минуты. — Ты хороший человек, — сказала она. «Порядочный мужчина. Вот почему Дренно пришел сюда. Потому что ты из тех порядочных людей, за которых такому мужчине, как он, нужно держаться.

«Мне все еще трудно в это поверить. Я имею в виду, после всего, что случилось в моей жизни.

— Поверь, — сказала она. — Потому что это правда.

Я кивнул. — Да, ну, если так, то в большей степени это зависит от тебя, Соня. Ты делаешь меня лучше».

Я пошел в свой кабинет, включил компьютер, а затем перевел телефон на беззвучный режим, когда он снова начал звонить: кто-то из Sun, с кем мне не хотелось говорить. Затем я вошел в систему и провел час, написав в Твиттере что-то доброе, но, вероятно, успокаивающее о Мэтте — как бы вы могли описать такого замечательного персонажа, как Дренно, в 140 символах? — и составить электронное письмо в пресс-службу «Арсенала» с цитатой для сайта «канониров». Через несколько минут я получил сообщение от Мориса с именем и номером телефона полицейского, занимавшегося расследованием смерти Дреннана: детектив-инспектор Луиза Консидайн, бакалавр права, полиция Брента, 020 8733 3709. На сайте BBC News была известная фотография. Дренно праздновал гол, забитый за «Арсенал» в ворота «Астон Виллы» в 1998 году, но единственный факт, помимо того, что я уже знал, заключался в том, что, когда он повесился, он был одет в свою белую футболку сборной Англии под номером восемь — вероятно, единственную, которую он не имел. еще не продано на eBay.

Соня, конечно, была права; то, что Дреннан покончил с собой, было меньше сюрпризом, чем то, что это должны были сделать такие игроки, как Гэри Спид или Роберт Энке, но я всегда надеялся и верил, что мой старый товарищ по команде может изменить свою жизнь. В конце концов, я был живым доказательством того, что можно вернуться в футбол после катастрофы. Разве я не был?

Я сидел в кресле со своим iPad и еще час смотрел подборку лучших голов Дренно на YouTube. Это были одни из самых сладких ударов, которые я когда-либо видел, и некоторым из них я помогал, что было приятно, но сопровождающая их музыка — «Shine On You Crazy Diamond» группы Pink Floyd — вполне подходила для такого человека, как Дренно, ничего не сделал для моего настроения. И я снова начал плакать.

Я уже собирался вернуться в постель, когда заметил еще одно сообщение от Мориса, в котором он просил меня срочно ему позвонить. Так я и сделал.

'Что теперь?' Я спросил.

«Извините, что звоню вам снова и так поздно, но я в Терновом венце», — сказал он. — И я думаю, вам следует как можно скорее спуститься сюда. Что-то случилось. Что-то неприятное.

'Как что?'

— Не по телефону, а? На всякий случай. У стен есть уши.'

— Они не посмеют. Не после того, как выплатил мне все эти убытки за взлом моего телефона.

— Они могут, знаете ли.

— Два тридцать утра, Морис. Я только что потерял хорошего друга. А у нас тренировка в десять.

— Так пусть кто-нибудь другой возьмет его.

— Ты действительно думаешь, что мне нужно приехать в док Сильвертауна? Сегодня вечером?'

— Иначе я бы не позвонил.

— Никто не умер, не так ли?

'Не совсем.'

— Что, черт возьми, это значит?

— Послушай, Скотт, я не могу справиться с этим в одиночку. Я не могу дозвониться до Жоао Зарко, Сары Кромптон, а Филип Хобдэй уехал на яхте Сокольникова.

Филип Хобдей был председателем Лондонского Сити, а Сара Кромптон была сотрудником клуба по связям с общественностью.

— Я действительно не знаю, что, черт возьми, здесь сказать, — продолжил он. — И мне нужно будет кое-что сказать. Вы поймете почему, когда доберетесь до доков Сильвертауна.

— Сказать что-нибудь кому?

— Чертова пресса, конечно. Они были здесь до полиции. Похоже, какой-то ублюдок из Ройал-Хилла их предупредил.

«Роял Хилл? Что это такое?'

«Полицейский участок Гринвича. Слушай, поверь мне, важно, чтобы ты приехал сюда и как можно скорее. Серьезно, Скотт, это ситуация, которая потребует деликатного обращения.

«Я не уверен, что подхожу для этой работы. Особенно с прессой. Когда они обеспокоены, я чувствую, что на мне боксерские перчатки, когда я разговариваю с ними. Но я понимаю вашу точку зрения. Ты прав, ты прав. Если это серьезно, ты нуждаешься во мне так же, как я нуждаюсь в тебе. Я взглянул на часы. — Буду через час.


6

На самом деле мне потребовалось всего полчаса, чтобы проехать десять миль от моей квартиры по Кингс-роуд до Ист-Энда. В это утреннее время на дороге не так много людей, но, когда я приехал, пресса была в полном составе. Когда я подъехал к воротам клубной парковки, они бросились к «Рейндж Роверу», чтобы посмотреть, кто я такой. В то же время я задавался вопросом, что было такого интересного в Сильвертаунском доке, что могло отвлечь их от поездки на Уэмбли-уэй; Тогда я этого не знал, но Уэмбли-уэй в тот вечер был не менее популярен среди журналистов. В Англии больше газет и телевизионных станций ищут хорошую историю, чем вы думаете. Особенно когда это история о футболе.

Я подъехал к воротам клубной автостоянки и стал ждать, пока наши охранники впустят меня. Сейчас шел сильный дождь, и пока я ждал, я выключил дворники, просто чтобы лишить многих ожидающих фотографов лучшего снимка моего усталое и, наверное, несчастное лицо. Внутри стадиона горели прожекторы, что было очень странно почти в три часа ночи.

«Скотт! Скотт! Скотт!

Поскольку я понятия не имел, чего ожидать, когда попаду на стадион, я подумал, что лучше ничего не говорить. Меня это вполне устраивало, поскольку я не люблю говорить с газетами больше, чем с полицией. Сара Кромптон всегда пыталась убедить меня быть немного дружелюбнее с прессой, но старые привычки трудно умирают; Всякий раз, когда ко мне на пороге стучат репортеры или какая-то обезьяна хлопает меня Canon, я почти склонен поделиться вкусом того, что Зинедин Зидан подарил Марко Матерацци в финале чемпионата мира 2006 года. Вот это я называю заголовком.

Я нашел Мориса МакШейна, который с нетерпением ждал меня у входа для игроков, рядом с берегом реки и специальной частной пристанью, куда Виктор Сокольников иногда прибывал на стадион на тридцатипятиметровой спортивной яхте Sunseeker. Морис был высоким светловолосым мужчиной с бородой и голосом, как у того, кто сгребает песок. К моему удивлению, он был с главным садовником Колином Эвансом, которого Сокольников переманил с «Бернабеу» за большие деньги: Колин Эванс обычно считался лучшим садовником в Европе, а поле «Сити» всегда получало всевозможные награды за свое превосходное качество. состояние.

— Что, черт возьми, происходит? Я сказал. — Что ты делаешь здесь в такое время ночи, Колин?

Колин покачал головой, зарычал, явно потеряв дар речи от гнева, и повел их через туннель для игроков на поле. Он выглядел подтянутым и молодым для садовника — не старше тридцати пяти — и в таком же спортивном костюме «Сити», как и я, он легко мог сойти за игрока.

— Скоро увидишь, — сказал Морис.

— Звучит зловеще.

Стадион всегда выглядел фантастически для вечернего матча, когда все прожекторы были включены. Они придали оранжевым сиденьям очень аппетитный и рождественский оттенок мандарина, а трава, казалось, сияла редким изумрудом; и для наших шестидесяти тысяч сидящих сторонников это было именно то, что было: что-то очень ценное, даже святое. Неудивительно, что время от времени к нам поступали просьбы от болельщиков, которые хотели, чтобы прах родственника развеяли по полю. Колин, конечно, никогда бы такого не допустил; очевидно, это очень плохо для травы, но не так уж плохо для цветов. Розы Колина всегда выигрывали призы.

Он провел нас по средней линии, через центральный круг к тому месту, где стояли несколько полицейских, как будто собираясь начать игру. Обычно я никогда не мог пройти эту прогулку без ощущения в глубине живота, что вот-вот сыграю матч; однако в этот раз я чувствовал себя таким же пустым, как и сам стадион. Смерть Дренно все еще была в центре моего внимания. На мгновение мне показалось, что я вот-вот увижу мертвое тело. Но я, конечно, не ожидал найти то, что я видел сейчас.

'Какого черта?' Я приложил руку ко рту и на мгновение качнулся на пятках.

— Мило, не так ли? — сказал Морис.

В центре поля была вырыта яма. Я говорю яма, но это явно была могила, около шести футов в длину и не менее двух или трех футов в глубину.

Ко мне подошел незнакомец в желтовато-коричневом плаще; он держал перед собой полицейское удостоверение личности.

— Я хотел бы поговорить с вами сейчас, джентльмены, — сказал он. — Меня зовут Невилл, детектив-инспектор Невилл, я из Ройял-Хилл.

— Дайте нам минутку, а, инспектор? Я спросил. 'Пожалуйста.'

Я отвел Мориса и Колина на несколько шагов, чтобы детектив не слышал нашего разговора.

'Когда это произошло?' Я спросил.

— Я пришел сюда сразу после полуночи, — сказал Колин. Родом из Mumbles в Суонси, он говорил с сильным валлийским акцентом. «Недавно мы установили несколько электрических ограждений от лис, чтобы они не гадили на поле ночью. Парни ненавидят, когда они поскальзываются в этом дерьме; это намного хуже, чем собачье дерьмо — запах остается с вами в течение нескольких дней после этого. Так или иначе, я вышел проверить, как они работают, и заметил, что кто-то разбросал по полю какие-то инструменты: пару лопат и вилку. Вот тогда я и нашел его.

Я взял лопату, взглянул на инициалы на ручке: LCC и отбросил ее в сторону.

— Как, черт возьми, они сюда попали? Я сказал. — Это должны быть только билеты.

Колин пожал плечами. «Вероятно, они пробрались днем, когда двери открыты для строителей, и спрятались на стадионе».

«Строительные подрядчики? Что они делают?'

— Мы ремонтируем один из баров, — объяснил Морис.

Я хмыкнул. Теперь я слышал интернет-шутку: воры ворвались в док Сильвертауна, чтобы совершить набег на шкаф с трофеями, но ушли с пустыми руками.

— Какой ублюдок мог это сделать, Скотт? — пожаловался Колин.

— Колин, — сказал я. «Как давно ты в игре? Вы знаете, какие бывают некоторые из этих ублюдков. Это могли сделать болельщики команды-соперника. Но с результатами, которые мы получили после Рождества, это вполне могли быть наши собственные поклонники — черт возьми, наша собственная группа не совсем приятная. Вы слышали, какой словесный яд выкрикивают с этих террас?

— Ну, это точно была не лиса, — заметил Морис. — Я имею в виду, я знаю, что лисы хитры и все такое, но я никогда не видел никого, кто мог бы вырыть такой красивый прямоугольник. Не без линейки.

— А что касается тебя, — сказал я Морису, — конечно, это серьезно и заноза в заднице, но ведь это могло подождать до утра, не так ли? Я имею в виду, это просто гребаная дыра в земле.

Морис МакШейн был бывшим солиситором, которого лишили адвокатского статуса за профессиональные проступки после того, как было обнаружено, что он использовал анонимный аккаунт для публикации в Твиттере оскорблений в адрес другого адвоката. Он также был успешным боксером-любителем, почти завоевав бронзовую медаль в полутяжелом весе на Играх Содружества 199 ° в Окленде. Морис был хорошим человеком, когда кто-то оказывался в затруднительном положении, и он так же умел решать проблемы кулаками, как и пачкой наличных. Он ничего не сказал; вместо этого он достал свой мобильный телефон и показал мне сообщение, полученное им от репортера Sun :

Моцца. Не могли бы вы прокомментировать предположение о том, что могила в середине вашей презентации — это послание в сицилийском стиле вашему реквизитору Виктору Сокольникову, чей бывший партнер Натан Фисанович в 1996 году оказался в неглубокой могиле после похоронен заживо? По крайней мере, так было сказано на «Панораме» . Гордон.

Похожий текст был в Daily Mail ; и я осмелюсь сказать, что если бы я удосужился просмотреть сообщения, приходящие каждую минуту на мой собственный мобильный телефон, я бы нашел что-то в том же духе.

«Хочу ли я прокомментировать?» Морис нервно рассмеялся. — Нет, черт возьми, я бы не стал. Не особенно. И с Виктором Сокольниковым мне было бы некомфортно вести такой разговор. Тем более, что он судится с Би-би-си из-за того, что было сказано на «Панораме» . Не так ли?

— Вот что он мне сказал.

Я положил в рот пару кусочков Orbit и начал яростно жевать, словно собирался подражать сэру Алексу Фергюсону, что стало очень популярным в командном автобусе.

— Но я думаю, что Виктор должен узнать об этом как можно скорее, — сказал Морис. — Так что он может реагировать на это так, как считает нужным. Ты знаешь его лучше меня, Скотт. И я бы предпочел, чтобы вы или Зарко рассказали ему, что здесь произошло. Это намного выше моей зарплаты.

— Да, я понимаю вашу точку зрения. Я оглянулся на детектива-инспектора Невилла. «Кстати, кто привел его с собой и сказал, что он и его грёбаные двенадцать могут приходить сюда и ходить по нашей траве?»

— Боюсь, это был я, — признался Колин. — Прости, Скотт. Я так расстроилась, когда увидела эту дыру. Но это уголовно наказуемый ущерб, поэтому я подумал, что должен сказать им. Я имею в виду, мы ведь хотим поймать ублюдков, которые это сделали, верно?

«Никогда не приноси грязь в этот клуб, не поговорив сначала со мной, Зарко или Филом Хобдэем. Понял, Колин? Как только вы вовлекаете грязь в дела этого клуба, это все равно, что отправить электронное письмо на Флит-стрит. Несомненно, это был полицейский, который написал об этом приятелю в «Сан» или « Дейли мейл» . Эй, угадай что? Кто-то просто ушел и вырыл чертову могилу на поле в доках Сильвертауна. Это двести фунтов чаевых. Может быть, больше, если это главная страница. Если бы не они здесь со своими гребаными камерами, мы могли бы выдать, что это просто дыра, а вовсе не могила. Мы все еще могли бы это сделать, если бы уговорили этого разбойника в плаще сотрудничать.

— Да, теперь я это вижу.

'Не беспокойся. Ничего не поделаешь. Смотри, вот что мы все собираемся сказать. Мы собираемся сказать, что это похоже на работу каких-то недовольных фанатов. Дети, наверное. И мы собираемся помочиться на это сицилийское послание с огромной высоты. Последнее, что сейчас нужно г-ну Сокольникову, — это новые дикие спекуляции о том, кто он и что он такое. Люди, совершившие это безобразие, вероятно, даже не знали сицилианского правописания. Понял?'

Морис и Колин кивнули.

«Что еще более важно, Колин, я хочу, чтобы вы начали думать о том, сможем ли мы отремонтировать поле, и как, и когда. Через десять дней мы снова дома, в Ньюкасле.

— Поверь мне, я не забыл.

'Прямо тогда. Давай поговорим с этим роззером.

Я подошел к полицейскому.

— Простите, что заставил вас ждать, инспектор, — сказал я. — Особенно в этот поздний час. Но я действительно думаю, что мы зря потратили ваше время. Извинения и за это. Мне кажется очевидным, что это работа йобов. Недовольные болельщики, так называемые. Ничего такого, к чему мы не привыкли в футбольном клубе. Я не могу представить, что вы удивитесь, когда я скажу вам, что мы постоянно получаем угрозы и что очень редко они проявляются как вандализм. Это прискорбно, но не редкость.

— Какие угрозы? — спросил инспектор.

«Электронные письма. Твиты. Случайные письма отравленным пером. Ящики с дерьмом на почте. Вы называете это, мы понимаем.

— Я хотел бы увидеть некоторые из них, если можно.

— Боюсь, это невозможно. У нас есть политика не держать ничего подобного. Особенно дерьмо в подарочной упаковке.

— Могу я спросить, почему, сэр?

— Вчерашнее дерьмо плохо пахнет, инспектор.

— Я, конечно, имел в виду письма и электронные письма.

Детектив-инспектор Невилл был худощавым, с крючковатым носом, из-за чего на лице у него была постоянная ухмылка. На мой острый, но холодный слух его акцент звучал как йоркширский акцент.

Я пожал плечами. «Мы не храним такие вещи, потому что, честно говоря, их так много. На самом деле проще просто стереть или уничтожить все, что угрожает или оскорбляет. На тот случай, если игрок, которому угрожали или оскорбляли, увидит это и будет обеспокоен прочитанным».

— Я думал, что любой имеет право знать, угрожали ли ему, сэр.

— Вы вполне можете так подумать. Но у нас другое отношение. Некоторые из этих парней очень нервные, инспектор. И один или два из них не слишком яркие. Даже заведомо абсурдные угрозы могут оказать сильное негативное воздействие на слабоумного игрока футбольного клуба премьер-лиги. А мы бы этого не хотели, не так ли? Только не в связи с матчем третьего раунда Кубка Англии с «Лидсом» в воскресенье».

«Тем не менее, здесь было совершено преступление».

«Дыра в земле? Сейчас не ровно семь-семь, не так ли?

— Нет, но при всем уважении, сэр, это не обычная дыра в земле. Для начала есть форма. И тут очевидные финансовые потери. Поскольку дыры в земле идут, я думаю, что это чрезвычайно дорого. Не так ли, мистер Эванс?

Детектив-инспектор явно знал, с кем разговаривает. Какой садовник не жалуется на состояние поля? Но еще до того, как он начал отвечать, я пожалел, что не сказал Колину преуменьшить цену ущерба для полиции. То, что он был валлийцем, казалось, только усугубляло ситуацию, поскольку поведение Колина было очень обдуманным и обдуманным.

— Такая дыра? Колин покачал головой. «Посмотрим сейчас. Укладка всего поля стоила почти миллион фунтов. Так что, если честно, это не что иное, как кровавая катастрофа. В идеальном мире мы бы разорвали всю поверхность и начали заново. Но я полагаю, что в середине сезона нам придется чинить его, насколько это возможно. Конечно, еще до того, как вы подумаете о траве, есть система подогрева почвы, которая предотвращает замерзание поля в это время года. Это было повреждено и должно быть восстановлено. А трава — ну, это не просто трава, видите ли. Искусственные волокна должны быть вшиты в поле рядом с травой, чтобы корни могли обвиваться вокруг нейлоновых волокон. Кроме того, в это время года нелегко заставить новую траву прижиться. Так что нам нужно круглосуточно включать лампы для выращивания. Это тоже дорого. Я не думаю, что для ремонта потребуется много сдачи из пятидесяти штук. Серьезно. Ущерб может быть даже больше, если через десять дней поле останется непригодным для игры. Что с воротами и все такое. Средняя цена билета в шестьдесят два фунта означает, что общий доход от игрового дня составляет около шести миллионов фунтов стерлингов».

— Значит, стоимость ущерба может составить от пятидесяти тысяч до шести миллионов? — сказал детектив-инспектор Невилл.

— Примерно такого размера, да, — согласился Колин.

Невилл посмотрел на меня и покачал головой. — Что ж, сэр, я бы сказал, что это самое очевидное дело о преступном ущербе, с которым я сталкивался за долгое время. И поскольку здесь явно было совершено преступление, я обязан его расследовать. На чем, я уверен, и настаивала бы страховая компания, если бы Сокольников предъявил претензии по этому поводу. Они всегда так делают.

— Эти цифры могут показаться вам и мне слишком большими, инспектор, — сказал я. — Но для такого человека, как Виктор Сокольников, это немного. Я уверен, что он предпочел бы сам заплатить за ремонт и избежать как можно большей неловкой огласки. Чего, если бы все было сделано правильно, следовало бы избежать. Знаете, для меня загадка, как прессе удалось попасть сюда раньше полиции. Я уверен, что никто здесь не предупредил бы их.

— Вы предполагаете, что кто-то из резидентуры Роял-Хилл сказал им?

— Я предполагаю, что если выяснится, что прессе сообщил кто-то из вашей резидентуры, то мистер Сокольников захочет узнать почему. Тем более, что мое внимание было обращено на то, что в прессе уже высказываются предположения о возможной связи с организованной преступностью на родине г-на Сокольникова, в Украине. Это своего рода сенсационные репортажи, которых мы бы предпочли избежать. Которого мы еще могли бы избежать, я думаю. Послушайте, почему бы мне просто не сделать так, чтобы к нашему следующему домашнему матчу была предоставлена служебная ложа, чтобы дюжина ваших офицеров из Ройал Хилл могла прийти и насладиться игрой? Вы будете нашими гостями, и у вас будет хороший день. Я позабочусь об этом.

— Ты имеешь в виду, если бы я забыл обо всем этом?

'Это верно. Мы просто скажем прессе, что сообщения о могиле, найденной в центре футбольного поля Лондон-Сити, сильно преувеличены. На самом деле, я настаиваю на этом. Ну давай же. Что ты говоришь? Давай просто забудем об этом и пойдем домой. Разве это не похоже на здравый смысл?

— Похоже на взяточничество, — сухо сказал Невилл. — Рискну повториться, но здесь явно было совершено преступление, мистер Мэнсон. И начинает казаться, что вам совсем не нужна здесь полиция. Что, признаюсь, меня озадачивает, поскольку сегодня нас сюда вызвал кто-то из клуба.

— Боюсь, это был я, — признался Колин.

— Он совершил честную ошибку, — сказал я. — И я тоже, когда предлагал вам билеты. Думаю, я должен был предположить, что вы относитесь к тому типу парней, у которых есть кое-что поважнее, чем копаться в таинственном деле о дыре в земле.

'Ты знаешь о чем я думаю? Я думаю, ты из тех людей, которые просто не любят полицию. Это вы, мистер Мэнсон?

«Послушай, — сказал я, — если тебе нужна полицейская медаль за это, то давай, будь моим гостем. Я просто пытался избавить вас от необходимости тратить время полиции на то, что почти наверняка окажется случайным актом вандализма. И чтобы избавить владельца клуба от ненужного смущения. Но когда такие вещи когда-либо имели значение для Метрополитена? Послушайте, я думаю, мы рассказали вам все, что знаем. Мне кажется, что у нас здесь еще меньше времени, чем у вас.

— Да, ты сказал. Матч третьего круга Кубка Англии против «Лидса». Он улыбнулся. — Я сам из Лидса.

— Вы далеко на юге, инспектор.

— Разве я не знаю этого, сэр. Особенно, когда я слушаю кого-то вроде тебя. Я просто пытаюсь делать здесь свою работу, мистер Мэнсон, сэр.

— И я тоже.

— Только почему-то ты усложняешь мою.

— Я?

— Ты знаешь, что ты есть.

— Тогда иди домой. Мы не говорим здесь о тайне стадиона «Арсенал ».

— Это старый черно-белый фильм, не так ли?

Я кивнул. 1939 год. Лесли Бэнкс. Кусок дерьма, правда. Интересно только потому, что в фильме снялись несколько игроков «Арсенала» того времени: Клифф Бастин, Эдди Хэпгуд».

— Если вы так говорите, мистер Мэнсон. Откровенно говоря, я никогда не был большим фанатом футбола».

«Это было также мое впечатление».

Детектив-инспектор Невилл задумался на мгновение, а затем указал на меня. 'Подождите минуту. Мэнсон, Мэнсон. Вы бы не были...? Конечно. Ты тот самый Мэнсон, не так ли? Скотт Мэнсон. Раньше играл за «Арсенал», пока не попал в тюрьму.

Я ничего не говорил. По моему опыту, всегда лучше, когда ты разговариваешь с полицией.

'Да.' Невилл усмехнулся. — Это бы все объяснило.


7

Прежде чем я расскажу вам что-нибудь о том, что случилось со мной в 2004 году, я должен сначала сказать вам, что я наполовину черный — больше Дэвид Джеймс или Кларк Карлайл, чем Сол Кэмпбелл или Дидье Дрогба, но я думаю, что это, вероятно, имеет значение в свете того, что произошло. На самом деле, я уверен, что это так. Я не считаю себя черным, но я большой сторонник Kick it Out.

Мой папа, Генри, шотландец, играл за «Харт оф Мидлотиан» и «Лестер Сити». Его выбрали в сборную Шотландии Уилли Ормонда, и он отправился на финал чемпионата мира в Западной Германии в 1974 году — в год, когда мы были так близки. Папа не играл из-за травмы, и, вероятно, поэтому он нашел время, чтобы познакомиться с моей матерью, Урсулой Стефенс, бывшей немецкой легкоатлеткой — на Олимпийских играх в Мюнхене в 1972 году она заняла четвертое место в прыжках в высоту среди женщин — работая на Германию. телек. Урсула — дочь афроамериканского офицера ВВС, дислоцированного в Рамштайне, и немки из Кайзерслаутерна. Я рад сообщить, что и мои родители, и бабушка с дедушкой все еще живы.

После завершения карьеры в футболе мой отец открыл собственную компанию по производству спортивной обуви и обуви в Нортгемптоне, где я ходил в школу, и в Штутгарте. Обувная компания называется Pedila, и сегодня она приносит почти полмиллиарда долларов чистой прибыли в год. Я зарабатываю много денег как директор этой компании; так я могу позволить себе квартиру в Челси. Мой папа говорит, что я представитель компании в мире профессионального футбола. Но так было не всегда. Откровенно говоря, я не всегда был послом, которого вы приветствовали бы в своем служебном туалете, не говоря уже о зале заседаний.

В 2003 году в возрасте двадцати восьми лет я перешел в «Арсенал» из «Саутгемптона». В следующем году я попал в тюрьму за изнасилование, которого не совершал. Случилось вот что:

Тогда я был женат на девушке по имени Энн; она работает в сфере моды и она порядочная женщина, но, честно говоря, мы никогда не подходили друг другу. Хотя мне нравится одежда, и я счастлив выложить 2 тысячи фунтов стерлингов за костюм Ричарда Джеймса, я никогда особо не любил высокую моду. Энн считает, что такие люди, как Карл Лагерфельд и Марк Джейкобс, — художники. Я думаю, что это только наполовину верно. Итак, пока мы еще жили вместе, мы уже отдалялись друг от друга; Я был уверен, что она встречается с кем-то еще. Я изо всех сил старался закрывать на это глаза, но это было трудно. У нас не было детей, и это было хорошо, так как мы собирались развестись.

Так или иначе, я начал встречаться с женщиной по имени Карен, которая была одной из лучших подруг Энн. Это была ошибка номер один. Карен была матерью двоих детей и была замужем за спортивным юристом, у которого был рак. Сначала я просто был добр к ней, приглашая ее на обед, чтобы подбодрить, а потом это вышло из-под контроля. Я не горжусь этим. Но вот оно. Все, что я могу сказать в свое оправдание, это то, что я был молод и глуп. И да, одинокий. Меня не интересовали девушки, которые бросаются на футболистов в ночных клубах. Никогда не было. Я даже не люблю ночные клубы. Мое представление о кошмаре - вечер с парнями. Я предпочитаю обедать в The Ivy или The Wolseley. Даже когда я был в «Арсенале», у клуба все еще была репутация пьяницы — не только серебро, которое Тони Адамс и Пол Мерсон помогли заработать для «канониров», но и я, я всегда ложился спать до полуночи.

Дом Карен в Сент-Олбансе находился недалеко от тренировочной базы «Арсенала» в Шенли, поэтому у меня появилась привычка заглядывать к ней по пути домой в Хэмпстед; а иногда я виделся с ней гораздо чаще, чем следовало. Я полагаю, что был влюблен в нее. И, возможно, она была влюблена в меня. Я не знаю, что, как мы думали, должно было случиться. Конечно, мы никогда не могли себе представить, что на самом деле произошло.

Я помню все о том дне, когда это произошло, как будто это было вытравлено кислотой в моем мозгу. Это было после одного визита после «Шенли», в прекрасный день ближе к концу сезона. Я вышел из дома Карен через пару часов и обнаружил, что мою машину угнали. Это был новенький Porsche Cayenne Turbo, который я только что получил, так что я был изрядно опустошен. В то же время я не хотел сообщать об угнанной машине по той простой причине, что я предполагал, что моя жена Энн узнает адрес Карен, если эта история попадет в газеты. Так что я прыгнул на поезд обратно в свой дом в Хэмпстеде, думая, что с таким же успехом могу сообщить об угоне машины где-то в деревне. Ошибка номер два. Однако не успел я вернуться домой, как мне позвонила Карен и сказала, что машина снова стоит возле ее дома. Я сначала не поверил, но она прочитала регистрационный номер, и это действительно была моя машина. Более чем немного озадаченный происходящим, я сел в такси и поехал обратно в Сент-Олбанс, чтобы забрать его.

Когда я приехал туда, я не мог поверить своему счастью. Машина не была заперта, но на ней не было ни царапины, и, желая уехать из дома Карен до того, как вернется ее муж, я уехал, говоря себе, что, возможно, какие-то дети восприняли ее как забаву, а потом вернул его, поразмыслив о том, что они сделали. Как ни странно, в детстве я делал нечто подобное: украл самокат и через пару часов вернул его. С моей стороны было наивно думать, что здесь произошло что-то подобное, признаюсь, но я был просто счастлив воссоединиться с любимой машиной. Ошибка номер три.

По дороге домой я заметил на полу машины нож и, не раздумывая, поднял его. Ошибка номер четыре. Я должен был выбросить нож в окно; вместо этого я положил его в отделение под подлокотником. Я был так рад вернуть автомобиль, который, как я думал, был украден, что, возможно, я превышал скорость здесь и там; опять же, я не вел машину опасно или под воздействием алкоголя или наркотиков.

Где-то рядом с Эджвером я заметил в зеркале машину, которая мелькнула на меня, и проигнорировал ее, как и вы; Лондон полон полоумных водителей. Я понятия не имел, что на самом деле это была полицейская машина без опознавательных знаков. В следующий раз, когда я посмотрел, возле Брент-Кросс, та же машина все еще была в моем зеркале, только теперь у нее была вишенка сверху. И еще не подозревая, что случилось что-то очень плохое, я остановился. Можете себе представить мое удивление, когда двое полицейских обвинили меня в превышении скорости и неостановке автомобиля; На меня надели наручники, арестовали и отвезли в Уиллсден-Грин, где, к моему еще большему ужасу, я оказался на допросе по поводу изнасилования. Мужчина, «соответствующий моему описанию» и управлявший моей машиной — жертва помнила марку и половину регистрационного номера — подобрал женщину на станции техобслуживания на автомагистрали A414, а затем изнасиловал ее, угрожая ножом, в близлежащем парке Гринвуд.

Не было сомнений, что моя машина была замешана; часть волос жертвы была найдена на подголовнике, ее трусики были в бардачке, а также были другие косвенные улики. Ее кровь и мои отпечатки пальцев, разумеется, были на ноже; и в том же бардачке, что и трусики жертвы, полиция нашла пачку презервативов, которые я купил в гараже в Шенли. Квитанция все еще лежала в пепельнице. Продавец в гараже вспомнил, как я купил их, потому что видел, как я по MOTD болтал о каком-то глупом инциденте в матче против «Тоттенхэма». Подробнее об этом через мгновение. Во всяком случае, в пакете не было двух презервативов. Насильник использовал один на своей жертве; Еще один я положил в бумажник, когда пошел навестить Карен, но не собирался рассказывать об этом полиции, потому что все еще надеялся пощадить ее и, что более важно, ее мужа. Я полагал, что последнее, что ему нужно, это чтобы его жена обеспечила мне прелюбодейное алиби, пока бедный ублюдок проходил химиотерапию. Ошибка номер пять.

Однако жертва — турчанка Хелен Фехмиу — вовсе не была уверена, что это я ее изнасиловал. Нападавший несколько раз ударил ее по лицу, так сильно, что у нее отслоилась сетчатка, но она думала, что он, возможно, черный или «немного чужеродный», что, откровенно говоря, исходило от нее хорошо. Она была темнее меня. Полиция услужливо устроила так, чтобы миссис Фехмиу увидела мою фотографию на последних страницах газет, где я извинялся за свое поведение после матча с «Тоттенхэмом». Один из их игроков нырнул, когда я схватил его, и рефери назначил очень сомнительный пенальти, в результате чего я закричал ему в лицо, за что получил заслуженную красную карточку. «Арсенал» против «Тоттенхэма», мягко говоря, всегда очень эмоциональный матч.

Так или иначе, миссис Фехмиу подумала, что это мог быть я, кто ее изнасиловал, и что с учетом этого и судебно-медицинской экспертизы в моей машине, копы затем допрашивали меня в течение шестнадцати часов, в конце чего они напечатали стенограмму, которая не имела абсолютно никакого отношения к тому, что я сказал на пленке. В машинописной стенограмме я признал более или менее все; Я даже признался, что «делал OJ» и пытался избавиться от полицейской машины, которая преследовала мою машину. Короче говоря, они меня озвучили, уверенные в том, что качество записи интервью было настолько плохим, что присяжные не смогли бы разобрать, что было сказано, что и подтвердилось. Действительно, присяжные были настолько убеждены полицейской стенограммой, что им удалось услышать, как я говорю на пленке вещи, которые даже не были там услышаны. Странно, но верно.

Тем временем выяснилось, что полиции удалось «потерять» единственную улику, которая была жизненно важна для моей защиты: использованный презерватив, который был найден в Гринвуд-парке в день изнасилования и в том месте, где, по словам жертвы, она подвергся нападению. Этот презерватив легко бы очистил меня.

Газеты, конечно, были замешаны, и до того, как я предстал перед судом, таблоиды внесли свою лепту в защиту английского правосудия; уже придя к выводу, что я «чудовище», и «раскрыв», что мое прозвище в Хайбери было Норман Бейтс из-за моего психоподобного характера в парке (что было наглой ложью), они сумели разгребать тот факт, что Технически я уже был насильником. Как обычно, дело было не в том, что они сказали, а в том, чего они не сказали. Им удалось найти в Нортгемптоне бывшую девушку, с которой я занимался сексом за несколько дней до ее шестнадцатилетия. Они забыли упомянуть, что мне тогда было всего восемнадцать и что мы с ней встречались больше года; ее отец, который не был слишком увлечен кем-то, по его словам, имеющим в нем «больше, чем прикосновение дегтярной кисти», то есть мной, узнал, что мы спали вместе, и хотя он не жил дома со своей дочерью в то время, он угрожал предъявить мне обвинение в изнасиловании. Вряд ли имело значение, что эта же девушка вызвалась быть свидетелем в мою защиту.

Несмотря на это, и после декабрьского судебного процесса, который длился две недели, я был признан виновным в Королевском суде Сент-Олбанса за день до Рождества 2004 года и приговорен к восьми годам тюремного заключения.

Меня отправили в Wandsworth под ником. Если вы не знали, это самая большая тюрьма в Великобритании. Там было много игроков в крикет — для договорных матчей — не говоря уже об Оскаре Уайльде, Ронни Крэе и Джулиане Ассанже, но, что удивительно, я был первым футболистом Премьер-лиги Уондсворта. В нике у меня все шло хорошо — в тюрьме все любят говорить о футболе, даже губернатор, — а в Уондсворте у меня появилось много друзей. В нике есть всякие, не только уголовники. Некоторым из этих парней я бы доверял больше, чем кому-либо из копов. Это одна из причин, по которой сегодня я работаю в фонде Kenward Trust, который помогает переселять правонарушителей.

Конечно, у меня дела пошли лучше, чем у бедной госпожи Фехмиу, которая ослепла на один глаз. Через три месяца после суда она покончила с собой. Я, с другой стороны, провел свой первый год в Уондсворте, изучая заочный курс по спортивному менеджменту, потому что я знал, что в конце концов я буду допущен.

Через восемнадцать месяцев после того, как я зашел внутрь, муж Карен умер от рака. Но, честно говоря, я и не подозревал, что его смерть продлится так долго. Психологически это довольно хреновое место для себя; надеясь, что какой-нибудь бедняга, с женой которого ты трахался, умрет, и ты сможешь выйти из тюрьмы, но именно так я себя чувствовал в то время. Она сразу же связалась с полицией, чтобы объяснить, что в день изнасилования она была со мной. Но в полиции сказали, что дело закрыто, и велели ей уйти.

Поэтому она поделилась своей историей с Daily Telegraph , которая начала кампанию за мое освобождение. Почти сразу же они обнаружили, что инспектору Твистлтону, который руководил расследованием изнасилования г-жи Фехмиу, предъявлено шестьдесят пять дисциплинарных обвинений, включая нападение на чернокожего полицейского. Вскоре стало ясно, что Твистлтон был не только расистом (принимая во внимание некоторые слова, которые он употребил в моей камере, это меня не удивило), но и членом Национального фронта. Невероятно, но презерватив, использованный при изнасиловании, теперь был «найден» кем-то в полицейском участке Виллесдена, и даже спустя восемнадцать месяцев там было достаточно ДНК, чтобы снять с меня какую-либо причастность.

Трое судей Апелляционного суда отменили мой приговор, и в тот же день меня освободили из камер Королевского суда. Впоследствии восемь газет выплатили мне компенсацию за клевету на общую сумму почти миллион фунтов стерлингов. Полиции также было приказано выплатить полмиллиона фунтов в качестве компенсации за незаконное лишение свободы, хотя по апелляции сумма была уменьшена до ста тысяч, потому что я решил не сообщать полиции, что Карен могла предоставить мне алиби. Не то чтобы деньги были важны. Ущерб был нанесен. Моя игровая карьера закончилась, и даже не зная о Карен, моя жена развелась со мной.

После освобождения я решил, что мне нужно уехать из Англии. Некоторое время я жил с бабушкой и дедушкой в Германии, а затем отправился учиться в Институт Йохана Кройфа в Барселоне, который открылся в 2002 году. Я получил степень бакалавра по современным языкам в Бирмингемском университете, поэтому немного говорил на Испанский, а в Барселоне — моем любимом европейском городе — я прошел годичный курс по спортивному менеджменту, а затем восьмимесячный постдипломный курс по футбольному менеджменту. В 2010 году я получил сертификаты УЕФА и стал тренером-стажером Пепа Гвардиолы в «Барсе». В 2011 году я стал первым тренером-стажером мюнхенской «Баварии» и работал с Юппом Хайнкесом, давним другом моего отца. Он был частью сборной Западной Германии в 1974 году, хотя, как и папа, Юпп был травмирован и провел большую часть турнира на скамейке запасных.

Однако я много думал о бедной миссис Фехмиу; единственный раз, когда я видел ее, был в суде, и я чувствовал ее боль. Пару лет назад я связался с другой благотворительной организацией Rape Crisis; Я помогаю финансировать Кризисный центр для изнасилований в Кэмдене, потому что, как мне кажется, я тоже стал жертвой насильника миссис Фехмиу. О ее насильнике, о газетах и о столичной полиции.

Я стараюсь не горевать о том, что произошло. Я говорю себе, что в какой-то степени это была моя собственная вина. И все же я все еще чувствую чувство обиды. Я знаю, что должен преодолеть это и оставить все позади, и, возможно, со временем я это сделаю. Конечно, одно дело давать хороший совет другим в таких вопросах, и совсем другое, когда сам пытаешься следовать этому совету. Но вот одна истина, которую я усвоил, которую я стараюсь передать всем своим игрокам: когда худшее уже случилось, ничто не может навредить тебе. Это верно как на футбольном поле, так и в жизни. Потому что всегда есть следующий раз.

Вы понимаете, я не философ футбола, как Жоао Зарко. Для меня управление футбольной командой — это просто здравый смысл с шарфом.


8

На следующий день я вернулся в док Сильвертауна и еще раз взглянул на дыру с Колином Эвансом и Жоао Зарко. Было холодно, и небо над стадионом было удручающего январского оттенка. Дождь и полиция ушли, но не пикет репортеров, которые уже уехали в город после смерти Дренно, и сицилийское сообщение, которое наверняка было отправлено Виктору Сокольникову. К счастью, мне не пришлось рассказывать ему об этом, потому что он прочитал историю в Интернете и сказал мне, что считает идею таких сообщений нелепой.

«Там, откуда я родом, если вы хотите, чтобы человек умер, вы не предупреждаете его, посылая ему сообщение», — сказал он. — И уж точно не такой театральный, как этот. Это как что-то со страниц книги Марио Пьюзо. Я ценю твой звонок, Скотт, и твою заботу о моей репутации. Но не беспокойтесь обо мне. Уверяю вас, я очень хорошо защищен.

Это было правдой; Сокольников никогда не передвигался без как минимум четырех телохранителей. Одним из них был бывший русский боксер, покрытый татуировками, похожий на уродливого старшего брата Винни Джонса.

Теперь Зарко уставился в дыру и покачал головой.

— Футбол, — сказал он. «Конечно, это племена. И это то, чем занимаются племена, не так ли? Человеку потребовались миллиарды лет, чтобы превратиться из зверя в дикаря, но всего лишь девяносто минут субботним днем, чтобы все это исчезло. Он посмотрел на Колина. — Ты можешь починить эту маленькую дырочку, Колин? Перед матчем с «Ньюкаслом»?

— Это будет нелегко, — сказал Колин, — но я могу это исправить, да. Требуется семь-десять дней, чтобы новое поле или немного дерна прижились. А как насчет полиции, босс? Думаю, здесь я могу навлечь на себя неприятности. Это место преступления, не так ли? Что, если чертов инспектор Невилл обнаружит, что я заткнул ему дыру? Предположим, он вернется сюда сегодня утром?

Зарко скривился. Иногда его лицо было резиновым, как у комика.

— Чтобы снова посмотреть на дыру? он сказал. — Это просто кровавая дыра в земле, не так ли? Кроме того, это не его дыра, это наша дыра. И ему не место посреди футбольного поля».

— Послушай его, — сказал я Колину. «Он звучит так же, как Бернард Криббинс».

Колин знал, что я пошутил, хотя и не понял этого. Я отпускаю много таких шуток, которые никто не понимает. Вот что бывает, когда становишься старше. Зарко тоже этого не понимал, но ведь он был португальцем.

— Заполните его и почините, — сказал я Колину. — Я возьму на себя полную ответственность. Вы можете сказать ему это. Но прежде чем вы его заполните, возможно, вам стоит немного покопаться. Возможно, когда вы побеспокоили людей, которые это раскапывали, они на самом деле снова засыпали яму.

— Я не понимаю тебя, Скотт.

— Побалуй меня, Колин? Обычно люди копают могилу, потому что хотят что-то в ней похоронить. Что-то или кто-то.

— Вы не имеете в виду…? Валлиец с ужасом посмотрел на могилу.

— Я имею в виду, Колин. Я имею в виду.

Зарко усмехнулся. — Возможно, Скотт ожидает, что вы найдете Йорика в этой могиле, — сказал он.

'ВОЗ?'

— Терри Йорик, — сказал я. «Опорный полузащитник «Лидс Юнайтед». Его дочь Габби играла в футбол по телевизору. Симпатичная птица. Отличные булавки. Я почти не смотрю его теперь, когда ее нет».

Зарко рассмеялся продолжающемуся непониманию Колина и пошел обратно к входу для игроков. Я внимательно следил за ним.

— Увы, бедный Терри Йорик, — сказал я. — Он тоже был валлийцем. Бедный ублюдок.

'Быть или не быть. Знаешь, с таким отношением я думаю, может быть, Гамлет следил за футбольной командой.

«Копенгаген, наверное».

— Итак, Скотт. Сегодняшние отчеты о физической форме и травмах? Вы получили их?

— На вашем столе, босс.

'Хороший.' Телефон Зарко запищал. Он проверил экран и кивнул: «Паоло Джентиле. Отличный. Похоже, теперь у нас есть шотландский вратарь. Будем надеяться, что он так хорош, как вы сказали. Теперь все, что нам нужно, это переводчик. Я не мог понять ни одного гребаного слова, которое он сказал. Кроме того. бля.

— Я переведу. Я хорошо говорю по-шотландски.

'Какое облегчение.'

— Я думал, переводом занимался Денис Кампфнер.

— Виктор ему не доверяет, поэтому он привел своего агента. Паоло Джентиле.

— Он тоже ваш агент, не так ли?

'Да. Что из этого?' Телефон Зарко снова запищал. 'Теперь кто это? Би-би-си. Танцы со звездами . Они хотят меня для нового сериала. Я продолжаю говорить «нет», а они продолжают предлагать больше денег. Будто.'

— Держу пари, ты довольно шустрая.

«Я ненавижу это дерьмо. Я ненавижу все эти глупые шоу. А я лучше книгу почитаю.

Я оглянулся через плечо и увидел, что Колин уже в яме и копает.

— Бедный Колин, — сказал я. «Спросите его о семенах травы, и он будет говорить часами, но я не думаю, что он прочитал книгу в своей жизни».

'Он читает. У него есть книга в туалете в офисе.

'Ой?'

'Да. Имейте в виду, это довольно дерьмовая книга. Я думаю, может, когда у него закончится туалетная бумага... Это твоя книга. Грязная игра. '

Я ухмыльнулся. — По крайней мере, я написал свой, босс.

Зарко рассмеялся. — Да пошел ты, Скотт.

— Знаете, жаль, что я не додумался до этого раньше, — сказал я. — Но мне как бы жаль, что я не уговорил одного из парней залезть в эту могилу, прежде чем мы только что осмотрели ее с Колином. Мы могли бы насыпать кому-нибудь комок земли и дать этому валлийцу страх перед его чертовой жизнью.

— После того, что случилось с Дренно прошлой ночью? Я беспокоюсь о тебе, Скотт. Правда знаю.

«Дренно был бы первым, кто увидел бы смешную сторону такой шутки. Вот почему я любил его.

— У тебя очень больное чувство юмора.

'Я знаю. Вот почему я тренер вашей команды, босс. Больное чувство юмора абсолютно необходимо, когда вы тренируете отряд высокооплачиваемых молодых пизд. Трахаясь с ними, они удерживают их ноги на земле».

— Совершенно верно. Слушай, мне очень жаль Дренно. Я знаю, что вы двое были друзьями. Он был великим футболистом».

— Просто не очень разумно. Я пожал плечами. «Соня считает, что нечто подобное в конце концов должно было произойти. На самом деле, она почти предсказала это.

— Посмотрим, сможет ли она предсказать результат в воскресенье. Мне не помешала бы небольшая помощь духов.

— Она уже сделала. Мы выиграем со счетом 4–0».

'Хороший. Купи ей от меня подарок на запоздалый рождественский подарок, ладно?

Я вздохнул. «Никогда не забуду рождественский подарок, который Дренно подарил мне, когда мы играли в «Арсенале». Бутылка лосьона для загара.

Мы все еще смеялись, когда достигли туннеля. Но смех немного стих, когда мы услышали крик, и Колин побежал за нами, держа в руках какой-то квадратный предмет.

— Ты был прав, Скотт. Что-то было в этой могиле. Этот.'

— Это не могила, — сказал я. — Это дыра. Просто запомни это.

Он протянул мне фотографию в рамке. Стекло было испачкано землей и грязью, но человека на снимке можно было опознать. Это была фотография Жоао Гонсалеса Зарко, та самая, что была на обложке его автобиографии: « Никаких игр, только футбол» .

Зарко взял фотографию в рамке из моих рук и кивнул. — Это было в яме?

Колин кивнул. — Вчерашний дождь, должно быть, присыпал сверху землей. Вот почему мы не видели его тогда. Мы могли бы никогда не найти это. Хорошо, что ты предложил немного покопаться, Скотт.

— Не так ли? — сказал я с сомнением.

— Хорошая картина, — заметил Зарко. «Марио Тестино сделал этот снимок. Я похож на Брюса Уиллиса, да?

Я ничего не говорил.

— Не смотри так обеспокоено, Скотт, — сказал Зарко. — Меня ничуть не беспокоят подобные вещи. Я же говорил: бывают времена, когда футбольные болельщики подобны дикарям. На «Камп Ноу» нам выкинули свиную голову на поле, когда Луиш Фигу подавал угловой. И вы должны увидеть этих сумасшедших ублюдков в «Галатасарае», «Коритибе» и «Ривер Плейт». Они, вероятно, получают такие вещи все время. Но я работаю и зарабатываю на жизнь в Англии, а не в той стране, куда иногда приезжает человек, играющий в футбол, опасаясь за свою жизнь. Ценности этой страны хорошие. И люди, которые это сделали, являются исключением. Меня больше беспокоит завтрашний Лидс. Они всегда на стороне кубков. «Манчестер Юнайтед» в 1972 году. «Арсенал» в 2011 году. «Тоттенхэм» в 2013 году. И лучший финал Кубка Англии, который я когда-либо видел, — это запись матча «Челси» и «Лидса» в 1970 году. Вот это был охуенный футбольный матч».

Колин кивнул. Ничья 2–2. Который «Челси» выиграл в переигровке. Первый с 1912 года.

Зарко усмехнулся. 'Понимаете? Он читает. Он вернул фотографию Колину. — Держись за это. Памятный подарок. Повесь его над своим столом и используй его, чтобы напугать остальных наземных сотрудников.

— Разве мы не должны сообщить об этом в полицию? — сказал Колин. — Я имею в виду, что нашел твою фотографию в дыре.

— Нет, — сказал Зарко. «Никому не говори об этом, иначе об этом будет вся пресса. Достаточно того, что они знают, что меня попросили пойти на « Танцы со звездами» , а они об этом тоже не знают. И не говорите, ради всего святого, Марио Тестино. У него будет припадок.

«Моей жене очень нравится эта программа, — признался Колин. — Вы должны пойти на это, босс.

«При всем уважении к вашей жене, Колин, я футбольный менеджер, а не гребаный бандитский ослик ».

Он еще раз проверил свой телефон. — Бля, — сказал он. — Мой строитель — снова. Клянусь, этот мужчина зовет меня чаще, чем мою жену.

Zarco купил дом в Пимлико и провел обширные строительные работы, в том числе новый фасад, спроектированный Tony Owen Partners из Сиднея, Австралия. Фасад включал в себя ультрасовременное окно Мёбиуса, которое оказалось менее чем популярным у соседей Зарко и, конечно же, у Daily Mail . Судя по изображению художника, которое я увидел в газете, новый фасад показался мне похожим на медиацентр JP Morgan на стадионе Lord's Cricket Ground.

— Это потому, что твоя жена у меня дома, — сказал я. «Чтобы получить немного тишины и покоя, не говоря уже о хорошем сексе. И уйти от тебя. Она ненавидит тебя, как и всех остальных.

— Этот архитектор был идеей Тойи, а не моей, — сказал Зарко. «Я говорю ей, что ты хочешь дом, который выглядит как австралийский, тогда уезжай и живи в Австралии. Это Лондон. Здесь я живу, здесь я зарабатываю на жизнь. Давайте иметь дом, похожий на лондонский, а не на чертов сиднейский оперный театр. Но этого ей недостаточно, и, как обычно, Тойя добивается своего. Клянусь, с этой женщиной сложнее, чем с любым другим футболистом, с которым мне когда-либо приходилось иметь дело».

— Вот почему мы их любим, не так ли? Потому что они не гребаные футболисты. Это женщины, от которых приятно пахнет и у которых красивые ноги. Вот почему мы покупаем им дорогие рождественские подарки».

«Кто сказал, что я куплю ей дорогой рождественский подарок? Это ты, Скотт, не я. Я не покупаю женщинам подарки. У меня нет времени. Ты тот, кто любит покупать подарки.

— Вы наверняка купили ей что-нибудь?

Зарко усмехнулся. — Тойя замужем за Зарко. Ей не нужен рождественский подарок.


9

Элланд Роуд, домашняя арена футбольного клуба «Лидс Юнайтед», в январе не место для слабонервных. Даже в день летнего солнцестояния местность такая же унылая, как волосы на синице ведьмы, но зимой северо-западный ветер дует с Йоркширских долин и, кажется, вышибает из вас душу. Вдвойне, если учесть, что стадион находится рядом с крематорием Коттингли, и говорят, что иногда, когда ветер дует в нужном направлении, можно уловить резкий запах дневной поминальной службы. В «Лидс» редко играли в красивую игру, и уж точно никогда, когда Билли Бремнер был капитаном «Лидса» в семидесятых, когда «Лидс Юнайтед» был одной из самых грязных команд в футболе. И у меня есть отметины на голенях, доказывающие, что в девяностые и нулевые, когда Дэвид О'Лири был менеджером, и там были такие люди, как Джонатан Вудгейт и Ли Бойер, было не намного лучше.

Хотя мой отец очень хорошо знал Билли Бремнера — Бремнер был капитаном сборной Шотландии на чемпионате мира 1974 года — я встречался с этим человеком только однажды, незадолго до его безвременной смерти в 1997 году. который стоит за пределами Элланд-роуд. Это только мое мнение, но Билли Бремнер выглядит черным. На самом деле миниатюрный шотландец, родившийся недалеко от Стерлинга, был бледнолицым белым мужчиной с рыжими волосами. Я не знаю, почему Билли за пределами Элланд-роуд должен казаться черным, но он как будто частично кремирован в крематории неподалеку. Волосы подходящего цвета, как и рубашка «Лидс», но каждый раз, когда я вижу ее, я смеюсь, потому что уверен, что Билли бы ее возненавидел. Даже статуя Майкла Джексона, которая раньше стояла у Крэйвен-коттеджа, более реалистична, чем статуя Билли; как ни странно, Билли чернее Майкла, хотя, возможно, это не так уж и странно. В любом случае, Билли просто выглядит жутковато, как дерьмовая скульптура Джеффа Кунса или статуя святого, которую можно увидеть в храме на Кубе или Гаити, как будто он может ожить, чтобы вселить страх Божий и вуду в любого. Команда собирается сыграть с Лидсом на Элланд Роуд. Может быть, это идея. Если это так, то было бы еще лучше, если бы болельщики несли его по полю перед матчем, потому что это определенно не сработало для «Лидса», когда «Лондон Сити» отправился туда на матч третьего раунда Кубка Англии.

Ничего не было. Нет даже эффектно безвкусной песни о Зарко от болельщиков Лидса.

Это было второе поражение «Лидс Юнайтед» в новом году, которому было всего семь дней назад, и их худший результат после проигрыша «Ноттингем Форест» со счетом 7–3 в марте 2012 года. очень поздно «Двенадцатая ночь» забила пять золотых голов в разгроме «Лидс Юнайтед» с восемью голами, который остался без ответа. Это была самая крупная победа в истории нашего клуба, и вдвойне повезло, что Виктор Сокольников прилетел из Карибского моря на своем частном Боинге 767–300 именно для того, чтобы посмотреть матч.

Бюндхен был героем «Сити», но Хуан-Луис Домингин также забил два гола, и это было после того, как Ксавье Пепе нанес удар с сорока ярдов, который стал первым за вечер и уже выглядит голом сезона — главный гол, забитый абсолютно ничего, что вылетело из его правой ноги, как стрела из длинного лука. В невероятном ударе Пепе не было ничего спекулятивного: напротив, гол Андреа Пирло в керлинге за «Милан» против «Пармы» в 2010 году кажется маловероятным в его полном идиоматическом значении. Удар Пепе был чем-то другим: голова опущена, задействовано каждое сухожилие мускулистого тела, он точно знал, что делает, и мяч летел прямо, как высокоскоростная пуля. К тому времени, когда вратарь «Лидса» Пэдди Кенни начал движение, мяч уже был в верхнем углу его ворот. Неудивительно, что недавно издание Bloomberg поставило Пепе на седьмое место среди лучших футболистов Европы.

Но именно Кристоф Бюндхен доставлял тренеру «Лидса» кошмары, и, возможно, не только он. Бюндхену всего двадцать один год, и его еще не выбрали для его родной страны, Германии, и это натолкнуло меня на мысль, что если немецкий тренер Йоахим Лёв еще не нашел место в своей команде для игрока Бюндхен мог забивать голы, тогда сборной Англии Роя Ходжсона лучше следить за остальной частью немецкой команды. Это правда, что первый гол Кристофа был хорошо реализованным пенальти после того, как Пепе в результате неуклюжего броска упал в штрафной, когда счет был «всего» 3–0. Но следующие четыре гола, забитые молодым немцем, были не чем иным, как возвышенными, и в какой-то момент казалось, что это была игра «Лидс Юнайтед» против Кристофа Бюндхена, который, что невероятно, похоже, вообще не попал в рейтинг Bloomberg. Еще больше меня обрадовало то, что я убедил Зарко заплатить немецкому клубу «Аугсбург» всего четыре миллиона фунтов за мальчика, когда мы присоединились к «Сити» летом.

Дело было не в том, что «Лидс» не смог воспользоваться своим шансом; по правде говоря, у них, казалось, был только один шанс за весь матч, и это было вскоре после гола Пепе, когда Льюис Уолтерс небрежно перехватил передачу центрального защитника Сити, Росса Филда, и сколотил нашего запасного вратаря Роберто Форлана, у которого было немного больше. делать весь вечер - только для того, чтобы найти нашего капитана, всегда надежного Кена Окри, срубившего его усилие с линии.

В перерыве счет был 4–0, и ребята, казалось, поверили Зарко на слово, когда он сказал им пойти и развлечься и сделать то же самое во втором тайме, что и в первом.

После этого «Лидс» редко угрожал. Пятый гол был забит через несколько секунд после возобновления игры, когда Пэдди Кенни отразил еще один обжигающий удар Пепе; Затем он перекатил мяч Кевину Бичу, который мгновенно обнаружил на нем Бюндхена. Бич попытался сделать отчаянный пас на Стефана Синьоре, но Бюндхен прочитал его так, как будто это было написано на рекламном щите шестифутовыми буквами, перехватил мяч на скорости, продал бедному вратарю милую пустышку, а затем перебросил мяч через линия. 5–0.

Третий гол Бюндхена был чистой магией и был сделан более впечатляющим из-за почти сверхчеловеческой длины его шага. Бюндхен ростом более шести футов и больше похож на защитника, чем на нападающего, что делает его очень устрашающим, когда он бежит на вас изо всех сил. Пренебрежительно перепрыгивая через висячие ноги, которые выглядели бы очевидными штрафами, если бы они сбили его с ног, и продавая манекены, как если бы игроки «Лидса» были малышами в детских стульчиках, немец, должно быть, трижды менял направление, прежде чем он нашел место для удара, который, как ему казалось, выкопать из травы, в результате чего бедный вратарь рухнул на бок, обхватив голову руками. Для всего мира это выглядело так, как будто он просто проверял, сможет ли он еще удержаться за что-то круглое. Зарко на праздновании пробежал всю свою техническую зону, бросился на колени и проскользил несколько ярдов, испортив брюки хорошего костюма и выглядя как человек, который уже тренируется для «Танцев со звездами на льду » .

За пятнадцать минут до конца многие из болельщиков «Лидса» бежали к выходу, как если бы они были пассажирами «Титаника» , только спасательных шлюпок не было, и когда «Лидс» пропустил глупый штрафной, вряд ли кто-то из них был так удивлен, когда Бюндхен подошел, чтобы взять мяч, и тут же забил еще раз, ловко отправив мяч под ноги игрокам, которые прыгнули как один, пытаясь пробить его головой.

Мы все еще праздновали тот гол в блиндаже, когда Кристоф забил последний гол в матче. По правде говоря, это было золото комедии: Пэдди Кенни очистил свою линию только для того, чтобы передать мяч Домингину, который отправил его с лета Бюндхену, как будто узнал игрока, который был в форме всей своей жизни. Немецкий вундеркинд продолжал бежать прямо на вратаря с мячом, балансирующим на его голове, пока, как только вратарь не достиг его, он уронил мяч на носок и забил его.

Принято считать, что Кубок Англии уже не тот, что раньше, что бонусные деньги в Премьер-лиге означают, что Кубок Англии больше никого не волнует, но нам это казалось не таким. Холодный январский вечер в Йоркшире никогда не был таким приятным, как той ночью в Лидсе. Мы взяли мяч с собой, когда сели в автобус, который отвез нас в международный аэропорт Лидс-Брэдфорд, и вручили его Кристофу, который, проявив не по годам дипломатическое чутье, тут же отдал его нелепо благодарному украинскому владельцу клуба. Когда мы уезжали, мне казалось, что Билли Бремнер грозит обоими кулаками небу и капризным богам футбола.

В автобусе мне уже приходилось иметь дело со списком травм, а также с лицами болельщиков «Лидса», которых мы видели за пределами стадиона. Худшим из них был наш центральный защитник Гэри Фергюсон, чья лодыжка снова заблокировалась.

«Диффузного идиопатического скелетного гиперстоза нет», — объяснил Ник Скотт, врач команды. — Он просто измотан. Так что все в порядке.

«Черт возьми», — сказал я, прекрасно зная, что Фергюсон, который был скаузером, сидел прямо позади меня. «Единственное, что я понимаю, это то, что он идиот».

«Возможно, у него в суставе плавают какие-то остеофиты, из-за которых его лодыжка заедает».

— Это объясняет, почему его уход был таким дерьмовым, — сказал я.

— Большое спасибо, — сказал Фергюсон. «Я старался изо всех сил».

«Я знаю, поэтому на это было чертовски больно смотреть».

«На этот раз нам нужно сделать рентген», — сказал мне доктор. «Я думаю, что мы достигли предела возможности лечить это противовоспалительными средствами».

— Или мы могли бы просто пристрелить беднягу, — сказал я. — Может быть, добрее. И дешевле.

Остеофиты. Раньше мы называли эти костяные шпоры или попугайские клювы, но как бы вы их ни называли, эффект один и тот же: они сильно ограничивают подвижность суставов и вызывают сильную боль. Я знал, на что это похоже, поскольку мои собственные лодыжки были не очень хороши после десяти лет игры; иногда я считаю, что мне повезло, что я попал в тюрьму и не играл до тридцати с помощью кортикостероидов, введенных в мои стареющие суставы. А так я ковыляю по своей квартире утром, как будто ищу свою зимовочную раму. Несколько лет назад я видел, как Томми Смит произносил речь на обеде; Я был шокирован тем, что самому жесткому капитану клуба «Ливерпуля» теперь нужны палки или инвалидное кресло, чтобы передвигаться. Это суровая правда, но даже сегодня быть спортсменом может испортить тебе жизнь.

— Кстати, о пирровой победе, — сказал я доку. — Это проклятие Билли Бремнера.

«Кто такой Билли Бремнер?» — спросил Фергюсон.

— Черный парень, играл за «Лидс», — терпеливо ответил я.

— А что такое пиррова победа?

Я не видел смысла давать урок истории тому, кто думал, что Наполеон — это что-то вроде бренди, а Нельсон — чертов борец. Это правда, что у меня есть университетское образование, хотя это 2:2 из Бирмингема, а не из Оксбриджа, но хотя я считаю, что обладаю интеллектом выше среднего, рядом с некоторыми парнями в нашей команде я чертов Ричард Докинз.

«Это означает победу, которая настолько чертовски хороша, что у тебя встает эрекция», — сказал я ему.

Еще до того, как мы добрались до аэропорта, погода внезапно испортилась. Тренер команды чувствовал себя нашим маленьким снежным шаром.


10

Мы поздно вернулись из Лидса. Рейс задержался из-за снега. Как обычно после матча голова гудела, и было почти 2 часа ночи, когда я, наконец, лег спать. Я занял кровать в запасной комнате, чтобы не разбудить Соню, которая спит как кошка. Когда я проснулся на следующее утро, я знал, что она уже ушла на работу — у нее есть практика в Найтсбридже, она упаковывает в термоусадочную пленку людей с расстройствами пищевого поведения: толстых или страдающих анорексией — и что кто-то звонит. мой дверной звонок.

Я выскользнул из постели, доковылял до домофона и обнаружил женщину, уставившуюся в камеру. На мгновение я подумал, что это должна быть одна из пациенток Сони, только она не была ни худой, ни толстой; на самом деле, она была права.

— Мистер Мэнсон?

'Да?'

— Простите, что беспокою вас, сэр. Но мы договорились о встрече на десять часов утра. Меня зовут детектив-инспектор Луиза Консидайн, я из полицейского участка в Бренте. Я расследую смерть Мэтта Дреннана.

'Верно. Мне жаль. Была поздняя ночь. Вам лучше подняться.

Я пригласил ее, надел джинсы и свитер и налил немного минеральной воды в бутылке в свою кофеварку с функцией приготовления зерен в чашку в одно касание. Почти за четыре штуки это была гордость и радость моей кухни. Я не очень хорошо готовила, но могла приготовить вкусный кофе латте.

Она была симпатичнее большинства полицейских, которых я видел, а поверьте мне, я видел немало. Здорово выглядящая и, откровенно говоря, немного похожая на фею, у нее были длинные светлые волосы, большие голубые глаза и немного заостренный нос. На ней было короткое серое пальто и кожаные перчатки.

'Ты забыл? Что у нас была встреча? О, дорогая, прости. Вы определенно выглядите так, будто забыли.

«Вчера у нас был матч. А вылет обратно задержался из-за снега. Пожалуйста. Снимай пальто и садись.

'Спасибо.'

— Хочешь кофе?

— Да, пожалуйста, если вы делаете это. Молоко и никакого сахара.

Я кивнул и щелкнул выключателем машины.

— Выглядит впечатляюще, — сказала она. Она звучала шикарно — слишком шикарно, чтобы быть копом.

«Он делает все, кроме того, что потом моет чашку».

Она сбросила пальто и пошла осматривать некоторые картины на моих стенах.

— Это хорошо, — сказала она, рассматривая большую фотографию бандитского вида мужчины с бритой головой и поднятыми кулаками. Он был похож на бойца на голых кулаках. — Он довольно пугающий, не так ли?

— Это Питер Хоусон, — сказал я. «Шотландский художник. Я купил эту картину, чтобы напомнить себе, каково это — быть в тюрьме. Несколько раз я ловил себя на том, что делю камеру с такими же парнями, как он. Люди, которые всегда были готовы всадить тебе кулак в глотку без уважительной причины. Каждый раз, когда я смотрю на него, я говорю себе, как мне невероятно повезло. Повезло, что я смог оставить все это позади. В отличие от почти всех остальных, кто выходит из никнейма.

— У вас здесь хорошее место, мистер Мэнсон. У вас очень хороший вкус.

— Ты имеешь в виду кого-то из футболистов.

— Вы должны быть богаты, чтобы жить здесь.

— Я работаю только в футболе, — сказал я. «Я зарабатываю деньги чем-то другим, что не требует от меня вообще ничего».

— Да, вы директор компании «Педила Боуз». Она улыбнулась. Я погуглил вас. Это было проще, чем прослушивать ваш телефон или следить за вами по двадцать часов в день. В наши дни работа полиции в основном выполняется с помощью поисковых роботов и гиперссылок, html и метатегов».

— Это объясняет, почему ты совсем не похож на полицейского.

Она улыбнулась. — Как же тогда должен выглядеть коп?

— Не такой, как ты. Ты выглядишь так, как будто только что получил юридическое образование. Я улыбнулась. — Я прочитал вашу визитную карточку. Или хотя бы фото на моем айфоне. LLB, не так ли?

Она подняла на меня бровь. «У меня плоскостопие. И я могу сказать, черт возьми, много. Если это поможет.

Я принес ей кофе и сел напротив нее.

— Он делает две чашки сразу. Ебать.'

«Время дорого».

— Не так ли? Она попробовала свой кофе и кивнула с благодарностью. 'М-м-м. Тоже хорошо.'

'Ява-бобы. Из алжирской кофейни в Сохо.

«Я люблю это место. Я должен предупредить вас: я могу прийти сюда снова. Это намного лучше, чем моя местная кофейня».

«И я должен предупредить вас, я не очень люблю полицию».

'Да, я знаю. Об этом меня предупредил мой главный инспектор. И судя по тому, что я о вас читал, мне повезло, что этот кофе не отравлен.

Я улыбнулась. — На вашем месте я бы подождал и посмотрел, мисс Консидайн.

— Я вовсе не виню вас за то, что вы плохо думаете о полиции. Я уверен, что чувствовал бы то же самое, если бы меня несправедливо осудили за что-то».

«Я был экипирован. Вот что случилось.

«Но Метрополитен сегодня сильно отличается от того, каким он был даже несколько лет назад».

У нее была сексуальная манера говорить, как будто она знала, какой эффект ее сладострастный рот оказывает на такие обычные вещи, как слова; каждое предложение, казалось, заканчивалось надутыми губами. Она отхлебнула кофе и снова оглядела комнату.

— Поверю вам на слово.

'Пожалуйста, сделай. Мне было очень жаль слышать о мистере Дреннане. Но, если честно, кажется, я когда-либо знал его только как человека, который был известен тем, что был пьян и попадал в одну передрягу за другой. Мне трудно связать такого клоуна, как он, со спортом высшего уровня».

«Вы должны помнить, что многие футболисты — и я действительно имею в виду многое — просто школьники-переростки. В каждой команде есть кто-то такой же комик, каким был Дренно. Но очень мало команд, в которых есть кто-то столь же талантливый, как он. В свое время Дренно был едва ли не самым выдающимся игроком страны. Послушай, в футболе много придурков — просто посмотри Soccer AM , — но Мэтт Дреннан не был одним из них».

«Да, я читал ваши твиты о нем. И смотрел некоторые из его голов на YouTube». Она пожала плечами, как будто ее едва ли впечатлило то, что она увидела.

— Вы следите за командой?

«Челси».

«Это фигурирует».

'Имеет ли это? О, Боже. Это заставляет меня звучать очень предсказуемо. В отличие от Мэтта Дреннана. Я имею в виду, я знаю, что он был твоим другом, и мне жаль это говорить, но для меня он всегда выглядел несчастным случаем, ожидающим своего часа.

'Не таким образом.'

'Нет?'

— Я уж точно никак не ожидал, что он пойдет и повесится, если ты хочешь знать об этом.

Она кивнула. — Среди прочего.

— Я полагаю, что придется провести вскрытие и дознание, — сказал я.

Она снова кивнула.

— Мне придется давать показания?

'Возможно. Вы знали и его жену?

'Да. Я был на свадьбе. На самом деле я был на обеих его свадьбах.

— Она говорит, что уже выгнала его. По ее словам, на этот раз навсегда. И это было до того, как он выбил из нее все дерьмо.

— Так что я верю. Кстати, как она?

'Сейчас дома. Избегая газет и газетчиков, расположившихся лагерем в конце ее подъездной дорожки.

«Я пытался ей позвонить, но…»

'Она не отвечает на телефонные звонки. Я понимаю, что это может быть сложно для вас, но мне нужно задать вам несколько вопросов о том, что именно произошло, когда Дреннан был здесь. В конце концов, вы были одним из последних, кто разговаривал с ним перед тем, как он покончил с собой. По крайней мере, согласно Морису МакШейну, вы им были. Он связался с нами от вашего имени, не так ли?

'Да. Это было. Я хотел помочь с вашими запросами.

'Конечно.'

«И я думаю, что я был, наверное, одним из последних, кто видел Мэтта».

Я рассказал ей, что именно произошло.

«Значит, он был пьян, и у него была депрессия, — сказала она.

Я кивнул. 'Определенно. Я даже предложил подвезти его до Приората. Я видел, что он был в плохом состоянии. Но он не позволил мне. Я имею в виду, что он был зол, но не настолько. Не по его меркам. Я имею в виду, что он не был безногим. Кроме того, он уже был раньше — в Приорате — и это не сработало.

— Он сказал, из-за чего был подавлен?

«Сколько времени у вас есть? Ссора с женой угнетала бы его. Он потерял свою бриллиантовую серьгу из уха — как я тебе говорил. Он сказал мне, что она кинула в него ботинок, но не сказал, что напал на нее. Я полагаю, это могло привести к тюремному заключению, потому что он уже нападал на нее раньше. Это тоже угнетало бы его. Я пожал плечами. 'Что еще? Невозможно больше играть в футбол. Стареть. Его здоровье. Снова пить. Быть сломленным. Жизнь в целом. Боюсь, это типичная футбольная история. Послушайте, он точно не упомянул, что собирается покончить с собой. Но если бы он это сделал, я не знаю, что бы я мог с этим поделать.

— Вы могли бы оставить его здесь и, возможно, отговорить от этого.

— Очевидно, вы не знали Мэтта Дреннана. Вы не сможете отговорить его от лицензии или последней игры в бильярд, не говоря уже о том, что вы предлагаете, мисс Консидайн.

— Значит, он ничего не сказал вам о своем лучшем друге из Глазго, Томми Макдональде?

— Маки? Нет, совсем ничего.

— Ты знаешь, что он был в армии. В Афганистане.

'Вроде. Эй, что-нибудь случилось с Маки?

«Сержант Томас Макдональд был взорван во время патрулирования в провинции Гильменд в прошлый вторник».

'Христос.'

— Он умер позже, в больнице.

— Нет, я этого не знал. Я кивнул. — Но это, безусловно, многое объясняет в настроении Дренно. Он никогда особо не говорил о Маки. По крайней мере, не мне. Но я знаю, что он и Маки были близки. Можно даже сказать, что они были соучастниками преступления, поскольку у них всегда были проблемы из-за того или иного: драки, вандализм, розыгрыши, которые заходили слишком далеко, общее плохое поведение. Почти всегда это было связано с выпивкой. Когда Маки пошел в армию, я думаю, что мой старый клуб «Арсенал» испытал более чем легкое облегчение. Они решили, что он плохо влияет на Дренно. Но на самом деле я уверен, что все было наоборот. Маки пошел в армию, чтобы уйти от Дренно и пьянства. По крайней мере, так всегда говорил Дренно.

— Вы знали сержанта Макдональда?

«Я встречался с ним несколько раз. Хотя я не мог сказать, что мы были друзьями. Мы не были. Мне он не понравился, если честно. Мне жаль, что он мертв. Он служил своей стране, и за это нужно уважать любого».

'Почему он тебе не понравился? Какая-то конкретная причина?

Я пожал плечами. — Как я уже сказал, я думал, что он плохо на меня влияет. Честно говоря, я был очень удивлен, когда он ушел в армию. Он всю жизнь обчищал Дренно и был самым недисциплинированным ублюдком, которого только можно было встретить. Типично воинственный шотландец. Трудно было понять, почему он вдруг решил, что хочет сделать что-то вроде службы в армии. Если только не для того, чтобы просто сбежать из Дренно.

— Скажите, во что был одет Мэтт Дреннан, когда пришел к вам?

— Вы имеете в виду, что он был одет в английскую рубашку?

— Нет, я имею в виду, во что он был одет?

'Кожаный пиджак. Джинсы. Кросовки. Обычная белая рубашка. На ошейнике была кровь. И на мочке уха. Я это уже объяснял. На нем была английская рубашка, когда он повесился?

— Я действительно не вправе говорить.

— Это было в «Дейли мейл ».

— Тогда это должно быть правдой.

— Почему мне кажется, что вы со мной не откровенны, мисс Консидайн?

— Первое: вы не любите полицию — вы сами сказали, мистер Мэнсон. И второе: я не говорю вам прямо, потому что я здесь, чтобы задавать вопросы, а не давать вам ответы. Извини. Это полицейское расследование смерти человека. Даже если для всего мира это выглядит как самоубийство, я все равно должен соблюдать правила доказывания. Как офицер полиции, я работаю по другим стандартам, чем Daily Mail . Послушай, все, что я пытаюсь сделать, это построить картину последних нескольких часов Мэтта Дреннана, чтобы не оставалось никаких сомнений в том, что он покончил с собой. И в случае, если это кажется довольно трудоемким делом расставить точки над «i» и зачеркнуть «t», это так; однако мы живем в эпоху заговоров, и вскоре кто-то прочитает книгу под названием « Кто убил Курта Кобейна?». Или Кто убил принцессу Диану? Или Кто убил Майкла Джексона? испытывает искушение написать книгу под названием « Кто на самом деле убил Мэтта Дреннана?» Вот чего я надеюсь избежать. Ради него. Ради его семьи и друзей.

'Справедливо. И я ценю, что вы это сказали.

'Я рад, что вы так думаете. Я определенно не хотел бы, чтобы вы снова судились с Метрополитеном из-за моей некомпетентности или нечестности.

Я кивнул. — Я начинаю понимать, почему вас послали ко мне.

'О, хорошо. Тогда мы делаем успехи.

'Ты. Я не уверен насчет Метрополитена.

— Вы не возражаете, если я задам вам вопрос, который может показаться вам немного бестактным?

— Вы имеете в виду, что комментарии о том, что Дренно — пустая трата времени, не были?

— Я этого не говорил.

Я пожал плечами. 'Будь моим гостем.'

'Спасибо. Ну тогда это. Я озадачен. У вас есть высшее образование. Вы говорите на нескольких языках. Вы живете в квартире за пятнадцать миллионов фунтов стерлингов в Челси. Почему у кого-то столь очевидного успеха, как вы, мистер Мэнсон, все еще есть друг, который был таким же большим неудачником, как Мэтт Дреннан?

— Это не бесчувственно. Просто вы немного не в курсе, что такое футбол, мисс Консидайн. Видите ли, футбол — это международный клуб, братство, немного похожее на масонов. Куда бы вы ни пошли, почти неизбежно вы столкнетесь с кем-то, с кем вы когда-то играли или против кого-то. Мэтт Дреннан был моим товарищем по команде. Более того, он был единственным товарищем по команде, который приходил ко мне, когда я был в тюрьме. Он пришел, несмотря на то, что люди, которые пытались управлять его имиджем, посоветовали ему не приходить. В то время я был проигравшим, а не он. Я был подонок. Насильник. Это картина Питера Хоусона. Вот о чем думали люди, когда думали обо мне. Все, кроме Дренно. Мало кто об этом знает, но Дренно потерял спонсорскую сделку с фармацевтической компанией, потому что пришел ко мне в ник. Так что, несмотря на все его недостатки, у него было доброе сердце, и я любил его за это».

Она кивнула и поставила чашку с кофе на низкий столик перед собой.

— Спасибо за помощь, — сказала она. — И спасибо за отличный кофе. Кстати, ты вчера выиграл?

'Да. Мы выиграли. 8–0». Я улыбнулась. — Кстати, это хорошо. Очень хороший. Если вам интересно.


11

За неделю до матча с «Ньюкаслом» Кенни Трейнор прибыл в клуб и дал свое первое интервью на спортивном канале «Пресс-бюро». Наш новый вратарь был высоким светловолосым парнем с легкой улыбкой и акцентом, который был таким густым, как голова на пинте тяжелого. Когда он говорил, это было все равно, что слушать Спада из «На игле» . В результате Зарко настоял на том, чтобы я выступил с ними перед приглашенными журналистами для перевода , что придавало этим скучным занятиям полезный комический оттенок. В противном случае это была обычная чушь о том, что Трейнор «действительно с нетерпением ждал вызовов Премьер-лиги и работы с тренером мирового уровня, таким как Жоао Зарко». На вопрос, почему он решил присоединиться к «Сити», а не к другому клубу, такому как MUFC, Трейнор не упомянул о пятидесяти тысячах фунтов в неделю, а вместо этого рассказал о качестве команды и привлекательности жизни в таком большом городе, как Лондон. На вопрос, чего, по его мнению, он мог бы добиться в таком клубе, как «Лондон Сити» — что, если подумать, является более или менее тем же вопросом, — Трейнор заявил, что хочет как можно дольше оставаться сухим и помочь «Сити» выиграть чемпионат. Премьер Лига. Лига чемпионов... Кубок Англии... Ззззз.

Трейнор и Зарко также были засняты в дверях Висельного леса, держащих новую серебряную вратарскую футболку Трейнора с его именем на спине. Вот что я больше всего ненавижу в футболе: клише. Вы не можете винить в этом игроков — они просто дети, большинство из них; Трейнору всего двадцать три года, и он не знает ничего лучшего. Нет, я виню гребаных репортеров в том, что они задают одни и те же старые, заезженные и предсказуемые вопросы, которые приводят к таким шаблонным ответам.

Все стало немного интереснее, когда Билл Флеминг, старый боевой конь репортера с STV в Глазго, предположил, что для шотландских зрителей крайне оскорбительно «переводить на английский язык» то, что говорит Кенни Трейнор, как если бы они не знали об этом. язык. Зарко сделал короткую паузу, а затем попросил меня перевести то, что сказал Флеминг, что вызвало большой смех. Я думаю, что он прекрасно понимал, но комический момент Зарко всегда был превосходен. Он подождал, пока я повторю жалобу Флеминга, а затем улыбнулся.

— Я не хочу никого оскорблять, — сказал Зарко. «Но мне сказали, что не только португальцы плохо понимают шотландцев. Это тоже англичане. Так где же оскорбление в наличии перевода? Это то, чего я не понимаю. Скотт Мэнсон из Шотландии, и я понимаю все, что он говорит. Вы, мистер Флеминг, вы из Шотландии, но я ничего не понимаю из того, что вы говорите. Вы говорите, что говорите по-английски, и я поверю вам на слово, но для меня это звучит не так. Может, проблема не во мне, а в тебе, мой друг. Может, тебе стоит научиться лучше говорить по-английски, как Скотт. Возможно, Кенни тоже добьется этого, играя в «Лондон Сити». Я не знаю. Я надеюсь на это, ради него. Думаю, добиться того, чтобы тебя поняли в чужой стране, не так уж и сложно. Кажется, все здесь меня прекрасно понимают. Но я не профессор Генри Хиггинс, и меня не волнует дождь в Испании. Конечно, я могу помочь сделать Кенни лучшим вратарем, но я не тот человек, чтобы предлагать ему ораторское искусство о том, как он может заставить себя понять. Может быть, если он немного приоткроет рот, когда будет говорить, будет лучше, я не знаю. Ты должен попробовать это сам, Билл.

К его чести, Кенни Трейнор продолжал добродушно улыбаться, пока говорил его новый босс. Многие люди смеялись, но среди них не было Билла Флеминга.

Позже в тот же день я снова переводил, на этот раз с немецкого. Наш новый звездный нападающий Кристоф Бюндхен пришел ко мне в офис в «Виселице». Он хорошо говорил по-английски, но сказал мне, что предпочитает говорить по-немецки на случай, если кто-нибудь подслушает наш разговор.

— Что-то случилось, Кристоф?

— Нет, совсем нет, — сказал он. — Но я хотел кое-что посоветовать.

'Конечно. Что это такое?'

«Прежде всего я хочу, чтобы вы знали, как сильно я люблю этот клуб и как мне нравится жить в Лондоне».

Мой желудок немного сжался; Кристоф Бюндхен вполне вероятно был звездным нападающим, которого мы купили по дешевке, но куда это шло? Что он собирался мне сказать? Что он был заядлым игроком, как Кит Гиллеспи по прозвищу Ферги Фледглинг? Тайный пьяница вроде Тони Адамса? Заядлый игрок и тайный пьяница, как Пол Мерсон? Или его уже переманил «Челси» — у которого, конечно, была для этого форма — или один из других крупных клубов? Не то, чтобы у меня было много времени на фарсовое правило ФА против подтапов: хороших игроков всегда будут подбирать. Обман — обращение к игроку, работающему по контракту с другим клубом, без его разрешения — всегда было частью игры. Я тонко улыбнулась и постаралась сдержать свои звенящие нервы.

— Звучит угрожающе. Пожалуйста, не говорите мне, что хотите перейти в другой клуб. Вы только что пришли сюда и оставили свой след. Ты нужен нам, сынок.

«Это очень трудно для меня, Скотт».

— Слушай, если дело в оплате, то я уже говорил с Зарко. Он уверен, что мы сможем достать вам еще десять штук в неделю.

— Спасибо, но дело не в деньгах. Или трансфер. Это о другом. Я действительно не чувствую, что могу быть тем, кто я есть. Я отличаюсь от этих парней».

Он скрестил руки на груди, встал на одну пятку, а затем постучал по губам указательным пальцем, как Самир Насри, делая свой знаменитый жест «шиш». (Я до сих пор не понимаю, почему он это делает — кому, черт возьми, он говорит замолчать? Фанаты?)

'Другой? Как?'

«Когда я играл в Аугсбурге, я жил в Мюнхене».

'Я знаю. Там мы и встретились, помнишь?

— Да, но вы хотите знать, почему я жил в Мюнхене?

На мгновение я подумал, не был ли он неонацистом, но затем отверг эту идею; Кристоф только выглядел как нацист.

Я пожал плечами. «Мюнхен красивее, чем Аугсбург. По крайней мере, таково мое собственное впечатление.

— Вы слышали о части Мюнхена, которая называется Глокенбахфиртель?

'Да, я так думаю. Это модная часть. Множество художественных галерей. Я часто ходил туда и искал картины».

Кристоф кивнул. «В этой части Мюнхена живет много геев». Он сделал паузу на мгновение. — Вот почему я там жил, Скотт. Потому что я не мог жить так, как хотел в Аугсбурге. Я хочу сказать, что жила в Мюнхене с мужчиной.

Я почувствовал, как мое настроение угасло. Это должен был быть тренерский футбол в самом сложном его проявлении. Насколько мне было известно, единственными футболистами-геями, которые когда-либо вышли из туалета, были Томас Хитцльспергер и Джастин Фашану, и Фашану покончил жизнь самоубийством, что не было обнадеживающим прецедентом для кого-либо еще в игре, кто почувствовал побуждение объявить его гомосексуальность.

'Верно. Я понимаю.'

«Просто г-н Зарко сказал на днях по телевидению кое-что о чемпионате мира в Катаре — о том, что у него есть друзья-геи, — что очень обнадеживает. И я подумал, что быть геем в этом клубе, может быть, и нормально. В отличие от моего последнего клуба, где мне приходилось жить некой ложью о том, кем и чем я был. Что сложно, понимаете?

Я немного поморщился при упоминании Зарко и катарцев. После его комментариев о чемпионате мира по футболу 2022 года пресс-служба лондонского Сити засыпалась угрозами со стороны анонимных арабов; у нас было три угрозы заложить бомбу в Висельном лесу. Тем временем катарцы продолжали отрицать какие-либо нарушения, а исполнительный комитет ФИФА в Цюрихе пожаловался в ФА на Зарко; в результате этого FA сочла себя обязанной отменить свое приглашение Zarco стать членом ее аналитического центра команды Англии. Ответом Зарко на все это наверняка было бы повторение своих утверждений, если бы Фил Хобдей не сказал ему застегнуться.

«Послушай, Кристоф, если ты спрашиваешь у меня совета о том, как быть геем, я не могу тебе его дать. У меня есть один или два друга-гея, но никто из них не занимается футболом. Но если вы спрашиваете меня о том, о чем, я думаю, вы собираетесь меня спросить...

«Должен ли я сказать ребятам из команды, что я гей? Вот что я хочу знать. Это то, чего я хотел бы».

— Тогда ответ — нет, ни хрена, ни в коем случае. Не проси меня оправдывать это, Кристоф, потому что я не могу, но быть геем просто неприемлемо в футболе по той простой причине, что игра является последним оплотом открытого фанатизма и гомофобии. Ни в одном из четырех высших дивизионов Англии нет открытых геев. Конечно, это не значит, что геев не бывает. Все знают, кто они, или думают, что знают, но эти игроки хранят молчание по одной простой причине: страх. Не других игроков, а страх перед оскорблениями, которые открытый гей получит от болельщиков. Прямо сейчас на террасах по всей Англии много фанатов, которые до сих пор поют песни об авиакатастрофе в Мюнхене и о катастрофе в Хиллсборо, и издают удушающие звуки фанатам «Тоттенхэма», которых ошибочно считают евреями. В свое время в футболе я слышал, как эти ублюдки поют песни о психическом расстройстве Сола Кэмпбелла, о сыне-инвалиде Дуайта Йорка, о выкидыше Каррен Брэди, о наводнениях в Халле и об отличной общественной службе, проделанной различными убийцами, включая Гарольда Шипмана и Яна Хантли. Все это означает, что уже достаточно дерьма, которое они могут накидать на вас, не давая им больше ничего. Вот почему ты не можешь никому говорить, Кристоф. Наденьте пару радужных футбольных шнурков, если вам от этого станет лучше; есть по крайней мере некоторые прямые игроки, которые сделали это. В противном случае вы должны хранить это в тайне. Вы совершите карьерный суицид, если скажете что-нибудь сейчас. Я знаю, это не то, что вы хотели услышать, но мне очень жаль, так оно и есть.

Бюндхен вздохнул. Глядя на него сейчас, трудно было поверить, что молодой немец может быть геем; опять же, я никогда не замечаю эти вещи. Соня утверждает, что может сказать, но я никогда не могу. Небольшая часть меня хотела аплодировать ему за его желание быть таким открытым, но в основном я чувствовала, что рассказала ему, как это было. По отдельности большинство футбольных фанатов, вероятно, скажут вам, что им наплевать на чью-то сексуальность, но на террасах преобладает другое настроение. У немцев есть специальное слово для этого: Volksgeist . Оно означает «дух народа», а дух народа обычно объединяется вокруг наименьшего общего знаменателя.

«Послушай, у тебя замечательный талант, и, судя по тому, что я видел прошлой ночью против «Лидса», у тебя впереди фантастическое будущее, Кристоф. В игре можно было делать что угодно. Вы могли бы играть за свою страну, заработать много денег и попасть прямо на вершину футбола. А попав туда — кто знает? Через несколько лет вы могли бы стать лидером и изменить ситуацию к лучшему. Я, например, надеюсь, что они изменятся. Но вы находитесь в начале своей карьеры, и прямо сейчас мой вам совет — никогда не говорите об этом ни с кем, кроме меня в этом клубе. Кто угодно вообще. Чем меньше людей знает об этом, тем лучше».

'Я понимаю.' Он пожал плечами. «Это разочаровывает».

— Прости, Кристоф. На самом деле я хотел бы сказать вам что-то другое. Но лучше помалкивай, а? По крайней мере, пока твоя карьера не закончится. А потом говорить об этом. Так же, как Томас Хитцльпергер.

Он кивнул. 'Все в порядке. Если ты считаешь, что так лучше.

Я вздохнул с облегчением, когда он вышел за дверь.

Но Кристоф Бюндхен был не единственным в «Лондон-Сити», обладавшим секретом, который требовал от меня роли советника. Тот факт, что у Зарко был роман с Клэр Бэрри, которая работала клубным специалистом по акупунктуре, стал общеизвестным в «Висельном лесу» — настолько обычным, что я почувствовал побуждение поговорить с ним об этом. Я, из всех людей, даю ему совет о том, как разумно заводить роман с женщиной, которая сама была замужем. Клэр была порядочной женщиной, но ее муж Шон был немного головорезом; а если и не был, то знал многих, кто был. Он руководил частной охранной компанией, которая много работала в странах Персидского залива, а это означало, что он часто отсутствовал; он также нанял много людей, привыкших решать проблемы насилием.

«Люди начинают говорить о вас и о ней», — сказал я во время рождественских каникул, которые, как вы, наверное, понимаете, очень загружены для иглотерапевта в футбольном клубе. — Скажи мне отвалить и заниматься своими делами, если хочешь, но я твой друг. Ты был добр ко мне, и я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось, Жоао. Пресса хотела бы дать вам повод для чего-то подобного. Вспомни, что случилось с Джоном Терри. Они думают, что ты высокомерный ублюдок, и они просто ждут, чтобы поймать тебя. Так почему бы тебе не охладить его на некоторое время? Я не говорю тебе забыть ее. Это зависит от вас. Все, что я делаю, это говорю вам держать его застегнутым на некоторое время. Просто чтобы сбить людей со следа.

Он молча выслушал, а потом кивнул. — Ты прав, Скотт. Вы были совершенно правы, сказав мне. И спасибо. Я понятия не имел, что это было хорошо известно в клубе. Я ценю это, мой друг. И я обязательно сделаю, как вы говорите. Я скажу ей, что это должно прекратиться.

Конечно, Зарко меня полностью проигнорировал. Откуда я это знаю? Я не уверен. Но за пару дней до игры с «Ньюкаслом» я заметил у него на столе пачку одноразовых стерильных игл для акупунктуры. Он видел, как я поднял их, и предложил объяснение прежде, чем я успел об этом упомянуть.

«Клэр показывала мне, как лечить собственное колено», — сказал он, вынимая иглы из моей руки.

'Здесь?'

— Да, здесь.

— Ты имеешь в виду, что сидишь здесь и втыкаешь иголки себе в колено?

'Да. Конечно. Что еще я буду делать с этими иглами?

'Я не знаю.'

Как и многие бывшие игроки, Зарко страдал от болей в коленях, и акупунктура оказалась более эффективной и безопасной формой обезболивания, чем лекарства и кремы. Не это было подозрительно. Это из-за того, что он бросил иголки в мусорное ведро, пока говорил, объяснение прозвучало настолько неубедительно, что потребовались костыли. Это было похоже на то, как будто кто-то избавился от улик, и, честно говоря, учитывая количество ударов, которые он сделал, он должен был быть немного лучше в этом. Например, я знал, что у него три мобильных телефона: один для работы, один для игр и еще один для чего-то еще. Игровой телефон и еще один для чего-то еще он хранил в ящике одного из картотечных шкафов в моем кабинете и доставал их, когда они были ему нужны; мы оба знали, даже не спрашивая его, что меня это устраивает. Это была всего лишь одна из его забавных выходок, с которой вам приходилось мириться, если вы когда-нибудь собирались стать надежным другом Зарко. Вы слышали о ставках помощника; хорошо, это были черты помощника.

«Вы должны заставить ее показать вам, как это делается», — сказал он. «Может быть, вы могли бы лечить свою лодыжку таким же образом. Знаешь, не надо брезговать иголками. Это всего лишь один укол.

На короткое безответственное мгновение я подумывал сказать ему, что он был единственным придурком, о котором я знал, прежде чем передумал; в конце концов, он был боссом, и если он все еще трахает Клэр Бэрри, это не мое дело.

Меня это тоже не касалось, когда однажды днем я зашел на заправочную станцию BP возле Висельного леса, чтобы заправить свой Range Rover бензином. Теперь у клуба был счет в ближайшей автомастерской «Шелл», и Виктор Сокольников всегда оплачивал счет за топливо для всех — привилегия, о которой налоговики ничего не знали и которая стоила несколько сотен фунтов в неделю, особенно когда вы водили «Феррари» или «Астон». Мартин, как и большинство игроков «Сити». Следовательно, никто никогда не заходил в гараж BP примерно на три мили дальше, где нужно было платить за бензин. Никто, кроме меня, потому что я всегда был скрупулёзно честен во всех своих делах с Налоговой службой и всегда платил за своё топливо. Не облагаемые налогом привилегии определенно были не в моем вкусе. Когда ты побывал в тюрьме, ты никогда не захочешь туда вернуться.

Зарко сидел в своем Range Rover Overfinch с левым рулем — точно таком же, как у меня, — который был припаркован рядом с белой Феррари. Он оживленно беседовал с владельцем «Феррари», которого я сразу узнал. Это был Паоло Джентиле, агент, занимавшийся переводом Кенни Трейнора. Теперь, когда ты тренер, ты видишь многое в футбольном клубе и вокруг него, что оказывается не твоим делом, и иногда, если ты хочешь сохранить свою работу, ты учишься держать свой гребаный рот на замке. Я узнал об этом в нике.

Так что я снова уехал, даже не остановившись.


12

— Ты чертовски маленький гений, — сказал я Колину Эвансу.

Колин покраснел. Он, я, Зарко и Виктор Сокольников стояли в центре дока Сильвертауна. Я принес мяч и уже несколько раз подбрасывал его, чтобы посмотреть, как он двигается по только что отремонтированной поверхности. Затем я подбросил мяч в воздух и начал играть в прятки, все время пытаясь проверить, на что похоже пятно под моими ногами. Я не мог сказать, что что-то изменилось.

— Ага, — сказал я. 'Идеально.'

— Аминь, — сказал Зарко и хлопнул валлийца по спине. — Ты проделал большую работу, Колин. Я действительно очень признателен».

— Мы стремимся угодить, — сказал Колин.

Виктор сравнивал картинку, которую я отправила ему на айфон по электронной почте, с землей, на которой мы стояли. — Невероятно, — сказал он. — Вы бы и не догадались, что здесь когда-либо было что-то неладное. Он усмехнулся. — Знаешь, в следующий раз, когда мне нужно будет быстро и бесследно похоронить мертвое тело, напомни мне связаться с Колином. Мы можем сделать это прямо здесь.

Я почти задохнулся. Это было типично для Виктора Сокольникова: пошутить над слухом, который любому другому был бы крайне неловок. С другой стороны, он был в очень хорошем настроении по поводу чего-то, что не имело ничего общего с полем. Его лицо было загорелым, и он был одет в огромное пальто Canada Goose, которое не выглядело бы неуместным, когда его носил сэр Ранульф Файнс на Южном полюсе. Несмотря на лютый январский холод, он широко улыбался.

— Если подумать, — добавил он, — я был бы не прочь быть здесь погребенным. Что касается мавзолеев, я думаю, Терновый венец был бы идеальным».

'Почему нет?' — сказал Зарко. — Ты заплатил за это, Виктор.

— Но мне придется сделать это тайно, — сказал Виктор. «Местный совет никогда бы не дал мне разрешение на то, чтобы похоронить меня здесь. Не без большого выкручивания рук. И взяточничество, конечно. Тебе это всегда нужно. Даже в этой стране.

— Мы похороним тебя тайно, если ты этого хочешь. Не так ли, ребята? Совсем как Чингисхан.

Мы с Колином кивнули. 'Конечно. Как хотите, господин Сокольников.

Виктор усмехнулся. «Эй, не торопись там. Сообщения о моей смерти сильно преувеличены. Я не спешу оказаться под землей. Давай подумаем о том, чтобы похоронить Ньюкасл здесь завтра, пока не подошла моя очередь.

— После матча с «Лидсом»? — сказал Зарко. «Нас не остановить. Гол Ксавьера Пепе был, наверное, лучшим голом, который я когда-либо видел за все годы работы тренером. А Кристоф Бюндхен уже похож на звезду. Команда сейчас на высоте. Эти мальчики из Ньюкасла сами себя обгадят.

— Будем надеяться, — сказал Виктор. — Но мы не должны быть слишком самоуверенными, а? У нас в Украине есть поговорка. Дьявол всегда забирает свои дары. Я слышал, что Аарон Абимбол будет в форме.

До подписания летом контракта с «Ньюкаслом» Аарон Абимбол играл за «Лондон Сити», «Манчестер Юнайтед» и «Милан». На самом деле он собирал клубы, как некоторые собирают авиамили. Нигериец был одним из самых высокооплачиваемых игроков в Премьер-лиге и, как правило, считался одним из самых темпераментных; когда он был хорош, он был очень, очень хорош, но когда он был плох, он был полным дерьмом. Уход Абимболе из «Лондон Сити» — во время первого пребывания Зарко в клубе — был резким, и до его ухода отношения с португальским менеджером, который купил его у французского клуба «Ланс», стали настолько плохими, что Абимболе поджег бренд Зарко. новый Bentley на клубной парковке.

'Ну и что?' — сказал Зарко. «У этого конкретного Аарона нет брата по имени Моисей, поэтому я не думаю, что нам есть о чем беспокоиться».

«В этом сезоне он уже забил двадцать голов за «Ньюкасл», — сказал Виктор. «Это в два раза больше, чем он забил за нас, когда был здесь. Может быть, нам стоит побеспокоиться об этом.

— Он ленивый, — настаивал Зарко. «Я никогда не видел более ленивого игрока, поэтому клубы его не держат. Он забивает только тогда, когда ему нужно это сделать, но он никогда не отступает. Не то что Руни. У вас есть Руни, отличный нападающий и упорный защитник. Когда у тебя есть Абимбол, все, что у тебя есть, — это ленивая киска».

Очевидно, болельщики «Юнайтед» думали так же, как и Зарко; Я помню, как смотрел, как он играет за «МЮ» против «Фулхэма», и болельщики пели: « Абимболе, Абимболе, Он ленивый придурок, И он должен получать пособие по безработице ». Вы должны были смеяться.

«Кроме того, — добавил Зарко, — у Скотта есть блестящий план, как навредить его разуму. Подождите и увидите, босс. Мы собираемся наложить на него проклятие.

'Я рад слышать это.'

Виктор взглянул на часы; в отличие от всех нас, он носил дешевый Timex. В первый раз, когда я увидел его, я проверил его в Google, на случай, если это действительно ценный антиквариат, но он стоил всего 7,50 фунтов стерлингов, что было еще одной причиной, почему мне нравился Виктор — большую часть времени он не был дома. наименее кричащий; мои костюмы от Килгура были, наверное, в десять раз дороже его. Он был в пальто, потому что было холодно. Дорого стоили только туфли Berluti миллиардера. И, конечно же, Rolls-Royce Phantom на парковке.

— А теперь мне лучше идти, — сказал он. — У меня важная встреча в Сити. Увидимся, ребята, на матче в субботу. Не забудь, Жоао, ты придешь на предматчевый обед, который я устраиваю в столовой для руководителей RBG». RBG был Королевским районом Гринвича.

— Ни за что на свете, босс, — сухо сказал Зарко.

'Хороший. Потому что ты трофейный гость, — сказал Виктор. — По крайней мере, если бы у нас были какие-нибудь чертовы трофеи. Смеясь, он вернулся в туннель для игроков, оставив нас троих смотреть на нашу гораздо более дешевую обувь.

— Нахальный ублюдок, — сказал Зарко.

— Он в хорошем настроении, — ответил я.

— Я как раз думал о том же, — сказал Колин.

— Я тоже знаю почему, — сказал Зарко. «Сегодня утром комитет по планированию RBG объявит, что дал разрешение на строительство нового моста Thames Gateway Bridge. Это будет стоить много денег компании Виктора, потому что они, конечно, его строят. Вот почему он приглашает совет RBG сюда на ланч в субботу. Праздновать.'

— Но ведь он платит за мост, не так ли? Я сказал. — Довольно много, если газеты верны.

— Он платит за часть, да. Но не забывайте, что Ворота Темзы будут платным мостом. И единственный мост между Тауэрским мостом и мостом QEII. Это ровно десять километров реки по обе стороны от того места, где он будет построен. Пятьдесят тысяч автомобилей в день — так они оценивают. По пять фунтов за раз это двести пятьдесят штук в день, джентльмены.

«Пять фунтов? Кто заплатит? — спросил Колин.

— Перебраться через мост Северн в Уэльс стоит шесть фунтов.

— Наверняка за шесть фунтов уехать из Уэльса, — пробормотал я.

— Пройти через Дартфордский туннель всего за два фунта, — настаивал Колин.

— Да, но это займет вечность, — сказал я.

— Верно, — сказал Зарко. — Итак, вы занимаетесь математикой. Они подсчитали, что новый мост будет приносить более восьмидесяти миллионов в год только за счет платы за проезд и окупится менее чем за пять лет. Понимаете? Это выглядит как благотворительность только в течение пяти лет, а потом начинает выглядеть как очень хороший бизнес. Он владеет мостом следующие десять лет после этого, прежде чем подарить его людям из RBG; но к тому времени он заработает по меньшей мере восемьсот миллионов. Может больше.'

— Неудивительно, что он улыбается, — сказал я.

— Он не улыбается, — сказал Зарко. «Он смеется. Вплоть до Сумского Столичного Банка Женевы. Которым, кстати, он тоже владеет.

— Это должно пригодиться, когда вам понадобится овердрафт, — сказал Колин.

'Ты это слышал?' Зарко покачал головой и криво улыбнулся. — Действительно, трофейный гость. Он никогда не упускает случая подколоть меня».

— Кстати, о раскопках, — сказал Колин, — этот коп вернулся сюда, в Терновый венец. Детектив-инспектор Невилл. Ему не очень понравилось, что мы засыпали яму травой.

— Что он ожидал, что мы будем с ним делать? — прорычал Зарко. «Поиграться с этим?»

— Он сказал, что мы должны были сообщить ему, что собираемся его заполнить. Что это улика. Что у них не было времени сделать снимок.

— Я пошлю ему фотографию дыры, — сказал я. — Только это будет не дыра в земле.

— Что ты ему сказал? — спросил Зарко. «Полицейский. Надеюсь, вы не сказали ему о моей фотографии?

'Нет, конечно нет. Послушай, все, что я сказал ему, это то, что Скотт велел мне передать ему. Что он взял на себя полную ответственность.

— Что он сказал на это?

— Он сказал, что успешный судебный иск против столичной полиции сделал вас слишком большим для ваших ботинок, и что пришло время, чтобы кто-то опустил вас на одну-две ветки.

'Он сказал, что?'

Колин кивнул.

«Пизда. Ты уверен, что он говорил обо мне, а не о Жуане?

Колин снова кивнул.

— Эй, не втягивай меня в это, — сказал Зарко. — У меня уже достаточно врагов.

— Ты тоже это заметил, да?


13

Жоао Зарко был на обложке GQ и Esquire , и его часто признавали самым стильным футболистом; в день матча он выглядел очень элегантно в своих костюмах Zegna, кашемировых пальто и шелковых шарфах. Иногда казалось, что он так же известен своей дизайнерской щетиной, запонками Тиффани и блестящими часами, как и своими откровенными мыслями о футболе. Возможно, это не сюрприз; в наши дни вы судите о клубе не только по результатам, но и по стилю менеджера, и если вы сомневаетесь в этом, то спросите себя: если бы вы были обязаны поддерживать клуб из-за менеджера, кого бы вы выбрали? Жозе Моуриньо или сэр Алекс Фергюсон? Пеп Гвардиола или Дэвид Мойес? Диего Симеоне или Рафа Бенитес? АВБ или Гус Хиддинк? В наши дни для футбольных клубов важны не только имиджевые права игроков; то, как выглядит менеджер, может повлиять на цену акций клуба. Одной победы уже недостаточно; выигрывать, хорошо выглядя, — суть современной игры.

Мне нравятся хорошие костюмы, но я считаю важным, чтобы тренер, в отличие от менеджера, одевался в день матча, как его игроки. Кроме того, это выглядит немного странно, если вы возьмете на себя разминку в сделанном на заказ свистке, который стоит пять штук. Я не очень люблю спортивные костюмы, но всегда надеваю их в день матча; Собирать тренировочные конусы за пределами поля и совершать восхождения в горах вместе с парнями просто проще в спортивном костюме.

Лондон-Сити получил прозвище Витамин С, потому что цвета клубов оранжевые и потому что это полезно для вас; никого в восточном Лондоне не волнует украинская Оранжевая революция 2004 года, поэтому цвета клубов в первую очередь оранжевые. Многие современные комплекты выглядят так, как будто они были разработаны художественным классом в начальной школе. Вы ожидаете, что африканские команды чемпионата мира будут носить футболки, которые выглядят как дерьмо, и даже несколько шотландских, но не крупные европейские команды. Была ли когда-нибудь форма хуже, чем та, что была в «Атлетико Бильбао» в 2004 году, которая выглядела как кишки какого-то толстого парня?

Форма «Сити» была разработана Стеллой Маккартни, как и спортивные костюмы. Форма меня не особо смущает: благодаря оранжевому цвету ваших игроков хорошо видно в парке, а в туманную ночь в Лидсе это может стать настоящим преимуществом. Это эквивалент игры в гольф оранжевым мячом; кажется, что семьдесят три процента игроков в гольф считают, что ярко окрашенный мяч легче увидеть в полете и на траве. Если подумать, должно быть, поэтому я так плохо играю в гольф.

По правде говоря, Соне нравятся спортивные костюмы City больше, чем мне. Помогает то, что ее размер слишком мал, и когда она носит его, она выглядит точно так же, как Ума Турман в « Убить Билла: Том 1» , только без меча Хаттори Хандзо¯. Но когда я ношу оранжевый спортивный костюм, я выгляжу как чертова морковка. Все мы делаем. Вот почему некоторые соперничающие сторонники называют нас кошачьим дерьмом; видимо какое-то кошачье дерьмо оранжевое. Вы узнаете что-то каждый день.

Когда Соня надевает свой спортивный костюм, все, что я могу сделать, это не засовывать руки ей в штаны, поэтому я обычно не пытаюсь сопротивляться искушению; если только это не день большой игры, когда из солидарности с моими игроками, которые должны воздерживаться от секса в день матча, чтобы поддерживать высокий уровень тестостерона, я изо всех сил стараюсь не прикасаться к ней. Тестостерон помогает игрокам оставаться агрессивными, и обычно считается, что агрессия помогает спортсменам побеждать. Конечно, Соня знает, что я нахожу ее сексуальной, когда она носит спортивный костюм, и утром в день матча она часто все равно надевает его, а затем изо всех сил старается быть сексуально провокационной; Я не знаю, как еще вы бы это назвали, когда она носит штаны от спортивного костюма слишком далеко на заднице и с крошечным кусочком зубной нити, который маскируется под трусики. С другой стороны, она никогда не носит такие трусики очень долго; не когда я рядом.

Вы не поверите, насколько по-другому выглядит Соня, когда она идет в свою консультационную комнату в Найтсбридже, чтобы послушать, как девушки обсуждают свои расстройства пищевого поведения — девочки с анорексией по вторникам и четвергам, толстые девушки по понедельникам и средам: им никогда не годится находиться в той же комнате ожидания. Однако она не считает мои шутки на эту тему очень забавными.

Соня носит много хороших костюмов Max Mara, хорошие туфли и чулки. Это ее образ доктора Мелфи, который я нахожу почти таким же сексуальным, как ее задница в оранжевом спортивном костюме. В отличие от многих девушек, которых она лечит, у Сони великолепная задница — она много работает — и если я так нежно упоминаю ее задницу, это потому, что той части меня, которая все еще остается игроком, кажется, легче говорить о том, насколько она привлекательна. и сексуальна моя девушка, чем говорить, как сильно я ее люблю, что я и делаю. Как и многим мужчинам в футболе, мне трудно обсуждать свои чувства; будучи мозгоправом, она знает об этом и делает скидку. По крайней мере, я так думаю. Она знала, что я уже был расстроен из-за того, что случилось с Дидье Касселем, а затем и с Дренно, поэтому я не говорил об этом; и до дня матча с «Ньюкаслом» я действительно думал, что самое страшное уже случилось. Но на самом деле это было не так.

Я ожидаю, что у украинцев, таких как Виктор Сокольников, есть на это всякие поэтические пословицы и поговорки, но там, откуда я родом, мы просто говорим: беды приходят пачками по три.


14

Мы с Зарко всегда выбирали команду в его офисе в Висельном лесу, прежде чем сесть в карету и отправиться в док Сильвертауна. Организовать команду из высокооплачиваемых, часто интеллектуально отсталых молодых людей — это все равно, что пасти кошек, и всегда лучше, если все прибудут на стадион как команда, чтобы избежать путаницы.

Было много чуши о выборе тактики до того, как вы выберете команду, но вот правда: если вы не хотите дать кому-то отдохнуть перед более важным матчем, вы всегда выбираете самых лучших игроков, доступных вам. Это действительно так просто. Все остальное — это просто гребаный фэнтези-футбол. Пресса любит рассуждать о том, что одного игрока выбрали за счет другого — если можно, чтобы создать проблемы, — но если кого-то оставили на скамейке запасных, обычно на это есть чертовски веская причина, и чаще всего это просто сделать. с фитнесом и отношением. Отношение даже важнее, чем физическая форма, потому что даже когда игрок в полной форме, ему иногда приходит в голову, что он играет не очень хорошо. И если есть что-то, за что менеджеру или тренеру платят, так это за то, чтобы попытаться исправить то, что идет не так в голове игрока. В этом плане полезно жить с психиатром, так как она дает мне несколько хороших советов по мотивации.

Конечно, время от времени вы получаете игрока, который болен и утверждает, что он не в полной форме, хотя в наши дни это не так часто. К счастью, физиотерапевты теперь лучше, чем когда-либо, могут определить, врет ли игрок вам чушь о мышцах или подколенных сухожилиях, а также лечить их: электротерапия, ультразвук, лазеры, магнитотерапия, диатермия и тракционная терапия могут решить множество проблем в короткий период времени. Если ничего не помогает, вы всегда можете ввести немного кортизона в сустав, который причиняет боль, и немногие игроки даже отдаленно заинтересованы в этом решении; правда в том, что больно вонзать иглу в ногу на четыре-пять миллиметров. Это больно, как хулиганство.

После того, как мы выбрали команду, Зарко пораньше уехал на своей машине, чтобы присутствовать на обеде Виктора, ворча о том, что у него есть дела поважнее в день матча, чем встречи с кучей чиновников по планированию Гринвича и членами городского совета. Кроме того, он был в очень хорошем настроении и громко уверен, что мы собираемся запихнуть его в Toon.

Я дождался, пока команда появится на тренировочной площадке, и сел с ними в автобус. Всегда есть один или два человека, которым удается опоздать, и в этих случаях я должен приказать им заплатить штраф. Но сегодня все было иначе; два игрока опоздали к тренеру команды, но это были два моих африканца — Кваме Ботчвей и Джон Айенсу, оба из Ганы — и у меня была очень веская причина хотеть, чтобы они были на моей стороне, поэтому на этот раз штрафы не были наложены.

Мы прибыли в Сильвертаун-Док примерно в то же время, что и команда «Ньюкасла», и пропустили их вперед, чтобы не сбить с толку спортивных репортеров, которые ждали в туннеле для игроков, чтобы посмотреть, как мальчишки входят в раздевалку. В своих шерстяных шапках и больших наушниках Dr Dre, а также с ручной кладью, в которой были все их личные вещи, наши болваны очень походили на мультяшных болванов. Кроме того, у меня была дополнительная причина хотеть, чтобы две команды были разделены как можно дольше.

Подходит он или нет, но все в команде обязаны явиться к тренеру команды в день матча; вот как это работает. Даже игроки, получившие травму или находящиеся в трансферном списке, такие как Айртон Тейлор, обязаны явиться, хотя в целом они могут оставаться в своей обычной одежде. В случае с Тейлором это выглядело как бродяга, что после матча должно было стоить ему штрафа: в Сильвертаун Док это пиджаки и галстуки для игроков, которые не играют из-за травмы или по дисциплинарным причинам.

Я обменялся рукопожатием с руководством и тренерской командой «Ньюкасла»: Аланом Пардью, Джоном Карвером, Стивом Стоуном и Питером Бердсли. У меня много времени на Бердслея. Люди говорят о Лионеле Месси, но на пике карьеры в «Мультяшках» Бердсли был очень похож на Месси. Как и он, Бородач мог победить троих, споткнуться, остаться на ногах и забить красотку любой ногой. Господи, он даже был похож на Месси. Некоторые из этих заносчивых молодых ублюдков сегодня должны быть удостоены чести просто сидеть в одном вагоне с Питером Бердслеем.

Командные протоколы обменялись, и я отдал их и наш представителю клуба, чтобы он зачитал их ожидающим репортерам. Как обычно, все это было снято для London City TV и, должно быть, получилось очень скучным телевидением; с другой стороны, некоторые фанаты будут смотреть все, что связано с футболом.

Теперь, чувствуя бабочек — они всегда появляются перед матчем, особенно теперь, когда я больше не играю, — я пошел в нашу раздевалку и стал ждать, пока появится Зарко и выступит со своей предматчевой речью. Он неплохо разбирался в таких вещах. Не было никого лучше в понимании и мотивации мужчин; он внушает лояльность, и игроки просто хотят преуспеть для него. Думаю, если бы он не был футбольным менеджером, из него вышел бы очень хороший генерал. Но не политиком: он был слишком прямолинейным и прямолинейным, чтобы быть политиком, хотя, по моему скромному мнению, больше всего этой стране нужен кто-то, кто сказал бы нам, что мы все кучка ленивых пизд.

Игра должна была начаться в 16:00, но было уже почти три, а Зарко все еще не было, так что я взяла стационарный телефон в раздевалке и уже собиралась позвонить в столовую, когда Фил Хобдей высунул голову из-за стола. дверь; он мог бы быть председателем клуба, но он был не прочь выполнить странное поручение Виктора Сокольникова. Фил был ровным и говорил на том же языке, что и Виктор; он любил сравнивать футбольные клубы с крупными компаниями, такими как Rolls-Royce, Jaguar или Barclays Bank. Для Фила London City была такой же компанией, как Thames Water. Я многому научился у Фила Хобдея.

— Ты знаешь, где Жоао, Скотт?

'Нет. На самом деле я просто звонил в столовую, чтобы сказать ему, чтобы он таскал сюда свою задницу.

Хобдей покачал головой. — Он был там примерно час назад, когда ответил на звонок и ушел. Когда он не вернулся, мы подумали, что он, должно быть, спустился сюда. Виктор очень зол, что он просто так смылся, не попрощавшись ни с одним из своих гостей. Даже он пошел его искать.

— Ну, как видишь, Зарко здесь нет. Хотя мне бы хотелось, чтобы он был таковым. Я пожал плечами. — Насколько я понимаю, вы звонили ему на мобильный.

'Пытался. Несколько раз. Но это бессмысленно. Сигнал здесь в день матча ужасный, я уверен, вы это знаете.

Я кивнул. — Шестьдесят тысяч человек пытаются добиться приема. С тем же успехом ты мог бы получить слово от Бога.

— Возможно ли, что он пошел поздороваться с менеджером «Ньюкасла»?

— Это крайне маловероятно. Между этими двумя не так много любви. Кроме того, не считается уместным заходить в раздевалку другой стороны перед матчем, если вы услышите что-то, чего не должны».

— Кстати говоря — послушайте, вы же не думаете…

Хобдей на мгновение поманил меня к выходу из раздевалки.

— Вы не думаете, что он с… с ней?

— Кто бы это был, Фил?

— Давай, Скотт. Перестаньте пытаться прикрыть его. Вы точно знаете, о ком я говорю: наша дама из иголок — Клэр Бэрри. Я знаю, что она должна быть в земле, потому что я только что видел ее старика в одном из гостиничных баров наверху.

'Честно? Я уверен, что он не с ней. Послушайте, для Жоао Зарко перед матчем нет ничего более важного, чем сам матч. Ты знаешь что. Не городской совет Гринвича, не она, не быстрый секс в чулане для метел. Если он не с тобой, то он будет здесь. Я нахмурился. — Ты мне все рассказываешь, не так ли, Фил?

'Что ты имеешь в виду?'

— Он не поссорился с Виктором и ушел? Вы знаете, какой он. Иногда он может быть весьма раздражительным.

Фил покачал головой. 'Нет. Точно нет. Они были лучшими друзьями наверху. Действительно.'

Я покачал головой. — Послушай, может быть, его поймали или что-то в этом роде. Может он в болоте. Я уверен, что он появится. Это важный матч. Я бы поискал его, только я должен взять на себя разминку. Я позвоню Морису и посмотрю, сможет ли он его найти. Если кто и может, так это он.

'Все в порядке. Спасибо, Скотт.

Фил вернулся, чтобы присоединиться к важным гостям Виктора, которые, вероятно, приступили к обеду. Сам Хобдэй не пил, а жаль, Виктор всегда подавал лучшие вина в представительской столовой. Я и сам мог бы выпить большой стакан Puligny-Montrachet.

Я позвонил Морису по стационарному телефону и объяснил ситуацию.

— Я займусь этим прямо, — сказал он.

— И обязательно проверьте болота на случай, если он попал в аварию.

Я думаю, это был первый раз, когда мне пришло в голову, что что-то могло случиться с Зарко. Он был сильным, здоровым человеком, но вы читали множество статей о том, что у менеджеров случаются сердечные приступы — почти у половины футбольных менеджеров в английской лиге были серьезные проблемы с сердцем: Жерар Улье, Гленн Редер, Дарио Гради, Алекс Фергюсон, Джо Киннер, Бэрри Фрай, Грэм Сунесс. Что касается работы с высоким уровнем стресса, то футбольный менеджмент является одним из худших. Когда ты игрок, ты можешь избавиться от этого чувства, как только выйдешь на поле; но менеджер должен сидеть там и принимать его. Просто посмотрите на лицо Арсена Венгера во время игры на «Эмирейтс» и скажите мне, что он человек, который спокойно смотрит на свою команду; и у Арсенала сейчас все хорошо.

Я вывел ребят на разминку и попытался сосредоточиться на игре; музыка из громкоговорителей в полу почти не помогала: это была песня Паффа Дэдди «Я буду скучать по тебе». Я уже был уверен, что с португальцами что-то случилось. Разве я не видел, как в то же утро он потирал руку и грудь, как будто ему было больно? Я также провел некоторое время, проверяя соперников, которые разогревались на другой половине. Аарон Абимболе играл и всегда напоминал мне Патрика Виейру тем, как он доминировал в полузащите: высокий, с быстрыми ногами, хорошей техникой, агрессивный и очень смелый, он был всем, что вы хотите от игрока. Ну, почти. У него было два недостатка: он был жадным мудаком и чертовски ленив; иногда он просто был не в настроении, и именно поэтому Сити отпустил его. Но в тот день он уже выглядел так, будто ему не терпелось забить гол в ворота своего старого клуба, из-за чего я сам начал испытывать боль. Это было дополнительное давление, в котором я не нуждался.

После того, как мы разогрелись, я отвел ребят обратно в раздевалку, надеясь найти там Зарко, но в дверях встретил Мориса, который качал головой.

— Не могу найти пизду, — пробормотал он.

«Продолжай искать».

Морис кивнул. — Но вот что. Если он пропал, найдутся настоящие ублюдки.

'Что ты имеешь в виду?'

«Недружелюбные лица. То есть недружественный к Зарко. Шон Бэрри, например.

«Он болеет за «Сити». Почему, черт возьми, он может быть недружелюбным?

— Потому что он знает, что Зарко трахал его жену. Вот почему.'

'Дерьмо. Послушай, Морис, у меня нет на это времени. Позвони ему домой. Позвони ему в этот чертов Айви, если понадобится, просто найди его.

Я повернулся лицом к раздевалке.

— Хорошо, — сказал я, — слушай. Босс чувствует себя немного дядей Диком, так что я собираюсь говорить сегодня. Это значит, что я говорю, а ты слушаешь. Понял?' Я повторил это по-испански, а затем снова заговорил по-английски, делая то же самое на протяжении всей командной речи:

— Хорошо, вот в чем дело. Обычно я бы сказал вам, что сегодня днем главной угрозой будет Аарон Абимбол, и пометить его так, будто вы привязаны к нему куском красной веревки. Но вместо этого мы будем трахаться с его разумом, и вот как. Мы собираемся нейтрализовать его. И это особенно касается тебя, Кваме, и тебя, Джон.

Оба энергично кивнули.

«В последний раз, когда мы играли с мальчиками Джорди, я заметил, что вы двое были очень дружны с Аароном, хотя он и не играл. Это было прекрасно. Я понимаю. Вы друзья. Но это большая игра, и на этот раз все будет по-другому. Дело в том, что мужчина до сих пор чувствует себя немного виноватым за то, что ушел из этого клуба ради денег. Я хочу использовать это чувство. Итак, когда мы будем в туннеле для игроков, ожидая выхода в парк, я хочу, чтобы вы заглушили его, как если бы он был Иди Амином, Чарльзом Тейлором, Лораном Кабилой и Джерри, черт возьми, Роулингсом, свернувшимися в одну херню. Кваме и Джон расскажут остальным из вас, невежественные ублюдки, позже. Не поймите меня неправильно. Аарон хороший парень. Я никогда не встречал более приятного. Но пребывание в Англии было для него непростым. Он никогда не устраивался, и у меня сложилось впечатление, что он очень скучает по дому. Увидеть здесь сегодня вас, двух африканских парней, это немного по-домашнему, что он ценит. Только ты его разочаруешь, ясно? После игры вы можете быть с ним настолько дружелюбны, насколько захотите. Но когда вы увидите его снаружи в туннеле, я хочу, чтобы вы обращались с ним как с герпесом. Это касается всех вас. Ты не пожимаешь ему руку. Ты не улыбаешься ему. Это не будет иметь большого значения, когда белые парни отвернутся от него. Но от Кваме и Джона будет чертовски больно. Это его старый клуб, видишь? Он думает, что сможет вернуться сюда без обид. Что ж, мы должны заставить его еще раз подумать об этом. И просто чтобы втереть это, я хочу, чтобы ты обращался с остальными мультяшками, как будто они были твоими лучшими друзьями, когда ты в туннеле. Все они. Я просто хочу, чтобы к Аарону было особое отношение. Когда он выходит в тот парк, я хочу видеть, как его нижняя губа дрожит, как будто кто-то только что украл его чертов поезд.

Кваме и Джон подумали, что это отличная идея — они смеялись и ухмылялись друг другу.

«Этот большой тупой ублюдок так разозлится после игры, когда мы ему скажем», — сказали они.

— Да, только не говори ему, что это была моя идея. У меня достаточно еды на сегодня днем, и мне не нужно беспокоиться о том, что он приклеит одну на меня.

— А как насчет официального командного рукопожатия? — спросил Кваме. — Значит, мы и его заглушим?

— Абсолютно да, — сказал я. — Как будто он был чертовски невидим.

Несколько минут спустя, в туннеле, я внимательно наблюдал, как наши игроки спокойно выстроились в линию, готовые выйти на поле. Аарон Абимбол с важным видом вышел из раздевалки Toon, несомненно, чувствуя себя как дома, улыбаясь своей широкой улыбкой и радуя одного или двух официальных лиц; и он выглядел искренне ошеломленным, когда предложил братское рукопожатие Кваме Ботчвею, и ганец повернулся в другую сторону. Я почти слышал, как он проглотил свое разочарование, когда Джон Айенсу сделал то же самое. Но он продолжал ухмыляться еще несколько мгновений, как будто не мог до конца поверить в то, что происходит.

'S'дело с вами, ребята? Что там с этим? — спросил нигериец. — С тобой что-то не так?

Айенсу проигнорировал его и наклонился вокруг Абимболе, чтобы пожать руку голкиперу «Ньюкасла».

Со времени своего прибытия в Лондон Абимбол успел выучить кое-что из брикстонского жаргона чернокожих; он быстро учился.

— Что трещит, брув? Сломай это для меня, чувак. Почему ты пытаешься издеваться надо мной?

К этому моменту Абимболе не знал, куда себя деть, и выглядел такой изолированной и одинокой фигурой, как будто он уже был в другом трансферном списке: даже его собственные товарищи по команде «Ньюкасл», казалось, почувствовали, что что-то не так, и тоже начали скрывать его. , что было странно. Два ганца сыграли свои роли настолько идеально, что я подумал, что Аарон Абимболе сейчас заплачет; и он был последним, кто покинул туннель.

Но какое-то время эта тактика выглядела так, как будто она пошла совсем не так. Всего за десять минут до конца игры Аарон Абимбол метко забил гол, увидев нашего яркого нового вратаря со своей линии. Это был неудачный гол, и я почувствовал себя дураком из-за того, что потратил девять миллионов фунтов на кого-то, кто выглядел так, будто все еще держал гол в Тайнкасле, где таких навыков, как у Абимбола, было гораздо меньше. Вот вам и идея шотландца сохранить на ноль до конца сезона. Отъебись.

Теперь Абимболе был накачан, как автомобильная шина, со счетом, чтобы свести счеты со своим старым клубом, и всего через три минуты снова угрожал. На этот раз наше новое подписание сделало отличный сейв, который избавил всех от румянца, и справедливо будет сказать, что, хотя любой мог отразить первый удар нигерийца, никто, кроме Трейнора, не смог отразить его второй; Внезапно девять мельниц показались гораздо более выгодными расходами.

А потом — «невинное лицо» — для Аарона Абимбола все пошло совсем не так. В течение нескольких минут он был повсюду — лучшего темпа работы и желать нельзя было — и все же, на мой взгляд, ему нужно было успокоиться: это было почти так, как будто ему нужно было проявить себя не только перед болельщиками «Ньюкасла», но и перед Городские болельщики тоже освистывали каждый раз, когда он приближался к мячу. Я видел, что Алан Пардью чувствовал то же самое. На краю своей технической зоны он кричал Абимболе, чтобы тот оставался на позиции и не отставал. Но нигериец не слушал ничего, кроме гула крови в его ушах странной формы.

Через пару минут, прочитав пропуск Домингина Ксавьеру Пепе на краю ящика, как будто он был отправлен Вестерн Юнион, Абимболе бросился сзади на маленького испанца обеими ногами, всем своим немалым весом и более того. шипы, показывающие, чем английский рак; он фактически разрубил ноги другого человека пополам. Я видел, как в Монце гонщики сошли с супербайков, которые двигались медленнее, чем Абимболе, когда он перехватил Пепе. Это был не столько подкат, сколько нападение с намерением причинить телесные повреждения, и судья, не колеблясь, показал ему прямую красную карточку, которая заставила весь док Сильвертауна вскочить на ноги, дико аплодируя, несмотря на то, что мы были пропущенный гол, можно было увидеть, как на игроков «Ньюкасла» повлияло увольнение нигерийца. Я мог бы пожалеть мальчика, если бы не беспокоился так о Ксавьере Пепе, который еще не сдвинулся с места после подката.

К счастью, он не пострадал и вскоре уже ковылял по боковой линии; четыре минуты спустя он вернулся и сравнял счет, когда наткнулся на точечный пас Кристофа Бюндхена. После этого «Ньюкасл» изо всех сил пытался справиться с дефицитом одного человека; «Сити» засыпал штрафную мультяшек ударами, и к перерыву мы забили гол.

Когда мы вернулись в раздевалку, там все еще не было никаких признаков Жоао Зарко, а Морис МакШейн выглядел обеспокоенным.

'И?'

Морис покачал головой.

— Я искал везде. Он пожал плечами. — Ну, не везде. Сегодня здесь полная толпа: шестьдесят пять тысяч человек. Это где, черт возьми, Уолли на террасах, Скотт. Но я искал все очевидные места, а также довольно много менее очевидных мест. Я звонил его жене, его агенту, его призраку…

— Его призрак? Что вы хотите этим сказать, Морис?

— Парень, написавший книгу Зарко « Никаких игр, только футбол» . Фил Керр. Он здесь сегодня днем. Он всегда здесь в крови. Неудачник. Я позвонил Клэр. Я даже позвонил его строителю. Я также переговорила с полицией, чтобы узнать, могут ли они помочь найти его. Я сделал все, кроме объявления о терновом венце, штат Пенсильвания.

— Не делай этого, ради бога, — сказал я. «Пресса намочит штаны, если решит, что он ушел в самоволку».

— Я думаю, в этом нет ничего страшного, Скотт. Sky Sports заметил, что его нет в блиндаже. Эти пингвины предаются оргии спекуляций о том, где он, черт возьми, находится.

— Есть какие-нибудь блестящие идеи от Джеффа Стеллинга?

— Только то, что мы должны отправить Криса Камару на его поиски. Камми знает все о том, как быть потерянным.

'Очень смешно.' Я улыбнулась. 'Нет, это является. Если бы я не был так измотан сейчас, я бы даже рассмеялся. Я чувствую себя как стрижка Чарли Николаса.

— Было высказано предположение, что он ушел. Что у них с Виктором был какой-то барни, и что Жоао выбросил все свои игрушки из коляски и просто свалил.

«Если бы это было правдой, Фил Хобдей сказал бы что-нибудь. И он этого не сделал.

'Справедливо. Но у этих двоих есть история. Все это знают. Даже Крис Камара.

«Смотри, попробуй какие-нибудь подарочные коробки. Попросите охранников помочь вам. Но не делайте из этого большого дела. Просто скажи, что Зарко оставил свой мобильный телефон в раздевалке, и мы не знаем, как его найти. А еще лучше пусть обыщут террасы с помощью «Моботикса», как будто мы ищем хулигана.

Видеосистема Mobotix состояла из семидесяти семи камер высокого разрешения, обеспечивающих передовое управление толпой и безопасность. Он хорошо работал во время наших матчей, и жаль, что его не включили, когда кто-то выкопал могилу в центре поля.

Когда мы вернулись на второй тайм, Мультяшки все еще жаловались судьям на удаление, но теперь они мало что могли с этим поделать. Аарон Абимбол уже был в такси и ехал домой, что меня очень устраивало. Пардью заменил пару игроков и перешел на 3-5-1, но игра была уже вне их, и на пятнадцатой минуте второго тайма Бюндхен быстро забил два гола подряд, и так все закончилось: 4-1.

Я боялся послематчевого интервью на Sky Sports. Они платили за игру, и это означало, что мы должны были поставить кого-то перед их камерами. Я не хотел этого делать, но у меня не было выбора, поскольку в отсутствие Зарко больше никого не было. Я знал, что Джефф Шривз спросит меня о том, где Зарко, и я действительно понятия не имел, что собираюсь ему сказать. Шривз мог быть терьером со своими вопросами, и я просто надеялся, что он отпустит меня, и что я не сделаю Кенни Далглиша и не проиграю в прямом эфире. Быть шотландцем — это всегда возможно.

«Это отличный результат, Скотт, и многие поздравления с победой, но, я уверен, вы согласитесь, что главная тема сегодняшнего разговора — это отсутствие Жоао Гонсалеса Зарко в блиндаже «Сити» на протяжении всего матча. Можете ли вы положить конец слухам о том, где именно был менеджер вашей команды сегодня днем, Скотт? А может быть, где он сейчас?

— Я бы с удовольствием, но боюсь, что не могу, Джефф, так как сам понятия не имею. Это тайна. Дело в том, что я не видел его с одиннадцати часов утра.

«В Терновом венце ходят слухи, что у него с Виктором Сокольниковым произошла очередная крупная ссора и что Жоао покинул клуб. Хотите прокомментировать это?

«Я бы предпочел прокомментировать сегодняшнюю победу, Джефф; Я в восторге от того, как мы сегодня играли. От отставания до 4–1 — это большая история, если вы позволите мне немного поговорить об этом».

«Но Жоао Зарко — переменчивый, если не сказать противоречивый персонаж. И для него было бы совершенно типично сделать что-то подобное, не так ли?

— Я не согласен, это было бы совсем нетипично. Жоао Зарко всегда профессионально управлял клубом. Послушай, Джефф, мне бы очень хотелось рассказать тебе, где сейчас Жоао. Дело в том, что никто, кажется, не знает. Насколько мне известно, между Жоао и г-ном Сокольниковым не было никаких разногласий. Я бы даже сказал, что отношения между ними сейчас отличные. Я думаю, я должен также сказать, что мы немного обеспокоены тем, что что-то могло случиться с Жоао Зарко, поэтому мы проводим поиск по всей земле. Так что, если у кого-то есть информация о его местонахождении, мы будем благодарны, если вы свяжетесь с ним. И, возможно, ты дашь мне знать, если что-нибудь услышишь, Джефф.

— Конечно, Скотт.

В конце концов нам удалось поговорить об игре, но я не думал об афере Кенни Трейнора и великолепном сейве, которым шотландец оправдал себя, о забитых нами голах или об удалении; все это время я думал о Зарко и задавался вопросом, не связано ли его исчезновение с его фотографией, которую Колин нашел на дне могилы, вырытой на поле.

И я не против признать это, я волновался.


15

Несмотря на нашу победу со счетом 4:1 и тот факт, что «Лондон Сити» занял шестое место в таблице, атмосфера в раздевалке после матча была немного подавленной, так как ребята чувствовали, что происходит что-то нехорошее.

Либо мы потеряли отличного менеджера, либо мы вот-вот потеряем его — никто точно не знал, что это было.

Но мы, как обычно, снова сели в автобус и поехали обратно в Висельный лес, чтобы игроки могли подлечить уставшие и травмированные конечности. У Ксавьера Пепе было два огромных синяка на икрах от того места, где его схватил Аарон Абимболе, а у Кваме Ботчвея было растяжение бедра, которое, похоже, задержит его на скамейке запасных на пару недель. Когда автобус отъехал от дока Сильвертауна, я увидел все эти освещенные лица, уставившиеся в свои маленькие экраны смартфонов, как пчелы в улье, и я подумал, что лучше всего издать твердую политику в отношении Твиттера.

«Слушай, достаточно спекуляций о том, куда Зарко попал без твоих чертовых твитов. Так как насчет того, чтобы дать своим пальцам отдохнуть сегодня вечером, а, ребята? Мы скоро узнаем, что случилось с стариком. Чего нам не нужно, так это каких-то чертовых теорий заговора для завтрашних последних страниц.

Вернувшись в Висельный лес, клубный физиотерапевт сказал Пепе, Бочуи и нескольким другим людям принять ледяную ванну. Я читал новое исследование, в котором говорилось, что ледяные ванны после тренировки могут быть неэффективны для восстановления; все наши собственные неподтвержденные данные свидетельствуют о том, что они работают, и пока мы не получим доказательств того, что они не работают, наши игроки будут продолжать их принимать, но они хардкорные, и игроки, принимающие ледяные ванны, нуждаются в тщательном контроле, поскольку слишком долгое пребывание в одной из них может вызвать различные риски для здоровья, включая анафилактический шок и аномальный сердечный ритм.

Я, может быть, и не принимал ледяную ванну в Висельном лесу, но я испытал глубокое чувство шока и неприятное ощущение в груди, когда Фил Хобдей позвонил мне на мобильный около половины седьмого того же дня и сообщил очень плохие новости.

«Скотт? Я думаю, вам следует подготовиться к шоку. Жоао Зарко был найден мертвым в доках Сильвертауна около получаса назад.

«Засранец Иисуса Христа. Что это было? Сердечный приступ?'

— Трудно сказать, что именно его убило. Но точно не сердечный приступ, я так скажу. Он выглядел так, будто его изрядно избили.

— Вы видели тело?

'О, да. У него была разбита голова и — это было ужасно. В любом случае он мертв.

— Где его нашли?

«Один из наших охранников обнаружил тело в чем-то вроде ремонтной мастерской внутри внешней стальной конструкции — терновый венец стадиона. Он довольно далеко, поэтому мы не нашли его раньше. Полицейские в форме, конечно, уже были здесь, но сюда также направляется следственно-оперативная группа и несколько детективов. Теперь это расследование убийства.

— Тойя знает?

'Да. А я только что звонила Виктору домой. Он был очень шокирован этим, я могу вам сказать.

'Держу пари. Иисус Христос. Я тоже.'

— Скотт, я бы хотел, чтобы ты сказал игрокам, если хочешь. И я думаю, что было бы лучше, если бы все они сегодня вечером остались дома в знак уважения к Жоао. В прессе пронюхали, что здесь произошло что-то серьезное, и я не хочу, чтобы кто-нибудь из наших парней вышел из себя и попал в «Дейли мейл ».

'Конечно. Я скажу им и прочитаю им акт о беспорядках.

— И им лучше отменить любые планы на завтра. Я знаю, что сегодня воскресенье, но я уверен, что полиция захочет допросить всех, кто сегодня разговаривал с Зарко.

Я задумался.

— Фил, мне нужно тебе кое-что сказать. Послушай, может, мне лучше пойти в Сильвертаун-Док и сделать это?

— Скажи мне сейчас, и позволь мне решить это. Нет никакого смысла в том, чтобы ты был здесь, если ты не должен быть здесь.

Я рассказал Филу о фотографии Зарко, которую мы нашли в могиле, и о том, как Зарко просил нас с Колином помалкивать.

— Почему полиция не заметила этого, когда была здесь?

— Потому что полиция есть полиция. Их руки обычно достаточно грязные, и грязь на них тоже не попадает».

— Ты прав, Скотт, — сказал Фил. — Я думаю, тебе лучше прийти и рассказать об этом полиции самому. В сложившихся обстоятельствах я думаю, что Ронни Лейшманн тоже должен быть здесь.

Ронни Лейшманн был юристом футбольного клуба «Лондон Сити».

— Что это за обстоятельства?

'Вы конечно. И вы говорите такие вещи, как только что сказали о полицейских с грязными руками. Думаю, будет лучше, если ты научишься сдерживать свою неприязнь к полиции, пока они расследуют, что случилось с Зарко.

'Справедливо.'

— Кстати, а где сейчас картина? — спросил Фил.

— В кабинете Колина. Жуан сказал ему, что может оставить его себе на память.

«Ну, это что-то, я полагаю».

— Я буду там, как только смогу, Фил.

Закончив разговор с председателем клуба, я получил сообщение от жены Дидье Касселя: наш французский голкипер наконец-то пришел в себя. Это было приятно знать, но этого было недостаточно, чтобы приукрасить горькую пилюлю, подобную той, которую я собирался дать команде. Для этого ничего не будет достаточно.

Я собрал всех, кто был в Висельном лесу, в баре для игроков. Полагаю, один или два из них смотрели мне в глаза, смотрели на мой кадык и уже поняли самое худшее.

— Леди и джентльмены, — сказал я. «В любых других обстоятельствах, кроме тех, в которых я стою здесь сейчас, известие о том, что Дидье Кассель, наш товарищ по команде и друг, пришел в сознание и, вероятно, полностью выздоровеет, стало бы поводом для большого праздника. Но Дидье был бы первым, кто сказал бы вам, что сегодня нет никакого празднества. Не для него. Не для меня. Не для нас. Не в этом клубе. И не для тех, кто любит великую игру в футбол. Потому что я должен сказать вам сейчас, что Жоао Гонсалес Зарко мертв.

Раздался очень слышимый вздох, и один или два игрока сели на пол.

— Я не могу много рассказать вам о том, что произошло. Еще нет. Достаточно сказать, что завтра полиция захочет поговорить с каждым из нас здесь. Но вот что я могу сказать сейчас. Горем назад, когда я потерял своего друга Мэтта Дреннана, я думал, что точно знаю, что такое острая боль утраты. Но я был неправ. Как бы я ни любил Дренно, теперь, когда его нет, я обнаружил, что люблю Жоао Зарко еще больше. Жоао был не только моим боссом, но и моим другом; и не только это, но и мой наставник, мое вдохновение и мой пример, единственный настоящий философ, которого я когда-либо знал, и величайший футбольный менеджер, который когда-либо жил.

«Сейчас я осматриваю эту комнату и очень горжусь тем, что вижу англичан, шотландцев, ирландцев, валлийцев, французов, бразильцев, испанцев, немцев, итальянцев, ганцев, украинцев, русских, евреев и неевреев, белых, черных — всех нас. играть как один человек за одну и ту же команду. Но это не то, что видел Жоао Зарко. Нисколько. Зарко не видел разных рас или разных вероисповеданий; он не слышал разных языков. Он даже не видел отличной команды, когда смотрел на вас, ребята. Когда он был с нами, то, что он видел и слышал, было совсем другим. Что-то вдохновляющее. Глядя на вас, Жоао Зарко увидел настоящую футбольную семью, свою семью. И слышал он только одно: что все мы говорим на одном языке — на языке, на котором говорят во всем мире, в каждой стране и под каждым богом; язык, который нас объединяет; это язык любви к этой прекрасной игре.

«Сейчас мы тоже едины в этой ужасной, невыносимой утрате. Объединены в трауре. Мы едины в памяти об истинном отце нашей футбольной семьи. Это особенный день, дамы и господа. Помни это всегда, как и я. Ибо это был день, когда не умер Зарко, а когда его семья вытерла пол великой командой. Он не может быть с нами, чтобы признать эту победу. Но я обещаю вам, что он это увидит и чтит, как я знаю, вы будете чтить его. И я прошу вас не выходить сегодня вечером, а оставаться дома и поминать его в своих молитвах; и помнить всех нас, кто перенес потерю этого человека, которого мы любили, этого прекрасного человека из Португалии».

Я больше ничего не сказал; по правде говоря, я вообще ничего не мог сказать, не больше. Так что без лишних слов я вышел на парковку и сел в машину. Какое-то время я просто сидел в уютной тишине деревянно-кожаного салона Range Rover, а потом заплакал.

И когда я закончил плакать, я поехал на запад, в доки Сильвертауна.


16

Восточный Лондон. Субботний вечер. Ужасная январская погода. Воздух наполнен мокрым снегом и мокрым снегом, как будто город стал свидетелем возвращающегося ледникового периода; черная река Темза — огромная слизистая анаконда и холодная, как сама смерть. Мокрые, грязные автомобили, борющиеся за место, и теплые чувства Рождества и Нового года — все это теперь исчезло, раздавленное дорогостоящими императивами жизни в самом дорогом городе на земле или просто выброшенное, как мертвая рождественская елка. Люди спешат в пабы и заведения без лицензии, чтобы выпить как можно больше, прежде чем нырнуть в уродливые ночные клубы. Запах пива, сигарет и выхлопных газов смешались в один густой, желтый, всепроникающий туман. Уродливые здания, темные, заброшенные и невероятно старые, как будто кто-то из них мог знать ноги Диккенса или даже руку Шекспира. А затем безошибочно узнаваемый силуэт дока Сильвертауна. Терновый венец был хорошо назван; острая, замысловато сплетенная, жестокая и зазубренная, внешняя оболочка из стали казалась смутно святой в темноте, как будто окровавленная и избитая голова нашего Господа могла появиться внутри в любой момент, выглядя, возможно, более чем похожим на Жоао Зарко.

В доке Сильвертауна дежурила полиция, телекамеры и корреспонденты. Это выглядело как повторение той ночи, когда Дренно повесился, и я задавался вопросом, почему они просто не использовали те же фотографии моего прибытия на нашу землю, которые они сделали тогда. Должно быть, в тот вечер я выглядел таким же несчастным, как и сейчас, в зеркале заднего вида.

Я припарковал машину, пошел на стадион и подумал о том, как в последний раз, когда я был здесь, я не знал, что Зарко мертв. Инстинктивно я направился в столовую; это было очевидное место, которое полиция могла использовать в качестве базы для своих расследований. Вдоль коридора, ведущего в столовую, висели фотографии, на которых Зарко смотрел на своего самого загадочного и красивого. Я все еще не могла поверить, что больше не увижу его, закутанного от холода в его фирменном плаще N.Peal на молнии и кашемировом пальто, с небритым, но все еще красивым лицом, с густыми седыми волосами того же цвета, что и стальная конструкция снаружи.

Охранник что-то сказал, и я пожал ему руку, словно на автопилоте.

— Спасибо, — пробормотал я.

В представительской столовой Фил Хобдей, Морис МакШейн и Ронни Лейшманн встретили меня в дверях, а затем повернулись лицом к нескольким незнакомцам, сидевшим вокруг Apple Mac на большом круглом столе: дизайн художника Ли Дж. Роуленда, поверхность стола был кожаный и напоминал футбольный мяч — старый добрый, со шнурками посередине. Ранее Фил Хобдей сказал мне, что это стоило целых пятьдесят тысяч фунтов. С тех пор, как он появился в столовой для руководителей, его подписали все, кто играл или тренировал футбольный клуб «Лондон Сити», включая Зарко и меня.

Фотография Зарко, которую мы нашли на дне могилы на поле, была завернута в полиэтилен и лежала на столе с номером улики, прикрепленным к углу.

Встала ухоженная андрогинная женщина лет сорока, с короткими, почти седыми волосами и сильным, но столь же бледным лицом. По-мамски красивая, она была одета в фиолетовое платье и темно-синее сшитое на заказ пальто. Она держала в руках iPad, что делало ее эффективной и современной.

«Это Скотт Мэнсон, тренер нашей команды, — сказал Фил Хобдей.

— Да, я знаю, — тихо сказала женщина.

— Скотт, это старший инспектор Джейн Бирн из Нью-Скотланд-Ярда.

— Я знаю, что вы очень расстроены, мистер Мэнсон. Я знаю, потому что мы все только что смотрели вашу очень трогательную речь на YouTube».

'Что?'

— Да, кажется, кто-то записал это на мобильный телефон и выложил, пока вы сюда ехали.

— Это должно было быть личным, — пробормотал я.

— Проклятые футболисты, — сказал Фил. «У некоторых из них нет того чувства, с которым они родились». Он устало покачал головой, а затем указал на тележку с напитками, в которой было так много бутылок и стаканов, что она напоминала лондонский Сити. — Хочешь выпить, Скотт? Ты выглядишь так, как будто он тебе нужен.

— Спасибо, я выпью большую порцию коньяка, Фил.

— А вы, старший инспектор?

— Нет, спасибо, сэр. Она протянула мне свой iPad. 'Здесь. Посмотреть на себя.'

Я посмотрел на iPad и увидел свое изображение в паузе в конце моей небольшой хвалебной речи о Зарко; тег заголовка был посвящен Жоао Зарко: «Величайшему футбольному менеджеру, который когда-либо жил» Скотта Мэнсона . Его загрузил некто Football Fan 69.

— Это была прекрасная речь, Скотт, — сказал Ронни. 'Ты должен гордиться.'

— Уже пятнадцать тысяч просмотров, — сказал Морис. — И он пролежал там меньше часа.

— Предполагалось, что это будет личное, — тупо повторил я, возвращая ей айпад и принимая большую бутылку коньяка из протянутой руки Фила Хобдэя.

«Теперь в Жоао Зарко нет ничего личного, — сказала Джейн Бирн. — По крайней мере, пока его убийцу не поймают.

— Его убийца?

«Это определенно то, на что это похоже», — сказала она. «Тело было сильно избито».

Движением руки она пригласила меня сесть. Она говорила очень четко и очень обдуманно, как будто разговаривала с кем-то не очень умным. Или, возможно, она просто поняла, что я все еще оцепенел от шока.

«Я отвечаю за это расследование», — объяснила она и представила некоторых других полицейских, которые также присутствовали в комнате — имена, которые пролетели в одном ухе и вылетели в другое.

Она внимательно смотрела, как я осушаю стакан и позволяю Филу налить мне еще.

— Я так же мало, как и вы, знаю о том, что произошло, поэтому, если вы не возражаете, мистер Мэнсон, я задам вопросы пока.

Я снова кивнул, когда она включила приложение на своем iPhone, которое записывало наш разговор.

— Когда и где вы в последний раз видели мистера Зарко?

«Сегодня утром около одиннадцати часов. Мы были на клубной тренировочной базе в Висельном лесу, где, как обычно в день матча, выбирали команду; затем он ушел, чтобы пообедать здесь, в этой комнате. По крайней мере, он сказал мне, что собирается туда. Я вздохнул, когда он снова начал бить меня. — Да, это был последний раз, когда я его видел. А также последний раз, когда я говорил с ним.

— Во сколько он прибыл сюда? — спросила она Фила.

— Около одиннадцати тридцати.

— В каком он был настроении, когда уходил из Висельного леса?

— Похоже, он был в отличном настроении, — сказал я. «У нас был хороший результат против «Лидса» на неделе, и мы оба думали, что выиграем сегодня днем. Что мы и сделали.

Она взглянула на Фила. — А когда он приехал? Как он тогда?

— Все еще в хорошем настроении, — подтвердил Фил. 'Как нельзя лучше.'

«Я хочу взять интервью у всех, кто был на обеде, — сказала она.

— Конечно, — сказал Фил. «Я все исправлю».

Джейн Берн посмотрела на меня. «Мистер Хобдей рассказал мне о могиле, которую нашли в поле около десяти дней назад. И я читал полицейский отчет об этом инциденте. По словам следователя, детектива-инспектора Невилла, вы не очень-то сотрудничали с этим расследованием, мистер Мэнсон. Почему это было, пожалуйста?

'Это длинная история. Скажем так, я был более склонен, чем ваш детектив, думать, что это просто дыра, проделанная вандалами, и неизбежное следствие той фанатичной поддержки, которую клубы получают в современной игре».

— Похоже, ты ошибся, не так ли? Особенно с учетом того, что в могиле нашли фотографию мистера Зарко. Эта фотография.

— Похоже на то.

— Похоже на фотографию или вы ошиблись?

Я пожал плечами. 'Оба.'

— Почему вы решили не сообщать инспектору Невиллу об обнаружении этой фотографии?

— Как я уже сказал, полиция упустила это, когда они были здесь, и, похоже, не стоило возвращать их снова. Я полагал, что если бы они действительно хорошо выполняли свою работу, они бы ее нашли. В любом случае, это действительно было не мое решение. В конце концов, мы говорим не о моей фотографии. Зарко был здесь боссом. Вот что значит быть футбольным менеджером, старший инспектор. Он сказал прыгать, мы сказали, как высоко. В буквальном смысле, иногда. Так что то, что мы делали, когда были здесь, во многом зависело от него. И он сказал, что мы должны забыть обо всем этом.

— Значит, его это не встревожило?

'Не в последнюю очередь. Вы должны помнить об этом: угрозы в адрес футбольных менеджеров являются профессиональным риском. Поговорите с Нилом Ленноном из «Селтика» или Элли Маккойст из «Рейнджерс» — они вам все расскажут».

— Но они же в Глазго, не так ли? Это Лондон. Здесь, правда, немного меньше племен?

'Возможно. Наверное, поэтому Зарко не воспринял всерьез, когда мы нашли его фотографию в могиле. И почему он решил не сообщать об этом детективу-инспектору Невиллу.

«Но теперь он мертв, и вот перед нами загадка».

'Да. Казалось бы. Тайна доков Сильвертауна.

'Что ты имеешь в виду?'

— Ничего, — сказал я.

— Нет, скажи это.

— Просто несколько лет назад был снят фильм «Осел». Старый скрипучий черно-белый фильм под названием « Тайна стадиона «Арсенал », в котором игрока убивают».

«Я должен проверить это на DVD».

— Я мог бы дать вам свой собственный экземпляр. Но, честно говоря, я бы не стал заморачиваться. Это действительно очень старо и совсем не актуально».

— Есть ли у вас какие-нибудь идеи относительно того, кто мог убить мистера Зарко?

'Вовсе нет.'

'Вы серьезно?'

'Да. Послушайте, это футбол, а не организованная преступность».

'Действительно? Пойдемте, мистер Мэнсон. Судя по тому, что я читал и слышал, Жоао Зарко был человеком, у которого было много врагов.

«Кто не наживает себе врагов в футболе? Послушайте, я не собираюсь сидеть здесь и говорить, кем они были. Зарко был человеком твердых взглядов. Иногда его увлечение игрой в футбол расстраивало людей. Но враги, которые могли убить его? Я покачал головой. 'Не имею представления.'

— Враги вроде кого, например?

'Пожалуйста. Я только что потерял очень близкого друга. И это вдобавок к недавнему самоубийству другого человека, которого я тоже любил. Мэтт Дреннан. Возможно, вы спросите меня снова, когда я соображу здраво. Но в данный конкретный момент времени я не в настроении предоставлять вам список возможных подозреваемых. Возможно, утром.

— Разве вы не хотите, чтобы мы выяснили, кто его убил?

'Конечно, я делаю.'

— Тогда чем раньше вы почувствуете желание помочь, тем быстрее мы поймаем того, кто его убил.

— Это вопрос мнения.

«Ах».

'Что?'

— Вот мы и подошли к этому, — сказала она. — Возможно, по той причине, по которой вы не хотите помогать нам в нашем расследовании.

«При всем уважении и в сложившихся обстоятельствах я думаю, что мистер Мэнсон до сих пор был более чем полезен», — заметил Ронни Лейшманн.

— Это ваше мнение, — сказал старший детектив. «Враждебное отношение мистера Мэнсона к полиции общеизвестно».

— Как и враждебность ко мне полиции, — сказал я. «Я полагаю, что тот же публичный отчет покажет, что полиция постоянно лгала обо мне в суде и замышляла ложное заключение меня в тюрьму. И кстати, на случай, если вы почувствуете, что хотите поскорее закрыть это дело, у меня есть алиби на весь сегодняшний день. Там было более шестидесяти тысяч человек, которые наблюдали за мной весь день. Не говоря уже о двух с половиной миллионах человек на телевидении. Когда они не следили за каждым моим движением, я был в раздевалке с командой. Мне нравится раздеваться с другими мужчинами, если вам интересно.

Казалось, она собиралась что-то сказать, а потом улыбнулась.

— Мне очень жаль, — сказала она. — Вы совершенно правы, конечно. И я извиняюсь. Если бы я прошел через то же, что и вы, то, полагаю, я вполне мог бы относиться к полиции так же, как и вы. То, что с вами случилось, совершенно позорно, мистер Мэнсон. Это действительно так. Слушай, давай начнем снова, хорошо? Она встала и протянула руку. «Джейн Бирн. Примете ли вы мое слово, что я здесь не для защиты репутации Метрополитена, а для задержания убийцы мистера Зарко? И могу ли я выразить свои искренние соболезнования в связи со смертью мистера Зарко?

Я взял ее за руку. «Знаешь, ты второй полицейский, которого я встретил, который кажется мне хорошим человеком».

— Ты имеешь в виду, что нас двое? Господи, кто другой?

— Детектив-инспектор Луиза Консидайн из полицейского участка в Бренте.

«Может быть, вы просто предпочитаете женщин-полицейских».

— Может быть, в этом что-то есть. В любом случае, она офицер, расследующий самоубийство Мэтта Дреннана.

— Ну, я полагаю, это своего рода преступление. Она нахмурилась. — По крайней мере, так было раньше. Кстати, как хорошо ты знал Зарко?

— Зарко? Как и все, я полагаю. Я знаю его с тех пор, как был мальчиком. Еще в девяностых, когда он играл за «Селтик» в конце своей карьеры, Зарко был первым футболистом, который одобрил пару бутс Pedila. Pedila — компания по производству спортивной обуви, принадлежащая моему отцу.

— А как вы пришли к нему работать?

«Я получил сертификаты УЕФА в 2010 году и стал тренером-стажером Пепа Гвардиолы в «Барселоне». Затем, в 2011 году, я стал первым тренером-стажером команды в «Баварии», где работал с Юппом Хайнкесом, еще одним старым другом моего отца. Потом, когда летом сюда вернулся Зарко, я согласился быть его помощником.

— Как ты имеешь в виду «вернулись сюда»?

Я улыбнулась. — Думаю, я позволю мистеру Хобдэю объяснить это.

— О, Зарко раньше был менеджером в этом футбольном клубе, — объяснил Фил. 'Семь лет назад. До того, как мы попали в премьер-лигу. Ему это тоже удалось очень успешно. Именно Жоао помог нам получить повышение. А потом он ушел.

'Почему?'

— Гм, его уволил мистер Сокольников. У них были очень разные представления о том, как управлять этим клубом. Как и следовало ожидать, они оба очень сильные личности, а это означало, что они не очень хорошо ладили. Не тогда. После этого у нас было несколько менеджеров. Но ни у кого из них не получалось так хорошо, как у Зарко, и болельщики продолжали требовать его возвращения. Так вот что случилось. Во второй раз они отлично поладили. Разве ты не согласен, Скотт?

Я кивнул. — Оба они стали старше и богаче, — сказал я. — Возможно, стал немного мудрее.

— Я хочу поговорить с мистером Сокольниковым, — сказала Джейн Бирн. — Думаю, завтра.

«Конечно, — сказал Фил, — просто скажи мне, когда, и я все устрою».

— Кстати, — сказал я. — Жена Зарко, Тойя. Я покачал головой. — Не проси ее официально опознать тело. Она довольно нервная. Я сделаю это.'

Она кивнула. 'Если хочешь. С тех пор, как вы сказали, что знали его так хорошо.

— Завтра я отвечу на все ваши вопросы, — сказал я. 'Все, что ты любишь. И игроки тоже. Ну, вы уже слышали, что я им сказал, на вашем iPad. Я соберу игроков и обслуживающий персонал в Висельном лесу, а затем привезу их сюда на командном тренере.

'Спасибо. Скажем, в десять часов?

Я посмотрел на Фила, который кивнул.

— А пока, — сказал я, — у меня есть одна просьба. Я хотел бы увидеть, где это произошло.

Она на мгновение замолчала, размышляя об этом.

«Я не хочу оставлять никаких цветов или плюшевого мишку, — сказал я, — я просто хочу увидеть место, где он умер, а затем произнести за него короткую молитву».

Она кивнула. 'Все в порядке. Но дайте мне несколько минут, чтобы я уладил это с криминалистами.

— Хорошо, — сказал я. — В любом случае, я хочу кое-что получить из своего офиса. Я вернусь сюда и найду тебя. Все в порядке?'

Джейн Берн взглянула на часы. — Девять часов, хорошо?

'Да.'

Перед тем, как пойти в свой кабинет, я зашел в мужской туалет, чтобы ополоснуть лицо. Пить эти два коньяка было ошибкой.

Когда я снова вышел, то увидел в коридоре Джейн Бирн. Она стояла ко мне спиной; она говорила по мобильному и нырнула в женский туалет, чтобы поговорить наедине. Я на мгновение остановился перед дверью, а затем осторожно толкнул ее. На полпути между дверью и кабинками была стена. Я мог слышать, как она с другой стороны ходит взад и вперед, пока она говорит; на кафельном полу ее высокие каблуки звучали выше, чем я их помнил. Я тихонько прошел в дверь и стал слушать, что она говорит. Что касается полиции, всегда полезно знать, что они замышляют. А поскольку в тот момент Джейн Бирн была единственной женщиной в здании, я был уверен, что меня не обнаружат.

Акцент старшего детектива изменился. Теперь в нем было больше южного Лондона, и в ее словах было больше злобы, чем, возможно, даже я ожидал:

— …выбить из него все дерьмо, видимо. Во всяком случае, так это выглядит. Голова Зарко была довольно сильно распухшей... Да, даже больше, чем обычно... Криминалисты говорят, что она выглядит настолько сильно сломанной, что даже если бы он выжил, скорее всего, он получил бы какое-то повреждение мозга... Где был он? Это довольно трудно описать. Проблема с современной архитектурой в том, что она создает множество забытых мест, и вот как это выглядит. Это нечто среднее между шахтой и нишей. Бетонный пол, стальные балки, проволочный забор, но открытый для непогоды и покрытый птичьим дерьмом. Охранник, с которым я разговаривал, сказал, что это ремонтная зона, но если это так, то я не знаю, что они могут обслуживать — кроме стальных балок, из которых состоит настоящий терновый венец. На уровне земли была дверь... Верно... Да, идеальное место, чтобы кого-нибудь избить, но опять же, тот, кто это сделал, должен был иметь доступ к ключу, потому что дверь была заперта... Думаю, это сделал Зарко. . Должно быть, он пошел туда добровольно с тем, кто его обработал... Нет, падение не имеет смысла; нигде не видно, откуда он мог свалиться... Да... я сейчас с ними... Ну, знаете, они кровавые футболисты - у большинства из них какое-то своеобразное сочетание тупости и эгоизма ... Я имею дело с председателем клуба, скользким, как ебаный угорь, и тренером команды, Дерек Бентли, направляющий Гилфордскую четверку. Да, Скотт Мэнсон. А русского олигарха, которому принадлежит это место, я еще не видел. Я бы с удовольствием прочитал досье украинской полиции на этого ублюдка. Бьюсь об заклад, он такой же толстый, как гребаный рулон туалетной бумаги. Это напомнило мне, Клайв, что мне нужны все файлы на Мэнсона. Я хочу, чтобы история его жизни была у меня на столе, когда я вернусь в Ярд. О, и Клайв, мне нужно немного смягчить этого ублюдка, чтобы обеспечить его более чем добровольное сотрудничество. Инспектор Невилл — полицейский, приехавший сюда, чтобы обследовать могилу на поле, — сказал, что Мэнсон — неуклюжий ублюдок. Сейчас мне приходится лизать ему яйца только для того, чтобы он назвал нескольких потенциальных подозреваемых. Итак, позовите местную патрульную машину, чтобы она затормозила его мотор и провела тест на алкоголь. У него было два больших с тех пор, как он был здесь. Через несколько минут я попрошу одного из моих офицеров отправить сообщение по индексу. А Клайв? Посмотрим, сможешь ли ты привлечь в мою команду инспектора Луизу Консидайн из полиции Брент. И Невилл тоже, если его хозяин выдержит...

Я услышал достаточно, чтобы понять, на каком я месте с милой женщиной-полицейским.

Я вышел из дамского и пошел обратно по коридору. Фил Хобдэй последовал за мной, когда он вышел из столовой; его офис был рядом с моим, и он сказал, что хочет сделать несколько звонков, но на полпути остановил меня.

«Когда вы закончите с ней, — сказал он, — Виктор хочет, чтобы вы зашли в KPG для разговора».

KPG — это Kensington Palace Gardens, ультраэксклюзивная дорога в Кенсингтоне, где Виктор жил в особняке стоимостью семьдесят миллионов фунтов.

Я сделал паузу. 'Как насчет?'

Фил пожал плечами. 'Я не знаю. Нет, правда, понятия не имею. И мне бы не пришло в голову переугадывать Виктора Сокольникова. Он на пути домой.

'Все в порядке.' Я взглянул на огромный Hublot на моем запястье. — Но я могу опоздать.

«Сколько времени нужно, чтобы произнести молитву? Я даже не знал, что ты религиозен.

— Да, если это касается людей, которых я люблю.

— Так во сколько мне сказать, что ты будешь там?

Я задумался. 'Я не знаю.'

— Давай, Скотт. Мы говорим о Викторе, а не о выпивке в таверне «Звезда».

The Star был шикарным пабом в Белгравии, где я иногда встречал Фила, чтобы выпить. Назвать это пабом было все равно, что назвать Rolls-Royce Фила автомобилем.

— Тогда скажи ему десять тридцать.

'Все в порядке. И, кстати, ты молодец, что перевернул копа.

— Я бы не был так в этом уверен.

— Впрочем, неплохой вид.

— Если вам нравятся подобные вещи.

Фил ухмыльнулся. — На самом деле знаю. Я действительно очень люблю такие вещи.

— Честолюбивый, я бы сказал.

'Мне нравится это тоже.'

За дверью Зарко стоял полицейский в форме и проверял свой мобильный телефон. Я кивнул ему и пошел в свой соседний кабинет; бедный полицейский не должен был знать, что есть дверь, соединяющая офис Зарко с моим, и что в ту минуту, когда моя дверь была закрыта, я был там с приложением фонарика на своем iPhone, чтобы посмотреть, что я могу обнаружить на его столе и в его ящиках. . Я знал, что есть некоторые секс-игрушки и принадлежности для связывания — вибратор с дистанционным управлением и наручники — о которых никому не нужно было знать. Дело было не только в том, что я не доверял полиции в поиске своих собственных придурков, не говоря уже об убийце Зарко; Кроме того, я должен был защитить его репутацию, и не только его репутацию, но и репутацию клуба. У Метрополитена есть привычка продавать статьи в газетах, когда они должны заниматься чем-то другим; а газеты имеют привычку хоронить людей, которых уже восхваляли. Как мой старый друг Гэри Спид; как только ты умрешь, и они наговорят о тебе несколько приятных вещей и немного выжмут свои носовые платки, тогда они могут говорить, что, черт возьми, им нравится. Конечно, у меня уже был «игровой телефон» Зарко и его «что-то еще» в моем ящике, но я должен был убедиться, что нет ничего, что могло бы заставить семью моего друга столкнуться с разоблачением бульварной прессы: Настоящий Жоао Зарко , или Жоао Зарко, которого никто не знал . Или, что еще хуже, шторм в Твиттере. К черту это.

Я не был настроен для себя, но я был вполне готов быть настроенным для моих друзей и для моего клуба.


17

— Черт возьми, — сказал Морис. — Посмотри на эту партию, ладно? Он кивнул. — Они сделают его гордым.

'Похоже на то.'

Мы были в моем Range Rover, уезжая из футбольного клуба London City в KPG. Было темно и ужасно холодно, воздух был наполнен мокрым снегом, но сотни фанатов собрались, чтобы отдать дань уважения Жоао Зарко, а к воротам дока Сильвертаун было привязано так много оранжевых шарфов, что это уже выглядело как своего рода Индуистская святыня. Некоторые фанаты пели клубные песни, в том числе какие еще, кроме The Clash?

Лондон зовет дальние города, теперь объявлена война — и грянет битва...

Некоторым даже удалось выть оборотня Джо Страммера в конце лирики.

Я некоторое время молчал, пока песня и вой оставались в моей голове, вызывая мурашки по коже.

«Это самое замечательное в футболе, — сказал Морис. «Когда вы уходите, люди любят выказывать вам свое уважение. Кто еще получает это в эти дни?

'Майкл Джексон?' Я предложил. «Этот отель, в котором мы остановились в Мюнхене. Баварский Хоф. У них все еще есть алтарь перед входной дверью.

Морис вздрогнул. — Это просто чертовы немцы.

— Эй, поосторожнее с тем, что говоришь о немцах. Я наполовину немец, помнишь?

— Тогда ответь мне на этот вопрос, Фриц. Почему они делают это — делают ему храм — когда все знают, что он был мальчишкой-скрипачом? Не имеет смысла.

«В некотором смысле немцы — особенно баварцы — предпочли бы не знать о таких вещах».

— Да, но у них есть форма для этого, не так ли? — прорычал Морис. «Предпочитаю не знать о чьем-то прошлом».

— Хотел бы я, чтобы он это увидел, — сказал я, игнорируя урок истории. — Зарко, я имею в виду. Не пластиковый парень.

— Вы действительно видели его тело? — спросил Морис.

— Не совсем, — сказал я. — Наверное, его ноги. Там, где было тело — это было не очень большое пространство. Вокруг него было трое или четверо офицеров ХСС, плюс все их снаряжение — прожекторы, штативы, фотоаппараты и ноутбуки. В наши дни место убийства больше похоже на съемку рекламного ролика.

— Что за беда с таким парнем, как Жуан, — сказал Морис. — Сколько ему было лет?

'Сорок девять.'

'Христос. Заставляет задуматься, не так ли? Он поджал губы. — Трагедия, вот что это. Без вопросов. Но это не гребаное убийство.

— Послушайте его: инспектор Морс.

— По крайней мере, не убийство в старом смысле, то есть с умыслом. Да, разумно предвидеть, что если вы раздаете немного GBH, вы можете убить парня. Но я не вижу здесь никакого намерения, судя по тому, как большинство парней на нашем пути посмотрели бы на это.

— Продолжай говорить.

— Ты помнишь, как это было в зарубке. В девяти случаях из десяти, если кто-то хотел убить парня, он делал это не избиением. Они использовали лезвие. Или они его задушили. А если бы это было снаружи, они бы его расстреляли или расстреляли. Но они не выбивали из него дерьмо. Если парень умирает после избиения, то это избиение пошло не так или просто вышло из-под контроля. Скорее несчастный случай. непредумышленное убийство. Нет, если вы спросите меня, кто-то хотел ранить Зарко, но не убить. Это была месть или предупреждение, но это не должно было означать спокойной ночи, Вена.

— Я не Румпол, но, кажется, в законе сказано другое.

— Да, ну, это закон, не так ли? В наши дни в законе не так много здравого смысла. Если бы было, мы бы не были в ЕС, не так ли? У нас не было бы Закона о правах человека и всего этого дерьма. Абу Хамза. Такие сволочи превращают суды в обезьяну в этой гребаной стране. Морис остановился, когда в «Рейндж Ровер» хлынул голубой свет. «Кстати об обезьянах, — сказал он, — у нас на хвосте кое-какой закон».

Я посмотрел в боковое зеркало и кивнул.

— Дай мне разобраться, хорошо?

'Будь моим гостем.'

Мы остановились, и я опустил тонированное стекло на несколько дюймов.

Со стороны Range Rover появился сотрудник дорожной полиции; он уже держал в одной руке алкотестер, а другой поправлял остроконечную шляпу.

— Не могли бы вы выйти из машины, сэр?

'Конечно.'

Я вышла из машины и закрыла за собой дверь.

— Это ваша машина, сэр?

'Да, это.' Я протянул ему свои пластиковые права. 'В чем проблема?'

Он взглянул на лицензию. — Вы вели машину хаотично, сэр. А ты ехал со скоростью тридцать пять миль в час в зоне тридцати миль в час.

— Если ты так говоришь, — сказал я. «Я действительно не заметил скорости».

— Вы употребляли сегодня вечером алкоголь, сэр?

— Пара бренди. Боюсь, у меня плохие новости.

— Мне жаль это слышать, сэр. Однако, боюсь, мне придется попросить вас пройти дыхательный тест.

'Все в порядке. Но ты делаешь ошибку. Если вы позволите мне объяснить...

— Вы отказываетесь предоставить образец дыхания, сэр?

'Нисколько. Но я просто пытался сказать тебе, что…

— Сэр, я прошу вас пройти дыхательный тест. Теперь либо вы подчинитесь, либо я вас арестую.

'Очень хорошо. Если вы настаиваете. Вот, дай мне. Я взял маленький серый блок, безропотно последовал его указаниям, что делать, и вернул его.

Мы подождали несколько секунд.

— Боюсь, загорелся красный свет, сэр. Образец дыхания, который вы предоставили, содержит более тридцати пяти миллиметров алкоголя на сто миллиметров крови. Это означает, что вы арестованы. Пожалуйста, следуйте за мной до полицейской машины.

Я улыбнулась. 'За что?'

— Вы только что не прошли тест на дыхание, сэр, — сказал полицейский. 'Это то что.'

— Да, но, как я уже пытался вам сказать, я не был за рулем. Мой друг был.

'Что это такое?'

— Видишь, у машины левосторонний руль?

Наступило долгое молчание, и я старался не улыбаться.

Сотрудник ГАИ обошел машину с левой стороны и открыл дверь. Морис ухмыльнулся.

— Добрый вечер, констебль, — сказал он весело. «Я трезвенник. Диабетик, видишь? Так что вы зря потратите время.

«Кстати, — сказал я, — это Range Rover Overfinch; Помимо того, что он имеет левосторонний руль, он оснащен Roadhawk — системой камер черного ящика, которая снимает то, что происходит спереди, сзади и с обеих сторон автомобиля. В случае аварии, вы понимаете.

Полицейский сунул в карман свой алкотестер. Его лицо было цвета ночного неба в этой части Лондона: искусственного темно-лилового оттенка. Он захлопнул дверь, услышав ухмылку Мориса.

— Он записывает не только изображения, но и звук, сэр?

— К сожалению, нет.

Он мрачно кивнул, а затем наклонился ко мне, пока не оказался достаточно близко, чтобы я могла почувствовать запах кофе в его дыхании.

'Пизда.'

Затем он повернулся и ушел.

— И вам спокойной ночи, офицер, — сказал я и вернулся в «Рейндж Ровер».

Морис смеялся. — Это было чертовски бесценно, — прохрипел он. «Мне не терпится увидеть это снова. Вы должны выложить это на YouTube».

«Думаю, я провел на YouTube достаточно для одной ночи», — сказал я.

— Нет, правда. Иначе никто, блять, не поверит. Этот бродяга так стремился тебя сцапать, что даже не заметил, что это левая проститутка. Прямо вверх. Это было золото комедии».

— Может быть, лучше оставить его в резерве. В другой раз мне может не повезти.

— В сложившихся обстоятельствах вы, вероятно, правы. Я думал, ты шутишь о той суке из Тернового венца. Но, похоже, она запала на тебя, сынок.

'Так что нового?'

Мы подъехали к северному входу в KPG на воротах Ноттинг-Хилл; южный вход — на Кенсингтон-Хай-стрит — отведен для обитателей королевского дворца. Не то чтобы какие-либо другие дома в KPG выглядели чем-то меньшим, чем дворцы. Я бы сказал, что это самая эксклюзивная дорога в Лондоне, если бы не тот факт, что там может жить каждый, пока он может позволить себе заплатить от пятидесяти до ста миллионов фунтов за дом, и это только наличие серого и очень мрачное российское посольство в северной части, что немного снижает тон.

Дом Виктора был трехэтажным из портлендского камня с четырьмя прямоугольными угловыми башнями и имел все, кроме рва, флага и почетного караула. Вы можете жить в большом доме в Лондоне, но только если вы королева.

Я вышел из «Рейндж Ровера» и высунулся в открытое окно.

— Возьми машину, — сказал я Морису. — Я вызову такси домой. Это недалеко отсюда.

— Хочешь, я заеду за тобой утром?

Я покачал головой. — Я попрошу таксомоторную компанию отвезти меня.

— Позвони мне, когда вернешься домой, хорошо? Дайте мне знать, если он предложит вам работу.

— Ты действительно думаешь, что он это сделает?

'Что еще это может быть?'


18

Я повернулся и назвал свое имя горилле у сторожки. Он отметил меня в своем буфере обмена, а затем махнул рукой. Мне не нужно было звонить в колокольчик; другой охранник уже открывал полированную черную дверь. Дворецкий материализовался в мраморном коридоре, над которым возвышалась скульптура Джакометти в натуральную величину, изображающая шагающего человека, худого, как трубочистка, который всегда напоминал мне Питера Крауча. Я уже делился этим наблюдением с Виктором раньше и напомнил себе не предлагать его снова; когда вы владеете знаменитым произведением искусства, я ожидаю, что ваше чувство юмора по поводу того, на кого или на что оно похоже, ограничено тем, сколько вы заплатили за него — что в случае с Джакометти составило сто миллионов долларов, так что вы математика. Очевидно, что у Sotheby's или Christie's чувство юмора было более развитым, чем у кого бы то ни было.

Во всяком случае, я был не в настроении для шуток. Я был не в настроении ни для чего, кроме как засунуть голову под подушку и поспать около двенадцати часов.

Дворецкий провел меня в комнату, которая соответствовала стилю Джакометти, то есть это была одна из тех современных комнат по принципу «меньше значит больше», которые выглядят так, будто вы находитесь в новом денежном крыле национального музея; только огромные кремовые диваны убедили меня, что мне не нужен билет и аудиовизуальная помощь. Большое черное полено, лежащее на костре, выглядело так, как будто оно приземлилось в Хиросиме долю секунды назад, и даже дым, незаметно поднимающийся из огромной трубы, пах успокаивающе эксклюзивно — как в дорогом лыжном шале.

Виктор бросил номер « Файнэншл таймс» и обошел диван, что заняло некоторое время, а у меня было достаточно времени, чтобы полюбоваться Люсьеном Фрейдом над камином. Хотя восхищаться, наверное, не то слово; оценить , вероятно, более точно. Я не уверен, что смог бы наслаждаться видом полулежащего обнаженного мужчины с расставленными ногами каждый раз, когда поднимал глаза от газеты. Я вижу достаточно подобных вещей в душевых в Сильвертаунском доке.

Мы обнялись по-русски, не говоря ни слова. Дворецкий все еще околачивался, как простуда, и Виктор спросил меня, не хочу ли я выпить.

— Просто стакан воды.

Дворецкий исчез.

Я сел, растянул на лице улыбку, просто из вежливости, и рассказал ему все, что узнал о том, что произошло. Это было немного, но тем не менее, это казалось более чем достаточным.

Виктору Сокольникову было лет сорок, я полагаю, с залысинами, которые с лихвой компенсировались количеством волос, растущих у него между бровями и на обычно небритых щеках. Его глаза были острыми и темными, и они были самыми проницательными, которые я когда-либо видел. Немного полноватый, у него были узкие щеки и почти постоянная улыбка; и в конце концов у него было много поводов для улыбки. Нет ничего лучше, чем иметь несколько миллиардов долларов в банке, чтобы поднять вам настроение. Не то чтобы всегда: сейчас было трудно связать этого учтивого, улыбчивого мужчину с парнем, который в прямом эфире на российском телевидении трахнул своего товарища-олигарха Алишера Аксенова после того, как они поссорились. Я смотрел клип на YouTube и, не понимая по-русски, трудно было понять, о чем спор. Но не было никаких сомнений в том, что Виктор фактически подарил другому, более крупному мужчине поцелуй Глазго — достаточно хороший, чтобы повалить его на палубу. Я сам не смог бы сделать это лучше.

— Я любил Жоао, — сказал Виктор. — Как вы знаете, мы не всегда сходились во взглядах. Но с ним никогда не было скучно. Я буду очень скучать по этому человеку. Жоао был особенным парнем. Уникальный, по моему опыту. И отличный менеджер. Сегодня был хороший результат; он бы гордился. Сегодня я рад, что мы выиграли.

Дворецкий вернулся со стаканом воды, который я выпил почти сразу. Виктор спросил меня, не хочу ли я еще. Я покачал головой, взглянул на огромный член надо мной и сказал себе, что знаю, где взять добавку, если она мне понадобится. После двух больших порций коньяка я чувствовал себя немного сырым.

Мы еще немного поговорили о Зарко, о планах, которые он и Виктор построили для Лондон-Сити, и о некоторых откровенных, даже возмутительных замечаниях португальца, которые вскоре заставили нас смеяться.

— Напомните мне, — сказал Виктор, — что он сказал парню на Sky Sports, когда председатель ФА публично отозвал его из комиссии сборной Англии?

Я ухмыльнулся. «Он назвал комиссию «прилавком»; конечно, он хотел сказать «говорящая лавка». По крайней мере, это то, что все предполагали, что он имел в виду. Но это не было ошибкой. Он очень хорошо знал, что говорил. Еще до того, как Джефф Стеллинг поправил его.

'Ты так думаешь?'

— Я в этом уверен. Иногда он притворялся, что его английский не так хорош, как на самом деле».

— Это правда, — признал Виктор. — Это был полезный трюк. Я сам иногда так делаю.

«В любом случае, комиссионное вознаграждение могло бы стать пристанищем для всего хорошего, что оно собирается сделать для английского футбола. Некоторые из нас думали, что работа ФА может заключаться в том, чтобы следить за уменьшением числа англичан, играющих в Премьер-лиге. Трудно представить, для чего еще, черт возьми, могут быть полезны эти толстые ублюдки. Ни один из придурков в совете директоров FA никогда не играл в эту игру профессионально, и это говорит все, что вам нужно знать; Откровенно говоря, эти самодовольные ублюдки не сделали ничего, чтобы помочь английской игре с тех пор, как в 1863 году они кодифицировали законы игры в «Масонской таверне». И не нужно создавать комиссию сборной Англии, чтобы сказать вам, что Самая большая проблема английского футбола — это сама Футбольная ассоциация. FA по имени и FA по характеру, верно?

Виктор усмехнулся. — Я думаю, Скотт, ты и сам можешь быть весьма откровенным.

Я покачал головой. — Прости, Виктор. Я начал ругаться. Расстроилась, наверное. Разозлился, тоже немного. Я выпил две большие порции коньяка в Сильвертаунском доке. Духи всегда делают меня немного боеспособным. Наверное, это шотландец во мне.

— В этом ты хоть как украинец или русский, — сказал Виктор. — Но нет нужды извиняться. Мне нравятся мужчины с твердыми убеждениями. Особенно когда эти мнения совпадают с моими. Это не обязательное условие для того, чтобы стать менеджером «Лондон Сити», хотя пресса хочет, чтобы вы думали иначе. Да, у нас были свои разногласия, у меня и Зарко. Но в одном мы с ним всегда соглашались: если мы когда-нибудь снова поссоримся, ты будешь лучшим кандидатом на пост менеджера.

'Очень мило с Вашей стороны. И о нем.

«Игроки уважают вас, и Фил Хобдей очень хорошо отзывается о вас, как и Зарко. У тебя хорошая квалификация — университетский диплом, все твои тренерские сертификаты, ты самый очевидный кандидат. Я только хочу, чтобы мне не пришлось делать это сегодня вечером. Но я улетаю завтра в Москву и не вернусь несколько дней. Мы купили плеер. Из «Динамо Санкт-Петербург».

«Я не знал, что мы кого-то ищем».

— Не кто угодно.

— Ты не купил красного дьявола?

Виктор кивнул, и я почувствовал, как у меня отвисла челюсть. Беким Девели считался лучшим полузащитником Европы; уроженец Турции, русский, он играл за «ПСЖ», пока семьдесят пять процентов французских налогов не заставили его вернуться в свой родной город Санкт-Петербург. Виктор всегда хотел, чтобы Девели приехала в Лондон-Сити — во-первых, они были старыми друзьями. Но Зарко отверг эту идею — у нас не было недостатка в полузащите — и, насколько я знал, Виктор был вынужден принять решение своего недавно восстановленного тренера.

'Кровавый ад.'

'Да. Я собираюсь завершить сделку на этой неделе. Динамо должно мне денег. Как оказалось, довольно много денег, поэтому вместо того, чтобы взять то, что они должны наличными, я беру Девели. Но я хотел поговорить с тобой наедине, прежде чем уйти. Чтобы достичь взаимопонимания. Человек человеку.'

Я кивнул.

«Я предлагаю тебе работу сити-менеджера — по крайней мере, до конца сезона. Посмотрим, как мы поедем. Вы держите нас в Премьер-лиге, значит, это одна из причин, по которой вы должны работать полный рабочий день. Кубок Англии и попадание в четверку лучших, чтобы мы могли выйти в Лигу чемпионов, тоже чего-то значат».

— Я бы очень на это надеялся, — сказал я.

Виктор сделал паузу и закурил сигару; это не было чем-то вычурным, как Cohiba, просто маленький Villiger, который можно было купить почти в любом лондонском газетном киоске.

«Но, если быть абсолютно честным с вами, все это не является для меня приоритетом».

— Разве?

Виктор покачал головой. 'Нет.'

«Тогда я бы сказал, что для владельца футбольного клуба Премьер-лиги вы очень необычный человек».

— Вчера я мог бы сказать вам кое-что еще. Но сегодня я скажу тебе откровенно, Скотт, мне плевать на кубки или титулы. На карту поставлено что-то, что для меня важнее всего.

— Не хочу с тобой не соглашаться, Виктор. Для меня нет ничего важнее этого».

«Конечно, я хочу, чтобы люди, которые работают на меня, были увлечены своим делом. И, конечно же, именно поэтому я предлагаю вам работу. Но с некоторыми оговорками. Именно эти строки я пытаюсь объяснить здесь. Видите ли, единственное, чем я действительно увлечен — более увлечен, чем футбол, — это моя конфиденциальность. Для меня нет ничего важнее этого.

«Я никогда не даю интервью. Я избегаю света, словно вампир. Все думают, что стекло, за которым я сижу в доке Сильвертауна, пуленепробиваемое. Это не; это нейтрализация объектива камеры. Также частью контракта London City со Sky является то, что они не делают кадры моего места в разрезе. Я не очень часто хожу на кинопремьеры или вечеринки. Но не всегда так просто скрыться от посторонних глаз. Особенно с теми средствами массовой информации, которые у вас есть в этой стране. И полиция у вас тоже есть. Вы лучше всех знаете, что у СМИ и полиции здесь неприятно близкие отношения. Если полиция хочет арестовать кого-то в шесть часов утра, они любят сообщать об этом в газетах. Но это не государственная служба. Кто-то в полиции получает деньги за наводку. И для других историй тоже.

Я кивнул. — Куда это, Виктор?

«У нас в стране есть поговорка: если пошлешь человека подстрелить лису, не удивляйся, если он попадет в кролика. При расследовании убийства полиция может идти, куда хочет, и искать, где хочет. Почти везде. Значит, полиция будет искать не только убийцу Зарко. Полиция использует убийство Зарко как рыбалку, чтобы расследовать все мои дела. Любую информацию, которую они получат, они поделятся со СМИ. С налоговой и таможенной службой Ее Величества. С Управлением финансовых услуг. Со службами безопасности — МИ-5 и МИ-6.

— При всем уважении, сэр, эта страна немного отличается от вашей. Я знаю, что наша полиция может вести себя безобразно. Но то, что вы предлагаете…

— Это уже случилось, Скотт. Мне жаль вас разочаровывать, но видите ли, во имя национальной безопасности эта страна гораздо больше похожа на Россию и Украину, чем вы можете себе представить. У меня есть источники в британском правительстве, которые информируют меня обо всем, что может меня коснуться. Я очень хорошо плачу за эту информацию, и она исходит от самого высокого уровня, так что поверьте мне, ей можно доверять. Начальником вашего старшего детектива-инспектора является коммандер Клайв Талбот, офицер ордена Британской империи, и в этот самый момент у него встреча с какими-то сомнительными людьми из министерства внутренних дел.

'Я понимаю. Так что чем быстрее будет раскрыто убийство Зарко, тем лучше.

'Именно так.'

'Я понимаю.' Я нахмурился. — Вообще-то нет. Вы говорите, что хотите быстро раскрыть убийство Зарко. Конечно, это подразумевает, что мы должны сотрудничать с полицией. Я имею в виду, как еще им узнать, кто его убил, если мы им не поможем? Я не понимаю, как мы можем позволить им охотиться на нашу лису каким-то другим способом. Если я могу на минутку воспользоваться вашей метафорой, то, несомненно, риск для нашего кролика — это цена, которую мы должны заплатить, чтобы подстрелить лису.

— Тогда позвольте мне объяснить. Я хочу , чтобы ты поохотился на нашего лиса, Скотт.

'Мне?'

Виктор кивнул.

— Вы хотите, чтобы я сыграл детектива?

«Я горжусь тем, что знаю людей, которые работают на меня, и я думаю, что вы также предпочли бы, чтобы все решалось как можно осторожнее из-за вашей лояльности к клубу и Зарко. Я прав?'

Я подумал о двух мобильных телефонах, которые я уже забрал из дока Сильвертауна и которые теперь лежали в сумке у моих ног. Надо было передать Виктору Сокольникову: он меня хорошо разузнал.

'Да. Ты.'

«Мы оба знаем, что Зарко нанес немало ударов за время своего пребывания на посту городского менеджера. Это определенно не помогло бы ни ему, ни мне, вероятно, не помогло бы, если бы некоторые из этих штрихов были раскрыты в средствах массовой информации».

'Согласованный.'

— Ты не боишься полиции, Скотт. Это делает тебя очень необычным человеком. Это делает вас идеально подходящими для того, чтобы вести собственное расследование. Рискнуть их коллективным неудовольствием. Вы понимаете?'

'Да. Я думаю, я сделаю.'

— У меня также сложилось впечатление, что вам доставило бы удовольствие немного смутить полицию. Я прав?'

'Конечно. Но послушай, Виктор, я не милиционер.

«В Украине говорят, что милиционер — это просто вор без манер. По правде говоря, Скотт, вы когда-нибудь встречали полицейского, который, по вашему мнению, хорошо подходил для этой работы? Нет, конечно нет. Автомобилисты - единственные преступники в этой стране, которых регулярно ловят и преследуют. Почему? Потому что у них есть регистрационные номера. Полиция арестует кого-нибудь за расистский твит или облажавшегося менеджера NHS, но попробуйте попросить их поймать грабителя, и они не будут знать, с чего начать. Мы живем в стране, где быстрее заказать суши, чем вызывать полицию».

«Это правда, что я не люблю полицию больше, чем доверяю ей. Но у детективов свои методы. Методы расследования. Судебно-медицинские отчеты. Информеры.

— У меня есть несколько причин полагать, что ты сможешь поймать убийцу Зарко быстрее, чем полиция, Скотт. Вы умны, хорошо образованы, говорите на нескольких языках, вы находчивы, вы знали Зарко не хуже всех, вы знаете клуб, вы знаете Сильвертаун Док, вы знаете Висельный лес и вы разбираетесь в футболе. Эта женщина из Ярда — старший инспектор Джейн Бирн: за те дни, которые потребуются только для того, чтобы ввести ее в курс того, что вы знаете, я уверен, что это дело может быть раскрыто.

Я кивнул. 'Возможно.'

— Судебно-медицинские отчеты? Я достану их для тебя. Поверьте мне, News International не единственные, кто может платить полиции за информацию. Я гарантирую, что копия заключения патологоанатома будет доставлена вам еще до того, как этот коп узнает, что оно закончено. Что касается осведомителей — ну, вы знаете тех же людей, что и полиция. Люди, побывавшие в тюрьме. Наш клубный посредник, Морис Макшейн, как раз такой человек. Да? Возможно, информацию можно получить и из этого мира. Криминальный мир.

— Возможно, в этом ты прав, Виктор. На самом деле Морис уже предположил, что смерть Зарко была несчастным случаем. Избиение, которое зашло слишком далеко.

Я объяснил, что Морис сказал в машине.

Виктор кивнул. — Вы знаете, у меня самого есть небольшой опыт в этом. В Украине, в последние дни коммунизма и в начале новой республики, не было ни закона о компаниях, ни закона о договорах, ни коммерческого права, поэтому мы вели дела сами. Никакой мафии, только бизнесмены. Если честно, Скотт, иногда и здесь дела заходили слишком далеко, понимаешь? Так что мне кажется, что Морис, вероятно, совершенно прав.

Я кивнул.

— Я рад, что вы согласны, — сказал Виктор. — Но прежде чем вы скажете «да», Скотт, позвольте мне сказать вам, что вдобавок ко всему, что я вам сказал, у вас также будет два очень важных стимула найти убийцу Зарко, которых не будет ни у главного детектива-инспектора Джейн Бирн, ни у полиции. .'

'Как что?'

— Работа менеджера, во-первых. Ты узнаешь, кто убил Зарко, и вскоре — ты избавишься от полиции навсегда — и работа в Сити станет твоей навсегда. Контракт на пять лет. На той же зарплате, что и Зарко. Те же бонусы. Все то же самое.

— Очень щедро, Виктор. А другой стимул?

— Я знаю, что ты любишь картинки, Скотт. Виктор взглянул на картину с обнаженным мужчиной. — Вам нравится этот портрет?

— Я не особо обратил внимание на лицо.

— Моей жене Элизабет это не нравится. Она англичанка, как вы знаете, и ее, можно сказать, не устраивает человеческое тело. Когда я впервые встретил ее, она ходила в бане в купальном костюме ».

Баня была тем, что русские называли сауной.

«В любом случае, я заплатил десять миллионов долларов за эту картину еще в 2008 году. Теперь, когда Фрейд мертв, она стоит в два раза больше. Возможно, больше. Виктор встал. 'Пойдем со мной. Я хочу показать вам еще один портрет.

Мы прошли через дом в его кабинет, где над письменным столом размером с Гитлера висел большой и очень яркий портрет Жоао Зарко. Я читал об этом портрете в London Evening Standard , когда он был заказан. Его нарисовал Джонатан Йео, один из самых коллекционируемых молодых художников Великобритании.

'Вам это нравится?' он спросил.

— Очень, — сказал я. — Я не знал, что он принадлежит тебе, Виктор.

— Это подарок от Зарко. Я предполагаю, что его идея шутки - дать мне картину самого себя. Но это очень хорошо, не так ли? Его фотография была сделана Марио Тестино — да, именно эта фотография — и натолкнула его на мысль заказать портрет у художника».

Я кивнул. — Не скажу, что это превосходное сходство. Это очевидно. Но есть в этом что-то очень жизненное. И мне нравится, что одежда не имеет большого значения — она исчезает. Кажется, это заставляет его казаться более самим собой. Он не улыбается, но в его глазах настоящий огонек, как будто он собирается сказать что-то еще, из-за чего у него будут неприятности».

— Ты говоришь больше, чем думаешь, Скотт. Когда Джонатан Йео показал портрет Зарко, он сказал, что он ему не нравится. Сказал, что это делает его слишком уродливым и сварливым. Вот почему он дал его мне. Но я думаю, что это отлично. Я думаю, что через несколько лет картина Джонатана Йео будет не менее востребована, чем картина Люсьена Фрейда. В любом случае, я хочу, чтобы он был у тебя, Скотт. Это еще один стимул, о котором я говорил».

'Ты шутишь. Действительно?'

Виктор снял картину со стены; тот факт, что он был покрыт стеклом, делал его тяжелым, поэтому я помог ему.

— Я совершенно серьезно, Скотт. Эта фотография теперь твоя, чтобы забрать ее домой сегодня вечером. Я хочу, чтобы у вас было это, чтобы каждый раз, когда вы смотрите на него, вы слышали, как Жоао Зарко говорит то, что я собираюсь сказать вам сейчас:

«Узнай, кто убил меня и почему, Скотт. Найдите моего убийцу. Я не заслужил того, что случилось со мной сегодня. Никогда не. Итак, возьмите игру под свой контроль, а не оставляйте ее другим людям, например, полиции. Пожалуйста, Скотт, ради меня и моей жены Тойи, вы должны выяснить, кто меня убил, хорошо? В следующий раз, когда ты посмотришь мне в глаза, я хочу знать, что ты делаешь все возможное, чтобы получить их. Право, мне не будет покоя, пока ты не сделаешь это для меня».

Виктор всегда мог злобно изобразить сухой монотонный голос Зарко, и всего на секунду это показалось больше, чем просто мимикой.

— Кажется, он это и имел в виду, — сказал Виктор. — Вы не согласны?

Я уставилась на фотографию, теперь прислоненную к столу Виктора. Изображенный мужчина смотрел мне прямо в глаза, как будто тоже задавал тот же вопрос, что и Виктор Сокольников.

'Да.'

Это был не совсем призрак отца Гамлета, но одно скажу Виктору Сокольникову; он всегда знал, как получить именно то, что он хотел.


19

«Роллс-ройс» Виктора отвез меня и картину Зарко, написанную маслом, обратно в мою квартиру в Челси, но, по правде говоря, если бы не картина, я бы спустился на Кенсингтон-Хай-стрит и поймал такси до дома. Когда я был мальчиком, я всегда хотел иметь «Роллс-Ройс», но теперь я чувствовал себя очень смущенным всякий раз, когда меня водили в одном из них. Я ненавидел взгляды, которые я получал, когда машина останавливалась на светофоре. Вы могли видеть, что происходит в головах лондонцев, заглянувших внутрь — даже в Кенсингтоне и Челси. Богатый ублюдок. Пизда . И кто мог бы винить их за то, что они думали так о ком-то, кто был достаточно бесчувственным, чтобы разъезжать на заднем сиденье машины, которая стоит в десять раз больше средней лондонской зарплаты? Это было даже не очень удобно. Сиденья были слишком жесткими. Это было достаточно плохо, но я не рассчитывал на то, что возле моего дома на Манреса-роуд было множество репортеров и телекамер, и мне было вдвойне неловко вылезать перед ними из роллс-ройса, особенно с изображением Жоао Зарко в моих руках. Чтобы пройти через собственную парадную, у меня не было иного выбора, кроме как прикусить язык и заговорить со всеми, собравшимися на ступеньках и на тротуаре, и, вероятно, к счастью, действие коньяка к тому времени немного ослабло.

— Жоао Гонсалес Зарко, без сомнения, был лучшим футбольным менеджером своего поколения, — осторожно сказал я. — И один из самых замечательных людей, которых я когда-либо встречал. Я имел честь называть его другом и коллегой, и вся игра в футбол стала беднее из-за его безвременной кончины. Он был щедрым, джентльменом, прекрасным человеком, и мне всегда будет его не хватать. Я хотел бы выразить свои соболезнования его жене и семье и поблагодарить всех фанатов, которые уже почтили память Зарко. Вы можете сказать, что я собираюсь сделать то же самое. Как видите, это портрет Зарко работы Джонатана Йео, и сейчас я собираюсь повесить его на стену. Спасибо. На данный момент у меня нет дальнейших комментариев».

Конечно, все репортеры хотели знать, как умер Зарко и собираюсь ли я занять пост менеджера лондонского Сити, но я счел целесообразным избегать ответов на любые из их многочисленных вариантов одних и тех же двух вопросов; несмотря на это, потребовалось еще несколько минут и помощь носильщика, чтобы благополучно провести меня и картину через парадную дверь.

Когда я, наконец, оказался в своей квартире, я вспомнил, что Соня уехала на конференцию в Париж, и, прежде чем что-то сделать, я позвонил ей, просто чтобы снова почувствовать себя заземленным. Просто слышать ее голос казалось лучшим видом терапии, и было легко понять, почему она так хорошо справлялась со своей работой, хотя я должен задаться вопросом, почему вам нужен психиатр, чтобы убедить вас не есть второй пончик.

Затем я позвонил отцу, который, как и следовало ожидать, был потрясен этой новостью; он и Зарко много раз играли в гольф в португальском Алгарве, где у них обоих все еще были дома.

Поговорив с ним, я повесил фотографию Зарко в своем собственном кабинете, где хранятся все мои футбольные памятные вещи, в том числе медаль победителя Кубка Англии 1888 года весом в двадцать два карата — «Вест Бромвич Альбион», если вам интересно, — и футболка, в которой Джордж Бест забил шесть мячей в ворота «Нортгемптон Таун» в четвертом раунде Кубка Англии в феврале 1970 года. Я продолжал слышать, как Виктор изображает Зарко в своей голове. Вот это я называю психологией.

Я позвонил Морису домой.

'Ты был прав. Господин Сокольников предложил мне место управляющего.

«Поздравляю. Ты заслужил это, сын мой.

— Хотя только как смотритель. Пока я не облажаюсь.

— Тогда никакого давления.

«Мне все это кажется несколько преждевременным. Я имею в виду, что Зарко еще даже не в земле.

«С другой стороны, — сказал Морис, — у нас действительно есть ответный матч Кубка Кэпитал Уан против «Вест Хэма» дома во вторник вечером».

— Что, я полагаю, нам придется сыграть. Если мы не услышим что-нибудь от FA, мы можем отложить в знак уважения».

«Надрать задницу этим ублюдкам. Это единственный вид уважения, которого Зарко хотел бы от Сити. «Кроме того, это по телику, так что можешь забыть об этом сейчас».

— Я полагаю, ты прав. Послушайте, вы кое-что сказали сегодня днем, когда мы обыскивали док Сильвертауна. Вы сказали, что Шон Бэрри узнал, что Клэр занимается сексом с Зарко.

«Правильно».

'Как вы узнали?'

— Сара Кромптон сказала мне.

— А как она узнала?

«Потому что они с Клэр лучшие подруги».

— Так почему же Сара рассказала вам?

«Потому что… скажем так, мы с Сарой хорошие друзья. Все в порядке?'

«Разве я единственный парень в Сильвертаунском доке, который не переживает из-за того, кто там работает?»

'Нет. Есть ты, а есть немецкий парень, Кристоф Бюндхен.

'Что насчет него?' — невинно спросил я.

«Некоторые парни думают, что его не так уж интересуют девушки».

«Некоторые ребята немного раздражительны, когда делают поспешные выводы».

'Может быть. Но на днях у него был стояк в душе. Вот это я называю чертовски возбужденным.

— Это Сара тебе тоже говорила?

'Нет. Кваме сделал. Это ведь не то, по чему ты скучаешь, не так ли?

'Я не знаю. Я этого не видел. Его стояк, я имею в виду.

«Чертовски большой, по словам Кваме. И он должен знать.

'Действительно.' Сменив тему, я сказал: — Шон Барри. Он тоже немного возбудим, верно?

'Ах, да. Очень.'

— Так что, возможно, он убил Зарко. Ревнивый муж и все такое.

Морис пожал плечами. «Может быть, да. С другой стороны, я видел его сразу после игры, и он выглядел нормально. Он был в восторге от результата. Я имею в виду, он не выглядел так, будто избил кого-то до усрачки. Или сказал кому-то другому сделать это, если уж на то пошло. Я имею в виду, что он не выглядел виноватым. Но с таким парнем, как Шон, никогда не угадаешь.

— Вы также сказали, что несколько недружелюбных лиц лежали на земле, когда вы сегодня днём исполняли «Где Уолли». Какие-то ублюдки, я думаю, вы их назвали. Кого именно вы имели в виду?

— Я сделал, не так ли? Давайте посмотрим сейчас. Был Денис Кампфнер — он был не слишком доволен, когда Зарко уговорил Паоло Джентиле стать агентом по передаче Кенни Трейнора. Пропустил большую часть комиссионных на миллион фунтов. Плевать на это, он был. Ронан Рейли. Вы помните стычку между ним и Зарко на BBC SPOTY.

— Конечно, я это помню. Это было единственное интересное, что произошло за весь вечер. Эти вещи - заноза в заднице.

— Знаешь, в ту ночь у них была настоящая передышка. И я бы точно не отказался от этих двух, чтобы смешать это еще раз».

'Истинный. Они не слишком любят.

«Затем был тот рефери, которого Зарко обругал: Лайонел Шарп».

— Надеюсь, ты его не видел, Морис, а то я начну волноваться за тебя. Он мертв.'

— Нет, но его сын сегодня был на игре. Джимми, кажется, его зовут. Он во флоте. Морские пехотинцы, я думаю. Кто еще? Ах, да. Какие-то катарские парни. Не столько «Где Уолли», сколько «Где Али». Изворотливая партия, если вы спросите меня. Связан с некоторыми власть имущими в Катаре, где имя Зарко - дерьмо. У них есть одна из исполнительных лож. Если подумать, у них есть три или четыре ящика. Я слышал, что они любят кокаин в перерыве, и я не имею в виду то, что выходит из банки. Кока-кола, «Ламборгини» и достаточно денег, чтобы заткнуть рот керамическим тормозом.

— Господи, Морис, у тебя там больше возможных подозреваемых, чем у «Восточного экспресса».

— А Семена Михайлова я даже не упомянул.

— Кто он, черт возьми?

— Судя по всему, украинский бизнес-конкурент Виктора. Огромный парень. Голова как гребаный шар для боулинга.

'Что вы знаете о нем?'

— Только то, что люди боятся этого парня. Один из охранников, управляющих камерой «Мобикам», русский парень по имени Олег, заметил его сидящим в толпе. Олег сказал, что удивлен, что Министерство внутренних дел пустило в страну такого человека. Очевидно, он главный мафиози.

— Интересно, знает ли Виктор, что он был там?

— Виктор не знает почти ничего.

«Похоже, мы избалованы выбором». Я смеялся. «Есть ли кто-нибудь, кого мы упустили? Аль-Каида? Ли Харви Освальд? Чертов ад.

— Это забавная старая игра, — сказал Морис.

— Послушай, Морис, Виктор хочет, чтобы я сыграл здесь Шерлока и посмотрел, смогу ли я найти человека, который это сделал, до того, как это сделает закон. Чтобы уберечь его от агро.

'Имеет смысл. Когда у тебя столько добычи, тебе есть что скрывать».

— Он считает, что министерство внутренних дел хочет его достать; и что я ненавижу полицию ровно настолько, чтобы осмелиться сказать им, чтобы они отъебались».

— Не припомню, чтобы Шерлок Холмс говорил такое инспектору Лестрейду, — сказал Морис. — Но достаточно справедливо. Полагаю, это делает меня Уотсоном, верно?

'Если хочешь. Хорошо, тогда составь мне список возможных подозреваемых. Люди с недовольством, которые были в доках Сильвертауна. Или люди, которые просто злодеи. И начинай прикладывать ухо к трубе. Но давай оставим все это между нами. Закона пока нет, а?

— Мне не больше нравится разговаривать со старым Биллом, чем вам, босс. Особенно после сегодняшнего вечера. Та женщина из Ярда действительно пыталась привести тебя в порядок, не так ли?

— Я так действую на женщин, — сказал я. — И пока вы этим занимаетесь, проверьте распределение билетов Зарко. Кто его гости были сегодня днем, если они были. Обычно это только его семья, но никогда не знаешь наверняка.

— Вы правы, босс.

Я провел еще час под бдительным оком Зарко, просматривая сообщения и звонки на его мобильные телефоны.

«Игровой телефон» Зарко содержал серию сообщений от Клэр Бэрри и от нее. Большинство старых были поразительно непристойны. Секстинг , кажется, они это называют. Пару раз я взглянул на его портрет и покачал головой.

— Ты грязный старый ублюдок, — сказал я. — О чем ты думал? А что, если бы их нашел Тойя?

Но тон их разговоров резко изменился, когда Клэр сообщила Зарко, что ее муж обнаружил существование отношений с менеджером лондонского Сити. Репутация Шона пошла впереди него, и внезапно сообщения Зарко стали жесткими и формальными. Он сказал Клэр, что разрывает отношения, и из ответов нашего иглотерапевта стало ясно, что окончание романа причинило ей сильную душевную боль — и ему тоже. Казалось, они были влюблены друг в друга, хотя Зарко — стойкий католик — никогда не скрывал, что никогда не собирается покидать Тойю. Я не винила его за то, что ему нравилась Клэр, она была красивой девушкой. Я отправил ей сообщение с соболезнованиями — со своего телефона — сказав, что зайду к ней утром, если вы не возражаете.

Тем временем я записал номер мобильного телефона Клэр и решил попытаться поговорить с ней о том, что произошло, когда я в следующий раз увидел ее одну в Лесу Висельника.

У «чего-то другого» телефона была разряженная батарея, и у меня не было подходящего зарядного устройства для него, поэтому я бросил его в ящик стола; кроме того, у меня теперь была важная работа в качестве нового управляющего Лондон-Сити. Я позвонил Филу Хобдэю, чтобы рассказать ему то, что он уже знал; затем я позвонил Кену Окри, капитану команды, и сообщил ему, что меня назначили исполняющим обязанности менеджера; затем я позвонил тренеру нашей первой команды, Саймону Пейджу, и спросил его, не возьмет ли он меня на себя в качестве помощника тренера, и когда он согласился, я также попросил его взять на себя тренировку в понедельник утром.

— Полиция что-нибудь говорит о том, что случилось с Зарко? Потому что в Твиттере ходят слухи, что его забили до смерти». Саймон был из Донкастера, и всякий раз, когда он говорил, я вспоминал Мика Маккарти.

— Кажется, над этой теорией работает полиция.

— Не все любили этого человека, как ты и я, Скотт.

— Это был просто его стиль управления, — сказал я. «Он не имел в виду половину того, что сказал. Он просто заводил людей. Играем в интеллектуальные игры.

«В любой другой сфере жизни, кроме футбола, это может быть нормально», — сказал Саймон. «Но для многих людей вы делаете такие замечания, и они их не забывают. Они не забывают и учатся ненавидеть. Некоторые комментарии, которые я видел в Твиттере, не очень лестны. «Большой язык сам заговорил» — что-то в этом роде. Так что я рад, что вы произнесли эту речь о нем сегодня вечером в Висельном лесу. Я снова смотрел его на YouTube. На самом деле я смотрел его несколько раз. То, что вы сказали, было хорошо, и это помогает избавиться от многих негативных комментариев, понимаете? Все это оценили. Я просто надеюсь, что буду таким же хорошим помощником, как и ты.

— Спасибо, Саймон. И вы будете. Я в этом уверен.'

Когда мы закончили говорить о команде и нашем следующем матче, я включил свой Mac и посмотрел себя на YouTube, как это делаете вы. По правде говоря, я хотел посмотреть, выгляжу ли я хоть в чем-то равным человеку, у которого я принял власть, который всегда был мастером мужской мотивации. Честно говоря, у меня были сомнения на этот счет.

Кто-то позади меня заснял речь на айфон — я не был уверен, кто именно, да это и не имело особого значения, — но они также засняли реакцию некоторых игроков, и когда я посмотрел на них, это был кадр Айртона. Тейлор привлек мое внимание. Тейлор был игроком, которого Зарко унизил на глазах у всех на тренировке перед игрой с Лидсом и впоследствии внес в список трансферов. Он стоял сразу за Кеном Окри, и сначала я не знал почему, но что-то в Тейлоре показалось мне любопытным. Потом я понял, что это было: когда Тейлор левой рукой двигал волосами, я мог видеть, что его рука была забинтована.

Хороший тренер знает все о травмах, которые есть у всех его игроков, особенно у тех игроков, которые выставлены на продажу, потому что первое, что происходит, прежде чем сделка по трансферу может быть завершена с новым клубом, — это то, что игрок подвергается медицинскому осмотру — и меня озадачило, что раненая рука Тейлора до сих пор ускользала от моего взгляда, тем более что он был левшой.

Я мог бы позвонить Нику Скотту, врачу команды, и спросить его о руке Тейлора, но было уже очень поздно, и я не хотел беспокоить его дома на случай, если я допустил ошибку.

Так что я включил телевизор и выбрал спортивный канал London City на приставке Sky. Быстро просмотрев трибьют Зарко, я наконец нашел то, что искал — кадры, на которых обе команды входят в док Сильвертауна за пару часов до игры. Я видел себя — нелепого в своем отвратительном оранжевом спортивном костюме — ведущего игроков по туннелю в раздевалку, Кена Окри, шутящего с Кристофом Бюндхеном, Ксавьера Пепе и Хуана-Луиса Домингина, потерявшихся в собственном Skullcandy, и, наконец, Айртона Тейлора в уличной одежде. . Я нажал кнопку паузы и с помощью пульта дистанционного управления Sky перемещал изображение кадр за кадром, пока не получил именно то изображение, которое хотел. Это снимок левой руки Айртона Тейлора. Совершенно ясно я видел, как он взглянул на огромные часы Hublot на своем запястье — такие же часы, которые Виктор подарил мне на Рождество.

Рука Тейлора была не перевязана. Какую бы травму он ни получил, она, должно быть, произошла между прибытием команды в док Сильвертауна и моей речью в Висельном лесу, в промежуток времени, в течение которого Жоао Зарко, вероятно, был забит до смерти.


20

Дом Жоао и Тойи Зарко на Уорик-сквер находился в десяти минутах езды от моей квартиры в Челси. Воскресным утром в семь часов в Пимлико тихо, и, проезжая по набережной в Сонином БМВ, я надеялся, что окажусь слишком рано, чтобы встретить кого-нибудь из фотографов и репортеров, которые, согласно тексту Тойи, были ночевали у ее входной двери до рассвета. Я ошибался. Они были там в полном составе и выглядели так, будто пробыли там всю ночь. Бормоча проклятия, я пару раз проехал по коммунальным садам, прежде чем оставить машину на противоположной стороне площади, перед большим домом, который переделывали Зарко и который был покрыт строительными лесами, спрятанными за фреской, разработанной так, чтобы выглядеть точно так же, как дом по соседству, и это описывалось как «шумоподавляющее». Воздвигнутый строителями, чтобы предупредить жалобы соседей, он, похоже, не очень хорошо справлялся со своей задачей; несмотря на то, что это было воскресенье, я уже мог слышать звук бурения. Написав Тойе, чтобы сообщить ей, что я приближаюсь к ее входной двери, я прошел на другую сторону площади и к элегантному шестиэтажному белому оштукатуренному особняку, который арендовали Зарко, пока строительная компания Lambton пыталась завершить масштабные преобразования досрочно. .

В последнюю минуту толпа репортеров узнала меня и, отчаянно нуждаясь в каком-нибудь слове, которое они могли бы сообщить, бросилась врассыпную, как стая гончих, когда полицейский помог мне подняться по ступенькам, где дверь дома уже открывалась. .

«Скотт! Скотт! Сюда, Скотт!

— Жаль слышать о мистере Зарко, сэр, — сказал полицейский. «Это большая потеря для футбола. Я сам болею за «Лондон Сити».

— Спасибо, — сказал я и быстро вышел в холл.

Воскресные газеты лежали непрочитанными на черно-белом кафельном полу, который, вероятно, был для них лучшим местом. Они, конечно, были полны убийств Зарко, и большинство из них несли список того, что сказал Зарко, как бы говоря, почему Зарко был убит: у него был большой рот. И какая-то часть меня не могла с этим не согласиться.

Высокая худощавая блондинка в очках в черной оправе закрыла за мной дверь и глубоко вздохнула.

«Здравствуй, Тойя. Как ты поживаешь?

— Плохо, — сказала она. «Это было бы довольно плохо и без всего этого». Она кивнула на дверь. «Я чувствую себя узником в собственном доме. Они были там всю ночь — я слышал, как они болтали, словно стояли в очереди за местами на центральном корте Уимблдона. Они и рация того полицейского. Я хотел попросить его выключить звук, но это означало бы открыть дверь».

Я слышал, как горе заглушало ее голос. Она устало покачала головой, сняла очки, вытерла бледно-голубые глаза, а затем высморкалась носовым платком, который явно не годился для того, чтобы справляться с таким горем. Обняв меня своими тонкими руками за шею, она сказала:

«Не то чтобы я мог заснуть, даже если бы захотел — столько всего сейчас происходит в моей голове. Я полагаю, они просто делают свою работу, но я действительно не знаю, чего они хотят. Фотография, на которой я выгляжу как дерьмо, я полагаю: слезы скорбящей вдовы. Это то, что продает газеты, не так ли? Она вздохнула. «Как ни странно, мне жалко соседей. Вдобавок ко всему, с чем им приходилось сталкиваться от нас с тех пор, как мы сюда переехали, теперь им приходится бороться с этим медийным цирком.

От нее пахло белым вином и духами, и выглядела она очень усталой. Ее светло-желтые волосы были аккуратно зачесаны назад со лба и туго стянуты черной резинкой. Как и многие австралийки, Тойя старалась избегать солнца, но ее простая черная футболка и брюки делали ее еще более бледной, чем она, вероятно, была.

— Мне очень жаль, — сказал я.

— Спасибо, что пришли, — тихо ответила она.

«Я буду очень по нему скучать. Больше чем я могу сказать.'

«Друг прислал мне по электронной почте ссылку на то, что вы сказали на YouTube», — сказала она. «Это было очень мило. И я подумал... на похоронах я бы хотел, чтобы ты рассказал о нем. Если бы вы.'

'Конечно. Что-либо.'

Я взял ее на руки и прижал к себе, когда она начала плакать. Через некоторое время она отстранилась и снова высморкалась. «Я должна выглядеть таким зрелищем», сказала она.

— Как ты должна выглядеть, когда умрет твой муж?

— Наверное, как леди Макбет. То, что сделано, не может быть отменено . Я играл эту роль, вы знаете. В Олд Вик. Так мы и познакомились, Зарко и я. Нас познакомил актер Патрик Стюарт. Он поддерживает футбольный клуб «Хаддерсфилд Таун». Зарко понравилось, что он по-прежнему поддерживает команду из своего родного города».

'Я знаю. Жуан сказал мне.

— Хочешь кофе, Скотт?

'Пожалуйста. Если вы хотите сделать это.

Мы спустились по открытой железной лестнице в огромную кухню Bulthaup, которая выглядела чистой и функциональной, как швейцарская лаборатория. На стене висела большая картина с изображением австралийского преступника Неда Келли, как его придумал Сидни Нолан. Я знал, что Зарко восхищался знаменитым разбойником по той простой причине, что, как и Келли, Зарко считал себя человеком, который очень сильно настроен против правящего истеблишмента, по крайней мере, в мире футбола. Не раз он говорил, что лучший способ улучшить положение в английской игре — это «купить гильотину и отрубить несколько голов».

— Это только ты здесь? — спросила я, ища бразильскую экономку, которая обычно слонялась вокруг дома Зарко.

— Я отправил Джерусу домой. Она всегда ходит к мессе в Вестминстерском соборе по воскресеньям. Я бы пошел сам, если бы я мог выйти из двери. Кроме того, ее нанял Жоао, и я не совсем уверен, что она легальна, а учитывая, что прошлой ночью сюда приходили и уходили копы, я решил, что будет лучше отослать ее, пока все это происходит.

— Наверное, хорошая идея, — сказал я. — Лучше не искушать их.

Тойя остановился перед встроенной кофеваркой Miele и раздраженно вздохнул.

— Боюсь, я не знаю, как это сделать, — сказала она. «Зарко нравилось быть здесь бариста. Я никогда не учился.

— Вот, — сказал я. 'Разрешите. Это та же модель, что и у меня дома».

Она кивнула. — Я забыл. Кофе тебе нравится, не так ли?

Она прислонилась к столешнице и внимательно наблюдала за тем, как я приступаю к работе с машиной.

— К вам приходил старший инспектор Бирн? Я спросил.

'Я не знаю. Я не могу вспомнить.

'Девушка. Немного похожа на Тильду Суинтон.

Она кивнула.

— Она рассказала вам, как, по их мнению, Зарко встретил свою смерть?

— Удар по голове, — сказала она. И было несколько других травм, которые указывали на то, что он перенес жестокое избиение». Она пожала плечами. «Были и другие вещи, но после этого я на какое-то время перестал слушать».

'Я понимаю.'

— Она сказала, что вы предложили пойти и официально опознать тело. Это правильно? Потому что я бы все отдал, чтобы не увидеть Зарко лежащим на плите в морге. Меня всегда бесили больницы и запах эфира. Я действительно думаю, что могу упасть в обморок. Это одна из причин, по которой у нас никогда не было детей, у него и у меня. Я очень брезглива. Вид крови просто заставляет меня содрогаться.

«У меня такое же отношение к полицейским. Но, да, я опознаю его. Для меня это не проблема.'

— Спасибо, Скотт.

— Если я могу сделать что-нибудь еще, пожалуйста, не стесняйтесь звонить мне. Манреса-роуд находится всего в десяти минутах езды на машине. Если ты чувствуешь, что не хочешь быть один, ты всегда можешь прийти и остаться там со мной и Соней.

— Спасибо, но нет, думаю, я предпочел бы остаться здесь. По крайней мере, на данный момент. Кроме того, сегодня днем вернется полиция. Я ожидаю, что будут еще вопросы.

«Я немного нервничаю, когда вокруг полно закона», — сказал я. — Так что я сам не жду всего этого. Сегодня утром я еду в Висельный лес. Она — Бирн — хочет допросить всех, кто вчера днем был в доке Сильвертауна.

— Звучит несколько преувеличенно. Тойя тонко улыбнулась. — Вчера там было шестьдесят тысяч человек.

— Во всяком случае, все в клубе. От китмана до нашего звездного нападающего. Даже у Виктора Сокольникова будут брать интервью».

'Хороший. Потому что лично я поставил бы его на первое место в списке возможных подозреваемых.

'Что ты имеешь в виду?'

«О, да ладно. Ты знаешь. Его происхождение в России. Все эти олигархи изворотливы, Скотт. Виктор Сокольников больше всех. Говоря за себя, я никогда не доверял ему. Я имею в виду, ты же не любишь разочаровывать людей, не так ли? Я совершенно уверен, что Зарко боялся его.

— Нет, не был, — сказал я.

«Не так ли?»

'Нет. Не в последнюю очередь.'

'Я удивлен. Вы видели некоторых бандитов, которых он окружил.

— Это телохранители. Он должен быть осторожным. Ладно, я бы не хотел связываться ни с одним из них. Но Виктор в порядке. Действительно.' Я сделал паузу на мгновение. — Послушайте, он попросил меня стать менеджером, Тойя. Я хотел, чтобы ты узнал первым. Прежде чем я сказал кому-либо, что я сказал да. Кажется, слишком рано назначать кого-то нового, но…

— Но во вторник состоится матч Capital One Cup. Да, я знаю.' Она кивнула. — Я ценю, что ты сказал мне, Скотт. Просто убедитесь, что вы знаете, во что ввязываетесь. И помни, что я тебе говорил. Что Зарко боялся его.

'Спасибо за предупреждение. Но относительно чего именно?

«Вы помните, что Зарко сделал те замечания о чемпионате мира в Катаре».

'Конечно.'

— Это Виктор подтолкнул его к этому.

— Ради Бога, почему?

'Я не знаю. Но я думаю, что это как-то связано с правами на название стадиона «Терновый венец». Но не просите меня объяснить это, потому что я не могу».

'Все в порядке. Но вы рассказали что-нибудь об этом полиции?

— Что он боялся Виктора Сокольникова? Я мог бы упомянуть об этом. Но я не упомянул катарцев.

— Что еще они спрашивали у вас?

— Ничего конкретного. На самом деле это были более общие вещи. Были ли какие-то угрозы дома? Анонимные звонки? Он беспокоился о деньгах?

— Он?

— Нет, я так не думаю. Но он никогда не говорил мне того, что, по его мнению, могло бы меня обеспокоить. Так или иначе, она продолжала спрашивать меня о какой-то фотографии Зарко, которая была найдена в яме на поле Тернового венца. Я ничего об этом не знал. Он не сказал мне. Я чувствовал себя таким идиотом. Вы знали об этом?

'Да. Он сказал мне забыть об этом. Никому не рассказывать. Он думал, что это просто хулиганы, и я тоже. Думаю, он не хотел, чтобы вы волновались.

Когда кофе был приготовлен, я протянул ей кружку. Она держала горячую кружку в руках, чтобы согреться, да и на кухне было не очень тепло. Я все еще был в пальто и был этому рад.

'Что ты ей сказал?'

'О чем? Угрозы? Враги? Такого рода вещи?

Я кивнул.

«Вы имеете в виду, помимо угроз и оскорблений, которые вы, ребята, получаете во время выездной игры с «Ливерпулем»? Или Ман У? Что о нем пели на Стретфорд-Энде? Один Жоао Зарко, есть только один Жоао Зарко. С резким словом и нахальной улыбкой Зарко — чертов педофил . Очаровательный. Не знаю, как ты это терпишь, Скотт. На самом деле я не знаю.

«Иногда там тяжело».

— Не то чтобы Зарко был каким-то святым. Никто лучше тебя, Скотт, не знал, каким он был. Он мог заводить людей так, как никто из тех, кого я когда-либо встречал. Я в том числе. Я, наверное, не должен был говорить этому детективу, что пару раз я мог убить его сам. Но я знал, и они были».

Она шумно глотнула кофе.

— Так что да, — сказала она. «У него были враги. Я хотел бы сказать вам, что дома все было по-другому. Но и здесь мы никогда не собирались выигрывать какие-либо конкурсы популярности. С тех пор, как мы начали работу над номером двенадцать, у нас было множество жалоб. Не говоря уже о некоторых мероприятиях по снижению шума. Иронично, не правда ли? Я был в «Соседи» все эти годы. Зарко даже умудрился подраться с нашими чертовыми строителями.

'Как насчет?'

«Они снесли ванную комнату в номере двенадцать, которую мы планировали оставить. Были две викторианские бани, бок о бок, и они просто исчезли. Мы думаем, что украли. Во всяком случае, вопрос обсуждался еще пару недель назад. Так вроде все улажено. Но сейчас это вряд ли имеет значение.

'Что вы будете делать?'

— Возвращайся в Оз, — сказала она. — Как только похороны закончатся. Закончить дом и продать его. Я не могу вынести это здесь. Я не мог бы чувствовать себя менее желанным гостем на этой площади, будь я чертовым нацистским военным преступником».

Я кивнул. — Послушай, Тойя, я знаю, что это сложно, но если ты что-нибудь придумаешь — что-то, что, по твоему мнению, может помочь полиции выяснить, кто его убил, — тогда я был бы признателен за предупреждение. Это может быть что угодно. Все, что кажется вам странным. Все, о чем вы не знали. Возможно, что-то, что могло бы заполнить несколько пробелов. Как вы знаете, у меня есть несколько причин не доверять полиции, и я хочу быть уверенным, что ни один камень не останется нетронутым в поиске убийцы Зарко. Даже если мне самому придется стать сыщиком.

'Хороший. Я рад.' Она кивнула. — Он был прав насчет тебя, Скотт. Он всегда говорил, что ты самый надежный парень во всем клубе. Просто заставь его гордиться, хорошо? Это все, о чем я прошу. Иди и выиграй следующий для Зарко.


21

Я поехал обратно на Манреса-роуд, чтобы у Сони была машина, когда она вернется в Лондон с французской конференции. Мы снова поговорили по телефону, и она сказала мне, что направляется на Северный вокзал, чтобы сесть на поезд «Евростар», который вернется домой, чему я был очень рад. Просто то, что она была рядом, заставило меня чувствовать себя лучше во всем.

Как только компания такси сообщила мне, что их водитель находится перед зданием, я схватил свою сумку и вышел на улицу. Был очень холодный январский день, и солнце было так плохо видно на однородно-белом небе, что его почти не было видно. Спрятав лицо в поднятый воротник моего нового зимнего пальто — рождественского подарка Сони, — я протиснулся сквозь множество операторов и забрался на заднее сиденье фургона. Я пытался сказать себе, что мне повезло, что я работаю в спорте, который может привлечь столько внимания средств массовой информации, что если бы это была любая другая игра, кроме футбола, никто бы там не был, но это не сработало. Я чувствовал себя осажденным и находящимся под давлением — не только со стороны прессы, но и из-за моей новой работы и дополнительных обязанностей, возложенных на меня моим работодателем. Как могло случиться, что я собирался успешно управлять футбольной командой Премьер-лиги и раскрывать серьезное преступление?

В следующий момент, как будто он прочитал мои мысли, я получил сообщение от Саймона Пейджа, который спрашивал меня, считает ли он, что мы должны выставлять полную силу против «Хаммерс» в таком соревновании, как Capital Cup. Это был вопрос, на который легко ответить. Что бы ни думали жадные до титула болельщики, вы всегда позволяете деньгам думать за вас: пребывание в Премьер-лиге стоило клубу от сорока до шестидесяти миллионов фунтов стерлингов в год; место в групповом этапе Лиги чемпионов стоило около двадцати пяти миллионов фунтов стерлингов; Кубок Лиги стоил дерьма. Я не был уверен, хочу ли я, чтобы мы остались в соревновании; с кубком Микки Мауса иногда проигрыш был лучше, чем победа, и, поскольку отравленные чаши уходят, Кубок Лиги был более ядовитым, чем большинство других. Но еще хуже, чем выиграть Кубок Лиги, была перспектива того, что победитель будет вынужден играть в Лиге Европы, соревновании, которое стало самой большой головной болью в футболе. Я ответил одним словом: РЕЗЕРВЫ. Кто знает: может быть, мы нашли бы еще одну звезду, подобную Кристофу Бюндхену; если бы Зарко не уволил Айртона Тейлора, Бюндхен все еще был бы на скамейке запасных.

Я сунул свой iPhone в карман и переключил свое внимание на iPad. Я скачал « Санди таймс» , чтобы почитать по дороге в Висельный лес. Другие менеджеры и игроки выразили Зарко несколько похвальных слов, но что касается обстоятельств смерти Зарко, авторам было нечего продолжать, и совсем немного того, что было напечатано в этой конкретной газете, касалось человек, который, вероятно, вскоре сменит Зарко, и его собственное яркое прошлое; другими словами, я .

Я прочитал это с ужасом и восхищением, которое я мог бы испытать, если бы читал свой собственный некролог, который, учитывая, что небольшая часть меня умерла вместе с Зарко, был не так уж далек от реальности:

После убийства Жоао Зарко ходят слухи о назначении нового менеджера в «Лондон Сити», но, по крайней мере, в краткосрочной перспективе, эта работа, скорее всего, перейдет к 39-летнему помощнику менеджера Зарко Скотту Мэнсону. Мэнсон родился в Шотландии и является сыном Генри «Джока» Мэнсона, который играл за эдинбургский футбольный клуб «Харт оф Мидлотиан» и выиграл пятьдесят два матча за свою страну. Он также играл за «Лестер Сити», прежде чем в 1978 году основал компанию спортивной обуви Pedila, которая сегодня приносит почти полмиллиарда долларов чистой прибыли в год. Недавно Мэнсон отклонил предложение российского гиганта спортивной одежды «Конкуренция» о покупке компании за пять миллиардов долларов. Генри Мэнсон был старым другом португальского менеджера, который был одним из первых игроков, поддержавших футбольные бутсы Pedila, когда он был в «Селтике».

Директор компании своего отца, которая также приносит ему зарплату более двух миллионов фунтов стерлингов в год, Скотт Мэнсон был талантливым футболистом-школьником и играл за «Нортгемптон Таун», еще посещая местную гимназию. Он был членом команды, выигравшей чемпионат четвертого дивизиона 1986–1987 годов с рекордными 99 очками.

Выбрав университетскую степень по современным языкам в Бирмингемском университете вместо карьеры в футболе, Мэнсон играл и тренировал свою университетскую команду, а также был игроком на неполный рабочий день в «Стаффорд Рейнджерс», где его заметил знаменитый Джон Гриффин, а после окончания учебы он присоединился к «Кристал Пэлас» в качестве центрального еще в 1995 году под руководством Дэйва Бассетта. После неудачного сезона в Премьер-лиге «Пэлас» вылетели в низшую лигу, а Мэнсона продали в «Саутгемптон», где он забил шестнадцать голов под руководством Гленна Ходдла, а затем Гордона Страчана. «Саутгемптон» преуспел в сезоне 2001–2002, а еще лучше — в следующем году, когда 27-летний Мэнсон был продан «Арсеналу». Но его карьера игрока закончилась, когда в 2004 году он был ошибочно осужден за изнасилование женщины на станции техобслуживания у автомагистрали A414 в лондонском районе Брент. Мэнсон отсидел восемнадцать месяцев из восьмилетнего заключения, прежде чем его приговор был отменен Апелляционным судом, и с тех пор он медленно продвигался по карьерной лестнице футбольного менеджмента в качестве тренера-стажера в «Барселоне», а затем в «Баварии».

Зарко руководил «Ла Брагой» и бразильским «Атлетико Минейро» до своего первого выступления в «Лондон Сити», но был уволен в 2006 году из-за разногласий с владельцем клуба-миллиардером Виктором Сокольниковым и продолжал управлять «Монако» до своего возвращения в «Лондон Сити» в 2013, со Скоттом Мэнсоном в качестве его помощника менеджера. У Мэнсона мать немка, и он бегло говорит на этом языке; он также говорит по-испански, по-французски, по-итальянски и по-русски, что может быть одной из причин, по которой он может хорошо ладить с украинцем Сокольниковым. Мэнсон, получивший степень магистра делового администрирования INSEAD, международной бизнес-школы в Париже, обычно считается одним из самых умных людей в футболе и делит роскошную квартиру в Челси с Соней Далек, психиатром-консультантом, специализирующимся в области питания. расстройств и автор нескольких книг на эту тему.

Смерть Зарко знаменует собой конец трагического месяца в английском футболе; две недели назад покончил жизнь самоубийством Мэтт Дреннан, проблемная экс-звезда сборной Англии, близкий друг Скотта Мэнсона и бывший его товарищ по команде в «Арсенале».

Соня Далек на самом деле была Соней Халек — ее прозвище в школе было Королева Далеков, и я знал, что она не слишком любила эту распространенную орфографическую ошибку, поэтому я предположила, что ей не понравится напоминание об этом. Мне было сорок, а не тридцать девять, и я забил всего четырнадцать голов, пока был в «Саутгемптоне». Я не говорил ни слова по-русски, хотя часто хотел выучить. Я получил степень магистра делового администрирования в Лондонской бизнес-школе, и я не получал зарплату от Педилы, мой годовой дивиденд составлял намного меньше двух миллионов фунтов стерлингов. А российская компания «Конкуренция» действительно предложила за Педилу миллиард фунтов, купив 27% акций компании.

Кроме того, история в газете была на сто процентов верной.

Пресса тоже была за воротами Висельного леса, но вход в тренировочную базу клуба находился так далеко от малоэтажных зданий, что вряд ли стоило приходить, и мне было почти жаль этих ублюдков. Я знал, что большинство игроков уже прибыли, так как автостоянка выглядела как автосалон в Женеве.

Мы подъехали ко входу, где только что прибыл тренер команды, чтобы отвезти нас всех в доки Сильвертауна. я вышел из машины; на мгновение я посмотрел сквозь стеклянную стену крытого поля, где несколько резервистов устроили неформальную перепалку.

Они выглядели очень молодыми — слишком молодыми, чтобы соревноваться с головорезами вроде «Вест Хэма», — и я ставил на то, что, несмотря на то, что он был близок к концу таблицы, менеджер «Хаммерс» примет такое же решение, как и я: я полагал, что они нуждались в деньгах от выживания в премьер-лиге даже больше, чем мы.

Один игрок быстро привлек мое внимание — шестнадцатилетний бельгийский полузащитник Зенобе Шуэрманс, которого мы купили летом в клубе «Брюгге» за миллион фунтов. Я видел его на видео в товарищеском матче против «Гамбурга», когда он забил прямо с углового. Неудивительно, что Саймон Пейдж назвал Шуэрманса самым талантливым шестнадцатилетним подростком, которого он видел со времен Джека Уилшира. Пока я смотрел, он внезапно продемонстрировал навыки, которые должным образом соответствовали рекламе футбольного фристайла Nike; это было завораживающе — лучшее, что я когда-либо видел с тех пор, как Златан Ибрагимович играл в прятки с кусочком жевательной резинки — и на мгновение я начал мечтать о том, что такой ребенок, как он, может сделать для нас.

В следующую секунду у меня чуть не случился сердечный приступ, когда шальной мяч ударился о стеклянную стену перед моим лицом. Удар прервал только цепь моих мыслей; Я повернулся и прошел через парадную дверь.


22

Несколько игроков постарше терпеливо ждали у входа и замолчали, когда я вошел в дверь. Все они выглядели соответственно мрачными. Некоторые уже были одеты в черное или с черными нарукавными повязками. Саймон Пейдж отбросил « Мейл» в воскресенье и вскочил с дивана в зале ожидания, чтобы поприветствовать меня; Морис тоже. Но я не мог бы чувствовать себя менее похожим на настоящего управляющего «Лондон Сити», даже если бы у меня была клюшка для лакросса. Я не думаю, что был кто-то, кто не знал о том факте, что в последний раз, когда мы делали это как команда, Зарко был еще жив.

Именно тогда я заметил, что рядом с Кеном Окри стоит римско-католический священник.

— Все здесь? — спросил я, косясь на священника.

— Да, босс, — сказал Саймон.

Как только я привлек всеобщее внимание, я сказал им то, что они все, вероятно, знали, а именно, что я принял предложение Виктора о работе менеджером.

«Это действительно все, что я должен сказать на данный момент», — сказал я им. — Скоро вы много услышите от меня. Что напоминает мне: если вы должны чирикать, то держите это в секрете. Тогда давайте посадим всех в автобус. Чем быстрее мы туда доберемся, тем быстрее мы сможем вернуться домой. И кстати, никаких наушников или Skullcandy, пожалуйста. Это самый печальный день в истории клуба, поэтому, пожалуйста, давайте позаботимся о том, чтобы, когда мы доберемся до скамьи подсудимых, мы выглядели так, будто признаем этот факт».

— Босс, — сказал Кен, — это отец Армфилд из церкви Святого Иоанна в Вулидже. Прежде чем мы сядем в автобус, если вы не возражаете, парни просят его прочесть короткую молитву за мистера Зарко. Ведь сегодня воскресенье.

«Конечно», — ответил я и склонил голову в молитве, жалея, что у меня не хватило ума подумать о том, чтобы пригласить с собой священника этим утром. Зарко был стойким католиком, и я тоже. Именно то, что я был католиком, помогло мне пройти через тюрьму. По крайней мере, так я сказал себе. Священник приятно удивил. Но это было еще не все, когда мы сели в автобус: к моему удивлению, все ребята начали петь гимн Кубка Англии «Пребудь со мной». Я был удивлен, что они знали слова — ведь многие из них были иностранцами — только до тех пор, пока я не увидел, что они загрузили слова на свои смартфоны. Я мог бы присоединиться к себе, но не мог, потому что меня захлестывали эмоции, и на мгновение я перенесся на стадион «Миллениум» в Кардиффе в 2003 году, и это был единственный финал Кубка Англии, в котором я когда-либо играл. Я был очень впечатлен этим шоу. верности Зарко и желал только, чтобы Мэтт Дреннан был здесь, чтобы услышать его, поскольку никто не любил этот гимн больше, чем он.

Автобусный маршрут на запад вдоль B1335 через Авели и Веннингтон был довольно хорошо известен жителям восточного Лондона, и, к нашему удивлению — в конце концов, «Лондон-Сити» был новым клубом — многие выстроились вдоль маршрута, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Двадцать минут спустя мы въезжали в ворота Сильвертаунского дока, медленно, чтобы не раздавить сотни собравшихся там фанатов или множество букетов цветов, возложенных там в знак уважения к Зарко. Сами ворота были почти невидимы, спрятанные под массой оранжевых шарфов. Свечи были зажжены, и вся площадь теперь напоминала сцену какого-то национального бедствия — железнодорожной катастрофы или королевской смерти.

— Председатель присоединяется к нам? — спросил я Мориса.

'Да.'

— А Виктор?

— Он придет позже с Ронни. Он решил, что лучше встретиться с ними здесь, чем пригласить их в КПГ».

— Когда мы войдем внутрь, вам лучше отвести ребят в комнату видеоанализа, — сказал я Саймону. — Они могут посмотреть матч «Тоттенхэма», пока ждут своей очереди к старшему инспектору Бирну.

— Верно, босс.

— Морис? Я хочу, чтобы ты был со мной в моем кабинете. Нам есть о чем поговорить.

— Слишком правильно.

Мы вошли в дверь южного входа, где на черном мольберте с черным лавровым венком стояла фотография Зарко в рамке — увеличенная версия той же фотографии Марио Тестино, которую мы нашли в могиле.

Офицеры в форме и люди из полиции Эссекса, разумеется, уже были там. Вероятно, они были там всю ночь. Коридор, ведущий к месту преступления, был оцеплен лентой.

Саймон повел игроков в комнату видеоанализа, а мы с Морисом поднялись наверх в столовую для руководителей, где я нашел старшего инспектора Бирн и членов ее команды, только теперь ее также сопровождали два детектива-инспектора, которых она набрала. ее запрос: Денис Невилл, который расследовал дыру в поле, и Луиза Консидайн, которая, насколько мне было известно, все еще расследовала самоубийство Мэтта Дреннана. Оба эти события уже казались давным-давно.

Я пожелал Джейн Бирн доброго утра, изо всех сил стараясь скрыть свое отвращение; в конце концов, она сговорилась, чтобы меня арестовали за вождение в нетрезвом виде. Она тонко улыбнулась, несомненно, задаваясь вопросом, собираюсь ли я упоминать об этом. И я.

— Вы помните детективов-инспекторов Невилла и детективов-инспекторов Консидайна, — сказала она.

— Да, конечно, — ответил я. «Спасибо, что пожертвовали своими воскресеньями, чтобы быть здесь. Мы благодарны. Детектив-инспектор Невилл?

'Сэр?'

«Я хотел бы извиниться за то, что не был более сговорчивым, когда вы были здесь в последний раз. Возможно, если бы мы отнеслись ко всему серьезнее, вас бы сейчас здесь больше не было.

Невилл криво усмехнулся, как будто не совсем поверил мне.

— Нет, я серьезно. Но что касается фотографии, которую мы нашли в той могиле, это был не мой выбор. Это был дом мистера Зарко.

— Я понимаю, сэр.

— За вами присматривают? — вежливо спросил я у старшего инспектора Бирна. 'Получить все, что вам нужно? Что-нибудь попить, наверное? Чай и кофе?

«Майлз Кэрролл и его сотрудники очень помогают, — сказала она. Майлз Кэрролл был секретарем клуба. — Для нас открыли столовую для персонала.

'Хороший. И, пожалуйста, закажите что-нибудь вообще. Завтрак. Обед. Ужин. Это в клубе.

«Просто чтобы вы знали, мы попросили всех, кто вчера был в столовой для руководителей, вернуться сюда сегодня. Мы возьмем интервью у мистера Сокольникова, мистера Хобдея и всех гостей клуба из совета. В то же время мы будем брать интервью у игроков и обслуживающего персонала в алфавитном порядке».

— Так что я могу подождать, вы это имеете в виду?

— Вообще-то, нет, я надеялся, что ты прямо сейчас сядешь со мной и сделаешь то, что обещал сделать прошлой ночью.

'И что это?'

— Помогите мне определить, кому он не нравился настолько, что, возможно, убил его. В конце концов, вы знали его не хуже всех здесь присутствующих.

'Правильно.'

— Он всегда был таким болтливым?

Я немного поморщился, но оставил это в покое.

«Зарко был тем, кто называл вещи своими именами».

— Я очень надеюсь, что нет, — сказала она. «Это сделало бы мою работу еще более сложной, чем сейчас».

Я нахмурился, задаваясь вопросом, что именно она имела в виду под этим замечанием. 'Прошу прощения?'

— Я имею в виду, что он, кажется, изо всех сил старался раздражать людей, не так ли?

«Играть в интеллектуальные игры с другими командами и другими менеджерами было просто частью его стиля. Все это делают. Но Zarco есть Zarco, люди просто уделяли ему больше внимания. Он был довольно харизматичной фигурой. Красивый, красноречивый, хорошо одетый. Глоток свежего воздуха после всех суровых шотландских менеджеров, которые доминировали в игре: Басби, Шенкли, Фергюсон и другие ».

'Если ты так говоришь. Но я думаю, это было больше, чем просто игра разума. Уверен, вы согласитесь, что предматчевые махинации — это одно, а тут должно быть что-то гораздо более серьезное. Имея это в виду, мистер Мэнсон, я надеялся, что мы с вами сможем составить окончательный список его врагов.

'Конечно, почему бы и нет? Полагаю, это избавит вас от необходимости искать их в Google.

— О, я уже сделал это. На своем iPad она показала мне дюжину знакомых мне имен. 'Здесь.'

Я кивнул. 'Обычные подозреваемые. Хорошо. Теперь все, что вам нужно сделать, это округлить их. Как капитан Рено в «Касабланке ».

— Вообще-то я надеялся, что вы поможете мне сократить список. Она пожала плечами. «Или, возможно, добавить имя или два, которых еще нет. Вот что я имел в виду под окончательным.

'Все в порядке.'

'Пожалуйста. Приходите и садитесь. Поговорите со мной, мистер Мэнсон.

Я последовал за ней в дальний конец комнаты. Из окна неправильной формы можно было увидеть столь же неправильную стальную конструкцию, составлявшую внешний вид стадиона. Дождь превратился в снег; Мне было жаль фанатов, которые все еще там. Я сел на кожаный диван и перечитал список на ее айпаде. Наши колени просто соприкасались, чего нельзя было сказать о наших персонажах. Она не была плохо выглядящей женщиной, просто пиздой.

'Ну, что вы думаете?' она спросила.

— Об этом списке? Знаешь, если бы ты писал статью для газеты о том, кто не любил Жоао Зарко, то ты бы уже исчерпал базу с большинством этих имен. Но есть здоровая разница между неприязнью к кому-то настолько, чтобы обругать его, и ненавистью к нему до такой степени, что вы активно хотите его смерти. Некоторые из этих людей являются очень уважаемыми фигурами в футболе. Ведь это игра, которая вызывает сильные чувства. Всегда делал. Я помню, как мой отец взял меня на матч Old Firm в первый день Нового года. Между прочим, это Рейнджерс против Селтика. Это было задолго до принятия смехотворно названного Закона об оскорбительном поведении в футболе и угрожающих коммуникациях, который звучит как оксюморон. Жестокость исторического и религиозного соперничества между этими двумя группами сторонников была поистине захватывающей. И будет справедливо сказать, что убийства были совершены из-за того, что мужчина был одет не в ту часть города не в ту часть города. Сказав все это…

«Именно здесь вы начинаете говорить о прекрасной игре?»

— Я не собирался упоминать об этом. Но если вы спрашиваете меня, верю ли я, что кто-то из людей в этом списке мог убить Жоао Зарко, то ответ должен быть категорическим «нет». Я вернул iPad. «Если хотите мое честное мнение, это окажутся фанаты. Головорезы из «Ньюкасла» намеревались избить менеджера оппозиционной команды. Не эти люди.

— Я слышу, что ты говоришь, — сказала она. 'И все еще. Казалось бы, некоторые из мужчин в моем списке склонны к насилию. Например: Ронан Рейли.

Она дотронулась до iPad и открыла файл с фотографией Ронана Рейли. Он был изображен с Чарли Николасом, Джеффом Стеллингом, Мэттом ле Тиссье и Филом Томпсоном; он выглядел так, будто заменял Пола Мерсона в субботу на Gillette Soccer.

'Красивый костюм. Насчет сережки не уверен. Что насчет него?'

— Рейли и Зарко действительно подрались на вечеринке BBC Sports Personality of the Year в прошлом году, не так ли?

'Так? Рейли жесткий человек с твердыми убеждениями. Я уважаю это.'

— Он определенно вспыльчивый. Я читал: в 1992 году, в первый год существования Премьер-лиги, он получил больше красных карточек, чем любой другой игрок».

— Поверю вам на слово. Но посмотрите, это было более двадцати лет назад. И я осмелюсь сказать, что он взял большинство из них для команды. Профессиональные фолы и тому подобное. Последнее, что я слышал, даже Метрополитен не преследовал людей за удаление. Но время покажет; это легкий ник.

«И все же кажется, что даже когда он не в парке, у Рейли есть форма для такого поведения. Он ловко обращается с кулаками, это мистер Рейли. Когда он играл за «Ливерпуль», в ночном клубе произошел инцидент, когда стулья были брошены, а другой человек подвергся нападению. Рейли обвинили в хулиганстве.

«Он предстал перед судом и был оправдан».

«Да, суд проходил в Ливерпуле, — добавил старший инспектор Бирн. — Где он был очень популярен среди красной половины города.

— Это правда, — сказал я. «Результат мог быть другим, если бы в жюри было больше ирисок. Или если бы против него дали показания несколько криворуких полицейских. Это всегда помогает с местной скоростью раскрытия информации.

Она проигнорировала это.

«А потом, до того, как он появился на телевидении, он был менеджером в «Сток Сити», не так ли? Где он ударил игрока в раздевалке и, судя по всему, сломал ему челюсть, за что его чуть не уволили». Она улыбнулась. «Честно говоря, как кто-то может назвать это красивой игрой, ускользает от меня».

— Как я сказал. Страсти иногда накаляются. Кроме того, я думаю, что прав, говоря, что игрок — который сам не был святым — отозвал жалобу.

— Рейли был здесь вчера. В доке Сильвертауна. Вы знали это, мистер Мэнсон?

— Да, и я не удивлен. Это была большая игра. Для нас тоже неплохо. Я покачал головой. — Слушай, ты спросил мое мнение. И это все, что есть. Мое мнение. Я знаю Ронана Рейли. Он неплохой человек. Только один с коротким предохранителем. Та драка в SPOTY — это были просто сумочки».

«Это выглядело немного больше, чем это для меня. Я видел бой на YouTube. Пролилась кровь. Я могу показать его вам, если хотите. Освежите свою память.

'Нет, спасибо. Я посмотрел достаточно видео на YouTube для одних выходных. Так что, возможно, они ожидали, что люди разберут их раньше, чем они это сделали. Кроме того, они оба выпили. Несколько, наверное. Я знаю, что был.

— И это, я полагаю, делает все правильно, мистер Мэнсон.

'Нет. Но это облегчает понимание».

— Вас бы удивило, если бы вы узнали, что Рейли отсутствовал на своем месте в течение пятнадцати минут во время вчерашнего матча?

— Вы пробовали купить здесь выпивку в перерыве? Это может занять некоторое время.

— О, тогда еще не было. Это было в первом тайме. Видите ли, Sky Sports предоставила нам все свои кадры со всех своих камер, чтобы мы могли точно определить время его отсутствия. И он явно отсутствует на своем месте в течение полных пятнадцати минут примерно в то же время, когда люди начали понимать, что Жоао Зарко пропал. Если хочешь, я мог бы показать тебе и это.

«Пятнадцать минут смотреть на что, на свободное место? У меня есть более важные дела, которыми можно заняться в свободное время.

— Ну же, мистер Мэнсон. Что может быть важнее, чем найти убийцу твоего друга?

— Послушайте, вы спросили Рейли, где он?

'Еще нет. Но я намерен спросить его сегодня днем. Я просто хотел сначала узнать ваше мнение.

'На что? Разум Рейли? Его криминальные данные? Послушайте, я здесь всего лишь управляющий.

«Похоже, вы сейчас проявляете большую осторожность, мистер Мэнсон».

— Кажется, мне приходится, когда вокруг такие полицейские, как вы, мисс Бирн.

— Кстати, поздравляю.

'На что? Не украл прошлой ночью? Или получить эту работу?

Она улыбнулась. — Работа, конечно. Но победа в тесте на алкоголь — это тоже повод для радости. И эй, в отличие от многих других людей в футболе, вам даже не нужно было звонить мистеру Лупхолу».

— У тебя нервы, — сказал я.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду, мистер Мэнсон.

— Пытаешься меня так подставить. Не трудитесь отрицать это. Я знаю, что ты стоял за этим маленьким трюком. Вы и ваш друг коммандер Клайв Талбот, офицер ордена Британской империи, думали, что сможете смягчить меня, не так ли? Сделать меня более сговорчивым? В следующий раз, когда вы воспользуетесь женским туалетом в этом месте, вам лучше убедиться, что вы там единственная леди. Используя это слово в самом свободном смысле.

Она нахмурилась, словно пыталась вспомнить, не удосужилась ли она проверить все кабинки, а потом немного покраснела. 'Я понимаю.'

— Мне очень жаль, что я не смог помочь вам больше, — сказал я. — Я не помню никого, кто, по моему мнению, мог бы убить Зарко. Но я вспомнил, почему не люблю полицию.

— Как будто ты забыл.

— Мы закончили? В том, что все?'

'Не совсем. Миссис Зарко говорит, что у ее мужа был роман с клубным акупунктуристом, — сказал главный инспектор Бирн. — Это миссис Клэр Бэрри, не так ли?

— Это ее имя.

— Ее муж, Шон, руководит частной охранной компанией «Каутела Лимитед». Согласно Google, они только что получили крупный контракт на присмотр за некоторыми командами на чемпионате мира в России и Катаре. Зарко не очень-то хвалил катарцев, не так ли? Многие из людей, которых нанимает Каутела, являются бывшими сотрудниками МИ-5 и МИ-6. Они могут остаться без работы, если дело не пойдет. По этой причине они, возможно, разозлились на него. По обоим пунктам. Бизнес и личное. Может быть, достаточно, чтобы перебить его.

— Вы мне скажите, мисс Бирн. У тебя есть все связи в Министерстве внутренних дел. Я встал. — Как вы знаете, Жоао Гонсалес Зарко был моим другом. Но мне на самом деле все равно, если вам удастся найти его убийцу. Это точно не вернет его. Меня волнует только этот футбольный клуб, его болельщики и матч во вторник вечером».

— Вы очень ясно выразились, мистер Мэнсон. В таком случае позвольте мне быть столь же ясным. Я ненавижу футбол. Всегда есть. Я думаю, что это величайшее проклятие современной жизни. До вчерашнего дня я был на футбольном поле только в мае 2002 года, когда, будучи молодым WPC, я пошел помогать полиции на игре в The Den. «Миллуолл» проиграл «Бирмингем Сити» в плей-офф, а я был всего лишь одним из сорока семи полицейских, которые получили ранения, пытаясь сдержать возникшее насилие, не говоря уже о двадцати четырех полицейских лошадях. Какой человек заколет лошадь разбитой бутылкой? Или, если на то пошло, молодой WPC? А именно я. Так что у меня нет ничего, кроме презрения к людям, которые ходят на футбол. И ничего, кроме презрения к переплачиваемым подросткам, которые играют в эту игру, не говоря уже о эгоманьяках, управляющих этими так называемыми клубами. Я найду убийцу мистера Зарко. Я обещаю вам, что. Но если, делая это, я могу также опозорить игру и это место, тогда тем лучше.

— Ты можешь сделать все, что в твоих силах, — сказал я. — Но мне кажется, это не сравнится с позором, который полиция навлекла на себя в Хиллсборо.


23

— Как это прошло? — спросил Морис.

— Как и можно было ожидать. То есть совсем не хорошо. Старший инспектор Джейн Бирн — профессиональная работа, и это не ошибка. Я думаю, вы можете с уверенностью сказать, что мы уже ненавидим друг друга.

«После того, что произошло прошлой ночью, я не могу сказать, что удивлен. Но мой друг в Ярде говорит, что она идет к вершине.

«Вершина чего? Куча дерьма?

— Настолько плохо, а?

— Скажем так, она не любительница игр. И прямо сейчас ей нравится Ронан Рейли за убийство Зарко.

— Мне самой никогда не нравилась эта пизда.

— Он или Шон Барри.

— Шон? Морис скривился. — Вообще-то я не думаю, что Зарко мог убить Шон.

'Нет?'

Телефон на моем столе зазвонил. Это был Саймон Пейдж.

«Здесь два человека из ФА, — сказал он. — Видимо, нас просто не заметили в Висельном лесу.

«ФА? Какого хрена они хотят?

— Это инспектор допинг-контроля и толстяк. Им нужны образцы мочи четырех случайных игроков.

ИДК был офицером по допинг-контролю из антидопинговой службы Великобритании, а FATSO был тем, что мы называли инспектором Футбольной ассоциации. У них была огромная власть, и было разумно сотрудничать с ними так, как они хотели; известно, что британская антидопинговая команда провела тест на наркотики для теннисиста Энди Мюррея, когда он как раз собирался отправиться в Букингемский дворец, чтобы забрать свой ВТО.

— Они выбирают моменты, не так ли? Вам лучше дать им то, что им нужно. Я положил трубку.

'Кто это был?' — спросил Морис.

«Испытания на наркотики. Как будто наличие полиции здесь было недостаточно хлопот. Ты говорил. О Шоне Бэрри.

«Кажется, узнав о Зарко и его жене, он рассказал, что у него самого была девушка. Более одного, как это бывает. Таким образом, мы можем исключить ревность. Очевидно, он больше расстроен смертью Зарко, чем его жена. Думает, что это снизит наши шансы на победу в этом сезоне.

— Он может быть прав. Я полагаю, твоя подруга Сара Кромптон тоже говорила тебе об этом?

'Да.'

«Итак, мы вычеркиваем его из списка нашей первой команды».

'Я считаю.'

— А как насчет сына этого рефери — Джимми Шарпа? Что ты там обнаружил?

— Он тоже на скамейке запасных. Он подал заявление в Кэмпион Холл Оксфордского университета. Хочет изучать богословие, как только выйдет из Королевской морской пехоты. Мне сказали, что он хочет стать священником. Несколько недель назад в «Дейли телеграф» была о нем статья .

— На первый взгляд, вряд ли из тех, кто склонен к мести.

— Однако хорошее прикрытие. Я имею в виду, что если бы вы собирались убить кого-то в этом, они бы и наполовину не сбили их со следа, если бы они думали, что вы любите Иисуса. Не забудьте преподобного Грина из Клуедо .

— Сейчас это мистер Грин. Он считается больше ПК. Очевидно, янки, купившие права на игру, возражали против того, чтобы священник был убийцей».

«Глупые пизды». Морис рассмеялся. «Денис Кампфнер, насчет которого я не знаю. Еще нет. Что касается этого русского типа — Семена Михайлова, то он владеет крупной энергетической компанией, не говоря уже о паре банков и российском футбольном клубе «Динамо-Санкт-Петербург».

'Это интересно. Виктор покупает у них игрока. Говорит, что они должны ему деньги.

— Из того, что я слышал, я не уверен, что будет хуже: быть должен денег Михайлову или быть должен тебе. Он серьезно плохой, этот человек. Но пока все, что у меня есть, это несколько резких вдохов. Я слышал, он ищет дом в Челси. Лучшее место для него, я считаю. Но я не могу себе представить, чтобы он на самом деле плохо себя вел, пока пытался обустроиться здесь. Подождите, Виктор не покупается на красного дьявола, не так ли?

— Вот что он говорит. Но держи это под шляпой.

«Удачи ему. Говорят, Беким Девели любил французскую пищу даже меньше, чем платить высшую ставку французского налога. Говорят, он прибавил в весе тридцать фунтов с тех пор, как вернулся играть в Россию.

— Как раз то, что нам, черт возьми, нужно.

В дверях появился Фил Хобдей.

— Как дела, Скотт?

«До меня только начинает доходить, как много работы мне предстоит сделать».

— За все, что стоит иметь, приходится платить цену, Скотт, и цена всегда — работа и самопожертвование. Более того, если вы ищете спортивное бессмертие; в таком случае нужно только, чтобы ты умирал понемногу, может быть, два раза в неделю».

— Вы не будете возражать, если я позаимствую это для моего следующего командного выступления, не так ли?

— Это не совсем Генрих V , но будь моим гостем. Матч во вторник вечером — возможно, нам следует попытаться добиться от ФА переноса его».

Я задумался. — И испортить остаток сезона? Я так не думаю. Может быть, мы сможем заставить смерть Зарко работать на нас, если это не звучит слишком цинично. Я имею в виду, что, возможно, мы сможем выжать из парней максимум в знак уважения к Зарко. Кроме того, я уверен, что все болельщики хотели бы отметить его уход».

— Ну, теперь ты босс, — сказал Фил.

«Это то, что я постоянно говорю себе».

«Сложные решения. Вот что такое управление. Привыкай к ним.

— Морис? Сходи и посмотри, закончился ли закон на месте преступления, ладно? Я хочу пойти и взглянуть на то место, где чуть позже умер Зарко. И закрой дверь на выходе. Мне нужно задать председателю нашего клуба неудобный вопрос. Может быть, два.

'Да, начальник.'

Фил сел на диван, расставленный вдоль стены, и стал ждать, пока Морис покинет мой кабинет. Даже по воскресеньям он носил хорошо скроенный костюм-тройку, галстук Hermès и такой же шелковый носовой платок в верхнем кармане. Филу было немного за шестьдесят, невысокий рост с копной седых волос; он начал свою жизнь в ведущей американской юридической фирме Baker & McKenzie, которая в 1989 году стала одной из первых международных юридических фирм в Москве, и именно там он познакомился с Виктором во время приватизации Волжской автомобильной компании. Фил помог превратить «Волгу» в самого популярного производителя автомобилей в России. Он мог ничего не знать о футболе, но зато много знал о слияниях и поглощениях и сделках на рынке капитала; и — по словам Виктора — прекрасно говорил по-русски.

— Раз уж вы упомянули о бессмертии, — сказал я, — возможно, сейчас самое время упомянуть о заказе статуи Зарко.

— Так спроси у Виктора. С этого момента ты будешь часто его видеть, солнышко. Больше, чем ты знаешь.'

— Да, но я полагал, что ты самый подходящий человек для этого. В конце концов, там стоит твоя статуя — где она сейчас? Завод «Волга» в Нижнем Новгороде. Я имею в виду, к кому вы идете, чтобы все это устроить?

— Как вы думаете, у нас должна быть статуя Зарко возле Тернового венца?

'Да. Пока он не похож на Билли Бремнера. Тем более, что этот совсем не похож на Билли Бремнера.

— Я скажу об этом Виктору. Фил ухмыльнулся. — Но это не то, о чем вы хотели поговорить со мной наедине, не так ли?

'Нет. Вы знаете, что Виктор попросил меня сыграть на новой позиции, это не совсем наша обычная 4-4-2. Он хочет, чтобы я стал полузащитником нового типа; из тех, кто вычищает-чужие-ошибки, кто должен следить за тем, чтобы наша четверка защитников вообще избегала каких-либо оборонительных обязанностей.

— Я понял. Кто-то с позиционной дисциплиной, но полным уверенности в своих силах. Держит мяч в течение длительного времени. Хорошо получается у всех. Немного похож на Давида Луиса.

«Я думал, что это больше похоже на Эркюля Пуаро».

'За кого он играет? Андерлехт?

— Давай, Фил. Держу пари, это была твоя идея.

'Почему это?'

«Потому что это умный поступок».

«Виктор умен».

«Если бы Виктор был действительно умным, он купил бы яхту поменьше. Тот, который не привлекает внимания, как ваш. Нет, ты умнее. Кроме того, The Times так сказала, когда брала у вас интервью. Вас называли одним из самых известных юристов Великобритании. Но из того, что вы сказали, у меня сложилось впечатление, что вы предпочитаете вести себя сдержанно. Что вы — серый кардинал, стоящий за этим конкретным кардиналом.

— Ты и сам довольно умен, Скотт. Я не знаю многих футбольных менеджеров, которые знают книги Олдоса Хаксли».

«Есть я и есть Рой Ходжсон. Только никому не говори. Быть умным в футболе — это всего лишь одно из отличий от того, чтобы быть геем. Так?'

— Знаешь, может быть, это была моя идея — точно не помню. Тем не менее, если я могу дать вам один полезный совет, то вот он: в нашем футбольном клубе, если у вас есть хорошая идея — если есть что-то важное, что вы хотите сделать здесь — тогда, как правило, лучше убедиться, что вы позволили Виктор думает, что это была его хорошая идея.

'Все в порядке. Это была идея Виктора заставить Зарко отмазаться от чемпионата мира в Катаре или твоя?

'Кто тебе это сказал?'

«Тоя».

'Хорошо.' Он кивнул. — Это была моя идея.

'Почему?'

«Вы знаете, что мы до сих пор не продали права на название стадиона. Или приобрел спонсора рубашки. Но мы договорились о сделке с катарским банком. Сабара Банк Катара. Сделка на сумму около двухсот миллионов фунтов.

— Да, я легко понимаю, почему ты хочешь их разозлить — конечно.

— Собственно говоря, это именно то, чего мы хотели. Чтобы разозлить их, большое время. Мы договорились о сделке с Сабарой. А потом, как раз перед объявлением о сделке, Виктор нашел еще одного спонсора. Цзиньтянь Няо-3Q Лимитед».

«Запоминающийся. Я вижу это на футболке. Но только если мы купим несколько действительно толстых игроков, таких как Беким Девели».

«По данным Forbes, Jintian — крупнейший оператор мобильной связи в Китае. Крупнее «ВымпелКома» и стоит около тридцати миллиардов долларов. И они собираются запустить новый смартфон и новую сеть 4G в Великобритании. Цзиньтянь был готов заплатить нам пятьсот миллионов фунтов за десятилетний контракт. Итак, мы нашли схему, которая могла бы убедить катарцев передумать и отказаться от спонсорства. Вот тут-то и появился Зарко со своими комментариями о чемпионате мира 2022 года. Это тоже работало. Катарцы были на нас по-королевски взбешены. А стадион в Дохе выглядел так, будто этого никогда не произойдет».

«До вчерашнего дня. Когда Зарко был убит.

— Боюсь, что да. Теперь единственное препятствие для завершения сделки устранено».

— Ты же знаешь, Фил, что это довольно веский мотив, чтобы убить кого-то прямо здесь.

«Я бы никогда не подумал, что катарцы имеют к этому какое-то отношение. Они были в бешенстве, конечно, но не настолько.

— Двести миллионов фунтов — это незначительная сумма, которую любой может не заметить.

— Я знаю этих парней. Я обедал с ними. Такие вещи просто не в их стиле».

'Если ты так говоришь. Фил, я просто предположил, но полагаю, что это та информация, которую мы надеемся скрыть от закона.

'Даже очень. Дело не в том, что было что-то противозаконное, заметьте. Это просто вопрос коммерческой чувствительности».

— Я вижу, что это было для Виктора. И, возможно, для вас. Но что это было для Зарко?

«Футбол становится все дороже и дороже, Скотт. Этим летом английские футбольные клубы потратили триста пятьдесят миллионов фунтов на трансферные сборы. Еще одно рекордное подписание в «Реале». Эти дополнительные спонсорские деньги от Chinks пришлись бы очень кстати. Даже для такого богатого человека, как Виктор Сокольников.

— Каждая мелочь помогает, а? Бьюсь об заклад, он тоже делает покупки в Tesco.

«Знаете, держу пари, что через пять лет трехсот миллионов будет недостаточно, чтобы заплатить максимальную комиссию за трансфер».

'Возможно, ты прав. Будем надеяться, что это мы продаем, а?

Фил встал и пошел к двери.

— Прежде чем вы уйдете, — сказал я, — у меня есть для вас русское имя: Семен Михайлов.

Фил остановился на полпути. 'Что насчет него?'

— Его видели на стадионе вчера днем.

— Кто видел?

— Кто-то, кто здесь работает. Я слышал, что он опасен.

'Очень опасно. Но не опасен для нас. И вы можете поверить мне на слово. Виктор забирает у него Бекима Девели в качестве частичной оплаты долга, когда завтра поедет в Россию. Михайлов ничего не собирается делать, чтобы это испортить.

— Знаешь, если я найду убийцу Зарко до того, как это сделает полиция, то было бы неплохо, если бы я знал то, что знаешь ты.

«Огонь».

— Были ли у Зарко причины бояться Виктора?

— Почему Зарко боялся Виктора?

— Возможно, не только Виктор. Ты тоже, Фил.

'Мне? Что заставляет вас так говорить?

— Потому что Виктор знаком с темными людьми, вроде Семена Михайлова; и ты тоже.

— Это снова Тойя, не так ли? Можно сказать, она была актрисой — у нее очень живое воображение. Слушай, Скотт, зачем нам с Виктором просить тебя расследовать смерть Зарко, если мы имеем к этому какое-то отношение?

«Иногда, если вы хотите помешать сопернику забить гол, вы паркуете автобус в воротах. Точно так же просьба расследовать смерть Зарко только расстраивает полицию, затрудняя получение результата. Вот как это работает. Если все, что мы хотим сделать, это не уступить, то мы сильно уменьшим их шансы на победу».

'Истинный. Но я думаю, что Виктор упомянул бонусы, не так ли? Может быть, мне нужно упомянуть их снова. Благодаря твоему отцу, ты, конечно, уже отчеканен. Но я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы поверить, что ты из тех, кто хочет добиться успеха сам по себе. Этот футбольный клуб станет одним из великих клубов, Скотт. Вы можете добиться многого в Лондон Сити. Вещи, которых вы никогда не могли достичь, играя за «Саутгемптон» и «Арсенал». Все, что вам нужно сделать, это доказать, что вы действительно хотите здесь управлять».


24

Сразу после одиннадцати в моем кабинете появилась Сара Кромптон, чтобы показать мне черновик пресс-релиза, в котором объявлялось, что я буду новым управляющим города.

Сара была симпатичной брюнеткой лет сорока, стройной и элегантной, всегда одетой в костюм-двойку из какого-нибудь Chanel или Max Mara. До прихода в London City она работала в Wieden + Kennedy в Амстердаме, американском рекламном агентстве, ответственном за кампанию Nike «Write the Future», которая попала в кинотеатры перед чемпионатом мира 2010 года. Это тот, где бородатый Уэйн Руни живет в фургоне, потому что Фрэнк Рибери остановил его выстрел. мне, что общего у нее с ним, помимо любви к спорту; Сара была опытным игроком в гольф и с гандикапом всего в шесть могла легко обыграть меня. У меня было много времени для этой женщины. Для любой женщины с таким мозгом, как у нее. Во многом она напомнила мне Соню.

Поскольку Виктор и Фил уже одобрили пресс-релиз, мне почти нечего было добавить к нему, за исключением того факта, что я не «с нетерпением жду возможности принять вызов». Я предположил, что «попытка соответствовать примеру одного из величайших менеджеров всех времен» — это выбор слов, который мне больше подходит — в футбольных репортажах достаточно клише, и я не добавляю их к и без того огромному зиккурату.

Я также сказал ей, что не хочу давать никаких интервью до похорон Зарко.

«Я не хочу усложнять вам работу или что-то в этом роде, — сказал я, — но я расстроен тем, что произошло, и мне нужно немного времени, чтобы прийти в себя. Кроме того, мне нужно немного времени, чтобы привыкнуть к этой работе, прежде чем я буду хоть наполовину чувствовать себя комфортно, говоря о себе как о менеджере этого клуба».

Гардиан очень заинтересована в том, чтобы вы были одним из четырех чернокожих менеджеров в Футбольной лиге — вы, Крис Хьютон, Пол Инс и Крис Пауэлл».

— Я действительно не думал об этом в таком ключе, — сказал я.

— Может быть, тебе следует, — сказала Сара.

— Нет, — сказал я ей. «Игроков покупают, потому что они хорошие игроки, независимо от цвета кожи. А менеджеров нанимают, потому что они хорошие менеджеры. Я ни на минуту не верю, что какая-то программа позитивных действий FA что-то исправит. Если мы сможем заполучить несколько игроков в правление FA, возможно, все изменится к лучшему — любых игроков, а не только черных. До тех пор, пока FA не перестанет быть клубом для распущенных членов королевской семьи и толстых белых бизнесменов, ничего хорошего не произойдет».

— Итак, скажи это.

— Может быть, когда я еще немного подержу ноги под столом. Когда Сити что-то выиграл. Не раньше, чем.'

— Хорошо, — сказала она. — Но, может быть, есть одно интервью, которое ты должен дать прямо сейчас. Хью МакИлванни из Sunday Times . Вы знаете его, не так ли?

Я кивнул. 'Немного.'

«Он прислал мне электронное письмо. На самом деле, очень хорошее электронное письмо. Он пишет статью о Зарко для газеты, которая выйдет в следующее воскресенье, и говорит, что будет рад вашему вкладу. И не будем забывать, что он лучший спортивный журналист страны».

Я не мог не согласиться с такой оценкой. Мне нравился не тот факт, что Макилванни был шотландцем, а его явные писательские способности. Он никогда не разочаровывал тебя. Когда Джордж Бест умер в ноябре 2005 года, именно Макилванни написал самую красноречивую похвалу Джорджу в своей колонке «Голос спорта». Я до сих пор помнил свою особенно любимую фразу, написанную им тогда: «Попытка объяснить, как или почему вид людей, играющих с мячом, может держать бесчисленные миллионы в рабстве от детства до маразма, — задача, не поддающаяся рациональным аргументам. Но нам никогда не требовалось ничего столь же прозаического, как логика, когда рядом был Джордж. Аминь. Мак не всегда хорошо отзывался о Жоао Зарко — однажды он назвал свой подход к футболу «криминалистическим», а самого этого человека — «действующим мастером спортивной реальной политики», — но он всегда был скрупулёзно честен.

— Да, — сказал я Саре. — Я поговорю с ним. Но только потому, что это статья о Зарко.

Сара разместила пресс-релиз в Твиттере, и почти сразу же я начал получать сообщения от других менеджеров, которые представляли собой понятную смесь соболезнований и поздравлений. Из Порту — родного города Зарко — я получил инстаграм Estádio do Dragão, где под фреской с изображением знаменитого клубного дракона теперь была огромная задумчивая фотография Зарко в окружении двух членов Португальской национальной республиканской гвардии. Находясь в Глазго, где Зарко закончил свою карьеру в качестве очень популярного игрока за «Селтик», каждый дюйм зеленых перил, окружавших статую Джока Стейна, теперь был покрыт черными лентами. В бразильском городе Белу-Оризонти, где Зарко какое-то время руководил «Атлетико Минейро», на стадионе «Раймундо Сампайо» — стадионе, который всегда немного напоминал мне старый стадион «Арсенала» в Хайбери, — поле теперь было покрыто цветами. Казалось, что смерть этого человека коснулась людей во всем мире.

На одно или два из этих сообщений я ответил, но меня гораздо больше интересовало чтение сотен сообщений, которые были на мобильном телефоне Жоао Зарко. В основном это были сообщения Паоло Джентиле, который был не только агентом Зарко, но и агентом клуба — по крайней мере, он участвовал в недавнем переходе Кенни Трейнора. Переписка между Джентиле и Зарко не была датирована и часто преднамеренно запутывала, но быстро стало очевидно, что Зарко забил пробку на передаче Трейнора. За перевод в девять миллионов фунтов агент получил бы комиссионные около миллиона фунтов. Это была обычная оплата для футбольного агента из первой десятки, такого как Паоло Джентиле, и действительно, он получал гораздо большие гонорары за более дорогих игроков. Когда Хеннинг Бауэр перешел в Монако из мюнхенской «Баварии» за пятьдесят миллионов евро, Джентиле ушел с крутыми пятью миллионами евро.

Проще говоря, затык — это незаконный платеж, сделанный для обеспечения удовлетворительного завершения сделки по трансферу игрока; клуб санкционирует платеж агенту, часть которого затем тайно возвращается менеджеру наличными. Известно, что во время скандала, последовавшего за переводом Тедди Шерингема в «Ноттингем Форест», Терри Венейблс заявил, что Брайану Клафу «понравилась пробка». И не очень много изменилось. В наши дни менеджеры и агенты, возможно, более осторожны с FA и налоговой службой, но, как вам скажет любой футболист, незаконные платежи более или менее невозможно отследить. Я бы никогда не взял пробку сам, но если агент и менеджер решат между собой, что деньги должны перейти из рук в руки, то я не вижу, как это можно предотвратить.

Зарко и Джентиле поступили мудро, сохранив тайну. Наказания за затычку были суровыми, как свидетельствовал бывший менеджер «Арсенала» Джордж Грэм: он стал первой и единственной жертвой скандала с затычками, разразившегося в футболе в 1995 году. Он потерял работу и был наказан ФА годовой запрет на участие в футболе.

Что было менее очевидным, так это то, как именно, когда и в какой форме затычка на Кенни Трейноре должна была быть оплачена Зарко. Мне пришлось прочитать сообщения несколько раз, прежде чем я смогла понять, что произошло между двумя мужчинами.


25

Зарко вторник 20.45

VS говорит, что DK ушел в историю; КТ теперь твой.

Языческий вторник 20.47

КТ нормально к этому относится?

Зарко вторник 20.48

Если он хочет прийти в SD, то да.

Языческий вторник 20.49

Мне просто жаль, что я не мог видеть лицо ДК, когда ты сказал ему.

Зарко вторник 20.52

Он был очень зол.

Языческий вторник 20.53

Хороший. Мне позвонить КТ сегодня вечером?

Зарко вторник 20.54

Он ждет твоего звонка дома.

Языческий вторник 21.00

Хорошо. Я позвоню ему сейчас.

Зарко вторник 21.03

Хороший. NB он шотландец. Если вы его не понимаете, его текстовый английский лучше разговорного.

Я предположил, что VS — это Виктор Сокольников, DK — Денис Кампфнер, KT — Кенни Трейнор, а SD — Сильвертаун Док.

Языческий вторник 21.45

Хорошо, я позвонил ему. Он хорош. Следите за его пространством. Мы снова поговорим утром. Для уточнения деталей.

Зарко вторник 22.00

ВТФ? Почему не сегодня?

Языческий вторник 22.11

Потому что он говорит, что ему плохо из-за ДК. Он был с DK в течение нескольких лет. Думает, что они друзья.

Зарко вторник 22.15

Вы сказали ему, что Ви не будет использовать DK для сделки. Конец истории. Не доверяет ему.

Языческий вторник 22.20

Кто делает? Конечно, я сказал ему. Слушай, не волнуйся, он справится с этим.

Зарко вторник 22.21

Я надеюсь на это ради вас.

Языческий вторник 22.20

Поверьте мне, они всегда справляются, когда им говорят, сколько они будут получать в неделю.

Зарко вторник 22.29

Я никогда не смогу этого понять. Игроки получают зарплату ежемесячно, как и все остальные.

Языческий вторник 22.40

Да, но они могут понять такие цифры только тогда, когда вы скажете им, сколько в неделю. Как будто они аутисты.

Зарко вторник 22.45

Я думал, что аутичные люди умеют считать. Как Человек дождя.

Языческий вторник 22.50

Толстый тогда. Все футболисты тупые, когда дело доходит до цифр. Должен быть. В противном случае им не понадобились бы агенты.

Зарко вторник 22.55

Истинный. У вас есть набор навыков Борджиа. Вы случайно не родственники?

Языческий вторник 23.00

РЖУ НЕ МОГУ.

До сих пор все это было совершенно откровенно, но по мере того, как тексты становились все более загадочными и числовыми, парадоксальным образом становилось все более и более очевидным, что вот-вот произойдет что-то еще более хитрое, чем прямая затычка.

Языческая среда 13.30

Хорошо, у вас есть новый gk.

Зарко Среда 14.00

Ахд?

Языческая среда 14.02

Он очень счастлив. По крайней мере, я так думаю. Я не понимаю всего, что он говорит.

Зарко Среда 14.06

Делает нас двоих.

Языческая среда 14.30

Там полфунта для вас, как обсуждалось.

Зарко Среда 14.40

Ты помнишь, как я этого хочу.

Языческая среда 14.50

Конечно. 50к рука. Баланс в некоторых SSAG с Monaco STCM. Завтра без промаха.

Зарко Среда 14.55

У вас есть контактные данные и данные кондиционера. Попробуй сам.

Языческая среда 15.25

Вы уверены?

Зарко Среда 16.00

Конечно. Но в пятницу или в понедельник слишком поздно. Должно быть завтра. До того, как это будет в газете. Понимать?

Языческая среда 16.05

Хорошо. Понимать.

Языческая среда 17.00

Все сделано. Где вы хотите 50к?

Зарко Среда 17.30

Завтра. Обычный БП 0n A13. 15.00

В тех немногих случаях, когда я слышал, как агенты и менеджеры говорили о делах, некоторые из них упоминали «фунт» в своего рода стенографической, закодированной манере Полари, как будто пытаясь скрыть настоящие деньги, которые были задействованы в современном футболе. . Фунт был миллионом, так же как десять фунтов равнялись десяти миллионам, а пятьдесят фунтов равнялись пятидесяти миллионам. Это был еще один повод разочароваться в отношении к деньгам в футболе. С такими игроками, как Эден Азар, Робин Ван Перси и Яя Туре, получающими 180 000 фунтов стерлингов в неделю, легко было забыть, что болельщиков могут попросить заплатить до 126 фунтов — настоящие, а не миллионы — за билет на матч в «Арсенале». , что составляет четверть средней недельной заработной платы.

Но оказалось, что все пошло не совсем по плану, и, вероятно, это объясняет, почему я видел двух мужчин, споривших на станции техобслуживания в Орсетте, рядом с Висельным лесом, что, безусловно, было «BP на A13».

Зарко Четверг 15.00

Где ты?

Языческий Четверг 15.02

В пробке. Будь там в любую минуту.

Зарко Четверг 15.15

Все еще жду.

Языческий Четверг 15.19

Больше трафика. Потерпи.

Зарко Четверг 15.21

Вам легко говорить. Вы купили ССАГ? Как я и сказал?

Языческий Четверг 15.22

Да. Нет проблем с этим. Но возникла проблема с 50k. Я не мог получить это сегодня.

Зарко Четверг 15.24

ВТФ? Так почему я жду здесь? Я же говорил, что мне это нужно на выходные. Для чего мне это было нужно. Эти ребята очень разозлятся, если я не дам им то, что обещал.

Языческий Четверг 15.25

Прибытие.

Зарко Четверг 16.30

Это была пустая трата времени.

Языческий Четверг 16.45

Я говорил тебе. Получишь послезавтра. Донесу до БП.

Зарко Четверг 16.50

Убедитесь, что вы делаете.

Моей первой мыслью было, что Monaco STCM имеет какое-то отношение к AS Monaco FC, футбольному клубу, и что SSAG, возможно, является игроком, хотя маловероятно, чтобы агента поощряли к покупке игрока, если только это не был один из эти оффшорные схемы экономических прав типа Тевеса, которые дали юристам и бухгалтерам так много хорошо оплачиваемой работы на спине талантливого футболиста; но все должно было стать еще более запутанным для меня и, казалось, еще более неловким для Зарко, если не сказать больше.

языческая пятница 18.00

Скажите, а вы знали, что MSTCM принадлежит SCBG?

Зарко Пятница 18.47

СКВГ? Напомни мне.

языческая пятница 18.50

Сумской Капитал Банк

Зарко Пятница 19.00

Ебать.

Языческая пятница 19.15

Но наверняка В.С. знает, что вы делаете из сделки с КТ. Именно поэтому он согласился взять меня на борт, не так ли? Чтобы дать вам вкус.

Зарко пятница 19.30

Да. Он знает об этом. Но он не знает, что большую часть денег я потратил на покупку SSAG. Ему бы это не понравилось.

Языческая пятница 19.37

Хорошо, но MSTCM не обязательно будет сообщать SCBG о покупке SSAG. Конфиденциальность клиента и т.д.

Зарко пятница 19.48

Мы говорим о VS, а не о какой-то кукле из FSA. VS может пойти на то, чего не могут другие. Он всеведущ и всемогущ. Я пиздец. Может быть, не прямо сейчас. Но позже.

Я набрал несколько таких сокращений в Google на своем настольном ПК. Monaco STCM на самом деле была Monaco Short Term Capital Management, инвестиционной компанией, полностью принадлежавшей Sumy Capital Bank of Geneva, которая, в свою очередь, принадлежала Виктору Сокольникову; и SSAG выглядело так, будто это, вероятно, была компания Shostka Solutions AG, которая, согласно газетам, была строительной компанией, принадлежащей Сокольникову, у которой был контракт на строительство нового моста Thames Gateway Bridge. Согласно тому, что я нашел в Google, акции SSAG резко выросли после того, как стало известно, что разрешение на строительство моста наконец-то было получено. И из текстов, которые я читал, было похоже, что Зарко использовал большую часть своей затычки для небольшой офшорной инсайдерской торговли — чтобы купить компанию своего работодателя до того, как стало известно, что все возражения против планирования моста были сняты. общественный. С момента объявления акции выросли почти на тридцать процентов, а это означало, что если «полфунта», упомянутые в текстах, представляли собой полмиллиона фунтов — черта «50 тысяч», предположительно пятьдесят тысяч фунтов, — то четыреста пятьдесят тысяч. вложенные средства превратились бы почти в шестьсот тысяч. Какой адский возврат. И абсолютно незаконно.

Зарко Пятница 21.00

Если подумать, не вносите 50к в БП. Возможно, нас какое-то время не видели вместе на публике. В любом месте.

языческая пятница 22.00

Ладно, ты прав. Где чем?

Зарко Пятница 22.10

На этот раз используйте 123.

Языческая пятница 22.13

Хорошо. Ты будешь там?

Зарко пятница 22.15

Может быть. Не уверен. Перед игрой обедаю в директорской столовой с В.С. и некоторыми людьми из совета. Так что, если меня там не будет, просто оставьте его там, где вы оставили его в прошлый раз.

языческая пятница 22.25

Сделаю. Должен победить Ньюкасл.

Зарко пятница 22.45

У Скотта есть хорошая идея вывести их из себя. Вы подождите и увидите.

Языческая суббота 10.00

Иметь 50к.

Зарко Суббота 10.10

Рад слышать это.

Языческая суббота 11.17

На пути к СД.

Языческая суббота 11.45

Приехал на СД.

Зарко суббота 11.48

Если мы встретимся где-нибудь под землей за пределами дома 123, просто отключи меня, хорошо?

Языческая суббота 11.55

Без проблем. Я не собираюсь оставаться на матч.

Зарко Суббота 12.10

Благодарю.

Языческая суббота 12.10

Без проблем. Football Focus считает, что сегодня будет ничья.

Зарко суббота 12.15

Это Киоун или Лоуро?

Языческая суббота 12.18

Лоро.

Зарко суббота 12.19

Оба хорошие защитники, но Киоун умнее. Кроме того, нельзя сделать прическу, как у Лоуренсона, и к вам будут относиться серьезно. Ставьте деньги на Сити.

Языческая суббота 12.23

Я никогда не ставлю на то, что не является гарантированным.

Зарко суббота 12.45

Разумный парень.

Языческая суббота 13.00

Доставлено, как и было обещано. Я просто скучал по тебе, я думаю. Легко, как 123. Удачи сегодня днем и приятных выходных. Я сейчас не дома. Я должен вернуться в Италию сегодня вечером.

Языческая суббота 15.15

Спасибо было бы неплохо.

Языческая суббота 15.25

Что бы ни. В аэропорту.

Языческая суббота 19.00

Снова в Милане. Где ты, черт возьми?

После 12:45 от Зарко не было сообщений, и, по словам Фила Хобдея, Зарко покинул столовую директора около 13:05, после чего его больше не видели живым. Куда он делся после этого? Невозможно было представить, чтобы его заставили пойти куда-то против его воли так, чтобы никто этого не заметил. Лицо Зарко было изображено на тридцатифутовой фреске сбоку от стадиона. Он не был точным анонимом. Наверняка кто-то его видел.

Эти сообщения вызывали и другие вопросы: если Паоло Джентиле принес пробку на пятьдесят тысяч в доки Сильвертауна и оставил ее где-то спрятанной для Жоао Зарко, то где она сейчас? Был ли он там, где он его оставил? В конце концов, пятьдесят штук — это довольно веская причина, чтобы кого-то избить и ограбить. Если, конечно, он его вообще не принес, и они опять поссорились. Возможно ли, что сообщения Джентиле, отправленные Зарко после 13:00, были просто прикрытием? И где лучше быть сейчас, когда полиция расследует смерть Зарко, чем в безопасности дома в Италии?

С другой стороны, возможно, Тойя все-таки был прав, и у Зарко была веская причина бояться Виктора — причина веская, о которой даже она не знала. Что бы сделал Виктор, если бы узнал, что Zarco купил акции SSAG по наводке инсайдеров?

В надежде узнать больше — что такое 123? Для каких парней ему нужны были пятьдесят тысяч? Могли ли они настолько разозлиться на Зарко, что убили его? — Я позвонил Паоло Джентиле по номеру, указанному в мобильном телефоне Зарко, но совсем не удивился, когда звонок перешел прямо на его голосовую почту. Я оставил сообщение с просьбой Джентиле срочно позвонить мне.

К тому времени я также понял, насколько конфиденциальными были все эти сообщения и как сильно полиция хотела бы увидеть, что было в телефоне Зарко. Конечно, я знал, что совершаю серьезное правонарушение, не передавая его — сокрытие улик в расследовании убийства влечет за собой тюремное заключение, и я знал все о том, на что это похоже. У меня не было никакого желания когда-либо возвращаться в Уондсворт. Но репутация Зарко и лондонского Сити имела большее значение, чем это. Впервые в жизни я узнал абсолютную истину знаменитой цитаты Билла Шенкли, когда он еще был менеджером «Ливерпуля»: «Некоторые люди считают, что футбол — это вопрос жизни и смерти… Уверяю вас, это очень, очень много». важнее этого.

И как.


26

Я пошел в гостиную для игроков, где все смотрели Sky Sports, просто для разнообразия — «Тоттенхэм» против «Вест Бромвич Альбион», первый из трех матчей Super Sunday, которые транслировались по телевидению. В студии перед матчем, конечно же, было много разговоров о смерти Зарко и моем назначении менеджером, что три эксперта, похоже, сочли хорошим поступком. Я старался не обращать на это внимания, но всегда уважал Гэри Невилла; если оставить в стороне этот пас на Пола Робинсона в отборочном матче Евро-2008 против Хорватии, вы должны восхищаться человеком, который в возрасте всего двадцати трех лет имел силу характера, чтобы сказать Гленну Ходдлу, что он думает о целителе верой. тренер сборной Англии привел в команду.

Время от времени привлекательный констебль в униформе с планшетом полиции Эссекса вызывал одного из игроков или сотрудников, которые накануне были в доке Сильвертауна, для короткого интервью с детективом; но, похоже, на это ушло какое-то время, и некоторым парням с концами алфавита не терпелось вернуться домой, чтобы провести то редкое воскресенье со своими семьями. Несколько других вели себя довольно грубо и утомительно по отношению к бедному WPC; когда она вошла в комнату, один из игроков помоложе сказал: «Эй, ребята, здесь стриптизерша», и у меня быстро сложилось впечатление, что это продолжалось уже какое-то время.

— Хватит, — твердо сказал я. — У этой женщины есть работа. Постарайтесь помнить, что это расследование убийства, и относитесь к ней с уважением.

Что было хорошо, исходящее от меня.

Все стонали не потому, что не соглашались со мной, а потому, что «Тоттенхэм», который отставал от нас всего на три очка в таблице, забил первым.

«Эй, босс, не могли бы вы попросить кого-нибудь включить отопление? Здесь медные обезьяны, — сказал кто-то. — Мы спросили Большого Саймона, но, кажется, ничего не происходит.

Это объясняло, почему угрюмый Айртон Тейлор был одет в черную дубленку от Dolce & Gabbana, которая, казалось, подходила к его вьющимся волосам в стиле рокабилли; с другой стороны, поскольку пальто стоило семь штук, может быть, он просто не хотел оставлять его лежать без дела, чтобы кто-нибудь потрахался с ним — может быть, подстригся. Я не мог винить его за это. Игроки всегда мочились с одеждой друг друга — вырезали задницу из пары джинсов, а иногда и намного хуже. Я сама посмотрела на это пальто в магазине и решила, что а) семь тысяч — это слишком много, чтобы платить за пальто, и б) я все равно выгляжу в нем как синица. Так Соня пришла купить мне красивое серое кашемировое пальто от Zegna. Рука Тейлора все еще была перевязана, но он не пытался спрятать ее в карман, как, возможно, он мог бы сделать, если бы действительно забил Зарко до смерти.

«Я посмотрю, что я могу сделать», — сказал я, а затем поймал темный взгляд Тейлора. «Айртон. Могу я поговорить с вами, пожалуйста?

'Конечно.'

Мы вышли на улицу и прошли по коридору, пока не подошли к шкафу из пуленепробиваемого стекла, в котором находилась самая дорогая вещь Виктора Сокольникова — копия знаменитого трофея Жюля Риме, который он купил у Бразильской футбольной конфедерации за пятьдесят миллионов долларов. Настоящий был в сейфе в банке Виктора, но большинство людей считали, что тот, что выставлен в доке Сильвертауна, был настоящим.

— Что случилось с твоей рукой? Я спросил.

«Вчера после матча я разбил дверь шкафчика, — сказал Айртон. Он был англичанином из Ливерпуля, но вырос в Бразилии, где, несмотря на то, что отец хотел, чтобы он стал гонщиком, он научился играть в футбол.

— Почему, ради Пита?

— Наверное, потому, что я был расстроен.

'О чем?'

«Конечно, я хотел сыграть вчера. Нет ничего хуже, чем видеть, как твоя команда преуспевает без тебя. Даже когда ты ранен. Господи, ты должен это знать, босс. Я просто хотел выйти в парк и сам забить гол».

— Вы все еще так считаете?

Он кивнул на трофей. «Скоро чемпионат мира. Единственный способ, которым я могу быть выбран для игры за Англию, — это если я буду играть в обычный футбол и забивать голы, но сейчас у меня мало шансов на это».

— Покажи мне дверь, — сказал я.

'Что?'

— Дверь, которую ты выбил, — сказал я. 'Показать его мне.'

«Почему ты хочешь увидеть чертову дверь?»

«Просто ублажи меня».

Тейлор пожал плечами и направился вниз, в раздевалку, где было двадцать семь дверей шкафчиков из полированного дуба, каждая из которых находилась за отдельным сиденьем, обитым оранжевой замшей. Он подвел меня к шкафчику номер семь, на котором было написано имя Кристофа Бюндхена. Я открыл дверь и увидел, что она расколота насквозь, как будто по ней ударили со значительной силой.

— Боже, как сильно ты его ударил?

Он выглядел застенчивым. 'Достаточно жестко. Раньше я занимался карате в свободное время и думал, что все еще могу заниматься такими вещами. Но, похоже, я и этого не умею.

— Вы делали рентген?

'Незачем. Могу сказать, что он не сломан. Я раздробил кости, вот и все.

Я взял его руку за пальцы и перевернул ее.

«Хорошая повязка. Кто сделал это?'

— Жена, Лекси. Раньше она была медсестрой. Вчера вечером она ждала меня в Висельном лесу, чтобы отвезти домой. Вы знаете, я потерял лицензию некоторое время назад. Она всегда забирает меня после…

— Почему она, а не врач команды?

— Потому что я стеснялся этого.

— Ты чертовски сумасшедший, — сказал я. — Ты мог его сломать.

«Я подумал, что это лучше, чем ударить Кристофа», — сказал Тейлор. — Учитывая, что именно он занял мое место в команде.

'Истинный.'

Затем он улыбнулся. 'О, я понял. Вы думали, что, может быть, это я шлепнул Зарко.

— Кто-то сделал.

— Это был не я. Между нами говоря, я ненавидел этого ублюдка, конечно. И он, вероятно, имел это в виду. Но не от меня. Кроме того, у меня есть свидетель, который видел, как я это делал. Мэнни.

Мэнни Розенберг был комплектовщиком.

— Может быть, ты ударил дверь, потому что уже ударил Зарко. Хороший способ объяснить свою руку. Ты мог ударить дверью, чтобы скрыть синяк.

— Но ты же не думаешь, что я ударил его, не так ли?

'Не совсем.' Я взглянул на Жюля Риме. — Сколько тебе лет, Айртон? Двадцать восемь?'

'Да. Это мой последний шанс.

«Вы знаете, что у нас были предложения для вас от других клубов?»

'Я знаю. Но «Фулхэм» и «Сток Сити» меня точно не удивят».

— Могу я быть с вами откровенен? Я кивнул на айфон в его незабинтованной руке. «То есть я не хочу читать ничего, что я сейчас говорю в Твиттере».

Он кивнул и опустил телефон в карман пальто.

— Я думал, что обращение Зарко с тобой было несправедливым. Но ты никогда не должен был так ругаться на него. Даже если он бросил в тебя конус. В то время, когда я был игроком, менеджеры поступали гораздо хуже. В футболе хорошо злиться. Это эмоциональная игра. Большой Рон Аткинсон преследовал игрока по раздевалке «Виллы» и в итоге ударил не того парня. Лори МакМенеми подрался с Марком Райтом в душевых Саутгемптона. А когда он был в Форесте, Клауи ударил Роя Кина.

'Действительно? Иисус. Я не могу представить, чтобы кто-нибудь ударил его».

«Кин говорит, что это было лучшее, что с ним когда-либо случалось. Игроки делают вещи, которые бесят тренеров и менеджеров, например, ленятся на тренировках, и когда это происходит, они заслуживают пинка под зад. То, что произошло, было моей ошибкой. Ты был ленивым ублюдком, но я должен был надрать тебе задницу, Айртон. Не Зарко. Я ходил на тренировку, и это я должен был тебя выругать.

'Спасибо.'

«Ты не получишь места в сборной Англии, если будешь ленивым козлом — ты знаешь это, не так ли?»

'Да.'

«Я восхищаюсь честной игрой и спортивным мастерством, но в моей команде нет места тому, кто не усердно работает на тренировках. Если ты готов сделать это, тогда я хочу, чтобы ты был в моей команде. Насколько я понимаю, все, что произошло между тобой и Зарко, — вода под мостом, если ты скажешь мне сейчас, что хочешь остаться здесь, в Сити, и работать на нас.

'Хочу ли я остаться здесь? Я никогда не хотел уезжать».

— И ты будешь много работать для меня?

'Да. Да. Вы серьезно, босс?

Я положил руки на плечи мальчика и посмотрел ему прямо в глаза.

— Конечно, я серьезно. Нам нужен такой опытный игрок, как ты, Айртон. Здесь много талантов, но, кроме Кена Окри, в нашей команде нет никого, кто мог бы поддержать младших парней и помочь им продолжать, если мы все еще отстаем за пять минут до конца игры. Когда мы проиграли «Ньюкаслу» со счетом 4–3 сразу после Рождества, ты был единственным, кто все еще искал, как сравнять счет. Ты можешь быть ленивым ублюдком на тренировках, но в матче у тебя есть тот бескомпромиссный подход, который выигрывает матчи, Айртон. Когда вы играете в футбол, вы не обязаны побеждать, но вы обязаны продолжать попытки. Это то, во что верят фанаты. И это то, что я знаю. Количество игр, которые я видел, выигранных в последнюю минуту…

— Вы правы, босс. «Арсенал» против «Ливерпуля» в мае 1989 года, «Манчестер Юнайтед» против «Баварии» в 1999 году, «Манчестер Сити» против «КПР» в 2012 году».

— Вот о чем я говорю, сынок. Самое прекрасное в футболе то, что в любой момент матч может повернуться в другую сторону. Гол меняет все. Последняя минута игры всегда, всегда без исключения самая важная минута матча; и все же сколько раз вы видите, как победившая сторона расслабляется до того, как прозвучит свисток. Раньше люди говорили о времени Ферги, как будто, пережевывая четвертого судью, он несправедливо получит еще несколько минут дополнительного времени, чтобы Ман У мог выиграть матч. Чушь. Просто Ферги научил своих игроков никогда не сдаваться. Игроки видели, как он ходил взад-вперед, злясь, и знали, что он не сдался. Так что они тоже не знали. Вот чего люди не понимали. Чего они до сих пор не понимают.

Он улыбнулся, и я впервые за долгие годы увидела его улыбающимся. — Я действительно исключен из списка трансфертов?

«Вы можете играть во вторник вечером, если Саймон считает, что вы в хорошей форме».

«Чертовски блестяще».

Айртон вытащил из кармана телефон. — Могу я рассказать Лекси?

'Да.'

— Она будет на седьмом небе от счастья, босс. Она ни за что не хотела уезжать из Лондона и жить в чертовом Стоуке.

«Но никаких твитов. На самом деле, на вашем месте я бы вообще перестал твитить. Только мудаки обращают внимание на Твиттер».

'Да, начальник. Как скажешь.

— И больше никаких ударов по шкафчикам.

Я этого не знал, но только что принял одно из лучших решений в своей новой управленческой карьере.


27

Я вышел на поле перекурить без сигареты — подышать свежим воздухом и немного проветрить голову. Туман висел над стадионом, как ядовитый газ, катящийся по линии траншей, и воздух восточного Лондона был на вкус более свежим, чем казался, с легким оттенком соли, принесенной последним приливом. Просто прогулка по полю заставляла меня чувствовать себя приземленным, и мне хотелось какое-то время бегать туда-сюда. Вместо этого я принес футбольный мяч и несколько минут играл в прятки — то, что американцы называют «жонглированием мяча». Не то чтобы я был особенно хорош в этом, но для меня всегда было похожее на дзен погружение в это занятие; это прекрасно проясняет голову, потому что невозможно думать ни о чем другом, пока вы пытаетесь удержать мяч над землей. Иногда это так же хорошо, как медитация; возможно, лучше, потому что это также помогает держать вас в форме.

— Убирайся с гребаного поля, ты, тупой ублюдок!

Я огляделся и увидел, что Колин Эванс шагает вдоль боковой линии, словно армейский сержант. Увидев, что это я, он замедлил шаг и сдержал свой гнев.

— Извините, босс, — сказал он. — Я не знал, что это ты.

— Нет, ты прав, Колин, — сказал я. «Я не должен быть на траве. Что со всеми этими копами вокруг я просто должен был выйти на несколько минут; а потом я не мог удержаться.

— Все в порядке, — сказал он. — Я полагаю, у вас сейчас много дел.

«Больше, чем я могу съесть». Я нахмурился. «Это напомнило мне: я голоден».

Оставив Колина, я поднялся в столовую для игроков и взял куриный салат из буфета, но не раньше, чем поблагодарил кухонный персонал — или, по крайней мере, тех, кого я мог видеть, — за то, что они пришли на пристань на том, что было должен был быть выходной. Иногда работа менеджера связана с дипломатией не меньше, чем с футболом. Как я понимаю, ты должен компенсировать всех тупиц, которые тебя окружают. Как те тупицы из нашего собственного клуба, которые не вскочили на ноги, когда Питер Шилтон — игрок с наибольшим количеством матчей за сборную Англии — пришел к нам в раздевалку. Зарко разозлился на них за отсутствие уважения. Сто двадцать пять матчей за сборную и двадцатилетняя карьера в сборной Англии, а они так и не оторвались от своих грёбаных задниц.

Сидя спиной к комнате и сидя за угловым столиком, я надеялся перекусить, чтобы меня никто не побеспокоил, но я пробыл там не очень долго, прежде чем детектив-инспектор Луиза Консидайн нависла надо мной с чашкой кофе в руках. и любопытный взгляд в ее глазах.

— Не возражаете, если я присоединюсь к вам? Она улыбнулась. «Если подумать, пожалуйста, не отвечайте на это. Я так не могу, чтобы кто-то проявлял ко мне агрессию сегодня».

— Пожалуйста, — сказал я и на мгновение даже вежливо встал. — Нет, правда. Всегда пожалуйста.'

'Спасибо.'

'Тяжелый день?'

— Да, но я не хочу об этом говорить.

Мы сели. На ней были джинсы и сшитый на заказ твидовый жакет с подходящим жилетом. Сумочка, висевшая у нее на руке, была старой, но классической: возможно, ее подарила бабушка.

— Я полагаю, мисс Консидайн, вас призвали из-за ваших футбольных навыков? Не то чтобы вы много знали, если поддерживали «Челси». Я нахмурился. — Почему вы вообще поддерживаете «Челси»?

«Потому что Жозе Моуринью — самый красивый мужчина в футболе?» она сказала. 'Я не знаю.'

— Очевидно, это было до того, как ты встретил меня.

'Очевидно.' Она отхлебнула кофе и поморщилась. «Это не патч для кофе, который вы готовите дома», — сказала она.

'Я рад, что вы так думаете.'

«Кому нужен красивый мужчина, если он варит отличный кофе?»

— Это точка зрения. Каждому мужчине нужны навыки, верно?

«Значит, когда тебя уволят из Лондон-Сити, ты сможешь открыть свою собственную кофейню».

— Я только что получил работу, — сказал я. — Еще рано думать о мешке.

— Не в Сити. Сколько менеджеров было у клуба с момента его основания? Дюжина?'

'Может быть. Я никогда не считал.

— По моим подсчетам, вы — номер тринадцать.

«Думаю, я заслужил это после моего замечания в «Челси».

— Да. Она улыбнулась и посмотрела в окно на поле. Свет наполнил ее ясные, идеальные голубые глаза так, что они стали похожи на два одинаковых сапфира. Внезапно мне захотелось наклониться вперед и поцеловать каждого из них по очереди.

«Тогда могу я на минутку упомянуть управляющего номер двенадцать», — сказал я. — И место преступления. Криминалисты закончили там внизу?

'Да. Кому мы должны вернуть ключ?

— Можешь отдать мне, — сказал я.

Она положила ключ на стол. Я поднял его и бросил в карман.

— Нашли что-нибудь интересное? Я спросил.

— Нет, — сказала она. 'Ничего. Но ведь мне еще не доводилось ползать по земле с увеличительным стеклом.

— Полагаю, вы бы не сказали, даже если бы знали.

«У стен есть твиты», — сказала она. — Особенно здесь.

«Футболисты и их смартфоны, а? Иногда я думаю, что они делали до них.

«Читай книги, как и все. Опять же, может быть, нет. Знаете ли вы, что один из ваших игроков — не буду говорить кто — неграмотен. Он не мог прочитать собственное заявление».

— Это не так уж удивительно. Английский — иностранный язык для многих…

'Он - англичанин.'

'Ты шутишь.'

Луиза Консидайн покачала головой.

— Он действительно не умеет читать?

— Вот что значит неграмотный, мистер Мэнсон. О, и еще один из игроков думал, что Зарко был итальянцем.

Я закончил есть и снова сел на стул.

«У нас здесь есть представители всех национальностей. Иногда я сам с трудом вспоминаю эти вещи».

«Теперь, что я не верю. Ты такой полиглот.

— Я наполовину немец, помнишь? А знаете, как говорят: человек, говорящий на трех языках, — трехъязычный, человек, говорящий на двух, — двуязычный, а человек, говорящий на одном, — английский».

Она улыбнулась. 'Это я. Французский на уровне O, и все, боюсь. Я едва могу отличить свою задницу от своей куды ».

— Теперь я знаю, что это неправда.

'Может быть.'

«Иногда они как дети, футболисты. Очень большие, очень сильные дети.

'И как. Двое из них плакали, как младенцы: Иньярриту, мексиканец, и немец — Кристоф Бюндхен».

«В этом нет ничего стыдного. Они чувствительные ребята. Я сам плакал, когда услышал эту новость.

— Да, я сожалею о вашей утрате. Снова.'

Я кивнул ей в ответ. — Знаешь, прошло много времени с тех пор, как Мэтт Дреннан повесился. Но полиция до сих пор не выдала тело, чтобы его бедная семья могла его похоронить. Почему это, пожалуйста?

— Я действительно не знаю. Я больше не занимаюсь этим делом. По крайней мере, не в этом конкретном случае.

'Случай? Я не понял, что это был случай. Что так долго?

«Эти вещи могут занять некоторое время. Кроме того, обстоятельства смерти мистера Дреннана вынудили нас возобновить предыдущее расследование.

'Что именно это значит?'

Она осмотрелась. — Послушай, возможно, это не то место, чтобы тебе об этом рассказывать.

— Мы можем пройти в мой кабинет, если хотите.

— Я думаю, так будет лучше.

Мы встали из-за стола и молча прошли в мой кабинет. Она шла с сумкой на одном плече и скрестив руки на груди, как поступают женщины, когда им что-то не совсем удобно. Я закрыл за нами дверь, выдвинул для нее стул и сел. Я был достаточно близко, чтобы почувствовать запах ее духов — не то чтобы я мог сказать, что это было, просто они мне нравились. Несмотря на то, кем и чем она была, она мне тоже нравилась.

'Так. Что вы хотели мне сказать, мисс Консидайн?

«Мне очень жаль, что я так на тебя обрушилась», — сказала она. «Действительно, я. Особенно сейчас. Но вы услышите об этом достаточно скоро. Завтра, наверное, когда мы объявим это официально. Она сделала паузу на мгновение, а затем сказала: «Мы возобновляем полицейское расследование изнасилования Хелен Фехмиу».

На мгновение я замолчал, потому что это было 23 декабря 2004 года, и я снова сидел на скамье подсудимых в Королевском суде Сент-Олбанса, и меня вот-вот должны были приговорить к восьми годам тюремного заключения за изнасилование. Я устало закрыл глаза, наполовину ожидая, что Луиза Консидайн скажет мне, что я снова арестован. Я опустила голову на стол перед собой и издала стон.

— Только не снова.

'Боюсь, что так.'

— Господи, почему?

К моему удивлению, она положила руку мне на плечо и так и оставила.

«Послушайте, мистер Мэнсон, вы не подозреваемый, так что вам не о чем беспокоиться. Совсем не надо. Я обещаю вам, вы в чистоте. Во всяком случае, это хорошая новость для вас. Даю слово.

Я снова сел. — Тебе легко говорить.

— Знаете, это действительно хорошие новости. Это полностью устранит любые оставшиеся подозрения, что, несмотря на ваше оправдание, вы могли иметь к этому какое-то отношение.

— Не понимаю, — сказал я. 'Почему сейчас? Прошло почти десять лет. И какое отношение смерть Мэтта Дреннана имеет к тому, что случилось с Хелен Фемиу?

— Видите ли, мы нашли в кармане мистера Дреннана предсмертную записку. В записке он говорил о вас. На самом деле, мистер Мэнсон, похоже, что его самоубийство во многом связано с вами.

'Мне трудно в это поверить.'

«Вместо того, чтобы пытаться объяснить, что я имею в виду, самое быстрое было бы, если бы я позволил вам прочитать это. Заметка. У меня есть PDF-файл.

Она взяла свою сумочку, достала iPad и показала мне изображение рукописной записки. Я не узнал детский почерк, но подпись внизу со смайликом внутри заглавной буквы «Д» Дреннана была мне знакома, хотя в предсмертной записке она показалась мне довольно странной. С другой стороны, это было довольно типично для этого человека: я представил, как он пишет записку, а затем подписывает ее с улыбающимся лицом по чистой привычке, как если бы он раздавал автограф болельщику в пабе или за пределами футбольного поля. . Дренно никогда не был слишком занят, чтобы давать автограф тому, кто его просил. Это была одна из причин, почему так много людей любили этого человека.

Приветствую всех,

Я дошел до конца своей веревки, если вы извините за клише. Мое время в футболе подошло к концу, кажется, мне больше не ради чего жить. Моя жизнь на дне стакана не заменит того, что было, когда я был игроком. Я полагаю, что лучше проверить, прежде чем я действительно облажаюсь. Тифф, я люблю тебя, я люблю тебя. Мне так, так жаль. Для всего. Но я хочу сказать особенно большое извинение моему приятелю Скотту Мэнсону. Чувство вины за то, что так сильно подводила тебя все эти годы. Я держал рот на замке, хотя давно должен был что-то сказать. Это я подбил Маки на кражу твоей новой машины в 2004 году. Шутка. Я знал, как сильно ты это любишь. Но я не знал, что Маки украл его, а потом сделал то, что сделал. Это он изнасиловал ту девушку. Я не мог сказать тогда, потому что я не мог травить его. Видишь ли, он отсидел для меня много лет назад, в Шотландии, когда я облажался в первый раз. Я пытался заставить его сдаться, но он просто не хотел этого делать. Каждый раз, когда я видел тебя в никнейме, это резало меня на куски. Я заставил Маки пойти в армию, чтобы служить своей стране в качестве искупления. Он уже мертв, так что это не имеет значения, я полагаю. Хотел сказать тебе прошлой ночью, но не хватило смелости посмотреть тебе в глаза, Скотт.

Во всяком случае, это пока. Cheerio. Увидимся в гримерке Бога.

Мэтт Дреннан

«Мне удалось раздобыть фотографию сержанта Макдональда, — сказала она, — и, если вы меня извините, я думаю, справедливо будет сказать, что он похож на вас. Он был наполовину нигерийцем. Возможно, это объясняет, почему миссис Фехмиу была готова опознать вас как насильника.

Я медленно кивнул.

— Ты киваешь так, как будто в этом есть смысл, — сказала она.

«Это, безусловно, объясняет одну или две вещи, которые всегда озадачивали меня в том, что произошло тогда», — сказал я.

'Такой как?'

Я рассказал ей, как моя машина исчезла у дома Карен в Сент-Олбансе, а потом снова появилась; и как Дренно регулярно навещал меня в тюрьме.

«Он явно чувствовал себя виноватым, — сказала она.

— Наверное, да. А теперь, если подумать, Маки был судим за кражу машины. Дренно говорил, что тоже воровал машины, когда был ребенком в Глазго, только его так и не поймали. Я вздохнул. «Чертов идиот. Дренно всегда разыгрывал такие глупые розыгрыши. Каждый день. И я имею в виду каждый день. Иногда мне казалось, что он больше хочет смешить людей, чем играть в футбол. Однажды жена какого-то парня купила ему в подарок на день рождения одну из тех толстых ручек Mont Blanc Meisterstück, и Дренно наполнил ее собственной мочой. Глупый. Несовершеннолетний. Но в то время очень смешно.

— Значит, он должен был знать, что у тебя роман с этой женщиной, Карен, и где будет твоя машина. Ты рассказал ему?'

— Боже, нет. Но, несмотря на все свои глупые шутки, он был довольно умен, так что, должно быть, у него это получилось. И теперь я, кажется, припоминаю, что однажды он преследовал меня на своей машине с тренировочной базы «Арсенала» в Шенли. Я был уверен, что это он, а потом нет, если ты понимаешь, о чем я. Но, думаю, это должен был быть он. Я должен был знать, что нет ничего, на что Дренно не пошел бы ради розыгрыша. Я кивнул. — Подожди, теперь я вспомнил. Мои ключи от машины. Он приехал со мной в гараж, когда я купил машину. Он сказал, что подумывает купить такой же. Может быть, он и сделал, насколько я знаю. Так или иначе, он, должно быть, позвонил продавцу, выдав себя за меня, сказал ему, что я потерял свой ключ, и попросил его заказать мне запасной из Германии. Только так они могли это сделать. Если он даст этому ублюдку Маки ключ.

Луиза Консидайн кивнула. «Я знаю, что Хелен Фехмиу мертва, и это ей не поможет, но изнасилование — серьезное преступление, и мы возобновляем расследование, потому что должны, хотя оно кажется довольно банальным. Возможно, мне придется взять у вас официальное интервью, чтобы вы могли снова рассказать мне всю историю. Надеюсь, ты поймешь. И даю вам слово, что когда я это сделаю, пресса об этом не узнает».

'Спасибо.'

Она коснулась моей руки. — Прости, что я вообще должен был об этом упомянуть. Но ты должен был знать правду о том, что произошло. Я думаю, ты знаешь это, не так ли?

'Да.'

«Мне просто жаль, что это изменит ваше представление о Мэтте Дреннане».

Я покачал головой. — Не будет, ты же знаешь. Честно говоря, я не могу найти в себе силы осудить его. В конце концов, он заплатил ужасную цену. Он мертв. Это намного, намного хуже, чем все, что случилось со мной.


28

Иногда современные здания функционируют уродливым, скрытым образом, о чем никогда не догадывались мужчины и женщины, которые их проектируют. У них есть свои застроенные пустоши — оставшиеся пространства, которые остаются незамеченными публикой и которые часто в конечном итоге используются второстепенными, незапланированными, альтернативными способами. Место в Сильвертаунском доке, где было найдено тело Зарко, было именно таким пространством — забытой зоной, которая существовала в промежутке между птичьим дерьмом, отделяющим одно независимое сооружение от другого, — ничейной землей между чашей для сидения и внешней стальной рамой. . В попытке скрыть это конкретное пространство — или, возможно, защитить его от незаконного использования — была установлена грубая треугольная серая дверь цвета бронзы с устойчивым к непогоде навесным замком Абуса; и, пройдя через него сейчас, я оказался в таком же треугольном бетонном пятне, над которым возвышалась длинная, наклонная, полированная стальная колонна, которая достигала самых верхних ветвей отчетливо зазубренной опорной конструкции в послеполуденное небо.

Я закрыл за собой стальную дверь, сел на корточки и огляделся, пытаясь представить ужасную судьбу, постигшую Зарко. Как заметила Джейн Бирн, без окон в поле зрения он не мог упасть ниоткуда, если только не спрыгнул с самого верха здания, и это было как раз то уединенное место, где свирепо избивали могли быть переданы Зарко, не опасаясь беспокойства. Это казалось одиноким, ужасным местом для такого компанейского человека, как он, покончить с собой. Я надеялся каким-то смутным образом связать место преступления с сообщениями на «что-то еще» телефоне Зарко. Может быть, это та самая «123», куда Паоло Джентиле должен был привезти пятьдесят штук наличными?

На конце ключа от двери была пластиковая бирка с надписью «SD Outer Ground 28/1», что было далеко от «123». А так как крыши не было, трудно было представить, что Джентиле оставил бы пятьдесят штук беззащитными перед непогодой, даже если бы деньги находились в одном из тех водонепроницаемых трюмов «за бортом», которые используют яхтсмены. А что, если кто-нибудь из ремонтной службы пришел сюда и нашел его? В углу было сложено несколько щеток и метел, что, казалось, предполагало такую возможность. Ключи от висячего замка на двери — их два — нашлись без труда; они все еще были в сейфе для ключей смотрителя дока. Было ли когда-нибудь три ключа? Никто не был в этом уверен, но другие подобные навесные замки поставлялись с тремя.

Если бы я надеялся получить отличный детективный момент и каким-то образом «увидеть» преступление мысленным взором, этого не произошло. В тот момент единственное озарение, которое у меня было, заключалось в том, что я совершенно не подходил ни для одной из задач, которые передо мной поставил мой новый работодатель. Мне стало холодно, и я был более чем сбит с толку, особенно после неприятных новостей от Луизы Консидайн. Сейчас все развивалось слишком быстро для меня. Все, что я мог сделать, это вспомнить, где я припарковал свою машину. Тогда я вспомнил, что Морис сделал это за меня.

Я встал и снова вышел на улицу, тщательно заперев за собой дверь. Я был на полпути к своему кабинету, когда увидел Саймона Пейджа, идущего ко мне с таким выражением лица, как будто нас вот-вот постигнет бедствие.

— Катастрофа, — сказал он. «Кровавая катастрофа».

'Что такое?'

«Этот долбанный немец только что вернулся домой, вот что, черт возьми, случилось».

— Вы имеете в виду Кристофа Бюндхена? Ради всего святого, Саймон, говори тише. Если один из этих полицейских услышит, как вы используете подобные слова, они стукнут вас за что бы то ни было, а пока что, когда вы называете кого-то педиком. Преступление на почве ненависти или что-то в этом роде.

— Извините, босс, но я на грани его поиска, вот и все.

'Слушай, в чем проблема? В полиции сказали, что после допроса они могут вернуться домой.

— Может быть, это сделала полиция, босс, но уж точно не UKAD; он был одним из четырех игроков, выбранных наугад для сдачи анализа мочи».

— О, черт, я совсем забыл о них.

'Это верно. После допроса в полиции этим утром кажется, что Крис уехал на такси обратно в Висельный лес, как и все остальные, когда их допрос закончился. Я сказал ему, прежде чем он вышел из комнаты с этим WPC, чтобы он вернулся прямо сейчас, но этот тупой ублюдок, должно быть, забыл. По крайней мере, я надеюсь, что он просто забыл. Так или иначе, допинг-тестеры собираются идти домой. Если мы не найдем его в ближайшие пятнадцать минут, он будет нарушать правила строгой ответственности в отношении допинг-тестов и будет обвинен в провале или отказе пройти тест.

— Вы пробовали его мобильный? А Висельный лес?

— Я пробовал его мобильный, его стационарный. Я звонил в Висельный лес. Я сделал все, кроме того, что послал гребаного почтового голубя к его маме и папе в Германию, так что, если его не помнят и он уже не возвращается сюда, чтобы сдать тест, он долбаный, и мы тоже без гребаного нападающего. Потому что, помяни мои слова, именно это и произойдет, если этот тупой фриец не сдаст этот гребаный тест. На него точно наложат запрет.

«У нас еще есть нападающий. Я разговаривал с Айртоном Тейлором час назад или около того и исключил его из трансферного списка».

«Спасибо, черт возьми, за это».

— Но ты прав, это серьезно. Послушай, я сейчас приду и поговорю с людьми, употребляющими допинг».

— Не надейтесь, босс. Эти люди могут быть настоящими ублюдками, когда у них есть разум.

Мы спустились на пункт допинг-контроля возле раздевалки; теперь они есть во всех больших клубах. Это просто набор комнат, выглядящих антисептиком, включая туалет, несколько стульев, стол, покрытый черной тканью, раковину, коробку с бутылями для сбора проб, холодильник с большим количеством воды в бутылках — иногда нужно выпить много воды, прежде чем вы сможете помочиться — и в тот конкретный день атмосфера кризиса. На стене был плакат с надписью:

Конопля →

← Успех

Сделай свой выбор. Это твоя карьера.

Под плакатом сидели двое мужчин в рубашках, галстуках и синих блейзерах, а лица у них были длинные, как две полоски мочи без допинга. Они поднялись на ноги, когда мы вошли в дверь.

— Скотт Мэнсон, — сказал я. «Исполняющий обязанности менеджера клуба».

— Привет, — сказал мужчина с планшетом. Он показал мне пластиковое удостоверение личности на красной ленте на шее и пожал мне руку. «Меня зовут Тревор Гастингс, и я офицер антидопингового контроля Великобритании. А это инспектор Футбольной ассоциации.

— Рад познакомиться с вами, джентльмены.

«Кристоф Бюндхен готов пройти тест?» — вежливо спросил он.

— Боюсь, произошло недоразумение, — сказал я. — Вы знаете, что вчера днем здесь был убит Жоао Зарко, а сейчас здесь полиция. Они опрашивали игроков и обслуживающий персонал, и начинает казаться, что мистер Бюндхен, который немец и не очень хорошо говорит по-английски, перепутал встречу, которую он должен был провести с вами, чтобы сдать анализ мочи. , с встречей, которую он имел с полицейскими ранее сегодня. Насколько мы можем определить, он ушел домой. Мы позвонили ему и оставили сообщения с указанием вернуться сюда как можно скорее. Но пока безуспешно.

Дозорный посмотрел на часы. «Я понимаю, о чем вы говорите, мистер Мэнсон, но должен сообщить вам, что игрок был проинформирован о том, что сегодня он пройдет тест на наркотики, и он уже подписал форму согласия; поэтому, если игрок не явится на тест в течение следующих десяти минут, он будет нарушать Часть 1, Раздел 5A антидопинговых правил ФА, и к этому нарушению будут применяться штрафы, изложенные в Правиле 46».

Саймон открыл копию процедурных указаний ФА, лежавшую на рабочем столе, и начал искать соответствующий раздел.

— Я это понимаю, — сказал я. «Но мне кажется, что некоторые люди могут счесть несколько неразумным не дать кому-то немного послабления в этих чрезвычайных обстоятельствах. Я давно не читал правила, но я думаю, вам следует пересмотреть свое положение здесь.

— Боюсь, нарушение есть нарушение. Дисциплинарная комиссия FA должна решить, оправдано ли это нарушение. На официальном слушании.

'Я понимаю.'

«Черт возьми», — сказал Саймон, который всегда получал больше йоркширского языка, когда злился и расстраивался. — Вы видели штрафы в правиле 46, босс? Минимум год дисквалификации за первое нарушение. Один кровавый год. Боже, это может положить конец карьере немецкого парня. И все из-за глупого недоразумения. Послушайте, мистер Гастингс, вы, должно быть, шутите.

— Я не думаю, что мистер Гастингс шутит, Саймон. Он просто делает свою работу, не так ли, мистер Гастингс?

'Да, я. Я рад, что вы так думаете, мистер Мэнсон.

— И я думаю, мы все осознаем серьезность того, что здесь может произойти.

'Спасибо.'

«Эти правила предназначены для поддержки и сохранения спортивной этики, а также для защиты физического здоровья и психической неприкосновенности игроков. Не так ли, мистер Гастингс?

'Правильно.'

Я указал на правила в руке Саймона. 'Могу ли я?'

Саймон вздохнул так, словно в комнате была большая собака, и передал их мне.

— Да, может быть. Все это раз десять с вишенкой на вершине. Но это все еще чертовски несправедливо по отношению к парню. И я говорю это как человек, который всю жизнь ненавидел фрицев.

— Почему бы тебе не пойти и не принести нам всем чаю? — сказал я большому йоркширцу.

— Да, возможно, я буду.

— Извините, мистер Гастингс, — сказал я, когда Саймон ушел. — Он сейчас немного эмоционален. Мы все такие.'

— Это вполне понятно.

— Я рад, что ты это сказал.

«Сколько времени у нас есть, прежде чем мы нарушим правила?» — спросил я у ОДК.

— Семь минут, — сказал он.

Я нашел соответствующий раздел рекомендаций и очень внимательно изучил его; Я знал, что вся карьера Кристофа зависит от того, что я скажу дальше.

«Отказ или отказ игрока без веских оснований пройти тестирование на наркотики после уведомления запрещен», — сказал я, зачитывая инструкции. «Выражение «убедительное обоснование» должно охватывать и только охватывать обстоятельства, при которых было бы совершенно неразумно ожидать от игрока прохождения допинг-контроля в обстоятельствах, относящихся к тому времени, принимая во внимание ограниченные обязательства, которые это влечет за собой. ”'

— Верно, — сказал следователь.

— Вы знаете, мистер Гастингс, я не юрист. Но у меня был значительный опыт работы с законом, не все из них приветствовались, и мне интересно, слышали ли вы когда-нибудь о правилах естественной справедливости.

Гастингс покачал головой.

«Это технический термин, обозначающий правило против предвзятости и право на справедливое судебное разбирательство. И мне кажется, что обязанность — ваша обязанность — действовать честно превосходит все, что здесь написала FA. Я полагаю, что любой суд счел бы более чем несправедливым с вашей стороны прийти сюда именно сегодня, в день, когда мы оплакиваем нашего покойного менеджера, и в день, когда полиция проводит расследование, которое, при всем уважении, казалось бы, имеет приоритет над всем, что FA могла бы справедливо потребовать от нас.

Сказав все это, я подумал бы, что есть не одна, а две очень веские причины для поддержки такого убедительного аргумента в пользу оправдания, как я только что описал. И я даже не упомянул об особых отношениях, существовавших между покойным мистером Зарко и мистером Бюндхеном. Видите ли, именно мистер Зарко привез молодого Кристофа из Аугсбурга в Германии и дал ему большой шанс буквально на днях против «Лидс Юнайтед». Мистер Бюндхен очень расстроен. Возможно, более расстроенный, чем кто-либо из других игроков, я вряд ли хотел бы говорить вам об этом сейчас — впрочем, вы не оставляете мне выбора. Ранее один из полицейских сообщил мне, что Кристоф Бюндхен плакал, когда его допрашивали о смерти Зарко. Если честно, я ничуть не удивлен, что он забыл, что должен был пройти тест на наркотики. Если бы вы приняли это во внимание, это могло бы сэкономить нам всем много времени и смущения.

Я сказал достаточно. Мысленно я уже звонил Ронни Лейшманну и просил его начать подготовку судебного дела клуба к слушаниям в ФА — когда бы то ни было. Я думал о Рио Фердинанде в 2003 году и о восьмимесячной дисквалификации, которую он получил за то, что не прошел тест на наркотики, не говоря уже о пятидесяти тысячах штрафа. Все в игре знали, что Рио был прямолинейным, как стрела, но пукающие в FA все равно пошли дальше и разорили его, лишив его права участвовать в чемпионате Европы 2004 года в Португалии. Который в итоге выиграли греки. Как это произошло?

— Я буду снаружи, если понадоблюсь.


29

В коридоре за пунктом проверки на наркотики я нашел Саймона, взволнованно говорящего по телефону.

— Где ты, черт возьми? Саймон поймал мой взгляд и протянул мне свой телефон. — Это Кристоф, — сказал он. — Придурок говорит, что он на гребаном футбольном матче.

— Где ты, черт возьми? — крикнул я в трубку. Сейчас я говорил по-немецки, на случай, если меня подслушают. Когда вокруг люди из UKAD, лучше немного помалкивать. — Мы пытались заполучить тебя целую вечность.

— Я в Крейвен-коттедже, — сказал Кристоф.

— Какого хрена ты там делаешь?

«Я пришел посмотреть, как «Фулхэм» играет с «Норвич Сити», с другом. Это моя местная команда».

— Ты никогда не отвечаешь на звонки?

«Честно говоря, я не слышал этого до перерыва».

— В «Фулхэме»? Не смеши меня. В Craven Cottage никогда не бывает так много шума. Соседи не позволили бы.

— Это правда, босс. У них четыре мяча впереди.

— Ты, должно быть, под наркотиками, сынок. Слушай, ты же знаешь, что пропустил анализ мочи. Это чертовски серьезно, Кристоф. Вам может грозить бан».

'Да, я знаю. И мне очень жаль, босс.

«Ребята из UKAD все еще здесь, обсуждают вашу судьбу. Через пять минут у вас может быть гораздо больше времени для просмотра футбола, чем вы могли себе представить».

Дверь в наркологический пункт открылась, и оттуда вышли два чиновника из UKAD.

— Подожди, — сказал я. — Я думаю, мы скоро узнаем, собираются ли они привлечь вас к ответственности за нарушение кодекса или нет.

Я опустила трубку и ждала с бешено колотящимся сердцем.

Мистер Гастингс посмотрел на меня и кивнул, что выглядело как молчаливое согласие. «При этих исключительных обстоятельствах было решено, что никаких дальнейших действий предприниматься не будет».

Я вздохнул с облегчением и кивнул. — Спасибо, — сказал я. — Спасибо за рассудительность, джентльмены.

Когда два сотрудника UKAD ушли, я чуть не ударил кулаком по воздуху и зааплодировал; и Саймон тоже.

'Вот это да. Что вы сделали, босс? Приставить пистолет к его голове? Я был уверен, что этого мальчика трахнули».

Наверное, это будет не в первый раз, подумал я.

По-немецки я сказал Кристофу: «Ты все это слышал?»

'Да, начальник.'

«Ты забыл о допинге в Великобритании или ты просто идиот?»

— Наверное, я просто идиот, босс.

Я нахмурился. — Что, черт возьми, это должно означать? Вы хотите сказать, что не забыли?

«В четверг вечером я был на дне рождения друга в Сохо. Гей вечеринка. И случайно взял немного тины. Думаю, кто-то подсыпал его мне в напиток. Для смеха. По крайней мере, так мне сказали. Я имею в виду, я действительно не знал, пока не стало слишком поздно.

'Что?'

Так что Кристоф Бюндхен вовсе не забыл о чиновниках UKAD; он запаниковал и сбежал, потому что знал, что виновен. Теперь я понял, насколько близко мы были к еще большей катастрофе размером с Адриана Муту; Я понятия не имел, что такое тина, но предположил, что это какое-то лекарство, а не то, что можно было бы назвать средством от простуды.

— Клянусь, это был безалкогольный напиток. Апельсиновый сок.'

— О, тогда все в порядке.

«Я никогда раньше не принимала это вещество. Просто так получилось. И когда эти два парня из UKAD появились сегодня утром на пристани, я, наверное, взбесился. Я обещаю, что это больше не повторится.

— Ты чертовски прав, этого не будет. И не говори мне больше. Ни одного чертового слова. Но ты чертовски запутался. Увидимся завтра утром после тренировки в моем кабинете в Висельном лесу, и мы обсудим твое наказание. Но вот что я могу вам сказать: не ждите, что вы вернетесь домой с какой-то ерундой в своих Y-образных передах».

Я вернул Саймону его телефон.

— Что он может сказать о себе? он спросил.

Саймону не нужно было знать. Разделенная беда никогда не бывает половинчатой. Не в футболе и уж точно не с таким человеком, как Саймон, который, несмотря на свою высокую, красивую чернобурую внешность, обладал суровым, угрюмым, северным нравом. Его не зря звали Туманным. У него было только одно выражение лица, и то стоическое. Даже его улыбка была похожа на лед, образовавшийся на ряду надгробий. Родившийся в Барнсли, он играл в футбол за «Шеффилд Уэнсдей», «Мидлсбро», «Барнсли» и «Ротерхэм Юнайтед», поэтому его действительно удивляло то, что он вообще должен был покинуть Йоркшир. Это было полностью из-за его гораздо более молодой венесуэльской жены Эльке, с которой он познакомился во время поездки в Испанию, где у него был дом для отдыха — говорили, что она отказалась выйти за него замуж, если он не жил в Лондоне. Я, конечно, не мог винить ее за это. Но Саймон ненавидел юг Англии почти так же сильно, как ненавидел южан, и сказать, что он был одним из крутых людей в футболе, было все равно, что назвать SAS мясником.

— Он сказал « Entschuldigung », — ответил я. «Это просто по-немецки «я была тупой пиздой».

— Я так и думал.

Я вернулся в свой кабинет, где обнаружил Мориса, приклеенного к телевизору.

— Вы не поверите, — сказал он.

Я взглянул на экран. Это был прогноз погоды.

«После того, что я только что пережил, я думаю, что могу поверить во что угодно», — сказал я. — Даже в теплый солнечный январский день.

'Нет. Подождите минуту, и новости будут снова. Это просто бесценно. Закон только пошел и арестовал Ронана Рейли.'

'Ты шутишь.'

— Я не шучу.

— За убийство? Ни за что.'

'Не знаю. Они не говорят. Очевидно, они пошли в дом Рейли, чтобы взять у него интервью, и он вылез из окна. Он делал OJ на подъездной дорожке, когда его стащили.

— Может быть, это было связано с чем-то другим.

— Будем надеяться, что нет, а? И тогда мы сможем вернуться к нормальной жизни».

Несколько мгновений спустя на экране появился Рейли, которого в наручниках вели к полицейской машине. Он выглядел лучше, даже на BBC; он был одет в бейсболку, и у него был синяк под глазом. Знаменитый шрам на лбу, оставшийся в результате драки малолетних банд, был еще заметнее, чем обычно. По крайней мере, он выглядел как убийца. В тюрьме Уондсворт были парни, которые выглядели менее явно преступниками, чем Ронан Рейли.

Морис рассмеялся. — Мне никогда не нравилась эта пизда, — сказал он.

— Да, вы уже говорили об этом раньше.

— И не зря. Он никогда не говорил приличного слова об этом футбольном клубе. Никогда не. Вы думаете, что я преувеличиваю, босс, но это не так. Он ненавидит нас. Еще до того, как Зарко вернулся сюда, он ненавидел нас. Каждый раз, когда он был на MOTD, он давал нам палку за это и ругал нас за это. Я удивлен, что у него хватило наглости показаться на этой земле.

А затем можно было увидеть, как детектив-инспектор Невилл покидал дом Рейли на Кумб-лейн, не ответив ни на один вопрос репортеров.

— Подожди, — сказал Морис. — Это полицейский, который был здесь сегодня утром.

— Верно, — сказал я. — Детектив-инспектор Невилл.

— Черт возьми, может быть, это действительно Рейли возглавил Зарко, — сказал Морис. — Я имею в виду, зачем бежать, если ты невиновен?

— Я могу придумать несколько чертовски веских причин.

'Христос. Кто бы мог подумать? Ронан Рейли — убийца.

— Мы не знаем наверняка, о чем идет речь.

'Что еще это может быть? Ни за что тебя не арестуют, босс.

«Это определенно не мой собственный опыт».

Мы немного подождали, а затем репортер Sky упомянул о драке Рейли с Зарко на BBC SPOTY и начал строить предположения, что арест Рейли может быть как-то связан со смертью португальского менеджера.

'Видеть?' — сказал Морис. — Он тоже так думает.

— Поверьте мне, — сказал я, — я был там. Я имею в виду, где сейчас Рейли. Люди делают поспешные выводы. Нет дыма без огня. Виновен, пока не доказана его невиновность.

«Поговорим о супер гребаном воскресенье».

— Ты и половины не знаешь. Я рассказал ему о чиновниках UKAD и о том, как Кристофу чудом удалось избежать ареста. — Что такое Тина?

«Кристаллический мет. Метамфетамин. Популярен среди парней из PnP, проводящих химическую сессию».

«ПнП?»

«Вечеринка и игра. Кристаллический мет — наркотик для геев, популярный в клубах.

«Как долго это вещество будет оставаться в твоей моче?»

— Думаю, до пяти дней. Девяносто дней, если они будут использовать тест волосяного фолликула, чтобы найти его. Что они могут, конечно. При условии, что у тебя есть немного волос — в отличие от него.

Морис кивнул в сторону телевизора и жестоко расхохотался, когда Скай снова показал кадры, на которых Рейли в наручниках ведут к полицейской машине. Этого нельзя было отрицать: Ронан Рейли был немного тупицей. Трудно было связать его со шваброй и красоткой-магнитом, который когда-то играл за «Эвертон» и был женат на бывшей мисс Сингапур.

«Вы только что значительно упростили выбор стороны для игры против «Хаммерс». Я взяла телефон и начала печатать Саймону сообщение. «Если сегодня у Кристофа будет положительный результат на наркотики, то он может дать положительный результат и во вторник вечером. Айртон может сыграть вместо немца».

— Айртон? Я думал, он на велосипеде в Стоук.

'Уже нет. Я попросил его остаться.

Морис кивнул. «Это было умно. Нам нужен его опыт. Это единственная вещь, которую господин Сокольников — за все свои миллионы — не может купить».


30

Остаток дня я провел в своем офисе, избегая полиции, отвечая на звонки и текстовые сообщения, попивая чай и изучая предыдущий матч «Хаммерс» на своем iPad. Мне всегда нравился Thames Ironworks, как мы называли их в «Арсенале» — так они назывались в 1895 году, когда была сформирована команда. Однажды я чуть не подписался на них. У вас всегда было ощущение, что Премьер-лига никогда не была прежней без «Вест Хэма», как в 2011 году. Было много других команд, которые никогда не выглядели хорошо в Премьер-лиге, но «Хаммерс» не были одной из них. Когда мы играли в «Вест Хэме», это всегда была тяжелая игра, и благодаря таким игрокам, как Гарри Реднапп и Фрэнк Лэмпард-старший, у них всегда была довольно хорошая академия — та, которая подготовила девять игроков сборной Англии, включая Бобби Мура, — а это означало, что мы Вероятно, во вторник вечером нас ждало несколько сюрпризов.

Незадолго до пяти, когда я собирался идти домой, Виктор просунул голову в дверь моего кабинета. На нем было длинное коричневое пальто Canali с меховым воротником, а в руке он держал красивый портфель Bottega Veneta.

'Как дела?' он спросил.

Виктор. Что ты здесь делаешь?' Я спросил.

— Я пришел повидать эту женщину, — сказал он. — Старший детектив-инспектор Бирн. Рассказать ей, что произошло вчера за обедом.

— И что ты ей сказал?

'Что все казалось нормальным. Зарко был, как обычно, кипучим. У меня не было чувства, что это был человек, который думал, что кто-то собирается забить его до смерти. Он был в хорошем настроении.

— Вы просили меня расследовать его убийство под высокими каблуками этого полицейского. При всем уважении, было бы полезно, если бы вы предоставили мне такую же возможность немного расспросить вас. В конце концов, вы были одним из последних, кто видел Зарко живым. Может быть, я смогу узнать что-то полезное, чего раньше не знал. Возможно, вы что-то упустили из виду, когда разговаривали с полицией.

Он взглянул на свои дешевые часы и кивнул. 'Конечно. Хорошая идея.'

Это был сигнал Мориса, чтобы он снова исчез. Когда он открыл и закрыл дверь, я мельком увидел пару телохранителей размером с Халка снаружи в коридоре. Я счел за лучшее относиться к своим вопросам очень уважительно.

Виктор сбросил пальто и сел на диван.

— Вы видели новости по телевизору? он спросил меня. — О Рейли?

'Да.'

— Думаешь, он убил Зарко?

— Честно говоря, не знаю, Виктор.

— Если ты невиновен, зачем бежать?

— Я сам задавался этим вопросом.

— Раньше они были друзьями, он и Зарко. Вы это знали? Задолго до всей этой дурацкой истории в SPOTY. Когда Рейли и Зарко еще играли, в начале девяностых, во время матча на футбольном поле произошел инцидент. Рейли играл за «Бенфику». Это было в то же время, когда Зарко играл за «Порту». В любом случае, обменялись словами, и Зарко ударил Рейли локтем в лицо, что чуть не стоило ему глаза и положило конец его сезону. Действительно, это чуть не положило конец карьере Рейли».

— Я этого не знал.

«Это есть в книге Рейли, которая уже давно не издается, так что я не думаю, что кто-то действительно помнит ее сейчас. Но я делаю. Я помню это, потому что помню все, что читал. Я не говорю, что у меня эйдетическая или фотографическая память. Честно говоря, я не верю, что они существуют. Однако память у меня исключительная ».

— Раз уж ты так много помнишь, расскажи мне еще об обеде. О Зарко и о том, каким он был, когда вы видели его в последний раз.

— Я же говорю, он казался самим собой, — объяснил Виктор. «Сухой и смешной, каким он всегда был. И уверен в матче, конечно. Всегда уверенно. Иногда слишком уверенно. На обед у него был стейк. И бокал красного вина — самое то. Что еще? Да, у него была с собой шляпа и солнцезащитные очки.

'Шляпа? Что за шапка? Малкольм Эллисон, Роберто Манчини или Тони Пьюлис?

— Малкольм Эллисон, я не знаю. Я никогда не слышал об этом человеке. Кажется, Роберто Манчини. Шерстяная шапка. Ну, вчера был очень холодный день.

— Цвета города?

'Вообще-то, нет. Оранжевые делают вашу голову похожей на цветочный горшок. Черный. На нем была шляпа и пара устрашающих на вид мотоциклетных перчаток. В черной броне на костяшках.

— Он боялся тебя, ты знал об этом?

«Софокл говорит, что у того, кто в страхе, все шумит». Виктор улыбнулся. — Поверь мне, Скотт, вокруг меня всегда много шороха. Кажется, все это слышат. Все, кроме меня. Говорят — в основном люди, которые являются моими врагами, — что я связан с организованной преступностью. Это неправда; но правда в том, что так было не всегда. Когда я только начал заниматься бизнесом в России и на Украине, было практически невозможно не заключать сделки с так называемыми деятелями русской мафии. Но позвольте мне рассказать вам, если позволите, кое-что о русской мафии. Не существует. Его никогда не существовало. Расистскому правительству в Москве — правительству Бориса Ельцина — было удобно свалить все проблемы страны на так называемые этнические банды: грузин, чеченцев, татар, украинцев и евреев. Всегда евреи. Но вы знаете, в основном это были просто бизнесмены, которые увидели возможность и воспользовались ею в стране, где возможностей не было почти сто лет. Были ли они жадными? Да. Были ли они безжалостны? Иногда. Был ли я одним из этих мужчин? Несомненно. Быстро ли я заработал после распада СССР? Конечно. Сделал ли я это средствами, которые не удовлетворили бы SEC или FSA? Возможно. Я когда-нибудь кого-нибудь убивал? Нет, я не делал.'

Я думаю, он хотел, чтобы эта короткая речь успокоила его, но почему-то этого не произошло. Во-первых, снаружи были телохранители, а во-вторых, простая реальность: даже если Виктор был просто бизнесменом, он знал множество людей, которые действовали на грани закона.

Он ухмыльнулся. «Теперь ты будешь спрашивать мое алиби, Скотт. Хорошо, что я провел весь день с теми людьми из Королевского округа Гринвич. Они поручятся за меня.

'Я рад слышать это. Потому что я думаю, что у Зарко были веские причины бояться тебя. Он сделал что-то не так. Что-то незаконное.

— Итак, вы знаете об этом. Холодные темные глаза Виктора сузились. — Я вижу, что не ошибся насчет тебя, Скотт. Я сделал правильный выбор».

— Будем надеяться, что вы все еще будете так думать в конце этого разговора, Виктор.

— Я не идиот. Я знал, что есть веская причина, по которой Зарко предпочел, чтобы мы использовали Паоло Джентиле, а не Дениса Кампфнера для передачи Трейнора. Я подозревал, что он собирается заткнуть сделку. Отчасти это моя вина. Позвольте мне объяснить: видите ли, давным-давно Зарко просил у меня чаевых. Я ненавижу заниматься такими вещами, но он настоял, и я рассказал ему об этой энергетической компании на Урале. У них только что была крупная находка нефти, и обычно считалось, что акции взлетят до небес. Я купил кое-что, и, думаю, он тоже. За исключением того, что крупной находки нефти не было, все это было мошенничеством, а вместо этого акции ушли в унитаз. Зарко потерял много денег. Не так много, как я, но тогда я могу себе это позволить. Я чувствовал себя плохо из-за этого. Очень плохо. Думаю, он потерял не менее четверти миллиона фунтов. Поэтому, когда он спросил, можем ли мы использовать Джентиле в качестве агента по передаче Трейнора, я согласился, чтобы Зарко мог вернуть то, что он потерял. Я даже сделал вид, что поверил тому, что сказал мне Зарко — что Денису нельзя доверять. Да, это правда, я закрывал глаза на то, что меня ограбил собственный управляющий».

Виктор закурил сигару от золотой зажигалки. Вот что значит владение собственным футбольным клубом; законы против курения просто не применяются.

«Вы помните, когда у людей впервые появились автомобили? Ну, конечно, ты не помнишь. Я имею в виду, что в 1865 году британский парламент принял серию актов, называемых Законами о локомотивах, которые применялись к самоходным транспортным средствам на британских дорогах. Кстати, закон, скопированный в Америке. По соображениям безопасности человек с красным флагом по закону был обязан идти на шестьдесят ярдов впереди каждого автомобиля. То же самое и со мной. Мои деньги идут на шестьдесят ярдов впереди меня с красным флагом, и все видят, как я иду, в полном смысле этого выражения. Как мартышка, понимаешь? Как еще можно назвать того, кто всегда должен платить полную цену? И никто никогда не дает мне соотношение цены и качества. Нет, если только я сильно не настаиваю на этом, что, конечно же, означает, что меня всегда считают безжалостным. Безжалостный и цепкий. Но только потому, что я хочу того же соотношения цены и качества, что и все остальные.

— Ты сам по себе обеспечен, Скотт. Состоятельный и комфортабельный — но, может быть, не богатый. Но когда ты очень богат, ты привыкаешь к тому, что тебя грабят, мой друг. В какой-то степени вы учитесь мириться с этим. Я был сорван всеми. Мой ассистент, мой адвокат, мой пилот, мой водитель, мой дворецкий, моя бывшая жена, мой бухгалтер — что угодно, Скотт, они меня обокрали. Когда ты такой же богатый, как я, это профессиональный риск. Полагаю, они думают, что я настолько богат, что не замечу. Но, конечно, я знаю. Я всегда делаю. Это печальный факт, Скотт, но когда ты так богат, как я, ты можешь доверять только тем, кто ничего от тебя не хочет. Было очень обидно узнать, что Зарко ворует у меня. Но это было не совсем неожиданно. Это так просто.

'Не совсем.'

Узкие глаза сузились еще немного. Он сорвал с языка кусочек табака и сказал: «Объясните, пожалуйста».

«Когда Зарко узнал, что возражения против строительства моста через Темзу будут отклонены Королевским округом Гринвич, он использовал деньги от затычки, чтобы купить акции SSAG. Почти полмиллиона фунтов.

— Этого я не знал.

«Он и Джентиле».

'Ждать.' Виктор устало вздохнул. — Не говорите мне, что он использовал ту же компанию для покупки акций, что и акции «Уральской энергии»? Монако STCM?

— Боюсь, что он это сделал. Лишь позже он узнал, что Monaco STCM частично принадлежал Сумскому капитальному банку из Женевы».

'Идиот. Если ты меня простишь, вот почему люди попадают в тюрьму, Скотт. Потому что они глупы и совершают глупые ошибки».

— Он боялся, что ты узнаешь и рассердишься.

— Он был чертовски прав. Я не знал этого, Скотт. Но теперь, когда я это делаю, я злюсь. Возможно, я бы уволил его, если бы узнал. Возможно, мне пришлось бы его уволить, понимаете? Это такая глупость. Может быть, я бы даже ударил его». Виктор криво усмехнулся, когда понял, что сказал. — Да, я мог бы ударить его за жадность и за то, что он швырнул меня в дерьмо, а это случается. Но позвольте мне быть предельно ясным, Скотт: я бы не допустил, чтобы его забили до смерти. Инсайдерская торговля — даже через доверенных лиц — дело серьезное. Трудно доказать, но серьезно. И все же не настолько серьезно, чтобы я убил его. Тем не менее, мне, безусловно, придется воспользоваться юридической консультацией в этом вопросе. На тот случай, если возникнут подозрения, что я дал Зарко эту информацию, чтобы он мог извлечь из нее выгоду.

'Как он узнал? Есть ли у вас какие-либо идеи?'

'Это хороший вопрос. Я не уверен. Возможно, он когда-то видел что-то на моем ноутбуке, читал почту на моем айфоне, я точно не знаю. Но что более важно сейчас, как вы узнали? А кто-нибудь еще знает об этом? В частности, полиция?

— Джентиле знает, но это все. Я знаю это только потому, что Зарко держал в ящике моего шкафа одноразовый телефон, который он использовал для… ну, я предположил, что это было сделано для того, чтобы договариваться со своей любовницей. На самом деле я думаю, что этот конкретный телефон был предназначен исключительно для разговоров с Джентиле.

«А этот телефон? Он у вас еще есть?

'Да.'

— Я хотел бы на это посмотреть, — сказал Виктор. «Возможно, мне даже придется отдать его своим адвокатам. Просто чтобы защитить себя, понимаете.

«Я хочу поговорить с Джентиле, прежде чем сделать это. Я хотел бы использовать его, чтобы получить от него больше информации, если смогу.

— Будь очень осторожен, Скотт. Хотя я не связан с миром организованной преступности, этого нельзя сказать о Паоло Джентиле».

— Вы имеете в виду, что он связан с мафией?

Джентиле живет в Милане, но родом он с Сицилии. Несколько лет назад итальянские власти расследовали его связи с человеком по имени Джованни Мальпенса. Мальпенса — глава семьи, контролирующей район Палермо в Трабии; не говоря уже о доле в нескольких итальянских футбольных клубах. Джентиле, может быть, и не опасен, но Джованни Мальпенса определенно опасен.

— И вы все же позволили этому человеку заключить сделку с Трейнором?

— Думаешь, один агент честнее другого? Да ладно, не будь таким наивным. У Дениса Кампфнера есть несколько очень нечестных друзей в преступном мире наркобизнеса Манчестера. Это, конечно, неудивительно, ведь в футболе больше денег, чем когда-либо. Это кит, привязанный к борту корабля, мировой экономики. А чем больше денег, тем больше акул ими питается. В 2013 году BT заплатила почти миллиард долларов за права на трансляцию матчей Лиги чемпионов и УЕФА. Но вы действительно думаете, что это означает, что игра стала менее коррумпированной, чем когда-либо? Напротив. Футбол и деньги идут рука об руку. Футбол сам по себе стал важным маркетинговым инструментом — возможно, самым большим маркетинговым инструментом в наши дни. Как еще вы можете достичь важнейшего рынка мужчин? Лица, принимающие решения в жизни. Что бы ни говорили женские группы, важные финансовые решения в любом доме по-прежнему принимаются мужчинами, а это значит, что они являются самой важной аудиторией для охвата. В любой точке мира. От Катара до Квинсленда футбол теперь является лингва-франка мира. Вот почему люди готовы так много платить за право проведения чемпионата мира, вплоть до выплаты взяток на миллионы долларов».

— Что мне напомнило, — сказал я. «Я так понимаю, мы будем стадионом Субара».

— Да, Субара. Это немного похоже на Эмираты, тебе не кажется?

«И все же мы могли так легко быть Jintian Niao-3Q».

Виктор сделал комичное грустное лицо. — Да, очень жаль, что этого не произойдет. Если, конечно, вы не склонны обвинять катарцев в убийстве Зарко, Скотт. Это, безусловно, изменило бы правила игры. Это освободит поле для китайцев. Снова. Конечно, если бы ты это сделал, ты был бы мне другом. Он рассмеялся большим веселым смехом. — Не говоря уже о Ронане Рейли. Он был бы рад, если бы катарцев тоже обвинили в убийстве.

Он улыбался, но трудно было понять, шутит он или нет. В этом была особенность Виктора Сокольникова; он был трудным человеком для чтения.

— Смотри, Виктор. Я думаю, я должен прояснить одну вещь. Я не собираюсь обвинять кого-либо в убийстве, пока не буду абсолютно уверен, что это сделали они. Ни для вас, ни для Цзиньтяня Няо-3Q, ни для кого бы то ни было. Сейчас я понятия не имею, кто убил Зарко. Без понятия. И я действительно думаю, что мне лучше держать любую теорию в этом вопросе в резерве, пока у меня не будет достаточно веских доказательств, не так ли?

— Ну, пожалуйста, сначала дай мне знать. Мне будет очень интересно услышать, что вы скажете по этому вопросу. Действительно очень заинтересован.

— Спасибо за откровенность со мной, Виктор.

'Без проблем.'

— Раз уж вы откровенны, позвольте задать вам еще один вопрос.

«Огонь».

— Тот спор, который у вас был с Алишером Аксеновым, по российскому телевидению. Когда ты дал ему по зубам? О чем это было?'

Виктор смущенно усмехнулся. — Что еще, кроме футбола?


31

Было почти семь часов, когда я решил собраться и пойти домой. Я был уставшим. Это был долгий день, и я с нетерпением ждал встречи с Соней и не очень много делал. Морис бросил мне ключи от машины и пожелал спокойной ночи.

— Ты остаешься в офисе? Я спросил.

— Только ненадолго, — сказал он. — Я позвонил приятелю, знакомому в Уондсворте. Он всегда был хорош для информации. Вы знаете, вид, который вы не можете найти в Google. И он сказал, что перезвонит до половины седьмого. Я подумал, что если бы это была профессиональная работа — я имею в виду встречу и приветствие на Зарко — то он, вероятно, знал бы об этом. Он мало что знает.

— Спасибо, Морис.

— Осторожнее, езжай домой, босс. Там довольно темно.

Я пошел по коридору к парадной лестнице. Это поддерживало вас в форме, когда вы ходили по пристани, туда-сюда; там было всего три этажа, но в самой высокой точке Тернового венца здание было почти десятиэтажным, высотой более ста футов, и чтобы обойти весь этаж, можно было потратить целых десять минут. Некоторые из охранников и почтальонов использовали сегвеи — эти электрические самокаты, — но я предпочитал ходить пешком, особенно в такой загруженный день, как этот, когда я не мог попасть в спортзал. Теперь стало намного спокойнее, и почти все разошлись по домам. В ярде или двух впереди меня полицейский в форме, казалось, шел в том же направлении, и по его следу я мог уловить слабый запах чего-то сладкого и смутно знакомого.

'Вы заблудились?' — услужливо спросил я. «Это место похоже на лабиринт в Хэмптон-Корте. Каждый этаж выглядит одинаково».

— Ищу лестницу к главному входу, — пробормотал он.

— Тогда ты пропал, — сказал я. — Главная лестница в том же направлении, которым вы только что пришли. Сюда ведет лестница ко входу Z. Он ведет к автостоянке.

— Автостоянка подойдет, — неопределенно сказал он. «Вот где я оставил свою машину».

Все в этой меди казалось смутным, кроме запаха, который, наконец, пришел к той части моей памяти, которая имела дело с чем-то столь же неуловимым, как собственные названия запахов. Я никогда не могла идентифицировать духи. Я никогда не знал названия вещей, которые предпочитала Соня, но я знал запах, который исходил от одежды копа. Когда ты проведешь восемнадцать месяцев в Уондсворте, ты узнаешь запах марихуаны так же, как узнаешь вонь собственного немытого тела. И было еще кое-что странное: автостоянка, на которую я собирался, была парковкой игроков, а не местом, где полиция припарковала свои автомобили; это было за пределами парадного входа.

Я поравнялся с мужчиной и взглянул на него. Он не был тем копом, который тем утром дежурил у офиса Зарко, пока детективы безрезультатно обыскивали его стол и ящики картотеки. Того человека давно не было. Этот был другим. Возможно, слишком разные.

'У тебя есть время?'

'Конечно.'

Мужчина остановился и поднял запястье, что дало мне возможность рассмотреть его поближе.

— Пять минут седьмого, — сказал он.

'Спасибо.'

Он был высоким, со слегка длинноватыми волосами и сильно изрытой кожей на лице, но ни это, ни дурман в его дыхании заставили меня задуматься; на его костяшках пальцев были вытатуированы ограничители работы. Еще в нике было много мошенников, которые занимались тюремными татуировками, и ACAB был одним из самых популярных. Это расшифровывалось как «Все копы — ублюдки», и я полностью с этим согласился. Но казалось необычным, что у полицейского были эти четыре инициала на костяшках пальцев; точно так же казалось необычным, что полицейский из полиции Эссекса, который был силой на месте происшествия, должен был носить значок на своей плоской кепке полиции Суррея. Значки на фуражках были того же цвета — синий и красный, — но на значке Эссекса было три ятагана, а на этом — львиное ложе. Я мог понять, почему закон Эссекса вызвал детективов из Ярда, это имело смысл, но я действительно не мог понять, почему полиция Эссекса решила, что им нужна помощь полиции Суррея.

Я сказал себе, что это не мое дело, если полицейский тайком пробирался на верхний этаж, когда все было немного вяло; работа, вероятно, была очень скучной. Я сказал себе, что, возможно, правила, запрещающие копам не иметь татуировок на руках, были смягчены с тех пор, как я много контактировал с законом. Я сказал себе, что моя ненависть и недоверие к полиции становятся навязчивой идеей и что я должен рассказать об этом Соне и спросить ее, считает ли она, что мне нужна профессиональная помощь. Я сказал себе, что у меня достаточно проблем с Метрополитеном, чтобы еще и полицию Суррея разозлить. Я сказал себе, что просто хочу пойти домой, принять ванну и поужинать суши, которые, как я полагал, Соня заказала для нас из японского ресторана на Кингс-роуд. Я сказал себе, что если он выдавал себя за офицера полиции, то он справится, когда я попрошу показать его ордер и что мне лучше быть готовым к удару.

Он кивнул и отвернулся.

— Минутку, — сказал я. — Не могли бы вы показать мне ваш ордер?

'Приходи еще?'

— Ваш ордер. Я хотел бы увидеть это, пожалуйста.

— Не нужно, сэр, — сказал он. «Закон о полиции 1996 года». «Кроме того, я не при исполнении служебных обязанностей. Мой ордер в машине внизу. Я как раз завозил сюда запасные наборы для криминалистов. Я даже не из местных сил. Так что мне было бы неправильно иметь при себе карточку с ордером. Если бы я вас арестовывал, сэр, то мне бы непременно понадобилась моя карточка. Хотя униформа должна быть чем-то вроде подсказки для более ленивых злодеев.

— Хорошо, — сказал я. — Звучит достаточно справедливо. Но только если ты мне скажешь, что такое местная сила.

'Ты что?'

'Простой. Копы в униформе здесь. Это столичная полиция или полиция Суррея? А ты кто?

Мужчина повернулся ко мне лицом. «Послушайте, сэр, это был долгий день, и мне действительно не нужно, чтобы кто-то мудрил со мной прямо сейчас. Так почему бы тебе просто не отвалить?

Обычно я бы сказал, что это стандартная болтовня копа, и я бы тоже ее принял; но не в этот раз.

«Знаете, если бы я выдавал себя за полицейского, — сказал я, — в здании, где много копов, я мог бы выпить в машине на улице, просто чтобы немного успокоить нервы. Чтобы дать мне бутылку для работы. Что бы это ни было.

Мужчина саркастически улыбнулся мне и побежал.

Это было похоже на бегущего зайца перед бегущей собакой.

Как защитник я заслужил свою долю красных карточек; иногда вы должны взять один для команды. Нападающий проходит, и тогда вам просто нужно отрубить ему ноги и сбить его с ног — как Уле Гуннар Сульшер. В свое время я тоже видел довольно криминальные потасовки. Ничуть не хуже Роя Кина в 2001 году, когда он столкнулся с Альфом-Инге Хааландом. Я до сих пор помню красную карточку, которую капитан «Манчестер Юнайтед» получил от Дэвида Эллерея — снова — когда он нокаутировал полузащитника «Манчестер Сити». Но это футбол, как однажды сказал Денис Лоу.

Что касается подкатов, этот был таким же высоким, как и у Роя, и, конечно же, был далеко от мяча; и, наверное, к лучшему, что нога фальшивого полицейского не стояла на земле, когда я обеими ногами ударил его по колену, иначе я мог бы причинить ему гораздо больше вреда. Мужчина упал и, должно быть, ударился затылком об пол, потому что он пролежал там ошеломленный достаточно долго, чтобы я успел встать и позвонить Морису по телефону.

Через несколько секунд мы вдвоем уже вели все еще пьяного мужчину обратно в мой офис для коротких вопросов и ответов.

Быстрый обыск его карманов обнаружил еще одно удостоверение полицейского, не говоря уже о паре косяков, и автоматический пистолет, который дал мне больше, чем паузу для размышлений.

— Это «Ругер», — сказал Морис, внимательно изучая ружье.

— Это, черт возьми, реально? Я спросил.

Поддельный полицейский сел на стул напротив моего стола.

'Что вы думаете?' — усмехнулся он.

— Все в порядке, босс. Морис вытащил магазин и осмотрел пули. — Тоже заряжен. Он ударил мужчину по затылку. — О чем ты, блядь, думаешь, тупая сволочь, — принести на футбол пистолет? Есть снаряжение и есть снаряжение, но этот стрелок просто напрашивается на неприятности.

— Отъебись, — сказал мужчина.

Я все еще обыскивал его карманы; бумажник, ключи от машины, карта дока Сильвертаун с крестиком где-то на втором этаже, пара тысяч новых пятидесятых, мобильный телефон и ключ от двери с номером.

— Вот что, — сказал я. — Удобно, что у нас наверху так много закона. Делает это легко для нас. И для тебя.'

— Как это?

— Расскажите нам, что вы задумали, и мы вас отпустим, — сказал я. — Иначе мы отдадим тебя на помойку. Это так просто.

Человек внезапно двинулся к двери, но Морис был там перед ним — или, точнее, был кулак Мориса. Он врезался в голову фальшивого полицейского, как шар-разрушитель, и тот рухнул на пол.

— Бля, — сказал Морис, пожимая ему руку и сгибая пальцы. 'Это больно.'

Грабитель все еще лежал на полу.

— Не так сильно, как ему было больно, — сказал я. — Я думаю, он отключился. Все еще. Нельзя быть слишком осторожным, а? Я выдвинул ящик своего стола и нашел наручники, которые я взял со стола Зарко прошлой ночью — те, которые, как я догадался, он использовал для своих сексуальных игр с Клэр Бэрри. Я вынул ключ из замка, опустил его в карман, а затем сковал наручниками руки человека, находящегося без сознания, за спиной.

— Это удобно, — сказал Морис. — Рождественский подарок от жены?

— Не спрашивай.

«Вы играете в свои игры, а я буду играть в свои». Морис непристойно усмехнулся.

Мы потащили мужчину обратно на стул и подождали, пока он перестанет так громко дышать и снова выпрямится. На мгновение мы подумали, что его сейчас стошнит, поэтому я на всякий случай поставил ему между ног мусорную корзину.

— Расскажите нам, что вы задумали, и мы вас отпустим, — сказал я. — Я предполагаю, что у вас есть форма для такого рода вещей. Профессионал. Поговорите с нами, и вы можете быть в пути.

— Хорошее предложение, пиздюк, — сказал Морис. «Я и босс здесь, мы оба сделали какую-то птицу, поэтому у нас нет любви к закону. Вы сотрудничаете с нами, и вы можете снова быть в тонусе. Но оставайся штумом, и мы сдадим тебя с гребаной лентой на шапке. С этим пистолетом в кармане получишь пять лет.

Мужчина покачал головой. — Мне нечего тебе сказать.

Я посмотрел на ключ на мгновение. Судя по пластиковой бирке, которая была на нем, это был ключ от служебной шкатулки под номером 123.

— Это то место, куда вы должны были отправиться? Я сказал. «Ящик 123? Достать что-нибудь для кого-нибудь — может быть, денег?

«Отвали, маппеты».

«Маппет, я?» Морис усмехнулся. — Ты правильно понял, солнышко. Он выкрутил мужчине ухо. «А вы знаете, какой у меня персонаж Маппет? Животное.

— Оставайся здесь с ним, — сказал я.

Морис сунул магазин обратно в ручку маленького «Рюгера».

— Нет проблем, — сказал он.

— А пока меня не будет, узнай, кому принадлежит номер 123 и все, что с ними связано.


32

В «Лондон-Сити» было сто пятьдесят служебных лож, и все они находились на втором этаже. За 85 000 фунтов стерлингов — это была стартовая цена на текущий сезон — вы получали частную ложу размером с приличный караван, полностью оборудованную кухню, отдельный туалет, пятнадцать мест для каждого конкурентоспособного домашнего приспособления, команду поддержки элегантных хостесс. для приветствия гостей и подачи еды и напитков, широкоэкранного телевидения и пунктов приема ставок. Чем больше вы платили, тем ближе вы были к средней линии и тем больше была коробка. Все апартаменты были обставлены по-разному, в зависимости от вкуса — или его отсутствия — владельца или компании. Большинство из них принадлежало таким компаниям, как «Карлсберг» и «Гугл», но имя на двери номера 123 было арабским: мистер Садди бин Икбал Катар Аль Армани.

Я открыл дверь, включил свет и вошел внутрь. В комнате было холодно; холоднее, чем должно было быть. Я проверил раздвижные двери, которые все еще были заперты за опущенными шторами, и огляделся.

Люкс мистера Аль Армани был обставлен как салон частного самолета — сплошь толстые кремовые ковры, полированные панели черного дерева и дорогие белые кожаные кресла. Вероятно, у него тоже был частный самолет. Всю стену занимала серебряная гравюра со знаменитой фотографией Монте-Фреско, на которой Винни Джонс сжимал яйца Газзы, подписанная обоими игроками — плакат, а не чепуха, — и аргентинская рубашка с номером десять в рамке, принадлежавшая Диего Марадоне, которая также была подписана. На столе из черного дерева стояла стопка обеденных тарелок с золотой каймой, фляжка с золотыми столовыми приборами, золотая настольная зажигалка и несколько золотых пепельниц. Широкоэкранный телевизор на стене был 84-дюймовым Sony, который выглядел таким же большим, как раздвижные двери, ведущие к пятнадцати сиденьям, которые находились всего в пятидесяти футах над средней линией. Все выглядело так, как будто было самого лучшего качества, хотя вкус оставлял желать лучшего в моих собственных глазах; Меня не очень волнуют все эти побрякушки с бен Ладеном.

Было очевидно, что Зарко был там; черная шерстяная шляпа лежала на столе, а его каштановая кожаная ручка от Данхилла лежала на белом кожаном диване. Я открыл сумку, наполовину надеясь, что найду в ней пятьдесят штук и счастливый футбольный шарф Зарко, которого все еще не было, но, если не считать пары мотоциклетных перчаток, в ней ничего не было.

Я пошел в уборную; на раковине и бачке была золотая фурнитура, а на стене аэрофотоснимок Аль-Вакра в Катаре — так называемый стадион «Вагина».

Открыв дверь на кухню, я включил свет и прошел через всю комнату к окну. Я открыла шкафы и холодильник, я даже открыла посудомоечную машину, которая была включена и работала, потому что на это указывал огонек на дверце. Там было три кофейных чашки, которые не так уж сильно моют, чтобы включать их. Оглядевшись, я увидел пару серых стальных солнцезащитных очков Oakley, которые лежали на столешнице. Я подобрал их. Они принадлежали Зарко. Я знал это, потому что купил их на его день рождения; Я сказал ему, что они соответствуют цвету его волос, что они и сделали. В противном случае я не нашел ничего, что заставило бы меня задуматься о том, почему человек с ружьем рискнул выдать себя за полицейского, чтобы проникнуть сюда.

На первый взгляд, я не мог понять, почему кто-то мог ограбить апартаменты. Не для пустого мешка. Я взвесил столовые приборы в руке — в лучшем случае они были мокрыми и вряд ли стоили риска. Футболка Марадоны в рамке стоила не больше нескольких сотен фунтов; в конце концов, он подписал так много. Телик стоил пятнадцать-двадцать штук, вероятно, был самой дорогой вещью в номере, но он весил тонну, и его нельзя было спрятать под пальто.

Единственный интересный факт, который я обнаружил, заключался в том, что люкс принадлежал арабу, который, похоже, был из Катара. Почему Зарко устроил так, чтобы именно сюда приехал Паоло Джентиле с пятьюдесятью штуками? В конце концов, катарец, которому принадлежала ложа, вряд ли мог с любовью думать о человеке, который так активно выступал против проведения чемпионата мира в Катаре. И вы могли бы просто сказать, что пятьдесят тысяч были мелочью для такого человека. Ничего из этого не имело смысла.

Я сел и заметил, что стерео все еще включено; Я увеличил громкость и обнаружил, что слушаю TalkSPORT. Не поймите меня неправильно, мне нравится TalkSPORT; большинство ученых мужей знают, о чем они говорят. Особенно Алан Бразил и Стэн Коллимор. Но это был один из тех постфактумных телефонных разговоров, когда футбольные фанаты звонили, чтобы поделиться своим мнением об играх выходных. Их комментарии всегда были одинаковыми: x следует уволить, y никогда нельзя было покупать, а z — ерунда. TalkBOLLOCKS было бы лучшим названием для того, что хотели сказать большинство звонящих фанатов.

Я выключил его, взял сумку Зарко, его шляпу и солнцезащитные очки, запер за собой дверь дома 123 и вернулся в свой кабинет.

Фальшивый полицейский был там, где я его оставил, в наручниках на стуле, угрюмо глядя в пол. На его носу было немного крови; Я нашла салфетку и вытерла ее, но только для того, чтобы с нее не капало на ковер.

С пистолетом мужчины, лежащим на столе, Морис сидел перед моим компьютером.

— Он что-нибудь сказал? Я спросил.

'Еще нет.'

— Что вы узнали о номере 123? Я спросил.

— Люкс принадлежит арабскому джентльмену из Катара, — сказал Морис. «Мистер Садди бин Икбал Катар Аль Армани из Bank of Subara, и, по данным Forbes, его состояние составляет шесть миллиардов долларов. Г-н Аль Армани владел здесь одной из самых дорогих лож в течение последних трех лет, хотя на самом деле он, похоже, не очень увлечен футболом. Он не был на матчах с начала сезона. Наверное, слишком занят поисками нефти и сраными деньгами. Не то, чтобы это было совсем необычно в нашем клубе. Есть по крайней мере полдюжины других владельцев гостиничных апартаментов, которые никогда не появлялись на играх. Дурные банкиры, в основном. Неудивительно, что чертовы фанаты сходят с ума, когда видят так много пустых мест, которые просят милостыню. Некоторые из этих богатых ублюдков, вероятно, даже забыли, что у них есть эти коробки. Не удивительно, если подумать. Восемьдесят пять штук, когда ты стоишь несколько миллиардов долларов? Что это такое? Чертова пицца.

«Вчерашний день не был исключением из общего правила мистера Армани о неявке. Ни один из билетов, выданных мистеру Армани, не отображается на компьютере как использованный. И кого бы Жоао Зарко ни видел в этой коробке, он не похож на человека с полотенцем на гребаной голове.

— Возможно, поэтому он и пошел туда, — сказал я. — Потому что он знал, что она не будет занята. Хорошее тихое место, где Джентиле может оставить пробку, а Зарко — собрать ее. Только я не думаю, что он это сделал. Он взял сумку там все в порядке. Эта сумка. Но сумка была пуста.

— Так что, может быть, затычке все-таки не заплатили, — сказал Морис. — А Зарко отправился на поиски Джентиле. Нашел его где-то. Затащил его в зону техобслуживания, чтобы дать ему понять, и получил больше, чем рассчитывал.

— И никто его не узнал? Я покачал головой. «В этой шляпе и солнцезащитных очках я легко вижу, как он добрался до представительского люкса, не привлекая внимания. Но он, кажется, оставил их там. Кому принадлежат апартаменты по обе стороны от 123-й?

Морис печатал цифры на моей клавиатуре. «122» принадлежит китайскому джентльмену по имени Ят Банго. Управляет чем-то под названием Topdollar Property Company. 124 принадлежит Tempus Tererent Inc. Это люди, которые делают игры для таких людей, как Xbox и PlayStation. В том числе Тоталвоэтбал 2014 . Сотрудники Tempus Tererent были там вчера, использовали все свои билеты; Г-н Банго использовал только половину своих билетов. 121 принадлежит Томасу Анклиссу.

Томас Анклисс был предыдущим менеджером «Лондон Сити», когда они выступали в Чемпионшипе; он был бесцеремонно уволен Виктором после нескольких неудачных результатов.

«Все они имели кейтеринг и хостесс. Может быть, стоит поговорить с некоторыми из этих девушек и посмотреть, не заметили ли они чего-нибудь необычного в 123-м.

— Ты когда-нибудь разговаривал с одной из этих девушек?

— Не могу сказать, что видел.

«Большинство из них не англичане; и почти единственный футболист, которого они когда-либо узнают через миллион лет, — это Дэвид Бекхэм. Тем не менее, это не могло причинить никакого вреда, не так ли? Посмотрим, что ты сможешь узнать.

— Конечно, босс.

Я посмотрел на нашего пленника. — Что вы думаете, мистер…?

Морис отодвинулся от моего стола и протянул мне водительские права и карту лояльности Tesco.

— Имя этой сволочи — Теренс Шелли. Живет в Дагенхеме. И он делает покупки в Tesco. Кроме того, я чертовски все о нем знаю.

— Ну, каждая мелочь помогает, не так ли?

Я подобрал футбольный мяч с пола и сильно ударил Шелли по затылку.

'Привет! Есть кто дома? Поговорите с нами, мистер Шелли, или вы станете чертовым обедом Суини.

Шелли ничего не ответила.

'Я устал. Мой друг устал. Так что я говорю вам, что мы собираемся сделать: мы идем домой, он и я. Но мы собираемся оставить вас в безопасном месте на ночь, чтобы обдумать вашу ситуацию. Прикован к красивой тяжелой гире. Все в порядке? Это если вы не поговорите с нами сейчас. Так что вы скажете?'

— Чушь, — сказал мужчина.

— Ты что-то знаешь, Терри? Я сказал. — Я могу звать тебя Терри, не так ли? Вы должны быть на TalkSPORT».


33

Соня не очень любила футбол и, как правило, проводила большую часть выходных в одиночестве в собственной квартире в Кенсингтоне. Это было как раз к тому, что суббота и воскресенье — самое загруженное время в футбольном клубе. Если мы играли в субботу, она приходила в воскресенье утром; и если мы играли в воскресенье, она приезжала в воскресенье вечером. Такая договоренность, казалось, очень хорошо подходила нам обоим.

Я особенно ждал встречи с Соней после ее выходных в Париже. Как ведущий специалист по расстройствам пищевого поведения, она пользовалась большим спросом в качестве докладчика на конференциях практикующих врачей. Но всякий раз, когда она отсутствовала, я чувствовал явную неуравновешенность в своей жизни, как будто не хватало чего-то важного из того, что поддерживало меня; можно сказать, что без нее у меня было слишком много футбола, что она была жизненно важным компонентом гештальта, который сделал меня полноценным человеком. Но проще говоря, она меня порадовала. Мы всегда много говорили, в основном о книгах и искусстве, а также много шутили — у нас было общее чувство юмора, хотя иногда действительно казалось, что львиная его доля принадлежит мне. Нас также очень тянуло друг к другу, а это означало, что у нас всегда был отличный секс. Я никогда не знал женщины, которая бы так наслаждалась сексом со мной, как она. Она увлекалась играми и старалась найти способы доставить мне удовольствие в спальне. Не то чтобы это было очень трудно, но по ряду причин — из-за романа, который у меня был, когда я был женат, из-за того, что у меня очень физическая профессия, и из-за того, что я в хорошей физической форме, и самые важные из них — она думала, что Я также был очень сексуален, хотя на самом деле я так не думаю. Я был так же доволен тем, что можно было бы назвать сексом в качестве основного блюда, как и множеством соусов и солений, которые она любила изобретать. Честно говоря, я думаю, что если кто и был сильно сексуален, так это она. Она не могла насытиться этим, но, как и многие парни в футболе, я часто был слишком измотан, чтобы заниматься сексом каждую ночь на неделе — что, я думаю, ей понравилось бы. На самом деле я в этом уверен.

Перед отъездом в Париж она сказала мне, что собирается посетить магазин нижнего белья под названием Fifi Chachnil на улице Сент-Оноре, чтобы купить что-нибудь соблазнительное для меня, как только она вернется в Лондон. Она всегда делала такие вещи, и хотя я никогда не просил ее об этом, должен признаться, я никогда не уставал видеть Соню в сексуальном нижнем белье. На самом деле я очень ценил это. Полагаю, мне нравилось, что она носила его, потому что это была абсолютная противоположность моему очень мужскому миру мазей и пота, лямок и наколенников, грязных ботинок и вазелина, дамбов и компрессионных шорт. Белье, которое она купила и носила, было невероятно маленькое, нежное, кружевное и совершенно женственное, по крайней мере, мне так казалось. И конечно у нее была самая сказочная фигура. Ее попка была совершенно идеальной, а живот был как стиральная доска. Для женщины, проводившей много времени в офисе, она была очень даже впору. Всякий раз, когда она наряжалась — как она обычно делала, когда возвращалась с выходных — она зажигала множество чайных свечей и ароматических свечей и открывала дверь в чем-то прозрачном и тонком. После выходных мне нужно было немного этого, но, что более важно, мне нужно было много любви от женщины, которую я любил; смерть Зарко и откровения о друге Дренно, Маки, — не говоря уже о кризисе с людьми из UKAD и о том давлении, которое я получал от всех, — заставили меня чувствовать себя очень уязвленным.

Я свернул на Манреса-роуд и увидел свет в своей квартире, что подняло мне настроение. Мысленным взором я уже выходил из горячей ванны на большое полотенце, которое она бережно вытирала. В то же время я увидел, что пресса ушла из-за пределов моего дома. Теперь, когда арестовали Ронана Рейли, у них появились другие дела. Я вздохнул с облегчением, припарковал Range Rover на подземной автостоянке и, уже счастливый быть дома, с жадностью поднялся на лифте на свой этаж. Я сожалел только о том, что не купил цветов — может быть, белую орхидею; она очень любила орхидеи — или какой-нибудь подарок. Я любил покупать ей подарки.

Но когда я открыл входную дверь, я сразу понял, что что-то не так. Во-первых, на столе в холле не было ароматизированной свечи; а еще чемодан Louis Vuitton Bisten 70, который я купил ей на Рождество, стоял на полу рядом с такой же косметикой, которую я подарил ей на день рождения. Я пошутил, что планирую превратить ее в настоящего WAG, что ей показалось очень забавным, но, по правде говоря, никогда не было никакой опасности, что это произойдет; Соня была слишком умна, чтобы вести себя так уничижительно. Я взял Bisten за ручку, чтобы проверить вес; он был тяжелым, слишком тяжелым для выходных в Париже. Кроме того, я знал, что она уже была дома, в своей собственной квартире.

Еще одна причина, по которой я знал, что что-то не так, заключалась в том, что был включен телевизор; она редко когда-либо смотрела телевизор и уж точно не смотрела новости, которые, по ее словам, были в основном о стихийных бедствиях и спорте. Соня смотрела телевизор только тогда, когда пыталась отвлечься от чего-то на работе. Пациент. Или статью, которую она готовила для журнала. На ней был довольно деловой костюм-двойка с юбкой-карандаш и белая рубашка, что было полной противоположностью тому, что я думал, что она будет одета. Она встала, когда я вошел в гостиную — это еще один плохой знак, подумал я; как будто должно было произойти что-то формальное. Что, конечно же, было. Никто никогда не садится, чтобы сообщить вам плохие новости.

— Извини, что опоздал, — осторожно сказал я. «Но с этого момента прошлой ночью это было просто одно за другим. Но все это может подождать, я думаю. Похоже, ты хочешь сказать мне что-то важное.

— Полагаю, мне следует поздравить вас с новой работой, — сказала она.

Я колебался. «Спасибо, но у меня такое чувство, что минут через пять поздравления покажутся неправильным словом. Я смотрю на тебя, детка, и могу сказать, что вот-вот увижу, как карточка выпадет из твоего кармана. Так скажи, что у тебя на уме, а? Прежде чем ты потеряешь самообладание из-за того, о чем идет речь.

'Хорошо, я сделаю.'

'Спасибо.'

— Теперь, когда ты получил эту работу, Скотт, у меня такое чувство, что мы будем видеться еще реже, чем сейчас. И, ну, дело в том, что я хочу немного больше, чем это в выходные. Дело в том, что я хочу гораздо большего».

'Такой как?'

«Помнишь ту рекламу Nike, которую мы видели в кинотеатре? Со всеми знаменитыми футболистами и песней Элвиса Пресли?

«Чуть меньше разговоров, немного больше действий?»

Она кивнула. «Это полная противоположность тому, чего я хочу в жизни. А что мне нужно от мужчины. Мой мужчина.'

'Я понимаю. По крайней мере, я так думаю.

— И надо сказать, что в спальне тоже не очень хорошо. По крайней мере не для меня. Ты всегда устал, Скотт.

Я кивнул. — Я не могу этого отрицать.

Я подошел к своему хьюмидору для сигар и достал сигарету. Раз в неделю — обычно это был вечер воскресенья — я выкуривал одну сигарету, что всегда доставляло истинное удовольствие. При таком использовании — всего пара затяжек, как это курили южноамериканские индейцы — табак, казалось, обладал почти лечебными свойствами. — Вы не возражаете, не так ли? — спросил я, закуривая. «Но при данных обстоятельствах…» Я вздохнул, на треть дым и на две трети разочарование. — Ты умеешь выбирать моменты, Соня, я тебе это скажу.

— Не жалей себя, Скотт. Вам это действительно не идет. Ты не из тех.

— Нет, ты прав. Я просто устал, вот и все. По обыкновению. Но на самом деле, если честно, я не понимаю, Соня. Правда, я не знаю. Я думал, что мы были довольно хорошей парой. По крайней мере, когда я смотрел на тебя. Я даже умудрялся нравиться себе, когда был с вами, что, поверьте мне, требует некоторых усилий.

Но на самом деле я думал вот о чем: я не мог поверить, что никогда больше не увижу ее обнаженной или даже не получу шанс жениться на ней, и это казалось слишком невыносимым.

— Слушай, это совсем не поможет, но я попытаюсь объяснить тебе, Скотт. Я должен тебе так много. Я люблю тебя, и, может быть, ты любишь меня, но я никогда не смогу быть частью самого важного в твоей жизни, которым, конечно же, является футбол. Я пытался, поверьте мне, я старался изо всех сил, чтобы это понравилось, но некоторое время назад я понял, что этого просто не произойдет, как бы я ни старался. Дело в том, что меня не может интересовать то самое, что отнимет у вас еще больше времени, чем уже занимает, если бы такое было возможно. Вы видите это, не так ли? Раньше я думал, что это просто игра, но это не так, это гораздо больше, с тобой и со многими другими мужчинами, такими как ты. Это способ мышления о мире. Философия своего рода. И почему бы нет? Кажется, это работает для многих людей. Не случайно Премьер-лига похожа на мини-FTSE успешных компаний. Это чистый капитализм. Сильные выживают, а слабые низводятся».

'Нет я сказала. — Вы говорите, что это звучит почти дарвинистски.

— О, но это так. Ты просто своего рода эгоистичный ген, вот и все. У вас футбольный взгляд на эволюцию. Потому что у тебя все сводится к футболу, Скотт; результаты, команда, следующий матч, январское окно, хорошая кубковая серия, закрытый сезон, четверка лучших, вылет, три очка, пенальти не дано, красная карточка, которая должна была быть. Это никогда не кончается и неумолимо, и я не могу принять в этом участие, потому что я вообще ничего не чувствую к этому, кроме желания, чтобы последний матч действительно был последним матчем. И если то, что я сказал, не имеет для тебя никакого смысла, тогда забудь об этом, и мы сделаем это так: хотя большая часть меня хочет остаться с тобой, Скотт, я не могу остаться, потому что я не станет футбольной вдовой, как остальные женщины, которых вы называете WAG.

— Никто не просит тебя быть такой, Соня.

— Может быть, это не так. Но императивы вашей работы, безусловно, таковы. А вы когда-нибудь задумывались, почему WAG такие, какие они есть? Почему они занимаются шоппингом, модой, наращиванием волос, маникюром и пластикой груди? Конечно нет. Но у меня есть. Эти женщины отчаянно пытаются привлечь к себе внимание своих глупых парней и мужей, вот почему. Они тщетно пытаются соперничать с самой ревнивой любовницей или женой из всех, что и есть сам футбол. Что ж, я не буду участвовать в этом. У меня есть своя жизнь, свои интересы, свои амбиции — и они не включают хорошую игру в Кубке Англии. Какое-то время у нас обоих будут плохие ночи, но мы оба достаточно взрослые, чтобы знать, что это пройдет».

Какой-то чертов Шерлок, сказал я себе. Какие у меня были шансы обнаружить убийцу Зарко, если я даже не смог заметить разочарование женщины, которую любил.

— Господи, детка, похоже, ты какое-то время копил это.

— Может быть. Может быть, я просто ждал лучшего момента, чтобы сказать это. Лучшее время для меня, т. Видишь ли, я встретил кое-кого в Париже. Он просто бизнесмен. Не волнуйся, между нами ничего не было. Я бы никогда не сделал этого с тобой. Но я увижу его снова. Может, ничего и не выйдет. Кто знает? Но по субботам он ходит в театр, а по воскресеньям любит ходить в Tate Britain. И он никогда в жизни не был на футбольном матче.

— Так это он.

— Подшути над этим, если тебе от этого станет легче.

— Это не так. Но я подумал, что стоит попробовать. Я бы попытался убедить тебя передумать, Соня, но после такой речи я вижу, что это было бы бесполезно. Вы обдумали это. Что больше, чем у меня. Возможно, я должен был сделать. Так что извини.

— Все будет хорошо, Скотт. Ты сильная. Очень сильный.'

— Я? Я сделал последнюю затяжку сигареты и погасил ее. «Сейчас я не чувствую себя очень сильным».

'Конечно же. Вы только посмотрите, как вы курите. Две-три затяжки от одной сигареты в неделю. Твоя сила меня иногда поражает. Знаешь, если бы это был кто-то другой, но не ты, я бы не бросил тебя прямо сейчас; не после тех двадцати четырех часов, которые вы только что провели.

Я улыбнулась. — Вы это заметили.

— Я читаю газеты.

'Знаешь ли ты?' Я скривился.

— По крайней мере, когда тебя нет рядом, чтобы выглядеть неодобрительно. Есть ли закон, запрещающий читать « Мэйл» по воскресеньям ?

— Нет, но, возможно, должно быть. Есть закон против всего остального, что нездорово в этой стране.


34

После ужасной ночи я встал пораньше, чтобы посетить док Сильвертауна, прежде чем отправиться в Висельный лес. Утро было очень холодным, и я немного волновался за Теренса Шелли, которого мы заперли в помещении техобслуживания, том самом, где Зарко нашли мертвым. Даже в полицейском мундире и шинели он провел бы очень неудобную воскресную ночь на открытом воздухе, прикованный наручниками к двадцатикилограммовой гире. Но если бы он это сделал, я сомневаюсь, что он мог бы чувствовать себя так же плохо, как и я, после событий прошлой ночи. Я не чувствовал себя так плохо с моей первой ночи в нике.

По дороге я слушал новости по автомобильному радио. Ронана Рейли отпустили под залог, что было самым ясным свидетельством того, что полиция не подозревала его в убийстве. Похоже, что полиция в штатском прибыла в его дом в Хайгейте, надеясь допросить эксперта MOTD о смерти Зарко, и обнаружила вечеринку; Приняв полицию за других гостей, неназванная женщина впустила их в дом. Очевидно, это был день рождения Рейли, и, возможно, поэтому он решил отпраздновать его с несколькими проститутками и порцией кокаина; это, вероятно, было также причиной, по которой он решил перелезть через стену заднего сада и убежать, надеясь отрицать, что знает, что происходит в его доме. Мне было почти жаль Рейли, потому что если и есть что-то, что не нравится BBC — даже в программах для взрослых, таких как MOTD , так это эксперты, которые используют проституток и кокаин. Кто-нибудь помнит Фрэнка Боу? Я считаю так. Но я все еще улыбался, пытаясь представить, как бы Зарко встретил утренние новости. Зарко бы понравилось.

Тойя позвонила и оставила мне сообщение, чтобы я перезвонил ей; она звучала так, как будто она еще не ложилась спать. Смерть такая. Это мешает вам спать, что, даже когда все в розовых тонах, может показаться слишком близким для комфорта к смерти. Я чувствовал себя слишком кислым, чтобы говорить с ней; слишком кисло и более чем немного жалко себя. Но я пытался преодолеть свои проблемы; едва ли не последнее, что сказал мне Зарко перед тем, как я вышла из квартиры в то утро, было взять себя в руки.

«Да ладно, Скотт», — сказал он, когда я уставилась на странный портрет португальского менеджера Джонатана Йео, висевший сейчас на стене моего кабинета. Я был в Интернете, чтобы посмотреть на некоторые другие портреты, которые нарисовал Йео, и подумал, что портрет Зарко был так же хорош, если не лучше, чем портрет Тони Блэра, который он нарисовал с привидениями. — Ты переживешь это, как и сказала Соня. У вас были хорошие времена, у вас и у нее. Вот как на это смотреть. И не держи на нее зла. То, что она сказала, было правильно. Футбол есть футбол, и все остальное не имеет большого значения; не к парням, как вы и я. Вот почему мы в игре, верно? Если бы нас заботило что-то еще, мы были бы юристами, банкирами и черт знает кем. Я, я должен иметь ваши проблемы. Ты не думаешь, что я хотел бы быть рядом, чтобы такая милая девушка бросила меня? Конечно, я бы. И мы оба знаем, что ты скоро получишь еще одну. Красивый парень, как ты. Дело в том, что вы, вероятно, уже знаете девушку, с которой собираетесь переспать следующей. Вот как это работает. Никогда не забывай, всегда заменяй — так говорил мне мой отец, когда девчонка давала мне мешок. Это хороший совет. Конечно, ты любил ее, и, возможно, она любила тебя, как она и говорила, но через шесть недель ты будешь удивляться, какого черта тебя это вообще заботило. Кроме того, у тебя сейчас есть другая рыба, которую нужно жарить. Узнай, кто убил меня и почему, Скотт. Найдите моего убийцу. Я не заслужил того, что со мной случилось, так же, как и ты не заслужил того, чтобы Соня бросила меня. Поэтому, пожалуйста, возьмите игру под свой контроль, а не оставляйте ее другим людям, например, полиции. Для них это просто еще одна работа. Пожалуйста, Скотт, ради меня и Тойи, ты должен выяснить, кто меня убил, хорошо? Право, мне не будет покоя, пока ты не сделаешь это для меня.

Когда я прибыл на пристань, у пристани был припаркован полицейский катер, а в Темзе прыгало несколько дайверов. Я не завидовал им, но мне было интересно, что они ищут.

Морис уже освободил нашего грабителя и привел его в мой кабинет, где он, все еще в наручниках, разогревался чашкой чая. Из котла его скованных рук, все еще дрожащих от холода, выходил пар, и он, казалось, был так же благодарен теплу от кружки, как и горячему напитку внутри. Втайне я был рад, что мужчина выглядит ничуть не хуже изношенного, но ради вида решил прикинуться крутым парнем. Я повидала в Уондсворте достаточно настоящих крутых мужчин, чтобы без зазрения совести вести себя так.

— Значит, ты все-таки не замерз, — сказал я. — Может быть, теперь ты поговоришь с нами, тупая сволочь.

Он отхлебнул из кружки чая и с готовностью кивнул. Холод превратил его нос в форму и цвет помидора, и если бы не пистолет, который он носил с собой, мне, возможно, стало бы жаль его. В Уондсворте кто-то из старых лагерей всегда говорил, что никогда не следует носить с собой оружие, если вы не готовы им воспользоваться.

— Потому что, если ты не начнешь говорить, ты можешь провести остаток гребаного дня там, где уже провел ночь. Отморозишь свои яйца на улице.

— Ты действительно отпустишь меня, если я скажу? он спросил.

— Даю слово. Вы даже можете оставить деньги, которые вам заплатили. Я предполагаю, что две штуки пятидесятых были вашим гонораром.

— А как насчет моего пистолета?

— Вы бы воспользовались им?

— Просто для вида. Шумели, если надо. Я бы использовал пробелы, но вы не можете их получить; в эти дни просто нет вызова для них.

— Это утешительная мысль, — сказал Морис.

— Пистолет тоже можешь вернуть, — сказал я. — Но не пули. Мы их сохраним, на случай, если ты вернешься сюда с настроением.

— Справедливо, господин.

— Но не запутывай нас всякой ложью. Моя девушка бросила меня прошлой ночью, и я не в настроении терпеть.

Он допил чай, поставил кружку на мой стол и покачал головой. «Я должен был знать лучше, чем грабить кого-то из своего гребаного клуба. Верно. Я сам фанат Сити. Так что у меня были сомнения, да? Не повезло. В любом другом лондонском клубе — «Жидах», «Арсенале», «Челси», «Фулхэме», «Хаммерс» — я бы смеялся, работая там. Но не Сити.

— Больше фактов, меньше пуканья, — сказал я.

— Я просто говорю, что мне не нужна эта работа, вот и все. Не повезло. Но парень, который заплатил мне за эту работу, — итальянец по имени Паоло Джентиле, — платил хорошие деньги».

«Язычник. Это фигурирует.

— В любом случае, он сказал мне забрать посылку, которая находилась в номере 123. Я как раз направлялся туда, когда вы меня заметили.

— Вы лжете, — сказал я. — Я уже обыскал этот номер сверху донизу и ничего не нашел.

— Да, но ты проверил холодильник? В морозильной камере?

'Нет.'

— Вот где он, по-видимому. Пакет, который я должен был захватить. Работа не могла быть проще, вы могли бы подумать. Быстрый вход и выход. Но ты всегда портишь легкие дела, а не те, которые требуют планирования».

— Чья была идея униформы Плода? — спросил Морис.

'Мой. Итальянец сказал, что из-за убийства Зарко это место будет кишеть правоохранительными органами, так что я подумал, что со мной все будет в порядке в такой одежде. Сливайся, вроде. Я думал, что никто не будет бросать вызов копу. Даже не еще один котел. Я арендовал его у приятеля, настоящего мудака, в Теддингтоне. Стоил мне двести фунтов. Никогда не думал о чертовом значке на кепке, пока ты не упомянул об этом.

— Черт возьми, — сказал Морис. «Старый Билл в наши дни становится таким же, как у Бермана и Натана».

— Хорошо, — сказал я. 'И что?'

«В моей машине есть ящик FedEx с уже заполненной накладной для адреса в Италии и все такое. Деловые документы, говорит он. Во всяком случае, мне так сказали. Я должен был положить пакет из морозилки в коробку и первым делом сегодня утром отнести его в офис FedEx в Дартфорде. Блок 14, Ньютон Корт. Очевидно, они открываются в 7:30 утра. Все было внесено в счет, так что мне не пришлось бы ничего платить».

— Как вы получили эту работу?

'На телефоне. Друг друга.'

— И ты говорил с Джентиле? На телефоне?'

«Правильно. Он был в Милане, сказал он. Он сказал, что это даже не воровство. Это он положил пакет сюда в первую очередь.

— А ключ от ящика? Как вы это получили?

— Из офиса мистера Джентиле в Кингстоне. На самом деле это была единственная часть работы, связанная со взломом и проникновением. Мне пришлось зайти туда в воскресенье утром и забрать ключ из ящика его кабинета. И две штуки пятидесятых, которые были в кассе. Прямо, шеф, это Божья правда. Все это, клянусь.

— Хорошо, — сказал я. — Подожди здесь с моим другом.


35

Я вернулся в номер, открыл холодильник и потянул на себя дверцу морозильной камеры. Пакет был там, как и предсказал Теренс Шелли — большой пакет «Джиффи», завернутый в толстый пластиковый мешок для мусора. Я открыл его и нашел десять розовых кирпичей хороших новых пятидесятых годов. Кирпичи заметок были немного тяжелыми, но не хуже для выходных ниже нуля. Горячие деньги никогда не были такими холодными. Было ясно, что Шелли сказала правду; если бы коробка FedEx была в его машине, как он сказал, я бы отправила его восвояси, как и обещала. Не говоря уже о риске для репутации Зарко, меньше всего я хотел, чтобы главный инспектор Бирн расстроил нашего нового вратаря, расспросив его о деталях его собственного перевода.

Причинно-следственная связь тоже начала казаться достаточно ясной. Зарко должен был знать, что парень из Катара, владевший номером 123, вряд ли будет использовать его какое-то время, и решил, что может использовать эту комнату в качестве почтового ящика. Джентиле отнес бы пятьдесят штук в номер и оставил бы их в морозильной камере холодильника, как указано в сообщениях Зарко; но когда стало известно о смерти Зарко, итальянский агент, должно быть, понял, что только он и Зарко знали о затычке, и решил, что он может попытаться вернуть деньги. Он просто стоял там, остывая, и с ключом это было бы достаточно легко, но в то же время Джентиле не мог рисковать, оставляя деньги там надолго, потому что во вторник вечером должен был состояться матч против «Хаммерс». , в отличие от Зарко, он не мог знать, останется ли номер 123 незанятым его обычным владельцем.

Пришло время поговорить с Джентиле, поэтому я позвонил ему на свой мобильный, и на этот раз он ответил.

— Скотт, — сказал он, — я как раз собирался позвонить и поздравить тебя. Очень жаль Жоао. Он действительно был одним из великих, и мне будет его очень не хватать. Но я надеюсь, что в будущем мы с вами сможем вести совместный бизнес».

Я несколько раз встречался с Паоло Джентиле; Трудно быть помощником менеджера ведущего английского футбольного клуба, принадлежащего миллиардеру, и не встретить Паоло Джентиле. Там, где на идеальной лужайке устроен огромный пикник, есть и осы, и Джентиле была одной из самых крупных и стойких. ФИФА, казалось, держала его под постоянным расследованием, но ничего так и не закрепилось. И в отличие от большинства английских футбольных агентов, которые ничуть не меньше походили на своих клиентов, Джентиле был гладким, хладнокровным и поразительно красивым в очень итальянском стиле. Он всегда хорошо одевался, в Brioni, а многочисленные белые «Феррари» были его визитной карточкой и как раз тем, что возбуждало впечатлительных и обычно помешанных на машинах молодых людей, которые были объектом его безжалостной торговли людьми. Невероятно худой — казалось, он выживал на диете из тенниса, сигарет и кофе — Джентиле имел крючковатый нос, придававший ему профиль какого-нибудь принца эпохи Возрождения или венецианского дожа. И он был таким же хитрым, как и любой из них.

Мой итальянский обычно был лучше, чем его английский, но в этом случае я хотел, чтобы он был тем, кто обращал на меня пристальное внимание, поэтому я сел на диван и продолжил разговор на своем родном языке.

— Все зависит от того, Паоло, — сказал я. — Видишь ли, я только что немного поболтал с твоим другом. Терри Шелли. Вчера вечером я поймал его, когда он совершал набег на холодильник. Кажется, будто он пытался найти для тебя ночную закуску. Вот что значит пятьдесят штук для такого, как ты, не так ли, Паоло? Закуски.'

«Терри Шелли. Я не знаю его, Скотт. Если только он не играет в нападении за «КПР».

«Никто не играет впереди за «КПР», Паоло. Если у них есть хоть какой-то смысл, они сидят и защищаются. И если у вас есть хоть немного здравого смысла, вы сядете и попробуете сделать то же самое. Только мяч уже в твоих воротах, старина. Мне остается только выбрать правильный курс действий. Привлекать ли ФИФА или столичную полицию. В конце концов, здесь, в Сильвертаунском доке, идет расследование убийства. И вы пытались заполучить то, что полиция могла бы счесть важными уликами, которые могли бы пролить свет на то, кто убил Жоао Зарко.

— Я не имел никакого отношения к тому, что случилось с Зарко, — сказал Джентиле. «В самом деле, я так же озадачен тем, что произошло, как и вы. Но вы это уже знаете, конечно. Иначе ты бы не звонил мне так, не так ли? И у вас тоже должны быть деньги. Возможно, вы даже решили оставить его себе. Я, конечно, не мог остановить вас. Так что вопрос только в том, что еще ты хочешь, Скотт?

'Некоторая информация.'

— Возможно, я могу вам помочь. Но давайте будем предельно ясны. Я говорю с тобой, верно? Не полиция.

— Ты знаешь обо мне и полиции, Паоло. Мы на самом деле не разговариваем. Давненько не был.

— Да, я думал, что ситуация все еще такая. Я просто хотел услышать, как ты это скажешь. В Италии у нас другое отношение к полиции, чем у вас в Англии. Вы шутите над законопослушными немцами, но я думаю, что никто в Европе не является таким законопослушным, как англичане».

— Вы забываете, что я наполовину немец, наполовину шотландец.

'Это правда. Итак, давайте поговорим. Что вы хотите узнать?'

«Я знаю об инсайдерской сделке с SSAG. И ради справедливости должен сообщить вам, что и Виктор Сокольников тоже.

'Какая жалость. Он собирается сообщить об этом в Управление финансовых услуг?

— Вероятно, нет, если он сможет этого избежать. Виктор любит вести себя сдержанно, где только может. Он собирается поговорить со своим адвокатом, прежде чем что-либо делать. Но даже если он говорил с FSA, вы, вероятно, можете обвинить в случившемся Зарко.

— Спасибо за это, Скотт. Я ценю предупреждение.

— Слушай, единственное, о чем я не знаю, так это о денежной части затычки. Для чего он этого хотел. И какая срочность. Итак, расскажи мне о субботнем утре.

— Ты становишься детективом одновременно с тем, как становишься новым боссом города? Я слышал о тотальном футболе. Что это? Тотальный футбольный менеджмент?

«Вы можете сказать, что я играю здесь, да. Возможно, освободив место для правды. Я полагаю, что моя работа состоит в том, чтобы разобраться здесь как можно быстрее. Не только футбол, но и все остальное тоже. Нераскрытое убийство менеджера клуба очень плохо сказывается на моральном состоянии игроков».

'Истинный.' Джентиле сделал паузу, чтобы зажечь сигарету и резко вдохнуть. — Итак. Мы и раньше занимались подобным бизнесом, Зарко и я. Он использовал служебную ложу, когда знал, что она не будет занята. Ему было удобно, да и мне удобно. Я пошел в коробку, как было велено. Я оставил пробку в холодильнике, как и было приказано. Когда я пришел, Зарко там не было; и его не было там, когда я уходил. Это все, что я знаю о субботнем утре.

— А зачем ему деньги? Я имею в виду, он, казалось, торопился с этим. В своих сообщениях он сказал, что хочет его на выходные».

— Это правда, он был. Но я не знаю почему. Слушай, Скотт, зачем кому-то деньги? Бумагу приятно иметь под рукой. Ты кладешь его в свой сейф и используешь на праздничные расходы, чтобы заплатить няне, чтобы подарить маме на Рождество. Многим менеджерам нравится немного денег в руках. Буквально. Они такие старомодные. Вы будете удивлены, кому еще нравится затычка; это не просто обычные подозреваемые. Это как наркотики и спорт. Никто не принимает наркотики, пока его не поймают, и даже тогда это ошибка, чужая вина, средство от простуды, оказавшееся чем-то плохим. То же самое и с пробками. Все против, пока не получат. И стоит ли удивляться тому, сколько денег сейчас крутится вокруг футбола? BT платит девятьсот миллионов фунтов стерлингов за права на трансляцию Лиги чемпионов, и прямо по пищевой цепочке люди говорят: « Dov'è la mia parte»? Где мой кусок большой пиццы? Это просто экономика, Скотт. Закон спроса и предложения. Вот только Адам Смит забыл о законе телевизионного спорта, о законе двухсот штук в неделю и о законе ненасытной жадности. Вы не можете изменить это. Все, что вы можете сделать, это воспользоваться этим.

— Зарко упоминал, что кого-то боялся? Мне интересно, хотел ли он пятьдесят штук, чтобы расплатиться с кем-то. Возможно, кто-то, кто угрожал ему. Я так понимаю, вы слышали о могиле, выкопанной на нашем поле, с фотографией Зарко на дне?

— Он что-то говорил об этом, да. Но, похоже, это его не испугало. Он думал, что это просто хулиганы. Откровенно говоря, его больше беспокоило то, что Сокольников может узнать о том, что он купил акции SSAG. Что его уволят или того хуже.

'Что он сказал? Ты можешь запомнить?'

— Как вы понимаете, большая часть нашего общения осуществлялась посредством текстовых сообщений. Из соображений конфиденциальности. Но он сказал что-то об этом в разговоре, который у нас был. Субботним утром. Он позвонил мне из Висельного леса и сказал что-то вроде того, что не удивится, если его найдут плавающим в Темзе, когда Виктор узнает, чем он занимался.

— Он действительно это сказал?

— Я думал, он шутит. И, честно говоря, он смеялся, когда говорил это. Но, возможно, я ошибался. Может быть, это страх заставил его смеяться, да? С другой стороны, если бы Виктор Сокольников собирался его вывести, я не могу себе представить, чтобы он сделал это на скамье подсудимых. С его деньгами и связями он наверняка мог бы устроить что-нибудь более скромное. Его деньги покупают вам большую свободу действий.

— Похоже на то. Что можно сказать о самой комнате? Номер 123.

«Представление араба о роскоши. Немного похоже на каюту на роскошной яхте. Что я могу сказать?'

— Нет, я имел в виду, не заметили ли вы в этом чего-нибудь необычного?

'Необычный? Нет. Ну, может быть, пару вещей, да. Посудомоечная машина была включена. Это показалось мне странным для люкса, который не должен был часто использоваться. И на полу валялись солнцезащитные очки. Я предположил, что они принадлежали Зарко, и положил их на столешницу.

— Значит, он уже был там, когда вы появились.

'Да. Наверное, просто чтобы убедиться, что комната пуста. Его кожаная сумка была на диване.

'Что-нибудь еще?'

Он сделал паузу. — Это действительно все, что я могу вспомнить.

'Все в порядке.' Я задумался. — Кстати, что вы слышали о Бекиме Девели? Он идет сюда.

«Красный дьявол? Это новость для меня. Но если он переезжает в Лондон, я не удивлен. Пару недель назад на матче с «Зенитом» один из темнокожих игроков «Динамо» подвергся ругани со стороны толпы, а Девели во время игры произвел гражданский арест. Он вошел в толпу и вытащил веер — человека, который, как он утверждал, был одним из зачинщиков. Он тоже был с ним довольно груб. Чуть не начался бунт. Поклонника отправили в тюрьму, и с тех пор Девели угрожали расправой».

— Он должен очень хорошо здесь вписаться. Получение угроз расправой — обычное дело в доках Сильвертауна.

После того, как мой разговор с Джентиле был завершен, я прошел на кухню, положил солнцезащитные очки Zarco Oakley на кафельный пол и открыл любопытное окно — как одно из неуклюжих ромбовидных окон в этом разговорном салоне для неуклюжей команды, которая является Шотландский парламент. Несколько голубей улетели с таким громким шквалом крыльев, что на мгновение мое сердце подпрыгнуло в груди. Ходили разговоры о том, чтобы нанять ястреба или сокола для управления голубями в доке; по-видимому, они были очень эффективными, и, насколько мне известно, это не могло произойти достаточно скоро. Если бы мы только могли так же легко управлять игроками. Затем я вернулся к кухонной двери и повернулся лицом к комнате. Можно сказать, что я пытался видеть вещи такими, какими их видели Паоло Джентиле и Зарко. Я видел, как инспектор Морс делал что-то отдаленно похожее по телевизору, и решил, что это точно не может причинить вреда. Я проверил корзину, но она была пуста; более того, он выглядел чистым как свисток.

На цветной фотографии в рамке, висящей на стене, бывший эмир Катара шейх Хамад и его очаровательная жена Шейка Мозад были изображены на чемпионате мира по футболу под гордым взглядом миниатюрного президента ФИФА Зеппа Блаттера, человека, хорошо разбирающегося в футболе. несомненно, было усилено тем, что он был бывшим генеральным секретарем Швейцарской федерации хоккея с шайбой. Мистер и миссис Рич гордо улыбались и выглядели как два кота, которым достались все сливки. Всегда приятно было помнить, что будущее футбола в таких надежных руках.

Я высунулся из окна и уставился на бледное зимнее солнце. Зевнуть меня заставил не вид Сильвертаунского дока, а свежий воздух. С моей текущей точки обзора внешняя часть стадиона была ближе к внутренней конструкции, чем на первом этаже. Я почти мог протянуть руку и коснуться одной из поперечных балок. Я посмотрел вниз сквозь полированную плетеную сталь на землю, где-то в пятидесяти или шестидесяти футах от окна, а затем оглянулся на пятьдесят штук, лежавших на столешнице. Что, черт возьми, мне было делать с затычкой в пятьдесят штук? Я едва ли мог отдать его полиции или оставить себе, как Джентиле, вероятно, предполагал, что я так и сделаю. Конечно, строго говоря, это были деньги, выплаченные Джентиле и Зарко, которые вообще не должны были выплачиваться, что делало их больше принадлежащими Виктору, чем кому бы то ни было. Казалось почти бессмысленным возмещать ущерб человеку, для которого пятьдесят тысяч составляли менее 0,0006 процента его общего состояния, но, похоже, именно это я и собирался сделать.

Мой телефон начал звонить. Это был Фил Хобдей.

— По-моему, Виктор обещал вам показать отчет о вскрытии, — сказал он.

'Да. Мне было интересно, серьезно ли он относится к этому.

— Виктор никогда не угрожает понапрасну, — сказал Фил.

После того, что сказал мне Паоло Джентиле, это было не совсем то, что я хотел услышать в данный конкретный момент, и я подумал, что председатель мог более тщательно подбирать слова.

— Это опять ваш источник в Министерстве внутренних дел?

'Вообще-то, нет. С марта 2012 года все судебно-медицинские экспертизы в Великобритании переданы частному сектору».

— Звучит не очень обнадеживающе.

'Возможно, нет. В любом случае, он здесь, в моем офисе, если вы хотите прийти и взять его. На самом деле я бы хотел, чтобы вы это сделали. Боюсь, я открыл конверт прежде, чем понял, что это было. А теперь мне жаль, что я этого не сделал.

— Буду через пять минут.


36

Пока Морис провожал благодарного Терри Шелли из дока Сильвертауна, я встал и запер дверь своего кабинета, прежде чем приготовить себе очень крепкую чашку кофе в кофемашине Nespresso, стоявшей на шкафу с документами. Если бы поблизости был коньяк, я бы добавил его в свою кружку вместо молока из холодильника. Я понял, что мне нужно что-то сильное внутри меня, если я действительно собирался играть в детектива на все девять ярдов, и невозможно было даже представить себе поимку убийцы Зарко, не зная точных обстоятельств того, как этот человек встретил свою смерть. Я не видел способа избежать этого. Игнорирование сообщения от Guardian , в котором спрашивалось мое мнение об отсутствии темнокожих вратарей в футболе высшего класса — почему, например, «Сити» выбрал шотландца вместо «столь же талантливого» Гастингса Обасанджо или Пьера Бозизе? — Я уселся читать.

Я никогда раньше не видел отчета о вскрытии и не имел с ним ничего общего. На самом деле, я даже не видел трупа, если не считать парня из соседней камеры в тюрьме Уондсворт, которому в шею вонзили нож и который позже умер в больнице. Ближе всего я подошел к тому, чтобы увидеть вскрытие, по телевидению, когда почти печально известный немецкий анатом Гюнтер фон Хагенс препарировал труп «вживую» по телевидению Четвертого канала; было очень интересно увидеть человеческую мускулатуру в мельчайших деталях. Меня, конечно, особенно увлекли те наиболее уязвимые части человеческой ноги, которые время от времени доставляют проблемы всем футболистам: передние крестообразные связки, коленный хрящ, подколенные сухожилия и пах. Я помню, как задыхался от мысли, что такая простая вещь, как отрезок сухожилия в задней части колена, может быть чертовски болезненным, когда порвется, и что ахилл может превратить вас в скулящего щенка, когда он порвется. Для меня это было похоже на то, как мой учитель в школе объяснял, как безошибочно работает теорема Пифагора; или, в случае передней крестообразной связки, нет. Некоторые из этих ублюдков-креационистов в США, которые вечно спорят о «разумном замысле» — я хотел бы увидеть, как они делают это, пытаясь доиграть до конца матча с разорванной приводящей мышцей.

Но в то время как резня, устроенная фон Хагенсом над человеческим телом, казалась некой целью, а то, что он разделывал труп, как тушу свиньи в мясной лавке, представляло собой подлинную исследовательскую ценность, то, что я читал сейчас, казалось чем-то совершенно другим. Бледные резиновые тела, которые использовал фон Хагенс, вряд ли вообще были человеческими, скорее чем-то от парней по спецэффектам в Pinewood Studios — возможно, потому, что они были лишены того, что делало их людьми: самой жизни. И переворачивать страницы отчета о вскрытии моей подруги казалось неприятно личным, даже противозаконным. Я никогда не сидел в паровой бане с трупами фон Хагенса и не нежно обнимал их на Рождество; Я не наслаждался хорошим обедом ни с кем из них и не присоединился к ним на радостных празднованиях, когда наша команда выиграла матч; Я не знал их большую часть своей жизни. Я не говорил с ними менее семидесяти двух часов назад. Это было немного похоже на компьютерщика, разбирающего ваш компьютер, чтобы починить его — со всеми внутренними частями, невероятно открытыми для осмотра — за исключением, конечно, того, что никто не собирался чинить Жоао Гонсалеса Зарко сейчас. Я полагаю, что момент, когда я впервые осознал, что Зарко действительно мертв и не вернется, что мой друг и наставник ушел навсегда, был, когда я увидел его фотографию, лежащую на столе патологии с буквой Y. шов в форме застежки-молнии на передней части его бледного и обнаженного трупа.

Какая трата, подумал я; какая трата поразительно талантливого человека.

Я старался не обращать внимания на множество других цветных фотографий и сосредоточился в основном на тексте, который, конечно же, был написан холодным и научным юридическим языком. Тон был размеренный, деловитый, бесстрастный, как в учебнике по медицине, с очень небольшим употреблением прошедшего условного времени и почти ничего не предполагаемого. Раны и травмы были просто описаны и оценены эффективным способом, который сделал их менее необычными и, возможно, по крайней мере для детектива, с ними было легче иметь дело.

Присутствовала ли на вскрытии Жоао Зарко главный инспектор детективов Джейн Бирн? Согласно записям, это произошло в течение одного часа накануне днем. Я не завидовал бы ей, если бы она была. Были лучшие способы провести воскресенье, чем слушать звук разрезаемой грудины или вид человеческой короны, удаляемой пилой, похожей на верхнюю часть вареного яйца. Возможно, она привыкла к этому. Она, конечно, выглядела так. Ко всему можно привыкнуть, я полагаю. Хотя, скорее всего, она бы взбесилась, увидев сильно сломанную ногу на футбольном поле; Я видел больше, чем мне приходилось, и я не думаю, что в спорте есть более травмирующее зрелище. Я видел, как несколько игроков теряли сознание при виде перелома ноги, завершающего карьеру. То, на что я смотрел сейчас, было достаточно плохо, но я был обязан Зарко, чтобы заставить себя продолжать читать. К сожалению, не было инъекции кортизона, которую я мог бы сделать себе, чтобы продолжать перелистывать страницы.

Бедный Зарко. На фотографиях его тела, найденных Филом Хобдэем и охранниками с пристани, был изображен мужчина, который выглядел так, будто провел в воротах девяносто минут в одежде. Их осмотрели в первую очередь, и был сделан вывод, что в момент смерти тело было одето; патологоанатом сопоставил его травмы с пятнами крови на белой рубашке Зарко «Тернбулл и Ассер», его сером шелковом галстуке «Шарве» и красивом черном шелковом пальто от Зегна, которое было на нем в утро его смерти. Две штуки, это стоило ему. Но теперь это выглядело уже не так красиво, после того как он прополз по мокрой земле, а несколько голубей прилетели и нагадили на него. Колени его костюма были почти такими же грязными, и я вспомнил ту ночь, когда мы обыграли «Арсенал», и Зарко «сделал Уэйна», отпраздновав это массивным скольжением на коленях, которое перенесло его из технической зоны прямо в угол. флаг. О счастливом клубном шарфе Зарко — из магазина Savile Rogue, он был сделан из кашемира — не было и следа.

Все повреждения его тела были тупыми травмами, в основном головы и верхней части туловища, что соответствовало жестокому избиению; сильный удар по передней части черепа привел к вдавленному перелому, который был наиболее вероятной причиной смерти. Судя по форме перелома головы, казалось более чем вероятным, что Зарко был ранен тупым предметом, хотя до сих пор не было найдено никакого орудия убийства.

Что, вероятно, объяснили полицейские водолазы в Темзе.

Правая сторона грудной клетки была сильно ушиблена, несколько ребер треснули, а его пальцы и суставы были сильно ушиблены, как будто он сопротивлялся. И под ногтями его правой руки патологоанатом обнаружил мельчайшие следы кожи и крови, которые не принадлежали Зарко. Это меня не удивило. Зарко никогда не был из тех, кто подставит другую щеку; точно не как игрок. Однажды, когда он играл за «Селтик», он ответил на пару сильных ударов игрока «Рейнджерс» Нванкво Нкомо точным и гораздо более эффективным ударом головой, который сломал Нкомо нос. Даже будучи менеджером «Ла Браги», Зарко имел свою долю драк и кулачных столкновений, самая известная из которых — в туннеле «Сан-Сиро», когда он смешал их с Ховардом Пейджем, менеджером «Милана», в результате чего ФИФА запретил им обоим выходить за боковую линию на несколько игр. Зарко не был фиалкой, и я не мог представить, что любой, кто замахнется на него, не получит что-то взамен.

Патологоанатом также обнаружил несколько синих шерстяных волокон под ногтями Зарко, которые нельзя было сопоставить ни с чем, что было на португальце в момент его смерти, и которые, как предполагалось, могли быть взяты из одежды нападавшего; это, казалось, предполагало возможность того, что Зарко схватился за лацкан или воротник того, кто напал на него. Также в соответствии с имевшей место ожесточенной борьбой было то, как галстук Зарко был найден на его шее; он был завязан слишком туго, как будто нападавший использовал его, чтобы задушить его.

На земле были обнаружены следы рвоты Зарко; Считалось, что это согласуется с тем, что он получил сильный удар в живот.

Более приятный для меня интерес представляло содержимое карманов Зарко, и их тоже были цветные фотографии: его обычный мобильный телефон, о котором знала его жена, мелочь, зажим для денег, бумажник для кредитных карт, набор ключей, в который не входил ключ от двери техобслуживания, где было найдено его тело, обручальное кольцо, кожаный блокнот Smythson, в котором он писал что-то во время игры, жесткая коробка для своих солнцезащитных очков Oakley. , ручка «Монблан», визитная карточка советника Королевского округа Гринвич, кусок белой лепнины с потолка (довольно странно), золотая монета, пропуск в доки Сильвертауна, который был на шелковом шнурке на шее. , и вахта Hublot и голубой диапазон силикона рака простаты который был на его запястье руки.

После того, как отец Зарко, Хосе, умер от рака простаты, Зарко стал неутомимым сторонником рака простаты в Великобритании. Отращивание ужасных усов каждый ноябрь для сбора средств было лишь малой частью того, что он сделал для этой благотворительной организации, которая уже написала в Твиттере о своем горе, узнав о его смерти.

На земле вокруг тела были найдены несколько веников и щеток, пара ведер и какое-то оборудование для мытья окон. Небольшой мусор включал в себя одиннадцать окурков (большинство из которых были английских или американских брендов, хотя один был русским), несколько использованных спичек, пуговицу, несколько медных монет, обертку от McDonald's, несколько старых билетов в Сити, пенопластовую кофейную чашку Starbucks, футбольная программа, номер лондонской газеты Evening Standard месячной давности и пустая полбутылки водки. Ничто из этого не выглядело так, как будто оно могло дать ключ к разгадке тайны Сильвертаунского дока.

Я закрыл отчет и запер его в шкафу с документами, прежде чем снова открыть дверь кабинета. Возможно, довольно постыдно, что моей первой реакцией после прочтения доклада было поздравить себя с тем, что я жив, в то время как кто-то другой — кто-то из близких — нет; но это, по большому счету, все, о чем вы можете просить. Быть рядом, когда другим размозжили голову, — это не совсем философия, но в отсутствие чего-то лучшего она служит так же хорошо, как и все остальное.


37

Когда тренировка в Висельном лесу закончилась, я сел с Саймоном Пейджем и некоторыми отчетами о физиотерапии и сделал выбор команды для матча во вторник вечером. Кристоф ушел из команды в пользу Айртона, и у нас были несколько более опытных игроков, таких как Кен Окри, в обороне, но остальная часть команды была взята из резерва и моложе двадцати одного года. На предматчевой пресс-конференции «Хаммерс» объявили, что намерены выставить в полном составе на матч Capital One Cup. Поскольку последним кубком, выигранным «Вест Хэмом», был Кубок Интертото УЕФА в 1999 году — внесезонное соревнование, которое обычно считалось шуткой, — а до этого Кубок Англии в 1980 году, когда они победили «Арсенал», клуб решил, что они обязаны активно бороться за какое-то серебро перед болельщиками.

Я был удивлен этим решением; с другой стороны, легко совершить ошибку — обратить внимание на то, чего хотят болельщики, а не на то, что лучше для команды. Я решил, что мы будем придерживаться наших орудий — то есть молодых орудий. Но я действительно не думал о выборе команды. Я продолжал думать о темных очках Зарко на полу в номере 123 и о том, что они там делали.

У меня была теория, но, как и в случае со всеми хорошими теориями, мне нужно было провести эксперимент, чтобы проверить ее. Я позвонил Морису.

— Я хочу, чтобы ты сделал мне одолжение, — сказал я ему. — На Хаверфилд-роуд в Боу есть место под названием Стена для скалолазания Майл-Энд. Я хочу, чтобы ты пошел и купил веревку.

— Не делай этого, — сказал Морис. — Ты слишком молод, чтобы умирать.

— Двести футов веревки, если быть точным. На самом деле, я хочу все, что вам понадобится для восхождения на Терновый венец. Шлем, мягкая обвязка, веревка и кто-то, кто знает, как пользоваться этим снаряжением. Если сэр Эдмунд Хиллари будет ходить вокруг да около, скажите ему, что у него двести фунтов и пара билетов, если он вернется с вами на пристань. В противном случае, верните любого, кто выглядит так, будто знает свой ледоруб с локтя. Мне нужно от него две вещи: одна — безопасно спустить меня из высокого окна; другой - держать рот на замке. Если никто не готов помочь, мы просто должны решить это сами. Но я хочу сделать это сегодня, пока снова не пошел дождь или снег».

'Все в порядке. Сделаю. Это твоя шея. О чем это, босс?

— Я все объясню, когда увижу тебя.

Через пару часов Морис вернулся на пристань в сопровождении худощавого, напряженного вида мужчины с рыжими волосами и бородой; он был одет в зеленую флисовую куртку Бергхауса, с большим мотком веревки и рюкзаком, полным снаряжения. Его звали Шон, и он был из Бетнал Грин, откуда родом многие великие альпинисты. Я все еще был в спортивном костюме и кроссовках с тренировки в Висельном лесу. Я провел двоих мужчин в номер 123 и закрыл за нами дверь.

— Что это за комната? — спросил Шон.

«Частный гостиничный номер. Принадлежит какому-то парню из Катара.

'Действительно? Похоже на салон «Ягуара» моего отца.

Я проводил Шона на кухню, а затем открыл кухонное окно.

Он выглянул из него и осторожно кивнул. — Это падение примерно с пятидесяти футов.

— Об этом, да. Я рассчитал двадцать футов до опускающейся поперечной балки, а потом еще тридцать или около того до земли.

— Ты серьезно, не так ли?

'Очень.'

«Эта поперечная балка выглядит немного неуклюже. Вам бы не хотелось на него лезть. Особенно в такую погоду. Он выглядит скользким.

'Вероятно.'

«Какой, черт возьми, в этом смысл? Луч, я имею в виду. Другими словами, есть ли у него функция?

— Это современная архитектура, — сказал я. «Никакой функции. Просто форма.

— Так о чем это все? он спросил. «Вы адреналиновый наркоман или просто уронили свой мобильный телефон из кровоточащего окна?»

«Давайте просто скажем, что я делаю это, потому что это там».

«Комик». Шон улыбнулся тонкой улыбкой. — В наши дни все думают, что они Мэллори и Ирвин. Вы когда-нибудь занимались скалолазанием раньше?

— Только лестница, — сказал я.

— Есть голова к высоте?

— Думаю, мы узнаем.

'Истинный.' Шон вздохнул. — Двести фунтов и пара билетов, верно?

Я кивнул и передал деньги и билеты на матч «Хаммерс», которые были у меня в кармане.

'Выплачиваются в полном объеме.'

«Здорово, приятель. Я бы и сам предпочел билеты на «Тоттенхэм», но, думаю, эти сойдут, да. Спасибо.'

Он все время оглядывался по сторонам, словно проверяя свое окружение.

Шон вышел из кухни в гостиную. Он указал на раздвижную дверь.

— Что там?

Морис поднял рулонные шторы, а затем открыл дверь, открывая трибуны стадиона и поле в центре.

— А, — сказал Шон. — Вот это я и ищу. Он указал на несколько сидений перед гостиничным номером. «Первый принцип скалолазания: найди что-нибудь сильнее себя, чтобы привязать к нему веревку. Эти сиденья подойдут.

Когда он закончил привязывать веревку к сиденьям, он достал из своего рюкзака альпинистскую обвязку и протянул длинный кусок лямки вокруг моей талии через пряжку, а затем обратно; с двумя петлями для ног он сделал почти то же самое. Он убедился, что три пряжки застегнуты, и потянул к себе петлю перед моим пупком.

— Это страховочная петля, — объяснил он. 'Единственное самое сильное место упряжи. И то, что привяжет тебя к жизни. Вы левша или правша?'

«Правша».

Он прикрепил карабин к страховочному устройству и пристегнул его к страховочной петле. Затем он откусил веревку и протолкнул ее через нижнюю часть страховочного устройства. «Эта нижняя часть веревки — ваш тормоз», — объяснил он. «Тормозная рука — это ваша правая рука, и она никогда не отрывается от линии. Ни на мгновение. Направляющая рука на верхней части веревки — ваша левая рука. Теперь вы надежно связаны.

— Я начинаю думать, что мои двести фунтов потрачены не зря, — сказал я.

— Надеюсь, ты никогда не узнаешь, насколько хорошо, — сказал Шон. «Теперь все, что вам нужно сделать, это застраховаться».

Показав мне основы страховки и дав немного потренироваться, мы были готовы к работе.

«Если вы начнете падать слишком быстро, опустите тормозную руку — правую руку — между ног, и изгиб веревки остановит ваш спуск. Понимать?'

'Я понимаю.'

Он дал мне шлем, и я надел его. Через несколько минут я вылетел из окна и оперся обеими руками на тормозной трос, как и было приказано. Каждый раз, когда я ослаблял двойную хватку на тормозном тросе, я мог спускаться.

— Не торопись, — сказал Шон. — Пару футов за раз, пока не обретешь уверенность.

Из кухонного окна я выпускал веревку короткими рывками, пока не встал на цыпочки на одну из основных балок на терновом венце. И теперь, когда я был там, я смог более внимательно осмотреть стальную поверхность нисходящей балки и подтвердить то, что я сильно подозревал: что Зарко действительно выпал из окна кухни. Он попал в балку, на которой я стоял, а затем скользнул вниз под углом, оставив на полированной стали след из грязи и птичьего помета.

Я сел, отпустил еще немного направляющей веревки и пошел по тропе вдоль бревна на моей заднице, вниз и по кругу, как ребенок, спускающийся с водной горки, пока еще футов сорок не прошел по тропе в грязи и птичьем дерьме. резко сместился влево, а затем прекратился. Именно здесь Зарко, должно быть, соскользнул с балки и упал во второй раз, на этот раз на бетон примерно в двадцати футах ниже, где теперь стоял Морис, чтобы подтвердить то, что я теперь знал наверняка: что Зарко не был избит и что все травмы, описанные в отчете о вскрытии, безусловно, соответствовали падению из кухонного окна квартиры 123.

Учитывая, что на самом деле вы не могли видеть окно — любое окно — с земли, это было легкой ошибкой для полиции; Я сам совершил ту же ошибку, когда впервые увидел место преступления. Но это было преступление, а не несчастный случай и даже не самоубийство: Зарко, возможно, беспокоился, что Виктор Сокольников узнает о его инсайдерских сделках, но он определенно был не из тех, кто выбросится из окна. Я никогда не мог представить, чтобы он покончил жизнь самоубийством. Кроме того, в субботу утром он был в хорошем настроении. Он всегда был в хорошем настроении перед большой игрой. Особенно тот, который, по его мнению, мы собирались победить.

Нет, кто-то вытолкнул его из кухонного окна. Толкнул его на смерть. Это было единственно возможным объяснением того, как Паоло Джентиле нашел его солнцезащитные очки лежащими на полу.


38

После того, как Шон ушел и я снова остался наедине с Морисом в номере 123, я рассказал ему о пятидесяти штуках, которые нашел в морозильной камере, а затем изложил свою теорию о том, что случилось с Зарко: что кто-то вытолкнул его из холодильника. кухонное окно.

— Прямо под этим окном на балке крошечное пятнышко крови, — сказал я. «Должно быть, так он получил удар по голове».

— Логично, — сказал Морис. — Это, безусловно, объясняет, почему дверь в техобслуживание была заперта снаружи. Потому что его никто не открывал.

«И это объясняет, почему никто не заметил, чтобы кто-то столь известный, как он, спускался туда; потому что он этого не сделал. По крайней мере, не пользоваться лестницей.

— Но почему вы считаете, что Паоло Джентиле нашел солнцезащитные очки именно так, как он сказал? — спросил Морис. — Может быть, он лгал. Может быть, они с Зарко о чем-то спорили. Пробка, наверное. Может быть, это он вытолкнул Зарко из окна.

— Это правда, что раньше они спорили из-за пробки, — сказал я. «Я видел, как они спорили об этом на станции техобслуживания в Орсетте. Но пробка была оплачена, в конце концов. Денежная часть, во всяком случае. Так что вряд ли они могли спорить об этом».

— Да, но в тот же день он свалил в Милан. Он даже не задержался на матче. И это именно то, что я сделал бы, если бы я превзошел Зарко. Поймал ближайший рейс домой. Когда кто-то оказывается в Италии, его не так-то просто вернуть сюда для предъявления обвинений. Если у вас там есть деньги, вы можете обойти итальянское законодательство. Посмотрите на Берлускони. Ему это сходит с рук уже много лет.

— Я все еще не верю, Морис. Именно Зарко убедил Виктора Сокольникова использовать Джентиле в передаче Кенни Трейнора вместо Дениса Кампфнера. Виктор был золотым гусем для такого агента, как Джентиле. Невозможно сказать, сколько золотых яиц Зарко мог убедить нашего мегабогатого владельца отложить для нашего итальянского друга. Я просто не вижу, чтобы Джентиле делал это. Он слишком много мог потерять, убив его.

'Все в порядке. В этом есть смысл.'

— А вот Виктор, с другой стороны…

— Только не говори мне, что тебе за это нравится Виктор, — сказал Морис.

'Я не знаю. Может быть. На YouTube есть видео, на котором он трахает своего коллегу-олигарха Алишера Аксенова в прямом эфире российского телевидения. Похоже, он тоже это имеет в виду. Если бы Виктор узнал, что Zarco покупает акции SSAG, он, возможно, был бы достаточно зол, чтобы ударить его.

— Но ведь он был с людьми из РБГ, когда пропал Зарко, не так ли?

— Только иногда. В субботу днем, перед матчем, когда Фил Хобдей пришел сказать мне, что Зарко пропал, он сказал мне, что Виктор тоже его ищет. Но вчера, когда я разговаривал с Виктором в своем кабинете, он сказал мне, что весь день был с ребятами из РБГ. Один из них ошибается. Или ложь.

— К черту, Скотт. Будь осторожен. Ты только что получил эту работу.

— Послушайте, здесь кто-то был с Зарко. Думаю, кто бы это ни был, он сел и выпил с ним чашку кофе. В посудомойке было всего три кружки, когда я впервые зашел сюда. Мойка в посудомоечной машине — неплохой способ избавиться от отпечатков пальцев. Итак, предположим, что Виктор нашел Зарко в номере 123; может быть, они сели за кофе, и Зарко решил во всем признаться Виктору, который сошел с ума. Честно говоря, кто мог его винить? Судя по тому, что есть на YouTube, можно не сомневаться, что Виктор справится сам. И что у него вспыльчивый характер. По его собственному признанию, раньше он был более практичным бизнесменом, чем сейчас. То есть руки на чьих-то лацканах пальто.

— Да, но зачем ему просить тебя расследовать убийство Зарко, если это сделал он? Не имеет смысла.

— Я думал об этом. Но я ведь не лорд Питер Уимзи, не так ли? Я просто какая-то шлюха в спортивном костюме. Так что, возможно, я должен был только запутать полицию и не дать им узнать, что он сам убил Зарко. Что до сих пор работало довольно хорошо, не так ли? Я имею в виду, копы ни хрена не знают о том, что произошло на самом деле. Они снаружи, играют Жака Кусто, ищут орудие убийства — тупой инструмент, которого даже не существует. Единственная металлическая труба, которая ударила Зарко по голове, была та, что весила несколько тонн под кухонным окном. Без того, что знаю я, копы мало что знают. Они не знают об этой комнате, Паоло Джентиле, затычке Кенни Трейнора, деньгах в морозильной камере, купленных акциях SSAG и том факте, что Зарко нервничал из-за Виктора Сокольникова. По крайней мере, он был, если верить Тойе. Она тоже его боится. И вот еще что, Морис.

— О, черт. Не думаю, что хочу знать.

«Виктор поручил мне заменить Зарко на посту менеджера «Лондон Сити». Одна из лучших должностей в футболе. У меня те же деньги, что и у Зарко, плюс бонусы. Виктор даже дал мне ценный портрет Зарко, чтобы подсластить сделку. Чтобы стимулировать меня, говорит он. А теперь предположим, что я что-нибудь узнаю. Что-то, что инкриминирует самого Виктора. Что мне делать? Естественно, я не хожу в полицию. Он знает, что я ненавижу копов. По словам Виктора, это одна из причин, по которой он попросил меня сыграть для него сыщика. Потому что он знает, что я не сдам его закону. Так что, если я что-то найду, есть вероятность, что я сделаю одно из двух. Либо я поговорю с ним, и он убедит меня держать язык за зубами; возможно, он попытается подкупить меня, я не знаю. Или я вообще сокрою улики в интересах моего о-о-очень щедрого работодателя и, конечно же, своего светлого будущего в этом футбольном клубе».

— Подожди минутку.

'Что?'

— Здесь есть третий вариант, который, возможно, вам стоит рассмотреть, босс. Что Виктор Сокольников вас не подкупает и не уговаривает держать язык за зубами. Вместо этого он надевает на вас пугалки. Он угрожает вам. Некоторые из тех телохранителей, которые работают на него, очень страшные парни. Я был в парилке в Висельном лесу с одним из них, и у него больше гребаных татуировок, чем на пляже на Ибице. Настоящие татуировки русской мафии тоже. Никаких этих «мама», «папа» и «Шотландия навсегда». Эти татуировки много значат для тех, кто в курсе. Попомните мои слова, босс: если вы разберетесь с Виктором, вы можете просто исчезнуть. Это лондонский Ист-Энд, помнишь? Люди здесь пропадают со времен принцев в Башне. Кто-то столкнет тебя в эту реку темной ночью, и тебя больше никогда не увидят. Так думаю не только я. Это то, что фанаты Лидса пели о Зарко, когда мы пошли на Элланд Роуд. Помнить? Фанаты, возможно, не знали о фотографии Зарко в могиле, которую мы там нашли, но это не помешало плоскошапочным ублюдкам заполнить пробелы, так сказать. Утром его убьют/ Динь Донг, колокола будут звонить/ Вик и его мафия/ Скоро, блядь, ты будешь у тебя/ И ты вовремя попадешь в могилу ».

— Я забыл об этом.

— Все, что я хочу сказать, это то, что будь немного осторожнее, да? Это не сумки на поле с Марио Балотелли, босс. Вы противостоите кому-то с очень темным прошлым. Смотрел спецвыпуск "Панорама" на Викторе. У него в гребаном шкафу больше скелетов, чем в музее Каира. Итак, пообещай мне, что не будешь обвинять его или что-то в этом роде, не поговорив сначала со мной, а?

— К счастью, все улики очень косвенные, — сказал я. «Поэтому, если я не найду действительно веских доказательств, я не собираюсь делать ничего безумного». Я пожал плечами. — Но дело в том, что мне все еще придется обдумать свое положение здесь.

'Что ты имеешь в виду?'

— Я имею в виду, что если я в конце концов приду к выводу, что человек, убивший Жоао Зарко, был владельцем этого клуба, то вряд ли я смогу оставаться здесь и работать на него. Это было бы невозможно. Совершенно независимо от всего остального, я всегда задавался вопросом, была ли причина, по которой я получил работу, заключалась в том, чтобы держать меня в стороне. Но дело в том, что я любил Зарко. Возможно, я не смогу рассказать об этом полиции, но я не могу находиться рядом с кем-то, кто убил Зарко или приказал его убить. Вы видите это, не так ли? Это было бы предательством моей дружбы с Зарко. Возможно, он не всегда был до конца честным, но он всегда был мне хорошим другом. И это главное, Морис.

— Сделал бы он то же самое для вас? Я не знаю.'

— Важно то, что я думаю, Морис. Здесь задета моя проклятая совесть, а не Зарко. Когда я был в нике, я читал "Ад " Данте . Быть в таком аду, как Уондсворт, казалось уместным. Данте помещает Брута и Кассия в худшую часть ада, потому что они предпочли предать своего друга Юлия Цезаря, а не свою страну. Примерно то же самое я чувствую и по отношению к Зарко».

— Хорошо, я понял. Но как вы решите? Если Виктор виновен?

'Я не знаю. Я полагаю, я буду держать ухо и глаза открытыми в поисках какого-нибудь намека на его вину или невиновность. А потом, когда я немного подумаю, я приму решение. Покинуть этот клуб или остаться. Я пожал плечами. «Это то, что я действительно могу сделать. Когда я решу, что же произошло на самом деле, в чертовом вагоне-ресторане или библиотеке не будет большого разоблачения. Я просто уйду в отставку. Просто как тот.'


39

Чуть позже в дверях моего кабинета появился детектив-инспектор Консидайн. На ней было черное пальто и маленькое черное платье. У нее была очень яркая красная помада для женщины-полицейского, и она выглядела улыбчивой и милой.

«Я начинаю чувствовать себя плохим пенни, — сказала она. «Всегда появляюсь».

— Знаешь, я никогда не понимал, что это значит.

— Полагаю, для начала вам следует понять ценность пенни. И меня поражает, что ты этого не делаешь. Давно не делал. Только не с такой квартирой на Манреса-роуд.

Я улыбнулась. — Тебе нравится моя квартира, не так ли?

'Кто бы не хотел? Из-за этого моя собственная квартира похожа на чулан для метел».

— Заходи как-нибудь, и я сделаю тебе еще кофе.

'Я хотел бы, что. Послушайте, есть две причины, по которым я сейчас здесь. Один из них — извиниться за вчерашний день; Боюсь, я был довольно резок, когда сказал вам, что друг Мэтта Дреннана изнасиловал мисс Фехмиу. Должно быть, это стало для вас настоящим шоком. Не говоря уже об участии твоего друга в сокрытии всего этого. Я сожалею о том, что. Действительно я. Я только исполнял свой долг, рассказывая вам, но…

'Забудь об этом. Как вы сказали, вы просто делали свою работу.

'Честно? Я мог бы справиться с этим лучше.

'Извинения приняты. А другая причина?

— Ты будешь меня ненавидеть.

'Нет я не.'

— Боюсь, еще одна не менее неприятная обязанность. Только на этот раз я сделаю все возможное, чтобы справиться с этим более деликатно.

'Который?'

— Может быть, вы не помните, но вы вызвались опознать тело мистера Зарко.

«О Боже, да, я сделал, не так ли?»

«Я уверен, что вы можете придумать сотню вещей, которые вы бы предпочли сделать сегодня днем. Но это важно. Юридическое требование. К счастью, его тело не так уж далеко отсюда, в Ист-Хэме, так что я могу отвезти вас туда сам. Теперь, если это удобно. Позже, если нет.

Я взглянул на часы. «Теперь хорошо, как это происходит».

'Тогда все в порядке. Пойдем.'

Она быстро позвонила в морг, чтобы сообщить им, что мы уже в пути. Каждый раз, когда я ее видел, она мне нравилась немного больше. Может быть, это потому, что она была шикарной; Мне нравятся шикарные, красивые птицы. Но в основном потому, что она была умна. Я последовал за ней к черной «Ауди ТТ» и сел в нее. Примерно через минуту мы уже ехали на север от пристани и вверх по Ист-Хэм-Хай-стрит.

— Все, что я действительно знаю о вас, это то, что вы изучали право, — сказал я. — Вы когда-нибудь хотели стать юристом? Или вы просто посмотрели слишком много эпизодов «Инспектора Морса »?

«На самом деле я очень хотел стать ветеринаром, но отказался от этой идеи, потому что падал в обморок при виде крови. Я все еще иногда бываю брезглив».

— Простите, но карьера в полиции не кажется очевидной альтернативой. Особенно при нынешних обстоятельствах.

'Истинный. Большую часть времени я в порядке с этими вещами. А я вообще обожаю работать в полиции. Просто время от времени что-то заставляет меня чувствовать себя немного изворотливым. У меня есть несколько стратегий борьбы с этим. Тела, я имею в виду. А вы? Справишься ли ты с этим? Увидев тело мистера Зарко?

— Я дам вам знать, когда увижу его.

— Что, ты имеешь в виду, что никогда раньше не видел тела?

— Ты говоришь так, как будто я должен был это сделать. Мне всего сорок, ради бога. Мои родители все еще живы, как и бабушка с дедушкой».

'Ага, понятно. Я думал, что когда ты вызвался добровольцем, это должно было быть потому, что ты спокойно относился к такого рода вещам.

— Я вызвался, потому что надеялся пощадить его жену и потому что знаю его дольше, чем она. Но я ничуть не спокоен, мисс Консидайн. На самом деле, ты мог бы рассказать мне одну из своих стратегий, как справиться со своей брезгливостью, на тот случай, если я споткнусь о тебя.

— Это просто бутылка с нюхательной солью. Сал летучий . Держу немного в сумочке. Я знаю, это звучит немного старомодно с моей стороны, но на самом деле это довольно научно, знаете ли. Его дают тяжелоатлетам перед Олимпийскими играми, потому что аммиак вызывает рефлекс вдоха и активирует симпатическую нервную систему; и это повышает частоту сердечных сокращений, кровяное давление и активность мозга, тем самым противодействуя обморокам. Прежде чем я увижу тело, я просто нюхаю эту штуку, и обычно со мной все в порядке. Теперь это просто еще один инструмент в моем криминалистическом наборе.

— Ну, а если я упаду, не забудь расстегнуть мою одежду, хорошо? Я сам немного старомоден. Кроме того, я люблю просыпаться с улыбкой на лице.

— Ты очень забавный, ты знаешь это?

'Я рад, что вы так думаете.'

Когда мы приблизились к моргу Ист-Хэма, она указала налево и сказала: «Я думаю, футбольное поле «Вест-Хэм» примерно в полумиле отсюда, на Баркинг-роуд».

— Со всеми тупицами в их команде это, безусловно, удобно для морга.

— Ты играешь их завтра вечером, не так ли?

'Да. Это ответный матч нашего полуфинала в Кубке Столиц. Хочешь быть моим гостем? Потом мы можем поужинать в директорской ложе.

— Я вряд ли смогу отказать, если буду вашим гостем, не так ли? А если ты проиграешь — ты не будешь в скверном настроении? Бросать футбольные бутсы в людей и тому подобное? Можешь кинуть в меня сапогом. Я бы совсем не удивился после вчерашнего.

— Вы имеете в виду сэра Алекса Фергюсона, инспектор. Кроме того, мы не собираемся проигрывать. Мы собираемся победить. И я обещаю не злиться. Но на всякий случай захватите с собой нюхательную соль.

«Вы планируете еще одну вдохновляющую командную беседу, не так ли? Как на YouTube».

«Когда они выиграют, это будет не для меня, это будет для Жоао Зарко».

«Это может сработать для команды. Но это не сработает для меня. Я думаю, что если я приду на матч, то лучше, чтобы это было потому, что я хотел бы увидеть, как ты улыбаешься когда-нибудь. И только если ты пообещаешь никому не говорить, что я приду. Мне бы очень не понравилось известие, что я участвовал в вашей игре, чтобы добраться до Стэнфордского моста.

«Стэмфорд Бридж. И я не верю, что вы хоть раз в жизни были на футбольном матче, мисс Консидайн.

Сразу за парком она остановилась на двойной желтой ветке перед небольшим зданием в стиле шестидесятых, которое больше всего напоминало публичную библиотеку с чем-то вроде маленькой часовни в конце. В саду был забор, живая изгородь и большой дуб. Она улыбнулась обезоруживающей улыбкой.

— Ладно, честный полицейский. у меня нет. И я солгал о поддержке «Челси». Но нельзя отрицать, что Жозе Моуринью очень красивый мужчина. Действительно очень красивый.

— Я могу это отрицать, мисс Консидайн. Я могу отрицать это на стопке Библий».

— Это Луиза. Если я собираюсь перейти от Хосе к тебе, думаю, нам лучше быть в дружеских отношениях, не так ли?

'Согласованный. Луиза.' Я улыбнулась. — Это просто для того, чтобы мне стало лучше, прежде чем мы войдем туда?

— Вам придется подождать до завтрашней ночи, чтобы знать наверняка, — сказала она.

Она вышла из машины, открыла ворота и свернула на короткую подъездную дорожку.

В дверях морга она протянула мне маленькую стеклянную ампулу, обернутую тканью.

— Аммиак скажет это однажды, — сказала она. — Просто сломай его под носом, если почувствуешь слабость.

Нас встретил сотрудник морга. Он был маленького роста, лысеющий, с золотым зубом, а в лацкане у него была булавка Арсенала, что показалось мне храбрецом так близко к Аптон-парку. Он провел нас в комнату с занавешенным окном.

'Вы готовы?' — спросила Луиза.

Я кивнул.

Она разбила одну из маленьких белых ампул под носом и резко вдохнула. Атмосфера в комнате внезапно наполнилась сильным запахом аммиака, а затем она задыхалась и моргала, как будто находилась на ярком солнце и стучала в оконное стекло.

Серые шторы раздвинулись, открывая тело Зарко, лежащее на тележке. Большая его часть была укрыта зеленой простыней, но мне хотелось бы, чтобы и его голова тоже была покрыта. Он был таким красивым мужчиной — во всех отношениях таким же красивым, как Жозе Моуринью, которого он, конечно, хорошо знал, поскольку оба они были португальцами. Его обычно небритое лицо было в сильных синяках, а череп расколот, как выброшенная пластиковая бутылка из-под воды. Это была единственная часть его лица, которая имела какой-либо цвет; серый оттенок оставшейся части делал его похожим на статиста в зомби-фильме. Но это был точно Зарко — я узнал седые волосы с брилло, надутый рот и широкий нос; Я бы узнал этот нос где угодно. Я достаточно часто видел, как он парит над бокалом хорошего красного вина, смакуя букет, как истинный знаток. Я вспомнил ужин, который у нас был в 181 First, ресторане в Мюнхене, когда он пришел, чтобы предложить мне работу в London City, и бутылку Spätburgunder за двести евро, которую он заказал, чтобы закрепить сделку, и как сильно он наслаждался этим конкретным красным вином. Я вспомнил, что ресторан находился в Олимпийской башне, и что это был вращающийся зал, и фантастический обзор Мюнхена на 360 градусов, который он открывал нам, и как даже сейчас я мог вспомнить наш стол, и то, как он стоял, и весь ресторан, перевернулся, и как я напился в ту ночь - мы оба выпили - и потом весь мир закружился до того момента, как Луиза, благослови ее, что-то сунула мне под нос и я пошатнулся от аммиачного запах и ее рука и окно в следующий мир.

'С тобой все впорядке?' — спросила она, когда я, шатаясь, вошел в дверь морга.

Выйдя на свежий воздух, я вытер слезу с глаза и кивнул. — Это он, — сказал я. — Это Зарко. Извини за это.'

«Не будь». Она взяла мою руку и быстро поцеловала. 'Ну давай же. Я отвезу вас обратно в док Сильвертауна.


40

По дороге домой из дока в Челси я снова заглянул к вдове Зарко. Не то чтобы я хотел сказать ей что-то особенное, но после того, как тем утром я не ответил на звонок Тойи, я несколько раз перезванивал ей, но безуспешно. Я не знаю, на кого еще ей приходилось полагаться, кроме Джерусы, экономки, но я был полон решимости не бросать вдову моего друга только потому, что она мне не очень нравилась. Как и многие австралийцы в Лондоне, она слишком пренебрежительно относилась к Британии и ее ужасной погоде, на мой вкус, что вызывало вопрос: если вам это не нравится, то какого хрена вы здесь делаете? Один раз, когда я был в Австралии, мне очень понравилось; в то же время, когда вы были там, было легко понять, почему так много австралийцев переехали жить в Лондон. На самом деле погода была наименее важной частью того, почему кто-то решил жить в Лондоне. Кроме погоды все было лучше, чем в Австралии. Особенно футбол.

Я безуспешно позвонил в звонок. Полицейский, охранявший дверь Тойи, узнал меня раньше и сказал, что она все еще дома, но он не видел ее весь день, что немного обеспокоило нас обоих, поэтому он позволил мне кричать через ее почтовый ящик; и когда в конце концов она спустилась вниз и впустила меня в дом, я нашел ее в длинном шелковом халате, и было очевидно, что она была в постели.

— Извините, — сказал я. — Я начал немного беспокоиться. Как и котел снаружи.

— Я не из тех, кто готов себя убить, Скотт. Ни для какого мужчины. И уж точно не для того, кто изменял мне с какой-то сучкой в Висельном лесу.

— Вам это сказали копы?

— Им это было не нужно. Я знал, что он задумал. Я знал и научился смотреть в другую сторону, потому что понял, что это никуда не денется, ясно? Не поймите меня неправильно. Я любил Зарко. Но были времена, когда он не мог держать его застегнутым. А закрутить роман на работе? Это было просто глупо». Она закурила. — Хочешь чаю?

Я снял пальто, и мы спустились к космическому кораблю кухни, что дало мне желанную возможность сменить тему.

— Прости, что разбудил тебя, Тойя.

'Все в порядке. Я принял таблетку после того, как позвонил тебе этим утром, и с тех пор я сплю. Действительно, повезло, что ты разбудил меня. У меня так много дел. Она взглянула на часы. — И, видимо, очень мало времени, чтобы это сделать. Господи, я понятия не имел, что так поздно. Должно быть, я проспал восемь часов.

— Это хорошо, — сказал я. «Вероятно, это лучшее средство от горя».

Я сам с нетерпением ждал возможности лечь спать; Соня прислала мне нейтральное сообщение, сказав, что надеется, что со мной все в порядке, и я ответил, что да, но, несмотря на мысли о Луизе Консидайн, я знал, что почувствую себя намного лучше, как только крепко засну.

— Я опознал его тело, — сказал я. 'Около часа назад. Я подумал, что, возможно, вам следует знать.

'Спасибо. Я ценю, что ты это делаешь. Я знаю, это, должно быть, очень расстроило тебя.

Я пожал плечами.

— У полиции уже есть какие-нибудь идеи? она спросила. — О том, кто убил Зарко и почему?

'Я не знаю.'

'А вы?'

— Нет, — солгал я. 'Пока ничего. Но это только начало.

Она налила чай, и мы сели за длинный деревянный стол.

— Вы просили меня рассказать вам обо всем необычном, что произошло, — сказала она. — Что-то, что могло бы заполнить несколько пробелов, как вы сказали. Что ж, было что-то. Пришел мой строитель, Тристрам Лэмбтон. Он занимается работой над номером двенадцать. Он сказал, что пришел засвидетельствовать свое почтение, но вскоре упомянул настоящую причину своего пребывания здесь. Он спросил меня, оставил ли Зарко для него конверт.

'Конверт?'

«Мне неприятно говорить об этом прямо сейчас, миссис Зарко, — говорит он, закончив выражать сочувствие, — но ваш покойный муж согласился заплатить мне наличными за часть строительных работ. Может, он мне что-то оставил? Конверт?'

— Сколько наличных?

— Двадцать тысяч фунтов, — сказал он.

«Это выходит за все нормальные рамки», — сказал я. — Я знаю, что строители любят наличные в руках, но для двадцати тысяч нужны две руки. Может, три или четыре.

'Расскажи мне об этом. Но я не могу честно сказать, что был полностью удивлен. Как вы, наверное, знаете, у Зарко были всевозможные скрипки. Он был типичным португальцем. Он всегда заключал кровавые сделки. Это было мясом и питьем для человека. Настоящий Дель Бой. Она сердито затянулась сигаретой. «В любом случае, я сказал ему, что Зарко не говорил мне о наличных деньгах, но я пошел и проверил сейф, на всякий случай. Но конверта не было. По крайней мере, не тот, который содержит тысячи фунтов. И Тристрам сказал что-то вроде: ну, если вы наткнетесь на это, пожалуйста, дайте мне знать. И я сказал, что двадцать штук — не совсем та сумма, которую я мог бы найти в ящике для носков Зарко. И вот как мы это оставили.

Я кивнул. — Что за парень этот Тристрам?

«Шикарный мальчик. Симпатичный. Много денег и Бентли. Зато хороший застройщик. Наш архитектор, кажется, очень высоко его ценит. Зарко тоже.

— Я поговорю с ним, — сказал я. — Я поговорю с ним после того, как выпью чай.

— Спасибо, Скотт. Я ценю это.'

Я остался еще на пятнадцать минут для вида. Дом казался странным без громкого голоса Зарко и его смеха. Даже кошка выглядела немного сбитой с толку. Я воспользовался туалетом Тойи, снова надел пальто, вышел на улицу и прошел на другую сторону площади.

Было темно, и обычное для строителей время возвращения домой уже давно прошло, но по свету и шуму за фреской Lambton Construction, скрывавшей фасад дома номер двенадцать, было ясно, что они все еще усердно работают. Я мог слышать звук плотника за работой, забивающего один гвоздь за другим в какое-то дерево. Я прошел через деревянные ворота со стороны росписи и спустился по стене дома, который значительно преобразился благодаря добавлению огромного современного окна. Я спустился по каменной лестнице и оказался лицом к лицу с мужчиной в толстовке с капюшоном под каской, со свернутым ртом и доской на плече.

— Вот, — сказал он с сильным иностранным акцентом, — что ты задумал, солнышко? Ты крадешь инструменты или что-то в этом роде?

— Нет, я не крал инструменты.

«Потому что люди крадут наши инструменты, а босс говорит, что это мы. Пригрозите лишить его нашей зарплаты.

— Нет, я не этого хочу.

'Что ты хочешь? Вы здесь, чтобы жаловаться? Потому что я просто работаю здесь, понимаете?

— Я ищу мистера Лэмбтона. Я друг миссис Зарко.

Темные глаза мужчины сузились. — Конечно, я тебя знаю, — сказал он. «Ты футбольный парень. Скотт Мэнсон. Раньше играл за «Арсенал» — помню. Теперь вы менеджер города. Мне нравится «Арсенал». Они хорошая команда. Думаю, лучше, чем в Сити. Арсенал - это торт, который готовит твоя мама. Самодельный. Хороший торт. Город — это торт, который вы покупаете в магазине. Не так хорошо. И дороже. Он в последний раз затянулся свернутым и бросил его в дом. — Эй, у тебя есть билеты?

— Нет. И я все еще ищу мистера Лэмбтона.

— Есть два мистера Лэмбтона. Братцы, видите? Тристрам и Гарет. Какой из них вы хотите?

«Тристрам».

— Ладно, подожди здесь, а я найду его.

Он положил доску и вошел в лабиринт строительных лесов, освещенных голой лампочкой, оставив меня наедине с моими мыслями, которые представляли собой узел того и сего. Если бы у меня было немного больше времени, я мог бы все обдумать, понять, что важно, и отделить важное от второстепенного. Быть полицейским в расследовании дела Зарко могло бы создать для них еще несколько проблем, если бы во вторник вечером они столкнулись с полноценным «Вест Хэмом». В этом не было никаких сомнений, я чувствовал давление. В туалете Тойи я просмотрел газетную статью о том, как весело быть менеджером фэнтези-футбола, и подумал, что если бы только футбол был всем, чем ты должен заниматься, тогда работа могла бы казаться такой же веселой; это все остальное дерьмо, которое подбрасывает вам жизнь — ваша девушка бросает вас, налоговая служба говорит вашим бухгалтерам, что они думают, что вы должны им больше налогов, гребаные репортеры, разбивающие лагерь возле вашего дома, геи, принимающие наркотики, один из ваших старых друзей повесился. — это чертовски усложняет работу.

Я достал свой iPhone из рюкзака в надежде, что смогу разобраться с дерьмом, скопившимся у моей двери. Электронное письмо, которое я составлял для Хью МакИлванни о Жоао Зарко, выглядело неисправимым, поэтому я отправил его с копией Саре Кромптон. Джейн Бирн хотела воссоздать последние моменты жизни Зарко с помощью Crimewatch на нашем домашнем матче в следующие выходные. Я сказал да на это. Другой из UKAD пригласил меня на встречу в головной офис FA, чтобы освежить в памяти протоколы тестирования на наркотики. Глупые дерьмы. Могу я дать интервью Football Focus ? Отвали; Я уже сказал «нет» Gillette Soccer Saturday и TalkSPORT. У меня был старый приятель из Саутгемптона, который получил работу менеджера в Hibs, и могу ли я дать ему какой-нибудь совет? Зная Эдинбург, я понял: не позволяй этим ублюдкам сломить тебя.

Затем я пролистал несколько сообщений: люди из Rape Crisis хотели сделать пожертвование, на что я сказал «да», а Тиффани Дреннан сообщила мне, что похороны Дренно состоятся в пятницу, на что я тоже сказал «да». Виктор прислал мне сообщение о том, что вернется из России как раз к матчу во вторник вечером, и что с ним приедет Беким Девели; и сам красный дьявол прислал мне сообщение, в котором сказал, что с нетерпением ждет возможности сыграть за «Сити» и уверен, что наши отношения будут очень успешными. Я ответил ему одним словом «Добро пожаловать». Тем временем на своем iPad я быстро загуглил Warwick Square и обнаружил, что у него есть собственный веб-сайт с активной ассоциацией жителей и полезной таблицей цен на недвижимость. Квартиры стоили ошеломляющие два миллиона фунтов, в то время как те немногие дома, что были выставлены на продажу, начинались с крутых восьми миллионов.

Вас никогда не удивляет, сколько стоит ваш собственный дом, но вас всегда удивляет цена, которую другие люди хотят за свои дома.

'Я могу вам помочь?'

Мужчина, смотревший на меня, был тридцатилетнего, худощавого и около шести футов ростом; на нем было коричневое пальто Crombie с бархатным воротником и желтая каска.

— Я друг Зарко, — сказал я.

— Да, я знаю, — сказал он. — Я видел тебя по телику, не так ли? К вопросу о спорте ».

— У тебя хорошая память. Мы можем где-нибудь поговорить?

'Как насчет?'

— Я так понимаю, вы ходили к миссис Зарко, — сказал я. — Насчет денег, которые, как вы говорите, вам должны. Двадцать тысяч фунтов, если быть точным.

Тристрам Лэмбтон колебался.

— Все в порядке, — сказал я. — Вы говорите, что узнали меня по телику? Что ж, это должно убедить вас, что я не из Налогового управления или Министерства внутренних дел. Мне все равно, кого вы нанимаете на сайт и как вы им платите. Я здесь, чтобы помочь миссис Зарко, если смогу.

«Вот моя машина. Давай поговорим там.

Bentley был серебристо-серого цвета со всеми дополнительными удобствами; когда вы закрываете дверь, это звучит так, как будто вы прошли через вход в очень эксклюзивный джентльменский клуб. И пахло так же; вся кожа, сигары и ковры с толстым ворсом.

— Я не знал, что миссис Зарко не знала о моей договоренности с ее мужем, — сказал Лэмбтон. «После этого я чувствовал себя ужасно ужасно. Но я подумал, овдовела она или нет, сейчас лучше всего для нее завершить строительный проект как можно быстрее, чтобы она могла выпороть это место и продолжить свою жизнь. Что, кажется, именно то, что она хочет сделать. Откровенно говоря, вся работа от начала до конца превратилась в кровавый кошмар».

«Конечно, у меня сложилось такое впечатление. Но каковы были ваши договоренности с мистером Зарко?

«Зарко получают много жалоб на строительные работы от соседей. В частности, люди под номером тринадцать, по соседству — как вы понимаете. Это означает, что Zarco оказали на меня сильное давление, чтобы закончить это здание как можно скорее. И единственный способ, которым я могу заставить ребят работать сверхурочно, о чем я их прошу, это платить им в двойном размере наличными. Деньги действительно говорят с этими парнями. Такова была моя договоренность с мистером Зарко. Он сам заплатит вдвое больше. В выходные тоже. В субботу он должен был внести двадцать тысяч, которые помогли бы мне закончить дела до конца марта, что, я могу добавить, опережает график. Но вы знаете, что произошло. Это очень плохо. Он мне очень понравился. Теперь я понятия не имею, что я буду делать. Я имею в виду, что это конец двойной сверхурочной работы и работы по воскресеньям».

'Не обязательно.'

Я предвидел этот момент. В уборной Тойи я разделил деньги на пробки на две суммы: двадцать тысяч и тридцать тысяч. Двадцать штук по-прежнему лежали в сумке «Джиффи», остальное — в отделении в моем рюкзаке.

— Вот, — сказал я. — Двадцать штук, которые он собирался дать вам.

'Это блестяще. Я знаю, это звучит много, но эти румынские мальчики трудолюбивы и стоят каждой копейки. Я имею в виду, что они действительно хотят чертовой работы, в отличие от некоторых из наших. Но не заставляй меня начинать с этого. Он посмеялся. «Теперь, если вы сможете просто разобраться с мистером и миссис Ван де Мерве под номером тринадцать, все будет идеально».

'Что ты предлагаешь?'

'Серьезно?'


41

Пимлико похож на Белгравию без богатых людей. Жители Пимлико не то чтобы бедны, просто большая часть их богатства связана со стоимостью их квартир и домов.

Номер двенадцать был собственностью в конце террасы; дом по соседству представлял собой шестиэтажный белый оштукатуренный особняк начала девятнадцатого века с прекрасным дорическим портиком и черной дверью, начищенной, как гвардейские сапоги; по крайней мере, так оно и было бы, если бы оно не было покрыто тонким слоем строительной пыли. На стене висела синяя табличка, но было слишком темно, чтобы опознать знаменитого человека, который когда-то здесь жил. Но я хорошо знал этот район; Джанлука Виалли жил за углом, когда он был игроком-тренером «Челси» до 2001 года, и если кто-то и заслуживал синей таблички, так это он: четыре гола, которые он забил в ворота «Барнсли», были одними из лучших, которые я когда-либо видел в Премьер-лига.

Я потянул за старомодный дверной звонок и услышал, как он звонит за дверью, но я думаю, что мог слышать его звонок на Манреса-роуд.

Прошла по крайней мере минута, и я уже хотел было сдаться и уйти, когда в портике зажегся свет; затем я услышал, как отпирают несколько засовов и поворачивают большой ключ в, вероятно, викторианском замке. Дверь открылась, и появился старик в коричневом вельветовом костюме. У него были борода и усы, как у голландского художника, белые, но в пятнах от никотина, и растрепанные седые волосы, которые, казалось, росли в нескольких разных направлениях одновременно, так что они выглядели как морской пейзаж Мэгги Хэмблинг на моей стене. На носу у него были очки-полумесяцы, а на шее свободно повязанный бежевый шелковый шарф. У него было одно из самых усталых лиц, которые я когда-либо видел — не столько морщины, сколько трещины; вы бы не удивились, увидев, как такое лицо разлетелось на дюжину кусочков.

— Мистер Ван де Мерве?

'Да?'

— Простите, что прерываю вас, — сказал я. «Меня зовут Скотт Мэнсон. Могу я зайти внутрь и поговорить с вами минутку?

'О чем?'

— О мистере Зарко.

'Кто ты? Полиция?'

'Нет я сказала. — Не полиция.

— Кто это, дорогой? — сказал голос.

— Кто-то о мистере Зарко, — сказал мистер Ван де Мерве. — Он говорит, что он не из полиции.

Его голос, не менее усталый, чем лицо, звучал так, будто кто-то ищет канал на коротковолновом радио. И его акцент звучал смутно южноафриканским.

В холл вошла женщина, взволнованная, как украденный крик Мунка; она была пожилой и маленькой, с копной светлых волос и в толстом белом свитере с южноафриканским флагом на груди размером с мой рюкзак.

«Вам лучше войти», — сказал мужчина и отошел в сторону, когда я заметил, что у него есть костыль, помогающий ему ходить.

В зале доминировала афиша старого скрипучего фильма « Паспорт на Пимлико» , комедии Илинга, снятой через несколько лет после войны. Пожилая пара выглядела так, как будто они были в нем. На столе стояла статуэтка полуобнаженной женщины из синего стекла, возможно, Лалик; рядом лежала открытая почта для мистера Джона Круикшенка, магистр медицины. В воздухе витал сильный запах полироли для мебели, а на лестнице лежала большая куча только что выстиранных желтых тряпок.

Они провели меня в большую гостиную, полную мебели, которая знавала лучшие дни, но, возможно, и пару мировых войн тоже. Там были книги и картины, и все выглядело так, будто стояло там очень давно; тонкий слой свежеприобретенной пыли покрыл спинку длинного кожаного дивана, на который меня пригласили сесть. В противоположном конце сидела довольно симпатичная женщина помоложе, в джинсах и флисовой куртке. Она заметила, как я вытираю пальцы о руку, и тут же достала еще одну желтую тряпку и сердито принялась протирать диван.

— Это моя дочь Мариэлла, — сказал мистер Ван де Мерве. — Мариэлла, это мистер Мэнсон. Он хочет задать нам несколько вопросов о бедном мистере Зарко.

Мариэлла раздраженно хмыкнула.

— Не совсем вопросы, — сказал я. — Вас здесь только трое?

— Это звучит в точности как вопрос, — сказала Мариэлла.

— Это была просто светская беседа, — сказал я. «Возможно, для некоторых он слишком мал».

— Мой зять Джон тоже живет здесь, — сказал мистер Ван де Мерве. — Он сейчас в отъезде.

— Хотите выпить, мистер Мэнсон? — спросила его жена. — Может быть, шерри?

'Да, пожалуйста.'

Все трое вышли из комнаты, оставив меня несколько минут смотреть в потолок. Сквозь стену я мог слышать, как один из румынских рабочих Лэмбтона забивает гвозди, а затем кто-то начал дрелью. Нетрудно было понять, почему ван де Мервес пожаловался на шум; слушая это по двенадцать часов в день, я бы сошел с ума. И все же трудно было представить, чтобы они приставали к опоздавшему почтальону, не говоря уже о банде румынских строителей, как утверждал Лэмбтон.

Вернулись они маленьким трио: мистер Ван де Мерве нес единственный стакан на серебряном подносе, его жена несла бутылку хереса, а их дочь держала тарелку нарезанной ветчины.

— Это Стэнли Спенсер? — спросил я, указывая на картину на стене.

— Да, — сказал старик.

«Хорошо, — сказал я с изрядной преуменьшением; Спенсер был одним из моих фаворитов.

«Мистер Зарко любил глоток хереса, — объяснил старик. — Особенно этот Олоросо. Что хорошо сочетается с иберийской ветчиной.

я попробовал херес; Было очень вкусно. — Когда Зарко был здесь в последний раз? Я спросил.

«Несколько недель назад. И не раз. Он пришел извиниться за все строительные работы по соседству, которые ведутся уже большую часть шести месяцев. Совершенно невыносимо. Ну, вы сами можете судить, выдержит ли кто-нибудь этот шум с утра до восьми вечера. В наше время жизни вы с нетерпением ждете тишины и покоя. Для чтения и прослушивания музыки. Было бы не так плохо, если бы мы были глухими, но это не так.

— Да, я вполне понимаю, как это должно быть раздражает, — сказал я. — И я тебе сочувствую.

Мариэлла заметила еще одно облако пыли, падающее с потолка на буфет, и яростно бросилась на него тряпкой.

«Мы пытались договориться с ним об этом, — продолжал мистер Ван де Мерве. — Но я боюсь, что мы потерпели неудачу.

— Какое жилье?

— Финансовое урегулирование, — сказал мистер Ван де Мерве. «Мы надеялись, что сможем ненадолго вернуться в Южную Африку. Вот откуда мы родом.

— Из Претории, — услужливо сказала его жена. «В это время года там очень красиво. Около двадцати пяти градусов. Каждый день.'

— Но авиабилеты очень дорогие, — продолжал ее муж. «Как и размещение. Даже дешевый отель стоит больших денег».

— Вы знаете Южную Африку, мистер Мэнсон? — спросила миссис Ван де Мерве.

'Немного. Я был там на чемпионате мира в 2010 году. Мои уши все еще восстанавливаются после вувузел».

Когда пожилая пара непонимающе посмотрела на меня, Мариэлла сказала: «Лепатата мамбус». Она посмотрела на меня и пожала плечами. — Это правильное имя тсвана.

'Я понимаю.'

— Претория очень красива в это время года, — повторила миссис Ван де Мерве.

— А вы не могли пойти куда-нибудь еще? Я сказал. — Может быть, где-нибудь поближе, например, в Испании? Там теплее, чем здесь в это время года. И дешевле добраться.

Я начал набивать рот ветчиной; это тоже было восхитительно и, возможно, избавило бы меня от необходимости готовить ужин. Теперь, когда Сони не стало, мой энтузиазм заниматься чем-либо, кроме приготовления кофе на кухне, значительно уменьшился.

— Нам никогда не нравилась Испания, — сказал старик. — Да, дорогая?

«Мы не говорим на этом языке, — сказала его жена. «Южная Африка была для нас единственной реальной альтернативой».

«Мистер Зарко сделал нам предложение, — сказал старик, — покрыть расходы на наш временный переезд, но этого было недостаточно, поэтому мы отказались. Думаю, он думал, что мы его примеряем. Но мы действительно не были, вы знаете. Все это было очень разочаровывающим».

— Смотри, — сказал я. — Вы не возражаете, если я спрошу, сколько денег он предложил? Чтобы компенсировать вам все, что вы перенесли, пока шла работа?

— Десять тысяч фунтов, не так ли? сказал старик.

Жена кивнула. 'Да. Я знаю, что это звучит как много денег, и это так. Но одних рейсов было около трех-четырех тысяч».

Я быстро подсчитал в уме, взял свой рюкзак и вынул четыре пачки наличных. Всегда приятно быть щедрым на чужие деньги. Не то чтобы это была полностью моя собственная идея; это Тристрам Лэмбтон зародил эту идею в моей голове, и это казалось таким же хорошим способом избавиться от затычки Зарко, как и все, что я мог придумать.

— Двадцать тысяч фунтов, — сказал я, чувствуя облегчение от того, что избавился от еще одной пробки Зарко. — Чтобы покрыть все ваши расходы и компенсировать то, что вам пришлось пережить за последние несколько месяцев.

'Что?' Челюсть мистера Ван де Мерве начала довольно тревожно отвисать, как будто у него был инсульт. 'Я не понимаю. Мистер Зарко мертв, не так ли?

— Послушайте, пожалуйста, не просите меня объяснять, но я совершенно уверен, что он хотел бы, чтобы у вас были эти деньги.

Ван де Мервесы недоуменно переглянулись.

— Двадцать тысяч фунтов? — сказала миссис Ван де Мерве.

— Это очень великодушно с вашей стороны, — сказал старик. «О миссис Зарко. Но действительно-'

'Ты серьезно?' — спросила ее дочь.

'Очень.'

— Нет, правда, мы не могли, — сказал старик. — Не сейчас, когда он мертв. Как-то это не показалось бы справедливым. Я имею в виду, что по телевидению сказали, что этот человек был убит. Мы не могли принять это, не так ли, дорогая? Мариэлла? Что вы думаете?'

— О, папа, — раздраженно сказала его дочь. «Конечно, мы можем это принять. Это только кажется несправедливым. Но это вовсе не несправедливо. После всего, через что вы прошли, это именно то, что вы с мамой должны сделать.

— Но миссис Зарко теперь вдова, — сказала его жена. «Конечно, она не может позволить себе такие расходы. Тот бедняга. Что, должно быть, сейчас чувствует его жена. Мы должны поговорить с Джоном. Спроси его, что он думает.

— Мы возьмем это, мистер Мэнсон, — твердо сказала мне Мариэлла.

Ее родители неуверенно переглянулись, а потом миссис Ван де Мерв заплакала.

— Все это было очень тяжело для моей жены, — объяснил старик. «Что с шумом и всем остальным. Она очень устала.

— Возьмем, — повторила дочь. 'Не так ли? Я думаю, нам следует. И я тоже сейчас говорю от имени Джона. Будь он здесь, он бы сказал, что это абсолютно правильно. Да, мы возьмем это.

Старик кивнул. — Если ты так думаешь, дорогой, то да.

— Хорошо, — сказал я. — Я думаю, ты тоже поступаешь правильно.

Я встал, чтобы уйти, а мистер Ван де Мерве проводил меня до двери.

— Вы были очень добры к нам, мистер Мэнсон, — сказал он. «Я не знаю, что сказать, правда. Я почти потерял дар речи. Это более чем щедро.

«Не благодари меня. Спасибо миссис Зарко. Только не сейчас, а? Возможно, когда работа будет завершена, и она, наконец, будет жить по соседству, вы сможете поблагодарить ее тогда.

«Да, да, я буду». Он слишком долго держал мою руку; в его глазах тоже были слезы.

— Голубая табличка снаружи, — сказал я в холле, желая уйти от своего доброго дела. — Мне просто любопытно — кто здесь жил?

— Айседора Дункан, — сказал он и указал на стеклянную статуэтку на столе в холле. 'Это ее.'

— Стриптизерша, — сказал я.

'Если хочешь.' Он неуверенно улыбнулся. — Да, я полагаю, она действительно была.

Айседора Дункан на самом деле не была стриптизершей; не как таковой. Я знал это. Это был просто мой способ заставить его думать обо мне немного меньше. Это казалось правильным; в конце концов, я только что отдал не свои деньги.


42

Я не должен был нервничать, но поскольку это был мой первый матч в качестве нового тренера «Лондон Сити», я нервничал. Игра предыдущей субботы против «Ньюкасла» не засчитывалась; затем я разговаривал с футбольной командой, которую выбрал Зарко и которая играла за него. Все игроки ошибочно полагали, что на каком-то этапе Зарко появится в раздевалке и будет хвалить тех, кто играл хорошо, и, что более важно, хвалить тех, кто играл плохо. Никто никогда не хотел, чтобы Жоао Зарко выдал чепуху.

Но игра против «Вест Хэма» была совсем другой, и все это знали. Первый матч главного тренера задает тон тому, как его пребывание в должности воспринимается не только владельцем и спортивными обозревателями, но, что более важно, болельщиками клуба, которые столь же суеверны, как цыгане. Брат моей бывшей жены отказывается идти на игру «Арсенала» без своего счастливого кошачьего уса; он всего лишь один из многих серьезных, рациональных людей, которые следят за футболом, но верят в сглазы, проклятия и действия капризного Бога, предопределяющего победу или поражение. Грубое поражение в этом первом матче было бы для меня альбатросом на шее. Я не знаю, каково было мнение Наполеона о футболе Премьер-лиги, но он знал цену удаче, и я очень хотел, чтобы мне повезло в моей первой ответственной игре. Несмотря на то, что говорит Джефф Бойкотт, удача — самый ценный товар в спорте.

Мне даже удалось убедить себя, что Кубок Лиги стоит свеч; Если бы мы обыграли «Вест Хэм», мы бы вышли в финал, а теперь, когда до матча оставалось меньше часа, идея моего первого трофея в качестве менеджера «Сити» выглядела гораздо более убедительной. Разве победа в Кубке лиги не укрепила репутацию Жозе Моуринью в его дебютном сезоне в качестве главного тренера «Челси» в 2005 году?

Конечно, все это не означало, что я менее склонен играть более сильную сторону против «Хаммерс»; Я придерживался своих юных взглядов, несмотря ни на что, имея в составе только пятерых наших постоянных игроков первой команды: Айртона Тейлора, Кенни Трейнора, Кена Окри, Гэри Фергюсона и Ксавьера Пепе. Трое из нашей четверки защитников — Кен, Гэри и Ксавье — были, конечно, постоянными игроками первой команды, и я надеялся, что они поддержат остальных, никто из которых — за исключением Кенни и Айртона — не был старше двадцати двух лет. Я не верил и никогда не верил в известное изречение Алана Хансена о том, что с детьми ничего не выиграешь.

Нашему второму самому молодому игроку, Дэрилу Хемингуэю, которого мы купили летом в Футбольной академии Вест Хэма за 2,5 миллиона фунтов стерлингов, было всего семнадцать. Я наблюдал за игрой Дэрила, когда он еще был на Эно Роуд, и думал, что он такой многообещающий полузащитник, какого я не видел уже давно; он очень напомнил мне Сеска Фабрегаса. Он хотел показать своему старому клубу, какую ошибку они совершили, избавившись от него. Дэрил играл вместе с нашим младшим, шестнадцатилетним Зенобом Шуэрмансом из Бельгии, и Иньярриту, двадцатилетним мексиканцем, которого Жоао Зарко купил в Estudiantes Tecos из Гвадалахары.

У Иньярриту была интересная история. Молодой мексиканец бежал из своей страны после того, как полиция спасла его от банды похитителей, связанной с местным картелем Персидского залива, который похитил его. Иньярриту чудом избежал смерти, когда члены наркокартеля сняли его на свои телефоны, когда он болтался за окном его многоквартирного дома — девяностометрового здания Плаза в Куаутемоке — в надежде заставить своего отца, который был богатым банкиром, с BBVA Bancomer, заплатите выкуп в десять миллионов долларов. Похитители действительно уронили его — случайно — и Иньярриту выжил только потому, что упал в тележку для мытья окон парой этажей ниже. Мексиканцу очень хотелось играть, хотя после перелома ноги в матче со «Сток Сити», который всегда умел ломать ноги, он все еще возвращался к форме первой команды.

Игра 4-3-3 требует огромной выносливости от ваших полузащитников, но, учитывая, что нашей троице в сумме было всего пятьдесят три года, я подумал, что они, вероятно, могли бы бегать всю ночь без особых проблем. Даже Иньярриту. Я тоже не особо беспокоился о нем. Иньярриту любил Зарко и открыто плакал, когда стало известно о его смерти; Я знал, что если кто-то и готов отдать все свои силы в память о португальце, так это молодой мексиканец.

Из трех впереди Джимми Риббанс на фланге возвращался после растяжения паха. Есть много игроков-правшей — слишком много, если честно, — но Джимми от природы был левшой, что было странно, поскольку на самом деле он был правшой. Говорят, что левши — вымирающий вид, но зачастую они очень хороши технически, и невозможно переоценить важность наличия в команде отличного левого футера; большинство команд будут изо всех сил стараться удержаться на хорошем счету. Месси — левша, как и Райан Гиггз, Патрис Эвра и Робин Ван Перси. Но у Джимми тоже была хорошая правая нога, и мы обычно играли с ним справа, что делало его милую левую ногу еще более непредсказуемой. Как защитнику мне всегда было труднее иметь дело с естественными левшами, и, возможно, лучшим из них был Гиггзи.

На левом крыле был Солтани Бумедьен, двадцатичетырехлетний парень из Израиля, который владел левой почти так же хорошо, как и правой: по понятным причинам прозванный Комедиантом — он действительно был немного шутником — Солтани ранее играл за «Хайфу» и был самым известным арабским футболистом Израиля до перехода в «Портсмут», у которого «Сити» купил его во время гаражной распродажи, последовавшей за вылетом Помпея из Премьер-лиги в 2010 году.

Айртон Тейлор был, конечно, нашим центрфорвардом. Газеты писали, что он потерял свое обаяние и у него нет шансов снова играть за Англию, но хотя прошло пять недель с тех пор, как Айртон забил гол — по крайней мере, гол, который не был засчитан, — я знал, что он очень хотел показать, что ошиблись спортивные обозреватели. Я был уверен, что его проблемы с дисциплиной остались позади. Я подозревал, что это было в основном результатом безжалостных нападок, которые он терпел от рук своих товарищей по команде после инцидента в лондонском ночном клубе, когда две девушки добавили в его напиток рогипнол и, вернувшись в его квартиру, сфотографировали его на их айфоны в беспорядке; впоследствии они продали свой рассказ и фотографии воскресной газете. Это было, как они классно заметили, все равно, что отобрать конфету у ребенка. Футболисты — люди безжалостные, и спустя несколько недель после этого Айртон обнаружил, что карманы его дубленки набиты пачками харибо и леденцами. Я чувствовал, что если кто-то и собирался забить за нас гол, так это Айртон Тейлор, несмотря на то, что William Hill, Bet 365 и Ladbrokes давали шансы 4–1 против того, что он вообще забьет.

Такие шансы были слишком хороши, чтобы их упустить, даже для меня, тем более, что у меня в сумке все еще оставалось десять штук пробки Зарко.

«Вы должны быть осторожны, босс», — сказал Морис, когда я рассказал ему, что собираюсь делать с деньгами. — Это не пятифунтовый янки. Если «Спортрадар» или ФА узнают, что у вас есть десять мешков с песком у букмекера, они приготовят вам гребаные подвязки».

Он был прав — то, что я делал, прямо запрещалось правилами ставок FA, но мы, конечно, делали это раньше. Все в футболе делали ставки на игры, неделю за неделей, и при условии, что вы никогда не делали ничего столь же изощренного, как ставки против своей команды, в этом, по моему мнению, не было ничего плохого. Это ничем не отличается от того, что постоянно делают мальчики в Городе.

— Я так понимаю, вы хотите, чтобы я использовал нашего товарища Достоевского, — сказал он.

Достоевский был тем, кого мы называли профессиональным игроком, которого мы встретили в нике. За пять процентов ставки он готов был сдать дом кому угодно и на чем угодно.

'Конечно. За обычную комиссию. Кроме того, если я выиграю, деньги не для меня. Это для Кенворд Траст. Анонимное пожертвование. Как-то уместно, вам не кажется? Что какие-то старые мошенники получат выгоду от сомнительного пари?

Морис снисходительно рассмеялся. — Это ваше чувство юмора, босс. Однажды это доставит тебе неприятности.

— Я сам старый аферист, Морис. Что вы ожидаете?'

«С другой стороны, возможно, вам следует упомянуть об этом в разговоре с командой перед матчем. Они могли бы играть немного жестче, если бы знали, что у тебя есть десять тысяч на Айртона Тейлора».

— Это ночь Зарко, Морис, а не моя. Это может быть я выступаю перед командой, но они будут играть за него. У них не будет никаких сомнений в этом, я обещаю вам. Как только они войдут в раздевалку, они точно узнают, что означает этот матч. Не только мне, но и всем, кто поддерживает этот футбольный клуб. Любой, кто сегодня облажается, должен будет объясняться с Зарко, а не со мной. Видишь ли, он будет там, Морис. Зарко будет со всеми нами в раздевалке.


43

Зарко мог быть уже мертв, но я был уверен, что память о португальце все еще может вдохновить команду «Сити» на победу. И не только его память. Я не винил его, но Морис, вероятно, подумал, что я сошел с ума или, что еще хуже, что я становлюсь религиозным по отношению к нему — что я собирался сказать ему, что дух Зарко действительно будет присутствовать в раздевалке. Конечно, я верил в это не больше, чем он; однако я действительно хотел, чтобы игроки думали что-то подобное, поэтому, прежде чем кто-либо из игроков пришел в раздевалку — пока Мэнни Розенберг все еще раскладывал форму — я вошел туда с молотком и гвоздями и повесил Портрет Зарко на стене. Специально для этой цели я привез его с собой с Манреса-роуд.

Мэнни был высоким худощавым мужчиной с густыми седыми волосами и в тяжелых черных очках; он был похож на старшего брата Майкла Кейна. Тоже звучал как он.

Он уже собирался надеть черные нарукавные повязки на каждую рубашку, когда я остановил его.

— Я раздам их сегодня вечером, если ты не против, Мэнни, — сказал я.

'Как хочешь.' Он передал их.

«Я хочу, чтобы это казалось личным», — объяснил я.

— Я так понимаю, эта картина недолговечна, — сказал он, одним глазом глядя на портрет. — Я бы не хотел оставлять здесь ничего столь прекрасного. Ты же знаешь, что это за дерьмо. Мячи пинают. Сапоги брошены. Так называемые розыгрыши.

— Нет, это только на сегодня.

'Мудрый.'

Мэнни кивнул и дал ему долгую оценку. — Кто же это сделал?

«Художник по имени Джонатан Йео».

'Я знаю. Он сын политика-тори. Я читал о нем в газете. Это хороший портрет, т. У парня талант. Нелегко передать кистью такого человека, как Жоао Зарко, и то, что заставило его тикать, но он сделал это очень хорошо, так что он это сделал. Мягкие мерцающие карие глаза, большой широкий нос, угрюмый рот с легким намеком на усмешку. Если подумать, лицо похоже на маску африканского племени. Твердый, как ебаное дерево, но и полный озорства. За глазами всегда так много всего происходило, понимаете? Как сейчас. Я имею в виду, что вы можете посмотреть на эту картину и точно сказать, что у Зарко на уме.

— Что у него на уме, Мэнни? Скажи мне. Мне это интересно.'

'Легкий. Он думает, что если эти переплачиваемые ублюдки не выиграют сегодня этот гребаный матч из уважения к моей памяти, я буду вечно преследовать этих ублюдков. Я буду сидеть в их гребаных Феррари и их дурацких Ламборгини и пугать этих сволочей с дороги в канаву. И они тоже этого заслуживают.

Я ухмыльнулся. — Может быть, тебе стоит поговорить с командой, Мэнни.

'Неа. Они настолько доверчивы, что могут мне поверить. Кроме того, вы знаете, что сказать, мистер Мэнсон, сэр.

'Я надеюсь, что это так.'

Конечно, я долго и упорно думал о том, что я собираюсь сказать игрокам. Каждое слово, каждая интонация моего голоса будут важны. Я знал, что сегодня вечером они будут ждать от меня чего-то особенного, напоминания о том, за кого и за что они играют. И теперь, когда я смотрел в глаза Зарко, я мог услышать совет, который он когда-то дал мне о том, как тренер разговаривает со своими игроками. Я был благодарен Мэнни за то, что он напомнил мне о том, что сказал Зарко:

— В свое время я слышал много разговоров о команде в раздевалке, Скотт. У нас обоих есть. Большинство из них были шуткой — Дэвид Брент в спортивном костюме, продавец на мыльнице, пародия на то, что значит управлять игроками. Ты знаешь почему? Потому что большинство менеджеров и тренеров — глупые, невежественные люди, не имеющие настоящего образования и не обладающие воображением. Можете ли вы представить, чтобы некоторые из наших игроков стали менеджерами? Господи Иисусе, они даже не могут справиться со своими домашними собаками, не говоря уже о мужчинах. У них мозги в ногах. У них нет слов — по крайней мере тех, в которых нет четырех букв. Я не знаю почему, но многие парни в футболе думают, что они должны вести себя как тот сержант морской пехоты в Цельнометаллической оболочке . К черту это, к черту это, пинать шкафчики, бить кулаками по воздуху. Нелепый. Смущающий. Бесполезно. Когда я был игроком и слышал подобные вещи, мне каждый раз хотелось смеяться. Такой разговор мотивирует меня? Я так не думаю. Ты кричишь мне в ухо, как будто я какой-то армейский парень, который заставит меня забить гол? Не шанс. Половину времени я думаю, может быть, менеджеры кричат, потому что они действительно не знают, что сказать. Они злы, потому что у них нет решения проблем, которые они видят на поле.

«Конечно, иногда нужно быть хулиганом, но мотивировать игроков — это нечто иное. Мотивировать мужчин в спорте так же, как мотивировать людей в любой другой сфере жизни. Вам нужны две вещи. Во-первых, вам нужно понимать людей, и вы можете сделать это, только слушая их; слишком много людей говорят, но они не слушают в первую очередь. Важно слушать. Познакомьтесь со своими игроками; разговаривайте с ними тихо и уважительно; и относиться к ним как к личностям. Как человеческие существа. Второе, что вам нужно, это заслужить уважение людей. Люди уважают опыт, и в основном это опыт самой жизни. Я не знаю многих мужчин, которые имеют такой же жизненный опыт, как ты, Скотт. После всего, что с тобой случилось, я вижу мужчину, которого другие мужчины всегда будут слушать. Конечно, вы играли в профессиональный футбол годами, вы были там, где они есть, но это самое меньшее, что вы можете ожидать от тренера. Что он сделал эту работу сам. Более важно, чем все это, то, что вы пережили худшие вещи, которые может преподнести вам жизнь, и вышли с другой стороны. Ты выживший. Это делает вас мужчиной, которого будут слушать другие мужчины. Даже я.

— Но когда ты заговоришь, что ты скажешь? На самом деле говорить с игроками просто; вы должны говорить много, но как можно меньше слов, потому что у них очень короткая продолжительность концентрации внимания. Вы должны учитывать каждое слово. Простота — самый изощренный инструмент мотивации в мире. Требуется настоящий интеллект, чтобы знать , чего не следует говорить, а также то, что следует сказать. Я не говорю о том, чтобы сделать это в ста сорока символах, но, честно говоря, люди, которые могут сказать то, что нужно, менее чем в тысяче слов, — лучшие люди в футболе».

За пару часов до игры приехал Саймон Пейдж с командой из Висельного леса; полные шума и шуток и возбужденные перед матчем, они гурьбой вошли в раздевалку, но постепенно замолчали, увидев, что я уже сижу там под портретом Зарко. Я был одет в черный костюм, белую рубашку и черный галстук и, наверное, был похож на распорядителя похорон. По крайней мере, я на это надеялся.

Парни переоделись в форму и тихо ждали, пока я что-нибудь скажу. На этот раз ни у кого в ушах не было полно музыки или PS Vita в руках; Я думаю, что если бы я хотя бы увидел одну из этих дурацких портативных игровых консолей, я бы выбросил ее в мусорное ведро. Это было не время для игр. Но я еще не был готов что-то сказать. Я хотел, чтобы мои слова все еще звенели в их ушах, как шум толпы, ожидающей в туннеле. Вместо этого я вручил каждому мужчине его черную повязку, сказал ему носить ее на левой руке и напомнил, что перед матчем на поле будет минута молчания.

Незадолго до того, как команда вышла на поле с Симоном для разминки, в раздевалку пришел Виктор с Бекимом Девели. Они только что прилетели в ближайший аэропорт Лондон-Сити на частном самолете Виктора. Силвертаун Док был единственной площадкой в стране, куда можно было прилететь и оказаться на стадионе в течение двадцати минут. Он был одет для русской стужи в длинношерстную бобровую шубу, и на Девели было что-то подобное; эти два бородатых человека были похожи на братьев Карамазовых.

Раздевалка всегда напрягалась, когда появлялся Виктор; по существу он был застенчивым человеком, и, несмотря на свою щедрую щедрость, ему не хватало общительности. Может быть, дело в том, что он был украинцем, а может быть, в том, что он иногда стеснялся быть таким же богатым, как он, но иногда Виктор выражался немного неловко.

«Я пришел пожелать вам сегодня удачи, — сказал он, — и познакомить вас с Бекимом Девели, который, я думаю, вы все согласитесь, безусловно, лучший полузащитник в Европе. Теперь, когда все возражения против перехода Бекима в этот клуб развеялись, он перешел к нам из «Динамо» в Санкт-Петербурге, где, как многие из вас знают, он был в аренде у «Пари Сен-Жермен».

Я не был уверен, что Виктор имел в виду под этим замечанием. В конце концов, он не должен был знать, что я обнаружил — более или менее — способ, которым на самом деле был убит Зарко. Возможно ли, что он бессознательно имел в виду способ смерти Зарко? Оговорка по Фрейду или что-то в этом роде? Даже безвкусная шутка? Конечно нет. Это было незадолго до того, как слова Виктора стали ощущаться как кусок песка в моем ботинке.

«На завтрашней пресс-конференции, — продолжил Виктор, — Беким будет представлен миру как наше последнее и, при всем уважении к Кенни Трейнору, самое важное январское подписание. До этого я уверен, что вы все захотите, чтобы он чувствовал себя как дома в «Лондон Сити», так же как я уверен, что сегодня вечером вы обыграете «Вест Хэм».

Виктор, конечно, видел, как его подарок мне висит на стене в раздевалке, но Зарко он вообще не упомянул; возможно, он оставил это мне. Но меня это немного удивило, как и тот факт, что на Викторе был счастливый шарф Зарко, тот самый, который я искала в номере 123.

Беким Девели пожал всем руки, когда они вышли на улицу, чтобы согреться. Это был высокий мужчина — намного выше шести футов — крепко сложенный и красивый, с копной рыжей бороды и, к счастью, не такой толстый, как ходили слухи; но от него сильно пахло сигаретами, и я надеялся, что он не курит. Я пожал ему руку и протянул черную повязку.

'Что это?'

— Я удивлен, что ты спрашиваешь. Разве Виктор не сказал тебе?

'Скажи мне что?'

Как раз в тот момент, когда я собирался сказать что-то грубое нашей новой звезде, Виктор подошел и начал говорить с Девели по-русски. Хотя я не знаю языка, мне было совершенно ясно, что смерть Зарко была новостью для футболиста, что не оставляло мне сомнений в том, что, несмотря на то, что они летели на частном самолете из Санкт-Петербурга в Лондон, двое мужчин просто не знали друг друга. не обсуждал это. Я был поражен этим.

— Это счастливый шарф Зарко, — сказал я, протягивая Виктору черную повязку.

'Это?' — небрежно спросил он.

— Это от Сэвила Роуга, — сказал я, указывая на JGZ, написанное на логотипе, на случай, если кто-нибудь его украл. — Они делают кашемировые футбольные шарфы.

— Кашемир, а? Я удивлялся, почему мне это так понравилось».

— Возможно, если бы он был в нем, то он мог бы быть еще жив, — многозначительно сказал я. 'Где вы его нашли?'

— Он оставил его в столовой в субботу, — сказал Виктор. — Я взял его с собой, когда пошел его искать. Я подумал, что кто-то должен надеть его сегодня вечером. На всякий случай, если нам понадобится удача. Мы? Нужна удача сегодня вечером?

— Конечно, — сказал я. «Потому что, если мы проиграем, удача или ее отсутствие будет лучшим способом объяснить, почему другая сторона выиграла».


44

«Когда я вышел из тюрьмы, одним из первых дел, которые я сделал, было отправиться в отпуск в Ним во Франции — и пока я был там, я пошел посмотреть корриду в римском амфитеатре, который есть в городе. Я любил каждую чертову минуту. И не только я. Я никогда не видел такого переполненного стадиона, таких потрясенных людей, таких ослепленных солнечными слезами и эмоциями. Я рассказал об этом кому-то здесь — какой-то придурок из Би-би-си — и они были очень неодобрительны, как люди относятся к корриде; они сказали: «Это не спорт». И я сказал: «Ты прав, это не спорт, это не то, что ты смотришь или получаешь удовольствие, вроде игры в долбаный теннис; нет, это то, что чувствуешь каждой клеточкой своего тела, потому что знаешь, что в любой момент матадор может легко поскользнуться или ошибиться, и тогда появится черный боевой бык Миура, вложивший всю свою полутонну в острие стилета. одного смертоносного рога, когда он давит на бедро этого человека. Конечно, это не гребаный спорт, — сказал я, — это гораздо больше, чем просто спорт. Это жизнь в данный момент, потому что будущее никому не обещано».

«То же самое и с футболом, ребята. Мы только делаем вид, что это гребаный спорт, чтобы не пугать женщин этой своей страстью к игре. Правда в том, что спорт — для детей в летний день или для идиотов в дурацких шляпах, которые ходят флиртовать с безбородыми чудесами во фраках и, может быть, смотрят на всяких хорошеньких лошадок. Потому что, если бы ты вышел сейчас и спросил кого-нибудь из наших болельщиков, пришли ли они сюда, чтобы развлечься или увидеть что-нибудь красивое, я обещаю, они посмотрели бы на тебя, как на сумасшедшего. И они будут правы. Они скажут вам, что не заплатили семьдесят пять фунтов за место для развлечения . Некоторые из вас зарабатывают сто тысяч фунтов в неделю. Но футбол стоит гораздо больше для тех, кто снаружи. Чертовски много еще. Для большинства этих мужчин и женщин эта команда — вся их гребаная жизнь, и результат любого матча значит для них все ; все.

— Итак, позвольте мне просветить вас, господа: никто в этом клубе не играет за сто штук в неделю. Вы играете для того, чтобы наши болельщики могли пойти завтра утром на работу и испытать чувство гордости за то, что их команда одержала грандиозную победу прошлой ночью. И любой человек, который думает иначе, должен подать заявку на перевод прямо сейчас, потому что мы не хотим, чтобы вы были в Сильвертаунском доке. Неважно, кто они — игроки или болельщики — нам нужны здесь верующие. Верующие, господа, вот для кого мы играем. Вот кто мы. Мы люди, которые верят.

«Если это звучит немного религиозно, это потому, что так оно и есть; футбол это религия. Я не преувеличиваю. Официальная религия этой страны — не христианство и не ислам, это футбол. Потому что никто больше не ходит в церковь. Уж точно не в воскресенье. Они ходят на футбол. Погуляйте немного по этому зданию, ребята, и послушайте молитвы наших верующих. Это верно; это их собор. Это их место поклонения. Эта команда - их кредо. Если это звучит кощунственно, я извиняюсь, но это факт. Сюда приходят верующие, чтобы пообщаться со своими богами. Каждую неделю я поднимаю взгляд из блиндажа и вижу плакаты, висящие на трибунах с надписью « Верьте в Zarco» . Но прямо сейчас их вера подвергается испытанию, господа. Эта вера подверглась серьезному испытанию. Сейчас они испытывают огромное чувство горя и потери. Как я и как я надеюсь, что вы тоже. Послушайте, я не собираюсь рассказывать вам всякую чушь про тренера Картера и говорить вам, что это самый важный матч в истории нашего клуба. Я бы не стал тебя оскорблять. Я скажу вот что: только одиннадцать из вас должны восстановить эту веру. И это важнее всего.

Я указал на фотографию Зарко на стене.

«Внимательно посмотрите на этого человека, прежде чем идти туда. Спросите себя, что бы это значило для него, если бы вы сегодня выиграли эту игру. На самом деле смотрите ему в глаза и слушайте его голос в своей голове, потому что я обещаю вам, что вы услышите его так же ясно, как звон колокольчика. Я думаю, он скажет вам следующее: вы не выиграете эту игру ни для меня, ни для Скотта Мэнсона, ни для мистера Сокольникова. Вы выиграете эту игру для всех тех верующих.

«Некоторым из вас сегодня придется бороться. Некоторые из вас не будут работать в меру своих возможностей. Ты что-то знаешь? Мне все равно. Что меня действительно волнует, так это то, чтобы вы старались изо всех сил и не сдавались. Пока не услышишь финальный свисток. Если вы не заметили, вот почему сторонники остаются до конца игры, потому что они не сдаются. И вы не должны. Так что все вы, кто играет сегодня вечером, пробудете там все девяносто минут вместе, как одна команда, и, если вы не сломали ногу, даже не думайте уходить. Я серьезно, господа. Замен не будет ни в перерыве, ни в любое другое время. Ты лучшее, что может выставить этот клуб сегодня вечером. Итак, забудьте все, что вы читали в газетах или слышали по радио; Я выбрал вас, потому что считаю вас одиннадцатью мужчинами, которым есть что доказать фанатам, Зарко, мне и самим себе. Но в основном я выбрал тебя, потому что я думаю, что сегодня ты победишь этих парней. Я искренне в это верю, поэтому никто не придет вам на помощь. Ни дух Зарко, ни Бога, ни меня. Только они. Верующие.


45

Каждый футбольный болельщик в Сильвертаунском доке находил бумажный квадрат, приклеенный скотчем к своему месту; одна сторона квадрата была украинского оранжевого цвета клуба, а другая сторона была черной. Когда рефери дал свисток, чтобы начать минуту молчания в честь Зарко, все подняли свой квадрат бумаги, перевернули его, и весь стадион превратился из оранжевого в черный. Вы могли слышать падение билетов, и я был благодарен, что мы играем с таким классным клубом, как «Вест Хэм», на который всегда можно положиться в уважении футбольных традиций. Это было очень трогательно.

Матч, наконец, был готов к старту. Закутавшись в свое кашемировое пальто, я уселся на подогреваемое сиденье «Рекаро» в землянке вместе с Саймоном Пейджем рядом со мной и с удивлением оглядел док Сильвертауна. Как обычно, Колин Эванс проделал фантастическую работу. Несмотря на почти морозные условия, поле выглядело как лужайка для боулинга в летний день, хотя, как оказалось, оно было немного сложнее, чем обычно. Сообщение на моем iPad информировало меня о том, что это была толпа, и это определенно выглядело и звучало именно так. Атмосфера на стадионе была совершенно необыкновенная, странная смесь горя и волнения. Куда бы вы ни посмотрели, везде были дань уважения и фотографии Зарко, и когда минута молчания подошла к концу, домашние фанаты начали петь (на мелодию Битлз «Hello Goodbye»): «Жоао, Жоао Зарко, я не знаю, почему вы говорите до свидания, мы говорим привет'. Они также спели «Speedy Gonzales» Пэта Буна («Speedy Gonzales, почему бы тебе не вернуться домой?»)

Попытка фанатов Hammers заявить о себе энергичным исполнением «Bubbles» оказалась тщетной.

Мое удовлетворение тем, как все началось, длилось ровно тридцать восемь секунд. Айртон Тейлор был лишен владения Карлтоном Коулом прямо с начального удара, и его быстрый пас был аккуратно передан от Равела Моррисона Джеку Коллисону, который отправил Бруно Хайдера по правому флангу. Молодой австрийский нападающий «Вест Хэма» взглянул вверх, словно собираясь прострелить, но думал только об одном. Прямо на краю штрафной площадки он наступил внутрь Кена Окри и наступил на его более сильную левую ногу. У броска Хайдера, затем завертевшегося в дальний верхний угол, было такое сильное верхнее вращение, что его мог ударить Энди Мюррей, и, подведенный какой-то ужасной защитой, бедный Кенни Трейнор не имел шансов дотянуться до мяча. Им один ноль.

Болельщики «Вест Хэма», стоявшие за нашими воротами, предсказуемо были в бреду от радости; иначе можно было бы простить мысль, что идет вторая минута молчания, такова была реакция болельщиков в оранжевых. Я поднял айпад перед лицом — так, чтобы телекамеры, наблюдающие за каждым моим движением и внимательно следящие за последовательностью, не смогли прочесть мои губы — и несколько раз громко выругался. Но это был впечатляющий гол для молодого австрийца, и, учитывая его возраст и опыт, его можно было бы простить за то, что он снял бордово-голубую рубашку и побежал к телекамерам, чтобы отпраздновать это событие. Честно говоря, если бы у меня была такая упаковка из шести кубиков, я бы тоже снял футболку, но рефери счел нужным дать ему желтую карточку, за что его справедливо освистали все — даже наши болельщики, которые могли оценить совершенство удара Хайдера. Лично я виню не судей, а дурацкий закон 12 IFAB о фолах и неправомерных действиях, который просто гарантирует, что никто не получит никакой рекламы, не заплатив за нее.

— Что ж, хорошее начало, — сказал я Саймону. «Честно говоря, это был довольно спекулятивный снимок. Австрийский ребенок был так же удивлен, как и мы, когда он вошел.

Йоркширские чувства Саймона были куда менее снисходительны, чем мои.

«Я думаю, что эта минута молчания заставила нашу заднюю четверку уснуть. Сонные пизды. Я удивлен, что их десятый номер не прочитал им сказку на ночь, пока забивал их гребаный гол.

Матч возобновился, и какое-то время наши футболисты продолжали беспокоить вратаря; единственная проблема заключалась в том, что мы беспокоили не их вратаря, а нашего собственного: неуклюжий удар пяткой Гэри Фергюсона заставил Кенни Трейнора бежать через штрафную площадь, чтобы выбить мяч обеими голенями, прежде чем Кевин Нолан успел наброситься на него; а Ксавье Пепе головой подал параболический угловой «Вест Хэма», который попал в его собственную штангу, а затем чуть не отскочил от головы Айртона Тейлора в сетку ворот. Когда Джордж Маккартни потерял мяч «Вест Хэма», Нолан, упорный, как фокстерьер, отыграл его; и он продолжал опускаться глубоко, обкрадывая Шуэрманса и Иньярриту и посылая длинные передачи Даунингу слева. Затем Нолан объединился с Марком Ноблом и перебросил мяч прямо Коулу и Хайдеру, у обоих были хорошие попытки, отраженные Кенни Трейнором. Остальное время мы гонялись за своими хвостами и легко могли проиграть три мяча за двадцать минут.

Коул выглядел намного моложе своих лет; Трудно было поверить, что игрок, который так безжалостно докучал нашей четверке защитников, начал свою карьеру в «Челси» в 2001 году. С каждой минутой казалось, что его физическая форма и уверенность в себе росли, и он с большей целеустремленностью бросался на нашу защиту. Но второй гол «Вест Хэма» был абсолютным ревом. Рафаэль Шпигель, вратарь «Хаммерс», выкатил мяч Лео Чемберсу, который пробил его по полю в надежде, что Коул добежит до него; мяч упал недалеко от штрафной площади перед Кенни Трейнором, который был так далеко от своей линии, что, возможно, возвращался обратно в Эдинбург. Мяч отскочил, и, вероятно, Трейнор ожидал, что он поднимется ему на грудь; к несчастью для него и для нас, мяч продолжал подниматься над твердой землей, и когда Кенни, наконец, понял, что он собирается пролететь над его головой, как воздушный шар, и начал бежать в погоню, было уже слишком поздно. К тому времени, когда Кенни поймал мяч, он уже был за линией; он и так выглядел дураком, а его поспешное извлечение мяча и быстрое возвращение к правой стороне линии ворот только делали его еще более нелепым. Лео Чемберс забил второй гол «Вест Хэма» с дистанции не менее семидесяти ярдов.

— Этот тупой шотландец думает, что никто не заметил, что это был грёбаный гол, или что? — сказал Саймон.

Я застонал и спрятал голову в воротник пальто в надежде, что не услышу ни смеха болельщиков «Вест Хэма», ни проклятий наших.

«Кенни делал все, что угодно, только не пытался спрятать мяч в своей гребаной майке», — сказал Саймон. — Он, должно быть, думает, что он чертов Пол Дэниелс.

'Иисус Христос.' Я начал ощущать кислый привкус катастрофы в глубине рта.

Проклиная собственную глупость, Трейнор в раздражении швырнул мяч по полю, и тот улетел на трибуны.

«Он был не столько не в своей тарелке, сколько сошел с ума», — сказал Саймон.

Я спрыгнул со своего места и подошел к краю моей технической зоны, намереваясь что-то крикнуть Трейнору; но к тому времени, когда я добрался туда, я понял тщетность этого. Я знал, что он чувствует себя мудаком, и мое одобрение мнения, разделяемого теперь шестьюдесятью тысячами человек, вряд ли укрепило бы уверенность молодого шотландца. Но этого не сделал и судья, который дал ему желтую карточку за то, что он выбил мяч ногой; вероятно, он чувствовал себя виноватым из-за желтой карточки, которую дал Бруно Хайдеру, и искал предлог, чтобы сравнять счет. Судьи иногда такие.

— Какого хрена? Я крикнул. — Как тебе желтая карточка, ты, чертов сумасшедший идиот? Вратари должны отбивать мяч, тупая ты сволочь.

Четвертый судья шагнул ко мне, широко раскинув руки, как будто ожидая, что я выбегу на поле, как какой-то фанатик, и схватлю судью за шею. И, увидев этот «инцидент», рефери, Питер «Paedo» Доннелли, как ни в чем не бывало подбежал к нам. Проповедник, бывший армейский сержант и, безусловно, самый авторитетный судья в стране, Доннелли недавно стал победителем онлайн-опроса на звание худшего судьи Премьер-лиги — в предыдущем сезоне у него было самое большое среднее количество желтых карточек за игра, 5.14. Я должен был возражать против своего рта, но я этого не сделал.

— Как это, черт возьми, карта? Я снова закричал. «Это не может быть пустой тратой времени. Смотри, игроки «Вест Хэма» все еще празднуют за пределами поля. Мальчик был просто раздражен собой и вложил в игру немного больше сил, чем обычно. Ветер подхватил, наверное. И если желтый цвет был не для этого, то где инакомыслие? Пизда знает, что это чертова цель. Он не совсем глуп.

«Если вы не возражаете против своего языка, я процитирую вас за несогласие, — сказал Доннелли, — а затем пошлю вас сидеть на трибунах. Учитывая особые обстоятельства, в которых проходит этот матч, я проявляю к вам снисходительность, мистер Мэнсон. В следующий раз все будет иначе. Хорошо?'

Я сердито отвернулся и сел.

— Я ненавижу этого гребаного человека, — сказал Саймон. «Думает, что он все еще в чертовой армии, так и есть».

'Сволочь.'

— С этого момента вам лучше следить за своим языком, босс. Он отметил вашу карту. Нет ничего, что ему нравилось бы больше, чем подавать пример людям, которые используют ненормативную лексику, которую он называет нецензурной бранью. Думает, что это проклятие современной игры. По крайней мере, так он сказал Алану Бразилу на TalkSPORT на прошлой неделе. Пизда.

Я не слишком волновался; еще нет. Мы напугали Рафаэля Шпигеля, когда Айртон Тейлор попал в штангу с пятнадцати ярдов; и Джимми Риббанс наткнулся на умную фишку от Иньярриту, но, когда только Шпигель мог обыграть, он был признан офсайдом, когда повтор ясно показал, что это не так. Кроме того, игры Кубка лиги часто бывают результативными — кто мог забыть победу «Арсенала» над «Ливерпулем» со счетом 6:3 в четвертьфинале 2006/2007? — и я полагал, что мы можем легко преодолеть отставание в два гола.

По крайней мере, до перерыва, когда «Вест Хэм» забил третий гол. После сомнительного фола и еще одной желтой карточки, на этот раз выданной Иньярриту за поездку на Лео Чемберса, Коул пробил со штрафного в сторону массы оранжевых тел вокруг пенальти. Мяч срикошетил от колена Кена Окри прямо перед ногой Кевина Нолана, который подбросил мяч вверх, а затем пробил над головами нашей так называемой защитной стены. Бруно Хайдер наткнулся на него и забил почти самоубийственным ударом головой в пике, что слегка напоминало пилота-камикадзе в Перл-Харборе. Кенни Трейнор ударил головой, и ему не повезло, только он отправил мяч в верхний угол своих ворот. Три-ноль.

— Это не его ночь, — заметил Саймон.

— Пока это ничья гребаная ночь, — сказал я, прикрывая рот рукой. — Меньше всего у Зарко.

«Человек, должно быть, переворачивается в гробу».

Не стоило упоминать, что Зарко еще не в могиле; что он, вероятно, все еще находится на холодной плите всего в паре миль к северу от того места, где мы сейчас находимся, в морге Ист-Хэма; но я бы не удивился, если бы он сел на плиту и выкрикнул пару избранных бранных слов по-португальски: caralho или cona . Я часто слышал, как Зарко использует подобные слова.

Я откинулся на спинку кресла, положил руки на голову и уставился в черный потолок, который был ночным небом. Начинал падать легкий снежок, и в мощных прожекторах, осветивших всю окружность стадиона Сильвертаун-Док, он выглядел как мириады кусков купона, разорванного и подброшенного в воздух разгневанным богом, сделавшим крупную ставку. о нашей победе в этой игре. Но не такой тяжелый, как мой.

«Это были самые паршивые сорок минут, которые я когда-либо видел, — сказал Саймон. «Мы были разрозненными, невдохновленными, оборванными, ленивыми; не говоря уже о несчастливом. И это только наша гребаная задняя четверка. Остальные выглядят так, будто хотели, чтобы за нас играл Уильям Уэбб Эллис; что он подхватит этот чертов мяч и убежит с ним, и его больше никогда не увидят. Вот что я вам скажу, босс, когда прозвучит свисток в перерыве, это будет больше похоже на чертово перемирие. Что же касается этого придурка-арбитра, я думаю, он, должно быть, думает, что играет в бридж, судя по количеству карт, которые он показал.

я не ответил; флаг лайнсмена поднялся, и у нас был угловой. Но это было плохо воспринято Джимми Риббансом. Мяч мог быть сделан из бетона и качаться на конце подъемного крана, таково было явное нежелание любого из наших нападающих бить его головой, и Шпигель надежно взял его в руки так небрежно, как будто он прыгал на хорошее блестящее яблоко на дереве.

— Что ты собираешься сказать в раздевалке? — спросил Саймон. «Что вы можете сказать, чтобы изменить ситуацию, когда к перерыву вы проигрываете 3–0?»

— «Ливерпулю», — сказал я. «Против «Милана» в 2005 году». Я пожал плечами. — Кроме того, я думаю, ты только что сказал мне, что делать, Саймон. Чтобы перевернуть его. И я не думаю, что вообще буду что-то говорить.

И тут арбитр дунул на перерыв. Я мог бы вздохнуть с облегчением, если бы не тот факт, что до конца матча оставалось еще сорок пять минут, а наши игроки шли с опущенными головами под свист и насмешки, как будто они провели первую половину, сотрудничая с нацистами. Болельщики «Вест Хэма» в дальнем углу причала снова запели «Bubbles», и на этот раз можно было слышать каждое дурацкое слово, как будто вы были на трибуне Бобби Мура в Аптон-парке.


46

Я последовал за командой в раздевалку. Сильный запах мази, Глубокого Жара и еще более глубокого стыда встретил мои раздувшиеся ноздри. Сквозь соседнюю стену доносились голоса другой команды, громко поздравлявшей себя с отличным первым таймом. Я хотел прорваться сквозь завалы и показать этих игроков своим.

«Послушайте, — хотел я сказать им, — Хаммеры думают, что эта игра в шляпе. И кто мог винить их за то, что они так думали после того, как вы много играли? Не я. Женская команда может дать "Вест Хэму" лучшую игру, чем вы до сих пор. Мне стыдно быть менеджером такой никчемной шайки бездельников. Эта песня, которую они поют, о тебе, о том, как они засосали тебя сегодня вечером и вышибли из своих гребаных задниц, как кучу дерьмовых пузырей.

Вместо этого я засунул руки в карманы брюк и посмотрел в потолок, будто ища вдохновения. Но никого там не было. И действительно, что было говорить? Я уже сказал все, что можно было сказать перед игрой; сказать что-то еще сейчас было бы только похоже на то, что я впустую потратил свое дыхание в первый раз. Кроме того, я бы, наверное, начал ругаться и жевать ковер, как Гитлер, и это никому не поможет; не сегодня ночью. Они говорят, что действия говорят громче, чем слова, и если не считать швыряния бутс, ударов и пинков под зад, я решил, что на самом деле есть только одна вещь, которую я могу сделать.

Теперь все парни выжидающе смотрели на меня, ожидая полной речи Аль Пачино, « Каждого дня в воскресенье» , дюйм за дюймом, «я не знаю, что сказать», которая должна была совершить чудо в их тупых головах. и перевернуть спичку. У меня все закончилось с мотивацией. Но, возможно, я мог бы предложить момент прозрения, один простой символический жест, который позволил бы совершить скачок в понимании там, где не смогла бы другая тысяча слов.

Я подошел к фотографии Зарко и снял ее со стены. Я посмотрел на лицо на мгновение, поймал выражение в глазах, и кивнул; затем я скрутил картину на шнуре и прижал к стене лицом вперед, чтобы португальцу не пришлось смотреть на игроков, которые до сих пор опозорили его память. По крайней мере, я хотел, чтобы они все так думали. Затем я взял свой iPad и вышел из раздевалки.

На мгновение я постоял в коридоре со всем шумом стадиона в ушах, раздумывая, куда идти. Теперь на меня смотрели десятки: полицейские, чиновники, охранники, боллбои, телетехники и стюарды. Я должен был уйти от них тоже, и как можно скорее.

Я вспомнил, что у меня все еще был ключ от пункта проверки на наркотики; Я вошел туда и запер за собой дверь.

Я воспользовался туалетом и выпил немного воды. Затем я сел за стол, покрытый черной тканью, и сердито уставился на свой iPhone и iPad. Как обычно, iPhone не принимал ни сообщений, ни звонков, за что я был благодарен; но там был хороший сигнал Wi-Fi, что означало, что на моем iPad было несколько электронных писем, в том числе письмо от Луизы Консидайн, в котором выражалась обеспокоенность моим юмором и сообщалось, что она будет совершенно не против, если я не смогу пообедать с ней. ее после матча. Я понял, что почти забыл о прекрасной Луизе, сидящей наверху в директорской ложе, и тут же написал ей в ответ, что после матча я очень жду ее компании так или иначе: отпраздновать с или, что более вероятно, , чтобы помочь мне утопить мои печали.

Проигнорировав электронное письмо от Виктора, в котором говорилось, что пришло время подумать о замене, я вздохнул, открыл еще одну бутылку воды и пожалел, что это не виски. Брайан Клаф однажды сказал, что игроки проигрывают в играх, а не в тактике, и хотя я, очевидно, мог выбрать другую команду, я, честно говоря, не думал, что должен был это делать. В пабах и телевизионных студиях говорят много чепухи о тактике, и почти всегда это делают люди, которые не тренировали и не могли управлять своим собственным порядком Окадо. Насколько я понимаю, тактика — это то, что гребаные генералы используют, чтобы убить много достойных людей под своим командованием за как можно более короткий промежуток времени. Я знал, что принял правильное решение, потому что, что бы люди ни говорили, сделать это в футболе чертовски проще, чем в жизни; именно поэтому так много людей идут в футбол в первую очередь.

Не то чтобы все это имело какое-то значение, поскольку мои сомнения насчет Виктора Сокольникова теперь казались настолько убедительными, что я не видел реальной альтернативы тому, чтобы подать ему заявление об отставке сразу после окончания матча. Потому что это то, что вы делаете, когда думаете, что мошенник выставил вас дураком. Я, конечно, ничего не мог доказать; но, возможно, после матча я мог бы наедине поделиться некоторыми своими подозрениями с Луизой. Учитывая вероятный исход матча, моя отставка, наверное, устроила бы не только Виктора, но и болельщиков. Видите ли, в конце первого тайма издевались не только над игроками. Я все еще слышал, как кто-то кричал: «Тебе должно быть стыдно, Мэнсон», когда я ушел с поля в перерыве.

Меня это не очень беспокоило; когда мир уже однажды обрушился тебе на голову, это означает, что ты знаешь, где находятся жестяные шляпы, когда кажется, что это вот-вот случится снова. Несколько хулиганов, раздающих оскорбления с трибун, — это то, как вы узнаете, что делаете хорошую работу, потому что, если все согласны с вами, то очевидно, что это работа, которую может выполнить абсолютно любой.

Мне было жаль Зарко. Я искренне верил, что его игроки захотят почтить его память знаменитой победой. Дело не в том, что «Вест Хэм» был так хорош; просто наша сторона выглядела как свидетельство — несколько VIP-персон и приглашенных игроков были приглашены погонять мяч, чтобы собрать немного денег для одной из вчерашних звезд.

Мне также было жаль друзей и родственников Зарко — тех, кому он всегда доставлял бесплатные билеты на матчи «Сити». Им, наверное, было не очень приятно видеть такое жалкое оправдание футбольного матча. Я знал, что они здесь, потому что Морис прислал мне список их имен перед игрой; многие из них были завсегдатаями доков Сильвертауна, а также были на стадионе в субботу на матче, во время которого был убит Зарко. Его братья Анибал и Эрменегильдо, его дядя Хасинто и его сестра Бранка; его лучший друг Доминик Расин, который руководил «ПСЖ», пока его не уволили за то, что, как обычно сообщалось, не смог добиться от Бекима Девели максимума; и игроки на пенсии, такие как Пол Беккер и Тано Андретти, которые были с Зарко в Ла Браге. Два твита Андретти о Зарко были повсеместно процитированы во всех газетах, не в последнюю очередь потому, что было немного необычно, что итальянский футболист решил почтить память своего португальского друга четырьмя строчками из стихотворения Перси Шелли «Адонаис » :

Мир, мир! он не умер, он не спит

Он пробудился от сна жизни

И:

Это мы, потерявшиеся в бурных видениях, храним

С фантомами невыгодная ссора.

В ту ночь, когда я играл против безудержного «Вест Хэма», который, казалось, собирался забить еще как минимум три гола во втором тайме, я определенно чувствовал, что это невыгодная борьба, в которую мы сейчас вовлечены.

Я взглянул на часы. До начала второго тайма оставалось пять минут. Я отпер дверь и вышел наружу, в блиндаж, где настроение толпы представляло собой странную смесь уныния и восторга: наши собственные сторонники, тихие, подавленные и опасающиеся самого худшего; и болельщики «Вест Хэма», которые предчувствовали великую победу и осмелились — возможно — мечтать о своей самой большой победе после победы над Бери со счетом 10: 0 в 1983 году.

Казалось, что моя карьера в высшем футбольном менеджменте закончилась, так и не начавшись, потому что все решили, что я просто не готов к этому. Я едва мог помочь этому; возможно, у меня будет еще один шанс управлять клубом поменьше, клубом, владелец которого не из тех, кто выбрасывает своего менеджера из окна, а потом подшучивает над этим.

Еще одно письмо пришло на мой iPad: список имен, которые, по мнению Виктора, должны были быть на поле вместо «ребят и недоумков», которые уже возвращались из туннеля. Я проигнорировал это.

Кроме того, в моей голове был еще один список имен, когда я занял свое место рядом с Саймоном Пейджем в блиндаже. (Тяжело было представить, что Виктор отдаст мою работу грубоватому йоркширцу, когда я уволюсь.)

— Что, черт возьми, с тобой случилось? он спросил. «Исчезновение одного менеджера в этом клубе — несчастье, но двое — это гребаная небрежность. Если вы не поняли, босс, потолок рухнул на наши головы. Мы заканчиваем здесь. Может быть, тебе стоило свернуть пару шей и надрать парочке задниц. Я знаю, каких задниц я бы надрал. Тот шотландец в воротах, для начала. Он никогда не должен был заходить так далеко от своей линии. Только не за пятьдесят-пятьдесят шаров.

— Мы все еще можем победить, — сказал я.

— А ты не думал, что должен был сказать им об этом?

'Я сделал. Но я сделал это по-своему. Прямо как Фрэнк Синатра».

«Я помню сожаления и времена, когда он откусил больше, чем мог прожевать, но я не помню, чтобы он смотрел в дуло дефицита в три гола».

«Саймон? Заткнись.

'Да, начальник.'

Игроки заняли свои места в центральном круге; это всегда был мой любимый момент в игре, когда я чувствовал, что может случиться все что угодно. Но несколько секунд я не обращал особого внимания; Я нашла список имен, который прислал мне Морис, и снова читала его на своем iPad.

Все имена из списка Zarco, с которыми я был знаком, кроме одного.


47

Каким-то образом толпе в доке Сильвертауна удалось поднять себе настроение. Надежда вечно теплится в груди любого футбольного болельщика. Это замечательная вещь в футболе; это гораздо больше, чем просто футбол. Вот чего никогда не поймут люди, которые не ходят на футбол. Если бы это было не так, то никто бы не пошел. Поэтому, когда фанаты Hammers заиграли «Over Land and Sea», наши поклонники погрузились в свои запасы оптимизма и быстро заглушили их энергичным исполнением «Sitting in Silvertown Dock» на мелодию «(Sittin) Отиса Реддинга». «На) Пристань залива». Это был один из тех трансцендентных моментов, когда чувствуешь себя частью гораздо большей души и понимаешь, что в конце концов футбол — единственная игра, которая когда-либо имела значение. Это когда-нибудь будет иметь значение.

Англия многое дала миру, но самым большим подарком для нее является футбол.

Я мало что знаю о шизофрении. Однажды я смотрел фильм « Игры разума» о нобелевском лауреате по экономике Джоне Нэше, который был шизофреником. Половину своей жизни он, кажется, был гением; для другой половины он лаял с ума. Я не уверен, что хотел бы проводить слишком много сравнения между прекрасной игрой и « Прекрасным разумом» , но как только начался второй тайм в доке Сильвертауна, мне стало ясно, что наша команда «детей и полу- остроумие демонстрировали совсем другую индивидуальность, чем та, которую они демонстрировали в течение первого тайма. Не скажу, что команда граничила с гениальностью, потому что это слово слишком часто используется в футболе, но, как и Нэш, они казались очень одаренными и, откровенно говоря, экстраординарными.

Напротив, игроки «Вест Хэма» выглядели так, будто играли со свинцом в футбольных бутсах, и у них не было еще одного удара по воротам до девяностой минуты, когда Кенни Трейнор спас удар молнии от Бруно Хайдера, что больше походило на прослушивание на роль. римского бога Меркурия, таково было расстояние, которое он преодолел, и скорость, с которой он это сделал.

Тенор нового тайма был задан сразу же, когда Айртон Тейлор забил гол в течение двенадцати секунд после перезапуска игры, найдя заднюю часть ворот стремительным залпом Роя из «Роверс», который наказал Шпигеля за ошибочный вынос мяча. Толпа на пристани взбесилась. 3–1.

«Черт возьми», — сказал Саймон, когда мы закончили праздновать. «Вот это я называю гребаным голом. Возможно, это будет самый быстрый гол в истории Премьер-лиги».

'Неа. Это был Ледли Кинг, Тоттенхэм против Брэдфорда в 2000 году. Десять секунд. Кроме того, это не игра Премьер-лиги».

'Если вы понимаете, о чем я. Значит, тройка лучших.

'Возможно.'

«Если Тейлор сможет сделать это еще дважды, я вылижу мяч начисто после матча. И его яйца тоже, если он меня хорошо попросит.

— Я напомню тебе, что ты это сказал, большой полоумный йоркширец.

Но именно Зенобе Шуэрманс забил наш второй гол на 58-й минуте, и только когда я несколько раз посмотрел повтор, я понял, что именно он сделал. Это была цель «нечто из ничего», которую вы могли видеть нарисованной Пикассо на вертикальном листе стекла одной простой непрерывной линией очень тонкой кистью. Гораздо позже Sky Sports показал гол Зенобе в замедленной съемке в сопровождении Гленна Гулда, исполняющего первую из вариаций Гольдберга Баха, что, казалось, только подчеркивало совершенно возвышенное и почти рисовальное качество того, что происходило в картине. (Сегодня это гол, за которым никогда не устают наблюдать даже профессиональные игроки, пытаясь понять, что такое идеальный футболист.) Ксавье Пепе делает длинный низкий пас по земле на Шуэрманса, стоящего спиной к воротам. Правой ногой молодой бельгиец контролирует и обводит мяч вокруг Чемберса одним элегантным пируэтом, собирает мяч с другой стороны от защитника, в то же время блокируя его рукой и бедром, и хладнокровно раскрывает свое тело, чтобы Нанесите клинический удар носком левой ноги прямо под Шпигелем и в дальний угол сетки.

Не было ничего яркого ни в голе, ни в том, как Зеноба праздновала после этого; можно было бы сказать, что это гол зрелого игрока, если бы не тот факт, что бельгийцу было всего шестнадцать лет. Он подобрал мяч из-за сетки и быстро вернулся к центру, дав пять Джимми Риббансу и Айртону Тейлору, и посмотрел на весь мир, как будто он просто хотел продолжить игру как можно быстрее с минимум суеты. 3–2 в пользу «Вест Хэма».

«Мне сейчас все равно, выиграем мы или сыграем вничью, — сказал я Саймону. «Я только что стал свидетелем одного из лучших голов, которые я когда-либо видел в своей жизни, от игрока команды, менеджером которой я являюсь».

«Не могу не согласиться. Господи Иисусе, я должен попытаться натренировать этого парня в четверг. Думаю, он мог бы научить нас обоих кое-чему, блядь, а?

«Этот мальчик может играть еще пятнадцать лет, и он никогда не забьет гол лучше этого». Я усмехнулся, увидев, как упало несколько голов «Вест Хэма». 'Посмотри на них. Это их план игры закончен. Теперь они знают, что просто висят на поводке, держась за хорошо обглоданные ногти».

Когда матч возобновился, Сэм Аллардайс, менеджер «Вест Хэма», кричал на своих людей — никто не может кричать так громко, как Большой Сэм, — чтобы они удерживали мяч. Теперь, когда они потеряли контроль над темпом игры, это, несомненно, был хороший совет; оставаться в глубине и передавать мяч между собой, заставляя нас подходить и преследовать его, было лучшим способом сохранить их преимущество в один гол. К сожалению, они не учли скорость нашего левого вингера. Джимми Риббанс ухватился за простой пас назад от небрежного защитника к Шпигелю, заставив Шпигеля лечь на землю, и по твердой, скользкой поверхности дока он косил на вингера, как складной грузовик с шарнирно-сочлененной рамой, собирая мяч. ноги игрока и только потом мяч в процессе.

Арбитр не стал медлить и указал на одиннадцатиметровую отметку.

Пенальти Айртона Тейлора был мастер-классом в том, как его брать: длинный, быстрый разбег с литрами яда в ударе, как Майк Тайсон, бьющий соперника кулаком, как будто он на самом деле надеялся, что мяч может сильно ударить Шпигеля по лицу. и вбить кость его носа в его мозг. Такой пенальти, который заставляет вратаря уйти с пути мяча. 3–3. Оставалось всего пять минут основного времени.

Я вскочил со своего места, сжал воздух в кулак и подошел к краю моей технической зоны, яростно аплодируя. «Вот как надо бить пенальти, — кричал я. — Молодец, Айртон. Чертовски блестяще. А теперь давайте покажем этим ублюдкам, из чего мы сделаны.

Четвертый чиновник повернулся, чтобы посмотреть на меня. — Вас и раньше предупреждали о нецензурной брани, — сказал он и поманил к нам Педо Доннелли.

'Что?' Я сказал. 'Ты шутишь.'

Доннелли какое-то время слушал четвертого судью, а затем прошел в мою техническую зону.

«Вам уже говорили о том, что вы ругаетесь матом на игроков», — сказал судья.

— Это был мой собственный плеер, — сказал я. — Кроме того, я не ругал его. Я поздравлял его.

«Сегодня вечером я бы подумал, что вы могли бы умерить свой язык,» сказал Педо. — Из уважения к памяти Зарко.

— Я не собираюсь слушать от тебя лекции о памяти Зарко. Никто не уважает его память больше, чем я. Так что даже не думай отсылать меня.

— С меня этого достаточно, — сказал Педо. «Я считаю ваше поведение неуместным, мистер Мэнсон. И я высылаю вас из вашей технической зоны. Идти. Сейчас.' Он указал на трибуны позади меня, а затем написал мое имя на своей желтой карточке. Затем он повернулся и пошел обратно к пенальти, чтобы возобновить матч.

Я повернулся к четвертому официальному. 'Ты что-то знаешь? Он пизда, и ты тоже.

Тем временем толпа начала издеваться, а затем скандировать: «Пэ-до, Пэ-до, Пэ-до, Пэ-до».

Один из стюардов указал на свободное место позади нашей скамейки игроков, и, чувствуя себя довольно обиженным, я сел рядом с нашим техническим персоналом. Но это место было недостаточно далеко для четвертого судьи, и, к моему изумлению, он последовал за мной и приказал мне тоже покинуть это место. К моему большому раздражению, мне пришлось встать во второй раз и сесть рядом с настоящими болельщиками.

— Тебе было больно, когда ты вытаскивал карту из задницы? — крикнул один фанат вслед Паэдо.

«Отличная игра», — сказал другой, пожимая мне руку. — Молодец, приятель.

— Чертовски восхитительно, — сказал другой.

'Не волнуйся. Это просто Paedo — это Paedo».

Я взглянул на часы. Обычное время подошло к концу. Я с тревогой посмотрел на четвертого судью, чтобы узнать, сколько времени будет добавлено. Если бы я не смотрел на него, думаю, я бы увидел наш четвертый гол. И пока я не посмотрел повтор на большом экране у реки, я понятия не имел, кто забил. «Вест Хэм» нанес последний удар по воротам, когда Бруно Хайдер блестяще отразил удар Кенни Трейнора, который мощным ударом очистил свои линии и отправил Солтани Бумедьена к воротам. Если бы «Вест Хэм» не лгал так глубоко, арабский парень был бы в офсайде; как бы то ни было, он остановил свой бег прямо перед штрафной, выглядел так, будто собирался бить, что отбросило незадачливого вратаря в сторону, а затем мягко постучал по мячу прямо в сетку. 4–3. Толпа была в экстазе, и меня обнимали почти все вокруг.

«Ты чертов гений, Мэнсон», — сказал один фанат. — Какую команду ты выбрал.

Я кивнул. Для молодой команды без опыта было трудно представить, что команда, полностью состоящая из всех наших игроков первого выбора, могла бы добиться большего. Наша полузащита выглядела ничуть не хуже, чем у «Арсенала»; возможно, даже лучше. У меня были все основания чувствовать себя довольным.

Тем временем четвертый судья поднял свое электронное табло, показывая, что мы сыграем четыре минуты дополнительного времени.

Но это был момент, которого я боялся. В память о Жоао Зарко толпа запела еще один любимый гимн города — «Auf Wiedersehen Sweetheart» в исполнении Веры Линн, что показалось особенно уместным в тот вечер. Нет фанатов более сентиментальных, чем футбольные фанаты, и это еще одна причина, по которой я люблю футбол — потому что я сам сентиментальный ублюдок.

Конечно, одно дело многообещающе, как поется в песне, не допустить, чтобы слезы выступили; совсем другое дело, когда шестьдесят тысяч фанатов начинают петь такую песню. Вот так я и пропустил пятый гол. Я выплакал все глаза, когда толпа вокруг меня вскочила как один; и снова пришлось ждать повтора на большом экране, чтобы увидеть гол.

Сам забив великолепный гол, Зенобе теперь сделал прекрасную передачу, пробежав по всей длине поля, привлекая к себе двух защитников и, оставив их обоих умирать, сделав фантастический кросс на противоположную сторону штрафной площади, чтобы найти Иньярриту. как Aston Martin Бонда в конце «Казино Рояль» . Сказать, что мексиканский мальчик сильно ударил по мячу с лета, вряд ли можно описать то, что произошло; он пристегнул его — так сильно, что мяч крутился в воздухе, как живое существо, как будто он действительно пытался избежать рук вратаря.

5–3, и разгром «Вест Хэма» был полным. Матч возобновился, когда толпа скандировала «шесть».

Через минуту рефери протрубил полный рабочий день, и док взорвался. Это было похоже на самый гордый момент в моей жизни. Как достойная дань уважения Жоао Зарко, это не могло быть лучше.

И это чувство только усиливалось сознанием того, что я почти наверняка угадал личность убийцы Зарко.


48

— Что случилось с ужином? — спросила Луиза Консидайн, когда мы быстро отъехали от причала на моем «Рейндж Ровере». Поклонники все еще громко праздновали и будут праздновать в течение следующих нескольких часов. Я думал, что завтра на работе будут больные головы.

— Боюсь, на обед не будет времени, — сказал я. — Сейчас у нас есть кое-что гораздо более важное.

'Как что? Я голоден. Что может быть важнее, чем накормить меня?

'Вот увидишь.'

— Вы действительно не бездельничаете, не так ли? она сказала.

'Что ты имеешь в виду?'

«Ну, давайте теперь посмотрим; мы едем на запад, — сказала она. — Слишком поздно идти в ресторан в Вест-Энде. А так как я должен быть детективом, я полагаю, что мы возвращаемся в твою квартиру в Челси. Где, я думаю, ты собираешься не кормить меня, а уложить спать.

Я не ответил. Это была хорошая идея, и на мгновение я дал волю своему воображению. Она была милой девушкой; умная, забавная и очень хорошенькая, и всякий раз, когда я был с ней, мне трудно было поверить, что она в полиции. И еще труднее поверить, как сильно она мне нравилась, несмотря на это. Уложить Луизу Консидайн в постель было очень привлекательной идеей, и она, вероятно, не давала мне спать всю оставшуюся ночь. Особенно теперь, когда у меня сложилось впечатление, что она не против этой идеи.

— Полагаю, ты слишком взволнован, чтобы есть после такого матча, — добавила она. — Я полагаю, ты хочешь максимально использовать все это волнение. В твоем возрасте, я думаю, ты должен ковать железо, пока горячо.

Я ухмыльнулся. «Виагра футбола? Да, наверное, в этом что-то есть. Я не уверен, что мое сердце выдержит слишком много этого. Но я чувствую себя довольно хорошо после того, что произошло сегодня вечером. А в моем возрасте такое случается нечасто».

«Не поймите меня неправильно. Мне нравится, что вы все потные, взволнованные и жаждете забить.

Я смеялся. — Это то, что вы думаете?

'Конечно. Я предположил, что именно поэтому вы оттолкнули нас от земли, когда все остальные, которые были там, казалось, стремились отпраздновать. Но я рад. На самом деле, я очень хочу забить сам. И после такого матча я готов на все. Даже дополнительное время.

— Как это работает?

— Я подумал, что вы, возможно, захотите, чтобы я остался на завтрак.

— Тебе действительно нравится мой кофе, не так ли?

'Конечно. Хотя я думаю, что кофе — это лишь вторая лучшая вещь, которую я могу положить в рот, пока я там».

Я снова рассмеялся; она действительно была адской девушкой.

— Сколько тебе лет? она спросила.

'Сорок. Это не так уж и старо.

'Это для меня. Я никогда не спал с кем-то старше тридцати. Однако сначала у меня есть вопрос.

«Огонь».

«У меня сложилось впечатление, что у вас уже есть девушка, мистер Мэнсон».

— У меня был один. Соня уволила меня в воскресенье вечером.

— Она дала тебе повод?

«Она сказала, что когда закончит работу в пятницу, ей нужны настоящие выходные».

— Да, я и сам знаю, что это такое. Я имею в виду, что у меня были бойфренды, которым не нравились мои необщительные часы».

«Она хотела, чтобы кто-то пошел за покупками после рабочей недели. Вроде того. Суббота и воскресенье с газетами, в которые не входит футбол».

— А теперь ты хочешь взять с собой замену. Это оно?' Луиза пожала плечами. 'А почему бы не? Я спокоен с этим, я полагаю. Если только это не друзья с привилегиями».

— Вряд ли ты друг, — сказал я. — Кроме того, я уже говорил вам — я не очень люблю полицию.

Она широко улыбнулась. — Как дела?

«По какой-то причине я, кажется, справляюсь с этим».

— Рад это слышать.

— А теперь я чувствую, что действительно должен перед вами извиниться.

'За что?'

— Потому что, возможно, я ввел вас в заблуждение. На самом деле я вовсе не вез тебя в свою квартиру в Челси.

'Ой. Я понимаю.'

Она звучала разочарованно, что оставило меня довольным. Я схватил ее руку и поцеловал ее.

— Нет. Еще нет. Я очень хочу, чтобы ты провела со мной ночь, Луиза. Я не могу придумать ничего приятнее. И я искренне надеюсь, что вы это сделаете. При первой же возможности. Но дело в том, что я сам расследовал смерть Зарко; и прямо сейчас я веду тебя на встречу с человеком, который, как я думаю, убил его. Так что вы можете получить ошейник и кредит.

Луиза убрала руку и поднесла ко рту. 'Ты шутишь.'

'Нет я не. С вечера субботы я почти ни о чем другом не думал, кроме смерти Зарко, и теперь я уверен, что нашел виновного.

Она повернулась на пассажирском сиденье и вздохнула. — Боже мой, ты серьезно, не так ли? Господи, Скотт. Ты уверен, что знаешь, какого хрена ты делаешь?

Я рассказал ей небольшую часть того, что теперь знал; ей не нужно было знать ни о затычке, ни о внутренней сделке; это была только часть истории, о которой ей нужно было знать сейчас.

— Звучит довольно убедительно, — признала она. — А теперь мне как-то неловко.

'Почему?'

— Ты сделал мою работу, вот почему. Как бы вы себя чувствовали, если бы я выполнял вашу работу?

«Любой может делать мою работу. Быть футбольным менеджером — это просто выбирать лучшие яйца».

'Я не понимаю.'

— Неважно. Слушай, тебе не нужен ошейник? Я так и думал, что это будет большим пером в твоей кепке.

'Ну да. Конечно. Но-'

— Я бы предпочел, чтобы ты получила признание, а не сука, на которую ты работаешь. Я лучше никому не скажу, чем скажу ей.

Джейн Бирн? Да, она немного стерва, не так ли? Но ты знаешь, что я действительно должен сообщить ей о том, что происходит. В противном случае она получит мои кишки.

— Почему бы вам не подождать, пока мы не подтвердим мои подозрения? Можешь сказать ей, что не знал, что я собираюсь сделать, пока я это не сделал. Что у тебя не было выбора, кроме как ждать, пока я разыграю свою пьесу.

Она задумалась на мгновение, а затем кивнула. 'Все в порядке. Вы менеджер.

«Кроме того, вы должны мне это после того, как вы вели себя, говоря мне, что это друг Дренно, Маки, изнасиловал миссис Фехмиу».

'Это правда.' Она вздрогнула. 'Дерьмо.'

'Что?'

«Похоже, я все-таки работаю сегодня вечером».

Я ухмыльнулся ей. — У вас были другие планы?

— Я так и сделал, когда сел в эту машину. Теперь им придется подождать. Это разочаровывает».

— Я тоже так к этому отношусь.

'Хороший. Я рад.'

— Но я должен увидеть это до конца. Ради Зарко.

'Не волнуйся. Я все это понимаю. Но тебе придется загладить эту вину передо мной.

'Как?'

— Я думал об этом. Она кивнула. 'Да. Когда все это закончится, я хочу, чтобы вы отвезли меня в свою прекрасную квартиру и делали со мной все, что хотите, в течение двадцати четырех часов. Я бы сказал, сорок восемь часов, но я знаю, что в субботу у вас выездной матч с «Эвертоном».

— Это приглашение, Луиза.

'Я рад, что вы так думаете.'

'Что-либо?'

'Вообще ничего.'

— Господи, — сказал я. «Никто никогда не говорил мне ничего подобного».

Я свернул в переулок и остановил машину.

'Что ты делаешь?' она спросила. — Почему ты остановился?

— Я немного старомоден, — сказал я. — Я не могу думать ни о чем, пока не поцелую тебя.

«Я тоже не могу», — сказала она и позволила себя поцеловать; она даже позволила моей руке задрать ей юбку.

— Засунь в меня палец, — сказала она через некоторое время. «Каждый раз, когда ты прикасаешься к своему лицу, я хочу, чтобы ты точно знал, чего тебе не хватало сегодня вечером».


49

Я подъехал к большому белому дому Тойи Зарко на Уорик-сквер и выключил зажигание. Двигатель машины гудел, как автомат для игры в пинбол, и деревья в коммунальных садах беспокойно шевелились на ветру. Полицейский, все еще дежуривший у входной двери Тойи, терпеливо смотрел на нас. В толстом пальто и защитном жилете его тело казалось слишком большим для его ног; из него мог бы получиться хороший вратарь. Пресса убралась; где-то еще наверное была еще одна вдова в слезах хотели снимать и приставать с вопросами. Мужчина, выгуливающий свою собаку, оттащил животное от шин моей машины, прежде чем оно успело на них помочиться. Свет полной луны падал на аккуратный ряд велосипедов Бориса перед ближайшей церковью; это было похоже на серию тренажеров в каком-то странном круглосуточном спортзале, как будто витражное окно Святого, чем бы оно ни было, могло в любой момент превратиться в гигантский телевизор. Но церковь напомнила мне, что я иду на похороны Дренно в пятницу и боюсь этого.

— Семья Дренно знает, что сделал Маки? Я спросил. — И что Дренно помог скрыть это?

— Нет, — сказала Луиза. 'Еще нет.'

— Давай так и оставим, ладно? Я спросил. — По крайней мере, до похорон.

Она кивнула.

'Спасибо.'

«Это странно, — сказала она.

'Почему?'

«Странно, что ты пытаешься добиться признания, а не я».

'Расслабляться. Я уже получил результат сегодня вечером. Я в тупике. Кроме того, я надеюсь, что мне вообще не придется много говорить. Этот полицейский, стоящий позади нас, должен дать нам все рычаги воздействия, которые я ищу.

'Просто будь осторожен. Это все, что я хочу сказать. Это не игра.

— Что, и ты думаешь, что это футбол? После матча, подобного тому, который вы только что видели, вы должны знать лучше, чем это.

'Может быть, вы правы. Что ты хочешь чтобы я сделал?'

— У вас есть удостоверение личности?

'Конечно.'

— Просто посвети этому копу своим значком и возьми его под свое командование. Надеюсь, ты сделаешь то же самое, когда приедешь ко мне в квартиру. Мне нравятся властные женщины».

Мы вышли из машины и подошли к полицейскому. Откровенно говоря, он выглядел довольным, увидев нас, как собака, которую слишком долго оставили вне супермаркета.

— Добрый вечер, сэр, — сказал он. «Хороший результат сегодня вечером. Мистер Зарко был бы очень горд.

Я и забыл, что коп был фанатом Сити. Это было удобно. — Спасибо, констебль, — сказал я. — Я думаю, что да.

5–3. Я просто надеюсь, что мой Sky Plus работал».

«Дайте мне знать, если это не так, и я пришлю вам DVD». Я дал ему свою карточку; Я смягчился в старости. Я полагал, что это было впечатление, которое произвела на меня Луиза Консидайн; она была живым доказательством того, что не все копы были ублюдками. Может быть, у меня еще была надежда стать порядочным, законопослушным членом общества.

Она показала ему свое удостоверение личности. — Я детектив-инспектор Консидайн, — сказала она, — из уголовного розыска Брента. Как тебя зовут?'

— Констебль Харрисон, мэм. Из полицейского участка Белгравии.

— Вы бы никогда не подумали, что в Белгравии он нужен, — сказал я.

— Мне нужна ваша помощь, констебль, — сказала Луиза. — Вы пойдете с нами, пожалуйста?

— Да, мэм, — сказал он ловко. «О чем все это?»

— Я бы не хотела пока говорить, — ответила она.

Я шел по улице, на противоположную сторону площади.

Фреска дома перед номером двенадцать колыхалась на январском ветру, как будто на тихих улицах Пимлико вот-вот должно было произойти землетрясение; и в некотором смысле так оно и было, по крайней мере, для обитателей соседнего дома. Все огни были включены. После того, как я передал двадцать штук, они, вероятно, решили, что им не нужно беспокоиться о счете за электричество. Поднявшись по ступенькам, я взглянул через щель в задернутых перед большим окном занавесках и увидел, что миссис Ван де Мерв и ее дочь читают, а мужчина, сидящий на диване, смотрит телевизор. Но это был не мистер Ван де Мерве; это был другой, более молодой, более здоровый человек, и он смотрел отредактированные основные моменты матча из дока Сильвертауна по ITV. Странно, как отличается матч, который вы видели вживую, когда вы видите его по телевизору.

Я позвонил в старинный колокольчик, и мы немного подождали, пока засовы не были задвинуты и дверь не открылась, и я увидел мистера Ван де Мерве. Когда он увидел полицейского, стоящего позади меня, его кадык зашевелился под воротником, как маленький бессонный человечек.

— О, — сказал он тоном тихой покорности. — Вам лучше войти.

Мы втроём вошли в зал. Констебль Харрисон закрыл за нами дверь, и дом тут же показался маленьким. На полу стояло несколько чемоданов, как будто Ван де Мервесы куда-то направлялись — возможно, в Южную Африку, — но, если я не ошибаюсь, паспорт в Пимлико — это все, что им нужно на данный момент.

Мы прошли в гостиную, где вид констебля Харрисона заставил всех вскочить на ноги. Мариэлла скрестила руки на груди и тут же отвернулась, а мать тыльной стороной ладони подавила короткий вскрик и снова села; она достала изящный вышитый платочек и заплакала.

— Это детектив-инспектор Консидайн из Брентского уголовного розыска, — пояснил я. — И констебль Харрисон. Детектив-инспектор Консидайн расследует смерть Жоао Зарко в Сильвертаунском доке в субботу.

Я не называл это убийством; Я подумал, что теперь у нас будет больше шансов добиться полного признания, если я попытаюсь преуменьшить серьезность того, что произошло.

— О чем, я думаю, вы знаете, мистер Крукшенк. Я разговаривал с человеком, который смотрел телевизор. Ему было около тридцати пяти лет, шести футов ростом, коренастый, со светло-каштановыми волосами и зелеными глазами, в джинсах и толстом синем шерстяном пуловере, который выглядел так, будто его связала его свекровь.

— Это мистер Круикшенк, не так ли?

— Да, — глухо сказал он. Он вздохнул, а затем закрыл глаза на несколько секунд. «Это был несчастный случай», — добавил он. «Пожалуйста, поверьте мне, когда я говорю, что я не хотел, чтобы это произошло».

— Я думаю, вам лучше рассказать нам, что именно произошло, — сказал я.

Он кивнул. — Да, я думаю, что видел, — сказал он.

— Вы не возражаете, если мы сядем? Я спросил.

— Нет, пожалуйста, продолжайте.

Он указал на свободный диван, на котором теперь расположились Луиза, констебль Харрисон и я, и выключил телевизор.

'Хотите чего-нибудь выпить?' он спросил.

Мы покачали головами.

— Вы не возражаете, если я это сделаю? он сказал. — Думаю, мне нужен один.

— Давай, — сказал я.

Он налил себе большой виски из бутылки Laphroaig, опустошил стакан и налил себе еще.

— Голландская смелость, — сказал он, садясь перед нами.

— Жаль, что у вас не было этого в субботу, — сказал я.

'Да, не так ли? Кстати, как ты?..

— Вы были в списке приглашенных мистера Зарко на бесплатные билеты, мистер Крукшенк, — сказал я. — Само по себе, конечно, это не было бы доказательством того, что вы его убили. Но кусок потолочной лепнины, которую вы дали ему при встрече, все еще был у него в кармане, когда его тело было найдено.

Я взглянул на потолок, а затем достал из кармана пальто фотографию куска потолочной лепнины, которую кто-то сфотографировал в морге Ист-Хэма.

— Он соответствует той части, которой не хватает на этом потолке. Кусок, который вы дали ему, когда жаловались на его строителей по соседству. Это они нанесли ущерб, не так ли?

Крукшенк кивнул. «Вы не представляете, какие страдания причинили эти строительные работы родителям моей жены», — сказал он. 'День за днем. Они старые. У них есть право на спокойное наслаждение своей пенсией.

Мистер Ван де Мерв подошел и сел рядом с женой на другой диван, и вместе они производили впечатление двух стариков, пытающихся спокойно насладиться своей пенсией.

— Я могу это понять, — сказал я.

'Не могли бы вы?' — с горечью сказала Мариэлла. — Я очень в этом сомневаюсь. Вся эта прискорбная сага свела нас с ума, я вам скажу.

— Пожалуйста, Мариэлла, — сказал ее муж. 'Позвольте мне справиться с этим. Сам. Так, как я должен был справиться с этим раньше.

— Итак, Зарко дал вам билеты, — сказал я. — На матч в субботу и на сегодняшний вечер тоже. Возможно, в знак доброй воли. Небольшой знак, чтобы помочь продолжить диалог, который у вас уже был, в надежде разрешить ваш спор.

— Что-то в этом роде, — сказал Крукшенк.

— Как будто, — фыркнула Мариэлла. — Скорее пытается обмануть нас билетами.

— Это несправедливо, — сказал ее муж.

— Не так ли?

— Пожалуйста, Мариэлла. Вы не помогаете. Он мне понравился, мистер Мэнсон. Ну, большую часть времени я так и делал. Он знал, что я болею за «Сити» — на самом деле уже давно — и, ну, как вы сказали, он думал, что если мы продолжим разговор, то сможем уладить наши разногласия. Отсюда и билеты. И, возможно, мы бы что-то уладили, я не знаю. Так или иначе, он сказал мне прийти в одну из гостиных в субботу перед матчем, чтобы мы могли поговорить. Номер 123. Он принадлежал некоторым катарским бизнесменам, которые им не пользовались, сказал он. Он также сказал, что собирается сделать улучшенное предложение — моим родителям жены убраться с площади, пока не будут закончены строительные работы. Так что я пошел вместе. И мы поговорили. Мы были на кухне, пили кофе. Сначала все было очень дружелюбно. Затем я упомянул, что этому дому потребуется косметический ремонт после того, как его строители закончат. Как видите, место покрыто пылью из-за вибраций от постоянного бурения. В доказательство этого я дал ему кусок потолочного плинтуса, упавший на голову моей свекрови на прошлой неделе. Я упомянул цену — оценку, которую мы получили от художника и декоратора. Двадцать тысяч фунтов. Это было вдобавок к десятке, которую он уже предложил нам. Именно тогда он обвинил меня в попытке обмануть его. Он сказал, что, по его мнению, мы говорим о сумме, которая позволит Мариусу и Ингрид — то есть мистеру и миссис Ван де Мерве — уехать в отпуск. А теперь я просил в три раза больше, чтобы включить еще и косметический ремонт.

— В любом случае, боюсь, дело немного накалилось. Он ругался на меня по-португальски. Ну, я немного говорю по-португальски — я работал в Бразилии. Он назвал меня каделой . И кона . Я не буду это переводить, но думаю, вы можете себе представить, что это значит. Как бы то ни было, я разозлился и толкнул его. Просто толкнул его, и все. Я даже не ударил его. Он упал на окно, и все окно просто распахнулось за его спиной без какой-либо веской причины, которую я мог видеть, и он вылетел прямо, головой вперед. Я имею в виду, что окно просто распахнулось, когда он упал на него. Я попытался схватить его — кажется, я схватился за его галстук — и, может быть, он схватил меня, я не уверен. Когда его галстук выскользнул из моей руки, я потерял равновесие, а затем он исчез.

«Я услышал всемогущий лязг, когда он во что-то врезался на пути вниз, но когда я выглянул в окно, я даже не мог его увидеть. Но это должно было быть достаточно близко к шестидесяти или семидесяти футам от земли. И сразу было видно, что он не мог пережить такое падение. Во всяком случае, в то время я так себе говорил. Потому что я испугалась и убежала. Я пришел домой и подумал об этом, и я был готов позвонить в полицию, чтобы объяснить, что произошло, когда в новостях сказали, что он был убит. И тогда я потерял наглость что-либо сказать. Но за это, я думаю, я бы сдался. Действительно, я бы сдался. Я не убийца, мистер Мэнсон. Как я уже говорил, мужчина мне понравился. Мне очень, очень жаль.

— Я понимаю это, мистер Крукшенк.

— Что со мной будет? — спросил он Луизу.

— Не мне об этом говорить, сэр, — сказала она.

— Но мне немного труднее понять, — сказал я, — почему вы ворвались в док Сильвертауна, вырыли могилу для Зарко в центре моего поля и оставили там его фотографию. Это действительно было не очень приятно; и вряд ли случайно. Вы хотите, чтобы я рассказал вам, как я тоже об этом знаю? К сожалению, вы забыли кое-какие инструменты, мистер Крукшенк. У одного из них на ручке были инициалы LCC. Какое-то время я думал, что это означает Совет графства Лондона, предшественника Совета Большого Лондона. Но все это кажется давным-давно, даже для лопаты. Затем я увидел имя строителей мистера Зарко на фреске по соседству: Lambton Construction Company. На днях я разговаривал с одним из рабочих, и он сказал мне, что у них украли кое-какие инструменты. Это тоже был ты, не так ли?

Крукшенк кивнул. — Если хотите, это должно было быть своего рода поэтической справедливостью, — сказал он. — Я просто хотел, чтобы он знал, каково это — пережить то же самое, что и мы здесь: когда кто-то переворачивает всю твою жизнь с ног на голову. Честно говоря, я был поражен, когда вам удалось отремонтировать поле так быстро, как вы это сделали».

— Это была твоя идея? Я спросил. — Копать яму на поле? Или это была твоя жена?

Я посмотрел на женщину со скрещенными на груди руками, которая теперь так сердито смотрела на занавески, что ее глаза могли поджечь их. Впервые с тех пор, как я встретил ее, я отчетливо ощутил ненависть, таившуюся внутри этой женщины.

— Как насчет этого, миссис Крукшенк? Ты помог ему, не так ли? Я не могу придумать никакой другой причины, по которой ваш муж мог бы украсть две лопаты из соседнего дома. Насколько я знаю, вы, возможно, хотели свалить вину на некоторых из этих бедных румынских парней.

Она ничего не сказала.

— Я имею в виду, не поймите меня неправильно, мистер Крукшенк, — сказал я. — Я думаю, что очень благородно с твоей стороны попытаться взять на себя всю вину за все это. Вы имеете мое сочувствие; Я сам когда-то делал что-то похожее. Но это не приносит никакой пользы, знаете ли. Говоря за себя, я думаю, что это только усугубило ситуацию».

— Боюсь, я не понимаю, о чем вы говорите, мистер Мэнсон, — сказал он.

— Да. Видите ли, согласно компьютерам турникетов в Сильвертаунском доке, оба билета, которые Зарко дал вам на субботний матч, были использованы. Почему-то я не вижу, чтобы мистер Ван де Мерве шел на матч. Только не с этой ногой. Или как-то миссис Ван де Мерве. Значит, ты тоже была там, не так ли, Мариэлла? Вы были в номере 123 с Зарко и вашим мужем. Чтобы помочь с переговорами.

В этот момент слушаний ее молчание было достаточно красноречивым.

— Да, я так и думал. Знаешь, держу пари, что это у тебя хватило присутствия духа закрыть окно и поставить три кофейные чашки в посудомоечную машину. Прикосновение женщины? Или просто чтобы убедиться, что никого из вас там никогда не было?

Женщина отвернулась от занавески и посмотрела на меня с отвращением. Я подумал, что она вовсе не дурна на вид; тоже подтянутый. Как будто она много ходила в спортзал. Тонкая хлопчатобумажная майка, которую она носила, дала мне хорошее представление о том, как выглядела ее верхняя часть тела: сильные плечи, мощные бицепсы и четко очерченные соски. Но только в тот момент, когда она перегнулась через диван, чтобы взять свой кардиган и надеть его, я догадался, что на самом деле должно было произойти в номере 123 в Сильвертаунском доке.

— Ты считаешь себя довольно умным, не так ли? – усмехнулась она. — Но на самом деле вы не можете ничего доказать.

— Разве я не могу?

«Вы летите мимо своих штанов, мистер Мэнсон».

— На самом деле, — продолжал я, — я не думаю, что это вы вообще столкнули Жоао Зарко из окна, мистер Крукшенк.

— Как будто мы еще недостаточно натерпелись со всей этой чертовой стройкой по соседству. Что дает вам право приходить сюда и вот так портить нам жизнь?

— Я думаю, это ваша жена вытолкнула Зарко из окна, мистер Крукшенк. Не так ли, миссис Крукшенк? Наверное, когда Зарко назвал тебя стервой.

'Джон? Не говори больше ни слова. Не без присутствия адвоката. Ты слышишь?'

— Вот что значит cadela , не так ли? Видишь ли, я тоже немного говорю по-португальски. И хотя я легко понимаю, почему он назвал вас пиздой, мистер Крукшенк, я действительно не понимаю, чтобы он также назвал вас стервой. Не тогда, когда в комнате была Мариэлла.

'Убирайся.'

— Я вас не так давно знаю, но мне кажется, что это не вы вспыльчивы; здесь твоя жена. Это вы вытолкнули Зарко из окна, не так ли, миссис Крукшенк? Это ваш муж схватил его, я думаю, и пытался предотвратить его падение; но это ты толкнул его в первую очередь.

— Убирайся из этого дома, ты меня слышишь?

— Конечно, я ничего не могу доказать. Опять же, мне не нужно. Я оставлю это команде судмедэкспертов, чтобы они сопоставили эту маленькую царапину на твоей шее с крошечным количеством кожи и крови, которые они нашли под ногтями Зарко. Но вы что-то знаете? Я бы совсем не удивился, если бы ты действительно собиралась вытолкнуть его из окна, Мариэлла. В конце концов, это гораздо лучшее объяснение того, почему вы не попытались помочь ему после того, как он упал. Потому что вы надеялись, что он умер и что все эти ужасные неудобства, которые вы испытали из-за небольших строительных работ, просто исчезнут навсегда. Не так ли?

Я никогда не слышала банши и, если честно, я не знаю, как она выглядит, но я скорее представляю, что Мариэлла Круикшанк довольно хорошо имитировала одну из них, когда, крича что-то на африкаанс, она бросилась через комнату с руками. которые тянулись к моей шее.

Мне повезло, что я не стоял перед открытым окном.


50

— Что с ними будет ? — спросил я Луизу.

Мое сближение с полицией действительно шло очень хорошо. Это было следующим вечером, и Луиза только что вернулась из полицейского участка в Гринвиче; мы лежали в постели в моей квартире на Манреса-роуд, и я только что провел энергичный час, занимаясь с ней любовью. Я очень уважал полицию и ее работу, особенно когда полицейские выглядели как Луиза Консидайн, которая теперь лежала обнаженной в моей постели, ее бедра все еще обвивали мою талию, а мой член медленно сжимался внутри нее.

— К Круикшанкам?

'Да.'

— Все зависит от Королевской прокуратуры, — сказала она. «Но, говоря как человек, изучавший право, я думаю, что непредумышленное убийство может быть намного легче доказать, чем убийство. Царапины на шее Мариэллы Круикшенк и волокон ее свитера, которые мы нашли под ногтями Зарко, безусловно, достаточно, чтобы доказать, что она толкнула его, но недостаточно, чтобы доказать, что она действительно хотела, чтобы он упал насмерть. До сих пор она была крепким орешком. На допросе мало что выдает. Я не уверен, что она даже сама знает, хотела ли она убить его или нет. Откровенно говоря, она еще большая стерва, чем Джейн Бирн.

— Я почти могу в это поверить. Джейн огорчила вас из-за того, что случилось?

'Некоторый.'

'Извини.'

«Не будь. Нет ничего, с чем я не мог бы справиться.

Я мрачно кивнул. «Мне очень жаль старую пару. Я имею в виду, что если Круикшанки сядут в тюрьму, мистеру и миссис Ван де Мерве придется очень тяжело.

Луиза пожала плечами, как будто ей было все равно.

— Вы так не думаете? Я спросил.

— Мне бы их тоже не слишком жалко, — сказала она. — Они уехали в Южную Африку сегодня утром.

'Ты шутишь.'

'Первый класс. Кажется, они думают, что их дочь и ее муж вполне справятся со всем, что должно произойти, самостоятельно. Полагаю, перспектива двадцатипятиградусной температуры в январе была слишком заманчивой.

— За исключением того, что сейчас февраль.

'Это?'

— Поверь мне, я должен знать. Сегодня первое февраля. Январское окно только что закрылось, и Виктор больше не может покупать игроков. Что, наверное, даже к лучшему, поскольку я не уверен в том, что мы только что купили.

Луиза слегка застонала, когда я выскользнул из нее; потом она перекатилась на меня и поцеловала меня в лоб.

— В любом случае, — продолжала она, — пройдет несколько месяцев, прежде чем Круикшанки предстанут перед судом, и к этому времени Ван де Мервес вернется домой. Строительные работы и футбольный сезон, вероятно, закончатся».

'Наверное.'

— И вы будете утверждены в качестве нового городского управляющего.

— Это уже случилось, — сказал я ей. — Я говорил с Виктором Сокольниковым после того, как ушел от вас прошлой ночью, и рассказал ему о Круикшанках. В пятницу я подписываю новый контракт. Так что он сдержал свое слово.

— Вы сказали ему, что какое-то время были убеждены, что это он убил Зарко?

'Э, нет. Но я попросил его объяснить, что именно он имел в виду под своим замечанием о том, что все возражения против приезда Бекима Девели были отброшены в сторону. Он сказал, что имел в виду Министерство внутренних дел. Судя по всему, изначально они возражали против него, потому что Девели планировал открыть еще и ночной клуб, что противоречит правилам для того, кого они называют спортивным мигрантом второго уровня. В любом случае, он отказался от этой идеи и просто собирается играть в футбол. Так и должно быть. Футбол на первом месте. Футбол всегда на первом месте. Без футбола жизнь была бы бессмысленной».

— Это не совсем Аристотель, Скотт.

— На самом деле ты ошибаешься. Это.'

Луиза нахмурилась.

«Аристотель действительно считал, что в футболе заключен смысл жизни».

«Чушь».

— Нет. Слушать. Вот что он говорит в своей книге « Никомахова этика ». Я сделал паузу на мгновение, чтобы точно вспомнить цитату.

— Это будет шутка, не так ли?

'Напротив. Думаю, он точно знал, что говорил, и, как обычно, был прав. Аристотель говорит об этом так: «Каждое умение и каждое исследование, а также каждое действие и выбор действия мыслится имеющими своей целью некоторое благо. Вот почему благо справедливо определяется как цель всех усилий. Все делается с целью, и эта цель хороша». Я пожал плечами. 'Ну, разве ты не видишь? Гол меняет все».

Вот это философская истина.


Прага Роковая

Филип Керр

ПРОЛОГ

Понедельник-вторник 8-9 июня 1942 г.

Был прекрасный теплый день, когда я вместе с обергруппенфюрером СС Райнхардом Тристаном Ойгеном Гейдрихом, рейхспротектором Богемии и Моравии, вернулся из Праги на берлинский вокзал Анхальтер. Мы оба были одеты в форму СД, но, в отличие от генерала, я был человеком с пружинистым шагом, мелодией в голове и улыбкой в сердце. Я был рад оказаться дома, в городе моего рождения. Я предвкушал тихий вечер с хорошей бутылкой «Маккенштедтера» и несколькими «Кемалями», которые я раздобыл из личных запасов Гейдриха в его кабинете в Градщинском замке. Но я ничуть не беспокоился, что он может обнаружить эту мелкую кражу. Я ни о чем особо не беспокоился. Я был всем, чем не был Гейдрих. Я был жив.

Берлинские газеты сообщили, что несчастный рейхспротектор был убит группой террористов, десантировавшихся в Богемию из Англии. Это было немного сложнее, чем это, только я не собирался говорить так много. Еще нет. Не надолго. Может быть, никогда.

Трудно сказать, что случилось с душой Гейдриха, если она у него когда-либо была. Я полагаю, что Данте Алигьери мог указать мне примерное направление, если бы я когда-нибудь почувствовал желание отправиться на поиски его где-нибудь в Подземном мире. С другой стороны, я довольно хорошо представляю, что случилось с его телом.

Всем нравятся хорошие похороны, и нацисты, конечно же, не были исключением, предоставив Гейдриху лучшие проводы, на которые мог надеяться любой преступник-психопат-убийца. Все событие было организовано в таком грандиозном масштабе, что можно было подумать, что какой-то сатрап в Персидской империи умер после победы в великой битве; и казалось, что все было заложено, кроме ритуального жертвоприношения нескольких сотен рабов – хотя, как оказалось для маленькой чешской шахтерской деревушки под названием Лидице, я ошибался в этом.

Со станции Анхальтер Гейдриха доставили в конференц-зал штаб-квартиры гестапо, где шесть почетных караулов в черной парадной форме наблюдали за его погребением. Для многих берлинцев это был шанс спеть «Ding-Dong!». Ведьма мертва! украдкой на цыпочках загляните внутрь дворца принца Альбрехта. Наравне с другими полуопасными действиями, такими как восхождение на вершину старой радиовышки в Шарлоттенбурге или езда по берегу на гоночной трассе Авус, было приятно иметь возможность сказать, что вы это сделали.

В тот вечер по радио Лидер восхвалял умершего Гейдриха, описывая его как «человека с железным сердцем», что, как я полагаю, он имел в виду как комплимент. С другой стороны, вполне возможно, что наш собственный злой волшебник из страны Оз мог просто перепутать Железного Дровосека с Трусливым Львом.

На следующий день, одетый в штатское и чувствуя себя в целом более человечным, я присоединился к тысячам других берлинцев у Новой рейхсканцелярии и попытался выглядеть соответственно мрачным, когда целое муравейник гитлеровских мирмидонов вырвалось из Мозаичного зала, чтобы следовать за сверкающим орудием. карета, которая везла гроб Гейдриха с драпированным флагом на восток по Фосс-штрассе, а затем на север по Вильгельмштрассе к месту последнего упокоения генерала на Инвалиденском кладбище вместе с некоторыми настоящими немецкими героями, такими как фон Шарнхорст, Эрнст Удет и Манфред фон Рихтгофен.

В храбрости Гейдриха не было никаких сомнений: его стремительная неполная активная служба в Люфтваффе, в то время как большая часть высшего начальства оставалась в безопасности в своих волчьих редутах и своих покрытых мехом бункерах, была наиболее очевидным примером этой храбрости. Я предполагаю, что Гегель мог просто признать героизм Гейдриха воплощением духа нашего деспотического времени. Но за свои деньги герои должны иметь рабочие отношения с богами, а не с титаническими силами тьмы и беспорядка. Особенно в Германии. Так что я ничуть не сожалел о его смерти. Благодаря Гейдриху я был офицером СД. А на потускневшей серебряной кокарде, которая была отвратительным символом моего долгого знакомства с Гейдрихом, были втиснуты клейма ненависти, страха, а после моего возвращения из Минска и вины.

Это было девять месяцев назад. В основном я стараюсь не думать об этом, но, как однажды заметил другой известный немецкий сумасшедший, трудно смотреть через край бездны без того, чтобы бездна не смотрела в тебя.


ГЛАВА 1

сентябрь 1941 г.

Мысль о самоубийстве для меня настоящее утешение: иногда это единственный способ пережить бессонную ночь.

В такие ночи — а их было немало — я разбирал свой автоматический пистолет «Вальтер» и тщательно смазывал металлическую мозаику из кусочков. Я видел слишком много осечек из-за отсутствия хорошо смазанного ружья и слишком много неудачных самоубийств из-за того, что пуля вошла в череп человека под острым углом. Я даже разгружала крошечную лестницу, которая представляла собой магазин с одной стопкой, и полировала каждую пулю, выстраивая их в шеренгу, как аккуратные маленькие медные солдатики, прежде чем выбирать самых чистых, самых ярких и самых страстных, чтобы угодить им, чтобы они сидели поверх остальных. Я хотел, чтобы только лучшие из них пробили дыру в стене тюремной камеры, которая была моим толстым черепом, а затем пробили туннель сквозь серые клубки отчаяния, которые были моим мозгом.

Все это могло бы объяснить, почему полицейские ошибочно сообщают о стольких самоубийствах. «Он просто чистил свое ружье, и оно выстрелило», — сказала жена убитого.

Конечно, ружья стреляют постоянно, а иногда даже убивают того, кто их держит; но сначала надо приставить холодный ствол к голове — лучше всего к затылку — и нажать на чертов спусковой крючок.

Раз или два я даже положил пару сложенных банных полотенец под подушку на своей кровати и лег с твердым намерением действительно пережить это. Даже из маленькой дырки из головы вытекает много крови. Я лежал и смотрел на предсмертную записку, написанную на моей лучшей бумаге, купленной в Париже, и бережно положенную на каминную полку, никому конкретно не адресованную.

В конце лета 1941 года ни у меня, ни у меня не было довольно близких отношений.

Через некоторое время я иногда засыпал. Но сны, которые у меня были, не подходили для тех, кому меньше двадцати одного года. Вероятно, они не подходили для Конрада Вейдта или Макса Шрека. Однажды я проснулся от такого ужасного, яркого, душераздирающего сна, что даже выстрелил из пистолета, когда резко сел на кровати. Часы в моей спальне – мамины настенные часы из орехового дерева Вена – уже никогда не были прежними.

В другие ночи я просто лежал и ждал, когда серый свет усилится на краю пыльных занавесок и полной пустоты другого дня.

Мужество уже не годилось. И не был смелым. Бесконечный допрос моего жалкого «я» вызывал не сожаление, а только большее отвращение к себе. Для всех посторонних я был тем же человеком, что и всегда: Берни Гюнтер, криминальный комиссар, из «Алекса»; и все же я был просто пятном того, кем я был. Самозванец. Сгусток чувств ощущался со стиснутыми зубами, комом в горле и ужасной гулкой одинокой пещерой в желудке.

Но после моего возвращения из Украины не только я почувствовал себя другим, но и Берлин. Мы были почти в двух тысячах километров от фронта, но война витала в воздухе. Это не имело никакого отношения к британским Королевским военно-воздушным силам, которые, несмотря на пустые обещания Толстяка Германа о том, что никакая английская бомба никогда не упадет на немецкую столицу, умудрялись нерегулярно, но тем не менее разрушительно появляться в нашем ночном небе. Но к лету 1941 года они вообще почти не посещали нас. Нет, это Россия теперь повлияла на каждый аспект нашей жизни, от того, что было в магазинах, до того, как вы занимаетесь в свободное время (на какое-то время танцы были запрещены) до того, как вы передвигались по городу.

«Евреи — наша беда», — провозгласили нацистские газеты. Но к осени 1941 года лозунгу фон Трейчке никто не поверил; и, конечно, не тогда, когда была более очевидная и самостоятельная катастрофа, чем Россия, с которой ее можно было сравнить. Кампания на Востоке уже иссякала; и из-за России и насущных потребностей нашей армии Берлин больше напоминал столицу банановой республики, в которой закончились бананы, как и почти все остальное, что вы могли себе представить.

Пива было очень мало, а часто и вовсе не было. Таверны и бары закрывались на один день в неделю, потом на два, иногда и вовсе, а через некоторое время в городе осталось всего четыре бара, где можно было регулярно получить кружку пива. Не то, чтобы это было похоже на пиво, когда тебе удалось отследить его. Кислая, коричневая, солоноватая вода, которую мы с горечью пили в своих стаканах, больше всего напоминала мне наполненные жидкостью воронки и неподвижные лужи Ничейной земли, в которых нам иногда приходилось укрываться. Для берлинца это действительно было несчастьем. Спиртное было невозможно достать, а все это означало, что почти невозможно было напиться и уйти от себя, из-за чего поздно ночью мне часто приходилось чистить пистолет.

Мясной паек не менее разочаровывал население, для которого колбаса во всех ее проявлениях была образом жизни. Якобы каждый из нас имел право на пятьсот граммов в неделю, но даже когда мясо было доступно, вы с такой же вероятностью могли получить только пятьдесят граммов за стограммовый купон.

После неурожая картофель вообще исчез. Так же поступали и лошади, тянущие молочные фургоны; не то чтобы это имело большое значение, так как в маслобойках не было молока. Там были только сухое молоко и яичный порошок, и то, и другое по вкусу напоминало каменную пыль, сброшенную с наших потолков бомбами Королевских ВВС. Хлеб был на вкус как опилки, и многие клялись, что это именно то, что было. Купоны на одежду платили за новую одежду императора и не более того. Вы не могли купить новую пару обуви, и было почти невозможно найти сапожника, чтобы починить ваши старые. Как и все остальные, имевшие ремесло, большинство берлинских сапожников служило в армии.

Эрзац или второсортные товары были повсюду. Нить порвалась, когда вы попытались ее натянуть. Новые пуговицы порвались у вас в пальцах, даже когда вы пытались их пришить. Зубная паста представляла собой просто мел и воду с небольшим количеством мятного ароматизатора, и в очереди за мылом было больше пены, чем в осыпающемся куске размером с печенье, который вам выделяли, чтобы содержать себя в чистоте. Целый месяц. Даже те из нас, кто не был членом партии, начали немного пахнуть.

Со всеми торговцами в армии некому было обслуживать трамваи и автобусы, и в результате целые маршруты, такие как номер один, который шел по Унтер-ден-Линден, были просто уничтожены, а половина берлинских поездов была физически удалены, чтобы обеспечить русскую кампанию всем мясом, картошкой, пивом, мылом и зубной пастой, которых вы не смогли найти дома.

И не только машины остались без внимания. Куда бы вы ни посмотрели, краска отслаивалась от стен и деревянных конструкций. Дверные ручки исчезли в ваших руках. Вышли из строя водопроводная и отопительная системы. Леса на поврежденных бомбами зданиях стали более или менее постоянными, так как не осталось кровельщиков для проведения ремонта. Пули, конечно, сработали отлично, как всегда. Немецкие боеприпасы всегда были хороши; Я мог засвидетельствовать постоянное превосходство боеприпасов и оружия, из которого они стреляли. А все остальное было либо сломано, либо второсортно, либо заменено, либо закрыто, либо недоступно, либо в дефиците. А темпераментов, как и пайков, было меньше всего. Крестоносный черный медведь на гербе нашего гордого города стал похож на типичного берлинца, рычащего на попутчика электрички, рычащего на равнодушного мясника, отдавшего вам только половину бекона, которому ваша карточка сказал, что вы имеете на это право, или угрожал соседу в вашем доме какой-нибудь партийной шишкой, которая придет и все исправит.

Возможно, самые горячие нравы проявлялись в длинных очередях за табаком. Порция составляла всего три «Джонни» в день, но когда вы были достаточно экстравагантны, чтобы выкурить одну, было легче понять, почему Гитлер не курил сам: на вкус они были как подгоревшие тосты. Иногда люди курили чай, тогда можно было достать любой чай, но если можно, то всегда лучше облить кипятком и выпить.

Вокруг штаб-квартиры полиции на Александерплац — этот район также оказался центром берлинского черного рынка, который, несмотря на очень серьезные наказания, которым подвергались пойманные, был едва ли не единственным местом в городе, которое можно было назвать процветающим. – нехватка бензина ударила по нам почти так же сильно, как нехватка табака и алкоголя. Мы ездили на поездах и автобусах к месту преступления, а когда они не ходили, то шли пешком, часто через затемнение, что было небезопасно. Почти треть всех смертей в результате несчастных случаев в Берлине произошла в результате отключения электроэнергии. Не то чтобы кто-то из моих коллег в Крипо был заинтересован в посещении мест преступлений или в решении чего-либо, кроме постоянной проблемы, где найти новый источник колбасы, пива и сигарет. Иногда мы шутили, что преступность снижается: никто не ворует деньги по той простой причине, что в магазинах не на что их потратить. Как и большинство берлинских шуток осенью 1941 года, эта была смешнее, потому что была правдой.

Конечно, воровства было еще предостаточно: талоны, белье, бензин, мебель — воры использовали ее на дрова — занавески (люди использовали их для изготовления одежды), кролики и морские свинки, которых люди держали на своих балконах для свежего мяса; Вы называете это, берлинцы украли это. А с отключением электричества было настоящее преступление, насильственное преступление, если вам интересно его искать. Затмение было отличным, если ты был насильником.

Какое-то время я снова был в отделе убийств. Берлинцы по-прежнему убивали друг друга, хотя не прошло и минуты, чтобы мне не казалось смешным, что я продолжаю верить в то, что это имеет большое значение, зная то, что я теперь знал о том, что происходит на Востоке. Не было и дня, чтобы я не помнил, как стариков-евреев гнали к ямам для расстрелов, где их расстреливали пьяные, смеющиеся эсэсовцы. Тем не менее, я делал все возможное, чтобы быть настоящим детективом, хотя часто мне казалось, что я пытаюсь потушить огонь в пепельнице, когда в конце концов весь город был ареной крупного пожара.

Когда я расследовал несколько убийств, произошедших со мной в начале сентября 1941 года, я обнаружил несколько новых мотивов убийства, которых не было в книгах по юриспруденции. Мотивы, проистекающие из причудливых новых реалий берлинской жизни. Мелкий землевладелец из Вайсензее, который довел себя до безумия грубой домашней водкой, а затем топором убил почтальонку. Мясник в Вильмерсдорфе, которого местный надзиратель воздушной тревоги зарезал собственным ножом во время спора о небольшом пайке бекона. Молодая медсестра из больницы Рудольфа Вирхова, которая из-за острого кризиса жилья в городе отравила 65-летнюю старую деву в Плотцензее, чтобы она могла получить более обставленную комнату жертвы. Сержант СС, вернувшийся в отпуск из Риги, который, привыкший к массовым убийствам, происходившим в Латвии, застрелил своих родителей, потому что не видел причин не стрелять в них. Но большинство солдат, пришедших домой с восточного фронта и захотевших кого-нибудь убить, покончили с собой.

Я мог бы сделать это и сам, если бы не уверенность, что меня совсем не пропустят; и твердое знание того, что было много других — в основном евреев — которые, казалось, продолжали жить с гораздо меньшими затратами в жизни, чем у меня. Да. В конце лета 1941 года именно евреи и то, что происходило с евреями, помогли мне убедить меня не убивать себя.

Конечно, по-прежнему совершались старомодные берлинские убийства — те, что раньше продавали газеты. Мужья продолжали убивать своих жен, как и прежде. А иногда жены убивали своих мужей. С того места, где я сидел, большинство убитых мужей — хулиганов, слишком развязно обращающихся со своими кулаками и своей критикой, — исходили. Я никогда не бил женщину, если мы сначала не обсудили это. Проституткам, как и прежде, перерезали горло или забивали до смерти. И не только проституток. Летом, предшествовавшим моему возвращению с Украины, убийца похоти по имени Павел Огожов признал себя виновным в изнасиловании и убийстве восьми женщин и покушении на убийство еще как минимум восьми. Популярная пресса окрестила его Убийцей городской железной дороги, потому что большинство его нападений было совершено в поездах или возле станций городской железной дороги.

Вот почему Пауль Огожов пришел мне на ум, когда однажды поздно ночью на второй неделе сентября 1941 года меня вызвали осмотреть тело, которое было найдено недалеко от линии между станциями городской железной дороги на мосту Янновиц и мостом Янновиц. Шлезишер. В затемнении никто не был уверен, было ли это тело мужчиной или женщиной, что было более понятно, если принять во внимание, что оно было сбито поездом и у него не было головы. Внезапная смерть редко бывает аккуратной. Если бы это было так, им не нужны были бы детективы. Но этот был таким же неопрятным, как все, что я видел со времен Великой войны, когда мина или гаубичный снаряд могли в мгновение ока превратить человека в груду изуродованной окровавленной одежды и зазубренных костей. Может быть, поэтому я мог смотреть на него с такой отстраненностью. Я надеюсь, что это так. Альтернатива — то, что мой недавний опыт в гетто убийств в Минске оставил меня равнодушным к виду человеческих страданий — была слишком ужасна, чтобы ее можно было даже представить.

Другими детективами-расследователями были Вильгельм Вюрт, сержант, который был большим шумом в полицейском спортивном движении, и Готфрид Ленхофф, инспектор, который вернулся в «Алекс» после выхода на пенсию.

Вурт был в команде по фехтованию, а прошлой зимой он принял участие в лыжных соревнованиях Гейдриха для немецкой полиции и выиграл медаль. Вурт был бы в армии, если бы не тот факт, что он был на год или два старше. Но он был полезным человеком для расследования убийства на тот случай, если жертва скатится на острие меча. Это был худощавый, тихий человек с ушами, похожими на колокольчики, и верхней губой, полной, как усы моржа. Это было хорошее лицо для детектива современной берлинской полиции, но он не был таким глупым, как выглядел. Он был одет в простой серый двубортный костюм, держал в руках толстую трость и жевал черенок вишневой трубки, которая почти всегда была пуста, но каким-то образом от него пахло табаком.

У Ленхоффа были шея и голова, как груша, но он не был зеленым. Как и многие другие копы, он получал пенсию, но теперь, когда в полицейских батальонах на Восточном фронте служило так много молодых офицеров, он вернулся в полицию, чтобы устроить себе уютный уголок в «Алексе». Маленькая партийная булавка, которую он носил в лацкане своего дешевого костюма, только облегчила бы ему задачу как можно меньше заниматься настоящей охраной.

Мы шли на юг по Дирксен-штрассе к мосту Янновиц, а затем по линии скоростной железной дороги с рекой под ногами. Была луна, и большую часть времени нам не нужны были фонарики, которые мы привезли с собой, но мы чувствовали себя с ними в большей безопасности, когда очередь возвращалась назад над газовым заводом на Хольтмарктштрассе и старой светотехнической фабрикой Юлиуса Пинча; там не было большого забора, и было бы легко сойти с линии и сильно упасть.

Над газовым заводом мы наткнулись на группу одетых в форму милиционеров и железнодорожников. Дальше по пути я мог различить очертания поезда на станции Шлезишер.

— Я комиссар Гюнтер с «Алекса», — сказал я. Казалось, нет смысла показывать ему мой пивной жетон. — Это инспектор Ленхофф и сержант Вурт. Кто вызвал его?

— Я, сэр. Один из полицейских подошел ко мне и отдал честь. — Сержант Штумм.

— Надеюсь, никакого родства, — сказал Ленхофф.

Был Йоханнес Штумм, которого Толстяк Герман заставил уйти из политической полиции, потому что он не был нацистом.

'Нет, сэр.' Сержант Штумм терпеливо улыбнулся.

— Скажите мне, сержант, — сказал я. — Почему вы подумали, что это может быть убийство, а не самоубийство или несчастный случай?

«Ну, это правда, встать под поезд — самый популярный в наши дни способ покончить с собой», — сказал сержант Штумм. — Особенно, если ты женщина. Что касается меня, я бы использовал огнестрельное оружие, если бы хотел убить себя. Но женщинам не так удобно обращаться с оружием, как мужчинам. У этой жертвы все карманы вывернуты наизнанку, сэр. Это не то, что вы бы сделали, если бы планировали убить себя. И это не то, что обычно делает поезд. Значит, это случайность, понимаете?

«Может быть, кто-то другой нашел его раньше вас», — предположил я. — И только что ограбил его.

— Может быть, медный, — предположил Вурт.

Благоразумный сержант Штумм проигнорировал это предложение.

— Маловероятно, сэр. Я почти уверен, что я был первым на сцене. Машинист поезда увидел кого-то на пути, когда начал набирать скорость из Янновица. Он ударил по тормозам, но к тому времени, когда поезд остановился, было уже слишком поздно».

'Все в порядке. Давайте посмотрим на него.

— Некрасивое зрелище, сэр. Даже в темноте.

— Поверь мне, я видел и хуже.

— Поверю вам на слово, сэр.

Сержант в форме шел впереди по трассе и на мгновение остановился, чтобы включить фонарик и осветить отрубленную руку, лежащую на земле. Я смотрел на него с минуту или около того, прежде чем мы прошли туда, где другой полицейский терпеливо ждал рядом с коллекцией рваной одежды и искалеченными человеческими останками, которые когда-то были людьми. Какое-то мгновение я мог смотреть на себя.

— Направь на него вспышку, пока мы посмотрим.

Тело выглядело так, будто его прожевало и выплюнуло доисторическое чудовище. Гофрированные ноги едва прилегали к невероятно плоскому тазу. На мужчине был рабочий синий комбинезон с карманами размером с рукавицу, который действительно был вывернут наизнанку, как и описал сержант; как и карманы промасленной тряпки, которая была его скрученной фланелевой курткой. Там, где раньше была голова, теперь был блестящий зазубренный гарпун из окровавленных костей и сухожилий. Сильно пахло дерьмом из кишок, раздавленных и опустошенных под огромным давлением колес паровоза.

— Не могу представить, что из виденного вами могло выглядеть хуже, чем этот бедный Фриц, — сказал сержант Штумм.

— Я тоже, — заметил Вурт и с отвращением отвернулся.

— Осмелюсь предположить, что до окончания войны мы все увидим несколько интересных мест, — сказал я. — Кто-нибудь искал голову?

— У меня пара парней сейчас обыскивают его, — сказал сержант. — Один на рельсах, а другой внизу на случай, если он упадет на газовый завод или заводской двор.

— Думаю, вы, наверное, правы, — сказал я. — Похоже на убийство. Не считая карманов, которые были вывернуты, есть рука, которую мы видели.

'Рука?' Это говорил Ленхофф. 'Что насчет этого?'

Я повел их обратно по тропе, чтобы еще раз взглянуть на отрубленную руку, которую я поднял и повертел в руках, как исторический артефакт или, возможно, сувенир, когда-то принадлежавший пророку Даниилу.

— Эти порезы на пальцах кажутся мне защитными, — сказал я. «Как будто он мог поймать нож кого-то, пытающегося нанести ему удар».

«Я не знаю, как вы можете сказать это после того, как его только что переехал поезд», — сказал Ленхофф.

— Потому что эти порезы слишком тонкие, чтобы их мог нанести поезд. И просто посмотрите, где они. Вдоль плоти внутренней части пальцев и на кисти между большим и указательным пальцами. Это хрестоматийная оборонительная травма, если я когда-либо ее видел, Готфрид.

— Хорошо, — сказал Ленхофф почти неохотно. — Я полагаю, вы эксперт. Об убийстве.

'Возможно. Только в последнее время у меня было много конкурентов. На востоке много полицейских, молодых копов, которые знают об убийствах гораздо больше, чем я.

— Не знаю, — сказал Ленхофф.

— Поверь мне на слово. Есть целое новое поколение полицейских экспертов». Я позволил этому замечанию осесть на мгновение, прежде чем добавить, очень осторожно, для вида: «Иногда я нахожу это очень обнадеживающим. Что есть так много хороших мужчин, чтобы занять мое место. А, сержант Штумм?

'Да сэр.' Но я мог слышать сомнение в голосе сержанта в форме.

— Пойдемте с нами, — сказал я, потеплев к нему. В стране, где вспыльчивость и раздражительность были в порядке вещей — Гитлер и Геббельс постоянно о чем-то гневно разглагольствовали, — невозмутимость сержанта воодушевляла. «Вернитесь на мостик. Еще одна пара глаз может пригодиться.

'Да сэр.'

— Что мы сейчас ищем? В голосе Ленхоффа прозвучал усталый вздох, как будто он не видел смысла в дальнейшем расследовании этого дела.

'Слон.'

'Что?'

'Что-нибудь. Доказательство. Вы непременно узнаете это, когда увидите, — сказал я.

Вернувшись назад, мы нашли несколько пятен крови на железнодорожной шпале, а затем еще несколько на краю платформы за пределами гулкой оранжереи, которая была станцией на мосту Янновиц.

Внизу кто-то на борту речной баржи, которая тихо пыхтела через одну из многочисленных арок моста из красного кирпича, крикнул нам, чтобы мы погасили наши огни. Это было сигналом для Ленхоффа, чтобы он начал использовать свой вес. Это было почти так, как будто он только и ждал момента, когда станет жестким с кем-то, и неважно с кем.

— Мы — полиция, — крикнул он барже. Ленхофф был еще одним разгневанным немцем. — И мы расследуем убийство здесь, наверху. Так что не лезь не в свое дело, или я поднимусь на борт и обыщу тебя просто потому, что могу.

— Это касается всех, если бомбардировщики «Томми» увидят ваши огни, — небезосновательно сказал голос.

Нос Вюрта сморщился от недоверия. — Я вообще не думаю, что это очень вероятно. Вы, сэр? Прошло много времени с тех пор, как Королевские ВВС заходили так далеко на восток.

— Бензина, наверное, у них тоже нет, — сказал я.

Я направил фонарик на землю и пошел по кровавому следу вдоль платформы к тому месту, где он, казалось, начинался.

— Судя по количеству крови на земле, он, вероятно, получил ножевое ранение здесь. Затем он проковылял вдоль платформы, пока не упал на рельсы. Подобрался сам. Прошел еще немного, а потом попал под поезд до Фридрихсхагена.

— Это был последний, — сказал сержант Штумм. «Час дня».

— Повезло, что не промахнулся, — сказал Ленхофф.

Не обращая на него внимания, я взглянул на часы. Было три часа ночи. «Ну, это дает нам приблизительное время смерти».

Я пошел по дорожке перед платформой и через некоторое время нашел серовато-зеленую книгу паспортного размера, лежащую на земле. Это был документ, удостоверяющий личность, очень похожий на мой, за исключением того, что он был для иностранцев. Внутри была вся необходимая мне информация о покойном: имя, национальность, адрес, фотография и работодатель.

— Книга иностранного рабочего? — сказал Ленхофф, оглядываясь через мое плечо, когда я изучал детали жертвы при свете фонарика.

Я кивнул. Погибшим был Герт Вранкен, тридцати девяти лет, родившийся в Дордрехте в Нидерландах, железнодорожник-волонтер; проживание в общежитии в Вульхайде. Лицо на фотографии было настороженным, с рассеченным подбородком, слегка небритым. Брови были короткими, а волосы редеющими на одну сторону. На нем была такая же толстая фланелевая куртка, что и на теле, и рубашка без воротника, застегнутая до шеи. Пока мы читали голые подробности короткой жизни Герта Вранкена, другой полицейский поднимался по лестнице вокзала Янновиц с чем-то, что в темноте выглядело как маленький круглый мешок.

— Я нашел голову, сэр, — сообщил полицейский. — Это было на крыше завода «Пинч». Он держал голову за ухо, что, при отсутствии большого количества волос, выглядело как лучший способ носить отрубленную голову, о чем вы только могли подумать. — Я не хотел оставлять его там, сэр.

— Нет, ты был прав, что взял его с собой, парень, — сказал сержант Штумм и, взяв другое ухо, осторожно положил голову мертвеца на железнодорожную платформу так, чтобы она смотрела на нас.

— Такое зрелище не увидишь каждый день, — сказал Вурт и отвел взгляд.

— Вы хотите добраться до Плотцензее, — заметил я. «Я слышал, что падающий топор сейчас очень занят».

— Это он, — сказал Ленхофф. «Человек в трудовой книжке. Не могли бы вы сказать?

— Я согласен, — сказал я. — И я полагаю, что кто-то мог попытаться его ограбить. Иначе зачем рыться в его карманах?

— Значит, вы придерживаетесь версии, что это убийство, а не несчастный случай? — спросил Ленхофф.

'Да. Я. По этой причине.'

Сержант Штумм громко чихнул, а затем потер щетинистую челюсть, что прозвучало почти так же громко. «Не повезло ему. Но и убийце тоже не повезло.

'Что ты имеешь в виду?' Я спросил.

«Ну, если он был иностранным рабочим, я не могу себе представить, что в его карманах было что-то большее, чем пух. Чертовски обидно убить человека с намерением ограбить его, а потом обнаружить, что у него нечего было красть. Я имею в виду, этим бедолагам не очень хорошо платят, не так ли?

— Это работа, — возразил Ленхофф. «Лучше иметь работу в Германии, чем не иметь ее в Голландии».

— А чья это вина? — сказал сержант Штумм.

— Не думаю, что мне нравятся ваши инсинуации, сержант, — сказал Ленхофф.

— Оставь это, Ленхофф, — сказал я. — Сейчас не время и не место для политических споров. В конце концов, человек мертв.

Ленхофф хмыкнул и постучал носком ботинка по голове, чего хватило, чтобы мне захотелось столкнуть его с платформы.

— Ну, а если его кто-то и убил, как вы говорите, герр комиссар, то, вероятно, это сделал другой иностранный рабочий. Вы видите, если я ошибаюсь. В этих общежитиях для иностранных рабочих творится чепуха.

— Не стучите, — сказал я. «Собаки знают, как важно время от времени получать полноценную еду. А если говорить за себя, то если выбирать между 50 граммами собаки и сотней граммов ничего, то я съем собаку в любое время».

— Не я, — сказал Ленхофф. «Я подвожу черту к морским свинкам. Так что я ни за что не стал бы есть собаку».

— Одно дело сказать это, сэр, — сказал сержант Штумм. — Но совсем другое дело — попытаться найти разницу. Может быть, вы не слышали, но полицейским из Зоопарка приходится устраивать ночные патрули в зоопарке. Из-за того, что браконьеры взламывают и крадут животных. Очевидно, у них только что забрали тапира.

— Что такое тапир? — спросил Вюрт.

— Это немного похоже на свинину, — сказал я. — Так что, я полагаю, так это теперь называет какой-нибудь недобросовестный мясник.

— Удачи ему, — сказал сержант Штумм.

— Вы не это имеете в виду, — сказал Ленхофф.

«Человеку нужно нечто большее, чем волнующая речь Махатмы Пропаганди, чтобы наполнить желудок», — сказал я.

— Аминь, — сказал сержант Штумм.

— Значит, вы бы смотрели в другую сторону, если бы знали, что это такое?

— Я ничего не знаю об этом, — сказал я, снова становясь осторожным. Я мог быть склонен к суициду, но я не был глуп: Ленхофф был как раз из тех, кто доносит в гестапо на человека, который носит английские туфли; и вряд ли мне хотелось провести неделю в камерах, лишенных комфорта моего теплого ночного пистолета. — Но это Берлин, Готфрид. Мы хорошо умеем смотреть в другую сторону.

Я указал на отрубленную голову, которая лежала у наших ног.

— Вы просто посмотрите, не ошибаюсь ли я.


ГЛАВА 2

Во многих вещах я не всегда прав. Но насчет нацистов я не часто ошибался.

Герт Вранкен был волонтером и приехал в Берлин в поисках лучшей работы, чем та, которая была ему доступна в Голландии. Берлинская железная дорога, которая сама же переживала кризис с набором обслуживающего персонала, была рада иметь опытного путевого инженера; Берлинская полиция менее заинтересована в расследовании его убийства. На самом деле, оно вообще не хотело расследовать это дело. Но сомнений в том, что голландца убили, не было. Когда, в конце концов, его тело было подвергнуто неохотному беглому осмотру старым доктором, вернувшимся из отставки, чтобы заниматься судебно-медицинской экспертизой для берлинской полиции, на том, что осталось от его туловища, были обнаружены шесть ножевых ранений.

Комиссар Фридрих-Вильгельм Людтке, возглавлявший теперь берлинскую криминальную полицию, был неплохим детективом. Именно Людтке успешно руководил расследованием убийства на городской железной дороге, которое привело к аресту и казни Пола Огожова. Но, как он сам объяснил мне в своем недавно устланном ковром кабинете на верхнем этаже Алекса, с Вильгельмштрассе поступил важный новый закон, и начальник Людтке, Вильгельм Фрик, министр внутренних дел, приказал ему отдавать приоритет его исполнению за счет всех других следственных действий. Людтке, доктор права, почти постеснялся сказать мне, в чем заключался этот важный новый закон.

«С 19 сентября, — сказал он, — все евреи в Германии и протекторате Богемия и Моравия будут обязаны носить на верхней одежде желтую звезду со словом «еврей».

— Вы имеете в виду, как в средние века?

— Да, как в средние века.

— Что ж, это должно облегчить их обнаружение. Отличная идея. До недавнего времени мне было довольно трудно распознать, кто еврей, а кто нет. В последнее время они выглядят тоньше и голоднее, чем остальные из нас. Но это все. Честно говоря, я еще не видел ни одного человека, похожего на эти дурацкие карикатуры из «Штурмера». Я кивнул с поддельным энтузиазмом. «Да, это определенно помешает им выглядеть точно так же, как все остальные».

Людтке смущенно поправил накрахмаленные манжеты и воротничок. Это был крупный мужчина с густыми темными волосами, аккуратно зачесанными на широкий загорелый лоб. На нем был темно-синий костюм и темный галстук с узлом размером с партийный значок на лацкане; вероятно, он ощущал такое же напряжение на шее, когда дело доходило до того, чтобы говорить правду. Соответствующий темно-синий котелок лежал на углу стола его двойного партнера, как будто он что-то скрывал. Возможно, это был его обед. Или просто его совесть. Мне было интересно, как будет смотреться шляпа с желтой звездой на тулье. Как шлем Кистоун Копа, подумал я. Что-то идиотское, однако.

— Мне это нравится не больше, чем тебе, — сказал он, нервно почесывая тыльную сторону ладоней. Я мог сказать, что он умирал от курения. Мы оба были. Без сигарет Alex чувствовал себя как пепельница в зале для некурящих.

«Думаю, если бы я был евреем, мне бы это нравилось гораздо меньше», — сказал я.

— Да, но знаете, что делает это почти непростительным? Он открыл коробок спичек и укусил одну. «Сейчас ощущается острая нехватка материала».

«Желтый материал».

Людтке кивнул.

— Я мог догадаться. Не возражаете, если я возьму один из них?

'Угощайтесь.' Он бросил спички через стол и смотрел, как я вытащила одну и сунула ее в уголок рта. — Мне сказали, что они полезны для горла.

— Вы беспокоитесь о своем здоровье, Вильгельм?

'Разве не все? Вот почему мы делаем то, что нам говорят. На случай, если мы придем с дозой гестапо.

— Вы имеете в виду, например, заставить евреев носить свои желтые звезды?

'Это верно.'

«О, конечно, конечно. И хотя я вижу очевидную важность такого закона, остается еще вопрос о мертвом голландце. Если вы забыли, его ударили шесть раз.

Людтке пожал плечами. — Будь он немцем, все было бы иначе, Берни. Но дело Огожова было очень дорогим расследованием для этого ведомства. Мы вышли за рамки бюджета. Вы не представляете, сколько стоит поймать этого ублюдка. Полицейские под прикрытием, опрошенные половина городских железнодорожников, усиленное присутствие полиции на станциях — сверхурочные, которые нам приходилось оплачивать, были огромными. Это действительно было очень трудное время для Kripo. Не говоря уже о давлении на нас со стороны Министерства пропаганды. Трудно кого-то поймать, когда в газетах даже не разрешают писать о деле.

— Герт Вранкен был железнодорожником, — сказал я.

— И вы думаете, Министерство обрадуется, узнав, что на городской железной дороге работает еще один убийца?

«Этот убийца другой. Насколько я знаю, его никто не насиловал. И если не считать поезда, который его проехал, его тоже никто не пытался покалечить.

— Но убийство есть убийство, и, честно говоря, я точно знаю, что они скажут. Что сейчас достаточно плохих новостей. Если ты не заметил, Берни, боевой дух этого города уже ниже барсучьей задницы. Кроме того, нам нужны эти иностранные рабочие. Вот что они собираются сказать мне. Последнее, чего мы хотим, это чтобы немцы думали, что есть проблема с нашими гастарбайтерами. Нам этого хватило во время дела Огожова. Все в Берлине были убеждены, что немец не мог убить всех этих женщин. Многие иностранные рабочие подвергались преследованиям и избиениям со стороны разгневанных берлинцев, которые думали, что это сделал кто-то из них. Ты же не хочешь больше этого видеть, не так ли? Господи, в поездах и в метро и так хватает проблем. Сегодня утром я почти час шел на работу.

«Интересно, зачем нам вообще приезжать, учитывая, что сейчас Министерство пропаганды решает, что мы можем и что мы не можем расследовать. Мы действительно должны найти людей, которые выглядят как евреи, и проверить, правильно ли они носят вышивку? Это смешно.

— Боюсь, так оно и есть. Возможно, если будут еще такие поножовщины, как эта, мы сможем выделить часть ресурсов на расследование, но пока я бы предпочел, чтобы вы оставили этого Датчи в покое.

— Хорошо, Вильгельм, если ты так хочешь. Я сильно укусил свой матч. — Но я начинаю понимать твою привычку играть двадцать матчей в день. Думаю, легче не кричать, когда жуешь одну из них.

Когда я встал, чтобы уйти, я взглянул на картину на стене. Вождь торжествующе уставился на меня, но, для разнообразия, он почти ничего не говорил. Если кому и нужна была желтая звезда, так это ему; и пришиты прямо над его сердцем, если оно у него есть; прицельная точка для расстрельной команды.

Карта Берлина на стене Людтке тоже ничего мне не сказала. Когда Бернхард Вайс, один из предшественников Людтке, руководил берлинским крипо, карта была усеяна маленькими флажками, отмечающими преступления в городе. Теперь он был пуст. Казалось бы, ни о каком преступлении не может быть и речи. Еще одна великая победа национал-социализма.

'О, и кстати. Не должен ли кто-нибудь сказать семье Вранкенов в Голландии, что их главный кормилец остановил поезд своим лицом?

«Я поговорю с Государственной службой труда», — сказал Людтке. — Вы можете спокойно оставить это им.

Я вздохнул и устало покрутил головой на плечах; он был толстым и тяжелым, как старый набивной мяч.

— Я уже успокоился.

— Ты не выглядишь, — сказал он. — Что с тобой в последнее время, Берни? Ты настоящая летучая мышь в яйцах, ты знаешь это? Всякий раз, когда вы входите сюда, это похоже на дождь, идущий по карнизу. Как будто ты сдался.

— Может быть.

«Ну, не надо. Я приказываю тебе взять себя в руки.

Я пожал плечами. «Вильгельм? Если бы я умел плавать, я бы сначала развязал наковальню, которая привязана к моим ногам».


ГЛАВА 3

Пруссия всегда была интересным местом для жизни, особенно если вы были евреем. Еще до прихода нацистов соседи относились к евреям с особым вниманием. Еще в 1881 и 1900 годах были сожжены синагоги в Нойштеттине и Конице, а также, вероятно, в нескольких других прусских городах. Затем, в 1923 году, когда были голодные бунты, а я был молодым полицейским в форме, многие еврейские магазины Шойенфиртеля — одного из самых неблагополучных районов Берлина — подверглись особому обращению, потому что евреев подозревали в взвинчивании цен или накопительстве. или и то, и другое, это не имело значения: евреи были евреями, и им нельзя было доверять.

Большая часть городских синагог, конечно, была разрушена в ноябре 1938 года. На вершине Фазаненштрассе, где у меня была небольшая квартира, стояла огромная, но разрушенная синагога и смотрела на весь мир так, как будто будущий римский император Тит только что закончил проповедовать. город Иерусалим урок. Похоже, что с 70 г. н.э. мало что изменилось; конечно, не в Берлине, и это могло быть только вопросом времени, когда мы начнем распинать евреев на улицах.

Я никогда не проходил мимо этих руин без небольшого чувства стыда. Но прошло немало времени, прежде чем я понял, что в моем собственном доме живут евреи. Долгое время я совершенно не замечал их присутствия так близко ко мне. Однако в последнее время эти евреи стали легко узнаваемы для любого, у кого есть глаза, чтобы видеть. Несмотря на то, что я сказал комиссару Людтке, вам не нужна была желтая звезда или штангенциркуль, чтобы измерить длину чьего-то носа, чтобы узнать, кто еврей. Лишенные всех удобств, комендантский час в девять часов, запрещенные «предметы роскоши», такие как фрукты, табак или алкоголь, и им разрешалось делать покупки только в течение одного часа в конце дня, когда магазины обычно были пусты, евреи у них была самая несчастная жизнь, и это было видно по их лицам. Каждый раз, когда я видел одного, я думал о крысе, только у крысы в кармане пальто был жетон пива Kripo с моим именем и номером. Я восхищался их стойкостью. Как и многие другие берлинцы, даже некоторые нацисты.

Я меньше думал о том, чтобы ненавидеть или даже убить себя, когда думал о том, с чем приходится мириться евреям. Чтобы выжить еврею в Берлине осенью 1941 года, нужно было быть человеком мужественным и сильным. Тем не менее, было тяжело представить, что две сестры Фридман, занимавшие квартиру под моей, прожили намного дольше. Один из них, Раиса, был женат, имел сына Ефима, но и он, и муж Раисы Михаил, арестованный в 1938 году, все еще сидели в тюрьме. Дочь Сарра сбежала во Францию в 1934 году, и с тех пор о ней ничего не было слышно. Эти две сестры — старшая была Цилия — знали, что я полицейский, и справедливо опасались меня. Мы редко обменивались чем-то большим, чем кивок или «доброе утро». Кроме того, контакты между евреями и арийцами были строго запрещены, и, поскольку лидер блока сообщил бы об этом в гестапо, я счел за лучшее, ради них, держаться на расстоянии.

После Минска я не должен был так ужасаться желтой звезде, но я испугался. Может быть, этот новый закон показался мне хуже тем, что я знал, что ждет тех евреев, которые были депортированы на восток, но после моего разговора с комиссаром Людтке я решил что-то предпринять, хотя только день или два сообразил, что это может быть.

Моей жены уже двадцать лет как нет в живых, а у меня остались некоторые ее платья, и иногда, когда мне удавалось побороть нехватку и выпить-другую, и мне стало жалко себя и, в особенности, ее, Я доставал из шкафа одну из ее старых вещей, прижимал ткань к носу и рту и вдыхал ее память. Долгое время после ее ухода я называл это семейной жизнью. Когда она была жива, у нас было мыло, так что все мои воспоминания были приятными; в эти дни вещи были менее ароматными, и если вы были мудры, вы садились в S-Bahn, держа в руках апельсин, начиненный гвоздикой, как средневековый Папа Римский, путешествующий среди простых людей. Особенно летом. Даже самая красивая девушка пахла грузчиком в собачьи дни 1941 года.

Сначала я собиралась подарить двум сестрам Фридман желтое платье, чтобы они могли из него сделать желтые звезды, но что-то в этом мне не нравилось. Полагаю, это заставило меня почувствовать себя причастным ко всему этому ужасному полицейскому порядку. Тем более, что я был полицейским. Итак, на полпути вниз по лестнице с желтым платьем, перекинутым через руку, я вернулась в свою квартиру и принесла все платья, которые были в моем шкафу. Но даже этого мне показалось недостаточно, и, передав оставшийся гардероб моей жены этим безобидным женщинам, я тихо решил сделать что-то большее.

Это не совсем страница какой-нибудь героической истории, описанной Винкельманом или Гёльдерлином, но именно так и началась вся эта история: если бы не решение помочь сестрам Фридманн, я бы никогда не встретил Арианну Таубер и то, что случилось, не случилось бы.

Вернувшись в свою квартиру, я выкурил последнюю сигарету и подумывал засунуть свой нос в какие-нибудь записи в «Алексе», просто чтобы посмотреть, живы ли еще Михаил и Ефим Фридман. Что ж, это было единственное, что я мог сделать, но тем, у кого на карточках была лиловая буква J, это не поможет накормить. Двум женщинам, которые выглядели такими же худыми, как сестры Фридманн, нужно было что-то более существенное, чем просто информация о своих близких.

Через некоторое время мне пришла в голову, как мне показалось, хорошая идея, и я достал из шкафа немецкий армейский хлебный мешок. В хлебном мешке был килограмм алжирских кофейных зерен, которые я стащил в Париже и собирался обменять на сигареты. Я вышел из квартиры и поехал на трамвае на восток до Потсдамского вокзала.

Был теплый вечер, еще не стемнело. Под руку через Тиргартен прогуливались пары, и казалось почти невероятным, что в двух тысячах километров к востоку немецкая армия окружила Киев и медленно сжимала мертвой хваткой Ленинград. Я подошел к Парижской площади. Я направлялся в отель «Адлон» к метрдотелю с целью обменять кофе на еду, которую я мог бы угостить двух сестер.

Метрдотель в «Адлоне» в том году был Вилли Туммель, толстый судетский немец, который всегда был занят и так легко двигался, что я даже удивился, как он вообще стал толстым. Своими румяными щеками, легкой улыбкой и безупречной одеждой он всегда напоминал мне Германа Геринга. Без сомнения, оба мужчины наслаждались едой, хотя рейхсмаршал всегда производил на меня впечатление, что он мог бы съесть и меня, если бы был достаточно голоден. Вилли нравилась еда; но он больше любил людей.

В ресторане не было посетителей — еще нет — и Вилли проверял плотные шторы, когда я высунул нос из-за двери. Как любой хороший метрдотель, он сразу заметил меня и быстро направился ко мне на невидимых колесиках.

«Берни. Ты выглядишь обеспокоенным. С тобой все впорядке?'

— Какой смысл жаловаться, Вилли?

'Я не знаю; колесо, которое в наши дни в Германии скрипит громче всех, обычно смазывается больше всего. Что привело тебя сюда?'

— Наедине, Вилли.

Мы спустились по небольшой лестнице в офис. Вилли закрыл дверь и налил два маленьких стакана хереса. Я знал, что он редко уезжал из ресторана дольше, чем на осмотр фарфора в мужском туалете, поэтому сразу перешел к делу.

— Когда я был в Париже, я раздобыл немного кофе, — сказал я. «Настоящий кофе, а не дерьмо, которое мы получаем в Германии. Бобы. Алжирская фасоль. Целый килограмм. Я кладу пакет с хлебом на стол Вилли и позволяю ему осмотреть содержимое.

На мгновение он просто закрыл глаза и вдохнул аромат; затем он издал стон, который я редко слышал за пределами спальни.

— Вы определенно заслужили эту выпивку. Я и забыл, как пахнет настоящий кофе.

Я ударил миндалины хересом.

— Килограмм, говоришь? Это сто марок на черном рынке, в прошлый раз, когда я пытался их достать. А так как нигде нет кофе, то, наверное, больше. Неудивительно, что мы вторглись во Францию. За таким кофе я бы в Ленинград пополз».

— У них там тоже ничего нет. Я позволил ему наполнить мой стакан. Херес вряд ли был лучшим, но ничего, даже в Адлоне. Уже нет. — Я подумал, что вы могли бы угостить некоторых из ваших особых гостей.

— Да, я мог бы. Он нахмурился. — Но ты не можешь хотеть денег. Не ради чего-то такого ценного, Берни. В наши дни даже дьяволу приходится пить грязь с сухим молоком.

Он сделал еще один вдох аромата и покачал головой. — Так чего ты хочешь? «Адлон» в вашем распоряжении.

«Я не хочу так много. Я просто хочу немного еды.

'Ты меня разочаровываешь. На наших кухнях нет ничего достойного такого кофе. И пусть вас не вводит в заблуждение то, что в меню. Он взял со стола меню и передал его мне. «В меню два мясных блюда, когда кухня может подать только одно. Но мы поставили два для вида. Что ты можешь сделать? У нас есть репутация, которую нужно поддерживать.

— А если кто-нибудь попросит блюдо, которого у вас нет? Я сказал.

'Невозможный.' Вилли покачал головой. «Как только первый посетитель входит в дверь, мы вычеркиваем второе блюдо. Это выбор Гитлера. То есть выбора нет вообще.

Он сделал паузу.

— Хочешь еды к этому кофе? Какая еда?'

«Я хочу еды в банках».

«Ах».

«Качество не имеет значения, если оно съедобно. Мясные консервы, консервированные фрукты, молочные консервы, овощные консервы. Все, что вы можете найти. Достаточно, чтобы продержаться какое-то время.

— Ты же знаешь, что консервы строго запрещены? Это закон. Все консервы для фронта. Если вас остановят на улице с консервами, у вас будут серьезные проблемы. Весь этот драгоценный металл. Они подумают, что ты собираешься продать его Королевским ВВС.

'Я знаю это. Но мне нужна еда, которой хватит надолго, и это лучшее место, где ее можно достать».

— Ты не похож на человека, который не может ходить в магазины, Берни.

— Это не для меня, Вилли.

— Я так и думал. В таком случае не мое дело, для чего вам это нужно. Но вот что, комиссар, за такой кофе я готов совершить преступление против государства. Лишь бы ты никому не сказал. Теперь пойдем со мной. Кажется, у нас есть консервы довоенного производства.

Мы прошли в кладовую отеля. Он был таким же большим, как замок под Alex, но легче для ушей и носа. Дверь была заперта на большее количество замков, чем Немецкий национальный банк. Там он наполнил мой хлебный мешок столько банок, сколько он мог вместить.

— Когда эти банки закончатся, приходи и возьми еще, если ты еще на свободе. А если нет, то, пожалуйста, забудьте, что когда-либо встречались со мной.

— Спасибо, Вилли.

— А теперь у меня к тебе маленькая просьба, Берни. Что может быть даже в вашу пользу. Здесь, в отеле, остановился американский журналист. Один из нескольких, как это бывает. Его зовут Пол Диксон, и он работает в Mutual Broadcasting System. Он очень хотел бы побывать на фронте, но, видимо, такие вещи запрещены. Сейчас все запрещено. Единственный способ узнать, что разрешено, это если мы что-то делаем и умудряемся не попасть в тюрьму.

— Теперь я знаю, что вы недавно вернулись с фронта. И вы заметите, я не спрашиваю, каково там снаружи. На востоке. Просто вид компаса в эти дни вызывает у меня тошноту. Я не спрашиваю, потому что не хочу знать. Можно даже сказать, что именно поэтому я занялся гостиничным бизнесом: меня не волнует внешний мир. Гости в этом отеле - мой мир, и это все, что мне нужно знать. Их счастье и удовлетворение — это все, что меня волнует.

— Итак, для счастья и удовлетворения мистера Диксона я прошу вас встретиться с ним. Но не здесь, в отеле. Нет, не здесь. Говорить в Адлоне вряд ли безопасно. На верхнем этаже есть несколько комнат, которые заняли люди из Министерства иностранных дел. И этих людей охраняют немецкие солдаты в стальных касках. Вы можете себе это представить. Солдаты, сюда, в Адлон. невыносимо. Все как в 1919 году, только без баррикад».

«Что здесь делают работники министерства иностранных дел, чего они не могут делать в министерстве?»

— Некоторые из них будут отправлены в новое Управление иностранных дел, когда оно будет закончено. Но остальные печатают. Утром, днем и ночью они печатают. Как будто речь Махатмы.

— Что они печатают?

— Они печатают пресс-релизы для американской прессы, большинство из которых также остается здесь. А это значит, что в баре гестаповцы. Возможно, есть даже потайные микрофоны. Я не знаю точно, но это то, что я слышал. Что является еще одним источником горя для нас.

— Этот Диксон. Он сейчас в отеле?

Вилли на мгновение задумался. 'Я так думаю.'

— Не упоминай моего имени. Просто скажи ему, что если он заинтересуется «Поэзией жизни и правдой», я буду у статуи Гёте в Тиргартене.

'Я знаю это. Рядом с Герман-Геринг-штрассе.

— Я подожду его пятнадцать минут. И если он придет, он должен прийти один. Нет друзей. Только он, я и Гёте. Мне не нужны свидетели, когда я говорю с ним. В наши дни на гестапо работает много амис. А насчет Гёте я не уверен.

Я закинул мешок с хлебом на спину и вышел из «Адлона» на Парижскую площадь, где уже темнело. Одним из положительных моментов отключения света было то, что вы не могли видеть нацистские флаги, но грубые очертания частично построенного Шпееровского бюро иностранных поездок все еще были видны вдалеке на фоне багровеющего ночного неба, доминируя над пейзажем к западу от Бранденбурга. Ворота. Ходили слухи, что любимый архитектор Гитлера Альберт Шпеер использовал русских военнопленных для завершения строительства здания, которое, казалось, не было нужно никому, кроме Гитлера. Также ходили слухи, что строилась новая сеть туннелей, соединяющих правительственные здания на Вильгельмштрассе с секретными бункерами, которые простирались под Герман-Геринг-штрассе до Тиргартена. Никогда не стоило обращать слишком много внимания на слухи в Берлине по той простой причине, что они обычно были правдой.

Я стоял у статуи Гёте и ждал. Через некоторое время я услышал довольно низко в небе самолет 109, который летел на юго-восток к аэродрому в Темпельхофе; а затем еще один. Для любого, кто был в России, это был мгновенно узнаваемый и обнадеживающий звук, похожий на громадного, но дружелюбного льва, зевающего в пустой пещере, и совершенно отличный от шума гораздо более медленных RAF Whitleys, которые время от времени бороздили берлинское небо, как тракторы. смерть и разрушение.

— Добрый вечер, — сказал человек, идущий ко мне. — Я Пол Диксон. Американец из Адлона.

Вряд ли он нуждался в представлении. Его «Олд Спайс» и табак «Вирджиния» шли впереди него, как мотоциклетный гонщик с вымпелом на крыле. Твердые шаги говорили о крепких туфлях с носками крыльев, которые могли бы переправить его через Делавэр. Рука, которая качала мою, была частью тела, которое все еще потребляло питательную пищу. Его сладкое мятное дыхание пахло настоящей зубной пастой и свидетельствовало о том, что у него есть доступ к дантисту с зубами в голове, которому до пенсии оставалось еще десять лет. И пока было темно, я почти чувствовал его загар. Пока мы обменивались сигаретами и болтовней, я задавался вопросом, не связана ли настоящая причина, по которой берлинцы не любят американцев, не столько с Рузвельтом и его антинемецкой риторикой, сколько с их лучшим здоровьем, их лучшими волосами, их лучшей одеждой и их жизнью в целом. .

— Вилли сказал, что вы только что вернулись с фронта, — сказал он по-немецки, и тоже лучше, чем я ожидал.

'Да все верно.'

— Хочешь поговорить об этом?

— Говорить об этом — это единственный способ совершить самоубийство, на который у меня, кажется, хватило наглости, — признался я.

— Уверяю вас, сэр, я не имею ничего общего с гестапо. Если это то, что вы подразумеваете. Осмелюсь предположить, что это именно то, что вам сказал бы осведомитель гестапо. Но, если быть с вами откровенным, у них нет ничего, что мне нужно. Кроме, пожалуй, хорошей истории. Я бы убил за хорошую историю.

— Ты многих убил?

— Честно говоря, я не понимаю, как я мог это сделать. Как только они узнают, что я американец, большинство берлинцев, кажется, хотят меня ударить. Кажется, они возлагают на меня личную ответственность за все корабли, которые мы отдали британцам.

'Не волнуйся; — Берлинцев никогда не интересовал флот, — сказал я. «Такие вещи имеют большее значение в Гамбурге и Бремене. В Берлине вы можете считать себя счастливчиком, что Рузвельт никогда не давал Томми ни пива, ни колбасы, иначе вы были бы уже мертвы. Я указал на Потсдамскую площадь. 'Ну давай же. Давай прогуляемся.'

— Конечно, — сказал он и последовал за мной из парка на юг. — Где-нибудь конкретно?

'Нет. Но мне нужно несколько минут, чтобы, так сказать, обратиться к мячу.

— Гольфист, да?

«Раньше я немного играл. Перед нацистами. Но со времен Гитлера это так и не прижилось. Слишком легко быть плохим в этом, с чем нацисты не могут справиться».

— Я ценю, что ты так со мной разговариваешь.

— Я еще ничего тебе не сказал. Прямо сейчас мне все еще интересно, как много я могу рассказать вам, не чувствуя себя - как его имя? Предатель. Бенедикт-?'

— Бенедикт Арнольд?

'Это верно.'

Мы пересекли Потсдамер и вышли на Лейпцигер-плац.

— Надеюсь, мы не направляемся в Пресс-клуб, — сказал Диксон. — Я бы чувствовал себя дураком, если бы ты привел меня туда, чтобы рассказать свою историю. Он указал на дверь на другой стороне площади, где было припарковано несколько машин официального вида. «Я слышу всякую чушь в этом месте».

— Вы не говорите.

«Доктор Фрёлих, офицер связи министерства пропаганды с американскими средствами массовой информации, он всегда вызывает нас туда на специальные пресс-конференции, чтобы объявить об очередной решающей победе немецких войск над Красной Армией. Он или кто-то из тех других докторов. Браувейлер или Дитрих. Врачи обмана, так мы их называем.

— Не забывая о самом большом обманщике из всех, — сказал я. «Доктор Геббельс».

Диксон горько рассмеялся. «Все стало настолько плохо, что, когда мой собственный врач говорит, что со мной все в порядке, я просто не верю ему».

— Вы можете ему верить. Ты американец. Если вы не сделаете глупостей, например объявите войну России, большинство из вас должны жить вечно.

Диксон последовал за мной до универмага Вертхейма. В лунном свете можно было увидеть огромную карту Советского Союза, занимавшую главное окно, чтобы любой патриотически настроенный немец мог посмотреть на нее и проследить за героическим продвижением наших храбрых вооруженных сил. В магазине не было ничего, что можно было бы поставить на витрину. Когда магазин принадлежал и управлялся евреями, это был лучший магазин в Германии. Теперь это было немногим лучше склада, да еще и пустого. Продавцы большую часть времени сплетничали и не обращали внимания на зрителей — вряд ли их можно было назвать покупателями, — которые бродили по магазину в поисках товаров, которых там просто не было. Даже лифты не работали.

На тротуаре перед окном никого не было, и это казалось самым подходящим местом, чтобы рассказать американскому радиожурналисту правду о нашей великой отечественной войне против русских и евреев.

— Дай мне еще одну твою сигарету. Если я собираюсь выплюнуть всю эту историю, мне нужно, чтобы что-то внутри меня помогало ей».

Он вручил мне почти полную пачку американских сигарет и велел оставить себе. Я быстро закурил и позволил никотину играть в моем мозгу. На мгновение я почувствовал головокружение и легкое головокружение, как будто это был первый раз, когда я курил. Но так и должно было быть. Было бы неправильно рассказывать Диксону о полицейских батальонах, о переселении, о спецоперациях, о минском гетто и ямах, полных мертвых евреев, не чувствуя при этом легкой тошноты.

Что я ему и сказал.

— И вы все это видели? Теперь голос Диксона звучал болезненно.

— Я капитан СД, — сказал я. — Я все это видел.

'Иисус. В это трудно поверить.'

— Ты хотел знать. Я говорил тебе. Вот так вот. Хуже, чем вы могли себе представить. Когда тебя не отпускают куда-то, это потому, что они не могут похвастаться тем, что делают. Вы могли бы решить это для себя. Я был бы там прямо сейчас, если бы не тот факт, что я немного разборчив в том, на кого нажимаю курок. Меня с позором отправили домой. Мне повезло, что меня не отправили в штрафной батальон».

— Вы были в СД? Диксон казался немного нервным.

'Правильный.'

— Это как гестапо, не так ли?

'Не совсем. Это разведывательное крыло СС. Уродливая младшая сестра Абвера. Как и многие сотрудники СД, я вошел через боковую дверь с табличкой «Нет кровавого выбора». Я был полицейским в «Алексе» до того, как попал в СД. Правильный полицейский. Из тех, что начинали помогать старушкам через дорогу. Знаете, не все из нас заставляют евреев чистить улицу зубной щеткой. Я хочу, чтобы вы знали, что. Я немного похож на чудовище Франкенштейна с маленькой девочкой у озера. Есть часть меня, которая действительно хочет завести друзей и быть хорошей».

Диксон на мгновение замолчал. «Никто дома не поверит в это», — наконец сказал он. — Не то чтобы я когда-нибудь смог пройти через местную цензуру прессы. Вот с радио беда. Вы должны очистить свою копию заранее.

— Так что уезжай из страны. Иди домой и купи пишущую машинку. Напишите об этом в газетах и расскажите всему миру.

— Интересно, поверит ли мне кто-нибудь?

— Вот это. Я сам с трудом верю в это, и я был там. Я видел это. Каждую ночь я ложусь спать в надежде, что проснусь и обнаружу, что все это мне показалось».

«Возможно, если бы вы рассказали еще кому-нибудь американцу, кроме меня. Это сделало бы историю более правдоподобной».

'Нет. Это твоя проблема, а не моя.

— Послушайте, — сказал Диксон, — человек, с которым вам действительно следует познакомиться, — это Гвидо Эндерис. Он глава берлинского офиса New York Times. Я думаю, вам следует рассказать ему то, что вы только что сказали мне.

— Думаю, я наговорил достаточно для одного вечера. Странно, но это заставляет меня чувствовать себя виноватой совершенно по-новому. Раньше я чувствовал себя только убийцей. Теперь я тоже чувствую себя предателем.

'Пожалуйста.'

«Ты знаешь, что есть предел тому, насколько виноватым я могу себя чувствовать, прежде чем мне захочется вырваться или прыгнуть под поезд».

— Не делайте этого, капитан, как бы вас ни звали. Весь мир должен знать, что происходит на восточном фронте. Это произойдет только в том случае, если такие люди, как вы, захотят поговорить об этом».

'А что потом? Как вы думаете, это изменит ситуацию? Если Америка не готова вступить в войну ради британцев, я не могу поверить, что они собираются пойти на это ради русских евреев».

— Может быть, а может и нет. Но знаете, иногда одно приводит к другому.

'Ага? Посмотрите, что произошло в Мюнхене в 1938 году. Одна вещь вообще ни к чему не привела. А ваша партия даже не сидела за столом переговоров. Они вернулись домой, делая вид, что это не имеет никакого отношения к США».

Диксон не мог с этим поспорить.

— Как я могу связаться с вами, капитан?

— Вы не можете. Я поговорю с Вилли и оставлю ему сообщение, если решу, что готов выблевать еще один меховой комок.

— Если это вопрос денег…

'Это не.'

Инстинктивно мы оба подняли глаза, когда с северо-запада мчался еще один 109-й, и я увидел, как луна освещает тревогу на гладком лице Диксона. Когда звук стал лишь сноской на горизонте, я услышал, как он вздохнул.

«Я не могу к этому привыкнуть, — признался он. «Как низко летают эти истребители. Я все жду, что увижу, как что-то взорвется на земле прямо передо мной».

— Иногда мне этого хочется. Но поверьте мне на слово: боец имеет тенденцию жужжать немного громче, когда решает ужалить.

— К слову о взрывах, — сказал он. «Три короля. Вы что-нибудь слышите? Только врачи-обманщики давали нам отговорки. Еще в мае они заявили, что подобрали двух лидеров и что получение третьего — лишь вопрос времени. С тех пор, как мы ничего не слышали. Мы продолжаем спрашивать, но никто ничего не говорит, так что мы полагаем, что номер три все еще на свободе. Как вы думаете, в этом есть доля правды?

— Я действительно не могу сказать.

— Не может или просто не хочет? Облако плыло по луне, как что-то темное над моей душой.

— Пошли, капитан. Вы должны что-то знать.

«Я только что вернулся из Украины, поэтому немного отстал от того, что происходит здесь, в Берлине. Но если бы они поймали Мельхиора, я думаю, вы бы все об этом слышали, не так ли? Через мегафон.

— Мельхиор?

— А я думал, что безбожной расой были только немцы.

Я ушел.

— Эй, — сказал Диксон. «Я видел этот фильм, Франкенштейн. И я помню эту сцену, теперь. Разве монстр не бросает девочку в воду?

'Да. Грустно, не так ли?

Я пошел на юг, до Бюловштрассе, где свернул на запад. Я мог бы пройти весь путь домой пешком, но заметил дырку в ботинке и в Нолли решил сесть на городскую железную дорогу. Обычно я бы сел на трамвай, но тридцать третьего уже не ходил; а так как было уже после девяти часов, то кругом были только такси, вызванные полицией для обслуживания больных, хромых, стариков или проезжающих с вокзалов с тяжелыми сумками. И, конечно же, высокопоставленные члены нацистской партии. У них никогда не было проблем с вызовом такси домой после девяти.

Нолли был почти безлюден, что было обычным делом в условиях затемнения. Все, что вы могли видеть, это случайные окурки, летящие в темноте, как светлячки, или иногда фосфоресцирующие значки на лацкане человека, стремящегося избежать столкновения с другим пешеходом; слышно было только поезда, невидимо входящие и выходящие из-под стеклянного купола станции в стиле модерн, или бестелесные голоса, обрывки мимолетных разговоров, как если бы Берлин был одним большим сеансом под открытым небом — призрачный эффект, который был усилен. редкими вспышками электрического света на рельсах. Это был какой-то современный Моисей — и кто мог его упрекнуть? – простер свою сильную руку к небу, чтобы окутать землю Германии осязаемой тьмой. Несомненно, пришло время отпустить израильтян или, по крайней мере, освободить их из рабства.

Я был уже почти на лестнице, когда из-под сводов послышался звук борьбы. Я остановился на мгновение, огляделся, и, когда облако лениво сдвинулось с луны, я увидел в лучах солнца мужчину, нападающего на женщину. Она лежала на земле, пытаясь отбиться от него, а он, зажав ей рот одной рукой, шарил ей под юбкой. Я услышал ругательство, приглушенный крик, а затем собственные шаги, с грохотом спускавшиеся по лестнице.

— Эй, оставь ее в покое, — крикнул я.

Мужчина, казалось, ударил женщину, и когда он встал лицом ко мне, я услышал щелчок и мельком увидел лезвие, которое теперь было в его руке. Если бы я был при исполнении служебных обязанностей, возможно, у меня было бы огнестрельное оружие, но его не было, и, когда мужчина подошел ко мне, я сбросил с плеча мешок с хлебными банками и махнул им, как средневековым шаром на цепи, когда он попал в диапазон. Мешок ударил его по вытянутой руке, выбив лезвие из руки, и он повернулся и убежал, а я вяло преследовал его. Лунный свет на мгновение померк, и я совсем потерял его из виду. Через несколько мгновений я услышал визг шин на углу Моцштрассе и, подъехав к Американской церкви, обнаружил такси с открытой дверцей и водителем, уставившимся на переднее крыло.

«Он просто выбежал передо мной», — сказал водитель.

— Ты ударил его?

«У меня не было шанса».

— Ну, сейчас его здесь нет.

— Думаю, он сбежал.

'Куда он делся?'

«К кинотеатру».

'Оставайтесь на месте; Я полицейский, — сказал я водителю и перешел улицу, но с тем же успехом мог заглянуть в цилиндр фокусника. Его не было видно. Поэтому я вернулся к такси.

'Найти его?'

'Нет. Как сильно ты его ударил?

— Я ехал не быстро, если ты это имеешь в виду. Десять или пятнадцать километров в час, как и положено, понимаете? Но все же, я думаю, что дал ему старый добрый стук. Он перелетел прямо через капот и приземлился на голову, как будто спрыгнул с какой-то лошадки в Хоппегартене.

«Сверните на обочину и оставайтесь там», — сказал я водителю.

— Вот, — сказал он. — Откуда я знаю, что ты полицейский? Где твой ордерный диск?

— Он в моем кабинете у Алекса. Мы можем пойти прямо туда, если хотите, и вы можете потратить следующий час или два на составление отчета. Или ты можешь делать то, что я говорю. Парень, которого ты сбил с ног, напал на женщину сзади. Вот почему он убегал. Потому что я преследовал его. Я думал, вы могли бы отвести даму домой.

— Да, хорошо.

Я вернулся на станцию на Ноллендорфплац.

Девушка, на которую напали, сидела и потирала подбородок, поправляя одежду и ища сумочку.

'С тобой все впорядке?'

'Я так думаю. Моя сумка. Он бросил его куда-то на землю.

Я огляделся. 'Он ушел. Но если вас это утешит, его сбило такси.

Я продолжал искать ее сумку, но не нашел. Вместо этого я нашел выкидной нож.

— Вот оно, — сказала она. — Я нашел его.

'С тобой все впорядке?'

— Меня немного тошнит, — сказала она, неловко схватившись за челюсть.

Мне самому было не очень комфортно. У меня не было пивного жетона, и у меня была сумка, полная консервов, которые, в пределах ограниченной компетенции быка в униформе, выставили бы меня фарцовщиком, за что наказание было очень суровым. Нередко Шмароцеры получали смертные приговоры, особенно если это были люди, которых нужно было ставить в пример, например полицейские. Так что я очень хотел быть подальше оттуда; я больше не хотел сопровождать ее в местный полицейский участок и сообщать о случившемся. Не тогда, когда я все еще носил мешок с хлебом.

— Слушай, я заставил такси ждать. Где вы живете? Я отвезу тебя домой.

— Рядом с Курфюрстендамм. Рядом с Театральным центром.

'Хороший. Это недалеко от меня.

Я помог ей добраться до такси, которое оставил там же, на углу Мотцштрассе, и сказал шоферу, куда ехать. Затем мы поехали на запад по Кляйст-штрассе, и водитель подробно рассказал мне, что произошло, и что это не его вина, и что он не может поверить, что парень, с которым он столкнулся, не получил более серьезных травм.

— Откуда вы знаете, что это не так?

— Он убежал, да? Не могу бежать со сломанной ногой. Поверь мне, я знаю. Я был на прошлой войне и пытался.

Когда мы добрались до Курфюрстендамм, я помог девушке выйти из машины, и ее тут же стошнило в канаве.

«Должно быть, мне повезло, — сказал таксист.

— У тебя странное представление об удаче, друг.

— Это единственный вид, который ходит в наши дни. Водитель высунулся из окна и захлопнул за нами дверь. — Я имею в виду, что ее могло стошнить в такси. И этого Фрица я ударил. Я мог бы убить его, понимаете?

'Сколько?' Я спросил.

— Все зависит от того, собираетесь ли вы сообщить об этом.

— Я не знаю, что захочет сделать эта дама, — сказал я. — Но на твоем месте я бы ушел до того, как она примет решение.

'Видеть?' Водитель включил передачу такси. 'Я был прав. Это моя счастливая ночь.

Внутри здания я помог девочке подняться наверх, и тогда я смог ее лучше рассмотреть.

На ней был темно-синий льняной костюм с кружевной хлопковой блузкой под ним. Блузка была разорвана, а чулок свисал поверх туфельки. Они были цвета сливы, как и ее сумочка, и отметина под одним глазом, оставшаяся после удара. От ее одежды сильно пахло духами, и я узнал Guerlain Shalimar. К тому времени, когда мы подошли к ее двери, я пришел к выводу, что ей было около тридцати лет. У нее были светлые волосы до плеч, широкий лоб, широкий нос, высокие скулы и угрюмый рот. Опять же, ей было из-за чего дуться. Она была около 175 сантиметров ростом, и под моей рукой ощущалась сильной и мускулистой: достаточно сильной, чтобы сопротивляться, когда на нее напали, но недостаточно сильной, чтобы уйти без посторонней помощи. Я был рад этому. Она была по-кошачьи хороша собой, с узкими глазами и хвостом, у которого, казалось, была целая собственная жизнь, и мне захотелось подержать ее на коленях, чтобы погладить.

Она нашла ключ от двери и стала возиться с замком, пока я не поймал ее руку, не вставил ключ в «Абус» и не повернул его для нее.

— Спасибо, — сказала она. — Думаю, отсюда все будет в порядке.

И если бы не то, что она начала садиться на пол, я мог бы оставить ее там. Вместо этого я подхватил ее на руки и вытолкнул за дверь, как измученную невесту.

Пройдя в едва обставленный холл, я встретил собаку-сторожа: едва одетую женщину лет пятидесяти с короткими светлыми волосами и большим количеством макияжа, чем это казалось строго необходимым за пределами циркового шатра. Почти сразу голосом барона Окса она принялась упрекать девушку в полубессознательном состоянии, которую я нес, за то, что она навлекла на ее дом неуважение, но, судя по осмотру, брови хозяйки выдавали мне многое из того, что, казалось, было направлено в мою сторону. . Я не возражал против этого. Какое-то время это вызывало во мне ностальгию по моим армейским дням, когда какой-нибудь уродливый сержант отгрыз мне ухо ни за что, кроме как за это.

— Как вы думаете, каким домом я тут управляю, фройляйн Таубер? Вам должно быть стыдно даже думать о возвращении сюда в таком состоянии, с незнакомым человеком. Я респектабельная женщина. Я уже говорил вам об этом раньше, фройлен Таубер. У меня есть свои правила. У меня есть свои стандарты. Этого нельзя терпеть.

Все это сказало мне две вещи. Во-первых, женщиной в моих руках была фройлен Таубер. А вторая заключалась в том, что я с трудом защищал ее от нападения.

— Кто-то пытался ее изнасиловать, — сказал я. — Так что ты либо помогаешь, либо можешь пойти и накраситься. Кончик твоего носа выглядит так, будто ему не помешала бы красная краска.

— Ну, право же, — выдохнула хозяйка. «Не надо быть грубым. Изнасиловали, говорите. Да, конечно, я помогу. Ее комната здесь.

Она пошла по коридору, отыскала в кармане провисшего халата ключ из связки, открыла дверь и, включив потолочный свет, осветила опрятную, хорошо обставленную комнату, уютнее кашемира. кожаная перчатка на подкладке и примерно такого же размера.

Я уложил фройляйн Таубер на диван из тех, что удобны только в корсете из китового уса, и, встав на колени у ее ног, начал оживлять ее руки и лицо.

«Когда она начала работать в «Золотой подкове», я сказала ей, что что-то подобное может случиться, — сказала старуха.

Это был один из немногих оставшихся ночных клубов в Берлине и, вероятно, наименее оскорбительный, поэтому предполагаемая причинно-следственная связь была для меня едва ли очевидной; но, сдерживая любые возражения, потому что я уже был слишком груб с женщиной, я вежливо спросил ее, не может ли она принести холодный компресс и чашку крепкого чая или кофе. Чай или кофе были далеко не на первом месте, но в экстренной ситуации неизвестно, что могут придумать берлинские женщины.

Фрейлейн Таубер снова начала приходить в себя, и я помог ей сесть. Увидев меня, она улыбнулась полуулыбкой.

'Ты все еще здесь?'

Улыбка, должно быть, была болезненной, потому что она сжала челюсть, а затем поморщилась.

'Не парься. Это был настоящий левый хук, который он тебе протянул. Я скажу вам одну вещь, фройлен Таубер, вы можете держать удар.

'Ага? Может, тебе стоит управлять моими боями. Мне не помешала бы большая сумка. Откуда ты вообще знаешь мое имя, Парсифаль?

«Ваша хозяйка. Она принесет холодный компресс и горячее питье для твоего глаза. Вполне возможно, что мы сможем предотвратить его посинение.

Фрейлейн Таубер взглянула на дверь и покачала головой. — Если она приносит мне горячий напиток, вы, должно быть, сказали ей, что я умираю.

Хозяйка вернулась с холодным компрессом и протянула его мне. Я осторожно приложил его к глазу фройляйн Таубер, взял ее руку и положил сверху.

«Продолжайте нажимать на него», — сказал я ей.

-- Чай в пути, -- сказала хозяйка. «У меня как раз хватило на маленький горшочек». Она пожала плечами и подобрала халат поближе к сундуку, который был больше подушек на диване.

Я встал, растянул на лице улыбку и предложил хозяйке одну из своих американских сигарет.

— Курить?

Глаза старухи загорелись, как будто она смотрела на бриллиант Кох-и-Нур.

'Пожалуйста.' Она неуверенно взяла одну, как будто думала, что я могу вырвать ее снова.

— Честный обмен на чашку чая, — сказал я, зажигая ее сигарету. Я сам не курил. Я вряд ли хотел, чтобы кто-то из них думал, что я Густав Крупп.

Старуха восторженно затянулась сигаретой, улыбнулась и вернулась на кухню.

— А я-то думал, что ты всего лишь Парсифаль. Похоже, у тебя есть прикосновение. Исцелить прокаженного легче, чем вызвать улыбку на ее лице».

— Но мне кажется, что она вас не одобряет, фройляйн Таубер.

— Ты произносишь этот звук почти добродушно. Как моя старая школьная учительница. Фрейлейн Таубер горько рассмеялась. — Фрау Липперт — так ее зовут — она меня ненавидит. Если бы я был евреем, она бы ненавидела меня сильнее».

'Как тебя зовут? Я не могу продолжать называть вас фройлен Таубер.

'Почему нет? Все остальные знают.

— Человек, который напал на тебя. Вы хорошо его рассмотрели?

— Он был примерно твоего роста. Темная одежда, темные глаза, темные волосы, смуглый цвет лица. На самом деле все вокруг него было темным из-за того, что было темно, понимаете? Если бы я нарисовал вам картинку, он был бы точно такой же, как ваша тень.

— Это все, что ты можешь о нем вспомнить?

— Если подумать, у него было приятное фруктовое дыхание. Как будто он ел харибо.

«Это не так много, чтобы продолжать».

— Все зависит от того, куда вы собирались отправиться.

— Этот человек пытался тебя изнасиловать.

'Был он? Наверное, он был.

Я пожал плечами. — Может быть, вам следует сообщить об этом. Я не знаю.'

— В полицию?

— Я определенно не имел в виду газеты.

— На женщин в этом городе постоянно нападают, Парсифаль. Как вы думаете, почему полиции может быть интересен еще один?

— У него был нож, вот почему. Он мог использовать его против тебя.

— Послушайте, мистер, спасибо за помощь. Не думайте, что я не благодарен, потому что я благодарен. Но я не очень люблю полицию.

Я пожал плечами. «Они просто люди».

'Откуда у тебя появилась эта идея? Хорошо, Парсифаль, я объясню тебе. Я работаю в Золотой Подкове. А иногда и Новый Свет, когда их не закрывают из-за отсутствия пива. Я зарабатываю на жизнь честным трудом, но это не мешает копам думать иначе. Теперь я слышу их стук. Как будто это был фильм. Вы ушли из Подковы с мужчиной, не так ли? Он заплатил тебе за секс с ним. Только вы взяли его деньги и пытались увернуться от него в темноте. Разве это не то, что произошло на самом деле, фройлен Таубер? Убирайся отсюда. Тебе повезло, что мы не бросили тебя в Равенсбрюк за то, что ты катался на санях.

Я должен был признать, что она была права. Берлинские копы перестали быть людьми, когда вступили в брак с Главным управлением безопасности Рейха — РСХА — и присоединились к готической семье, в которую входили гестапо, СС и СД.

— В любом случае, — добавила она, — вы не больше меня хотите, чтобы полиция гудела вам в уши. Только не с твоими американскими сигаретами и всеми этими банками в твоей сумке. Нет, я думаю, они могут задать вам несколько очень неудобных вопросов, на которые вы, похоже, не в состоянии ответить.

— Думаю, в этом вы правы.

«Особенно без такого костюма».

Ее видимый глаз давал мне вверх и вниз.

'Что с этим не так?'

'Ничего. Хороший костюм. И в этом суть. Не похоже, чтобы ты носил его в последнее время. Что необычно для Берлина для человека с твоим акцентом. Что наводит меня на мысль, что ты, должно быть, был одет во что-то другое. Скорее всего униформа. Это объяснило бы сигареты и твое странное мнение о полиции. И консервные банки, насколько я знаю. Держу пари, ты в армии. И ты был в Париже, если этот галстук, как я думаю, шелковый. Это соответствует твоим довоенным манерам, Парсифаль. Манеры — это то, чего больше не встретишь в Берлине. Но каждый немецкий офицер должен вести себя как настоящий джентльмен, когда он находится в Париже. Во всяком случае, это то, что я слышал. Значит, ты не профессиональный чернокожий. Просто чернокожий любитель, зарабатывающий немного денег, пока ты дома в отпуске. Это единственная причина, по которой вы наивно говорите о полиции и сообщаете о том, что случилось со мной сегодня вечером.

— Тебе самому следовало быть копом. Я ухмыльнулся.

'Нет. Не я. Я люблю спать по ночам. Но судя по тому, как идут дела, очень скоро мы все станем копами, нравится нам это или нет, шпионить друг за другом, доносить. Она многозначительно кивнула на дверь. 'Если вы понимаете, о чем я.'

Я ничего не сказал, когда фрау Липперт вернулась с подносом с двумя чашками чая.

— Вот что я имею в виду, — добавила фройляйн Таубер на случай, если я буду слишком туп, чтобы понять ее с первого раза.

— Пей чай, — сказал я. — Это поможет держать этот глаз внизу.

— Не понимаю, как.

— Хороший чай, — сказал я фрау Липперт.

— Спасибо, герр…?

— То есть я не понимаю, как это может помочь голубому глазу.

Я кивнул, оценив прерывание: настала очередь фройляйн Таубер помочь мне. Называть фрау Липперт мое имя было плохой идеей. Я мог видеть это сейчас. Старуха была не просто сторожевой собакой; она также была ищейкой гестапо.

— Кофеин, — сказал я. «Это заставляет кровеносные сосуды сужаться. Вы хотите уменьшить количество крови, которая может попасть в глаза. Чем больше крови просочится из поврежденных капилляров на твое прекрасное лицо, тем голубее станет твой глаз. Здесь. Дай мне взглянуть.'

Я на мгновение убрала холодный компресс, а затем кивнула.

— Он не такой голубой, — сказал я.

«Нет, когда я смотрю на тебя, это не так».

«Ммм-хм».

— Знаешь, ты говоришь прямо как доктор, Парсифаль.

— Ты можешь отличить это от мм-хм?

'Конечно. Врачи постоянно это говорят. Во всяком случае, мне.

Фрау Липперт не участвовала в этом разговоре с самого начала и, должно быть, чувствовала, что ему не хватает собственного разрешения. — Она права, — сказала старуха. 'Они делают.'

Я продолжал смотреть на девушку с холодным компрессом в руке. — Вы ошибаетесь, фройлен. Это не хм-м-м ваш доктор говорит. Это короче, проще, более прямолинейно. Это просто ммм».

Я осушил свою чашку чая и поставил ее обратно на поднос. «Ммм, спасибо».

— Я рада, что вам понравилось, — сказала фрау Липперт.

'Очень.'

Я ухмыльнулась ей и подняла с пола пакет с консервами. Было приятно увидеть ее улыбку в ответ.

— Что ж, мне пора. Я как-нибудь загляну еще раз, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке.

— В этом нет необходимости, Парсифаль. Я в порядке.

— Мне нравится знать, как поживают все мои пациенты, фройлен. Особенно те, что в Guerlain Shalimar».


ГЛАВА 4

Патологический институт находился в больнице Шарите, прямо через канал от станции Лертер. С фасадом из красного кирпича, деревянными лоджиями в альпийском стиле, часами и характерной угловой башней старейшая учебная больница в городе почти не изменилась. Однако внутри все было иначе. В главном административном здании были удалены портреты многих известных врачей и ученых Шарите. В конце концов, евреи были бедой Германии. Это были единственные доступные места в больнице, и если бы они могли поставить несколько кроватей на стенах, они бы это сделали. В палатах и коридорах — даже на лестничных площадках у лифтов — было полно людей, покалеченных или раненых на фронте.

Тем временем морг в Институте был до отказа переполнен мертвыми солдатами и до сих пор неустановленными гражданскими лицами, пострадавшими от бомбардировок Королевских ВВС и аварийных отключений. Не то чтобы их проблемы закончились. Армейский информационный центр не всегда очень эффективно уведомлял семьи погибших военнослужащих; и во многих случаях армия считала, что ответственность ложится на министерство здравоохранения. Но как бы ни были вызваны эти смерти, министерство здравоохранения полагало, что ответственность за дело о смертях в Берлине лежит на министерстве внутренних дел, которое, конечно же, было слишком готово оставить такие вопросы на усмотрение городских властей, которые сами были склонны свалить эту роль на полицию. Итак, вы могли бы сказать, что кризис в морге — а именно так он и пах — был во всем моей виной. Я и такие же, как я.

Однако именно в надежде воспользоваться этой бюрократической некомпетентностью я отправился туда на поиски трупа Герта Вранкена. И я нашел то, что от него осталось, в одном ящике в холодной комнате с мертвой проституткой из Лихтерфельде и мужчиной из Веддинга — скорее всего, самоубийцей — убитым взрывом газа. Я приказал служителю морга разложить останки голландца на плите, которая выглядела и пахла хуже, чем следовало бы, но из-за острой нехватки уборщиков в больнице, не говоря уже о карболовом мыле, мертвые принимали на себя все меньше и меньше внимания. истощающиеся ресурсы больницы.

— Жалко, — проворчал дежурный.

'Что такое?'

— Что вы не из Государственной службы по труду, чтобы я мог избавиться от него.

— Я не знал, что он ищет работу.

— Он был иностранным рабочим. Так что я жду документов, которые позволят мне отправить его останки в мусоросжигательную печь.

— Я из «Алекса», как я уже сказал. Я уверен, что там есть работа, которую могли бы выполнять мертвецы. Моя работа, например.

На мгновение служитель морга подумал, что надо улыбнуться, но потом передумал.

— Я на минутку, — сказал я и достал выкидной нож, который нашел на земле под станцией Нолли.

При виде длинного лезвия в моей руке служитель нервно попятился. «Вот, в чем твоя игра?»

'Все в порядке. Я пытаюсь установить, соответствует ли этот нож колотым ранам жертвы.

Немного расслабившись, он кивнул на останки Вранкена. «Наименее из его проблем, о которых я должен был подумать, это то, что его зарезали».

— Вы бы так подумали, не так ли? Но прежде чем его переехал поезд...

'Это объяснило бы многое.'

'Кто-то ударил его ножом. Несколько раз.'

«Очевидно, это не его счастливый день».

Я вонзил лезвие в одну из наиболее очевидных ран на бледном теле мертвеца. «До войны вы получали надлежащий лабораторный отчет с фотографиями и описаниями, чтобы вам не приходилось заниматься подобными вещами».

— Перед войной у вас было пиво со вкусом пива. Вспомнив, кто я и, в частности, что я такое, он быстро добавил: «Не то, чтобы сейчас с пивом что-то не так, конечно».

Я ничего не сказал. Я был рад, что он заговорил вне очереди. Это означало, что я, вероятно, мог бы не заполнять бумаги морга — комиссар Людтке сказал мне, в конце концов, бросить это дело — в качестве компенсации за игнорирование «непатриотического» замечания служителя о немецком пиве. Кроме того, почти все внимание я уделял ножу в колотой ране. Я не мог сказать наверняка, что это было орудие убийства, но вполне могло быть. Она была достаточно длинной и достаточно острой, всего с одним краем и более тупой верхней стороной, почти идеально подходившей к ране.

Я вытащил лезвие и стал искать, чем бы его вытереть. Будучи привередливым человеком, я особо забочусь о выкидных ножах, которые держу в кармане пальто. И я полагал, что уже наткнулся на достаточное количество микробов и бактерий, просто прогуливаясь по больнице, не припасая свой собственный тайник.

— Есть чем это протереть?

— Вот, — сказал он и, взяв у меня письмо, вытер его уголком своего лабораторного халата.

— Спасибо, — сказал я.

Я видел, что он очень хочет избавиться от меня, и когда я предположил, что, вероятно, нет необходимости возиться с документами, он с готовностью согласился.

— Не думаю, что он расскажет, а вы? сказал дежурный. «Кроме того, у меня нет ручки, которая работает».

Я вышел на улицу. Это был хороший день, поэтому я решил вернуться в «Алекс» и пообедать у знакомого мне прилавка на Карл-штрассе, но тот был закрыт из-за отсутствия колбасы. Так было и на Ораниенбургерштрассе. В конце концов я получил бутерброд и бумагу в месте возле биржи, только интереса к бутерброду было еще меньше, чем к бумаге, да и на бирже, наверное, тоже. Но глупо отказываться от хлеба из-за того, что в него нельзя положить колбасу. По крайней мере, я мог по-прежнему думать о хлебе как о бутерброде.

Опять же, я типичный берлинец, так что, возможно, мне просто трудно угодить.

Когда я вернулся к «Алексу», мне в офис отправили файлы по всем летним убийствам на городской железной дороге. Полагаю, я хотел вдвойне убедиться, что Пол Огожов был настоящим убийцей, а не кем-то, кто был создан для этого. Это был бы не первый случай, когда крипо, управляемое нацистами, делало что-то подобное. Единственным сюрпризом было то, что они еще не попытались свалить убийства Валленштейна, Бальдура, Зигфрида и Кока Робина на какого-нибудь незадачливого еврея.

Оказалось, что я был не первым, кто просматривал файлы Огожова. Протокольная записка показала, что абвер — военная разведка — тоже просматривал файлы, причем недавно. Я задавался вопросом, почему. По крайней мере, я так думал, пока не вспомнил всех иностранных рабочих, которых опросили в ходе расследования. Но Пауль Огожов был немецким железнодорожником; изнасилование и яростная ненависть к женщинам были его мотивом; он не зарезал ни одну из своих жертв, он забил их до смерти. Неизвестно, стал бы нападавший на фройляйн Таубер избивать ее или ударить ножом после того, как закончил изнасилование, но судя по удару, который он нанес ей по лицу, не могло быть никаких сомнений в его неприязни к женщинам. Конечно, убийства из вожделения не были редкостью в Берлине. До Пола Огожова были и другие жестокие, иногда людоедские убийцы; и, несомненно, после него будут другие.

К моему большому удивлению, я был впечатлен тщательностью и масштабом расследования, проведенного комиссаром Людтке. Были проведены тысячи допросов и допрошены почти сто подозреваемых; на одном этапе полицейские-мужчины даже переодевались женщинами и ездили по городской железной дороге ночью в надежде заманить убийцу в нападение. Была объявлена награда в десять тысяч рейхсмарок, и, наконец, один из товарищей Пауля Огожова, еще один железнодорожный служащий, назвал его убийцей, а не одного из многих иностранных рабочих. Но среди тех иностранных рабочих, у которых брали интервью, был Герт Вранкен. Я не удивился бы, обнаружив его имя в списке опрошенных; и все же я был. С интересом прочитал стенограмму.

Выпускник факультета естественных наук Гаагского университета, Вранкен был быстро исключен из расследования Людтке, когда его алиби подтвердилось; но, вряд ли желая полагаться только на это одно — ведь его алиби опиралось на других иностранных рабочих, — он постарался привести доказательства своей доброй репутации и для этой цели предложил имя немца, которого он познакомились перед войной, в Гааге. Группа детективов Людтке, некоторых из которых я знал, едва ли нуждалась в том, чтобы взяться за это упоминание, потому что примерно через неделю после допроса Вранкена был арестован Пол Огожов. Уверенность — с моей стороны — в том, что на этот раз нужного человека отправили на гильотину в Плотцензее в июле 1941 года, постепенно сменилась чувством жалости к Герту Вранкену и, в особенности, к жене и ребенку, которых он оставил. в Нидерландах. Сколько еще семей, подумал я, будет уничтожено до окончания войны?

Конечно, для меня это вряд ли было нормальным. Я повидал множество жертв убийств в свое время в «Алексе», многие из них при более трагических обстоятельствах, чем эти. Наверное, после Минска моя совесть легко угрызлась. Какими бы ни были причины, я решил выяснить, не сообщила ли Государственная служба труда, как и обещал комиссар Людтке, семье Вранкена, что он попал в аварию со смертельным исходом. Таким образом, я провел бесплодный час, перенаправляя телефон от одного бюрократа к другому, прежде чем я, наконец, сдался и сам написал письмо, на этот раз по адресу в Гааге, который был в трудовой книжке Вранкена и который до его публикации Государственной службой труда, где он работал ранее. В своем письме я не упоминал о том, что Герт Вранкен был убит, а только о том, что его сбил поезд и он погиб. Шесть ножевых ранений — это больше, чем нужно рассказывать любой семье.


ГЛАВА 5

У меня был кабинет в Полицейском президиуме, на третьем этаже — маленькая комнатка на углу под башней и с видом на станцию метро на Александерплац. Вид из окна поздним летним вечером был лучшим в этом месте. На такой высоте жизнь не выглядела такой мрачной. Я не чувствовал запаха людей и не видел их бледных, истощенных, а иногда и просто безнадежных лиц. Все улицы, как и до войны, сходились в одну большую площадь, лязгали трамваи, гудели такси, а вдали, как всегда, рычал город. Сидя на подоконнике лицом к солнцу, легко было делать вид, что нет ни войны, ни фронта, ни Гитлера и что все это не имеет ко мне никакого отношения. Снаружи не было видно ни одной свастики, только множество разновидностей образцов в моей любимой игре по поиску девушек. Это был спорт, которым я всегда увлекался и в котором преуспевал. Мне понравилось, как это помогло мне настроиться на мир природы, а поскольку девушки в Берлине видны так, как в других берлинских диких животных, я, казалось, никогда не уставал от этого. Там так много разных девушек. В основном я высматривал более редкие разновидности: экзотические блондины, которых не видели с 1938 года, и сказочные рыжие в летнем оперении, почти прозрачном. Я думал поставить кормушку на подоконник, но знал, что это безнадежно. Подъем на третий этаж был для них просто непосильным.

Единственными существами, которые когда-либо добирались до моего офиса, были крысы. Почему-то они никогда не иссякают, и когда я снова повернулся лицом к комнате с ее ужасным портретом Вождя и униформой СД, висевшей в открытом шкафу, как ужасное напоминание о другом человеке, которым я был летом через стеклянную дверь вошли двое. Никто из них ничего не сказал, пока они не уселись со своими шляпами в руках и несколько секунд не смотрели на меня со сверхъестественным спокойствием, как будто я был каким-то меньшим существом, каким я, конечно же, был, потому что эти крысы были из гестапо.

Один из мужчин был одет в двубортную темно-синюю меловую полоску, а другой — в темно-серый костюм-тройку с цепочкой для часов, которая блестела, как его глаза. У той, что носила меловую полоску, была густая копна коротких светлых волос, уложенных так же тщательно, как линии на листе писчей бумаги; другой был еще красивее, но потерял его спереди, как если бы его лоб был выщипан, как у одной из тех средневековых дам на довольно скучной картине маслом. На их лицах были улыбки то наглые, то самодовольные, то циничные, но чаще все три одновременно, и относились они ко мне, к моему кабинету и, вероятно, к самому моему существованию с некоторым весельем. Но это было нормально, потому что я и сам чувствовал то же самое.

— Вы Бернхард Гюнтер?

Я кивнул.

Мужчина в костюме в меловую полоску брезгливо проверил свои аккуратно причесанные волосы, как будто только что вышел из кресла парикмахера в «КаДеВе». Приличная стрижка была единственной вещью, которая не была в дефиците в Берлине.

— С такой репутацией, как у вас, я ожидал пару персидских туфель и калебас. Он улыбнулся. «Как Шерлок Холмс».

Я сел за свой стол лицом к паре и улыбнулся в ответ. «Сегодня я обнаружил, что задача с тремя трубками такая же, как и задача с одной трубкой. Я не могу найти табак, чтобы курить в нем. Поэтому я спрятал калебасу в ящике стола вместе с позолоченным шприцем и несколькими апельсиновыми пилюлями».

Они продолжали смотреть, ничего не говоря, просто оценивая меня.

— Вам, ребята, стоило взять с собой блэкджек, если вы ожидали, что я заговорю первым.

— Это то, что вы думаете о нас?

«Я не единственный с яркой репутацией».

'Истинный.'

— Вы здесь, чтобы задать вопросы или сделать одолжение?

«Нам не нужно просить об одолжении», — сказал тот, у кого был базиликовый череп, созданный Брунеллески. «Обычно мы получаем все необходимое сотрудничество, не прося никого об одолжении». Он взглянул на своего коллегу и еще раз улыбнулся. — Разве это не так?

'Да все верно.' Та, что с аккуратными волосами, была похожа на более густую версию фон Риббентропа. У него не было бровей, о которых можно было бы говорить, и широкие плечи: я не думаю, что он был тем человеком, которого вы хотели бы видеть снимающим пальто и закатывающим рукава в поисках ответов. «Большинство людей слишком охотно помогают нам, и редко когда нам приходится просить о чем-то столь странном, как об одолжении».

'Это так?' Я положил спичку в рот и начал медленно ее жевать. Я полагал, что пока я не попытаюсь вдохнуть его, мои легкие останутся здоровыми. 'Все в порядке. Слушаю.' Я наклонился вперед и сжал руки с искренним почтением, граничащим с сарказмом. — И если это убедит вас поскорее перейти к делу, то я выгляжу полностью готовым и желающим помочь гестапо любым возможным способом. Только перестань пытаться заставить меня чувствовать себя очень маленькой, иначе я начну сомневаться в разумности разрешения тебе сидеть в моем кабинете со своими шляпами в руках.

Меловой Полосатик пощипывал макушку своей шляпы и осматривал подкладку. Насколько я знал, там были написаны его имя и звание на случай, если он их забудет.

'Вы знаете мое имя. Так почему бы вам не представиться?

— Я комиссар Сакс. А это инспектор Вандель.

Я вежливо кивнул. — В восторге, я уверен.

— Что ты знаешь о Трех Королях? И, пожалуйста, не упоминайте Библию, иначе я приду к выводу, что вы мне не нравитесь».

— Вы говорите о трех мужчинах, приехавших в Берлин из Чехословакии в начале 1938 года, не так ли? Извините, Богемия и Моравия, хотя я никогда не был уверен в разнице, да и вообще, кого это волнует? Три короля – это трое чешских националистов и офицеров разгромленной чешской армии, которые, проведя серию терактов в Праге – она до сих пор называется Прагой, не так ли? Хороший. Ну а потом, устроив там диверсионную кампанию, они решили перенести свою войну сюда, на улицы Берлина. И насколько я знаю, какое-то время они были вполне успешны. Они заложили бомбу в Министерстве авиации в сентябре 1939 года. Не говоря уже о бомбе в дверях здесь, в «Алексе». Да, это было неловко для всех нас, не так ли? Неудивительно, что пресса и радио не упоминали об этом. Потом было покушение на Гиммлера на анхальтерском вокзале в феврале этого года. Полагаю, это было еще более неловко, во всяком случае, для гестапо. Я полагаю, что бомба была заложена в камере хранения, что является очевидным местом, которое, безусловно, следовало обыскать до прибытия рейхсфюрера СС на вокзал. Бьюсь об заклад, кому-то пришлось много объяснять после этого.

Теперь их улыбки немного поблекли, а стулья стали казаться неудобными; когда двое гестаповцев переворачивались задницами, спинки телег скрипели, как дом с привидениями. Мелополосый снова проверил свои волосы, как будто он оставил источник своей способности запугивать меня на полу парикмахерской. Другой мужчина, Вандель, прикусил губу, пытаясь сдержать улыбку мертвой головы, приколотую к его преступной морде. Я мог бы тут же прервать свою маленькую историю из страха перед тем, на что способна их организация, но я слишком развлекался.

До сих пор я не рассматривал концепцию самоубийства в гестапо, но я видел ее преимущества. По крайней мере, я мог бы наслаждаться процессом немного больше, чем просто вышибать себе мозги. Тем не менее, я не собирался растрачивать свою жизнь на таких мелких дельцов, как эти двое; если бы я когда-нибудь решил пустить малину в лицо какому-нибудь высокопоставленному нацисту, я бы это засчитал. Кроме того, теперь мне было ясно, что они действительно хотели оказать услугу.

— Знаешь, здесь в Крипо говорят, что Трем Королям нравится ставить Гестапо в неловкое положение. Ходит слух, что один из них даже украл пальто Оскара Флейшера.

Флейшер возглавлял отдел контрразведки гестапо в Праге.

— И что этот же нахал выиграл пари, что сможет выпросить прикуриватель от сигары Флейшера.

— В таком месте всегда много сплетен, — сказал Сакс.

'Да, конечно. Но так работают копы, герр комиссар. Толчок здесь. Подмигнуть там. Шепот в баре. Парень говорит вам, что кто-то еще говорит, что его приятель слышал то или иное. Лично я всегда ставил расплывчатые слухи выше чего-то столь же воображаемого, как дедуктивные рассуждения на три трубки. Это элементарно, мой дорогой Сакс. Ах да, и разве эти три короля не посылали гестапо бесплатный экземпляр своей собственной подпольной газеты? Это сплетни.

— Раз вы, кажется, так хорошо информированы…

Я покачал головой. — Здесь, на третьем этаже, это общеизвестно.

— Тогда я осмелюсь сказать, что вы также знаете, что двое из Трех Королей — Йозеф Балабан и Йозеф Масин — уже арестованы. Как и многие другие их сотрудники. В Праге. И вот в Берлине. Это только вопрос времени, когда мы поймаем Мельхиора.

— Не понимаю, — сказал я. «Вы поймали Йозефа А. в апреле; и Йозеф Б. в мае. Или, может быть, все было наоборот. Но вот и сентябрь, а вы так и не вытряхнули из рукава третьего короля. Вы, мальчики, должно быть, размякли.

Конечно, я знал, что это не может быть правдой. Гестапо перевернуло небо и землю в поисках третьего человека, но в основном они использовали более адскую помощь. Потому что вокруг Алекса ходил еще один слух: что пражское гестапо заручилось услугами своего самого печально известного палача в Богемии, садиста по имени Пол Соппа, который был начальником тюрьмы Панкрац в Праге, для работы над двумя чехами, находившимися в его заключении. . Я не давал многого за их шансы, но в свете того, что Мельхиор оставался на свободе, уверенность в том, что ни один из них не говорил, была верным доказательством их огромного мужества и отваги.

«К каждой проблеме можно подойти по-разному, — сказал Вандель. — А сейчас мы хотели бы, чтобы вы помогли нам с этой проблемой. Полковник Шелленберг очень хорошо отзывается о вас.

Вальтер Шелленберг был близок к генералу Гейдриху, который был начальником всего РСХА, частью которого теперь было Крипо.

— Я знаю, кто такой Шелленберг, — сказал я. — По крайней мере, я помню, как встречался с ним. Но я не знаю, какой он. Не в эти дни.

— Он исполняющий обязанности начальника внешней разведки РСХА, — сказал Сакс.

— Эта проблема касается внешней разведки?

'Может быть. Но сейчас это убийство. Вот где вы входите.

— Ну, конечно, что угодно, чтобы помочь полковнику Шелленбергу, — услужливо сказал я.

— Вы знаете парк Генриха фон Клейста?

'Конечно. Раньше это был берлинский ботанический сад, прежде чем ботанический сад был построен в Штеглице.

— Сегодня утром там нашли тело.

'Ой? Интересно, почему я ничего об этом не слышал?

— Вы сейчас об этом слышите. Мы бы хотели, чтобы вы пришли и взглянули на него, Гюнтер.

Я пожал плечами. — У вас есть бензин?

Сакс нахмурился.

— Для твоей машины, — добавил я. — Я не предлагал сжечь тело.

— Да, конечно, у нас есть бензин.

— Тогда я бы хотел пойти с вами в парк, комиссар Сакс.

Kleist Park в Шенеберге имел какое-то отношение к известному немецкому писателю-романтику. Его можно было бы назвать Клейст. Там было много деревьев, статуя богини Дианы и, на западной границе парка, Апелляционный суд. Не то чтобы в гитлеровской Германии апелляционный суд был особенно полезен. Такими обычно оставались те, кто был осужден и осужден нацистским судом первой инстанции.

На южной границе находилось здание, которое, как я подозревал, когда-то могло быть Прусской государственной художественной школой, но, учитывая, что теперь штаб-квартира гестапо располагалась в бывшей художественно-промышленной школе на Принца Альбрехтштрассе, шансов, что кто-нибудь учился рисовать чей-то портрет в Прусской государственной художественной школе; не тогда, когда их можно было бы с большей пользой научить мучить людей. Это был факт, что гестапо всегда занимало свою долю в лучших общественных зданиях города. Этого следовало ожидать. Но в последнее время у магазинов и предприятий начали конфисковывать помещения, заброшенные из-за дефицита. Мой друг зашел в магазин швейных машин Зингера на Виттенберг-плац в поисках новой педали, но обнаружил, что это место теперь используется СС в качестве арсенала. Винный магазин Мейера на Оливаер-плац, где я когда-то был постоянным клиентом, теперь был СС «Информационное бюро». Что бы это ни было.

В центре парка была извилистая аллея, по которой можно было прогуляться или, возможно, посидеть, но только на траве, так как все многочисленные деревянные скамейки в парке были убраны для военных нужд; иногда я представлял себе толстого генерала вермахта, ведущего осаду Ленинграда, греющего руки над жаровней, в которой топили одним из них. На восточной окраине этой набережной, граничащей с Потсдамер-штрассе, была полоса кустарников и деревьев, которая была закрыта для публики несколькими полицейскими в форме. Мертвое тело мужчины лежало под огромным рододендроном, который был в позднем цветении, но и только что, так как он был покрыт красными лепестками, похожими на множественные колото-резаные раны. На нем был темный жакет типа блузона, пара более светлых коричневых фланелевых брюк и пара коричневых ботинок с низким каблуком. Я не мог видеть его лица, так как один из моих новых друзей из гестапо закрывал солнце, как это было у них по привычке, поэтому я попросил его отойти, и, когда он отошел в сторону, я присел на корточки, чтобы рассмотреть его поближе. смотреть.

Это была типичная морговая фотография: широко раскрытый рот, как будто ожидающий внимания дантиста — хотя зубы были в удивительно хорошем состоянии и определенно лучше, чем у меня — широко раскрытые глаза смотрели прямо перед собой, так что, учитывая все обстоятельства, он выглядел более удивлен, увидев меня, чем я должен был увидеть его. Ему было около двадцати пяти лет, у него были маленькие усики, а на передней части левого лба ниже линии темных волос красовалась шишка, по форме и цвету напоминавшая огромный аметист, которая, скорее всего, и послужила причиной смерти.

— Кто нашел тело? — спросил я Сакса. 'И когда?'

— Патрульный полицейский в форме. От станции Потсдамская площадь. Около шести часов утра.

— А как получилось, что вы забрали заказ?

— Звонил дежурный детектив из Крипо. Его зовут Ленхофф.

— Это было умно с его стороны. Ленхофф обычно не так быстр на ногах. А что у этого фрица было в кармане, из-за чего он стал твоим мясом? Чешский паспорт?

'Нет. Этот.'

Сакс залез в карман и протянул мне пистолет. Это был маленький Walther модели 9, размером с ладонь. 25 калибра автомат. Меньше, чем бэби-браунинг, который был у меня дома, когда я не ждал посетителей, но вполне точный.

— Немного более смертоносно, чем связка дверных ключей, не так ли? — сказал Сакс.

— Это откроет вам дверь, — согласился я.

'Будь осторожен. Он все еще заряжен.

Я кивнул и вернул ему пистолет.

— Значит, это дело гестапо.

— Автоматически, — сказал я. 'Я вижу. Но я все еще не понимаю, как это связывает его с тремя королями.

— Один из наших офицеров из отдела документации просмотрел его документы и обнаружил некоторые несоответствия.

Вандель вручил мне желтую карточку с фотографией убитого в верхнем левом углу. Это была его трудовая книжка. Он сказал: «Заметили что-нибудь не так?»

Я пожал плечами. «Скобы на картинке немного заржавели. В остальном, мне кажется, все в порядке. Имя Виктора Кейля. Не звонит в колокола.

«Отпечаток резинового штампа в углу фотографии почти не виден, — сказал Вандел. «Ни один немецкий чиновник не допустил бы этого». Затем он вручил мне удостоверение личности убитого. 'И это? Что вы думаете об этом, герр комиссар?

Я потер документ в пальцах, на что Сакс одобрительно кивнул.

— Вы правы, что сначала так проверяете, — сказал он. — Подделки просто неуместны. Как будто они сделаны из льна. Но это не то, что выдает подделку.

Я открыл его и внимательно изучил содержимое. На фотографии на удостоверении личности было два угловых штампа, один в правом верхнем углу, а другой в верхнем левом, и оба они выглядели достаточно четкими. Оба отпечатка пальца были такими же четкими, как и штамп полицейского участка. Я покачал головой. «Потрясающе, что с ним не так. Это выглядит совершенно правильно.

«Качество на самом деле довольно хорошее, — признал Сакс. «За исключением одного. Тот, кто это сделал, не может написать «указательный палец».

— Боже мой, да, ты прав.

Сакс снова начал выглядеть довольным собой.

«Все это побудило нас к дальнейшему расследованию», — сказал он. «Похоже, что настоящий Виктор Кейль был убит во время бомбардировки Гамбурга в прошлом году. И теперь мы знаем или, по крайней мере, сильно подозреваем, что этот человек вовсе не немец, а чешский террорист по имени Франц Коци. Наши источники в Праге сообщают нам, что он был одним из последних чешских агентов, действовавших здесь, в Берлине. И он определенно соответствует последнему описанию, которое у нас было о нем. До октября 1938 года он был лейтенантом чешского артиллерийского полка, дислоцированного в Судетской области. После капитуляции правительства Бенеша в Мюнхене он исчез вместе со многими другими, которые впоследствии работали на Трех королей».

Я пожал плечами. — Похоже, вы знаете о нем все, — сказал я. «Я не могу себе представить, зачем вам нужно, чтобы я смотрел на его ногти».

— Мы не знаем, кто его убил, — сказал Вандель. — Или почему. Или даже как.

Я кивнул. «Для того, как вам понадобится доктор. Предпочтительно доктор медицины. Я улыбнулся своей шутке, подумав об американце Диксоне и его отвращении к врачам-обманщикам в Министерстве пропаганды. Но делиться было не на шутку, особенно с гестапо. «Что касается того, кто и почему, может быть, я мог бы рассмотреть поближе». Я указал на тело. 'Вы не возражаете?'

— Будь моим гостем, — сказал Сакс.

Я вынул платок и аккуратно положил его рядом с телом. — Куда-нибудь, чтобы положить любые улики, которые я найду. Видите ли, я собираюсь обшарить карманы покойника.

'Угощайтесь. Но все полезные улики уже собраны.

— О, я в этом не сомневаюсь. Если есть что-нибудь ценное, оставленное инспектором Ленхоффом и униформой, я буду приятно удивлен.

Сакс нахмурился. — Ты же не имеешь в виду…

— Полицейские в этом городе такие же мошенники, как и все остальные. Иногда они даже такие же извращенцы, как мошенники. В наши дни большинство из них присоединяются только для того, чтобы украсть мужские часы и не попасться.

Для иллюстрации я поднял левую руку мертвеца. На его запястье был след от загара, только часов, которые могли бы это сделать, там не было.

— Да, я понимаю, что вы имеете в виду, — сказал Сакс.

«Тело немного окоченело, что означает, что окоченение наступает или проходит. Чтобы установить, требуется около двенадцати часов, длится около двенадцати часов и занимает еще двенадцать часов, чтобы пройти. Я дернул мертвеца за щеку. «Однако все начинается с лица, а лицо этого парня мягкое на ощупь, что, вероятно, означает, что окоченение проходит. Вы понимаете, что все это очень грубо, но я бы сказал, что ваш человек мертв уже как минимум день или около того. Конечно, я могу ошибаться, но я видел много мертвецов, которые сказали бы, что я, вероятно, прав на этот счет.

Я расстегнул пуговицы на блузоне, а затем расстегнул рубашку, чтобы осмотреть торс. «Этот человек сильно упал. Или получили существенное влияние. На левой стороне его тела значительные кровоподтеки». Я сильно надавил прямо на синяк и самую нижнюю часть грудной клетки. «Ощущение, будто одно из ребер отделилось от грудной клетки. Другими словами, он сломан.

Я вынул перочинный нож, осторожно развернул его и, начав с манжеты, начал резать по длине штанину покойника, но только потому, что мне не хотелось начинать расстегивать пуговицы на его ширинке. Вообще говоря, я предпочитаю узнать человека немного лучше, прежде чем делать это. На левом бедре был еще один сильный синяк, который соответствовал сломанному ребру и ушибу головы. Я старался не казаться нервным, но вдобавок к плохому предчувствию, которое у меня было большую часть времени, теперь у меня было еще и плохое предчувствие по поводу мертвеца. Расстояние между Кляйст-парком и Ноллендорф-плац составляло около километра, и даже человек, столкнувшийся с такси на углу Моцштрассе, мог бы добраться до парка менее чем за тридцать минут. Это было не единственное дорожно-транспортное происшествие в Берлине в ту ночь, но почти наверняка единственное, о котором не сообщили.

— Вы хотите знать, что я думаю?

'Конечно.'

«Этот мужчина попал в дорожно-транспортное происшествие. Конечно, это не редкость, учитывая затемнение и берлинских водителей.

Я был совершенно уверен, что смотрю на человека, который напал на фройлен Таубер и столкнулся с такси. Сотни разных мыслей начали пробегать в моей голове. Знало ли об этом гестапо? Это было то, что все это было? Чтобы увидеть, как я отреагирую, когда мне представят труп, как предательство Хагена, раскрытое, когда он стоит возле носилок Зигфрида? Нет. Откуда они могли знать? Никто из других вовлеченных сторон — фройляйн Таубер, фрау Липперт, таксист — даже не знал, что я полицейский, не говоря уже о моем имени. Но на мгновение моя рука начала дрожать. Я сложил нож и вернул его в карман пальто.

— Что-нибудь не так, Гюнтер?

— Нет, мне нравится работать с мертвыми. В большинство ночей, когда я не собираюсь перерезать себе горло, вы можете застать меня на местном кладбище с моим хорошим другом, графом Орлоком. Закусив губу, я заставил себя обшарить карманы мертвеца.

— Мы обыскали его карманы, — сказал Сакс. — В них не осталось ничего важного.

Из кармана убитого я вынул пачку харибоса и показал ее двум офицерам гестапо.

— Не знаю, о чем это говорит нам, — возразил Вандель.

— Это говорит нам о том, что этот человек был сладкоежкой, — сказал я, хотя это говорило мне гораздо больше. Все сомнения в том, что это был тот самый человек, который связал фройляйн Таубер, теперь рассеялись. Разве она не упомянула запах харибоса в его дыхании?

«Помимо фальшивых документов, — сказал Сакс, — и пистолета, конечно, все, что мы нашли, — это зажим для денег, ключ от двери и карманный дневник».

— Могу я их увидеть?

Я встал. Зажим для денег был серебряным, и в нем было около пятидесяти рейхсмарок по двадцать с лишним, но он болтался на банкнотах, и я подумал, что в нем было больше денег, чем сейчас; и было слишком легко предположить, что полицейские, укравшие часы у Франца Коци, забрали у него по меньшей мере половину наличных. Это было бы только типично. Ключ от двери был на стальной цепочке, которая, должно быть, была прикреплена к его ремню: это был ключ от старого врезного замка, изготовленного берлинской компанией Ferdinand Garbe Lock Company. Дневник был самым интересным пунктом. Это был красный кожаный армейский карманный дневник за 1941 год, который они раздавали немецким офицерам: спереди был небольшой бумажник, а сзади — полезный справочник по распознаванию немецких армейских званий и знаков различия. В детстве у меня был дневник с таким же справочником по распознаванию следов животных — почти бесценный в таком большом городе, как Берлин. Я обратился к текущей неделе и отметил единственную запись за последние сорок восемь часов: «NP 21:15». Было девять тридцать, когда я прервал нападение Франца Кочи на фройляйн Таубер, и этого времени было достаточно, чтобы они встретились на Нолли в девять пятнадцать.

Но почему чешский террорист, стремящийся избежать внимания полиции, рискует совершить сексуальное насилие над кем-то на станции городской железной дороги? Кто-то, с кем он договорился встретиться там. Если только человек, с которым он договорился о встрече, не появился и в отчаянии не напал на девушку. Но это тоже не имело смысла.

Я вернул дневник Саксу. — Эти дневники еще полезнее для шпионов, чем для наших людей, тебе не кажется? Они говорят врагу, кого стоит убивать, а кого нет».

— Я полагаю, что он, должно быть, украл его, — многозначительно сказал Вандель. — Наша разведка предполагает, что некоторые из этих чехов — чертовски хорошие карманники.

Я кивнул. Это звучало достаточно справедливо для меня, учитывая, что мы только что украли их страну.

У меня было много размышлений, и я решил сделать это в «Золотой подкове». Наверное, это было против правил. Любой, у кого есть мысль в голове, никогда бы не пошел в «Золотую подкову», поэтому я решил, что человек с моей пестрой историей стоит скидки.

Это была большая круглая комната с маленькими круглыми столиками вокруг большого круглого танцпола. Пол в основном отдавался механической лошади, на которой хозяйки клуба и посетительницы приглашались совершить музыкальную прогулку и попутно блеснуть чулком или чем-то более интимным. Если бы вы выпили много пива, это, возможно, было бы очень весело, но в разгар берлинской засухи тихая игра в криббидж все испортила.

Одна из хозяйок была, пожалуй, последней чернокожей женщиной в Берлине. Ее звали Элла. Она сидела за столом и играла в пасьянс, используя колоду карт с фотографическими портретами наших любимых нацистских лидеров. Я присоединился к ней и некоторое время наблюдал, и она сказала, что это улучшило ее удачу, поэтому я купил ей стакан лимонада и выговорил для нее правильные карты; и когда я дал ей одну из моих драгоценных американских сигарет, она вся улыбнулась и предложила прокатиться вместо меня на лошади.

— За пятьдесят пфеннигов вы можете увидеть мои бедра. За семьдесят пять можно увидеть мышь и все, что у нее во рту. Я не ношу нижнего белья.

— Вообще-то я надеялся увидеть фройляйн Таубер.

— Она здесь больше не работает. Ненадолго.

— Где она сейчас работает?

Элла лениво затянулась сигаретой и промолчала.

Я толкнул записку через стол. На ней не было картинок, подобных тем, что на обратной стороне открыток, но она почти не обращала на это внимания. Я позволил ей дотянуться до нее, а затем положил палец на маленького черного орла в углу.

— Она в Новом Свете?

— Эта свалка? Я должен сказать, что нет. Она сказала вам, что работает там? Она смеялась. — Это значит, что она не хочет больше тебя видеть, дорогой. Так почему бы тебе не забыть ее и не посмотреть, как я катаюсь на этом пони.

Негритянка постукивала азбукой Морзе на другом конце купюры. Я отпустила его и смотрела, как он исчезает в бюстгальтере размером с воздушный шар заграждения.

— Итак, где она работает?

«Арианна? Она работает в гардеробе в Жокей-баре. Имеет какое-то время. Для такой девушки, как Арианна, в «Жокее» можно заработать кучу денег.

— В раздевалке?

— В гардеробе можно сделать гораздо больше, чем просто повесить пальто, дорогая.

'Полагаю, что так.'

— У нас тут гардероб, Фриц. Там хорошо и темно. За пять марок я могу позаботиться обо всех твоих ценностях. В мой рот, если хочешь.

— Ты зря тратишь время, Элла. Единственная причина, по которой мне разрешили вернуться с фронта, заключалась в том, что у меня нет ценных вещей. Уже нет.'

'Мне жаль. Это очень плохо. Симпатичный парень вроде тебя.

Ее лицо немного поникло, и на мгновение, видя ее сочувствие, мне стало не по себе от того, что я так ей врал. У нее был добрый взгляд на нее.

Я сменил тему.

— Жокей, — сказал я. — Конечно, я знаю. Это место рядом с Виттенберг-Платц, на Лютерштрассе. Раньше это было русское местечко под названием Яр.

Негритянка кивнула.

— Я видел его только снаружи. На что это похоже?'

'Дорогой. Полно амисов и больших шишек из министерства иностранных дел. Там до сих пор играют американский джаз. Настоящие вещи. Я бы и сам поехал, если бы не один довольно очевидный недостаток. Цветные не приветствуются.

Я нахмурился. «Нацисты не любят никого, кроме немцев. Ты уже должна это знать, красотка.

Она улыбнулась. — О, я не о них говорил. Это амис не любят цветных.

Внешне Жокей-бар, безусловно, напоминал старый довоенный Берлин с его легкими нравами и вульгарным обаянием. Другие тоже так думали. Небольшая толпа поклонников джаза стояла на тротуаре в темноте, наслаждаясь музыкой, но не желая платить непомерно высокую цену за вход внутрь. Чтобы самому не платить за вход, я посветил пивным жетоном в плаще — маленький медный овал, на котором было написано, что я полицейский. В отличие от большинства берлинских копов, я не люблю пытаться заработать на честном деле бесплатно, но Жокей-бар вряд ли был таким. Пять марок просто за то, чтобы спуститься вниз, немногим лучше, чем воровство. Не то чтобы там уже было мало людей, которые казались более чем готовыми быть ограбленными. Большинство из них были интеллигентными типами, многие были одеты в вечерние платья и праздничные пуговицы. Говорят, преступление не окупается. Не так хорошо, как работа в Министерстве иностранных дел или Министерстве пропаганды. Было также много американцев, как и предсказывала Элла. Их можно было узнать по громким галстукам и еще более громким голосам. Жокей-бар был, вероятно, единственным местом в Берлине, где можно было говорить по-английски без какого-нибудь дурака в униформе, пытающегося напомнить вам, что Рузвельт был гангстером, негроидным маньяком, поджигателем войны в инвалидном кресле и развратным еврейским негодяем; а немцы, которые действительно не любили его, говорили еще более неприятные вещи.

Внизу лестницы находилась гардеробная, где девушка подпиливала ногти или читала журнал, а иногда ей удавалось делать и то, и другое одновременно. Можно сказать, что она была умна. У нее были темные волосы, и их было много, но они были завязаны, как бархатная занавеска, на затылке. Она была худощавой, на ней было черное платье, и я полагаю, что она была хороша собой в некотором роде, а именно так, без всякой утонченности, мне обычно нравятся мои женщины; но она не была Арианной Таубер.

Я ждал, пока девушка закончит свой маникюр или подпись к фотографии и заметит меня, и это, казалось, заняло больше времени, чем должно было бы произойти при включенном свете.

— Это гардеробная, не так ли?

Она подняла взгляд, провела меня вверх и вниз, а затем хорошо наманикюренной рукой перевела мой взгляд на пальто — некоторые из них были сделаны из меха — которые висели на вешалке позади нее.

'Как они выглядят? Сосульки?

«Отсюда кажется, что я занимаюсь не тем делом. Ты тоже, если я не ошибаюсь. У меня была странная идея, что вы должны быть первыми в этой престижной дыре.

Я снял пальто и положил его на прилавок, и она какое-то время смотрела на него с отвращением, прежде чем утащить его, как будто собиралась убить, а затем вручить мне билет.

— Арианна сегодня здесь?

— Арианна?

«Арианна Таубер. Это Таубер, как Ричард Таубер, только я не хотел бы, чтобы он сидел у меня на коленях.

— Ее сейчас нет.

«Не здесь, потому что не работает, или не здесь, потому что она просто вышла на несколько минут?»

'Кто хочет знать?'

— Просто скажи ей, что Парсифаль здесь. Это Парсифаль как в Святом Граале. Кстати говоря, я буду в баре, если она появится.

— Думаю, ты и все остальные. Вот бар, а потом бар, видишь? И если вам там скучно, вы можете попробовать бар. Это бар, как в Жокей-баре.

— Вы все-таки слушали.

Я вошел в бар. Место нуждалось в покраске и новом ковре, но не так сильно, как мне в выпивке и наборе затычек для ушей. Я люблю музыку, когда выпью. Я даже иногда люблю джаз, просто до тех пор, пока они помнят, где оставили мелодию. Оркестр в «Жокей-баре» состоял из трех человек, и хотя они знали все ноты «Авалона», они располагались в произвольном порядке. Я сел за столик и взял карточку с напитками. Цены казались мне горчичным газом, и, поднявшись с пола, я заказал пиво. Официантка вернулась почти сразу же, неся поднос, на котором стоял высокий стакан, наполненный золотом, и это было самое близкое к Святому Граалю, что я видел с тех пор, как в последний раз купил марку в сорок пфеннигов. Я попробовал его и поймал себя на том, что улыбаюсь, как идиот. На вкус было точно пиво.

— Я должен быть мертв.

— Это можно устроить, — сказал голос.

'Ой?'

— Оглянись вокруг, Парсифаль. В этом доме вошь прыгают важные нацисты. Любая из этих набивных рубашек может снять трубку и достать вам место в завтрашнем партизанском экспрессе.

Я встал и пододвинул ей стул. 'Я впечатлен. Что вы знаете о партизанском экспрессе.

Партизанским экспрессом немецкие солдаты называли военный эшелон, курсировавший между Берлином и Восточным фронтом.

«У меня есть брат в армии, — объяснила она.

«Вряд ли это эксклюзивный клуб. Уже нет.'

— Это место тоже. Думаю, именно поэтому вас и впустили. Арианна Таубер улыбнулась и села. — Но вы можете угостить меня выпивкой, если хотите.

«По этим ценам? Дешевле будет купить тебе «Мерседес-Бенц».

«Какой в этом смысл? Вы не можете получить бензин. Так что выпить будет как нельзя лучше.

Я поманил официантку к себе и позволил Арианне заказать себе пиво.

— Есть еще те сигареты «Ами»?

— Нет, — солгал я. Покупка ей пива казалась достаточно экстравагантной, не отбрасывая осторожность в окно и не давая ей закурить.

Она пожала плечами. 'Все в порядке. У меня есть несколько счастливчиков.

Арианна потянулась за своей сумкой, и это дало мне время еще раз взглянуть на нее. На ней было простое темно-синее платье с короткими рукавами. Вокруг ее талии был фиолетовый кожаный ремень с серией блестящих черных или, может быть, синих ромбов, которые были расположены подобно драгоценностям на короне. На ее плече была интересная бронзовая брошь индуистской богини Кали. Ее лиловая кожаная сумка была круглой, на длинном ремешке и чем-то напоминала водонос, и из нее она достала серебряную портсигар с тремя вставками из бирюзы величиной с яйцо дрозда. Сбоку было небольшое отделение для зажигалки, но в нем лежала пачка банкнот, и на мгновение я представил себе, как она закуривает сигарету купюрой в пять марок. Как способ траты денег, который был лишь немногим менее расточительным, чем покупать девушке выпивку в Жокей-баре.

Когда она открыла маленький портсигар, я взял один, на мгновение покрутил его в пальцах и провел под ноздрями, чтобы напомнить себе, что лучше иметь Америку другом, чем врагом, прежде чем сунуть его между губами и окунуть в рот. голову на спичку из книги со стола, которая была в ее надушенной руке.

«Guerlain Shalimar», — сказал я и счастливо попыхивал сигаретой в течение секунды, прежде чем добавить: «Вы были в нем, когда я видел вас в последний раз».

«Подарок от поклонника. Кажется, каждый Фриц, возвращающийся в отпуск из Парижа, привозит девушке духи. Это единственное, в чем нет недостатка здесь, в Берлине. Клянусь, я мог бы открыть магазин, столько духов мне подарили с начала войны. Люди. Почему бы им не принести что-нибудь полезное, например, шнурки для обуви или туалетную бумагу? Она покачала головой. 'Растительное масло. Вы пробовали покупать растительное масло? Забудь это.'

«Может быть, они считают, что ты лучше пахнешь с духами».

Она улыбнулась. — Вы, должно быть, думаете, что я действительно неблагодарна.

«В следующий раз, когда я буду в Париже, я куплю тебе скрепки и проверю».

— Нет, правда. Прошлой ночью у меня не было возможности как следует поблагодарить вас, Парсифаль.

'Пропусти это. Ты был не в том состоянии, чтобы устраивать мне коктейльную вечеринку. Я взял ее за подбородок и повернул ее профиль ко мне. «Глаз выглядит нормально. Может быть, только немного синяки по краям. Опять же, для голубых глаз я всегда выбираю простоту».

На мгновение она выглядела застенчивой. Потом она снова затвердела. — Я не хочу, чтобы ты был добр ко мне.

'Все в порядке. Я не принесла духов.

— Нет, пока я не извинился перед тобой. За нечестность.

— Это национальная привычка.

Она сделала глоток пива, а затем поцеловала сигарету. Ее рука немного дрожала.

'Действительно. Не за что извиняться.

— Все-таки я хотел бы кое-что объяснить.

Я пожал плечами. 'Если ты хочешь. Не торопись. Дома меня никто не ждет.

Она кивнула, а затем выбрала другую улыбку. Этот выглядел застенчиво.

«Прежде всего я хочу, чтобы вы знали, что я не какая-то девчонка-радостница. Иногда, когда я здесь, я позволяю мужчине угостить меня выпивкой. Или подарите мне подарок. Как эти сигареты. Но на этом все, если только… ну, мы все люди, не так ли?

— Раньше я, конечно, в это верил.

— Это правда, Парсифаль. В любом случае, быть гардеробщицей в таком месте - хорошая работа. Эмисы — даже некоторые из немцев — дают хорошие чаевые. Не на что их тратить, но я полагаю, что вам все равно придется что-то откладывать на плохие времена. И у меня нехорошее предчувствие, что их еще много впереди. Хуже, чем сейчас, я имею в виду. Мой брат так говорит. Он говорит-'

Что бы ни сказал ее брат, она, казалось, передумала рассказать мне об этом. Многие берлинцы были такими же забывчивыми. Они начинали говорить, потом вспоминали маленькую штуку под названием Гестапо и просто останавливались на полуслове, смотрели вдаль в течение минуты, а потом говорили что-то вроде того, что она сказала дальше.

'Пропусти это. Что я говорил. Это не было чем-то важным.

'Конечно.'

— Важно то, что ты знаешь, что я его не продаю, Парсифаль.

— Я понимаю, — сказал я, почти не заботясь о том, продает она его или нет. Но мне очень хотелось ее выслушать, хотя я все еще недоумевал, почему она вообще считает себя обязанной объясняться.

'Я надеюсь, что это так.' Она сорвала с языка кусочек табака, и ее пальцы покраснели от губной помады. 'Хорошо. Вот что произошло той ночью. Дом, здание, имущество, все, потому что я полагаю, что должен кому-то рассказать, и я чувствую, что вы можете быть заинтересованы. Скажи, если нет, и я просто заткнусь. Но вы были достаточно заинтересованы, чтобы прийти сюда и поискать меня, верно?

Я кивнул.

— И, собственно говоря, здесь и начинается история. Это было во время моего перерыва. Магда — это девушка, с которой вы познакомились в гардеробе, — была за столом, а я был в баре. Когда у нас будет перерыв, мы должны прийти сюда и выпить с клиентами. Как мы с тобой делаем сейчас.

Она попробовала еще одну улыбку. Этот выглядел криво.

«Некоторый перерыв. Откровенно говоря, это вовсе не перерыв. Фрицы здесь щедры на выпивку и сигареты, и обычно я рад вернуться в гардероб, чтобы отдохнуть и попытаться проветрить голову. Она пожала плечами. «Я никогда особо не пил, но здесь такое оправдание не работает».

'Я могу представить.'

Я огляделся и постарался не морщиться. Есть что-то непристойное в ночном клубе военного времени. Все эти люди развлекаются, пока наши мальчики сражаются с Поповыми или летают над Англией. Почему-то казалось неправильным висеть на стене Жокей-клуба фотографию английской кинозвезды Лесли Ховард. Некоторое время, после начала войны, нацисты были достаточно чувствительны, чтобы запретить все публичные танцы, но после наших первых побед этот запрет был снят, и теперь дела немецкой армии шли так чудесно, что все считалось, что все в порядке. для мужчин и женщин распустить волосы и броситься на танцпол. Но меня это совершенно не заботило. И еще меньше мне нравилось, когда я думал о сестрах Фридман в квартире под моей.

«Иногда, когда я иду домой, я с трудом могу ходить, у меня так много вещей».

— Я вижу, мне придется приехать сюда снова. Наверное, это единственный бар в Берлине, где пиво все еще имеет вкус пива».

— Но по цене. И какая цена. Как бы то ни было, я собирался рассказать тебе об этом парне по имени Густав и о том, как прошлой ночью я слонялся по Ноллендорфплац в темноте.

— Ты был?

— Давай, Парсифаль, внимание. Несколько ночей назад, когда я был здесь, я начал разговаривать с этим Фрицем. Он сказал, что его зовут Густав, но у меня есть сомнения на этот счет. Он также сказал, что был государственным служащим на Вильгельмштрассе. И вот так он выглядел, я полагаю. Настоящий гладкий тип. Акцент на тонком уколе. Золотая птица в лацкане. Шелковый платок и гетры. О да, и у него был этот маленький золотой мундштук, который он доставал из маленькой бархатной коробочки каждый раз, когда ему хотелось закурить. Просто наблюдать за ним было довольно увлекательно, хотя и раздражающе. Я спросил его, делал ли он это и утром — я имею в виду, использовал ли он маленький держатель для золота — и он ответил, что да. Вы можете себе это представить?

— Я попробую. Я покачал головой. — Нет, я не могу. Он звучит как рыба в стеклянном футляре».

— Хотя симпатичный. Арианна ухмыльнулась. — И богат. На нем были наручные часы и карманный охотник, и оба они были золотыми, точно так же, как его запонки, заклепки на рубашке и булавка для галстука.

— Очень наблюдательно с твоей стороны.

Она пожала плечами. 'Что я могу сказать? Мне нравятся мужчины, которые носят золото. Это воодушевляет меня. Как красная тряпка для быка. Но это не движение. Это цвет. И стоимость, конечно. Я полагаю, мужчины, которые носят много золотых мелочей, просто более щедры.

— И был ли он?

— Густав? Конечно. Он дал мне чаевые только за то, что я закурил его сигарету. И снова за то, что посидел с ним. В конце вечера он попросил меня встретиться с ним следующим вечером в Романском кафе.

Я кивнул. — Прямо от Виттенберг-плац.

'Да. В 8:00. Так или иначе, он опоздал, и какое-то время я думал, что он вообще не придет. Когда он наконец появился, было около восьми двадцати пяти. И он потел и нервничал. Совсем не тот гладкий, как шелк, каким он был, когда мы были здесь предыдущей ночью. Мы немного поговорили, но он не слушал. И когда я спросил его, почему он так не в духе, он перешел к делу. Он пригласил меня в кафе, потому что у него была для меня работа. «Легкая работа, — сказал он, — но она принесет мне сто марок». Сотня. Я уже качал головой и говорил ему, что я еще не на санях, но нет, говорит, ничего такого не было, и за что я его принял? Все, что мне нужно было сделать, это подождать под станцией в Нолли в девять пятнадцать и передать конверт человеку, который будет напевать мелодию.

'Это мило. Что это была за мелодия?

«Не говори «Прощай», только попрощайся».

«Зара Леандер. Мне нравится этот.'

«Он даже напевал это для меня, чтобы убедиться, что я знаю это. Я должен был попросить у человека свет, а затем его имя, и если он сказал, что это Пол, я должен был отдать ему конверт и уйти. Что ж, я мог сказать, что во всем этом было что-то особенное, поэтому я спросил его, что было в конверте, и он сказал, что лучше мне не знать, но от этого я не почувствовал себя лучше. Но затем он положил на стол пять картин Альбрехта Дюрера и заверил меня, что это будут самые легкие сто марок, которые я когда-либо зарабатывал. Особенно в затемнении. Во всяком случае, я согласился. Сто марок есть сто марок.

«Ммм-хм».

«Поэтому я проехал на городской железной дороге одну остановку на восток до Нолли и ждал под станцией, как и велел мне Густав. Я был рано. И я был напуган, но пять Альбертов чувствовали себя хорошо в моей чулочной блузке. У меня было время подумать. Слишком много времени, наверное, потому что я пожадничал. Это моя дурная привычка.

— Вы и австрийский капрал.

Я продолжал думать, что если бы Густав дал мне сотню за то, что я явился с конвертом, то я мог бы получить еще по крайней мере десять или двадцать от Поля за то, что передал его. И когда в конце концов он появился, это то, что я предложил. Но Полу это не нравилось, и он начал грубо обращаться со мной. Он обыскал карманы моего пальто в поисках конверта. И моя сумка. Он даже обыскал мое нижнее белье. Взял свои сто марок. И тогда появился ты, Парсифаль. Видишь ли, он не пытался меня изнасиловать. Он всего лишь пытался найти свой проклятый конверт.

'Где оно было? Конверт?'

— У меня не было его при себе, когда я пытался подшутить над ним. Что ж, это было бы глупо. Я уже спрятал его в кустах возле стоянки такси.

— Это было умно.

'Я тоже так думал. Вплоть до того момента, как он ударил меня.

'Где это сейчас?'

'Конверт? Когда я вернулся на следующий день, чтобы найти его, конверта уже не было».

'Хм.'

Она пожала плечами. «Теперь я действительно не знаю, что делать. Я боюсь идти в полицию и рассказывать им. Естественно, я беспокоюсь о том, что было в этом конверте. Я беспокоюсь, что оказался в эпицентре чего-то опасного». Она закрыла глаза. «Это казалось таким простым, когда мы были в романском кафе. Просто отдайте его в затемнении и уходите. Если бы я только это сделал.

«Этот Густав. Вы видели его здесь с тех пор?

'Нет.'

— Кто-нибудь еще знает его?

'Нет. Оказывается, Магда думала, что его зовут Йозеф, и это все, что она помнит. Я в беде, Парсифаль?

'Вы, возможно. Если бы вы пошли в полицию и рассказали им об этом, я думаю, да, так и было бы.

— Значит, ты думаешь, мне не стоит им говорить?

— С такой историей, как твоя, Арианна, полиция — настоящая полиция — беспокоит тебя меньше всего. Нужно подумать о гестапо.

Она вздохнула. — Я так и думал.

— Вы рассказывали свою историю кому-нибудь еще?

— Боже, нет.

— Тогда не надо. Этого просто никогда не было. Вы никогда не встречали никого по имени Густав или Йозеф в этом месте. И никто никогда не просил вас быть для них подставкой на городской железной дороге на Ноллендорф-плац.

— Вырезка?

«Это то, что вы называете, когда кто-то хочет что-то дать кому-то другому, не встречаясь с ним на самом деле. Но это тоже ничего, потому что не было чего-то. Нет конверта. У тебя нет даже сотни марок, чтобы показать это, верно?

Она кивнула.

Я потягивал пиво и удивлялся, как оно и сигарета могут быть такими вкусными и сколько правды было в том, что сказала мне Арианна Таубер. Вполне возможно, что Франц Коци снял с ее нижнего белья сотню марок, хотя у него была только половина этой суммы, когда копы нашли его в Клейст-парке. Конечно, они легко могли себе позволить половину его наличных. И вполне возможно, что какой-нибудь тип из министерства иностранных дел, у которого был конверт для агента «Трех королей», мог испугаться встречи и передать работу жадной до денег девушке из «Жокей-бара». Случались странные вещи.

— Но у меня есть вопрос к тебе, ангел. Зачем ты мне все это рассказываешь?

— Если ты не знал, имя Парсифаль здесь не очень распространено. Она прикусила ноготь большого пальца. «Послушай, несмотря на то, что я говорила тебе о том, что достану все эти духи, я не самая популярная девушка в городе. Есть много людей, которым я не очень нравлюсь».

— Похоже, у нас много общего, ангел.

Она отпустила этого. Она была слишком занята разговорами о себе. Это тоже было хорошо. Мне она показалась более интересным субъектом, чем я.

— О, конечно, я привлекательна. Я знаю это. И есть много мужчин, которые хотят, чтобы я дала им то, что мужчины обычно хотят, чтобы женщины дали им, но, кроме сигареты, выпивки и чаевых, и, может быть, парочки подарков, я ничего ни от кого не хочу. Вы должны знать это обо мне. Может быть, вы уже разобрались с этим. Вы кажетесь достаточно ярким. Но я пытаюсь сказать, что у меня не так много друзей и уж точно ни один из тех, кто обладает тем, что вы могли бы назвать мудростью и зрелостью. Отто… Отто Шульце – фриц, управляющий этим местом, я не мог ему сказать. Я ничего не могу ему сказать. Он обязательно расскажет гестапо. Отто любит поддерживать связь с гестапо. Я почти уверен, что он откупается от них информацией: думаю, Магда тоже. И вы познакомились с фрау Липперт. Значит, больше никого нет, видишь? Моя мать старая и живет в Дрездене. Мой брат находится на действительной службе. Но, честно говоря, он не знал, что сказать или сделать. Он мой младший брат, и он обращается ко мне за советом. Но ты, Парсифаль. Ты кажешься мне человеком, который всегда знает, что сказать или сделать. Итак, если вам интересно, есть подработка в качестве моего специального советника. За это не очень много платят, но, может быть, вы можете думать обо мне как о ком-то, кто у вас в долгу?

«Внезапно я чувствую каждый из своих сорока трех лет», — сказал я.

— Это не так уж и старо. Не в эти дни. Оглянись вокруг, Парсифаль. Где молодые люди? Их нет. Не в Берлине. Я не могу вспомнить, когда в последний раз разговаривал с кем-то моложе тридцати. Любой мой ровесник находится на действительной службе или в концлагере. Молодежь больше не тратится на молодых, потому что вместо этого она тратится на войну». Она вздрогнула. — Забудь, что я это сказал. Я не должен был этого говорить. Они сражаются за свою страну, не так ли?

— Они сражаются за чужую страну, — сказал я. 'Это проблема.'

На мгновение Арианна выглядела хитрой, как будто она перехитрила меня в карточной игре. — Нехорошо подставлять голову под падающий топор, Парсифаль. Вы можете попасть в беду.

«Я не возражаю против небольших неприятностей, когда это похоже на тебя, ангел».

— Вот что ты сейчас говоришь. Но вы не видели, как я швыряю посуду.

— Летучий, да?

— Как будто моя точка кипения была на Луне.

— И умный. Я не уверен, что имею право быть вашим специальным советником, фройлен Таубер. Я не могу определить температуру кипения на Луне по своему размеру обуви.

Она посмотрела мне под ноги. — Держу пари, тебе сорок шесть, верно?

«Ммм-хм».

«Тогда для многих жидкостей с более высоким давлением паров температура кипения и размер вашей обуви, вероятно, совпадают».

«Если это правда, то я впечатлен».

«До войны я был студентом-химиком».

'Почему вы остановились?'

'Отсутствие денег. Отсутствие возможности. Нацисты любят образованных женщин почти так же мало, как и образованных евреев. Они предпочитают, чтобы мы оставались дома, полируя очаг и помешивая кастрюлю.

'Не я.'

Она потянула мое запястье к себе и проверила время на моих часах. — Мне нужно вернуться в гардероб через минуту.

— Я мог бы подождать, но мне, возможно, придется позвонить в Рейхсбанк, чтобы договориться о ссуде.

— Возможно, оно того стоило, Парсифаль. Я заканчиваю в два. Ты можешь проводить меня домой, если хочешь. А еще лучше, если у вас есть машина, вы могли бы отвезти меня.

'У меня есть машина. У меня просто нет бензина. И я с удовольствием провожу тебя домой. Но я не думаю, что фрау Липперт одобрила бы это, не так ли?

— Я сказал, что ты можешь проводить меня домой, а не вверх по лестнице. Но если ты когда-нибудь проводил меня вверх по лестнице, это вообще-то не ее дело. И она это тоже знает. На днях она просто болтала. Если бы у меня не было этого носка на челюсти, я мог бы сказать ей, чтобы она заткнулась и занималась своими делами, и она бы сделала это. До точки. В нашем соглашении ничего не сказано о том, что я не могу приглашать джентльменов-друзей в свою комнату для небольшой тихой беседы. В таком месте тяжело слышать все, что ты говоришь. Вы должны говорить. Я немного глухой.

— Теперь ты мне скажи.

— Это потому, что в прошлом году я был недалеко от Коттбуссер-штрассе, когда улетел ручной Томми.

Ручной Томми был тем, что берлинцы называли неразорвавшейся бомбой.

«Меня снесло по воздуху. К счастью, я приземлился в кустах, которые смягчили мое падение. Но на несколько славных мгновений я подумал, что умер».

— Почему славный?

— Разве ты никогда не хотел умереть? У меня есть. Иногда в жизни так много проблем. Вы так не думаете?

Я кивнул. 'Да. Я тоже этого хотел. Совсем недавно, между прочим. Я ложусь спать, желая вышибить себе мозги, и просыпаюсь, удивляясь, почему я этого не сделал. Наверное, поэтому я здесь. Вы представляете очень занимательную альтернативу идее самоубийства.

— Я рад этому, Парсифаль. Эй, я даже не знаю твоего имени. И я должен кое-что знать о тебе, если позволю тебе проводить меня до дома, тебе не кажется?

— Меня зовут Бернхард Гюнтер.

Она кивнула и закрыла глаза, словно пытаясь визуализировать мое имя мысленным взором. «Бернхард Гюнтер. Хм. Да.'

'Что это значит?'

'Шшш. Я пытаюсь соединиться с этим. Видите ли, я немного экстрасенс.

— Пока вы там, посмотрите, не сможете ли вы выяснить, где я оставил свою книгу почтовой сберегательной кассы. Там пятьсот марок, которые я хотел бы заполучить.

Она открыла глаза. — Солидное имя, Бернхард Гюнтер. Надежный. Честный. И при этом богатый. Я многое могу сделать с пятью сотнями марок. Это выглядит хорошо. Скажите, чем занимается Берни Гюнтер? Она сжала руки в мольбе. 'Нет, подождите. Дай угадаю.

— Лучше я тебе скажу.

— Думаешь, я не могу догадаться? Я уверен, что вы были в армии. Но сейчас я не уверен. Если вы были в отпуске, то он был довольно долгим, не так ли? Так что, возможно, вы были ранены. Хотя ты не похож на раненого. Потом, возможно, вы получили травму головы. И, возможно, поэтому ты говоришь, что склонен к суициду. Сейчас много мальчиков. Я имею в виду многое. Только в газетах об этом не пишут, потому что это плохо для морального духа. У фрау Липперт был еще один жилец, капрал полицейского батальона, и он повесился на мосту через канал в Моабите. Он был хорошим мальчиком. Знаешь, я мог бы сказать, что ты был государственным служащим, но ты слишком мускулистый для этого. А костюм — ну, ни один государственный служащий никогда не наденет такой костюм.

«Арианна. Послушай меня.'

— Ты совсем не смешной, Гюнтер.

— Я не хочу, чтобы у вас сложилось неправильное представление о том, почему я здесь.

'Что это значит?'

— Это значит, что я полицейский. Из полицейского президиума на Александерплац.

Улыбка высохла на ее лице, как будто я залил ей в уши яд. Она сидела какое-то время, ошеломленная, неподвижная, как будто врач сказал ей, что ей осталось жить шесть месяцев.

Я привыкла к ее реакции и не винила ее за это. В Берлине не было никого, кто бы не боялся полиции, в том числе и полиции, потому что, когда вы говорили «полиция», все думали о гестапо, а когда вы начинали думать о гестапо, вскоре уже трудно было думать о чем-либо. еще.

— Ты мог бы упомянуть об этом раньше, — натянуто сказала она. 'Или это так работает? Вы позволяете кому-то навлечь на себя неприятности. Дайте им достаточно веревки, чтобы они могли повеситься, как мой друг.

'Это совсем не так. Я детектив. Не гестапо.

'Какая разница?'

«Разница в том, что я ненавижу нацистов. Разница в том, что мне все равно, если вы скажете, что Гитлер — сын Вельзевула. Разница в том, что если бы я был гестапо, вы бы уже сидели в полицейском фургоне и направлялись к номеру восемь.

«Номер восемь? Что это такое?'

— Вы не из Берлина? Не изначально.

Она покачала головой.

«Принц Альбрехтштрассе, дом восемь. Штаб-квартира гестапо.

Я не преувеличивал. Не в последнюю очередь. Если бы Сакс и Вандел слышали хотя бы половину ее истории, Арианна Таубер сидела бы в кресле с задранной юбкой и с горячей сигаретой в трусиках. Я знал, как эти ублюдки расспрашивали людей, и не собирался осуждать ее за это. Не без того, чтобы быть чертовски уверенным, что она виновна. Так получилось, что я поверил по крайней мере половине ее рассказа, и этого было достаточно, чтобы не допустить передачи ее гестапо. Я подумал, что она, наверное, проститутка. Случайный. Сводить концы с концами было много одиноких женщин. Вряд ли можно винить их за это. В Берлине было трудно найти какой-либо образ жизни. Но я не думал, что она шпионила в пользу чехов. Ни один шпион не стал бы так много предлагать мужчине в клубе, который она едва знала.

'Итак, что теперь происходит? Вы собираетесь меня арестовать?

— Разве я уже не говорил тебе забыть обо всем, что произошло? Разве я тебе этого не говорил? Конверта никогда не было. И Густава не было.

Она молча кивнула, но я все же видел, что она не в состоянии понять, что я ей говорю.

— Послушай меня, Арианна, если ты последуешь моему совету, ты в порядке. Ну, почти. Есть только три человека, которые могли бы связать вас с тем, что произошло. Один из них - этот парень Густав. И один из них Павел. Человек, который напал на вас. Только он мертв.

'Что? Ты мне этого не говорил. Как?'

— Его тело нашли в Клейст-парке примерно через день после того, как такси сбило его на Нолли. Должно быть, он заполз туда в темноте и умер. Третий человек, который знает об этом, это я. И я не собираюсь никому говорить.

'О, я понял. Я полагаю, ты хочешь переспать со мной. Прежде чем передать меня своим приятелям из гестапо, вы сами хотите заполучить меня. Это оно?'

'Нет. Это совсем не так.

'Тогда каково это? И не говори мне, что это потому, что ты считаешь меня особенным, Парсифаль. Потому что я тебе не поверю.

— Я собираюсь сказать тебе почему, ангел. Но не здесь. Не сейчас. А пока ты подумаешь обо всем, что я сказал, а потом спросишь себя, почему я это сказал. Я буду ждать снаружи в два. Я все еще могу проводить тебя домой, если хочешь. Или ты можешь идти домой один, и я даю тебе слово, что тебя не разбудят в пять утра мужчины в кожаных пальто. Ты больше никогда меня не увидишь. Все в порядке?'


ГЛАВА 6

Я ненадолго вернулся в «Алекс», сел за свой стол и задумался, можно ли найти Густава без участия Арианны Таубер. Она и только она могла опознать его, и только по этой причине казалось маловероятным, что он когда-нибудь вернется к Жокею и рискнет снова увидеть ее. Особенно, если он был тем, кем казался — почти наверняка шпионом. Более чем вероятно, что он потерял самообладание из-за встречи со своим чешским связным на Нолли. Возможно, он думал, что за ним уже следит гестапо, но если бы они следили за ним, то наверняка бы схватили ее, когда она встретила Густава в Романском кафе. Если бы он находился под наблюдением, гестапо никогда бы не рискнуло позволить ему передать ей информацию. Казалось более вероятным, что Густав потерял самообладание. В таком случае, кто лучше радостной дамы доставит что-нибудь своему чешскому контакту? Большинство проституток, которых я когда-либо знал, были находчивыми, смелыми и, прежде всего, жадными. За сотню марок в Берлине не найдется шелка, который не согласился бы на то, о чем просил Густав. Вручить конверт в темноте было намного проще и быстрее и, на первый взгляд, безопаснее, чем сосать чью-то трубку.

— Работаете допоздна?

Это был Ленхофф.

— Виктор Кейл, он же Франц Коци, — сказал я.

«Дело Клейст Парк. Ага. Что насчет этого?'

— Фея в униформе, которая нашла его под кустами. Сержант Отто Махер. Вы его хорошо знаете?

'Достаточно хорошо.'

— Как вы думаете, он честен?

'Это означает, что?'

— Это прямой вопрос, Готфрид. Он честен?

— Насколько это возможно в наши дни.

«В моей книге все идет к алтарю».

— Идет война. Так что, может быть, не настолько.

— Послушай, Готфрид. Мы оба относимся к возрастной группе дерьмовых домов. И уж точно я не хочу причинять неприятности вам и сержанту Махеру. Но мне нужно знать, было ли у нашего мертвого Чехо больше пятидесяти марок, которые мы нашли у него.

На дверях всех туалетов в «Алексе» было три цифры, две из которых всегда были «00»; а фраза «возрастная группа говна» использовалась для обозначения всех, кто родился до 1900 года и, следовательно, старше сорока лет.

— Если вы говорите, что находитесь в дерьме, то я вам верю, — сказал Ленхофф. — Но, судя по тому, что я слышал на заводе, вы здесь не потому, что готовы к пенсии, а потому, что у вас есть витамины.


Б.'

Он имел в виду, что у меня были связи с высокопоставленными нацистами, которые кормили меня лучше, чем других мужчин.

— С Гейдрихом, — добавил он.

'Кто тебе это сказал?'

'Это имеет значение? Это брызги на мужском фарфоре.

— Часы Чехо пропали. Его не было в его квартире, когда мы ее обыскивали, и залогового билета не было. Но меня это действительно не волнует. Я предполагаю, что у него было по крайней мере пять Альбертов, когда его впервые нашли в парке. К тому времени, когда я познакомился с ним, у него было всего пятьдесят человек. Мне нужно знать, прав ли я в этом. Вам не нужно ничего говорить. Просто кивните или покачайте головой, и мы больше не будем об этом говорить.

Голова Ленхоффа оставалась неподвижной. Затем он ухмыльнулся. — Я не могу тебе помочь. Я просто не знаю. Но даже если бы и знал, с чего ты взял, что я тебе скажу?

Я встал и обошел стол. «Мне не нравится угрожать другим мужчинам своим витамином В. Я предпочитаю, чтобы люди обращали внимание на мой природный авторитет. Я комиссар, а не все.

— Это тоже не сработает. Сэр.'

Ленхофф все еще ухмылялся, выходя из моего кабинета.

Я взял свое пальто и последовал за ним на площадку. Прохладный воздух поднимался по огромной лестнице. Внизу, на первом этаже, раздавались повышенные голоса, но в «Алексе» это было нормально. Даже в лучшие времена это место походило на зоопарк, полный всевозможных диких и шумных животных. Но на третьем этаже было тише. Затемняющие шторы были задернуты, а большая часть света выключена. На другом конце лестничной площадки стояла заброшенная полировальная машина. Это было очень похоже на меня. Затем повышенные голоса на первом этаже стали чуть более настойчивыми, и кто-то вскрикнул от боли. Кто-то работал сверхурочно, и это навело меня на мысль.

— Привет, Готфрид, — сказал я, догоняя его. — Знаешь, что они говорили об этом месте?

Ленхофф остановился наверху лестницы и посмотрел на меня с открытым презрением. 'Что это такое?'

— Будьте осторожны на лестнице.

Я ударил его в живот, достаточно сильно, чтобы согнуть его пополам и перекинуть через балюстраду, чтобы он мог опорожнить свой толстый кишечник на лестничную клетку. Если бы мне повезло, какой-нибудь нацист поскользнулся бы на супе Ленхоффа и сломал бы ему ключицу. Держа его за воротник, я толкнул его вниз так, что его ноги оторвались от блестящего пола, а затем ударил предплечьем по одной из его почек. Он закричал от боли, но это было нормально, потому что никто никогда не обращал особого внимания на звук боли в Алексе. Это был еще один фоновый шум, похожий на звук пишущей машинки или телефонный звонок в пустой комнате. Я мог бы лупить Ленхоффа всю ночь, пока он не стал бы стонать на своего пастора, и для всех это была бы просто еще одна ночь в полицейском управлении.

— Сейчас, — сказал я, наклоняясь к восковидному уху Ленхоффа. — Я получу ответ на свой вопрос или ты хочешь спуститься вниз? Три рейса за раз?

— Да, да, да. Хорошо. Бог. Пожалуйста.' Его последующие ответы звучали точно так же, как крик о помощи. — Мы сняли с него сто марок. Я и Махер. Шестьдесят мне и сорок ему. Пожалуйста.'

— Двадцатых?

'Да. Да. двадцатые. Да. Вытащите меня, ради бога.

Я стащил его с балюстрады и швырнул на линолеум, где он лежал, свернувшись клубком, дергаясь и хныкая, как будто мать только что доставила его на пол «Алекс». Он выдохнул:

'Какого черта-'

'Хм? Что это такое?'

— Да какая тебе, черт возьми, разница? Сто чертовых марок.

«Дело не в деньгах. Меня это не волнует. Просто у меня не было ни времени, ни даже желания ждать, пока вы будете готовы ответить на мой вопрос. Ты что-то знаешь? Я думаю, что на меня глубоко повлияла работа в среде, где в контексте полицейского допроса насилие стало повсеместным явлением».

— Я достану тебя за это, Гюнтер. Я подам чертову жалобу. Просто посмотри, не знаю ли я.

'Хм. Я бы не торопился с этим, будь я на твоем месте. Помнить. У меня есть витамин В, Готфрид. Я закрутил волосы на его голове, чтобы постучать затылком о балюстраду. — Я вижу в темноте. И я слышу все, что вы говорите, за сотни миль.

Любители джаза у бара «Жокей» объявили, что это ночь, и несколько элегантных автомобилей «Мерседес» были припаркованы перед входом с водителями, которым не терпелось отвезти своих хозяев домой в комфорте и безопасности — или настолько безопасно, насколько это возможно с большинством ваших фар. заклеен. В небе раздался грохот, но это были не Королевские ВВС. Я чувствовал ветерок в воздухе, и ветерок был немного влажным, что было авангардом чего-то более тяжелого. Через несколько минут начался дождь. Я вошел в неподходящий дверной проем и плотно застегнул пальто на шее, но вскоре оно начало больше напоминать занавеску для душа, и я проклинал свою глупость за то, что не взял с собой щетку для ногтей и осколок мыла, которым Я хранил в ящике стола. Но зонт, наверное, был бы лучше. Внезапно проводить домой проститутку, пусть даже хорошенькую, показалось плохой идеей в целом романе, полном жалких идей какого-нибудь жалкого французского писателя. Роман, который превращается в еще более жалкий фильм с Чарльзом Лотоном и Фредриком Марчем в главных ролях. И, напомнив себе, почему я здесь — она была единственной, кто встречался с Францем Коци, чье убийство я должен был расследовать, — я надвинул шляпу на уши и изо всех сил вжался в дверной проем.

Прошло десять минут. Большинство автомобилей уехали вместе с пассажирами. Было два пятнадцать. В километре к западу от того места, где я стоял, фюрер, выдававший себя за сову, вероятно, надевал пижаму, расчесывал усы и чистил зубы, прежде чем сесть за дневник. Около половины второго дверь жокей-бара открылась, и на краткий миг тупой треугольник тусклого света упал на блестящий лаком тротуар — достаточно долго, чтобы я увидел женщину в плаще, шляпе и с мужской зонт. Она посмотрела то в одну сторону, то в другую, прежде чем взглянуть на часы. Это была Арианна Таубер.

Оставив свое неадекватное убежище, я быстро прошел вперед и предстал перед ней.

— Ты похож на платок вдовы, — сказала она.

— Это происходит только тогда, когда воздух снова превращается в воду. Вы химик. Ты должен знать что.'

— И тебе следует знать, что я передумал позволять тебе проводить меня до дома.

— Похоже, я зря тогда промок.

— Именно поэтому я решил проводить тебя до дома, коп. Вся эта вода, капающая с твоей шляпы. Если мы повернем вашу голову в правильном направлении, мы, вероятно, сможем наполнить пару стаканов. Так что, наверное, повезло, что мне удалось украсть полбутылки «Джонни Уокер» к нему. Это единственная причина, по которой я опаздываю. Мне пришлось ждать подходящего момента, чтобы возглавить группу рейда в баре Отто.

— С такой подачей я мог бы просто позволить вам проводить меня до дома, а потом подняться по лестнице.

— Ну, вряд ли мы сможем пить его на улице.

От Лютер-штрассе до Фазаненштрассе довольно далеко, и, к счастью, дождь утих вскоре после того, как мы начали; несмотря на это, мы были вынуждены пару раз остановиться и откусить от ее бутылки. Амундсен не одобрил бы проникновения в наши припасы так скоро после отплытия из базового лагеря, но тогда у него были ездовые собаки, а у нас были только промокшие ботинки. К тому времени, как мы добрались до моей квартиры, полбутылки «Джонни Уокер» была только треть, поэтому, вероятно, мы сняли одежду и, поскольку было военное время, когда эти вещи, казалось, происходили немного быстрее, чем в старые времена, мы отправились в путь. прямо в постель и, после нескольких минут звериной магии, чтобы напомнить нам обоим о более счастливых временах до того, как Бог разгневался на людей, укравших плоды его любимого дерева, мы возобновили наш прежний разговор с маленькими рюмками в руках и, возможно, чуть меньше спереди. Бессмысленно пытаться поддерживать образ, скрывающий от мира свою истинную природу, когда твоя мокрая одежда валяется торопливой кучей на полу.

— Я никогда раньше не спал с копом.

'Как это было?'

«Теперь я знаю, почему у полицейских большие ноги».

«Ненавижу говорить как полицейский так скоро после…»

— Вы собираетесь арестовать меня.

'Нет нет.'

— Я не приду тихо.

— Так я заметил. Нет, Арианна, я думал о твоей работе в Жокей-баре и думал, стоит тебе ее бросить или нет. На случай, если Густав вернется туда и будет вас искать.

— И какой вывод вы сделали, комиссар?

— Что если гестапо арестовало его и вернуло в бар искать вас, у вас были бы проблемы.

'Истинный. Но даже если бы я ушла из клуба, у них не было бы проблем найти меня. У Отто есть все мои данные. Номер моей трудовой книжки, мой адрес, все. Нет, если я уйду оттуда, мне тоже придется покинуть свою комнату и уйти в подполье. Что невозможно. Для этого нужны деньги и связи.

— К такому же выводу я пришел и сам. Насколько я понимаю, есть еще две возможности. Во-первых, он предполагает, что вы передали конверт, как договаривались, и никогда не возвращается. Он дал тебе этот конверт, чтобы передать его Полу, потому что боялся передать его самому Полу; и это может означать, что он слишком напуган, чтобы когда-либо вернуться в клуб и расспросить вас о чем-то еще. Другая возможность состоит в том, что он вернется, и если он вернется, тогда вы найдете предлог, чтобы позвонить мне в «Алекс», и тогда я приду и арестую его.

— Удобно не вмешиваться в это, верно?

Я кивнул и выпил еще немного виски. Это был первый настоящий ликер, который я попробовал с тех пор, как вернулся из Украины. Обычно я не пью скотч. Но на вкус это было просто прекрасно. Словно огненный напиток богов, собранный из улья бессмертных пчел. Мое собственное жало исчезло, по крайней мере, на данный момент. Но после осквернения моей плоти я снова начал чувствовать себя божественным.

«Удобно оставить вас в стороне».

— Вы сказали, что Пола нашли мертвым в парке Кляйст. Но ты больше ничего не сказал.

— Нет.

— Откуда ты знаешь, что это был он? Я был так же близок с ним, как сейчас с вами, и не уверен, что узнал бы его снова.

— Это точно был он. Его травмы были такими же, как у человека, которого сбила машина. И не похоже, чтобы в ту ночь в этом районе не было других незарегистрированных дорожно-транспортных происшествий».

— Так кем он был?

'Ты действительно хочешь знать?'

'Я не уверен. Может быть. Возможно, нет. Может, тебе стоит решить, Гюнтер.

Я спрашивал себя, как много она должна знать, и когда я сказал ей, это было главным образом потому, что я хотел посмотреть, как она отреагирует. Несмотря на то, что мы были вместе в постели — может быть, из-за этого — я все еще не был уверен, что она так невинна, как она заставила меня поверить. Но даже если бы она и оказалась гораздо более виновной, чем я предполагал ранее, я не мог представить себя равнодушно сдающим ее гестапо.

«Человек, за встречу с которым вам заплатили в Нолли, на самом деле был чехом по имени Франц Кочи, который работал на Трех Королей».

— Вы имеете в виду тех террористов, о которых писали в газетах в начале этого года?

'Да.'

«Теперь я боюсь». Она закрыла глаза и откинулась на подушку, затем резко села и уставилась на меня широко открытыми глазами. — Ты знаешь, что это значит, не так ли? Это значит, что Густав должен быть каким-то шпионом. Для чехов.

— Я бы сказал, что это было довольно хорошее предположение.

'Что я собираюсь делать?'

— Можешь попытаться вспомнить еще что-нибудь о Густаве. А если этого не произойдет, я могу связать тебя над столом и сам выбить из тебя это. Как гестапо.

'Они действительно так делают? Я слышал истории.

— Боюсь, все они верны.

— Может быть, мне все-таки уйти в подполье. Она покачала головой и вздрогнула. «Должно быть, достаточно плохо, когда кто-то причиняет тебе боль, чтобы заставить тебя рассказать им что-то, что ты знаешь; но чтобы кто-то причинил вам боль, когда у вас нет ничего, что вы могли бы им сказать. Об этом не стоит думать.

— Именно поэтому я хочу, чтобы ты рассказал мне все о Густаве. Снова. С самого начала. Все, что вы помните, и все, что вы, возможно, забыли. Ваш лучший шанс исчезнуть с этой картины — нарисовать другую. Его.'

Там есть маленькая красная предупреждающая карточка с дыркой посередине, которую Министерству пропаганды нравится, когда вы надеваете ее на ручку настройки вашего радио. «Расовые товарищи!» это говорит. «Вы немцы! Ваш долг не слушать иностранные радиостанции. Те, кто это сделает, будут безжалостно наказаны!» Теперь я, я хороший слушатель. Чтобы быть хорошим детективом, нужно знать, когда заткнуться и позволить говорить кому-то другому. Арианна любила поболтать — это было очевидно — и, хотя она не сообщила мне ничего нового о Густаве, зато довольно много рассказала мне о себе, что, конечно же, было главным моментом упражнения.

Она была из Дрездена, где училась в университете. Ее муж Карл, тоже студент из Дрездена, поступил на службу в немецкий флот летом 1938 года и погиб на подводной лодке в феврале 1940 года. Три месяца спустя ее отец, коммивояжер, погиб во время бомбежка во время командировки в Гамбург.

Естественно, я проверил все это позже. Как и описывала Арианна, лодка ее жениха, U-33, была потоплена глубинными бомбами британского тральщика в реке Клайд в Шотландии. Погибли 25 человек, включая Карла и командира лодки. Ее младший брат Альбрехт пошел в армию в 1939 году, но теперь он служил в военной полиции. Ее отец работал на фармацевтическом заводе в Дрездене и часто вел дела с EH Worlee, другой химической компанией в Гамбурге. Вскоре после смерти герра Таубера Арианна приехала в Берлин, чтобы работать в BVG — берлинской транспортной компании — в качестве секретаря директора Анхальтерского железнодорожного вокзала. Но она бросила эту работу — хорошую работу, — потому что, по ее словам, он не мог оторвать от нее рук.

Это было затруднительное положение, которому я очень сочувствовал. Я тоже не мог оторвать от нее руки.


ГЛАВА 7

Подбрасывание улик вряд ли было редкостью в «Алексе». Для многих детективов, которым не хватало навыков или терпения, чтобы правильно выполнять свою работу, это был единственный способ добиться осуждения. Я никогда не делал этого сам, но все бывает в первый раз, и, в отсутствие улик, которые законно хранились в гестапо в связи со смертью Франца Кочи, я решил «найти» какие-то новые улики, которые до сих пор имелись только мной. Но сначала я должен был сделать так, чтобы предыдущее расследование Ленхоффа на месте происшествия выглядело так, как оно было: некомпетентным, даже более того, и когда я просматривал записи его дела, я обнаружил, что не было никакого обыска кончиками пальцев в районе Клейст-парка, где было обнаружено тело Кочи. когда-либо проводилось. Поэтому я позвонил Саксе в штаб-квартиру гестапо, чтобы насадить ему эту новую «информацию».

— Я думал, вы сказали мне, что все улики на месте преступления собраны.

'Я сделал. Это было.'

'Изо всех сил. В случае убийства, особенно такого важного убийства, как это, стандартной практикой является выстроить десять или пятнадцать полицейских на четвереньках, чтобы прочесать территорию. По крайней мере, так было, когда в этом отделе работала настоящая полиция. Настоящая полиция, которая выполняла настоящую полицейскую работу. Но нет никаких записей об обыске земли, где было найдено тело Кочи.

— Но что искать?

'Доказательство. Какие доказательства, я не знаю. Я не могу сказать вам, что это может быть. Но я думаю, что узнаю его, когда увижу.

— Ты действительно думаешь, что этот парк стоит еще раз посмотреть?

— В сложившихся обстоятельствах да. Между нами говоря, инспектор Ленхофф — первый детектив-следователь — ленив и нечестен, так что это не ваша вина, если земля не была должным образом осмотрена. Я полагаю, вы просто поверили ему на слово, что все было сделано должным образом.

Половину этого я говорил на случай, если Ленхофф решит что-нибудь сказать о том, что я напал на него.

— Ну да, я это сделал.

'Я так и думал. Все в порядке. Вы не должны были знать. Но в сложившихся обстоятельствах вам лучше организовать поиск самостоятельно. Комиссар Людтке сказал нам всем, что бюджет Алекса ограничен. Я не хочу, чтобы он обрушился на меня из-за стоимости всего этого.

— Я организую это немедленно.

'Хороший. Пожалуйста, дайте мне знать, если они что-нибудь найдут.

Конечно, я точно знал, что они найдут в Клейст-парке. Я знал, потому что сам уже положил его туда. И когда позже в тот же день Сакс появился в моем кабинете с пластиковым пакетом, в котором был выкидной нож, я устроил большое шоу из своего удивленного вида.

— Это сделано Миковым, — сказал я, внимательно изучая выкидной нож. — Это в Чехословакии, не так ли? Я имею в виду Богемию и Моравию.

'Да.'

— Это подойдет нашему другу Францу Кочи, не так ли? Я откинулся на спинку стула и нахмурился, как в немом кино. 'Я думаю.'

'Что?'

Я устроил еще одно большое шоу, крепко задумавшись. Я прошелся по своему кабинету, в котором было несколько картотечных шкафов, много пустых пепельниц и симпатичная фотография Адольфа Гитлера на стене. Картину поставил предыдущий жилец, и, хотя я ее ненавидел, если бы я ее снял, то в глазах гестапо сделал бы меня похожим на Гаврило Принципа.

Я открыл один из шкафов. Он был так же полон, как Прусская государственная библиотека, и содержал нераскрытые дела и отчеты прошлых лет. Очень немногое из того, что там находилось, имело какое-либо отношение ко мне, и, насколько мне известно, отчет Филиппа Меланхтона Вормскому сейму был одним из самых старых файлов в конце ящика. Но я знал, что ищу. Я сделал паузу и вытащил серую папку с именем Герта Вранкена в углу.

«Герт Вранкен. Тридцатидевятилетний иностранный железнодорожник из Дордрехта, Нидерланды. Образование получил в Гаагском университете. Убит в начале этого месяца. Его тело и то, что от него осталось, было найдено на железнодорожной ветке к югу от моста Янновиц после того, как его сбил поезд, идущий до Фридрихсхагена».

'Что насчет этого?'

Сакс сел на угол моего стола, скрестил руки на груди и поправил прическу. Он был по-прежнему таким же аккуратным, как пшеничное поле, и примерно того же цвета, и я ненадолго задумался, выглядел ли он когда-нибудь по-другому при сильном ветре или под водой. Возможно нет. Его голову можно было бы найти на крыше фабрики Пинча, как и у Вранкена, после того, как поезд проехал по его шее, и не было бы ни одного лишнего волоса.

— Я был следователем, вот что. И хотя люди нередко попадают под поезда в темноте, нередко можно обнаружить, что они уже получили множественные ножевые ранения. Я сам осмотрел туловище и, кажется, припоминаю, что контур ран мало чем отличался от формы этого богемского складного лезвия.

— Как мы можем узнать наверняка?

— Есть машина?

'Конечно.'

'Хороший. Вы можете отвезти меня в "Шарите". Будем надеяться, что они не сожгли тело.

Сакс остановился на углу Шарите напротив театра Лессинга, где Ида Вуст играла в спектакле под названием «Главное — это счастье». Я не мог не согласиться с этим.

— Как насчет этого, Вернер? Зайти и купить нам пару билетов, пока мы здесь?

Сакс тонко улыбнулся и покачал головой.

«Не фанатка Иды Вюст, да? Ты удивил меня.'

— Та старая форель? Ты, должно быть, шутишь. Она напоминает мне мою свекровь. Но с другим все в порядке. Джейн Тилден.

«Она слишком здорова, на мой вкус». Я открыл дверцу машины, но Сакс остался на месте. — Ты не входишь?

— Я тебе там не нужен, не так ли?

Сакс уже выглядел немного позеленевшим, и, услышав, как я рассказываю свои любимые, но исключительно послеобеденные анекдоты из веселого мира криминалистики, я не мог винить его за то, что он не хотел идти в Патологоанатомический институт. Это, конечно, было целью этих ужасных историй. Я вряд ли хотел, чтобы служитель морга задавал мне неудобные вопросы перед Вернером Заксе о том, почему я вернулся туда с тем же ножом, чтобы проверить те же раны на том же теле.

— Строго говоря, — сказал я, — при осмотре тела всегда должны присутствовать два офицера; однако в данном случае, возможно, в этом нет необходимости. Ничто никогда не подготовит вас к виду тела, изжеванного железнодорожным локомотивом.

Сакс кивнул. — Спасибо, Гюнтер. С тобой все в порядке.

Садистски усмехнувшись – мысль о брезгливой гестаповке просто показалась мне смешной – я прошел в госпиталь и вместе с ним в морг, где нашел того самого дежурного и, установив, что расчлененное тело Вранкена все еще благополучно хранится там, сообщил ему, что расследование теперь было делом гестапо, и что ни при каких обстоятельствах тело не должно было быть передано для захоронения или сожжения без предварительного согласования со мной.

Как всегда, упоминание о гестапо возымело почти магический эффект, сродни произнесению «Сезам, откройся», и дежурный нервным поклоном просигнализировал о своем полном согласии. Конечно, не было необходимости снова видеть или осматривать тело Вранкена. Я уже знал, что собираюсь сказать Вернеру Заксе: что Франц Кочи убил Герта Вранкена. И, чувствуя удовлетворение от того, что мне удалось заново открыть то, что теперь было настоящим делом об убийстве, я направился обратно к машине.

Хорошее настроение никогда не длится долго в Берлине. Запах раненых на войне в том госпитале был удушающим. Умирающие лежали в пыльных палатах, как оставленный багаж, а чтобы пройти по коридору или общественному коридору, нужно было преодолеть полосу препятствий из старых расшатанных инвалидных кресел и грязных гипсовых повязок. И если всего этого было недостаточно, я вышел из больницы и столкнулся с небольшим отрядом гитлеровской молодежи, марширующим по Луизенштрассе — скорее всего, из поездки, чтобы увидеть Национальный памятник воину в парке Инвалиден — их глотки были полны какой-то дурацкая воинственная песня и совершенно не замечающий истинной судьбы немецкого воина, который должен был быть найден в не очень славном склепе поблизости. На мгновение я стоял и смотрел на этих мальчиков с некоторым ужасом. Было слишком легко думать, что они несут заразу нацизма — коричневорубашечные бациллы смерти, разрушения и тифа завтрашнего дня.

Чувствуя себя еще более мрачным, чем раньше, я постучал в окно «Ауди» производства Хорьха. Это полезная вежливость — наблюдать за человеком, спящим в собственной машине, когда он везет заряженный автомат.

Сакс выпрямился, приподнял кончик своей черной фетровой шляпы и открыл пассажирскую дверцу.

'При удаче?'

'Да. Если это можно так назвать. Голландец был зарезан чехом все правильно. Нож Франца Коци подходил к этим колото-резаным ранам так, словно их вырезал для него хороший портной.

— Ну, ты эксперт.

'Вопрос в том, почему? Зачем чешскому шпиону зарезать и убить голландского железнодорожного рабочего?


ГЛАВА 8

После этого «прорыва» — во всяком случае, так его называл Сакс — расследование снова застопорилось, как это обычно бывает с расследованиями. Я не слишком беспокоился об этом. Детективная работа — это почти всегда долгая игра, если только в нее не вмешиваются газеты, и тогда это все еще долгая игра, только нужно делать вид, что это не так. Эта работа заключается не только в том, чтобы обращать внимание на детали, но и в том, чтобы знать, что и кого следует игнорировать. Речь идет о том, чтобы читать газеты и смотреть в пространство, учиться быть терпеливым и доверять своему опыту, который говорит вам, что что-то почти всегда случается. Да, сэр, расследование идет очень хорошо. Нет, сэр, мы ничего не можем сделать, чего бы мы уже не сделали. Доброе утро, есть что-нибудь новое по делу Франца Кочи? Новых лидов пока нет. Спокойной ночи. Соберите свою зарплату, идите домой и сделайте все возможное, чтобы забыть обо всем этом, если сможете. Большая часть работы полиции заключается в том, что полиция бездействует, полиция сбита с толку, полиция завтракает, полиция обедает, полиция пьет кофе — если кофе есть — и всегда полиция смотрит в окно, если оно есть. И все это сводится к одному и тому же: в основном быть детективом означает справляться со скукой и огромным разочарованием от осознания того, что это никогда не бывает так, как в книгах и фильмах. Другие вещи должны произойти, прежде чем что-то еще может произойти. Иногда это другие преступления. Иногда это не преступления. И иногда трудно увидеть разницу – например, когда принимается новый закон или когда повышается в должности высокопоставленный полицейский. Вот вам и юриспруденция в нацистском стиле.

Новый закон был отмечен желтой звездой, что имело большое значение, когда он наконец вступил в силу 19 сентября. Накануне на улицах Берлина были просто люди. Обычные люди. Можно сказать, что они были моими собратьями-берлинцами. На следующий день были все эти люди с желтыми звездами, что заставило меня осознать, сколько евреев живет в Берлине, и в то же время, как ужасно было так обращаться с нашими согражданами. Время от времени происходили даже небольшие демонстрации против ношения желтой звезды. Не евреями, а немцами-неевреями в пользу евреев. Люди говорили о «желтом почетном знаке», и то, как стоически евреи переносили свою судьбу, не могло не произвести впечатление даже на самых фанатичных нацистов. За исключением, конечно, фанатичного нациста, подписавшего этот новый закон о полиции; и я много думал о нем после субботы 27 сентября, когда он был назначен рейхспротектором Богемии и Моравии. Не могло быть и речи, чтобы мой босс, Рейнхард Гейдрих, когда-либо был впечатлен тем, как вели себя немецкие евреи.

Когда я услышал, что Гейдрих направляется в Прагу, я обрадовался — хотя, конечно, не ему. Я был рад, что он уехал из Берлина, где всегда существовала вероятность, что он поручит мне какое-нибудь особое задание, как это уже случалось по крайней мере дважды. И, на день-два, мне даже удалось расслабиться. Я взял Арианну на Лидо в Муггельзее, а затем на спектакль в Театре Шлосспарк в Штеглице. Где-то днем мне даже удалось расспросить ее о Герте Вранкене.

— Никогда о нем не слышал.

— Он был иностранным рабочим из Дордрехта, Нидерланды.

«Дордрек? Неудивительно, что он приехал в Берлин.

— Не Дордрека. Дордрехт.

'Почему вы спрашиваете меня?'

— Потому что я думаю, что он мог быть убит вашим другом Полом.

'ВОЗ?'

«Франц Коци. Чехо, с которым Густав просил тебя встретиться на Нолли Платц.

Арианна закатила глаза. — О, он. Я только что успел забыть об этом деле. Она глубоко вздохнула и ударила кулаком по плетеному шезлонгу, который мы делили. 'Что с ним произошло? Этот Датчи.

Я рассказал ей, как умер Герт Вранкен; и я рассказал ей о выкидном ноже Франца Кочи.

«Это действительно ужасно. И вы хотите сказать мне, что бедняга все еще лежит в морге в «Шарите», как обед из одной кастрюли на прошлой неделе?

Я кивнул.

— А как насчет его семьи?

«Я написал его жене, рассказав ей, что случилось».

— Это было великодушно с твоей стороны.

«Мне не нужно было этого делать. На самом деле мне почти приказали не делать этого. Но я думал, что кто-то должен. Мне, как и вам, было жаль ее. Кроме того, я надеялся, что его жена напишет мне еще немного информации. Что-то, что помогло бы мне найти убийцу ее мужа.

— Ты не сказал ей…

'Нет нет. Я просто сказал, что произошел несчастный случай. И что из-за правил военного времени отправить его тело обратно было невозможно. Но я лично прослежу, чтобы его похоронили достойно.

— А ты будешь? Я имею в виду, это звучит дорого.

— На самом деле я надеюсь убедить гестапо заплатить за это.

— Как ты собираешься это сделать?

— Ложью. Я скажу им, что моргу нужно место, и это правда; а также то, что останки Вранкена лучше не кремировать, на случай, если нам понадобится снова осмотреть тело, а это не так. Что-то вроде того. Я действительно неплохой лжец, когда того требует случай.

— Не сомневаюсь, Гюнтер. А вдова? Вы получили от нее ответ?

'Еще нет. И я, наверное, не буду. Вы бы написали какому-нибудь нацистскому ублюдку, который оккупировал вашу страну?

Мы оба некоторое время молчали, как бывает на пляже. На синей воде было много маленьких белых лодочек, как будто сделанных из бумаги. Мы наблюдали за лодками, за детьми, строящими замки из песка, и за тем, как девочки играли в волейбол. На пляже было полно людей, которые, как и мы, полагали, что это, может быть, последний день лета, и беспокоились, что нас ждет еще одна суровая зима, как и в последнюю, когда температура упала до минус двадцати двух градусов по Цельсию. . Это, конечно, была лишь одна из многих вещей, о которых нам, берлинцам, пришлось беспокоиться после свержения Киева. Немецкое верховное командование выпустило коммюнике о победе, в котором сообщалось, что в настоящее время в армии находится 665 000 советских военнопленных. Это казалось фантастической цифрой, и некоторые думали, что это означает, что война на Востоке почти выиграна; но было много других, таких как я, которые думали, что там, откуда пришли эти 665 000 человек, вероятно, было намного больше советских солдат.

В конце концов, Арианна сказала:

— Я подумывал вернуться в Дрезден. Навестить мою мать.

'Хорошая идея.'

— Можешь пойти со мной, если хочешь. Всего два часа на поезде. Я, наверное, останусь там на пару недель, но ты, возможно, захочешь остаться на выходные». Она пожала плечами. — Вам понравится Дрезден. Это не Берлин, где нет места. У моей мамы огромная квартира на Иоганн-Георген-Аллее с видом на парк. И, конечно, это намного безопаснее, чем Берлин. Я не думаю, что когда-либо был воздушный налет.

На ней был голубой купальник из латекса, который напоминал платье и обнажал ее ноги, которые мне показались милыми. Я пытался не отводить глаз от ее лица, пока она говорила, но это было трудно, ведь все, чего я хотел, это положить свою морду ей на колени, чтобы она играла моими ушами и дергала меня за хвост.

— Я должен расследовать убийство, — сказал я наконец. — Два убийства, если считать Герта Вранкена. Однако ни один из них не выплачивает прямо сейчас; и мне причитается отпуск. Так что, может быть, да, я мог бы использовать отпуск. Только мне придется согласовать это с комиссаром. Он беспокоится, когда меня нет рядом. Я последний настоящий полицейский в Берлине. Когда я ухожу, вижу только двух часовых перед «Алексом» и уборщицу. Так что я дам тебе знать, ангел. Завтра, наверное.


ГЛАВА 9

— Боюсь, это совершенно невозможно, Берни.

Я неловко заерзал в кабинете Людтке. Я чувствовал себя лет десяти, снова школьником, у которого проблемы с директором.

— Не могли бы вы сказать мне, почему, сэр?

— Я собирался. Мне только что позвонил майор СС по имени доктор Ахим Плетц.

— Никогда о нем не слышал.

«В Праге». Людтке усмехнулся. — Да, я думал, это заткнет тебя. Майор Плётц — старший адъютант генерала Гейдриха. Похоже, ваше присутствие требуется в Богемии и Моравии. Или, может быть, это просто Богемия. Я не уверен.' Он пожал плечами. «Там, где находится Прага, вас и просят».

Я почувствовал внезапный холодок на затылке, как будто провел пальцем по лезвию падающего топора на Плотцензее. Гейдрих так влиял на людей, за что, наверное, и получил прозвище «Виселица».

— Майор Плётц объяснил, зачем я нужен в Праге, сэр?

«Кажется, генерал планирует провести выходные с друзьями в своем загородном доме под Прагой. Чтобы отпраздновать его назначение новым рейхспротектором Богемии. Я понятия не имел, что вы с генералом Гейдрихом в таких теплых отношениях, Берни.

'Нет, сэр. Я тоже.

— О, давай. Ты можешь не носить устрашающий значок на лацкане, но все в «Алексе» знают, что у тебя есть витамин В. Даже футбольные мячи обращаются с тобой бережно».

Многие офицеры гестапо любили носить кожаные пальто и шляпы; а так как многие из них также были лучше накормлены, чем остальные из нас, и, следовательно, были толще, их называли «футбольными мячами». Но, к сожалению, пинать одного не было возможности.

— Может быть, я прикажу своему адъютанту позвонить адъютанту генерала и сообщить ему, что мне придется отклонить приглашение, — сказал я.

'Вы делаете это.'

— А как насчет дела, над которым я работаю? Чешский шпион, которого убили.

— Вы сказали мне, что это дорожно-транспортное происшествие, не так ли? Бывает каждый день. И шпионы, по-видимому, не исключение.

— Да, но я почти уверен, что это он убил голландского иностранного рабочего Герта Вранкена. Ты помнишь. Парень, которого сбил поезд после множественных ножевых ранений.

— Уверен, он будет ждать тебя, когда ты вернешься с выходных с генералом.

Людтке выглядел так, будто наслаждался моим дискомфортом. Он знал правду о моей неприязни к нацистам, но это не помешало ему смаковать мою дилемму: то, что я не член партии и при этом пользуюсь такой явной высокой симпатией Гейдриха, его забавляло. Меня это тоже забавляло, то есть мешало мне думать о многом другом.

— Доктор Плётц, говорите?

'Да.' Людтке откинулся на спинку стула и сложил руки за головой, как будто собирался сдаться. — Я слышал, в Праге очень красиво в это время года. Мне часто представлялось пойти туда с женой. Она коллекционирует стекло, знаете ли. А в Праге много стекла».

— Это должно осчастливить нацистов. Им нравится бить стекло. Вот, может быть, тебе стоит пойти вместо меня.

'О, нет.' Людтке улыбнулась. — Я не знаю, что сказать такому важному человеку, как рейхспротектор Богемии. Боже мой, я бы удивился, если бы он вообще знал о моем существовании.

«Любой мужчина, который сможет убедить берлинских сыщиков носить женскую одежду, чтобы поймать убийцу, обязательно будет замечен наверху».

— Как мило с твоей стороны, Берни. Но, конечно, у меня было много помощи. Помните Георга Хойзера?

'Да.'

«Георг Хойзер был одним из моих лучших детективов по делу об убийстве на городской железной дороге. Хороший человек, это Георг. Конечно, ему не хватает вашей проницательности и опыта, но он подающий надежды молодой полицейский. И от него больше пользы здесь, чем там, где он сейчас.

— А где это?

— В группе специального назначения где-то на Украине.

Я не ответил. Внезапно поездка в Прагу оказалась не такой уж плохой. Не тогда, когда еще посылали «хороших» людей в группы специального назначения на Украине. Одна только мысль о Георге Хойзере и о том, что он, вероятно, пережил в Минске, или Пинске, или Днепропетровске, или любом из сотен еврейских городов, где невинных людей убивали тысячами, заставила меня почувствовать, что я живу намного лучше, чем я. осуществленный. И все разговоры об убийце на городской железной дороге казались смехотворными, когда один из наших детективов-расследователей теперь, похоже, за двадцать четыре часа найдет больше жертв, чем Пол Огожов за один кровавый год.

Людтке какое-то время поигрывал промокашкой на столе, словно пытаясь что-то измерить.

— Вы слушаете истории, — сказал он наконец. — О том, что происходит на востоке. В Украине и Латвии, например. Полицейские батальоны. Специальные группы действий и что у вас есть. Ты был там, Берни. Какова правда о том, что происходит? Это правда, что они говорят? Что людей убивают? Мужчины, женщины и дети. Потому что они евреи?

Я кивнул.

— Боже мой, — сказал он.

— По-моему, ты как-то сказал, что всякий раз, когда я приходил сюда, это было похоже на дождь, льющийся из-за крыши. Теперь вы знаете, почему. С тех пор, как я вернулся домой, не было дня, когда бы мне не было стыдно. А ночи еще хуже.

'Боже мой.'

— Вы уже в третий раз упомянули Бога, Фридрих-Вильгельм. И я подумал, что должен быть Бог, потому что, в конце концов, Вождь всегда упоминает Его, и немыслимо, чтобы он ошибался в этом. Но то, что мы сделали с евреями, и то, что мы все еще делаем с евреями, и, я думаю, то, что мы, кажется, намереваемся сделать с евреями еще долгое время, ну, Он не собирается прощать этого в спешка. Возможно, никогда. На самом деле, у меня ужасное предчувствие, что что бы мы ни сделали с ними, Он сделает с нами. Только будет хуже. Намного хуже. Будет намного хуже, потому что Он заставит гребаных русских сделать это».

«Я слышал, что в это время года в Праге очень хорошо. Я часто хотел пойти туда. Арианна покачала головой. «Я действительно не могу себе представить, почему я еще не был. Ведь Прага находится всего в паре часов на поезде от Дрездена. А моя мама немецкоязычная чешка из Теплица. Я говорил тебе это? Она переехала в Дрезден, когда встретила моего папу. Не то чтобы она когда-либо считала себя чешкой. В Теплице никто не делает. По крайней мере, так говорит моя мама. Она сделала паузу. «Может быть, я мог бы пойти и увидеть своего брата. Его часть дислоцируется недалеко от Праги.

Мы были в «Кемпински Фатерланд» на Потсдамской площади, в универмаге кафе и ресторанов, который называл себя «самым веселым местом в Берлине» и был таким же эрзацем, как кофе, который мы пили в кафе «Гринцинг», которое с его диорамой Старой Вены а река Дунай сама по себе была довольно суррогатной. Из нескольких баров и кафе в Фатерланде Арианне больше всего нравились бревенчатые стены бара «Дикий Запад», американские флаги и картина «Последняя битва Кастера», но сразу за его дверью стоял развлекательный автомат со световым пистолетом, на котором вы мог стрелять по изображениям самолетов, и молодые городские зенитчики любили использовать его для своих неистовых тренировок. Эта особая форма развлечения была слишком похожа на настоящую за мои деньги, и поэтому мы сидели в Гринцинге и нежно обнимали друг друга перед видом trompe-l'oeil австрийской столицы с миниатюрными мостами, механическими лодками и электрическими лодками. поезд, а небольшой оркестр играл вальсы Штрауса. Это было все равно, что быть великаном или богом, что в Германии обычно означает одно и то же. Арианна была меньше меня на голову, и хотя это не делало ее Фрейей по сравнению с моим Фасольтом, она была во многом богиней женской любви. У меня редко была любовница, столь искусная, как Арианна, и после угнетающих ужасов Украины, о которых я, по возможности, стремился выбросить из головы, возможно, я влюблялся в нее. Черт, я влюбился в нее. С тех пор, как я встретил ее, я не думал о самоубийстве. Ни разу. Я знал, что она ехала для себя, но вряд ли мог винить ее за это. Вся проклятая страна погрязла в собственных эгоистичных занятиях. Так что я выслушал ее, пока она разыгрывала свою игру, и, вероятно, улыбался нежной, снисходительной улыбкой, когда она это делала. Потому что, хотя часть меня все еще не доверяла ей, была еще большая часть, которой было все равно. Уже нет. Я был в Газе, связанный новыми веревками и свежими тетивами, с моими волосами в узлах и моей головой на ее коленях. Иногда просто так бывает.

— У вас есть паспорт?

Она кивнула. «Когда я работал в BVG, мой босс сказал мне купить такой, чтобы я мог сопровождать его в командировке в Италию. Я знал, на что шел, и если бы мы когда-нибудь действительно туда попали, я бы позволил ему переспать со мной, только его жена узнала, что я иду, а потом я не поехал, а потом я остался без работы. . Это очень распространенная история.

— Конечно, вам понадобится виза.

'Конечно. Из полицейского президиума на Александерплац. Разве это не удобно, ты работаешь там и все такое?

'Я не знаю. Возможно, вам потребуется предъявить сертификат, подтверждающий военное значение вашего путешествия. В таком случае — ну нет военного значения, ангел. Нет, если не считать восстановления моего боевого духа. Но почему-то я не вижу, чтобы они покупали этот».

Арианна покачала головой. «Нет, такая сертификация нужна только в том случае, если вы планируете ехать экспрессом». Улыбаясь, она добавила: «Вы забываете. Я работал в БВГ. Я знаю все правила и положения, касающиеся железных дорог. Для любого другого поезда не требуется подтверждения актуальности поездки. Если мы воспользуемся регулярным сообщением между станцией Anhalter и станцией Jan Masaryk, проблем не будет. Я, наверное, мог бы запомнить расписание, если бы задумался.

— Я не сомневаюсь. Но послушай, ангел, я не знаю, где я остановлюсь и что буду делать. Вы можете оказаться в одиночестве дольше, чем вам хотелось бы. Если уж на то пошло, дольше, чем мне хотелось бы. Это может быть даже опасно.

— Я пойду посмотрю достопримечательности, когда тебя не будет рядом. Это не должно быть слишком сложно сделать. Немецкий теперь официальный язык в Праге. И не факт, что я буду носить униформу. Так что я не вижу, как я могу попасть в какие-то неприятности. Или чем это может быть опасно. Она нахмурилась. — Я думаю, ты говоришь это только потому, что не хочешь, чтобы я пошел с тобой.

— Я не думал об опасности, которой вы можете подвергнуться из-за чехов, — сказал я. — Честно говоря, это наименьшая из наших проблем. Нет, в Праге есть кое-что куда более опасное, чем проклятые чехи.

'И что это?'

— Новый рейхспротектор Богемии и Моравии, вот что. Генерал Рейнхард Гейдрих.

Кто-то однажды сказал, что нет дурака лучше влюбленного старого дурака. Но дураки средних лет не менее глупы. Я пошел домой и еще немного подумал о том, чтобы взять Арианну с собой в Прагу. Независимо от того, насколько вы умны, иногда вам просто нужно сесть и составить балансовый отчет, который поможет вам решить что-то. С положительной стороны, Арианна была потенциальной помехой; а по дебетовой стороне она доставила мне массу удовольствия, причем не все в ней горизонтально. Они говорят, что если в каждой транзакции вы можете определить, что вы получили, откуда это пришло и сколько это стоило, то вы справились с дебетом и кредитом. Но они не говорят, что иногда вы просто считаете, что мир должен вам немного больше, и к черту последствия. По правде говоря, именно так большинство людей ведет бухгалтерский учет жизни. Если верить принцу Гамлету, совесть всех нас делает трусами; но могу засвидетельствовать, что столь же вероятно, что совесть, особенно виновная, может сделать вас чуть-чуть безрассудным.


ГЛАВА 10

Я приехал на берлинский вокзал Анхальтер примерно за час до отправления поезда, чтобы встретиться с Арианной и убедиться, что мы обе получили места в купе. Продавцы газет кричали о величайшей победе в военной истории под Киевом, а время от времени о небольшом успехе итальянской авиации над британцами в Гибралтаре. Эскадрон голубей на стропилах крыши станции, должно быть, прислушивался, потому что они строем летели на юг через вестибюль станции, как будто в честь наших замечательных вооруженных сил и их храбрых итальянских союзников.

Станция была заполнена людьми. В настоящее время Анхальтер всегда был более загружен, чем Лертер или Потсдам: немцы не двигались на запад к целям RAF, таким как Гамбург и Кельн, если бы могли. Юг был лучше, а юго-восток еще лучше. Даже голуби знали это.

Поезд заполнился. Среди других пассажиров, сидевших в нашем купе, был старый еврей, которого легко узнать по желтой звезде, недавно пришитой к левому нагрудному карману его костюма. Ничто другое в нем не было евреем, судя по грязной карикатуре на еврея, которую вы видели в кинохронике или на обложке Der Sturmer, и до девятнадцатого сентября и нового полицейского закона Гейдриха я должен был предположить, что старик был просто еще одним берлинцем. . За исключением того, что он, без сомнения, был храбрецом: Рыцарский крест с дубовыми листьями, который он носил на ленте на шее, был красноречивым доказательством этого и, вероятно, ловким способом компенсировать клеймо желтой звезды.

К этому времени в коридоре уже стояли люди, и человек в форме командира трудового корпуса громко потребовал, чтобы старик уступил место «немцу». Судя по его солидному росту, его отношение к реальной работе выглядело, мягко говоря, шатким.

Обычно я не вмешивался в эти дела; может быть, это был вид Рыцарского креста на шее старика — может быть, просто, как и многие другие берлинцы, я не любил желтую звезду — но я чувствовал себя более сварливым перед лицом нацистских издевательств.

«Стой, где стоишь», — сказал я еврею и встал лицом к лидеру лейбористов.

Его лицо покраснело, как у мускусной утки, когда он безуспешно пытался приподнять грудь над полированным коричневым поясом на талии.

— И кто ты, черт возьми, такой, чтобы вмешиваться?

Это был справедливый вопрос. Я был не в форме. Это было в моем чемодане, и на этот раз я почти пожалел, что не надел его. Но у меня в кармане была следующая лучшая вещь: диск с ордером. Я показал ему это на ладони, и это, как обычно, заставило мужчину и остальную часть кареты замолчать.

«Вы видите табличку, на которой написано, что эта повозка запрещена для евреев?»

Лидер лейбористов излишне огляделся. Там была небольшая печатная панель с надписью Внимание! Враг слушает! но нигде не было антисемитского знака, который вы иногда видели на скамейках в парке или в общественных банях. Даже я удивился этому.

Он покачал головой.

Я указал на Арианну. «Эта женщина работала в BVG примерно год назад».

— Верно, — сказала она. — Я был секретарем самого директора.

«Есть ли что-нибудь в железнодорожных правилах и положениях BVG, где говорится, что еврей должен уступить свое место немцу?»

'Нет. Нет.

— Итак, — сказал я. «Пусть это будет конец. Уходи и держи свой невежественный рот на замке. Я мог бы также упомянуть об украшении на шее старого еврея, но я не хотел, чтобы кто-нибудь в этом купе думал, что это единственная причина, по которой я вмешиваюсь в его защиту.

Послышался одобрительный ропот, когда лидер лейбористов выбежал из купе в вагон. Я присел.

— Благодарю вас, сэр, — сказал старик, приподнимая шляпу.

— Не упоминай об этом, — сказал я и дал чаевые в ответ.

Кто-то еще тихо сказал: «Никто не любит эту желтую звезду».

К этому времени старик выглядел совершенно сбитым с толку, каким он мог бы быть, и он мог бы разумно спросить любого из нас, как это было, если никто из нас не заботился о желтой звезде, мы позволили полицейскому приказу Гейдриха исполниться. Если бы он знал, я мог бы предложить лучший вопрос: как мы позволили Гейдриху случиться? На такой вопрос не было простого ответа.

Старик сошел с поезда в Дрездене, что стало для всех облегчением. При виде слова «еврей», вышитого на человеке такой очевидной доблести, всем нам стало очень стыдно за самих себя.

Несмотря на то, что было сказано о желтой звезде, в нашем купе никто, вообще никто, не говорил о войне. Предписание на деревянной стене о том, что враг может подслушивать, оказалось более действенным, чем можно было предположить. А поскольку ни у кого не было на уме ничего, кроме войны, это означало, что никто из других пассажиров в нашем купе особо не говорил. Даже Арианна, которая любила поговорить, большую часть пути молчала.

Поезд шел к северу от Эльбы до Бад-Шандау, где он прошел по мосту на южный берег, затем снова на восток и юг до Шоны, где он остановился, чтобы пропустить нескольких таможенников. Все, в том числе и я, пока я не показал свой пивной жетон, были обязаны покинуть поезд и обыскать свой багаж на таможне. Никто из моих попутчиков не протестовал. После восьми долгих лет нацизма люди знали, что лучше не жаловаться властям. Кроме того, за этими офицерами стояли двадцать или тридцать эсэсовцев, которые бандитски стояли на платформе, готовые провожать любые неприятности.

Сами таможенники оказались на удивление обходительны и вежливы. Они не удосужились обыскать Арианну или ее сумки, когда я сообщил им, что она путешествует со мной. Если бы они были, интересно, что они могли бы найти.

Пока остальные пассажиры находились в таможенном сарае и мы были одни в купе, она странно посмотрела на меня. — Ты странный, Парсифаль. Я не могу тебя понять.

'Что ты имеешь в виду?'

— То, как ты заступился за того старого еврея. Господи, я думал, ты должен быть нацистом.

— Что натолкнуло вас на эту идею?

'Я не знаю. Может быть, это компания, которую вы держите. В моем кругу мы редко видим генерала Гейдриха.

— Его нелегко разочаровать.

'Я могу представить.'

'Не могли бы вы? Я думаю. Я не всегда был его креатурой. Еще до прихода к власти нацистов я был уволен из полиции из-за своей политики. То есть, как и большинство людей, поддерживавших старую Республику, у меня не было никакой политики, кроме того, что я не был нацистом и не был красным. Но это было нехорошо, понимаете? Не в копах. Так что я ушел; но меня бы все равно выгнали. Затем, в 1938 году, из-за того, что я не нацист, я снова стал хорошим полицейским. Я не собирался обвинять кого-то в преступлении только потому, что он еврей. Это было полезно Гейдриху, и он приказал мне вернуться в Крипо. И с тех пор я застрял там. Хуже того, если честно. Внезапно, когда была объявлена война, если вы были в Крипо, вы также были в СС; а когда мы напали на Россию...

Я покачал головой. — Что ж, время от времени я пригожусь ему так же, как зубочистка могла бы пригодиться каннибалу.

— Ты беспокоишься, что он тоже может съесть тебя. Это оно?'

'Что-то вроде того.'

«Возможно, если бы больше людей выступили против Гейдриха так же, как вы выступили против этого жирного лидера лейбористов?» Она пожала плечами. 'Я не знаю.'

— Вы не знаете Гейдриха. Люди никогда долго не противостоят Гейдриху. Чаще всего они оказываются перед расстрельной командой. Если им повезет.

— Ты немного похож на Фауста, я полагаю. А Гейдрих — ваш Мефистофель».

Я кивнул. — За исключением того, что я не получил никаких удовольствий от этой сделки. Мне даже не удалось соблазнить красивую и невинную девушку. Гретхен, не так ли?

'Нет. Арианна.

— Вряд ли вы невиновны.

— Но я красивая.

'Да. Ты прекрасна, ангел. В этом нет никаких сомнений.


ГЛАВА 11

Через час мы снова и быстро двигались через Богемию, хотя, судя по количеству увиденных нами нацистских флагов и знамен и немецких войск, вы вряд ли бы заметили это. И почти каждый чешский город, через который мы проезжали, имел новое немецкое название, так что это было похоже не на посещение чужой страны или даже на автономную территорию, что, строго говоря, и составляет «протекторат», а больше на колонию. .

Мы добрались до Праги ближе к вечеру. По моему австрийскому Бедекеру 1929 года — в этом издании почему-то был раздел о Праге, как будто это был еще город в старой Австро-Венгерской империи — гостиница была буквально за углом от Масарикова вокзала, поэтому мы решили прогуляться там. и, держа сумку Арианны и свою, я провел меня через высокую арку и короткую колоннаду дорических колонн в квадратный холл со стеклянной крышей и облупившимся бордово-золотым штукатурным архитравом, который напоминал что-то из заброшенной виллы в Помпеях. Зал был полон серых мундиров, некоторые из которых смотрели на Арианну жадно, как волки. Я их ни в малейшей степени не винил. У нее была фигура, похожая на трубку заклинателя змей. Сама Арианна не замечала этого эффекта и, счастливо улыбаясь, вносила в раскачивающуюся и соблазнительную мелодию своей походки лишние пару нот.

До конца улицы, где располагалась гостиница «Империал», оставалось меньше ста метров. Снаружи здание было серым и ничем не примечательным, но внутри это место было святыней ар-нуво. На первый взгляд это казалось несовместимым с очевидной популярностью отеля у немецкой армии, которая не очень известна своим интересом к искусству, за исключением, конечно, тех случаев, когда она крадет его у какого-нибудь бедного еврея для личной коллекции Геринга. На стенах небольшого, но впечатляющего вестибюля был керамический рельеф кремового цвета с изображением шести классически одетых дам, дрессирующих своих домашних львов. Я знал, что они одеты классически, потому что на головах у них были золотые обручи с аспами и потому что у них была обнаженная грудь — мода, которую я обычно одобряю.

Женская грудь — мое небольшое хобби; и хотя я знаю, почему мне нравится смотреть на них и прикасаться к ним, я все еще не понимаю, почему мне так нравится смотреть на них и прикасаться к ним.

Как только я увидел вестибюль отеля и огромное кафе с его мозаичными колоннами высотой с храм, я подумал о воротах Иштар в берлинском Пергамском музее, и я полагаю, что это могло быть одной из причин, по которой Imperial был местным фаворитом среди немцев. Армия. С другой стороны, это могло быть просто потому, что отель был также дорогим. Вермахт любит дорогие отели, и если уж на то пошло, то и я тоже. С тех пор, как я впервые работал детективом отеля в Адлоне, я понял, что мне очень легко угодить: обычно самое лучшее достаточно хорошо. Так или иначе, имперское кафе было полно солдат и их неслужебного хохота, их непристойных шуток и их более качественного – лучше берлинского – сигаретного дыма.

В нашей угловой комнате на пятом этаже было два окна. С одной стороны открывался прекрасный вид на юго-восток Праги, состоявший в основном из шпилей и дымящихся труб; с другого, к западу, прямо напротив виднелась крыша, на которой был один из тех куполов-перечниц, сделанных из окисляющейся меди. Он был похож на большой зеленый самовар.

Почти сразу же мы легли спать, что казалось разумным, так как я понятия не имел, как скоро Гейдрих вызовет меня в свой загородный дом или как долго, и с тех пор мы думали о напряженном сексе. поезд ушел из Берлина, хотя, если быть точным, я, вероятно, думал об этом больше, чем о ней. В любом случае ее не нужно было уговаривать, очень сильно. Это была любовь или, по крайней мере, хорошая ее имитация, по крайней мере, с моей стороны.

А потом была жизнь, которая, конечно же, возмездие любви, скользнула под дверь в виде коричневого конверта.

Я скатился с обнаженного тела Арианны и прошел через комнату, чтобы подобрать его.

Арианна перевернулась на живот, закурила только вторую за день сигарету и смотрела, как я читаю записку.

'Мефистофель?'

'Боюсь, что так. Его шофер заберет меня завтра утром перед отелем.

— Это, безусловно, дает нам достаточно времени, чтобы заняться разными делами. Кто знает, может быть, мы даже найдем время, чтобы осмотреть достопримечательности. Я слышал, на Карлов мост стоит посмотреть.

— Это то, что вы хотели бы сделать?

'Не прямо сейчас.' Она выпустила дым в потолок, а затем посмотрела на меня прищуренными глазами. «Сейчас я просто хочу еще немного того, за чем пришел». Она отложила сигарету и, откинувшись на спинку кровати, раскрыла руки, а затем и бедра. «Все остальное, знаете ли, просто туризм, и я могу сделать это сам».

Я отбросил записку Гейдриха в сторону, забрался обратно на кровать и заполз между ее бедер.

— Но за это, — сказала она. 'Мне нужна помощь.'


ГЛАВА 12

Водителем генерала был сержант СС, который сказал мне, что его зовут Кляйн. Это был крупный, грузный мужчина со светлыми волосами, высоким лбом и невыразительным лицом. Вскоре я узнал, что он также был молчалив. Работая на рейхспротектора Богемии и Моравии, было о чем молчать.

Это был темно-зеленый «Мерседес-320» с откидным верхом и с менее чем скромным номерным знаком — SS-4 — именно на нем Кляйн ездил, когда Гейдрих не был на официальных или государственных должностях. Для них, как я вскоре узнал, была более крупная модель — «Мерседес-770». У «320» на переднем крыле был установлен дополнительный прожектор на случай, если генералу придется остановиться и допросить кого-нибудь на обочине. На крыле не было флага, но от этого я не чувствовал себя менее очевидным или неуверенным. Мы оба были в форме. Верх был внизу. Вооруженного сопровождения не было. Мы были на вражеской территории. Для меня это было похоже на посещение индейской деревни бандитов в красном плаще и насвистывание «Британских гренадеров». И, с некоторым изумлением заметив мое явное неудобство, Клейн объяснил, что генерал презирает любой эскорт как признак слабости, поэтому он предпочитает, чтобы его возили по Праге с опущенным верхом.

— А как часто вы возите его по Праге?

— Между Пражским Градом и загородным домом генерала? Два раза в день. Регулярный, как восход солнца.

'Ты шутишь.'

'Неа.'

«Пока один из трех королей на свободе, мне это кажется неразумным».

Мы тронулись, и я съежился на переднем пассажирском сиденье, а высокий мужчина, стоящий у дороги, сорвал с себя свою потрепанную фетровую шляпу из уважения к тому, кем — а скорее, кем — мы были. В Праге такого было много. Потому что нацистам это нравилось. Но мне это совсем не нравилось, как не нравилось разъезжать с трехцветной мишенью, нарисованной на груди; вынув пистолет, я сдвинул затвор и бросил его в кожаный карман на внутренней стороне дверцы машины, откуда его можно было легко и быстро достать в экстренной ситуации.

Клейн рассмеялся. 'Что то, что для?'

— Просто игнорируйте меня, сержант. Я был на Украине до конца августа. На Украине много иванов, которые хотят убивать немцев. Я предполагаю, что то же самое верно почти для любой завоеванной страны. Кроме, пожалуй, Франции. Я никогда не чувствовал себя в безопасности во Франции».

— Так почему же здесь небезопасно?

«По крайней мере, на мой невежественный слух чешский язык очень похож на русский. Вот почему.'

— Тогда позвольте мне вас успокоить, сэр. Атаковать эту или другую машину генерала, СС-3, означало рисковать самым суровым возмездием. Так говорит генерал. И я ему верю.

'Но что вы думаете?'

Клейн пожал плечами. «Я думаю, что это быстрая машина, а генералу нравится, когда я езжу быстро».

— Да, я заметил.

— Я думаю, вам должно быть чертовски повезло, если вы устроили засаду на эту машину. И это, в конечном счете, было бы очень неудачным для чехов».

— А что касается генерала, я бы подумал. Возможно, вы тоже, сержант. На самом деле ты не так уж опасен, потому что мне кажется, что их невезение связано с тобой. Это все равно, что сказать, что если вы утонете, вы обязательно заберете их с собой. Когда они мертвы, ты тоже».

Мы проехали около пятнадцати километров к северо-востоку от центра города в небольшую деревню под названием Юнгферн-Брешан. Чехи назвали его Паненске-Брежаны, что, вероятно, по-чешски означает очень тихую деревню, окруженную удручающе безликим пейзажем — просто множество плоских, недавно вспаханных и очень вонючих полей. Сама деревня была более причудливой и живописной, если ваше представление о том, что было причудливым и живописным, включало несколько контрольно-пропускных пунктов и странный отряд моторизованных СС. Любой, кто был бы достаточно глуп, чтобы напасть на машину Гейдриха, обнаружил бы, что сельская местность дает им мало укрытия от этих солдат. Группа убийц в Юнгферн-Брешан была бы поймана или убита за считанные минуты. Тем не менее, я должен был задаться вопросом, почему Гейдрих решил жить здесь, в глуши, когда в его распоряжении в центре Праги был замок размером с Кремль, не говоря уже о горстке элегантных богемных дворцов. . Может быть, он беспокоился о дефенестрации. Таких вещей в Праге было много. Я бы и сам не прочь столкнуть Гейдриха или кого-нибудь из нацистов из высокого окна.

Мы свернули с главной трассы, и Кляйн повел «мерседес» по пологой дороге, которая вилась то вправо, то влево. Теперь здесь были деревья, и воздух был насыщен запахом свежескошенной травы и хвои, и после серой тоски Праги это казалось местом, где Гейдриху, возможно, было бы легче сбежать от мирских забот, даже те, которые он сам нанес или собирался нанести. В Юнгферн-Брешане он мог уйти от всего этого, если только не возражал против нескольких сотен штурмовиков СС, охранявших его частную жизнь.

Справа от нас появился красивый дом в стиле барокко с розовой лепниной. За воротами и охраняемой аркой я насчитал шесть окон на верхнем этаже. Это было похоже на охотничий домик, но я не был уверен. Я редко охотился сам, и никогда не охотился за чем-то более неуловимым, чем пропавший без вести, убийца или заблудшая жена, и было трудно понять, как тому, кто хочет подстрелить нескольких фазанов, также нужны подходящая русская православная часовня и бассейн на территории, чтобы иметь возможность это сделать. Конечно, всегда возможно, что если бы я немного больше молился и научился плавать немного лучше, я мог бы сам поймать пару бекасов.

— Это новый дом генерала Гейдриха?

'Нет. Это Верхний замок. Фон Нейрат продолжает жить там. Во всяком случае, на данный момент.

Константин фон Нейрат был рейхспротектором Богемии, пока Гитлер не решил, что он слишком мягок, и не передал эту должность своему белокурому мяснику; но до этого фон Нейрат был министром иностранных дел Германии — теперь эту должность занимал самый непопулярный человек в Германии Иоахим фон Риббентроп.

— Есть Верхний замок и Нижний замок, — объяснил Клейн. — Оба они принадлежали какому-то еврейскому торговцу сахаром. Но когда в 1939 году этот еврейский ублюдок скрылся, имение конфисковали. Главный дом — Нижний замок, расположенный ниже по склону. Это лучший дом.

— Генерал не против? Что в этом месте раньше жили евреи?

'Сэр?'

— Вы видели пропагандистские фильмы, — сказал я. — Эти люди переносят болезни, не так ли? Как крысы.

Кляйн метнул на меня взгляд, как будто он не совсем был уверен, серьезно ли я говорю, и ошибочно решил, что да. Чтобы быть справедливым к нему, мой сарказм имел осторожную амбивалентность с тех пор, как я вернулся с Украины.

— Нет, все в порядке, — настаивал он. «Этот купец, он владел домом только с 1909 года. Первоначально дом принадлежал немецкому аристократу, который уступил место банку, который продал его еврею по бросовой цене. А до того и другого поместьем владели монахи-бенедиктинцы.

«Ну неужели вы не можете быть менее евреем, чем монах-бенедиктинец, не так ли?»

Клейн глупо усмехнулся и покачал головой.

Я обдумывал идею спросить, как человек с таким именем, как Кляйн, вообще мог быть в СС, не говоря уже о том, чтобы управлять Гейдрихом, когда показались большие ворота Нижнего замка. Перед столбами ворот стояла пара каменных статуй, которые заставили бы любого любителя животных задуматься. Одна статуя изображала медведя, растерзанного парой охотничьих собак; и другой, так же осажденный кабан. Но вы могли видеть, как оценил бы подобное Гейдрих, который, несомненно, был воплощением природы, красной клыками и когтями.

Рядом с вепрем из своей караульной будки вышел солдат СС и ловко привлек внимание, когда наша машина свернула в подворотню. В конце проезда длиной около пятидесяти метров находился сам Нижний замок. Это было скромное местечко, но только по меркам Германа Геринга или, может быть, Муссолини.

Этот «замок» на самом деле был замком во французском стиле конца девятнадцатого века, но от этого не менее впечатляющим, с шестнадцатью окнами на каждом из двух стройных этажей, спереди и сзади. В отличие от Верхнего замка с розовой лепниной, Нижний замок был канареечно-желтого цвета с красной крышей, портиком в виде квадратной башни, выкрашенным в белый цвет, и центральным арочным окном, которое было примерно такого же размера, как туннель метро. На безукоризненной лужайке стояла еще одна каменная скульптура: огромный олень и два оленя, убегавшие от дома. Я взглянул на количество эсэсовцев, патрулирующих территорию, и мне захотелось ускакать прочь. С парой самок в сезон для шаловливой компании я мог бы даже перелезть через высокую стену.

Кляйн подъехал к входной двери и выключил трехлитровый четырехтактный двигатель 320-го. Когда он остыл, он начал тикать, как будто под двухметровым капюшоном жило семейство мышей.

Какое-то время я просто сидел, глядя на дом, прислушиваясь к успокаивающему воркованию каких-то голубей и, казалось, к звуку того, как кто-то недалеко стрелял в них.

— Казни? — сказал я, доставая пистолет из дверного кармана.

Клейн ухмыльнулся. «Охота. Здесь всегда есть что снимать.

— Что-то или кто-то?

— Я могу достать тебе ружье, если ты не против пойти и прихватить что-нибудь для марихуаны. Мы едим много дичи здесь, в замке.

«Ну, я всегда говорю, если ты не можешь нормально играть в игру, съешь ее. Это напоминает мне. Кому я могу дать свои талоны на еду?

Нижний замок не был похож на место, где продают купоны на еду, но я все равно сказал это, просто ради забавы.

— О таких вещах можно забыть на какое-то время. Это не похоже на Берлин. Дефицита ни в чем нет. Генерал живет очень хорошо здесь, в сельской местности. Сигареты, выпивка, шоколад, вегетарианство. Все, что вы хотите. Просто спросите одного из них.

Кляйн кивнул в сторону приближающегося эсэсовского камердинера в белой парадной куртке, который открыл мою дверь и ловко привлек внимание.

— Я начинаю понимать, почему он живет здесь. Мы не только за пределами Праги. Мы за пределами того, что считается нормальным.

Я встал, ответил гитлеровским приветствием и последовал за камердинером в дом.

Главный коридор был двухэтажным, с галереей из кованого железа и большой богато украшенной латунной люстрой, которая выглядела как Данте, Беатриче и Небесное воинство ангелов, ожидающих встречи со Святым Петром. За тяжелой дубовой дверью стояли часы в длинном корпусе размером с буковое дерево, которые, как я быстро понял, примерно так же хорошо показывают время. Там стоял большой круглый стол из орехового дерева с бронзовым изображением верховой амазонки, сражающейся с пантерой. Пантера была обернута вокруг лошади, что выглядело как ошибка, если принять во внимание грудь амазонки. С другой стороны, у амазонки в руке было копье, так что, возможно, пантера знала, что делает. Есть женщины, которых, какими бы красивыми они ни были, лучше оставить в покое.

Через холл и вниз по мраморным ступеням была большая комната с диванами Knoll с раздвижными сторонами и журнальным столиком из твердой древесины, который когда-то мог быть небольшим карибским островом. Единственная причина, по которой вы могли предположить, что это комната, заключалась в том, что вы также предполагали, что где-то дальше, чем может видеть человеческий глаз, было больше стен, окон и двери или двух. Там был большой пустой камин с латунными растопками и чугунной ширмой, которой место на двери тюрьмы. Над ней стояла каминная полка с мускулистым Атласом в каждом углу, а на самой каминной полке несколько фотографий Гитлера, Гейдриха, Гиммлера и блондинки с яркими чертами лица, как я полагал, Лины. На другой картине она и Гейдрих одеты в тирольские костюмы и играют с младенцем; все они выглядели очень по-немецки. И трудно было не думать об этих Атласах как о двух несчастных чехах, стоящих под бременем своих новых хозяев. Над камином висел большой и излишне хорошо нарисованный портрет Вождя, который, казалось, смотрел вверх на галерею Нижнего замка, как будто гадая, когда же кто-нибудь спустится и сообщит ему, что именно он делает. там. У меня самого было точно такое же ощущение.

По мере того, как мои глаза постепенно привыкали к размеру помещения, я увидел вдалеке французские окна, сквозь которые виднелась лужайка, несколько кустов и деревьев, а также ясное голубое небо, которое было неизбежным и очень приятным следствием отсутствия соседи.

Высокий дворецкий во фраке и воротничке-крылышке бесшумно скользнул в переднюю и поклонился, дав мне время хорошенько разглядеть его волосы, которые, как и почтительное выражение лица, как будто были нарисованы на его голове. Лента первого класса Железного креста на лацкане его пальто была приятным штрихом, напоминая всем, кто носил форму, что он тоже внес свою лепту в окопы. У него было толстое лицо с подбородком и еще более густой, как у бульона, голос.

«Добро пожаловать, сэр, в Юнгферн-Брешан. Я Критцингер, дворецкий. Генерал передает вам свои поздравления и просит вас присоединиться к нему за напитками на террасе в половине двенадцатого. Он поднял руку в направлении французских окон, как будто руководил движением на Потсдамской площади. — Пожалуйста, дайте мне знать, если я могу что-нибудь сделать, чтобы ваше пребывание здесь было более комфортным. А пока, если вы пойдете сюда, я покажу вам ваши апартаменты.

Моя комната в северном крыле оказалась больше и лучше обставлена, чем я ожидал. Там была большая кровать, письменный стол-секретер с тремя ящиками из черного дерева для одежды, которую я привезла из «Империала», стол-стул и кожаное кресло, стоявшие рядом с накрытым, но не зажженным камином. В окне стоял раскладной столик-поднос с роскошным ассортиментом спиртных напитков, шоколада, газет и американских сигарет, и как только Критцингер удалился, я принялся выбрасывать свои штаны и набивать портсигар. Со стаканом в руке и приличной сигаретой во рту я более подробно осмотрел свое княжество.

На столе стояла настольная лампа Brumberg с пергаментным абажуром, а на полу тусклый темно-бордовый турецкий килим. На изголовье моей кровати лежало несколько полотенец, а у двери был ключ и засов, за что я был благодарен. Абсурдно так. Когда вы находитесь в доме, который уже полон убийц, возможно, глупо думать, что запирание вашей двери защитит вас. На окнах нижнего этажа были решетки, но не на окнах верхнего этажа. Окно в моей комнате с крепкими латунными засовами имело фиксированное оконное стекло и две створки, выходившие в сад за домом. На лето были рулонные шторы и плотные красные шторы на случай, если похолодает, что в этой части света всегда бывает.

Я высунул голову наружу. Земля была метрах в пяти-шести ниже подоконника. В центре круглой клумбы с цветами кружился дервиш воды и ритма. Дальше была гравийная дорожка с аккуратно подстриженными кустами, а затем густая группа деревьев. А на лужайке была еще одна каменная группа убегающих оленей, которая, возможно, была парой той, что в палисаднике.

Я лег на кровать, допил свой напиток и выкурил сигарету. Это мало меня успокаивало. Быть под одной крышей с Гейдрихом заставляло меня нервничать. Я встал и налил себе еще выпить, что помогло, но ненадолго. Чего бы он ни хотел, я знал, что это не устроит мою совесть, которая и без того была сильно ушиблена, и я решил, что, когда в конце концов он соберется объяснить, в чем дело, я как можно вежливее скажу ему, чтобы он ушел. в ад. Я никак не мог вернуться на Украину, чтобы совершить какой-то отвратительный акт геноцида, и это действительно не имело значения, означало ли это отправку в концлагерь. Я был не таким, как все эти ублюдки в форме. Я даже не был нацистом. Возможно, им нужно было напомнить об этом. Возможно, пришло время повторить свою верность старой Республике. Если бы они искали предлог, чтобы выкинуть меня из СД, то я бы им его вручил. Арианна была, безусловно, права: если бы больше людей выступили против Гейдриха так же, как я выступила против лидера лейбористов в поезде, тогда, возможно, все изменилось бы. Умерло бы и больше людей, включая меня, но с этим ничего не поделаешь. В последнее время это казалось не таким уж плохим. Во всяком случае, это то, что я сказал себе. Возможно, это был шнапс. И, конечно же, я не знал бы наверняка, пока не пришло время. Но я знал, что это потребует от меня некоторого мужества, потому что я тоже боялся. Это единственный известный мне способ отличить смелость от глупости.

— Довольно красиво, вам не кажется?

Я смотрел на ослепительную современную фотографию темноволосой роковой женщины. На ней было сказочное длинное платье, которое, казалось, было сделано из золотых глаз Аргуса, и все это на сияющем первозданном золотом фоне. В самой женщине было что-то пугающее. Она выглядела как безжалостная египетская королева, приготовленная для вечности группой экономистов, рабов золотого стандарта.

— К сожалению, это копия. Оригинал был украден этим жадным жирным ублюдком Германом Герингом и теперь находится в его частной коллекции, где никто, кроме него, не может его увидеть. Больше жалости.

Я был в библиотеке Нижнего замка. Через окно я мог видеть задний сад, где на террасе уже собралось несколько офицеров СС и СД. Офицеру, говорившему со мной, было около тридцати, высокий, худощавый и довольно изнеженный. У него были белые светлые волосы и дуэльный шрам на лице. Три значка на его черной нашивке на воротнике говорили мне, что он гауптштурмфюрер СС — капитан, как и я; а обезьянья тесьма из серебряной тесьмы на его гимнастерке — правильно называемая аксельбантом, но только людьми, знавшими толк в словаре военных словечек, — указывала на то, что он был адъютантом, скорее всего, Гейдриха.

— Вы доктор Плётц? Я спросил.

— Боже мой, нет. Он щелкнул каблуками. «Гауптштурмфюрер Альберт Каттнер, четвертый адъютант генерала Гейдриха, к вашим услугам. Нет, ты узнаешь, когда встретишь Плётца. Это будет похоже на то, как будто кто-то оставил открытой дверцу морозильной камеры».

— Холодно, да?

«Я встречал более теплые ледники».

— Сколько у него адъютантов?

— О, только четыре. Мужчина на каждый сезон. Я сам. Капитаны Помм и Клакхольн. И майор Плётц, старший адъютант. Вы будете иметь большое удовольствие встретиться с ними всеми, пока вы здесь.

«Я не могу ждать».

Каттнер улыбнулся понимающей улыбкой, как будто мы с ним уже занимали одну и ту же запрещенную радиочастоту. — А вы, я полагаю, капитан Гюнтер. Он покачал головой. «Берлинский акцент. Это совершенно безошибочно. Между прочим, генерал не очень любит гитлеровский салют, пока мы здесь, в замке.

'Мне подходит. Я сам не особо люблю гитлеровские приветствия.

'Да. Генерал любит держать вещи очень неформальными. Так что действуют правила беспорядка. Ремни не надеты. Он кивнул на мои поперечные ремни. — Что-то в этом роде.

— Спасибо, — сказал я, расстегивая ремень, который был на мне.

«Кроме того, можно представиться своим эсэсовским званием, но после этого постарайтесь не использовать эсэсовские звания, когда описываете себя или своего брата-офицера. Армейские звания или фамилии экономят время. Генерал очень хочет сэкономить время. Он часто говорит, что, пока мы задерживаем, время не останавливается и что потерянное время никогда не возвращается. Совершенно верно, что?

— Его всегда очень цитировали, генерал. Вы должны попытаться записать некоторые из этих высказываний. Ради потомства.

Каттнер покачал головой. Похоже, он все-таки не совсем на моей частоте.

— Это совсем не годится. Генерал ненавидит, когда люди записывают то, что он говорит. У него идиосинкразия».

Я улыбнулась. — Это улика, вот что это.

Каттнер улыбнулся в ответ. — Да, я понимаю, что вы имеете в виду. Очень хороший. Очень хороший.'

— Наверное, поэтому у него четыре адъютанта, — добавил я. — Чтобы все не записывалось.

— Да, я об этом не подумал. Но ты можешь быть прав.

Я повернулся к золотой картине перед нами. — Кто она такая?

— Ее зовут Адель Блох-Бауэр, и ее муж Фердинанд владел этим домом. Еврейка, что заставляет задуматься, почему она так нравится Герингу. Но вот оно. Постоянство не его сильная сторона, скажу я. Это, конечно, хорошая копия, но мне очень жаль, что оригинала нет в доме, где он действительно должен быть. Мы пытаемся уговорить рейхсмаршала вернуть его, но пока без особого успеха. Думаю, он как собака с костью, когда дело доходит до картин. Во всяком случае, можно легко понять, почему ему это так нравится. Сказать, что фрау Блох-Бауэр выглядела на миллион марок, вряд ли можно отдать должное ее портрету. Разве вы не согласны?

Я кивнул и позволил себе еще раз взглянуть, но не на картину, а на капитана Каттнера. Для человека, который был адъютантом Гейдриха, его свободные и откровенные мнения, казалось, склонялись в сторону опасностей. Немного похоже на мое. Было ясно, что у нас больше общего, чем просто униформа и пристрастие к современному искусству.

— Это другое, — согласился я.

— Возможно, внешне стильно. Но как-то даже копия глубже, чем золотая краска, которая, кажется, чуть ли не пролилась на холст. А?

— Вы говорите как Бернард Беренсон, капитан Каттнер.

— Господи, не говори так. По крайней мере, в пределах слышимости генерала. Беренсон еврей.

— Что с ней вообще случилось? Я закурил. — Золотой даме на картинке?

«К сожалению, и довольно бесславно, учитывая то, как она выглядит на этой картине, бедная женщина умерла от менингита в 1925 году. Тем не менее, это может оказаться и к лучшему, если учесть, что происходит с евреями в этой стране. И в ее родной Австрии.

— А Фердинанд? Ее муж?'

— О, я понятия не имею, что с ним случилось. И мне все равно, если честно. Он звучит как типичный жадный еврейский торговец, и он весьма мудро убрался, как только мы вошли в Судетскую область. Но я знаю, что художник — другой австриец по имени Густав Климт — умер в начале эпидемии гриппа в 1918 году, бедняга. Но, кажется, он был здесь частым гостем. По общему мнению, Адель очень любила старого Климта. Возможно, слишком любвеобилен. Забавно думать о них всех здесь, не так ли? Особенно теперь, когда дом принадлежит генералу Гейдриху. O quam citotranstrans gloria mundi.

Я кивнул, но ничего не сказал. В то время как эксцентричный молодой адъютант казался на голову выше среднего автомата СД, я не был в настроении упоминать о гибели моей жены в результате эпидемии гриппа: если Климт был одной из первых жертв, моя жена была одной из последним, кто умер от гриппа, в декабре 1920 года. Кроме того, было что-то немного непредсказуемое в капитане Каттнере, что заставило меня задуматься, как такой человек, как Гейдрих, мог его терпеть. Впрочем, генералу тоже как-то удавалось терпеть меня, и это говорило либо о его огромной терпимости, что казалось невероятным, либо о его огромном цинизме.

Каттнер попытался подавить зевоту, но не смог.

— Генерал работает с вами допоздна, не так ли?

'Извини. Нет, на самом деле я просто плохо сплю. Едва ли, если честно.

«Он оказывает на меня такое же влияние. Я почти не сомкнул глаз с тех пор, как получил его любезное приглашение в Прагу. И не от волнения тоже.

'Действительно?' Каттнер казался удивленным.

'Действительно.'

'Ты удивил меня. На самом деле он очень хорошо понимает мою ситуацию. Очень понимающий. Он даже направил меня к своему врачу. Он дал мне препарат под названием Веронал, который весьма эффективен. Для сна. Хотя нужно быть осторожным, чтобы не смешать его с алкоголем.

«Тогда мне лучше удостовериться, что я никогда ничего не беру». Я ухмыльнулся. «Обычно я очень осторожен, чтобы ничто не мешало моему пьянству. Но я имел в виду, что репутация генерала важнее его. Он не совсем Мохандас К. Ганди, не так ли? И я мог бы спать немного лучше, зная, какого черта я здесь. Я не думаю, что вы можете пролить свет на это, не так ли? Так же вдумчиво и хорошо информированно, как вы осветили эту картину для меня.

Каттнер почесал дуэльный шрам на щеке. Казалось, он делал это, когда нервничал, что случалось часто.

— Насколько я понял, вы с генералом были друзьями.

— Если ты имеешь в виду, что нуждающийся друг — это друг, которого следует избегать, тогда да, мы друзья. Но я думаю, что друзья, которые у нас есть, — это те друзья, которых мы заслуживаем».

— Вы меня удивляете, комиссар Гюнтер.

— Что ж, может быть, вы приложили к этому руку, капитан. Может быть, я должен быть здесь лицензированным шутом, чтобы всем, кроме генерала, было неловко. Зная Гейдриха так хорошо, как я, я легко понимаю, как это может его позабавить.

— Уверяю вас, что то, что вы говорите, просто не может быть правдой. Большинство людей здесь в эти выходные самые близкие друзья генерала. И он приложил немало усилий, чтобы убедиться, что все веселятся. Хорошая еда, отличное вино, прекрасные бренди, лучшие сигары. Может быть, это только вы должны чувствовать себя неловко, комиссар.

— Это всегда возможно. Генералу всегда нравилось то, что англичане называют римскими каникулами. Где один человек страдает ради удовольствия других.

Каттнер покачал головой. — Пожалуйста, позволь мне успокоить тебя, Гюнтер. Я пошутил, только что. Ваши опасения совершенно беспочвенны. Генерал очень хотел, чтобы вам было удобно. Он сам выбрал твою квартиру. Он выбрал комнаты для всех. В том числе и мой собственный. Я знаю генерала довольно давно, время от времени, и могу засвидетельствовать его щедрость и заботливость. Он вовсе не тот капризный жестокий человек, которого вы, кажется, знаете. Действительно.'

— Да, я уверен, что вы правы, капитан. Я кивнул роковой женщине в золоте. — Все-таки интересно, согласилась бы с вами жена несчастного торговца сахаром.

Это был один из тех первых октябрьских дней, когда начинаешь думать, что зима — это просто слово и что нет никакой земной причины, по которой солнце должно когда-нибудь перестать светить. Цветы на ухоженных клумбах Нижнего замка были в основном розовыми георгинами, белыми астрами и красными бархатцами, создавая буйство осенних красок — это был единственный вид бунта, который эсэсовцы могли терпеть. Лужайка была зеленой и гладкой, как глазное яблоко питона. Звенели хрустальные бокалы, цокали каблуки, и где-то кто-то играл на пианино. Мягкий ветерок в кронах деревьев звучал, как огромное шелковое платье. Они выключили разбрызгиватели, но была клубничная чашка с настоящей клубникой и вкусным сектом, так что я все равно успел хорошенько промокнуть.

Около восемнадцати из нас пришли на обед. Имея только еще четыре, мы могли бы подбросить монетку для начала игры. Белая скатерть была жесткой, как парус на замерзшей шхуне, и серебра на ней хватило бы на целую армию конкистадоров. В остальном все было неформально, как и обещал капитан Каттнер, и я был рад, что мы отказались от поперечных ремней, так как еда была столь же эффектной, сколь и обильной: гороховый суп с настоящим горошком и беконом, печеночные клецки с настоящей печенью и настоящим луком, голштинский шницель с настоящая телятина, настоящее яйцо и настоящие анчоусы подаются с настоящим Лейпцигерским все. У меня едва хватило места для настоящего штруделя и настоящего сыра, который последовал за ним. Вина были столь же впечатляющими. На столе стояла коробка для продуктовых талонов, но никто не обращал на это внимания, и я решил, что это просто для галочки. Я смотрел на него и думал о двух сестрах Фридман в квартире под моей в Берлине и о том, как они справляются с консервами, которые я им дал, но в основном я просто продолжал заполнять дыру в моем лице едой и вино и сигаретный дым. Я немного сказал. Не было особой необходимости говорить что-либо очень много. Все обратили пристальное внимание на застольную болтовню Гейдриха, которая была обычной нацистской болтовней, и только когда он начал говорить о глупости попыток превратить чехов в немцев, я дал своим челюстям отдохнуть и позволил своим ушам взять верх:

«Люди хорошей расы и с добрыми намерениями будут германизированы. Тех, кого мы не можем германизировать и научить мыслить иначе, чем они думают сейчас, нам придется поставить к стенке. Остальных — а это потенциально не менее половины населения Богемии и Моравии — придется выселить и переселить на Восток, где они смогут доживать свои жалкие дни в арктических трудовых лагерях. Однако всякий раз, когда мы можем, мы должны действовать справедливо. Когда все сказано и сделано, чехи должны увидеть преимущества сотрудничества над оппозицией. А когда закончится нынешнее чрезвычайное положение, я увеличу местный продовольственный паек и сделаю все, что в моих силах, чтобы выследить спекулянтов черного рынка».

Этой болтовни было намного больше, и я смотрел на толстые лица своих товарищей-офицеров, чтобы увидеть, не думает ли кто-нибудь о том же, что и я, но я видел только согласие и согласие. Наверное, они посмотрели на меня и подумали то же самое.

Среди этих лиц было только одно, не считая длинной тонкой маски знахаря Гейдриха, которое я узнал, и это был бывший министр иностранных дел и экс-рейхспротектор Константин фон Нейрат. В свои почти семьдесят он был самым старым человеком за столом и, безусловно, самым заслуживающим уважения. Не то чтобы его честолюбивый молодой преемник Гейдрих давал ему многое из этого. Время от времени он гладил старика по руке, как домашнюю собаку, и говорил с ним громче, как будто барон был глух, хотя любому, кто разговаривал с ним, было совершенно ясно, что в этом нет ничего страшного. все не так со слухом. Я подозревал, что фон Нейрат присутствовал только для того, чтобы завершить триумф нового рейхспротектора.

Гейдрих избегал разговоров со мной до тех пор, пока мы не встали из-за стола и снова не вышли на террасу с бренди и сигарами — или, в моем случае, с кофе и сигаретами. Именно там он поймал мой взгляд и, проведя меня по заднему саду Верхнего замка, наконец объяснил смысл моего пребывания здесь.

— Вы помните наш разговор в моем кабинете в Берлине, в день, когда мы победили французов. В июне 1940 года».

— Я очень хорошо это помню. Как я мог забыть тот день, когда Германия победила Францию? Так вот в чем дело.

'Да. Опять кто-то пытается меня убить».

Я пожал плечами. — Сколько угодно чехов должно желать вашей смерти, сэр. Я предполагаю, что мы обсуждаем не один из них.

— Естественно.

— Было ли в последнее время покушение на вашу жизнь?

— Вы имеете в виду, мне это приснилось?

'Тогда все в порядке. Ты?'

'Нет. Несколько дней назад меня пытались убить. Серьезная попытка.

— Когда, где и как?

«В Волчьем Логове. Собственный полевой штаб Гитлера в Восточной Пруссии. Да, я думал, это вас удивит. На самом деле я сам был удивлен. Это было 24 сентября. Я был вызван в Растенбург, чтобы Гитлер сказал мне, что он назначает меня преемником фон Нейрата здесь, в Богемии. Ну это когда и где. Как это кто-то пытался отравить меня. Токсикологи в лабораториях СД все еще пытаются выделить конкретное вещество, которое было использовано. Однако они склонны полагать, что это мог быть токсин на основе белка, называемый ботулиническим. От латинского botulus, что означает колбаса.

— Это звучит особенно смертельно для немца.

«Это бактерия, которая часто вызывает отравление, размножаясь в неправильно обработанном мясе. Я мог бы предположить, что это простое пищевое отравление, если бы не тот факт, что некоторые из наших врачей СС пытались синтезировать его и другие антибиотические соединения, такие как сульфаниламид. Как средство для лечения раневой инфекции. Но также и как составной нейротоксин. Или, другими словами, как яд.

— Возможно, это был простой случай пищевого отравления, — сказал я. — Вы рассматривали такую возможность?

— Я обдумал это. И я отверг это. Видите ли, моя еда была единственной зараженной. К счастью, я не был голоден и ничего не ел. Вместо этого я скормил еду со своей тарелки собаке майора Плётца, которая впоследствии умерла. Очевидно, что Лидер не мог быть целью, потому что он вегетарианец. Естественно, были сделаны все запросы, которые можно было сделать, не беспокоя Вождя; и все иностранные рабочие в Волчьем Логове были заменены в качестве меры предосторожности. Но до сих пор не было обнаружено ничего, что проливало бы свет на то, кто несет ответственность за инцидент. И здесь я чувствую, что мы должны оставить это дело. По крайней мере, что касается Растенбурга. Как я уже сказал, у меня нет желания тревожить или смущать Вождя. Но здесь, в Праге, я могу принять другие меры предосторожности. Ты, Гюнтер, должен быть одной из этих мер предосторожности, если ты согласен.

— Так что ты хочешь, чтобы я сделал? Быть твоим дегустатором? Я пожал плечами. — Тебе следовало упомянуть об этом до обеда. Я бы сел рядом с тобой.

Гейдрих покачал головой.

— Высматривать кого-то, кто может попытаться убить вас? Это оно?'

'Да. Фактически я хочу, чтобы вы были моим личным телохранителем, — сказал Гейдрих.

— Вы имеете в виду, что у вас четыре адъютанта и нет телохранителя?

— Клейн, мой шофер, вполне способен вытащить пистолет и выстрелить в какого-нибудь безмозглого чехо. Как и я. Но я хочу, чтобы рядом со мной был кто-то, кто разбирается в убийствах и убийцах, и, кроме того, может справиться с собой. Настоящий детектив, обученный быть подозрительным.

«По моему опыту, гестапо не бывает наивным».

«Мне нужен кто-то, кто будет с пользой подозрителен, а не назойлив».

— Да, я вижу разницу.

— И поскольку я не могу предложить эту должность Эркюлю Пуаро, я, естественно, подумал о вас.

— Эркюль Пуаро?

Гейдрих покачал головой. «Вымышленный детектив, созданный английской писательницей. Это не имеет значения. Вы явно не читатель. Он очень популярен. И она тоже.

Я покачал головой. — Вы знаете, что большинство телохранителей должны заботиться о том, что происходит с их нанимателями, не так ли?

Гейдрих усмехнулся. Это случалось нечасто, а когда случалось, его моложавое, клювовидное лицо больше походило на скверного школьника.

— Это значит, что вы не квалифицированы, не так ли?

'Что-то вроде того.'

«Я могу получить от СД любое количество людей, говорящих «да», — сказал Гейдрих. «Проблема в том, будут ли они честны со мной? Будут ли они говорить мне неприятные истины? Что мне нужно знать? И могу ли я им доверять?

— Это правда, сэр. Без пистолета в моей руке вам нелегко возразить.

— Тебя я знаю пять лет. Я знаю, что ты не человек Гиммлера. Я знаю, что ты даже не нацист. Я знаю, ты, наверное, ненавидишь меня. Но хотя я вам почти наверняка не нравлюсь, я не верю, что вы на самом деле меня убьете. Другими словами, я могу вам доверять, Гюнтер; надеюсь, ты не убьешь меня; и поверьте, что вы расскажете мне те неприятные истины, от которых другие бы уклонились. Мне кажется, это необходимо для того, что мне нужно от телохранителя.

— Конечно, во многом ты дурак. Только дурак будет продолжать оставаться в полиции, не вступая в партию. Только дурак мог оставаться сентиментальным в отношении Веймарской республики. Только дурак может не видеть, что новой Германии нельзя сопротивляться. Но я должен признать, ты умный и находчивый дурак. Я могу это использовать. Самое главное, ты чертовски хороший полицейский. Если ты станешь моим сыщиком, у тебя будет комната здесь, в Нижнем замке; собственный автомобиль; и офис в Градщинском замке, в городе. Время от времени вы даже будете видеть ту очаровательную маленькую шлюху, которую вы привезли с собой из Берлина. Как ее зовут? Арианна, не так ли?

Меня это удивило, хотя я полагаю, что этого делать не следовало; в Праге почти ничего не происходило, о чем Гейдрих не знал.

— Честно говоря, я совсем не уверен, что она в тебе нашла. Женщина, которая ходит в Жокей-бар, обычно ищет кого-то, у кого немного больше витамина В, чем у тебя, Гюнтер. Конечно, этот конкретный недостаток будет быстро устранен, если вы согласитесь занять эту позицию. Внезапно ваш статус улучшится. Вы простите меня за такие слова, но это важная работа.

На протяжении всей нашей беседы длинные худые руки Гейдриха были глубоко в карманах его мундирных галифе для верховой езды, и это, казалось, делало кривые ноги его всадника еще более U-образными, чем обычно. Теперь он вытащил их и из кармана своего портсигара — служебного кителя СД, покрытого таким количеством золотых и серебряных значков, что он больше походил на реликварий священника, — достал небольшой серебряный портсигар и предложил мне один. — Курить?

'Спасибо, сэр.'

Найдя спичку, я зажег нас обоих.

'Так что вы скажете?'

— Насколько честным вы хотите, чтобы я был, генерал? Неосторожно честный? Бесконечно честный? Или просто до безобразия честный? И что в этом для меня, кроме еще нескольких витаминов в моей другой паршивой диете? Один из тех рефлекторов мнений на твоем нагрудном кармане, если мне удастся сохранить тебе жизнь? Или билет в один конец на партизанский экспресс, если я этого не сделаю?

«Всякий раз, когда мы остаемся наедине, ты можешь говорить, что, черт возьми, ты хочешь. По крайней мере, по вопросам, касающимся моей личной безопасности. На самом деле я на это рассчитываю. Во всем остальном — в политике, правительстве, расовой политике — ваши глупые республиканские мнения меня не интересуют, и вам придется держать свою ловушку на замке. Что касается того, что в этом для вас, я должен был думать, что это было очевидно. У вас, конечно, будет бесплатное питание и жилье. И осмотритесь. Нам, немцам, хорошо живется здесь, в Богемии. Лучше, чем в Берлине. Хорошая еда, хорошее вино, много сигарет и женщин — если ваши вкусы совпадают с более чем одной женщиной одновременно. Я знаю, что мои. Здесь, в Праге, есть все. И если мне не повезет, и меня убьют наши же, все, о чем я прошу, это представить улики Артуру Небе или Вальтеру Шелленбергу. Между ними они найдут способ изложить это перед Мартином Борманом.

— Хорошо, генерал. Но вот моя цена. Что теперь вы должны прислушиваться к некоторым из тех глупых республиканских взглядов, о которых вы упомянули. Те, что касаются политики, правительства и расовой политики, которые вы назвали, вас не интересуют. Я скажу свою часть, и вы слушаете. И когда я закончу, я сделаю то, что вы просите. Я буду вашим детективом.

Глаза Гейдриха сузились. Я предпочел его профиль. Когда вы видели его профиль, это означало, что он не смотрел на вас. Когда он смотрел на тебя, было слишком легко почувствовать себя беспомощной добычей какого-то смертоносного животного. Это было лицо без выражения, за которым шел какой-то безжалостный расчет. Он выбросил недокуренную сигарету и взглянул на «Ролекс» на своем запястье.

'Все в порядке. У тебя есть пять минут. Но это не приведет ни к чему хорошему, знаете ли. Когда танки закончат свою работу в России, то, что вы сейчас скажете, покажется совершенно неуместным. Даже тебе, Гюнтер. Даже тебе. Мы еще сделаем из тебя нациста.

После обеда Гейдрих и генералы Франк, Генлейн, Хильдебрандт и фон Эберштейн, пара полковников и трое адъютантов собрались в замковой библиотеке на совещание, оставив меня и некоторых других развлекаться. Что, вероятно, преувеличивает то, что я, вероятно, сделал.

Я чувствовал усталость, которая была комбинацией хорошего вина и адреналина, который все еще был в моей крови после того, как я рассказал Гейдриху, что я действительно думаю о его цели германизации чешского населения, а также несколько слов о том, что происходит на Украине. Верный своему слову, Гейдрих слушал ровно пять минут, после чего молча пошел обратно в дом, оставив меня чувствовать себя тореадором-послушником, который только что насмехался над своим первым быком. Возможно, я все еще был немного склонен к суициду. Это единственное возможное объяснение того, что я сделал.

Некоторое время я собирался вернуться в свою комнату и поспать; Я также подумывал вернуться в отель «Империал» и провести остаток своей жизни с Арианной, но не смог найти ни Кляйна, ни кого-либо, кто мог бы организовать мне машину, и, помня о теплом солнечном свете, я отправился прогуляться по территории замка. вместо.

Естественно, меня нервировало то, как много Гейдрих, казалось, уже знал об Арианне. Но, что более важно, я уже сожалел о своей откровенности с ним, которую я приписал количеству алкоголя, выпитому во время обеда. И я спрашивал себя, сколько времени пройдет, прежде чем придет пара эсэсовских охранников и приведет меня на казнь к какой-нибудь яме, которую сейчас уже копают в соседнем лесу. Это, безусловно, было одним из преимуществ жизни в сельской местности: всегда было достаточно места, чтобы похоронить тело.

Наполовину уверенный, что такова моя судьба, я обнаружил, что направляюсь к парадным воротам, нервно улыбаясь каменному часовому, а затем двигаюсь по сказочной дороге в общем направлении Верхнего замка. . Это был не совсем побег, но мне нужно было быть подальше от моих так называемых коллег.

Думая о побеге, я начал думать о Фердинанде Блох-Бауэре, еврейском торговце сахаром, чьим имением когда-то было это поместье. Были ли статуи поставлены у ворот им самим или аристократом, ранее владевшим домом? И где он сейчас? Англия? Америка? Швейцария? Или он был одним из тех несчастных чешских евреев, которые бежали во Францию, думая, что там безопасно, но обнаружили, что в 1940 году ее наводнили нацисты? Время покажет, кому повезло больше — Фердинанду или его покойной жене Адель.

Дальше по тихой дороге я увидел православную часовню, а когда свернул за поворот, то увидел такие же розовые ворота Верхнего замка и шедшего мне навстречу еще одного офицера СС – генерала, которого я узнал еще с обеда, но имя которого ускользнул от меня. На мне не было кепки или ремней, как и на нем, а это означало, что я могла отказаться от приветствия. Тем не менее я обратил внимание, когда он приблизился. Я достаточно разозлил генералов СС для одного дня.

Даже в униформе этот генерал был плохим представителем расы господ. В очках типа Гиммлера, с редеющими волосами, широким ртом и двойным подбородком, он был одним из тех бледных, бескровных нацистов, которые напоминали мне очень холодную рыбу на очень белой тарелке. Тем не менее, он улыбнулся и остановился, чтобы поговорить, шевеля пальцами в воздухе, словно играл на верхнем регистре церковного органа, пытаясь вспомнить, кто я такой.

— Ах да, теперь ты…

— Гауптштурмфюрер Гюнтер, сэр.

'Да. Теперь он у меня есть. Вы комиссар полиции из Берлина, не так ли? Детектив Крипо.

— Верно, сэр.

— Я присяжный, доктор Хьюго присяжный. Не за что и тебе помнить меня, особенно после такого обеда, а? Одно скажу о нашем новом рейхспротекторе, он умеет развлекать. Это лучший обед, который я когда-либо ел за бог знает сколько времени.

Юрий был австрийцем, его акцент — или, скорее, его словарный запас — безошибочно венский.

— Прогуляйтесь со мной немного, если хотите, капитан. Я хотел бы услышать больше о захватывающей жизни настоящего берлинского детектива.

— Если хотите, сэр. Но рассказывать особо нечего. Мне сорок три года. Я получил школьный аттестат, но не пошел в университет. Война встала на пути, и тогда, казалось, не было особого спроса на степень, когда был более настоятельный призыв зарабатывать на жизнь и зарабатывать немного денег. Так что я пошел в полицию и женился на женщине, которая умерла почти сразу после этого. Они называли это гриппом, но сейчас я не уверен. Много разных болезней было сметено в эту корзину многими переутомленными врачами и некоторыми, может быть, не столько переутомленными, сколько просто неопытными или даже некомпетентными».

— И вы были бы совершенно правы, если бы сомневались. Я должен знать. Видите ли, я не из тех докторов юридических наук, которых у нас, кажется, в последнее время слишком много. Я медик. Я получил степень в 1911 году, и есть вероятность, что я был одним из тех переутомленных, неопытных и, возможно, некомпетентных врачей, о которых вы говорили. Помню, во время эпидемии гриппа я спал менее четырех часов в сутки. Вряд ли это рецепт хорошего медицинского обслуживания, не так ли? На протяжении двадцатых годов я был специалистом по туберкулезу. Туберкулез — одно из тех инфекционных заболеваний, которое имеет множество симптомов, общих для гриппа. Действительно, я иногда думал, что то, что мы считали вирусом гриппа, на самом деле было пневмонией, вызванной массовой вспышкой туберкулеза. Но это другая история.

— Я хотел бы услышать это как-нибудь.

— Могу я спросить: сколько ей было лет? Ваша жена?'

'Двадцать два.'

'Мне жаль. Это молодо. Очень молод. И вы никогда не выходили замуж повторно?

— Пока нет, сэр. Большинству женщин, похоже, не так интересно, как тебе, быть берлинским детективом.

«Я женат уже почти тридцать лет, и я не могу представить, что бы я делал без моей жены Каролины».

«Вы простите меня за такие слова, сэр, но я не могу представить вас генералом СС, потому что вы врач, сэр».

'Нет. Я окружной лидер Моравии. И глава отдела по связям с партией в Праге. Перед войной я был заместителем лидера нацистской партии в Австрии. И если все это звучит важно, ну, это не так. Не больше. С тех пор, как к власти пришел генерал Гейдрих. Я надеялся убедить Вождя разрушить Протекторат, чтобы Моравия стала отдельным государством. Что на самом деле то, что это всегда было. Но этого не произойдет. Или так мне сказали. Я также надеялся, что смогу обсудить этот вопрос с Гейдрихом, но один из его приспешников сказал мне, что это невозможно. Что оставляет меня довольно удивленным, почему я удосужился прийти в эти короткие выходные. В данных обстоятельствах я удивлен, что меня вообще спросили.

— Значит, нас двое, сэр. Мы с генералом Гейдрихом никогда не были, можно сказать, близки. С другой стороны, никто не решается отказаться от такого приглашения.

— Именно так.

К этому времени мы были примерно на полпути обратно к Нижнему замку, и во время нашей прогулки нас не встретило ни одно транспортное средство, даже человек на велосипеде или на лошади. Где-то вдали раздались выстрелы; предположительно, кто-то из гостей Гейдриха пытался упаковать что-то для горшка. Конечно, вокруг было много фазанов. Впереди мы увидели капитана Каттнера, стоящего у ворот Нижнего замка; Увидев нас, он бросил папиросу и побежал к нам.

Он был легким на ногах; но было и что-то смутно девчачье в том, как он бежал, расставив локти.

— Я ненавижу этого маленького ублюдка, — пробормотал доктор Джури. «Это та сволочь, которая сказала мне, что я не смогу проводить время с генералом Гейдрихом». Юрий вздохнул. — Просто посмотри на него. Маленький ублюдок.

'Хм.'

— Как и все приспешники генерала, он немного голем. Кроме того, что он немец, конечно. Первоначальный Голем Праги был…

'Еврейский. Да, я знаю.'

— Как его хозяин. Доктор Джури улыбнулся. — Это раввин Лев. Не генерал Гейдрих.

Каттнер щелкнул каблуками и коротко поклонился. — Генерал, — сказал он. «Капитан. К сожалению, я забыл сообщить вам обоим, что из соображений безопасности, если вы покинете территорию Нижнего замка, вам потребуется пароль, чтобы вернуться.

— И это? — спросил доктор Джури.

«Лоэнгрин».

«Очень уместно».

'Сэр?'

— Новый король собрал все германские племена, чтобы изгнать венгров из своих владений, — сказал доктор Юрий. — Это сюжет оперы Вагнера. По крайней мере, так все начинается.

'Ой. Я не знал. В отличие от вас, сэр, я не так часто хожу в оперу. На самом деле, вряд ли.

'Хм. Пустая трата жизни.

'Сэр?'

— Вы кажетесь столь же невежественным, сколь и глупым, — сказал Юрий. Затем он улыбнулся мне, слегка поклонился и сказал: «Приятно побеседовать с вами, капитан Гюнтер».

Он быстро прошел к сторожевой будке, а затем, произнеся пароль, прошел через ворота, оставив меня наедине с капитаном Каттнером.

— Ублюдок, — сказал Каттнер. — Ты слышал, что он сказал? Как невероятно грубо.

— Я не позволю этому беспокоить вас, капитан. Я тоже не очень люблю оперу. Особенно Вагнер. В Вагнере есть что-то слишком немецкое, чертовски баварское для такого пруссака, как я. Мне нравится, чтобы моя музыка была такой же вульгарной, как и я сам. Мне нравятся намеки и чулки, когда женщина поет песню».

Каттнер улыбнулся. — Спасибо, — сказал он. — Но настоящая причина, по которой доктор Юри так любит оперу, настолько же вульгарна, как вы описываете. Ходят слухи, что у него роман с молодой певицей Немецкой оперы в Берлине. Довольно привлекательное существо по имени Элизабет Шварцкопф. И это было бы достаточно вульгарно, если бы не тот факт, что она еще поет дуэтом с доктором Геббельсом. По крайней мере, так говорит генерал Гейдрих.

— Тогда это должно быть правдой.

— Да, я так и думал.

«Генерал Гейдрих всегда знает наши самые грязные секреты».

— О Боже, я надеюсь, что нет.

— Ну, он точно знает мою, — сказал я. «Видите ли, после обеда мы пошли на небольшую прогулку по территории замка, и я сделал ошибку, напомнив ему, что это такое, на случай, если он забыл».

— Вряд ли это может быть правдой. Нет, если он назначил тебя своим новым телохранителем. Каттнер закурил. 'Это правда? Что вы собираетесь быть его детективом?

— Я думал, меня уже могут арестовать. Так что, похоже, так.

«Поздравляю».

— Я в этом не уверен.

— Ты прав, это будет нелегко. Но он справедлив, знаете ли. И хороший человек, чтобы иметь на вашей стороне. Не знаю, что бы случилось с моей карьерой в СС, если бы он меня не взял. Кстати, как твой желудок после полета?

'Не хорошо.'

'Как жаль. Генерал настаивает на том, чтобы самому прилететь в Берлин и Растенбург. Честно говоря, мне всегда страшно. Он думает, что он гораздо лучший пилот, чем он есть на самом деле. У него было несколько аварий.

— Это утешительная мысль. Я пожал плечами. — Возможно, нам повезет, и мы окажемся в Шотландии. Как Гесс.

'Да. Довольно.' Каттнер рассмеялся. «Тем не менее, я ненавижу думать о том, что произойдет, если мы когда-нибудь попадем в настоящую беду».

— Собственно говоря, именно этим я только что и занимался. Ищите неприятности. Я думал, что выйду из дома и разведаю местность.

Каттнер заметно поморщился.

— Ложь земли, так сказать, — сказал он.

'Да. Как правило, неприятности ищут меня, так что мне не нужно заходить слишком далеко. Мне всегда везло в этом смысле.

— Немногим из нас в СС в этом смысле повезло, не так ли? Каттнер издал слабый вздох сожаления. «С неприятностями. Честно говоря, у меня было немного тяжелое лето».

— Ты тоже был на востоке, да?

Каттнер кивнул. 'Как ты узнал?'

Я пожал плечами. — Я смотрю на тебя и, может быть, вижу что-то от себя.

'Да. Должно быть, это так.

— Куда тебя отправили?

'Рига.'

— Я был в Минске.

'Как это было?'

«Отвратительно. А Рига?

'Одинаковый. И действительно совсем ненужных, много. Ты идешь на войну, ты собираешься убивать людей. Я почти с нетерпением ждал этого; быть в действии. Когда человек молод, у него такие романтические представления о том, что такое война. Но ничего подобного, конечно, не было.

'Нет. Этого никогда не бывает.

Каттнер попытался улыбнуться, но та часть его души, которая была ему нужна, чтобы заставить улыбку работать должным образом, была сломана. Он знал это. И я это знал.

— Странное дело, вам не кажется, когда человек чувствует себя виноватым за то, что выполняет свой долг и подчиняется приказам? Он резко затянулся сигаретой, которую курил, словно надеялся, что она может внезапно убить его. «Не то, чтобы чувство вины даже начало скрывать то, что я чувствую».

— Поверьте мне, капитан, я точно знаю, что вы чувствуете.

'Ты? Да. Я вижу, что вы делаете. Это в твоих глазах.

— И поэтому ты не спишь?

'Не могли бы вы?' Каттнер покачал головой. «Я не думаю, что когда-нибудь снова смогу нормально спать. Никогда не. Не в этой жизни.

— Поговори об этом сейчас, если тебе от этого станет легче.

'Тебе от этого легче? Говорить об этом?

'Немного. Я говорил об этом однажды, совсем недавно, одному американскому журналисту. И я чувствовал себя немного лучше об этом. Я чувствовал, что это было по крайней мере начало».

Каттнер кивнул, а затем вытащил что-то из своей памяти. Мне не пришлось долго ждать.

— Когда ты упомянул разведку местности, я кое о чем подумал. Что-то ужасное. Мы ехали через Польшу. Это было до нашей командировки в Ригу. Мы остановились в городке под названием Чехло. Это заброшенное, дерьмо-на-ваши-башмаки, никуда не годное место с кучей пускающих слюни крестьян, чьи языки слишком велики для их ртов. Но я не думаю, что когда-нибудь забуду это теперь; не так долго, как я живу. Мы сжигали поляцкие деревни без какой-либо реальной причины, которую я мог видеть. Конечно, никакой военной необходимости в этом не было. Мы просто набрасывались, как скоты. Некоторые из моих людей были пьяны, и почти все они были животными. Так или иначе, мы наткнулись на отряд польских бойскаутов. Самому старшему из них было не больше шестнадцати, а самому младшему, возможно, всего двенадцать. И мой командир приказал мне поставить их всех к стенке и расстрелять. Стреляйте в них всех. Они были в форме, сказал он, и у нас есть приказ стрелять в любого в форме, кто не сдался. Я сказал, что это всего лишь школьники, которые ничего не знают, потому что не говорят по-немецки, но он не хотел знать. Приказ есть приказ, сказал он, продолжайте. Я помню, как их матери кричали, чтобы я остановился. Да, я всегда буду помнить это. Иногда я просыпаюсь, все еще слушая, как они умоляют меня остановиться. Но я этого не сделал. У меня были свои заказы. Так что я выполнил их, вы видите. И это все, что нужно сделать. Если это не так, конечно. Недалеко.

После нескольких крепких напитков я могу говорить с кем угодно, даже с самим собой. Но в основном я пил, чтобы поговорить с другими гостями Гейдриха. Мне нравится говорить. Говорить — это то, что вам нужно делать, если вы когда-нибудь собираетесь побудить мужчину возразить вам. И вам нужен мужчина, чтобы немного поговорить, если он когда-нибудь собирается сказать что-то интересное. Мужчины не доверяют другим мужчинам, которые мало говорят, и по той же причине они не доверяют мужчинам, которые не пьют. Вам нужна выпивка, чтобы сказать что-то не то, а иногда сказать что-то не то может оказаться правильным. Не знаю, ожидал ли я услышать что-то более романтичное, чем признание в покушении на убийство или хотя бы желание увидеть Гейдриха мертвым. Ведь я и сам так к нему относился. Это были просто разговоры, немного хлеба на воде, чтобы привлечь рыбу. И алкоголь помог. Это помогало мне говорить и успокаивать себя от более отвратительной болтовни, которая встречалась мне на пути. Но некоторые из моих коллег были просто возмущены. Когда я оглядывал библиотеку, мне казалось, что я смотрю на зверинец неприятных животных — крыс, шакалов, стервятников, гиен — которые позировали для какого-то причудливого группового портрета.

Трудно сказать точно, кто был худшим из них, но я очень долго не разговаривал с подполковником Уолтером Якоби, прежде чем весь зачесался и пересчитал пальцы. Заместитель главы СД в Праге был очень зловещей фигурой, интересовавшейся, как он мне сказал, магией и оккультизмом. Это была тема, о которой я немного знал, так как несколько лет назад расследовал дело с фальшивым медиумом. Мы говорили об этом и говорили о Мюнхене, откуда он был родом; мы говорили о том, что он изучал право в университетах Йены, Тюбингена и Галле, что, казалось, было много юридических наук; и мы даже говорили о его отце, который был книготорговцем. Но все время, пока мы разговаривали, я пытался забыть тот факт, что своими усами в стиле Чарли Чаплина, очками в проволочной оправе и характером богомола Якоби неприлично напоминал мне о том, что могло бы получиться, если бы Гитлер и Гиммлер остались одни в одной спальне: Якоби был гибридом Гитлера и Гиммлера.

Столь же неприятно было разговаривать с Германом Франком, высоким худощавым генералом СС из Судетской области, которого обошли, чтобы сменить фон Нейрата на посту нового рейхспротектора. У Фрэнка был стеклянный глаз, он потерял настоящий в драке в школе в Карлсбаде, что, казалось, указывало на раннюю склонность к насилию. Я думаю, это был правый глаз, который был фальшивым, но с Фрэнком у вас была идея, что он мог изменить его, просто чтобы вы не догадывались. Франк был невысокого мнения о чехах, хотя, как оказалось, они были еще более низкого мнения о нем: пять тысяч человек заполнили двор Панкрацкой тюрьмы в центре Праги, чтобы увидеть, как он вешает старую Австрийскую империю одним летним днем 1946 года. .

«Это жадный варварский народ, — откровенно сказал он мне. «Я совсем не чувствую себя чехом. Лучшее, что со мной случалось, это родиться в немецкоязычной части страны, иначе я бы сейчас говорил на их грязном славянском языке, который есть не что иное, как ублюдочная форма русского. Это язык животных, говорю вам. Ты знаешь, что по-чешски можно произнести целое предложение, не используя ни одной гласной?

Удивленный этим поразительным проявлением ненависти, я моргнул и сказал: «О? Например, что?

Фрэнк на мгновение задумался, а затем повторил несколько слов по-чешски, в которых могли быть, а могли и не быть гласные, только мне не хотелось заглядывать ему в рот, чтобы увидеть, не скрывает ли он их.

«Это означает «заткнуть пальцем горло», — сказал он. «И каждый раз, когда я слышу, как говорят чехи, я хочу сделать с ними именно это».

'Все в порядке. Вы ненавидите их. Я получаю картину. И потерять глаз вот так в школе, должно быть, было довольно тяжело. Это многое объясняет, я думаю. Я сам ходил в довольно жесткую школу, и есть несколько мальчиков, с которыми я хотел бы поквитаться однажды. Потом опять, наверное, нет. Жизнь слишком коротка, чтобы заботиться, я думаю. А теперь вы на таком важном посту, сэр, — начальник полиции в Богемии, по сути, второй самый влиятельный человек в стране — вот этого я совсем не понимаю, сэр. Почему вы так ненавидите чехов, генерал?

Фрэнк нелепо выпрямился. Он как будто привлек внимание, прежде чем ответить — эффект усиливался тем фактом, что на его сапогах были шпоры, что казалось мне странным жеманством даже в загородном доме Гейдриха, где были конюшни с лошадьми. . Помпезно он сказал:

«Как немцы, мы обязаны их ненавидеть. Именно банкротство чешских банков ускорило финансовый кризис, вызвавший Великую депрессию. Да, за эту катастрофу мы можем благодарить чешских банкиров».

Сопротивляясь моему первому побуждению, которое заключалось в том, чтобы вздрогнуть от отвращения, как если бы Фрэнка вырвало мне на ботинки, я вежливо кивнул.

— Я всегда думал, что это потому, что наша экономика построена на американских займах, — сказал я. «И когда они подошли к сроку, наши собственные немецкие банки обанкротились».

Фрэнк тряс головой, густо зачесанной назад седыми волосами, так что макушка, казалось, находилась на одной линии с кончиком длинного носа. Пока Гейдрих был рядом, это был не самый большой нос в комнате, но в то же время вы бы не удивились, увидев, что он указывает путь на перекрестке.

— Поверь мне, Гюнтер, — сказал он. — Я знаю, о чем говорю. Я знаю эту чертову страну лучше, чем кто-либо в чертовой комнате.

Франк говорил энергично и смотрел при этом на Гейдриха, что заставило меня задуматься, не таит ли он какую-то обиду на своего нового хозяина.

Я был рад, когда Фрэнк ушел, чтобы принести себе еще выпить, оставив у меня впечатление, что провести вечность с такими людьми, как Гейдрих, Якоби и Франк, было самым близким к тому, чтобы оказаться в аду, о чем я мог думать.

Но Рыцарский крест с дубовыми листьями и ягодами — да и все это проклятое дерево — за вьющуюся какашку вечера достался полковнику доктору Гансу Гешке, 34-летнему адвокату из Франкфурта-на-Одере, который был начальником гестапо. в Праге. Во время учебы в Берлине он увидел мое имя в газетах, и, несмотря на наши различия в званиях, это было достаточной причиной для того, чтобы попытаться найти со мной общее дело. Это еще один способ сказать, что ему нужно было, чтобы кто-то покровительствовал.

«В конце концов, — объяснил он, — мы оба полицейские, ты и я, выполняющие трудную работу в очень трудных обстоятельствах».

— Похоже на то, сэр.

— А мне нравится быть в курсе обычных преступлений, — сказал он. «Здесь, в Праге, нам приходится иметь дело с более серьезными вещами, чем какой-то Фриц, порезавший свою жену разбитой пивной бутылкой».

— Этого не так много вокруг, сэр. Пивных бутылок в Берлине довольно мало.

Он не слушал.

«Вы должны прийти и увидеть нас очень скоро, во дворце Печек. Это в Бредовском районе города.

— Дворец, а? Звучит намного величественнее, чем «Алекс», сэр.

'О, нет. Честно говоря, трудно представить, что это когда-либо был дворцом, кроме как в каком-нибудь темном уголке Аида. Даже представительские номера лишены очарования.

У Гешке было невыразительное лицо восковой фигуры. Капитан Каттнер сказал, что во дворце Печек Гешке был известен как «Бэбифейс», но это могло быть только среди людей, которые знали очень пугающих младенцев с дуэльными шрамами на левой щеке. Гешке был одним из тех нацистов фабричного производства, которые получались, как некрашеный мейсенский фарфор: бледный, холодный, твердый, с которым лучше обращаться крайне осторожно.

— Я еще не видел большую часть города, — сказал я. — Но это кажется довольно адским.

Гешке усмехнулся. — Что ж, мы делаем все возможное в этом отношении. Пока они боятся нас, они делают то, что им говорят. Видите ли, мы не должны позволить этим чехам одурачить нас. Мы должны быть хозяевами в собственном доме, поэтому мы не можем позволить себе не замечать ничего плохого. Мы действительно не можем. Вы позволите им уйти с одной вещью, этому не будет конца. Но скажи мне, Гюнтер. Что вы делали в Веймарской республике, когда у вас был подозреваемый в Алексе, и он отказался сотрудничать? Как тебе это удалось?

— Мы никогда никого не били, если вы к этому стремитесь, сэр. Нам не разрешили. Правила прусской полиции запрещали это. О, некоторые копы время от времени шлепали подозреваемых, но начальству это не нравилось. Мы получили результаты, потому что у нас есть доказательства. Когда у вас есть доказательства, мужчине трудно не подписать признание. Найдите улики и все остальное следует. Мы были хороши в этом: находили улики. Берлинская сыскная служба какое-то время была предметом зависти всего мира, и ее костяк составляли полицейские комиссары».

— Но вас совсем не раздражали глупости прусского правосудия? Иногда казалось нелепым, что пожизненная каторга редко длилась дольше двенадцати лет. И что так много преступников, заслуживающих смертных приговоров, были отсрочены прусским правительством. Например, те два еврея, Шафран и Кипник. Помните их?

Я пожал плечами. 'Честно? Я могу вспомнить многих других, которых я хотел бы увидеть под падающим топором перед этими двумя. Ведь всего несколько месяцев назад было дело об убийце на городской железной дороге. Товарищ по имени Пол Огожов, который убил шесть или семь женщин и пытался убить еще столько же. Теперь он заслужил свою судьбу.

— Это правда, что он был членом партии?

'Да.'

'Невероятный.'

— Многие другие люди тоже так думали. Наверное, поэтому его так долго не ловили. Но то, что вы сказали, совершенно верно. Мы не можем позволить себе не заметить ничего плохого. Особенно, когда это преступление совершают наши собственные, ты так не считаешь?

— А, теперь говорит настоящий полицейский.

— Мне нравится так думать, сэр.

— Что ж, если я могу чем-нибудь помочь вам, Гюнтер, в вашей новой должности личного детектива генерала, пожалуйста, дайте мне знать. Гешке поднял свой стакан и поклонился. «Все, что угодно, чтобы помочь генералу Гейдриху и обеспечить его безопасность для новой Германии».

'Спасибо, сэр.'

Я оглядел комнату и попытался представить себе, кто из гостей генерала мог попытаться его отравить, и обнаружил, что в новой Германии это не так уж сложно. В комнате, полной убийц, все казалось возможным.

Примерно в середине этого незабываемого вечера майор доктор Плетц, первый адъютант Гейдриха и мирмидон номер один, включил библиотечное радио, чтобы мы могли послушать речь Гитлера из Дворца спорта в Берлине.

«Господа, пожалуйста, — сказал он, пока радио разогревалось. — Если бы я мог попросить вас замолчать.

«Спасибо, Ганс-Ахим», — сказал Гейдрих, как будто он, а не Вождь, был у микрофона. И затем торжественно, когда в эту комнату проникли звуки «Спорт Паласта», он пропел: «Лидер».

Это было типично задумчиво для Гейдриха. Я полагаю, он думал, что это будет угощением для тех из нас, кто немного тосковал по дому. И это было: немного похоже на то, как моя мать читает старую историю о том, как плохой мальчик Фридрих терроризировал множество животных и людей. Оставалось увидеть, не укусит ли разглагольствующий ответ Третьего рейха плохому Фридриху та же собака, которая съела сосиски непослушного мальчика, но я, во всяком случае, всегда надеялся, что он будет укушен. Трудно было представить себе угощение хотя бы наполовину столь же приятное, как мысль о том, что Лидера укусила жадная собака. Своего, наверное.

В коридоре за пределами библиотеки мужчина разговаривал по телефону, и я высунул голову из двери, чтобы посмотреть, кто из гостей Гейдриха осмелился позвонить или ответить на звонок посреди речи Гитлера. Кем бы он ни был, я определенно не винил его. Даже в лучшие времена Лидер всегда был для меня слишком громким. Вероятно, свое ораторское мастерство он оттачивал в окопах, во время бомбежек.

Не то чтобы вы не могли слышать каждое хриплое слово передачи в коридоре. Радио представляло собой AEG Super Orchestra размером с сарай польского крестьянина, и, когда речь звучала на полную громкость, не было никаких шансов, что ее не услышат почти нигде в доме. Вероятно, вы могли слышать речь в центре земли.

— Нет, вы правильно сделали, что позвали меня сюда, сержант Соппа.

Говорящим был Оскар Флейшер, глава отдела сопротивления гестапо в Праге, тот самый человек, над которым так гнусно насмехался один из трех королей.

— Хорошо, я буду через полчаса. Только не дай этому ублюдку умереть, пока я не приеду. Он сделал? Так что это все-таки был он.

Флейшер поймал мой взгляд и повернулся ко мне спиной.

— Нет, нет, я совершенно уверен, что он захочет знать. Да, конечно, я скажу ему. Я сделаю это прямо сейчас. Да. До свидания.'

Флейшер положил трубку и, возбужденно ухмыляясь, нацарапал что-то на листе бумаги, передал его капитану Помме и побежал вверх по лестнице, делая два шага за раз.

Я закурил и выплыл в коридор рядом с капитаном Помм.

'Хорошие новости?' Я спросил.

— Я бы сказал так, — сказал адъютант и без дальнейших разъяснений ушел обратно в библиотеку.

Я уже собирался последовать за ними, когда выглянул в окно над телефоном и увидел других адъютантов Гейдриха — Каттнера и Клакхольна — стоящих под флагштоком на лужайке перед домом. Хотя окно было открыто, я не мог слышать, что говорили, — не из-за того, что радио в библиотеке было таким громким, — но было ясно, что идет жаркий спор, и двое мужчин были на грани обмена ударами. Я уже собирался выйти на улицу и поиграть в полицейского субботним вечером, когда Каттнер сердито зашагал по подъездной дорожке к сторожке. Мгновение спустя Флейшер, пристегнутый ремнями и в кепке, снова спустился вниз и выскочил прямо из парадной двери, когда подъехала машина и унесла его в яростном вихре гравия.

Немного разочарованный тем, что я не собирался разнимать драку между двумя офицерами СС, я снова обратил внимание на то, что транслировалось в библиотеке.

Речь Гитлера стала традиционным открытием Зимней кампании по оказанию помощи. Это была ежегодная благотворительная акция нацистской партии по предоставлению еды и жилья менее удачливым в предстоящие зимние месяцы, и она была как никогда близка к реальному социализму. Отказ от пожертвования не вариант. Люди, забывшие сделать пожертвование, скорее всего, найдут свое имя в местной газете. Или иногда хуже.

Ораторский стиль Гитлера в речи о зимней помощи был рассчитан на то, чтобы произвести большее впечатление, чем фактическое содержание, и обычно дело было не столько в том, что он сказал, сколько в том, как он это сказал. Но моей обычной реакцией было то, что это было немного похоже на то, как Эмиль Дженнингс декламирует куплет о дубине, как Карузо поет песню из «Глупой симфонии» или как Марк Антоний восхваляет дохлую кошку. Однако в этом году все было по-другому, поскольку вскоре стало ясно, что на карту поставлено нечто большее, чем несколько толстых немцев, голодающих в январе. Наряду с более предсказуемыми болтовнями о славе дарить и быть щедрым — что, конечно, было второй натурой для нас, немцев, — Вождь объявил о начале «великой решающей битвы грядущего года». что было бы разрушительным для врага.

Теперь многие из нас в этой библиотеке и в стране в целом уже были под впечатлением, что «великая решающая битва» уже почти выиграна. Нам, конечно же, уже несколько раз говорил об этом доктор Геббельс. Но вот Гитлер более или менее признал, что он поставил семейное серебро на то, что должно было случиться, что он поставил все наше будущее на что-то, что не было железной уверенностью; и в результате всякий, кто слушал его сейчас, неизбежно оставался с отчетливой идеей, что дела на Востоке идут не совсем по плану для наших до сих пор непобедимых вооруженных сил.

Когда речь и бурные аплодисменты, которыми она была встречена в Спортивном дворце, наконец закончились, и майор доктор Плётц, наконец, выключил радио AEG, сразу стало очевидно, что в этой библиотеке было еще несколько человек, которые думали так же. как я: кто-то в правительстве — может быть, сам Гитлер? – осознал болезненную реальность того, что Германия обязалась сделать в России. И это, конечно, Третий Рейх, который был основан на лжи, и это означало, что все, вероятно, было намного хуже, чем нам говорили.

Наши мрачные лица говорили одну и ту же мрачную историю. В самом деле, генерал фон Эберштейн, который был большой шумихой в генеральном штабе СС, возможно, действительно пробормотал какое-то отчаянное проклятие Богу, который определенно был где-то в другом месте, если вообще где-нибудь. Генерал Хильдебрандт, занимавший в Данциге такое же звание, как и Гейдрих, просто швырнул сигарету в камин, как будто она вызывала у него такое же отвращение, как и все остальное.

Возможно, именно это побудило Гейдриха сказать несколько слов, чтобы воскресить наше видимое отсутствие энтузиазма. Скорее всего, это была рукописная записка Флейшера, которую капитан Помм вручил ему несколькими минутами ранее. Сам Гейдрих ухмылялся так, будто только что съел последний кусок медового пряника.

— Джентльмены, — сказал он. — Если бы я мог привлечь ваше внимание еще на несколько минут. Я получил записку от комиссара по уголовным делам Флейшера из гестапо, в которой есть отличные новости. Как многие из вас знают, с мая этого года двое из трех королей – Йозеф Балабан и Йозеф Масин – находятся под стражей в тюрьме Панкрац, здесь, в Праге. Это, конечно, двое из трех лидеров чешского терроризма здесь, в Богемии. Однако третий король, Мельхиор, как мы любим его называть, ускользнул от нас. До настоящего времени. Кажется, один из двух наших заключенных — не знаю кто, но почему-то я уверен, что его имя должно быть Йозеф — согласился сотрудничать с нашими расследованиями и, наконец, раскрыл, что настоящее имя Мельхиора — Вацлав Моравек, ранее капитан чешской армии. Мы уже начали его поиски здесь, в Праге, и в его родном городе Колине, недалеко от Ложан, и теперь ожидается, что мы вскоре произведем арест».

Я чувствовал себя странно больным. Казалось, что пока мы наедались Телятиной Гольштейн и Лейпцигерской Всячиной, один храбрец был замучен, чтобы раскрыть имя самого разыскиваемого человека в Третьем Рейхе.

— Браво, — сказал один из моих однополчан, майор абвера по фамилии Туммель.

Другие присутствующие также аплодировали этому известию, которое, казалось, бесконечно радовало Гейдриха, и на этом он мог и, возможно, должен был оставить этот вопрос. Но преисполненный собственной важности, Гейдрих продолжал говорить еще несколько минут. Однако он не был публичным оратором. Застенчивому и расчетливому, ему не хватало общего тона Гитлера и риторического росчерка. Его голос был слишком высоким, чтобы вдохновлять мужчин; Хуже всего было то, что он использовал ряд больших немецких слов вместо одного или двух слов поменьше. Конечно, это было типично для нацистов, для которых язык часто использовался для маскировки собственного невежества и глупости, которыми они обладали в неисчерпаемом запасе, а также для придания своим словам плацебо-эффекта авторитета; как доктор, у которого есть впечатляющее латинское название того, что с тобой не так, но, к сожалению, не лекарство.

К счастью для всех присутствующих, появились капитан Каттнер и дворецкий Критцингер с шампанским и подносом с флейтами из богемского стекла, и вскоре в библиотеке царила атмосфера вечеринки. Я без особого удовольствия выпил стакан и, когда мне показалось, что меня не заметили, выскользнул на террасу и в темноте выкурил сигарету. Мне казалось, что я принадлежу чему-то — сумеречному миру существ, которые улюлюкают и воют, и где можно спрятаться, чтобы избежать более крупных хищников.

Через какое-то время я заглянул в залитое свинцом окно библиотеки и, не увидев Гейдриха, решил, что могу прокрасться в постель. Но я не рассчитывал на то, что кабинет Гейдриха находится прямо наверху первого лестничного пролета; двери были открыты, и он сидел за своим столом и подписывал какие-то бумаги под холодным взглядом полковника Якоби в очках. Беззаботно я направился к коридору северного крыла и моей комнате; но если я надеялся не привлечь внимание генерала, то быстро разочаровался.

— Гюнтер, — сказал он, едва отрываясь от своей папки с подписью. 'Войдите.'

— Очень хорошо, сэр.

Войдя в кабинет Гейдриха в Нижнем замке в Юнгферн-Брешан, у меня возникло отчетливое ощущение, что я нахожусь в уменьшенной, более интимной версии собственного кабинета вождя в имперской канцелярии, и это было бы типично для Гейдриха. Не то чтобы в этой комнате было что-то маленькое или интимное. Потолок был около четырех метров в высоту, на стенах были мраморные рельефные колонны, камин размером с «мерседес», а на полу было достаточно зеленого ковра для приличной игры в гольф. На столе в стиле трапезной было больше стекла, защищающего его гладкую дубовую поверхность, чем на большой витрине магазина. На ней лежала мраморная лампа, пара телефонов, кожаная промокашка, чернильница и латунная модель самолета — вполне возможно, того самого Siebel Fh 104, на котором он сам летал в Берлин и обратно. В арочном окне висел бронзовый бюст Вождя, а за письменным стулом размером с трон висела зеленая шелковая гобелена с золотым немецким орлом, держащим лавровый венок со свастикой, как будто это было что-то, что стоило украсть.

Гейдрих отложил авторучку и откинулся на спинку стула.

— Та девушка в вашем отеле, — сказал он. «Арианна Таубер. Вы звонили ей, чтобы сказать, что не придете к ней сегодня вечером?

— Еще нет, сэр.

— Тогда не надо. Пусть Кляйн отвезет вас в Прагу. Думаю, сегодня я буду в достаточной безопасности, а ты?

— Если вы так говорите, сэр.

'О, нет. В будущем это для вас, чтобы сказать так. Скорее, это было целью вашего назначения. Но я уверен, что ты справишься. Встретимся во дворце Печек завтра утром в десять часов. У меня там встреча, чтобы согласовать арест этого Моравека.

— Очень хорошо, сэр. И благодарю вас.'

Возможно, я даже щелкнул каблуками и склонил голову. Работать на Гейдриха было все равно, что дружить со злобным котом, пока вы осматриваетесь в поисках ближайшей мышиной норы.


ГЛАВА 13

Арианна, конечно, была рада меня видеть, хотя и не так, как я был рад видеть ее в нашей постели, одну, обнаженную и готовую использовать свое тело, чтобы отвлечь мои мысли от Гейдриха, Юнгферн-Брешан, трех королей и Дворец Печек. Я ничего не сказал ей о своих опасениях. Что касается Гейдриха, то лучше было знать очень мало, так как я начинал открывать себя. Что я сказал ей, когда, измученные любовью, мы лежали, переплетенные, как две примитивные фигуры, вырезанные из одного куска рогового рога? Только то, что мои обязанности не пускали меня в Прагу, в Юнгферн-Брешан, иначе я бы непременно навестил ее в отеле «Империал» раньше.

— Все в порядке, — сказала она. «На самом деле, я вполне счастлив здесь сам по себе. Вы не представляете, как приятно просто сидеть и читать книгу или гулять по городу в одиночестве».

— Да, — пробормотал я. — Во всяком случае, я могу представить.

— Я оставил сообщение для своего брата. И в Праге много других немцев, с которыми я могу поговорить. На самом деле в этом отеле полно немцев. В номере на том же этаже, что и мы, очень красивая девушка, у которой роман с каким-то генералом СС. И она еврейка. Разве это не звучит романтично?

«Романтика? Звучит опасно.

Арианна пожала плечами. «Ее зовут Бетти Кипсдорф, и она очень милая».

'Как его зовут?'

'Генерал? Конрад что ли. Он более чем в два раза старше ее, но она говорит, что вы действительно этого не заметите. Она смеялась. — В связи с тем, что он был учителем гимнастики.

Я сказал, что не знаю, кто это может быть. И я этого не сделал. Я не был в дружеских отношениях ни с одним из генералов СС, даже с теми, кого знал.

— Он очень бодр, по-видимому. Для генерала. Что касается меня, я всегда говорю, что если вы хотите, чтобы работа была сделана и выполнена должным образом, вам нужен капитан. Не какой-нибудь изнеженный фламинго с заводными каблуками.

Фламинго называли офицеры Генерального штаба в связи с красными полосками на штанинах.

— Что ты знаешь о фламинго?

«Вы будете удивлены, кого мы пропустим через двери Жокей-бара».

'Нет. Но я все еще удивлен, что вы предпочли капитана одному из них.

— И, возможно, немного подозрительно.

— Вероятно, это не ваша вина.

— Если бы ты не был копом, мы бы ладили, как горящий дом, ты так не думаешь, Парсифаль?

— Боюсь, в такое время мы живем. Всевозможные вещи вызывают у меня подозрения, ангел. Два туза подряд. Двойные шестерки. Верная вещь для государственной лотереи. Доброе слово или комплимент. Венера поднимается из моря. Я из тех фрицев, которые ищут клеймо изготовителя на раковине морского гребешка.

«Я мог бы обидеться, если бы знал, о чем идет речь. В конце концов, во мне все еще есть частичка тебя.

«Теперь моя очередь обижаться».

— Не будь, Гюнтер. Я наслаждался этим много. Я думаю, что, возможно, ты недооцениваешь себя.

'Возможно. Я мог бы даже назвать это профессиональным риском, за исключением того, что до сих пор это помогало мне выжить».

— Для тебя так важно остаться в живых?

'Нет. С другой стороны, я видел альтернативы, и с близкого расстояния. В России. Или двадцать лет назад, еще в окопах.

Она слегка сжала меня, что-то вроде чудесного колдовского фокуса, для которого не нужны конечности. Всякий раз, когда женщина так крепко обнимает меня, это лучший аргумент против солипсической идеи, согласно которой можно быть по-настоящему уверенным только в существовании собственного разума.

— Насколько более подозрительным ты станешь, если я скажу, что влюбился в тебя, Гюнтер?

— Вам пришлось бы много говорить, чтобы я поверил, что это может быть правдой.

'Может быть, я буду.'

'Ага. Может быть. Когда вы скажете это в первый раз, мы сможем рассмотреть ситуацию. Но сейчас это всего лишь гипотеза.

— Хорошо, я…

Она замолчала на мгновение, издав вздох, который был таким же неуверенным, как задняя лапа уиппета, когда я глубоко подтолкнул край ее последней мысли.

'Продолжать. Слушаю.'

— Это правда, Парсифаль. Я влюбляюсь в тебя.

— Ты долго в воздухе, ангел. К настоящему времени любой другой уже упал бы на землю. Я снова вошел в нее. 'Жесткий.'

— Будь ты проклят, Гюнтер.

Ее дыхание обжигало мне ухо, но звучало холодно и беспорядочно, как будто кто-то беззвучно смеется.

Я подсказал ей еще немного и сказал: «Давай. Давайте послушаем, как это звучит.

'Все в порядке. Я тебя люблю. Удовлетворен?'

— Недалеко. Но я буду, если так будет продолжаться.

Она ударила меня по плечу, но на ее лице было удовольствие. — Садистский ублюдок.

«Я нацист. Ты сам так сказал. Помнить?'

— Нет, но ты тоже довольно замечательный, Гюнтер. Тем более, что вы этого не понимаете. После Карла, моего мужа, были и другие мужчины. Но ты первый человек, о ком я заботился с тех пор, как он умер.

'Перестаньте разговаривать.'

— Давай, заставь меня.

Я ничего не сказал. Разговор между нами стал ненужным. Нам не нужна была речь, чтобы разыграть историю, которую раньше рассказывали многие. Это не было оригинально, но казалось, что это так — почти немой фильм, который казался одновременно знакомым и новым. Мы все еще исполняли нашу собственную весьма стилизованную дань уважения немецкому экспрессионизму, когда на прикроватной тумбочке зазвонил телефон.

— Оставь, — сказал я.

— Это разумно?

— Похоже на неприятности.

Он перестал звонить.

Когда наш собственный фильм закончился, она встала, чтобы принести одну из моих сигарет.

Я перекатился на спину и уставился в окно на небольшой купол в виде горшка для перца на вершине здания напротив.

Телефон снова начал звонить.

— Я же говорил тебе, — сказал я. — Он всегда звонит снова, когда беда. Особенно утром, перед завтраком.

Я взял трубку. Это был майор Плётц, первый адъютант Гейдриха. Он казался потрясенным и сердитым.

«За вами приедет машина и немедленно отвезет вас сюда».

'Все в порядке. Как дела?'

— Произошло убийство, — сказал Плётц. — Здесь, в Нижнем замке.

«Убийство? Какое убийство?

'Я не знаю. Но вы должны быть возле отеля через пятнадцать минут.

А потом он повесил трубку.

На один восхитительный момент я позволил себе надеяться, что умер Гейдрих. Что его застрелил один из офицеров и джентльменов СС и СД, завидовавший успеху Гейдриха. Или, возможно, чешские террористы обстреляли его из пулемета, когда Гейдрих рано утром отправился на прогулку по сельской местности вокруг Юнгферн-Брешана. Возможно, даже сейчас на его бездыханном теле лежала лошадь.

И все же, конечно, если бы умер Гейдрих, Плётц сказал бы это. Плётц никогда бы не употребил словосочетание «убийца» по отношению к кому-то столь важному, как его собственный генерал. Жертва должна была быть кем-то менее важным, иначе Плётц сказал бы: «Гейдрих убит», или «Генерал убит», или «Произошла катастрофа, генерал Гейдрих убит». Убийство не начало охватывать лексикон слов, который, вероятно, использовали бы нацисты, если бы Гейдриху не посчастливилось встретить заслуженную, но преждевременную смерть.

'Это?'

— Что? Я ответил ей рассеянно.

— Проблема, — сказала Арианна.

«Я должен немедленно вернуться в Юнгферн-Брешан. Была смерть.

'Ой? ВОЗ?'

'Я не знаю. Но я уверен, что это не Гейдрих.

— Какой-то ты детектив. Она пожала плечами. — Ну, уж точно не садовник умрет, если они захотят, чтобы ты немедленно вернулся. Это должен быть кто-то важный.

— Наверное, я могу мечтать.

Через пятнадцать минут я умылся, оделся и стоял у отеля «Империал», когда подъезжал черный седан. Водитель в эсэсовской форме — это был не Кляйн — бойко вышел из машины, отдал честь, открыл дверь и опустил средний ряд сидений, потому что сзади уже сидели двое мужчин в штатском.

Они были упитанными, здоровенными типами, вероятно, из тех, кто не может бегать очень быстро, но может дать пощечину, не повредив кожу на костяшках пальцев.

— Комиссар Гюнтер?

У говорившего была голова размером с ведро каменщика, но вырезанное на ней лицо было маленьким, как у ребенка. Глаза были холодными и жесткими, даже немного грустными, но рот был злобной слезой.

'Это верно.'

Рука с крюком наткнулась на спинку сиденья.

— Курт Кало, — сказал мужчина. — Криминальный помощник инспектора Вилли Абендшена из пражского Крипо.

Он посмотрел на другого мужчину и недобро усмехнулся.

— А это инспектор Зеннати из чешской полиции. Он здесь только для вида, не так ли, сэр? В конце концов, технически это дело Чехии, не так ли?

Зеннати пожал мне руку, но ничего не сказал. Он был худым и похожим на ястреба, с теневыми глазами и прической, которая выглядела как продолжение короткой щетинистой бороды.

— Боюсь, наш друг-чех плохо говорит по-немецки, а ты, Иван?

— Не очень, — сказал Зеннати. 'Извини.'

— А он ничего, наш Иван. Кало похлопала Зеннати по тыльной стороне ладони. — Не так ли, Иван?

'Очень.'

«Мистер Абендшен сам бы приехал, — сказала Кало, — но теперь почти все в Праге разыскивают этого Моравека. Генерал Гейдрих сделал его задержание главным приоритетом полиции во всем Протекторате.

Я кивнул. 'Так кто умер? Они не сказали.

— Один из адъютантов генерала Гейдриха. Капитан по имени Каттнер, Альберт Каттнер. Вы знали его вообще, сэр?

— Вчера я впервые встретил его, — сказал я. 'А ты?'

— Я встречался с ним всего пару раз. Для меня один адъютант похож на другого адъютанта.

«Я ожидаю, что сейчас это может выглядеть немного по-другому, не так ли?»

'Хорошая точка зрения.' Брови Кало почти постоянно были скошены, как у грустного клоуна, но каким-то образом ему удалось поднять их еще выше на лоб.

'А ты?' — вежливо спросил я Зеннати. — Вы знали капитана Каттнера?

— Не очень, — сказал Зеннати.

Кало ухмыльнулась, что помогло убедить Зеннати посмотреть в окно. Это был более добрый взгляд, чем ухмыляющаяся уродливая морда Кало.

Некоторое время мы ехали на восток, в штаб-квартиру Крипо на Карл-Мария фон Веберштрассе, где Зеннати ненадолго вышел из машины, и Кало сообщила мне, что он отправился за коробкой для улик. Он и Зеннати были за рекой в Министерстве юстиции, когда Абендшен, босс Кало, позвонил ему и сказал, чтобы он забрал меня, а затем отправился в Юнгферн-Брешан.

Через несколько минут Зеннати вернулся, и мы снова поехали на север.

Увидеть Прагу осенью 1941 года означало увидеть терновый венец с дополнительными точками, нарисованный Лукасом Кранахом. Это определенно был город церковных шпилей. Даже у шпилей были шпили поменьше, как маленькие морковки иногда вырастают большими. Это придавало невероятно высокой чешской столице неожиданно резкий, зазубренный вид. Куда ни глянь, это было все равно, что увидеть швейцарскую алебарду на подставке для зонтов. Это ощущение средневекового дискомфорта усиливалось вездесущей городской скульптурой. По всей Праге стояли статуи епископов-иезуитов, пронзающих язычников копьями, мускулистых титанов, пронзающих друг друга мечами, мученически мучимых христианских святых или свирепых диких животных, разрывающих друг друга на куски. В этом смысле Прага, казалось, соответствовала жестокости и насилию нацизма, чего никогда не делал Берлин. Нацистам, казалось, здесь место — особенно высокий, худощавый Гейдрих, чье суровое бледное лицо напомнило мне освежеванного святого. Повсюду красные нацистские флаги больше походили на кровь, стекающую по зданиям, на которых они висели; начищенные штыки немецких винтовок на сторожевых постах по всему городу сверкали особенно стальным лезвием; а гусиный шаг ботфортов по булыжникам Карлова моста как будто громче хрустел, как бы подбивая надежды самих чехов.

Это было позорно, если ты был немцем, но еще хуже, если ты был чехом, как бессильный инспектор Зеннати. Хуже всего, если ты был одним из пражских евреев. Прага была домом для одной из самых больших еврейских общин в Европе, и даже сейчас их оставалось еще много, чтобы нацисты могли пошалить. Попинайте их, они должным образом сделали; и оставалось только догадываться, сможет ли легендарный Голем, который, по слухам, обитал в городской Старо-Новой синагоге, однажды ночью выйти из чердака и спуститься по внешней стене, чтобы отомстить за преследование пражских евреев. Часть меня надеялась, что он уже появился в Юнгферн-Брешан и что необъяснимая смерть капитана Каттнера была только началом. Если все было похоже на немой фильм «Голем», который я посмотрел вскоре после Великой войны, то нас, немцев, ждало какое-то развлечение.

Через двадцать минут машина остановилась у входной двери Нижнего замка, и мы вошли внутрь.

Критцингер, дворецкий, проводил Кало, Зеннати и меня наверх, в кабинет Гейдриха, где он с нетерпением ждал вместе с майором Плетцем и капитаном Помме. Гейдрих и Помме были одеты в фехтовальные куртки, и по их раскрасневшимся и все еще вспотевшим лицам было ясно, что они еще не закончили свою нелепую забаву.

Поскольку я был единственным, кто носил униформу, я отсалютовал, а затем представил Кало и Зеннати.

Гейдрих холодно посмотрел на Зеннати. — Вы можете подождать внизу, — сказал он чешскому полицейскому.

Зеннати коротко кивнул и вышел из комнаты.

— Вы не торопились, — кисло сказал Гейдрих.

Замечание, похоже, было обращено ко мне, поэтому я взглянул на часы и сказал: «Всего сорок пять минут назад мне звонил майор Плетц в моем отеле. Я пришел так быстро, как только мог, сэр.

— Хорошо, хорошо.

Тон Гейдриха был раздражительным. В его руке была сигарета. Его волосы выглядели взлохмаченными и непричесанными.

— Ну, теперь ты здесь, это главное. Ты здесь, и ты главный, слышишь? Вы опытный человек в этой ситуации. Между прочим, я вообще не хочу, чтобы этот чертов чех был в этом замешан. Ты слышишь? Это немецкое дело. Я хочу, чтобы это дело было расследовано быстро и незаметно и решено до того, как оно дойдет до ушей Лидера. Я полностью доверяю тебе, Гюнтер. Если кто и может раскрыть это дело, так это ты. Я всем говорил, что вы пользуетесь моим полным доверием.

— Благодарю вас, сэр, — сказал я, хотя это было совсем не то, что я чувствовал, да и он имел в виду совсем другое. Я не собирался пользоваться доверием Гейдриха дольше, чем он это сказал.

— И я ожидаю, что все будут полностью сотрудничать с вашим расследованием. Мне все равно, о чем ты спрашиваешь и кого ты расстраиваешь. Ты слышишь? Насколько я знаю, все в этом доме под подозрением.

— Это включает вас, сэр?

Голубые глаза Гейдриха сузились, и на мгновение мне показалось, что я зашел слишком далеко и что он собирается наорать на меня. Я был рад, что он не держал меч. Я, конечно, зашел слишком далеко, и было ясно, что оба адъютанта тоже так думали, но пока ни один из них не был готов протестовать против моей дерзости. Непредсказуемый, как всегда, Гейдрих глубоко вздохнул и медленно кивнул.

— Не понимаю, почему бы и нет, — сказал он. — Если это поможет. Все, что поможет решить эту проблему как можно быстрее, пока мое пребывание на этой должности не превратилось в фарс и я не стал гребаным посмешищем в Берлине.

Он покачал головой, а затем раздраженно погасил сигарету.

— Что это должно произойти сейчас, когда мы как раз собираемся платить УВОДу.

«УВОД?» Я покачал головой. 'Что это такое?'

УВОД? Это Центральное руководство внутреннего сопротивления, — сказал Гейдрих. «Сеть чешских террористов».

Он оперся обеими руками на стол, а затем ударил по стеклянной поверхности с такой силой, что плоскость модели сместилась на несколько сантиметров ближе к лампе. 'Пошло все к черту.'

Я закурил сигарету, набрал полную грудь дыма и сильно выдохнул ему в ответ, надеясь, что это поможет немного отвлечь его от того, что я собирался сказать, и от того, как я собирался это сказать.

— Почему бы вам не успокоиться, генерал? Это не помогает мне и уж точно не помогает вам. Вместо того, чтобы бить мебель и откусывать мне голову, почему бы тебе или тому, кто лучше всех разбирается в этой истории, не рассказать мне, что именно здесь произошло? Все произошло однажды в городке под названием Хамельн. И тогда я смогу делать то, что делаю».

Гейдрих посмотрел на меня, и я почувствовал, что он знает, что я использую его. Все остальные тоже смотрели на меня, как бы удивляясь, что я смею так говорить с генералом; но так же удивлен, что он продолжает воздерживаться от того, чтобы выкрикивать меня обратно в мою раковину. Я сам был немного удивлен этому, но иногда может быть интересно, насколько широко может открываться дверь.

На мгновение он кусал ногти.

'Да. Ты абсолютно прав, Гюнтер. Это нас никуда не приведет. Я полагаю, ну, это большой позор, вот и все. Каттнер был многообещающим молодым офицером.

— Да, был, — сказал Помм.

Гейдрих странно посмотрел на него, а затем сказал: «Почему бы вам не сообщить комиссару некоторые подробности?»

'Да сэр. Если хочешь.

— Не возражаете, если я сяду? Я сказал. «Как любой полицейский, я лучше слушаю, когда не думаю о своих ногах».

— Да, господа, садитесь, — сказал Гейдрих.

Я выбрал стул перед бюстом Вождя и почти сразу пожалел об этом. Мне было все равно, что Гитлер смотрел мне в затылок. Если он когда-нибудь узнает о том, что у меня на уме, у меня будут серьезные проблемы. Я полез в карман своего пердуна и достал свой офицерский дневник. Это был более или менее такой же дневник, который гестапо нашло на трупе Франца Кочи в Клейст-парке.

— Если вы не возражаете, — сказал я Помме, — я сделаю кое-какие заметки.

Помм покачал головой. — Почему я должен возражать?

Я пожал плечами. «Нет веской причины». Я сделал паузу. — Когда будете готовы, капитан Помм.

— Ну, Альберт, то есть капитан Каттнер, должен был разбудить меня сегодня в шесть часов утра. По-прежнему. Он будит меня, или майора Плётца, или капитана Клакхольна, потому что наша работа — будить генерала в шесть тридцать. Я полагаю, что это просто иерархия. Вы понимаете, он четвертый адъютант. Однако это уже не было удовлетворительным соглашением. Каттнер никогда не отличался хорошим сном, а в последнее время он начал принимать снотворное, из-за чего начал засыпать по утрам. Из-за этого я опоздал, и из-за этого опоздал генерал. Это утро было довольно типичным в этом отношении. И, предчувствуя какую-то проблему, я сумел проснуться в шесть и пошел посмотреть, не спит ли Каттнер. Он не был; или так казалось в то время. Я постучал в дверь несколько раз, но безуспешно. Опять же, это не было так уж необычно. Когда он принял таблетку, может пройти некоторое время, прежде чем его можно будет разбудить. Но через десять минут я все еще стучал без ответа и, ну, полагаю, начал немного волноваться.

— А ты не мог просто зайти туда и разбудить его? Я спросил.

— Прости, Гюнтер, я не совсем ясно выразился. Он всегда запирал свою дверь. Думаю, он был довольно нервным человеком. Что-то связанное с тем, что случилось с ним в Латвии, сказал он. Я не знаю. Так или иначе, дверь была заперта, и когда я наклонился, чтобы посмотреть в замочную скважину, я увидел, что ключ все еще в замке.

Помме был хорошенький солдафон, немногим более тридцати лет, угрюмый, с широким, но узкогубым ртом. В своей белой фехтовальной куртке он походил на нервного дантиста.

«Не сумев разбудить Каттнера, я быстро разбудил генерала, а затем отправился к герру Критцингеру, чтобы узнать, есть ли какой-нибудь другой способ проникнуть в комнату Каттнера».

— Который это был час? Я спросил.

— Было примерно шесть сорок пять, — сказал Помме. Он взглянул на дворецкого, который был единственным мужчиной в комнате, который остался стоять, для проверки.

Дворецкий посмотрел на меня. — Верно, сэр, — сказал он. — Я пошел искать запасной ключ. Я держу в сейфе запасные ключи от всех дверей. Я заметил время на часах на каминной полке, когда открывал сейф. Я вернулся наверх с ключами от комнаты, но мне не удалось использовать запасной ключ, чтобы вытащить ключ из замка, чтобы открыть дверь капитана Каттнера снаружи».

Я подумывал рассказать ему о ключах, которые мы использовали в отеле «Адлон» как раз для такой ситуации, но сейчас это казалось неуместным.

«Тогда я приказал одному из лакеев пойти и найти садовника, — сказал Критцингер, — и попросить его принести лестницу, чтобы заглянуть в окно и, возможно, открыть его снаружи дома».

— Тем временем я продолжал стучать в дверь, — объяснил Помме. — И зовет капитана Каттнера. А я уже опоздал на фехтовальный поединок с генералом.

Гейдрих кивнул. «Каждое утро перед завтраком я фехтую с одним из адъютантов. Каттнер был лучшим — он великолепно владел саблей, — но в последнее время у него было слишком много мыслей, чтобы быть конкурентоспособным. Сегодня утром, когда я пришел в спортзал, Помме не было видно, поэтому я пошел его искать и встретил лакея, которого послали за садовником. Когда я спросил его, видел ли он капитана Помм, он объяснил ситуацию. Было примерно шесть пятьдесят пять. Так что я пошел посмотреть, могу ли я помочь, и обнаружил, что Помме все еще стучит в дверь Каттнера. Было уже семь часов. Полагаю, я также стал немного беспокоиться за безопасность Каттнера. Дело в том, что в последнее время он был довольно подавлен. И я приказал Помме и Критцингеру выломать дверь. Что они и сделали.

— Это было не так-то просто, — сказал я. — Двери здесь толстые.

Инстинктивно Помм потерла его плечо. — Не было. Нам всем потребовалось пять или десять минут.

— А когда дверь открылась, что ты увидел?

— Очень мало, — сказал Помме. «Занавески были задернуты, и в комнате было совсем темно».

— Окно было закрыто или открыто?

— Закрыто, сэр, — сказал Критцингер. «Генерал приказал мне отдернуть шторы, чтобы мы могли видеть, и тогда я заметил, что окно закрыто и заперто».

«Тогда я назвал имя Каттнера, — сказал Гейдрих. И, не услышав ответа, подошел к кровати. Нам всем сразу было ясно с его позиции, что что-то очень не так. Он все еще был в мундире, и его сон показался мне ненормально крепким. Что, учитывая звук закрывающейся двери и наши голоса, казалось неправильным, что он даже не должен шевелиться. Поэтому я нажал пальцами на его шею, чтобы найти пульс, и сразу заметил, что его кожа была холодной на ощупь. Холоднее, чем должно было быть. И тут я заметил, что пульса нет. Совсем нет пульса.

— Вас учили так щупать пульс? Я спросил.

Гейдрих нахмурился. 'Почему ты спрашиваешь?'

— Это прямой вопрос, сэр. Вы будете удивлены, как много мертвецов обнаруживаются здоровыми и здоровыми после того, как кто-то измерит их пульс и объявит их мертвыми.

— Очень хорошо, да. Во время моей подготовки Люфтваффе на аэродроме Вернойхен в 1939 году я прошел базовую подготовку по оказанию первой помощи. И снова в мае 1940 года. Это было в Ставангере». Он покачал головой. — В этом нет никаких сомнений, Гюнтер. Человек был совсем мертв. Это было примерно в десять минут седьмого.

Критцингер кивал.

'Что произошло дальше?' Я спросил его.

«Генерал приказал мне вызвать скорую помощь».

— Куда ты звонил?

— Ближайшая больница на Буловке, — сказал он. — Это на северо-восточной окраине Праги, примерно в десяти километрах отсюда.

— Я проезжаю мимо него каждое утро, — сказал Гейдрих.

«Присутствовал чешский врач по имени Хонек, — сказал Критцингер. — На самом деле он все еще внизу.

'И что ты сделал?' — спросил я Помме.

«Генерал Гейдрих велел мне немедленно пойти и привести генерала Юрия».

'Почему?'

— Потому что он тоже врач, — сказала Помм.

— Да, теперь я вспомнил. Насколько я знаю, он был специалистом по туберкулезу. До того, как он присоединился к СС. Я кивнул. — Итак, вы пошли за ним. Что случилось потом?'

— Боюсь, после вчерашнего вечера он чувствовал себя довольно измотанным. Прошло еще как минимум пятнадцать минут, прежде чем он оделся и появился на месте происшествия».

Я посмотрел на Гейдриха. — Тем временем, сэр, вы все еще были в комнате с Каттнером, не так ли?

'Да.'

— Что вы делали, пока ждали доктора Джури?

«Посмотрим сейчас. Я открыл окно, чтобы подышать воздухом. Меня почему-то немного тошнило. Нет, это несправедливо. Он был моим другом. Я закурил сигарету, чтобы успокоить нервы. Но я выбросил конец в окно, когда закончил. Место преступления практически не загрязнено. Он покачал головой, а затем провел тонкой рукой по своим коротким волосам. «Я не могу думать ни о чем другом. Через некоторое время появился доктор Юри с Помм. Доктор был, как говорит Помм, с сильного похмелья. Но не настолько похмелья, чтобы не признать беднягу Каттнера мертвым. После этого я приказал Плетцу немедленно позвонить вам и местной полиции. Примерно в половине седьмого.

— Где сейчас доктор Джури? Я спросил.

— В библиотеке, сэр, — сказал Критцингер. «С доктором Хонеком. Он попросил, чтобы ему принесли туда чашку крепкого черного кофе.

— Доктор Хонек осмотрел тело?

— Нет, — твердо сказал Гейдрих. «Я решил, что в этом нет никакой срочности. Я подумал, что будет лучше, если он подождет, пока вы сами не осмотрите тело.

Я кивнул. — Я сделаю это сейчас, если можно.

— Конечно, — сказал Гейдрих.

— Мистер Критцингер, — сказал я. — Вы не могли бы попросить доктора Джури присоединиться к нам в комнате капитана Каттнера?

'Да сэр.'

— Капитан Помм? Возможно, вы хотели бы идти впереди.

Я встал и посмотрел на Кало, помощника по уголовным делам из пражского Крипо. — Вам лучше принести набор улик, который принес Зеннати, — сказал я.

— Вы правы, сэр.

'Общий? Не хотите ли присоединиться к нам?

Гейдрих кивнул. — Майор Плётц? Вам лучше сообщить остальным моим гостям о том, что произошло. И что они должны будут ответить на вопросы комиссара, прежде чем кому-либо будет позволено уйти. И это касается всех в Верхнем замке.

'Да сэр.'

Комната Каттнера находилась на том же этаже, что и моя, но в южном крыле и выходила окнами на застекленный зимний сад. На стенах, оклеенных розовыми обоями, висело несколько изображений английских охотничьих сцен, которые приятно отличались от чешских, с которыми я был более знаком. Лис, который, казалось, улыбался, должно быть, считал, что у него есть хорошие шансы убежать от гончих, и меня это устраивало. В последнее время я из тех асоциальных людей, которые радуются, когда лиса убегает.

Прежде чем взглянуть на тело, я прошелся по комнате, заметив большую стопку книг у кровати и бутылку Веронала рядом с графином с водой на столе. Завинчивающаяся крышка все еще была снята с бутылки. На полу лежало несколько таблеток, но, как ни странно, бутылка стояла вертикально. Ремни Каттнера и кобура с его автоматическим «вальтером» висели на спинке его стула.

Гейдрих видел, как я взял открытую бутылку Веронала. «Пока я не осознал истинную природу его травм, я предполагал, что виновником был Верональ», — сказал он. «Только когда доктор Джури расстегнул мундир своей формы, чтобы осмотреть капитана Каттнера, мы поняли, что он получил смертельную рану в живот».

«Ммм хм».

Каттнер лежал наискось на кровати, как будто рухнул на нее. Его глаза были закрыты. Одна его рука аккуратно лежала вдоль туловища; другой торчал прямо под прямым углом к остальной части его тела, как мертвый Христос. Во всяком случае, половина мертвого Христа. Но обе руки были невредимы и пусты. На куртке его капитана было четыре пуговицы, три из которых были расстегнуты сверху. На нем была белая рубашка без воротника, расстегнутая на шее, без галстука. Было легко понять, как кто-то мог пропустить тот факт, что в него стреляли. Только когда вы подняли полы туники, вы могли увидеть кровь, покрывающую рубашку. На нем все еще были бриджи для верховой езды и всего один ботинок. Качели-обезьяны — плетеная веревка его адъютанта — были расстегнуты на верхней пуговице, но все еще прикреплены к правому погону. Он был похож на человека, которого застрелили, когда он еще раздевался.

— Кто-нибудь еще ходил по полу? — спросил я Гейдриха. — Искать улики?

— Нет, — сказал Гейдрих.

Я кивнул Кало, который безропотно опустился на четвереньки и стал искать гильзу или, может быть, что-то еще невообразимое.

Я достал P38 из кобуры Каттнера, понюхал ствол, а затем проверил магазин. Ружье было грязным и в плохом состоянии, но явно из него давно не стреляли.

— Ваши выводы? — спросил Гейдрих.

«Помимо того факта, что он был ранен в туловище и что это вряд ли похоже на самоубийство, у меня еще ничего нет», — сказал я.

— Почему вы думаете, что это не похоже на самоубийство? — спросил Помм.

— Необычно застрелиться, а потом аккуратно положить оружие в кобуру, — сказал я. — Особенно, когда ты не был опрятен во всем остальном. Если бы вы собирались застрелиться, вы бы сняли оба ботинка или ни один из них. Кроме того, у его собственного пистолета полный магазин, и из него давно не стреляли.

Я пожал плечами.

— Опять же, другого оружия в комнате нет. Но все же трудно себе представить, что он был расстрелян, вернулся в свою комнату, запер дверь, лег на кровать, снял один ботинок, а потом тихо умер. Даже если это так выглядит.

«Чего я не могу понять, — сказал Гейдрих, — так это почему никто не слышал выстрела».

«Ну, мы не узнаем этого, пока не спросим всех», — сказал я.

— Я могу поспрашивать, если хотите, — предложил Помме.

— Я имею в виду, — твердо сказал Гейдрих, — что звук выстрела наверняка поднял бы тревогу. Особенно здесь, в доме, полном полицейских.

Я кивнул. — Значит, есть вероятность, что выстрел каким-то образом был приглушен. Или кто-то услышал выстрел и либо проигнорировал его, либо подумал, что это что-то другое».

Я подошел к открытому окну и высунул голову наружу.

— Сегодня я ничего не слышу, — сказал я. «Но вчера, когда я приехал сюда, примерно в то же время, кто-то стрелял по птицам. Довольно много птиц.

— Это мог быть генерал фон Эберштейн, — сказал капитан Помм. «Он любит стрелять».

— Но не сегодня утром, — заметил я.

— Сегодня утром у него похмелье, — сказала Помм. — Как генерал Жюри.

Кало встала. — Кроме всех этих таблеток, на этом этаже ничего нет, сэр, — сказал он. — Не то что пятно крови.

— Что, совсем ничего? Я нахмурился.

'Нет, сэр. Я организую более тщательный поиск после того, как тело исчезнет. Но этот пол чистый, сэр. Он покачал головой. 'Это тайна. Может быть, он застрелился, выбросил пистолет из окна, снова закрыл его, а потом рухнул на кровать и умер».

— Хорошая мысль, — саркастически заметил Гейдрих. — А может быть, капитана Каттнера только что застрелил человек, способный проходить сквозь твердые стены.

— В любом случае, тебе лучше проверить снаружи, — сказал я Кало.

Он кивнул и вышел из комнаты.

Гейдрих покачал головой. — Этот человек — идиот.

— Насколько хорошо вы знаете этот дом, генерал?

— Вы имеете в виду, есть ли фальшивые стены и потайные ходы?

'Возможно.'

— Я не имею ни малейшего представления. Я вообще давно здесь не был. Фон Нейрат получил дом раньше меня. Он знает это место гораздо лучше меня, так что вам лучше спросить его об этом.

Рассеянно выдвинув ящики Каттнера, я нашел несколько рубашек, туалетный мешок, нижнее белье, набор для чистки обуви, несколько журналов «Дер фюрер», глиняную трубку, сборник стихов и женскую фотографию в рамке.

— Могу я спросить фон Нейрата о чем-то подобном?

— Как я уже говорил тебе, Гюнтер, я ожидаю, что все будут сотрудничать. Кто бы они ни были.

'Спасибо, сэр.' Я улыбнулась. 'Должен ли я быть вежливым? Или я могу просто быть собой?»

«Зачем менять привычку всей жизни? Ты самый непослушный парень, которого я знаю, Гюнтер, но иногда это дает результаты. Однако было бы неплохо, если бы вы, проводя свое расследование и демонстрируя свою обычную дерзость, были одеты в штатское. Чтобы вас не обвинили в чем-то, за что вас отдадут под трибунал в военной форме. Да. Я думаю, что это может быть лучше всего. У вас есть с собой гражданская одежда?

'Да сэр. Они в моей комнате.

'Хороший. И это напоминает мне, Гюнтер. Вам понадобится подходящее место для проведения расследования. Вы можете использовать утреннюю комнату. Позаботьтесь об этом, капитан Помм?

— Да, герр генерал.

— Помме будет вашим офицером связи для расследования. По вопросам СД, СС, гестапо или по военным вопросам обращайтесь к нему. О чем-то еще говорите с Критцингером. Если подумать, он настоящий эксперт по Нижнему Замку, а не фон Нейрат.

Критцингер склонил голову в сторону Гейдриха.

Генерал Жюри появился в дверях, тяжело дыша. Он вспотел и выглядел бледным, как будто у него действительно было сильное похмелье. Он на мгновение закрыл глаза и вздохнул.

— А, Юрий, ты здесь.

Гейдрих пытался сдержать ухмылку в голосе, но безуспешно; было очевидно, что он наслаждался похмельем другого генерала, как другой человек мог бы получить удовольствие, наблюдая, как кто-то поскользнулся на банановой кожуре.

— Что еще вы хотели бы узнать о капитане? — желчно спросил Юрий. «Помимо того факта, что он мертв и что в его животе, по-видимому, имеется огнестрельное ранение, я мало что могу вам сказать, не осмотрев его тело в морге. И прошло много лет с тех пор, как я делал подобные вещи».

— С чего вы взяли, что это огнестрельное ранение? Я спросил. — Вместо ножевого ранения?

«У него на рубашке что-то похожее на аккуратную пулевую дырку, — объяснил Юрий. — Не говоря уже об аккуратной дырке на его теле. И все же на теле капитана очень мало крови. Или, если на то пошло, в другом месте. По моему опыту, редко случается, чтобы человек, получивший ножевое ранение, не истекал кровью больше. Я не видел крови ни на полу, ни на кровати. Но это было только обоснованное предположение. И я еще могу оказаться неправым.

— Нет, я думаю, ты прав, — сказал я. — Он был застрелен.

— Ну что ж, комиссар, — сухо сказал он. — Я не вижу необходимости в этом вопросе. Действительно, я склонен считать это дерзким. В конце концов, я врач.

Я решил позволить Юрию подержать его между глаз-устриц. В его нынешнем беспомощном состоянии — если предположить, что это было на самом деле — он был слаб и уязвим, и может потребоваться некоторое время, чтобы найти его снова таким. Кроме того, я считал важным как можно раньше проверить заявление Гейдриха о том, что я пользуюсь его полным доверием и что ему все равно, о чем я спрашивал или кого я расстраивал, лишь бы я раскрыл дело. Если бы Гейдрих остался в стороне и позволил мне запугать генерала Юрия, это наверняка дало бы ранний сигнал другим старшим офицерам в Нижнем замке, что ко мне следует относиться серьезно.

— Хорошо, — сказал я. — Вы врач. Но это не значит, что ты его не убил. Вы убили его?

'Извините.'

— Вы меня слышали, доктор Джури. Это вы застрелили капитана Каттнера?

— Если это ваше представление о шутке, комиссар Гюнтер, то обратите внимание на то, что никто в этой комнате не смеется. Включая меня.

Это было не совсем так. Гейдрих улыбался, как будто он одобрял то, что я поставил Юрия на место таким образом, что, по крайней мере, говорило мне, что он серьезно относится к моему расследованию убийства.

— Уверяю вас, это не шутка, сэр. Вчера днем, когда мы разговаривали по дороге в Верхний замок, вы сказали мне, что ненавидите капитана Каттнера.

— Чепуха, — пробормотал Юрий.

— Ты сказал мне, что считаешь его мудаком. И что ты его ненавидишь. Это было до того, как вы стали называть капитана Каттнера големом генерала Гейдриха.

Юрий покраснел от смущения.

— Голем, — сказал Гейдрих. — Интересный выбор слов. Напомни мне, Гюнтер. Что такое голем?

— Что-то вроде существа, созданного давным-давно местным еврейским мистиком по имени рабби Лев, сэр. Выполнять его приказы от имени пражских евреев.

Юрий все еще заявлял о своей невиновности, но на данный момент Гейдрих проигнорировал его.

— Если капитан Каттнер был големом, то, полагаю, меня можно сравнить с этим еврейским мистиком. Рабби Лев».

— Это определенно было мое впечатление, сэр.

— Генерал Гейдрих, сэр, — сказал Юрий. — Уверяю вас, я не имел в виду ничего подобного. Комиссар Гюнтер полностью ошибается. Я никоим образом не хотел сравнивать вас с… этим человеком.

— Оставим это на минутку, — грубо сказал я. — Почему вы ненавидели капитана Каттнера?

Юрий выдвинулся на Гейдриха. Хотя я был тем, кто задавал вопросы, все его ответы были адресованы, немного отчаянно, рейхспротектору.

— Это было сугубо личное дело, — настаивал он. — И никакого отношения к смерти капитана. Это правда, что я не любил этого человека. Однако, если комиссар предполагает, что это было причиной его убийства, я действительно должен протестовать.

— Человек убит, — сказал я. «Офицер СС, при обстоятельствах, вынуждающих к расследованию, независимо от личных чувств. Боюсь, в такой ситуации не может быть личного дела, генерал Жюри. Ты это знаешь, как никто другой. Теперь это уголовное расследование, и я решу, была ли ваша причина достаточной, чтобы убить его.

— А кто заставил вас судить и присяжных, капитан? — спросил доктор.

— Да, — сказал Гейдрих. — Комиссар Гюнтер — один из самых компетентных детективов Крипо с замечательным судебным послужным списком. Он делает только ту работу, которую я попросил его сделать. И делает это довольно смело, я думаю.

— Могу я взглянуть на ваш пистолет, доктор Джури?

'Что?'

— Ваш пистолет, сэр. Я заметил, что ты надел его сегодня утром. Могу я осмотреть его, сэр?

Юрий взглянул на Гейдриха, который твердо кивнул.

— Не знаю, зачем я сегодня утром надел ремни, — пробормотал он. — Я полагаю, это потому, что меня внезапно разбудил капитан Помме. Я имею в виду, что обычно я бы не…

Он расстегнул кобуру и передал «Вальтер Р38», стандартное снаряжение для большинства офицеров СС, если только они, как я, не имели ничего общего с криминальной полицией, и в этом случае им дали ППК. Он проверил предохранитель, быстро вынул магазин и вложил оба мне в руки. Это было впечатляюще компетентное выступление для человека, который был врачом и бюрократом СС.

Я осмотрел казенную часть, которая была пуста, понюхал ствол, а затем взглянул на однорядный магазин на ладони.

— Всего три раунда, — сказал я. — И его уволили. Недавно.'

'Да. Вчера днем я немного потренировался в стрельбе из своего ружья. В лесу возле Верхнего замка. Просто чтобы держать руку на пульсе. Я считаю, что нельзя быть слишком осторожным, когда кругом бегают все эти чешские террористы из УВД».

— А вы хорошо стреляете, сэр?

'Нет. Не хорошо. Возможно, компетентный.

Я кивнул на тело Каттнера. «Очевидно, что мы не узнаем, из какого пистолета был убит капитан, пока не будет произведено вскрытие. Однако, боюсь, мне придется пока оставить ваше оружие себе, сэр.

'Это действительно необходимо?'

'Да. Возможно, мне придется попытаться сопоставить пулю, убившую капитана Каттнера, с пулей, выпущенной из вашего пистолета. Что вы вчера использовали для стрельбы по мишеням?

«Певчие птицы. Голуби.

— Ударил что-нибудь?

'Нет.'

'Кто-нибудь видел вас? Может быть, барон Нейрат?

'Я не знаю. Вы должны спросить его, я полагаю.

'Я буду.'

— Я не убивал капитана Каттнера, — повторил он.

Я ничего не говорил.

— Но я думаю, что, возможно, я мог бы объяснить свое мнение о нем вам и генералу наедине.

— Я думаю, это отличная идея, Хьюго, — сказал Гейдрих. Он взглянул на Критцингера и Помм. «Джентльмены. Пожалуйста, извините нас на минутку.

Дворецкий и капитан вышли из спальни. Я закрыл дверь, как мог, учитывая тот факт, что она была взломана. Я задержался на мгновение, проводя пальцами по расщепленному дереву и сломанной медной конструкции, в то время как Юрий торопливо объяснял, почему он не любил мертвец.

— Дело деликатное, оно касается одной знакомой дамы. Вы понимаете, она женщина с честностью и репутацией. Однако на днях я подслушал, как капитан Каттнер говорил о ней, что мне показалось крайне неприятным. Я уверен, вы поймете, если я не упомяну ни ее имени, ни конкретных подробностей непристойных сплетен, которые распространялись. Юрий нервно откашлялся, снял очки и стал протирать линзы носовым платком. — Но уверяю вас, это было не то, что можно было бы ожидать услышать от офицера и джентльмена.

— Это правда, — признал Гейдрих. «У Каттнера была досадная склонность к нескромности. Даже откровенно. Я имел случай поговорить с ним об этом.

Я кивнул. — Кому именно Каттнер рассказал о вашем романе с этой маленькой оперной певицей? — прямо спросил я.

«Ну, я действительно должен протестовать». Юрий продолжал смотреть на меня так, как будто хотел, чтобы я лежал на кровати с пулевым отверстием в теле.

— Как ее еще раз звали? Елизавета что ли. Элизабет Шварцкопф, не так ли?

— Предположим, мы просто не будем упоминать ее имя, — сказал Юрий.

'Все в порядке. Допустим, мы делаем. Только это немного затруднит попытку очистить ваше имя, генерал. Видите ли, мне нужно поговорить с другим офицером, с которым разговаривал Каттнер. О твоей подруге. Кто был он?'

Юрий закусил губу. Это потребовало некоторых усилий, учитывая, насколько тонким он был. — Майор Таммел, — сказал он.

— И, кстати, вы были правы, — сказал я. — Капитан Каттнер был сплетником. Он сказал мне то же самое. О вас, фройляйн Шварцкопф и докторе Геббельсе. Каттнер, кажется, думал, что за покровительством министра может быть какая-то другая причина, помимо ее пения.

— Вы дерзки, капитан Гюнтер.

— В этом нет никаких сомнений, сэр. Вопрос в том, что еще было сказано. И является ли что-либо из этого достаточным мотивом для убийства.

— Нужно ли напоминать вам, что вы разговариваете с генералом?

— Вы можете сесть на самую высокую ветку, если хотите, сэр. Но это точно не помешает мне трясти дерево. И я могу сильно встряхнуть его, если нужно. Достаточно сильно, чтобы швырнуть тебя на зад.

— Боюсь, Гюнтер прав, Хьюго, — сказал Гейдрих. — Сейчас действительно не время быть чувствительным. Я должен прояснить эту ситуацию как можно скорее, если я хочу избежать каких-либо затруднений. Это позор для меня и моего офиса, понимаете, не для вас, Хьюго. Я не могу допустить, чтобы что-либо помешало скорейшему завершению этого злополучного дела. Даже если это означает, что мы идем наперекор вашим чувствам и, вполне возможно, всему вашему будущему, если вы откажетесь сотрудничать с расследованием комиссара.

Теперь Гейдрих посмотрел на меня.

— Дело в том, Гюнтер, что капитан Каттнер услышал эту историю от меня. Это я рассказал ему о романе генерала Жюри с фройляйн Шварцкопф. Прости, Хьюго, но все в Берлине знают, что происходит. За исключением, возможно, Вождя и твоей жены Кэролайн. Будем надеяться, что она больше всех людей сможет остаться в неведении всего этого.

— Но, герр комиссар, я думаю, что та часть истории, которая больше всего обидит бедного генерала Жюри, относится не к ее способностям в спальне, которые, как я полагаю, значительны, а к ее таланту певицы. Боюсь, это правда, Хьюго. Если бы фрейлейн была действительно хороша как сопрано, она бы пела в Берлинской государственной опере, а не в Немецкой опере. И вы можете не знать этого наверняка, но комиссар совершенно права, что делилась своими сексуальными услугами с министром пропаганды. У меня есть неопровержимое доказательство этого, которое я с удовольствием продемонстрирую вам на каком-нибудь будущем этапе. Так что не нужно напрягаться во всем этом. Вы оба трахали ее, вот и все. Я имею в виду, как еще, по-твоему, она стала сопрано так скоро после того, как присоединилась к хору? Это Геббельс исправил это для нее. В обмен на услуги, которые она оказала ему горизонтально.

Щеки Юрия теперь совсем покраснели, а руки сжались в кулаки. Я задавался вопросом, показывает ли это человека, который был достаточно зол, чтобы хладнокровно убить своего брата-офицера.

— Меня не интересуют ваши манеры, генерал Гейдрих, — сказал Юрий.

— Это меня мало волнует, Хьюго. Гейдрих помолчал. 'Ну, как насчет этого? Вы убили капитана Каттнера? Он сделал паузу. — Если да, то я обещаю, что мы сможем устроить все так, чтобы избежать слишком большого скандала. Ты можешь тихо уйти в отставку и вернуться к своей верной жене, Кэролайн. Возможно, вы даже сможете снова начать свою медицинскую карьеру. Но могу обещать, что если вы будете отрицать это и окажется, что это вы все-таки убили Капитана, то вам придется очень тяжело. У нас полно грязных тюремных камер в Терезинском замке, где даже такого знатного человека, как вы, можно забыть на долгие годы, вплоть до того момента, когда я подпишу ему смертный приговор и повешу его старым австро-венгерским способом. Путем удушения шестом.

— Я его не убивал, — настаивал Юрий, а затем, щелкнув каблуками и склонив голову, резко вышел из комнаты.

— Надеюсь, вам понравилась эта капризная демонстрация ваших новых способностей, — сказал Гейдрих. — Я знаю.

Через несколько секунд в открытую дверь постучали. Это был Курт Кало.

— Я искал под окном, сэр, — сказал он мне. 'Ничего. Но я нашел это лежащим на полу дальше по коридору. Я отметил место, так что не беспокойтесь.

Он вложил мне в руку небольшой медный предмет.

'Что это такое?' — спросил Гейдрих.

Я поднял предмет в пальцах. Он был похож на металлический окурок.

— Если я не ошибаюсь, сэр, это гильза от «вальтера Р-38».

Гейдрих вернул мне гильзу.

— Что ж, Гюнтер. Как бы мне ни хотелось остаться и понаблюдать, как вы портите репутацию еще одному из моих гостей, у меня есть неотложные дела. Гораздо важнее найти Вацлава Моравека.

— Да, конечно, сэр.

— Я сказал майору Плётцу, что никто не должен уходить, пока у вас не будет возможности его допросить. Никто, кроме него, меня и Кляйна, моего шофера.

'Спасибо, сэр.'

— Увидимся сегодня вечером, когда ты расскажешь мне о своих успехах.

— Хорошо, сэр.

Когда он ушел, я расстегнул китель капитана Каттнера и задрал его окровавленную рубашку, чтобы осмотреть пулевое ранение, и был удивлен, обнаружив не одну, а две дырки, обе в центре его груди и каждая размером с ноготь на маленьком мужском пальце. Палец. Кало снова ощупывала пол. Я ничего не говорил о наличии двух огнестрельных ранений. Примерно через минуту я перевернул мертвеца на бок, чтобы осмотреть его спину.

— Выходного отверстия нет, — сказал я, осторожно используя единственное число. Я провел рукой вверх и вниз по спине мертвеца. — Но иногда пулю можно найти прямо под кожей. Я видел, как из подстреленных людей просто выпадают пули, после чего они могут оказаться где угодно. Но я думаю, что этот несчастный сукин сын все еще таскает металл.

Я снова толкнул Каттнера на спину и встал.

— Покажи мне, где ты нашел эту гильзу.

Кало вышла из спальни Каттнера, и в коридоре снаружи он указал на коробок спичек на полу, которым отметил место, где обнаружил гильзу.

— Хорошо, — сказал я. — Вы переходите к «Утренней комнате» и делаете ее максимально похожей на комнату для допросов. Если подумать, то нет. Оставьте все как есть. Но нам понадобятся карандаши и бумага, кувшин с водой, немного ликера, несколько стаканов, новая чашка кофе каждый час, телефон, несколько сигарет и пишущая машинка.

'Да, начальник.'

— И скажите доктору Хонеку, что скорая помощь может доставить тело в больницу. И пусть он устроит вскрытие, хорошо? Сегодня, если можно.

'Да, начальник.'

Я оглянулся на дверь Каттнера, которая находилась примерно в двадцати метрах, и, как только Кало ушла, упала на четвереньки и медленно пошла по коридору. Через несколько минут дверь открылась, и из спальни вышел единственный в Нижнем замке офицер, не состоявший ни в СС, ни в СД. Он был одет в форму майора немецкой армии.

— Вы посмотрите, что я чувствую, — заметил он.

'Хм?'

'Вчера вечером. Я выпил слишком много. Но вдобавок ко всему этому было шампанское, которое и в лучшие времена мне никогда не нравилось. Тем не менее, учитывая обстоятельства, я не хотел отказываться. Мы все-таки праздновали, не так ли? Все равно теперь жалею. Утром проснулась с разбитой головой. Мне казалось, что я хочу свернуться калачиком и умереть».

— Я полагаю, нужно быть живым, чтобы так себя чувствовать.

'Что это такое? О, да. Я слышал, что один из адъютантов получил шинель Сталина. Ужасное дело.

Шинель Сталина была гробом.

'Кем он был? Все эти адъютанты мне кажутся одинаковыми.

Я нашел то, что искал: вторую гильзу. Я встал и оказался лицом к лицу с мужчиной примерно того же возраста, что и я.

«Капитан Каттнер».

Он покачал головой, как будто не мог вспомнить его. — А вы детектив из Берлина, не так ли? Гюнтер, не так ли?

— Верно, сэр.

— Полагаю, это объясняет, почему ты ползаешь по дому на четвереньках.

— В любом случае, я довольно часто этим занимаюсь, сэр. Даже когда я не ищу доказательства. Я люблю выпить, видите ли, сэр. То есть, когда я смогу это получить.

— Здесь недостатка нет, Гюнтер. Если так пойдет и дальше, мне понадобится новая печень. Майор Пол Таммел, к вашим услугам. Если я могу чем-то помочь, просто дайте мне знать. Майор Плетц говорит, что вы хотите опросить всех, кто останавливался здесь прошлой ночью. Меня устраивает. Просто скажи, когда. Всегда рад помочь полиции.

Я сунул гильзу в карман. 'Спасибо, сэр. Возможно, мы могли бы поговорить позже. Я попрошу капитана Помм связаться с вами, чтобы договориться о времени.

— Чем раньше, тем лучше, старик. Плётц говорит, что никто из нас не может выйти из дома, пока мы не дадим показания. Честно говоря, все это звучит несколько избыточно. В конце концов, никто из нас не собирается убегать, не так ли?

«Я думаю, что это больше связано с запоминанием деталей, которые в другом месте могут показаться неважными. По моему опыту, всегда лучше допрашивать свидетелей как можно ближе к месту преступления.

— Ну, я полагаю, вы знаете свою работу. Просто не опрашивайте людей в алфавитном порядке, вот и все. Думаю, вы обнаружите, что это ставит меня на последнее место.

— Я обязательно приму это к сведению, сэр.

Расследование убийства одного молодого офицера СД, который почти наверняка участвовал в убийстве сотен, а то и тысяч латвийских евреев, цыган и «прочих неугодных», конечно, показалось мне абсурдным. Массовый убийца, которого убили. Что в этом плохого? Но скольких я убил сам? Там было сорок или пятьдесят русских военнопленных, о которых я знал наверняка — почти все они были членами эскадрона смерти НКВД. Я командовал расстрельной командой и нанес удар по меньшей мере десяти из них, пока они стонали на земле. Их кровь и мозги были забрызганы на мои ботинки. Во время Великой войны был один канадский мальчишка, которого я заколол штыком, когда дело было в нем или во мне, только он умер тяжело, положив голову мне на плечо. Бог знает, скольких других я убил, когда в другой раз взял в руки пистолет «Максим» и нажал на спусковой крючок, направляя его на какие-то коричневые фигуры, медленно продвигающиеся по ничейной земле.

Но казалось, что смерть Альберта Каттнера имела значение, потому что он был немецким офицером и близким соратником генерала Гейдриха. Это должно было изменить ситуацию, но не произошло. По крайней мере, не мне. Расследование убийства осенью 1941 года было похоже на арест человека за бродяжничество во время Великой депрессии. Но я сделал то, что мне сказали, и начал выполнять движения так, как это сделал бы настоящий полицейский. Какой у меня был выбор? Кроме того, это отвлекало меня от того, что, как я знал, происходило там, на Востоке. Больше всего это отвлекло меня от растущего ощущения, что я побывал в худшем месте на планете только для того, чтобы понять, что самое худшее место из всех находится внутри меня.

— Я подготовил список всех, кто прошлой ночью останавливался в Нижнем замке и, следовательно, у кого вы захотите взять интервью, — сказал майор Плетц.

Он вручил мне лист аккуратно отпечатанной бумаги для заметок.

— Спасибо, майор.

Мы были в Утренней комнате. Комната с зеленоватыми шелковыми китайскими обоями казалась продолжением сада и немного более естественной, чем остальная часть дома. На полированном деревянном журнальном столике стояли два больших дивана друг напротив друга, словно очень толстые шахматисты. В окне стоял рояль, а в камине горел огонь, веселивший комнату. По обеим сторонам мраморного камина была мозаика из рамок для картин с изображением Гейдриха и его семьи. Кало рассматривала их по очереди, словно собираясь определить победителя. Теперь в гражданской одежде я сидел на одном из диванов и курил сигарету.

— Вот ваша почта, комиссар, пересланная из «Алекса» в Берлине. А вот копия личного дела Альберта Каттнера. Генерал подумал, что это может помочь вам лучше понять этого человека и то, на что он был похож, и — вы никогда не знаете — возможно, почему он был убит. Личные дела всех, кто останется здесь на эти выходные, сегодня утром отправлены из Градщинского замка.

— Очень умело с вашей стороны, майор.

Было легко понять, почему Плётц был главным адъютантом Гейдриха. В его эффективности не было никаких сомнений. Со своими списками, меморандумами, фактами и цифрами Ахим Плётц был настоящим электрическим нацистом. До войны я был в городке под названием Ахим. Это было недалеко от Бремена, в красивой части страны, которая в своем естественном состоянии представляет собой в основном вересковую пустошь. Но в Ахиме Плётце не было ничего естественного, и, по крайней мере, в этом отношении доктор Юрий был прав: все адъютанты Гейдриха были немного похожи на пражского голема.

За окном «Утренней комнаты» остановился «мерседес», из него вышел водитель Гейдриха и с надеждой открыл пассажирскую дверь.

Плётц заметил его краем глаза.

— Что ж, я лучше пойду и скажу генералу, что наша машина здесь, — сказал он. — Если вам что-то нужно, просто спросите Помме.

'Да. Я буду.'

Затем он ушел, а мы с Кало стояли у окна, вглядываясь в тяжелые портьеры, словно два комика, готовящиеся к выходу на занавес. Верх кабриолета был опущен, и двигатель ровно мурлыкал, как какой-то зеленый металлический дракон. Плетц забрался на борт первым и сел сзади. Гейдрих сидел впереди с водителем, как будто это могло помочь ему контролировать машину, несмотря на то, что за рулем был кто-то другой. Он был именно таким, я думаю. Когда мы смотрели, как они уезжали, не было никаких признаков вооруженного эскорта.

— Итак, что вы об этом думаете, сэр?

— Чертов дурак, — пробормотал я.

— Как это, сэр?

«Гейдрих. То, как он ездит по городу, как будто он неуязвим. Как Ахиллес. Как будто посмели бедные ублюдки прийти и попробовать.

«Чехи тоже достаточно безумны, чтобы сделать это».

'Ты так думаешь?'

Кало кивнула.

— Как давно вы в Праге?

— Достаточно долго, чтобы понять, что у чехов есть мужество. Больше, чем нам хотелось бы отдать им должное.

— Курт, не так ли?

Кало кивнула.

— Откуда ты, Курт?

— Мангейм, сэр.

— Как ты стал копом?

— Я не совсем уверен. Мой отец работал слесарем на заводе Daimler-Benz. Но мне никогда не нравилось самому застрять на фабрике. Он хотел, чтобы я стал адвокатом, но я был недостаточно умен, поэтому стать копом казалось лучшим выходом».

— Так что вы об этом думаете?

— Это загадка, сэр. Мужчина найден застреленным в спальне на первом этаже, которая заперта изнутри. Окна заперты, а орудия убийства нет. Дальше по коридору на полу валяется отстрелянный девятимиллиметровый снаряд от «Парабеллума», так что очевидно, что выстрел был произведен где-то между полуночью и, скажем, пятью часами утра. И все же вы также ожидаете, что кто-то заметит это, потому что P38 не был выбран в качестве огнестрельного оружия для армии, потому что он чертовски тихий. Они не могли все быть настолько взбешены, что ничего не слышали. Персонал не рассердился. Не с Критцингером во главе. Почему они ничего не слышали? И не только выстрел. Я не могу представить Каттнера, стоящего на лестничной площадке наверху и ничего не говорящего, когда кто-то собирается его застрелить. Я бы крикнул «Помогите!» или «Не стреляйте» или что-то в этом роде».

'Я согласен.'

«Кутнер находился под действием снотворного, — сказал он. — Может быть, он не совсем осознавал, в какой опасности он находился. Может быть, было темно и он не видел пистолета. Может быть, его застрелили на улице, и из-за того, что он был под действием наркотиков, он не осознавал серьезности своей травмы. Итак, он возвращается в дом, возвращается в свою комнату, запирает дверь, ложится и умирает. Может быть.'

Я покачал головой. — У тебя тут больше шансов, чем у чертового Фрица Ланга.

— Я знаю, — сказал он. — Честно говоря, я не знаю, с чего начать, сэр. Тем не менее, я очень хочу учиться у кого-то, кто это делает, например, у вас. То есть, если верить генералу Гейдриху. В любом случае, примите во внимание мое полное сотрудничество, сэр. Просто скажи мне, что делать, и я сделаю это без лишних вопросов».

— Вопросы хорошие, Курт. У меня проблемы с послушанием. В частности, мой собственный.

Кало ухмыльнулась. — Тогда я думаю, у вас должна быть интересная карьера, сэр.

Я открыл SD-файл Каттнера и просмотрел подробности короткой жизни мертвеца.

— Альберт Каттнер был из Галле-ан-дер-Заале. Интересный.'

'Это? Не могу сказать, что знаю это место.

— Я имею в виду, что Гейдрих родом из Галле.

— Значит, он мог принять это на свой счет.

'Да. Истинный. Каттнер родился в 1911 году. Это делает его на семь лет моложе Гейдриха. Его отец был протестантским пастором в местной церкви. Но вместо того, чтобы сделать карьеру в церкви или на флоте, как его босс…

— Гейдрих служил во флоте? Я этого не знал.

— Говорят, его выгнали за неподобающее поведение, когда он обрюхатил дочь какого-то адмирала. Но никому не говори, что я так сказал.

— Это дочь адмирала. Это настоящая фрау Гейдрих?

'Нет. Это не.'

— Значит, он все-таки человек.

— Я бы не стал заходить так далеко.

Каттнер изучал право в Университете Мартина Лютера в Галле-Виттенберге и в Берлинском университете им. Гумбольдта, где, кажется, он был блестящим студентом. Он получил степень доктора юридических наук в 1935 году и до прихода в СД работал в министерствах юстиции и внутренних дел».

— Пока что так предсказуемо.

'Хм. Почти лучший в своем классе в офицерской школе. Высоко оценен всеми, кто его оценил; его готовили к одной из лучших должностей в Берлине. В мае этого года он был переведен в айнзатцгруппу и направлен в Преч, где его определили в группу А и отправили на восток. В этом нет ничего необычного. Много порядочных людей было отправлено на восток. Приличные мужчины и несколько адвокатов. 23 июня ему и группе было приказано отправиться в Ригу, в Латвию, для помощи в «переселении коренного еврейского населения».

«Переселение. Да, я знаю, что это влечет за собой.

'Хороший. Это избавит меня от необходимости объяснять различие между «переселением» и «массовым убийством».

— Должен ли я предполагать, что ваше понимание различия основано на личном опыте, сэр?

'Ты. Но, пожалуйста, не думайте, что я хорошо поработал. На востоке нет хорошей работы. Альберт Каттнер так же не любил свою работу, как и я. Вот почему он чувствовал себя виноватым. Как я. И почему он не спал.

— Итак, Верональ в своей комнате.

Я перевернул страницу в деле Каттнера и немного прочитал, прежде чем снова заговорить.

«Кажется, эта вина впервые проявилась всего через три недели после его турне по Латвии, когда его отправили в армию. Но просьба была отклонена его командиром, майором Рудольфом Ланге. Что ж, меня это вряд ли удивляет. Я знал Рудольфа Ланге, когда он служил в берлинской полиции. Кошка никогда не перестает ловить мышей. Он был ублюдком тогда, и он ублюдок сейчас. Причина отказа в переводе: нехватка кадров. Но уже через неделю он претендует на другой перевод. На этот раз ему объявлен официальный выговор. За поведение, которое может повредить моральному духу.

«Это грязная работа, так что кто-то же должен ее делать, верно?»

— Что-то в этом роде, я полагаю.

Я перевернул еще одну страницу в деле Каттнера.

«Однако к августу Альберт вернулся в Берлин, где ему предстоит дисциплинарное расследование. Кажется, он угрожал пистолетом вышестоящему офицеру – не сказано кому, но я надеюсь, что это был Ланге, мне часто хотелось воткнуть пистолет в лицо этому толстому ублюдку. Каттнера помещают под строгий арест, но недостаточно близко, потому что затем он пытается покончить жизнь самоубийством. Об этом тоже никаких подробностей. Но его отправили обратно в Берлин для дисциплинарного расследования. Так называемый суд чести СС. Приостанавливается только дисциплинарное расследование. Причина не указана.

— Как вы думаете, Гейдрих мог дернуть за какие-то ниточки?

— Вот на что это похоже, потому что дальше Альберт находится в штабе генерала в Берлине. Закуривает сигареты, бронирует места в опере и приносит кофе.

— Вот это хорошая работа, — сказала Кало.

— Вы не кажетесь мне любителем оперы.

«Не опера. Сигареты. Его глаза были прикованы к моей сигарете. Табачный паек такой, какой он есть.

'Извини.' Я открыл портсигар. 'Угощайтесь.'

Кало взяла одну, закурила и запыхтела от явного удовольствия. Держа сигарету перед глазами, как редкий бриллиант, он счастливо усмехнулся.

«Я и забыл, какой вкусной может быть сигарета, — сказал он.

— В этом файле отсутствует страница, — сказал я. «В моем собственном файле SD есть страница, озаглавленная «Личные замечания». Я только когда-либо видел его вверх ногами, но там полно таких вещей, которые мое начальство говорило обо мне, таких как «непокорный» и «политически неблагонадежный».

— Ты хорошо читаешь вверх ногами. Кало ухмыльнулась. — Я и сам немного нацист на бифштексах, сэр. Снаружи коричневый, а внутри красный. Хотя я не такой редкий, как мой старый папа. Будучи автомехаником, он всю дорогу был красным».

«Мм-м-м».

Я передал Кало файл.

— Не так много, чтобы продолжать, — сказал он, пролистывая его.

«Давайте посмотрим, что мы можем узнать для себя».

Я взял телефон и попросил коммутатор Нижнего замка соединить меня с Алексом в Берлине. Через несколько минут мне удалось поговорить с отделом звукозаписи. Я спросил их, есть ли у них досье на Альберта Каттнера. Они этого не сделали. Так что я заставил их проверить его адрес, что всегда можно было сделать в Берлине, потому что в Пруссии записи производились не только отдельными людьми, но и местами. Прусская государственная полиция была очень тщательной. А через несколько минут мне перезвонили из Records и сообщили, что в квартире 3 по Песталоцци-штрассе, 4 в Шарлоттенбурге проживает еще один мужчина, помимо Альберта Каттнера.

И когда я попросил людей из Records проверить его, я начал верить, что у меня что-то есть.

— Лотар Отт, — сказал я, читая вслух свои записи этих нескольких телефонных разговоров. «Родился в Берлине 21 февраля 1901 года. Дважды судим за проституцию, один в 1930-м, другой в 1932-м. Мало того, его предыдущий адрес был Фридрихсграхт номер один, недалеко от берлинского Шпиттельмаркта. Для полицейского из Мангейма это ничего не значит, но для быка из Берлина это значит очень много. До 1932 года номером один Friedrichsgracht был печально известный гомосексуальный клуб под названием Burger Casino. Либо покойный капитан Каттнер был очень терпим к гомосексуалистам, либо…

«Или он, может быть, сам был немного теплым». Кало кивнула. — Я имею в виду, ты бы не стала жить с кем-то таким, если бы не была, не так ли?

'Что вы думаете? Вы встречались с ним.

— Вы спрашиваете, понравился ли мне Каттнер? Я не знаю. Многие офицеры поражают меня таким образом. Я полагаю, это возможно. Он мог бы быть типом. Знаете, немного привередлив. Как-то слишком внимательно относится к своей внешности. Слишком много одеколона на его волосах. То, как он ходил. Теперь я думаю об этом, да, я вижу это. Когда он пожал плечами, это было похоже на дочь моего брата.

'Я согласен.'

«Кто-то должен дать этому другому парню, Отту, постучать и посмотреть, как он воспримет известие о смерти Каттнера».

— Это идея.

Поэтому я снова позвонил Алексу и объяснил идею Кало старому другу из Крипо по имени Тротт, который пообещал пойти и увидеть Лотара Отта и лично сообщить ему плохие новости, а затем доложить о шоу.

Как только я положил трубку, зазвонил телефон. Кало ответила.

— Это доктор Хонек, — сказал он, протягивая мне подсвечник. — Звоню по поводу вскрытия.

Я взял телефон.

— Это Гюнтер.

— Мне удалось найти кого-нибудь, кто проведет вскрытие капитана Каттнера, — сказал Хонек. 'Сегодня. Как вы и просили меня, комиссар. Ввиду сложившихся обстоятельств профессор Хамперл из Института патологии Немецкого Карлова университета в Праге согласился провести процедуру сегодня в четыре часа дня. Он самый выдающийся.

'Где?'

«В больнице на Буловке».

'Все в порядке. Мы будем там в четыре.

Когда я повесил трубку, Кало сказала: «Мы? Что это за «мы»? Вы не хотите, чтобы я был там, не так ли?

— Вы сказали, что хотите учиться, не так ли?

— Да, но дело в том, что я никогда раньше не видел вскрытия.

— Ничего страшного. Кроме того, у нас есть выдающийся профессор, который проведет вскрытие.

— Не знаю, — с тревогой сказал он. — Я имею в виду мертвых. Я не знаю. Они выглядят так, как будто они мертвы, верно?

— Так лучше. Когда они выглядят живыми, патологоанатом немного сбивается с толку. Я пожал плечами. 'Это твой выбор. Теперь давайте посмотрим на тот список имен, который дал нам майор Плётц. Я думаю, что некоторые из них выглядят как люди.

Присутствующие в Нижнем замке в ночь на

2/3 октября 1941 г.:

Обергруппенфюрер СС Рейнхард Гейдрих

Обергруппенфюрер СС Рихард Хильдебрандт

Обергруппенфюрер СС Карл фон Эберштейн

Группенфюрер СС Конрад Генлейн

Группенфюрер СС доктор Хьюго Юри

Группенфюрер СС Карл Герман Франк

Бригадефюрер СС Бернард Фосс

Штандартенфюрер СС доктор Ганс Ульрих Гешке

Штандартенфюрер СС Хорст Бёме

Оберштурмбаннфюрер СС Вальтер Якоби

Штурмбаннфюрер СС доктор Ахим Плётц

Майор Вермахта Пауль Туммель

гауптштурмфюрер СС Курт Помм

Гауптштурмфюрер СС Герман Клакхольн

Гауптштурмфюрер СС Альберт Каттнер

Унтершарфюрер СС Август Бек

Персонал

Штурмшарфюрер СС Герт Критцингер

Дворецкий

Обершарфюрер СС Йоханнес Кляйн

шофер

Унтершарфюрер СС Герман Кубе

шеф-повар

Роттенфюрер СС Вильгельм Зойпель

Помощник повара

Роттенфюрер СС Вальтер Артнер

Старший лакей

СС Штурманн Адольф Яход

Старший лакей

СС Штурманн Курт Бауэр

Лакей

SS Sturmann Оскар Фендле

Лакей

СС Хелферин Элизабет Шрек

Секретарь Гейдриха

СС Кригшельферин Сив Эльслер

Помощник госсекретаря Х.

СС Кригшельферин Шарлотта Тейтце

Служанка

СС Кригшельферин Роза Штеффель

Служанка

СС Кригшельферин Лив Лемке

Служанка

Бруно Копков

Главный садовник

Отто Фаульхабер

Помощник садовника

Йоханнес Бангерт

Помощник садовника

Персонал Верхнего замка

Группенфюрер СС Константин фон Нейрат

Баронесса фон Нейрат, Мария Огюст Мозер фон Филсек

Гауптштурмфюрер СС Эдуард Ян

Обершарфюрер СС Рихард Кольбе

Дворецкий

Роттенфюрер СС Рихард Мичек

шеф-повар

SS Sturmmann Рольф Браун

Лакей

СС Кригшельферин Анна Курзидим,

Служанка

СС Кригшельферин Виктория Кукенберг

Служанка

По понятным причинам рекомендуется проводить собеседования в Нижнем замке в строгом порядке старшинства. Из соображений безопасности и конфиденциальности, пожалуйста, ограничивайте все интервью Утренней комнатой. Интервью в Верхнем замке следует проводить по договоренности с адъютантом барона, гауптштурмфюрером СС Эдуардом Яном. В утренней комнате вам будет предоставлен сейф. Все документы, относящиеся к этому расследованию, должны помещаться в него, когда они не используются, по соображениям конфиденциальности.

Подпись: майор СС д-р Ахим Плётц,

Адъютант обергруппенфюрера СС Гейдриха

Мои глаза соскользнули со страницы и упали на пол с громким вздохом.

— Если предположить, что у кого-то в Нижнем замке могла быть возможность и мотив убить капитана Каттнера, — сказал я, — у нас остается тридцать один подозреваемый.

— Господи, — пробормотала Кало. — По крайней мере, по одному на каждый день месяца.

— Тридцать девять, включая персонал Верхнего замка с фон Нейратом. Оттуда до Верхнего замка всего несколько минут ходьбы, так что я не понимаю, как их можно исключить.

— И бог знает сколько, если включить всех эсэсовцев в караульном помещении.

Я хмыкнул.

— Вы хотите включить их?

— Сколько в гарнизоне?

— Не менее двухсот.

«Я не хочу их включать, нет. Нет. Но я не понимаю, как я могу исключить их, учитывая возможность того, что Альберт Каттнер мог быть теплым. Немного грубой торговли с рядовым в лесу могло быть просто его пивом. Первое, что мы должны сделать…

— Вы имеете в виду, помимо допроса старших чинов.

Я сделал паузу.

— Пока еще никто не жаловался, что вы заставляете его ждать, — сказала Кало. — Но это ненадолго.

Я кивнул. 'Все в порядке. Пока я начинаю с официальных интервью, первое, что вы должны сделать, это попытаться поговорить со всеми неформально и получить представление о передвижениях Каттнера прошлой ночью. Кто последний раз видел его живым и в какое время? Что-то в этом роде. Так вот, я видел его около девяти часов, когда он вел довольно бурную дискуссию в саду с одним из других адъютантов — кажется, с капитаном Клакхольном. Затем примерно через полчаса, после того как Гейдрих произнес речь, он появился в библиотеке с шампанским. Таким образом, вы можете начать с этого в виду. Я хочу время и место. И посмотри, не сможешь ли ты получить план дома. Таким образом, мы сможем начать планировать его различные позиции.

— Да, я полагаю, это может помочь.

«Любые ваши предложения будут с благодарностью рассмотрены».

— Тогда ясновидящий с хрустальным шаром не мог причинить вреда. Мне кажется, что это единственный способ найти убийцу, который проходит через запертые двери и бесшумно стреляет в людей.

— Ты заставляешь меня задуматься, что я здесь делаю, Курт.

— Кстати, сэр, если вы не возражаете, я спрошу. Что ты здесь делаешь? Я имею в виду: вся эта проклятая цветная капуста. В этом доме как огород».

Он имел в виду нашивки из дубовых листьев, которые отличали генералов, бригадиров и полковников СС от простых смертных.

'О чем все это? В чем причина?

— Вы задаете довольно хорошие вопросы для человека, который обещал работать на меня, не задавая вопросов.

— Так каков ответ?

«Я полагаю, что генерал Гейдрих хотел провести тихие выходные с друзьями, чтобы отпраздновать свое назначение новым рейхспротектором Богемии».

'Я понимаю.'

— Ты кажешься удивленным. Но не так удивлен, как меня пригласили в эту прогулку. Мы с генералом отдалились друг от друга, понимаете. Однажды Шиллер написал своим друзьям довольно хорошее стихотворение. Когда я учился в школе, мы были обязаны выучить все пять стихов. Раньше я думал, что он сказал все, что можно было сказать о том, что означает дружба в Германии. Только я не помню ни одного стиха, посвященного такому другу, как генерал Гейдрих. Я думаю, что Гёте сделал это лучше. Ты знаешь? Что происходит, когда Мефистофель приглашает вас выпить настоящего кофе и покурить по-американски?

Как только я это сказал, мне на ум пришла Арианна; это она провела сравнение между Гейдрихом и Мефистофелем в поезде из Берлина, и с тех пор я задавался вопросом, как долго мне придется работать на Гейдриха, прежде чем моя душа будет конфискована.

— О да, — сказала Кало. 'Искушение. И соблазн, как настоящий кофе и американские сигареты. Что ж, это очень заманчиво.

— Я полагаю, что альтернатива хуже. Я не могу ответить, почему вся цветная капуста здесь, но именно поэтому я на борту. Потому что генерал попросил меня станцевать. Потому что ему не нравится, когда ты говоришь «нет».

'Все в порядке. Я куплю это.

'Хороший. Теперь давайте посмотрим, что мы можем сделать, чтобы поймать человека-невидимку.

Обергруппенфюрер СС Рихард Хильдебрандт был высшим руководителем полиции в Данциге и командиром крупного подразделения СС, дислоцированного в Западной Пруссии. В случае, если граждане Берлина восстанут против Гитлера, Хильдебрандт будет отвечать за подавление этой конкретной революции.

Он родился в Вормсе в 1897 году и был старым другом Гейдриха. Гладкий, опрятный, привередливый и среднего роста, он имел вид и манеры преуспевающего бизнесмена. У него определенно был лучший костюм из всех офицеров, остановившихся в Нижнем замке. На левом нагрудном кармане у него был Рыцарский крест за военные заслуги с мечами — серебряная нацистская медаль, не имевшая ничего общего с настоящим Рыцарским крестом, и все, кто видел боевые действия, считали эту награду заменой Железному кресту. ; но я полагаю, что у генерала должна быть какая-то мебель на его мундире, если люди собираются его слушать. Но золотой партийный значок, который он носил рядом с фальшивым Рыцарским крестом, был настоящим признаком его безукоризненного нацистского статуса и почти неприкасаемости. Эта маленькая безделушка занимала почетное место на его униформе и вызывала у всех, кто знал, что к чему в нацистской Германии.

Он сел на диван напротив меня, закурил и скрестил ноги. — Это займет много времени, комиссар?

— Недолго, сэр.

'Хороший. Потому что у меня есть кое-какие важные документы, которые мне нужно пройти.

— Насколько хорошо вы знали капитана Каттнера?

— Я совсем его не знал. Пока я не приехал сюда позавчера, я, может быть, дважды разговаривал с ним и только по телефону.

— Как вы его нашли?

«Он показался мне эффективным. Хорошо образован. Усердный. Как и следовало ожидать от офицера, работающего на такого человека, как генерал Гейдрих.

— Он тебе понравился?

— Что за глупый вопрос?

— Довольно простой, я бы сказал. Он тебе понравился?

Хильдебрандт пожал плечами. «Я не ненавидел его».

— Вы можете придумать какую-нибудь причину, по которой кто-то захочет его убить?

— Нет, и я считаю, что это преступление совершил чех. Здесь работают чехи, в доме и на территории. Мой совет, комиссар, начать с допроса их, а не старших генералов СС.

— Мои извинения, герр генерал. Майор Плётц внушил мне, что я должен проводить эти допросы в строгом порядке старшинства, чтобы не держать кого-то важного — например, вас — без дела».

Хильдебрандт пожал плечами. 'Я понимаю. Мои извинения, комиссар.

Я пожал плечами.

— Тем не менее, я все еще не понимаю, зачем вообще задавать вопросы старшим чинам. По моему мнению, моего слова должно быть достаточно.

— А что это за слово, сэр?

— Что я, конечно, не имею никакого отношения к смерти этого человека.

— Не сомневаюсь, сэр. Однако цель этого интервью не в том, чтобы выяснить, убили ли вы капитана Каттнера. Непосредственной целью этого исследования является создание подробной картины последних нескольких часов жизни этого человека. И, сделав это, выявить некоторых подлинных подозреваемых. Вы видите разницу.

'Конечно. Ты принимаешь меня за идиота?

Я не ответил на это. — Вы были со всеми нами в библиотеке, чтобы послушать речь Вождя, не так ли?

— Естественно.

— А затем выслушать речь Гейдриха.

Хильдебрандт нетерпеливо кивнул. Он сделал последнюю затяжку и погасил ее в тяжелой стеклянной пепельнице, стоявшей на столе между нами.

— Вы помните, как после этого капитан Каттнер принес шампанского?

'Да.'

— Ты долго праздновал?

'Да. Признаюсь, я выпил, по-моему, слишком много. Как и у всех, сегодня утром у меня немного болит голова.

'Да сэр. Только у меня побольше. Я должен раскрыть это убийство. Это будет нелегко. Вы видите это, не так ли? Возможно, на каком-то этапе мне придется обвинить брата-офицера в убийстве Каттнера. Возможно, даже старший офицер. Я думаю, вы могли бы попытаться лучше понять мое положение, сэр.

— Не говорите мне о моих обязанностях, комиссар Гюнтер.

— Со страшным значком на лацкане? Я бы и не мечтал об этом, сэр.

Хильдебрандт взглянул на свой золотой партийный значок и улыбнулся. — Ты имеешь в виду это, не так ли? Я слышал, что некоторые люди так это называют. Хотя я не могу представить, почему кто-то может бояться этого».

— Значит, вы очень рано вступили в партию, не так ли?

'Да. В моем случае это был 1922 год. В следующем году я участвовал в мюнхенском путче. Я был прямо за Лидером, когда мы выходили из пивной».

— Вы, должно быть, были очень молоды, сэр.

— Мне было двадцать шесть.

— Не возражаете, если я спрошу, что с вами случилось, сэр? После провала путча.

Его глаза на мгновение затуманились, прежде чем он ответил.

«Некоторое время было трудно. Очень сложно. Я не против сказать вам. Помимо преследований со стороны полиции, у меня не было денег, и у меня не было другого выбора, кроме как уехать работать за границу».

Казалось, он с облегчением заговорил о чем-то, что не имело никакого отношения к Каттнеру; даже расслабился, что на мгновение было моим намерением.

'Куда ты ушел?'

'Америка. Там я некоторое время пробовал свои силы в сельском хозяйстве. Но после того, как это не удалось, я стал книготорговцем в Нью-Йорке».

— Это настоящий переход, сэр. У вас тоже не получилось стать книготорговцем?

Хильдебрандт нахмурился.

— Или вы вернулись в Германию по другой причине, сэр?

«Я вернулся из-за замечательных вещей, которые происходили в Германии. Из-за Вождя. Это был 1930 год.

— А когда вы вступили в СС, могу я узнать?

1931 год. Именно тогда я впервые встретил Гейдриха. Но я не вижу, какое это имеет отношение к смерти капитана Каттнера.

— Я к этому иду, если вы меня потерпите. Я полагаю, вы, должно быть, высоко цените стандарты СС, поскольку вступили в нее еще в 1931 году».

'Да. Конечно, я делаю. Что это за вопрос?

— Вы полагаете, что капитан Каттнер соответствовал этим стандартам?

— Я уверен, что он это сделал.

— Вы уверены, что он это сделал, или вы предполагаете, что он это сделал?

— К чему ты клонишь, Гюнтер?

— Если бы я сказал вам, что капитан Каттнер был практикующим гомосексуалистом, какова была бы ваша реакция?

'Ерунда. Генерал Гейдрих никогда бы не допустил такого. Я знаю его достаточно давно, чтобы быть в этом совершенно уверенным.

— Что, если бы генерал Гейдрих не знал об этом?

«От Гейдриха нет секретов, — сказал Хильдебрандт. — Вы должны знать об этом. А если нет, то скоро будешь. Чего он не знает, вероятно, и знать не стоит.

— Вас бы удивило, если бы я сказал, что есть вещи, о которых не знает даже Гейдрих?

— Ерунда, — повторил он. — Вся эта линия допроса — чепуха, комиссар. Каттнер был артистичен, в худшем случае. Но мы не осуждаем человека за то, что он любит хорошую музыку и ценит хорошие картины».

— Со всем уважением, я не думаю, что это чепуха, сэр. Каттнер жил с мужчиной в Берлине. Мужчина с судимостью за проституцию. Человек, который часто посещал печально известный гомосексуальный бар под названием «Бургер-казино», одетый в школьную матроску, и который водил своих клиентов на ближайшую пристань на реке, чтобы заняться с ними сексом.

'Мусор. Я просто не верю. И я думаю, что это очень дурной тон с вашей стороны — клеветать на товарища-офицера, который больше не в состоянии защитить себя от такого рода клеветы.

«Давайте предположим на одну минуту, что я прав».

'Почему?'

'Пожалуйста, сэр. Побалуйте меня на мгновение.

'Очень хорошо.'

— Что вы думаете о таком человеке?

'Мое мнение?'

'Да сэр. Что вы думаете о капитане СС, который делит свою постель с мужчиной-проституткой?

Гладкое лицо Хильдебрандта помрачнело. Губы сжались, а челюсть стала драчливой.

— Я имею в виду, сэр, говорят, что гомосексуальность Эрнста Рёма был одной из причин, по которой партия напала на него, и за что он был казнен.

— Вероятно, это правда, — признал Хильдебрандт. «Ром был дегенератом. Как и некоторые другие. Эдмунд Хайнс. Клаузенер. Шнайдхубер. Шрагмюллер. Они были отвратительными экземплярами и полностью заслужили свою судьбу.

— Конечно.

Я не был уверен, что они заслужили свою судьбу, не все из них. Эрих Клаузенер был начальником полицейского управления прусского министерства внутренних дел в Берлине и был совсем неплохим парнем. Но меня не было там, чтобы спорить с Хильдебрандтом.

— Как вы думаете, следует ли терпеть подобное в СС?

— Конечно, не должно. И это не терпится. Никогда не было.

— Вы думаете, это позорит СС? Поэтому?

«Конечно, это позорит СС, комиссар Гюнтер. Что за ебаный вопрос. Это очевидно. Если бы этот человек был, как вы говорите, гомосексуалистом — хотя я до сих пор не верю, что Каттнер им был, — то я бы пошел еще дальше. Такого человека надо предать расстрелу. Как Ром и другие педики. Это анютины глазки и евреи чуть не уничтожили Германию во время Веймарской республики».

— О, конечно, — сказал я.

«Кто продолжает угрожать моральным устоям нашей страны. Мы выращиваем все более здоровую кровь для Германии, и она должна быть чистой. Как отец троих детей, двое из которых мальчики, я говорю это весьма решительно. Если бы такой человек находился в моем подчинении, я бы без колебаний донес на него в гестапо. Ни на минуту. Какими бы серьезными ни были последствия.

«Ну, конечно, — сказал я, — я знаю, что это незаконно по статьям 174 и 175 УК. Но я думал, что гомосексуалистов можно сажать только на срок до десяти лет. Просто дай мне понять это правильно. В СС к таким людям применяются дополнительные наказания, не так ли? Как будто тебя подстрелили, как ты говоришь. Я полагаю, вы бы знали, сэр.

Он закурил еще одну сигарету.

— На самом деле я знаю. И в строжайшем секрете я расскажу вам, что происходит. В СС у нас примерно один случай гомосексуализма в месяц. Когда их разоблачают, по приказу самого рейхсфюрера СС их унижают, высылают и передают в суд; а после отбытия предусмотренного законом наказания, о котором вы упомянули, их затем отправляют в концлагерь, где их чаще всего расстреливают при попытке к бегству».

'Я понимаю.'

«Лично я не вижу необходимости в лагере. Если бы это зависело от меня, такого человека застрелил бы командир. Вкратце.

'Просто дай мне понять это правильно. Если бы у вас были абсолютно неопровержимые доказательства того, что капитан Каттнер был гомосексуалистом, и он был вашим младшим офицером, вы бы сами его застрелили. Это правильно?'

'Абсолютно.'

— Спасибо, генерал. Это все, сэр. Я ценю вашу откровенность в этом вопросе.

Хильдебрандт помолчал. — Вы играете со мной в игры, комиссар?

— Я просто проверял теорию, сэр.

— И что это за теория?

— Только то, что вполне возможно, что его убил вовсе не чех, как вы утверждали ранее. Но другим немцем. Осмелюсь предположить, что вы не единственный человек, который думает, что Каттнера, вероятно, убил чех. У нас, немцев, довольно распространенное предубеждение: подозрительность к другим низшим расам. Возьмем, к примеру, берлинского убийцу на городской железной дороге этим летом. Павел Огорцов. Запомнить его?'

'Да.'

«До того, как его поймали, все думали, что убийца — иностранный рабочий. Но Пол Огожов был немцем. Мало того, он был членом партии. Не так рано, как вы, сэр, но я думаю, что он вступил задолго до того, как Гитлер стал рейхсканцлером.

Я пожал плечами. «Когда дело доходит до убийства, я предпочитаю быть непредвзятым».

Хильдебрандт встал, чтобы уйти. Он поправил свои безупречные бриджи для верховой езды, очень дорогие, с замшевыми штанинами внутри, как будто он и в самом деле ездил верхом, и направился к двери Утренней Комнаты.

— Кстати, сэр. Как вам понравилось жить в Америке?

'Извините?'

— Вам понравилось жить в Америке, сэр?

'Да. Я сделал.'

«Я бы хотел работать в чужой стране. До сих пор это были Франция, Богемия и Украина. И Украина мне не очень понравилась. И мне определенно не нравилась эта работа».

Хильдебрандт молчал.

— Капитан Каттнер тоже, — сказал я. — Вы это знали?

'Нет.'

'Да. Он сам мне это сказал. Это беспокоило его. Много. Заставил его чувствовать себя отвратительно.

«Несомненно, это трудная работа, — сказал Хильдебрандт. «Не каждый подходит для такой работы. Впрочем, я думаю, в этом нет ничего постыдного. В любом случае вам не стыдно, комиссар.

'Спасибо, сэр. Я постараюсь иметь это в виду.

У меня было около тридцати минут до следующей встречи в Утренней комнате, поэтому я поднялся наверх, чтобы обыскать комнату Каттнера. Я хотел сделать это так, чтобы никто не заглядывал мне через плечо на тот случай, если я найду что-то интересное, что мне нужно будет показать Плетцу, или Гейдриху, или кому-то еще, взявшему на себя обязательство тщательно изучить мою работу.

Но кровать Каттнера уже была разобрана. Простыни и одеяла валялись кучей на полу. Окно распахнулось шире, чем раньше, и в комнате пахло свежескошенной травой. Садовник в Юнгферн-Брешан постоянно ухаживал за газонами. За окном уже работали моторные газонокосилки.

На краю кровати Каттнера сидела девушка лет двадцати пяти. У нее были светлые волосы и носовой платок в руке, она была одета в серый сарафан без рукавов и черное платье эсэсовцев — то самое, с большим откидным воротником, отделанным белой окантовкой. Она была эсэсовцем Хельферином: помощницей и, в данном случае, горничной.

Несколько минут я молча наблюдал за ней с порога. И, не замечая меня, она не шевелилась, только изредка прижимала платок к носу, как будто у нее насморк. Наконец мое любопытство больше не могло сдерживать, и, откашлявшись, я прошел в комнату мертвеца.

Внезапно Помощница встала и отвела взгляд — по крайней мере, смотрела, пока я не схватил ее за руку.

— Простите, сэр, — сказала она. — Я не хотел причинить мне никакого вреда. Мистер Критцингер послал меня раздеть постель, и на мгновение я был ошеломлен мыслью о том, что этого несчастного человека убьют.

Она была старше, чем я сначала предполагал, и не особенно хороша собой — на мой вкус, слишком худая и нервная. Кожа у нее была прозрачная, как папиросная бумага, и по бокам лба виднелись маленькие голубые прожилки, похожие на клеймо мастера на хорошем фарфоре. Рот был шире и грустнее, чем, возможно, должен был быть, но больше всего меня интересовали ее большие глаза, потому что они были красными и полными слез.

— Я комиссар Гюнтер.

'Да сэр. Я знаю кто вы. Я видел тебя вчера, когда ты приехал сюда.

Она сделала небольшой реверанс.

— Я расследую убийство капитана Каттнера.

Она кивнула. Она тоже это знала.

'Вы его знали?'

— Не совсем так, сэр. Мы разговаривали несколько раз. Он был добр ко мне.

'О чем ты говорил?'

— Ничего особенного, сэр. Ничего важного. Можно сказать, это был просто случайный разговор. Пустой разговор ни о чем.

'Все в порядке. Я не собираюсь никому рассказывать. Я просто пытаюсь понять, что он за парень. Может быть, когда я это сделаю, я лучше пойму, почему кто-то убил его». Я указал на кровать, где она сидела. — Мы можем сесть и поговорить? Всего на минуту.

'Все в порядке.'

Она села, и я сел рядом с ней.

«Альберт был очень милым, нежным человеком. Ну, он был больше похож на мальчика. Такой красивый мальчик. Не могу представить, чтобы кто-то хотел причинить ему боль. Не говоря уже о том, чтобы убить его. Он был вдумчивым, внимательным и очень чувствительным».

— Тогда он тебе понравился.

'О, да. Гораздо больше, чем некоторые из этих других офицеров. Он был другим.

— Он определенно был.

Подумав, что это может показаться неискренним, я добавил: «Он мне тоже понравился». Сказав это, я впервые после известий о смерти Каттнера понял, что он мне действительно нравился. Вероятно, это было главным образом потому, что мы оба пережили ужасный опыт на Востоке; но более того, мне также нравились его остроумие и откровенность, граничившие с нескромностью.

По крайней мере, в этом отношении Каттнер напоминал мне меня, и я подумал, не стал ли я воспринимать его убийство более лично, чем это казалось уместным.

'Продолжать.'

Она покачала головой. — Я не хочу попасть в беду.

— Я могу обещать вам, что вы этого не сделаете. Но если вы знаете что-то, что проливает свет на то, что произошло здесь прошлой ночью, то я думаю, мне нужно об этом знать, не так ли? Генерал Гейдрих очень хочет, чтобы я узнал, кто убил капитана. И это произойдет только в том случае, если я уговорю таких людей, как вы, доверять мне достаточно, чтобы сказать правду.

— Хорошо, сэр.

'Хороший. Как тебя зовут?'

«Штеффель. Роза Штеффель.

— Ну, Роза, почему бы тебе не рассказать мне, что случилось?

«Прошлой ночью, — сказала она, — когда все офицеры начали ложиться спать, он настоял на том, чтобы помочь мне собрать стаканы, хотя я видела, что он смертельно устал».

— Это было мило с его стороны, — сказал я. — Сколько это было?

— Должно быть, это было после часа дня. Я услышал бой часов в холле. Кое-что из цветной капусты, конечно, еще не высохло, попивая бренди в библиотеке. И один или два были пьяны. Один в частности. Я не хотел бы говорить, кто он такой, но он слишком уж фамильярно со мной подружился, если вы понимаете, о чем я. Видите ли, в этой униформе что-то есть. Когда некоторые из цветной капусты напиваются, они думают, что мы немногим лучше лагерников, и позволяют себе вольности с нами. Этот конкретный офицер коснулся моей груди и попытался засунуть руку мне под платье. Мне было все равно, и я сказал ему об этом; но он мой старший офицер, а поставить человека на место, когда он генерал, нелегко. На помощь мне пришел капитан Каттнер. Спас меня, если хочешь. Он так многословно отругал генерала. Генерал был в ярости, много ругал капитана и велел ему не лезть не в свое дело. Но капитан Каттнер был великолепен, сэр. Он проигнорировал генерала и сопроводил меня вниз по лестнице, прежде чем генерал смог снова прикоснуться ко мне».

Я покачал головой. — Некоторые из этих генералов СС отвратительны, — сказал я. — Я только что вернулся после довольно жесткой встречи с генералом Хильдебрандтом. И он действительно вернул меня в мою раковину. Это он тебя трогал?

'Нет.'

Я вздохнул. «Роза. Пожалуйста. Я в настоящем месте здесь. Один из этих мужчин — да, может быть, даже один из этих цветных капуст — хладнокровно убил человека. Прямо здесь, в этой комнате. Комната была заперта изнутри, а окно заперто, а это значит, что это расследование уже сложно. Не делайте это невозможным. Вы должны сказать мне, кто прикоснулся к вам прошлой ночью.

— Это был генерал Генлейн.

'Спасибо.'

— Что случилось, Роза, когда капитан Каттнер проводил вас вниз по лестнице?

«Мы немного поговорили. Как мы обычно делали. Ничего особенного, на самом деле.

— Назови мне одну из вещей, о которых ты говорила, Роза.

Она пожала плечами. «Прага. Мы говорили о Праге. Мы оба согласились, что это очень красиво. И мы также говорили о нашем родном городе».

— Вы тоже не из Галле-ан-дер-Заале?

'Вроде, как бы, что-то вроде. Я из Райдесбурга, недалеко от Галле.

«Кажется, что все, кроме меня, из Галле. Вы знаете, что генерал Гейдрих из Галле?

'Конечно. Все знают о Гейдрихах в Галле. Кто-то здесь тоже из Галле; по крайней мере, так мне сказал Альберт, но, боюсь, я не помню, кто это.

— Что еще он тебе сказал?

— Что он ходил в ту же школу, что и генерал. Реформа реальной гимназии. Мой брат Рольф тоже ходил туда. Это лучшая школа в городе.

— Похоже, у них было много общего. Альберт и генерал.

'Да. Он сказал, что в последнее время ему было тяжело. Но что генерал был очень добр к нему.

Идея о том, что Гейдрих был добрым, мне не хотелось обдумывать. Это было все равно что услышать, что Гитлер любил детей или что у Ивана Грозного был щенок.

— Он что-нибудь подробно рассказал об этом? О том, почему все было сложно? О том, как генерал был к нему добр?

Роза посмотрела на свой носовой платок так, словно ответ лежал внутри его промокшей внутренности.

— Альберт взял с меня обещание никому об этом не рассказывать. Он сказал, что людям в СС не положено говорить о таких вещах. И что это может навлечь на меня неприятности.

— Так почему же он рассказал вам об этом?

— Потому что он сказал, что должен кому-то рассказать. Чтобы снять это с его груди.

«Ну, теперь он мертв, как и это обещание, я думаю».

— Наверное, да. Но обещаешь ли ты никому не говорить, что я говорил об этом с тобой?

'Да. Я обещаю.'

Роза кивнула. И нерешительно она озвучила то, что сказал ей Каттнер.

«Он сказал, что был летом в наших латвийских губерниях и что Германия сделала там ужасные вещи. Что множество людей, тысячи людей были убиты только за то, что они были евреями. Старики, женщины и дети. Целые деревни, полные беззащитных людей, не имевших никакого отношения к войне. Он сказал, что сначала выполнял его приказы и командовал расстрельными командами, убивавшими этих людей. Но через некоторое время ему надоело, и он отказался иметь какое-либо отношение к этим убийствам. Только из-за этого у него возникли проблемы с вышестоящими офицерами. Она покачала головой. «Мне это казалось невероятным, но когда он рассказал об этом, он начал плакать, и поэтому я не мог не поверить ему в то время. Я имею в виду мужчину, тем более офицера, он же не зря плачет? Но сейчас я не знаю. Вы действительно думаете, что то, что он сказал мне, может быть правдой, комиссар Гюнтер? Об убийствах?

— Боюсь, это правда, Роза. Каждое его слово. И не только в Латвии. Это происходит повсюду к востоку от Берлина. Насколько я знаю, это происходит даже здесь, в Богемии. Но он ошибался в одном. В СС и СД ни для кого не секрет, что происходит на восточных территориях. И чтобы успокоить вас, я почти уверен, что его убили не из-за того, что он говорил об этом, а что-то другое.

Роза благодарно кивнула. — Спасибо, комиссар. Я беспокоился об этом.

'Скажи мне что-нибудь. Когда капитан Каттнер вмешался от вашего имени вместе с генералом Генлейном, вы сказали, что генерал ругал Альберта.

'Это верно.'

— Он угрожал ему?

'Да.'

— Вы можете точно вспомнить его слова?

— Возможно, не совсем так. Помимо множества ужасных слов, которые я не хочу повторять, генерал сказал что-то вроде: «Я буду помнить тебя, Каттнер, никчемный трус». И «Я заставлю тебя заплатить за это, только посмотри, не заплачу ли я».

— Кто-нибудь еще слышал это, кроме тебя, Роза?

«Мистер Критцингер. Генерал Гейдрих. Должно быть, они это слышали. И я полагаю, что и некоторые другие тоже, но я не помню их имен. В униформе они все кажутся мне одинаковыми.

'У меня та же проблема. И отчасти поэтому я снял свой. Иногда, когда я играю детектива, мне необходимо отделиться от всех остальных. Но, честно говоря, я надеюсь, что мне больше никогда не придется надевать форму».

— Ты начинаешь походить на Альберта.

— Наверное, поэтому он мне и понравился.

— Вы тоже странный, комиссар. Для полицейского.

'Я получаю много этого. Помните того дикого мальчишку, которого нашли гуляющим по Нюрнбергу в прошлом веке? Тот, кто утверждал, что провел свою молодость в одиночестве в затемненной камере?

Каспар Хаузер. Да, я помню. Он закончил свои дни в Ансбахе, не так ли? Все знают эту старую историю.

«Единственная разница между мной и Каспаром в том, что у меня ужасное предчувствие, что я закончу свои дни в затемненной камере. Так что только по этой причине было бы лучше, если бы вы взяли с меня обещание никому не рассказывать об этом разговоре.

'Я обещаю.'

— Ладно, теперь можешь бежать. Я собираюсь обыскать комнату Альберта.

— Я думал, ты уже это сделал.

'Что ты имеешь в виду?'

— Я имею в виду, что двое других адъютантов, капитаны Клакхольн и Помме, уже были здесь, когда я пришел снимать постель. Они опустошили ящики в какие-то картонные коробки и унесли их.

— Нет, это не имело ко мне никакого отношения. Однако они, вероятно, хотели собрать личные вещи Альберта, чтобы отправить их домой его родителям. Как твои приятели, когда ты садишься на последний автобус домой.

— Да, я так думаю.

Но Роза Штеффель не казалась убежденной в этом больше, чем я.

На обратном пути в Утреннюю комнату я застал Критцингера заводящим часы с длинным корпусом. Я посмотрел на него и посмотрел на свои наручные часы, но дворецкий покачал головой.

— Я бы никогда не поставил ваши часы по этим часам, сэр, — сказал он. «Он работает очень медленно».

— Это хорошо известно в доме? Я думал о приблизительном времени, которое мне дали ранее в кабинете Гейдриха.

— В целом да. Часы срочно нуждаются в часовщике.

— В Праге их должно быть много. В этом городе больше часов, чем у Сальвадора Дали.

— Вы могли бы так подумать, сэр. Но пока мои собственные расследования показали, что все они кажутся евреями».

— Еврей не может починить часы?

— Не в этом доме, сэр.

— Нет, я полагаю, что нет. Это было наивно с моей стороны, не так ли? В интересное время мы живем, не так ли? Даже если он всегда неправильный.

Я взглянул на золотые карманные часы в руке Критцингера.

— Как насчет ваших часов, герр Критцингер? Можно ли на это положиться?

'Да сэр. Это Glashutte и принадлежал моему покойному отцу. Он был начальником станции на железной дороге в Позене. Железнодорожнику в Пруссии необходимы хорошие часы, если поезда ходят вовремя.

— А он? Заставить поезда ходить вовремя?

'Да сэр.'

«Я всегда думал, что это сделал Лидер».

Критцингер смотрел на меня с вежливым терпением. — Я мог бы вам чем-нибудь помочь, сэр?

— Согласно этому твоему Глашутту, Критцингер, во сколько прошла вчерашняя вечеринка в библиотеке?

— Последние джентльмены легли спать около двух, сэр.

— И были?

— Я думаю, это были генерал Генлейн и полковник Бёме.

— Я полагаю, что генерал Генлейн сделал себе поздний перекус из капитана Каттнера. Это правильно?'

— Я не понимаю, что вы имеете в виду, сэр.

— Конечно, знаешь. Генерал отрезал капитану голенища ботинок, не так ли?

— Думаю, генерал мог что-то сказать капитану, да, сэр.

— Разве он не угрожал ему?

— Я бы не хотел говорить, сэр.

Критцингер защелкнул крышку золотых карманных часов и сунул их в карман жилета. Это было нетерпеливое действие, совершенно противоречащее его общему поведению, которое всегда должно было принести пользу, даже если оно происходило перед лицом провокации, которую я предлагал, например, задавая ему явно легкомысленные или тривиальные вопросы, которые граничили с дерзостью или непатриотичностью. .

'Я могу понять, что. Никто не любит Петцера. Особенно, когда дворецким является Петцер. По отношению к своим хозяевам и, возможно, к гостям от хороших дворецких ожидается поведение трех мудрых обезьян, верно?

Голова Критцингера почти незаметно склонилась. — Это описывает мое положение по отношению к начальству, только до определенного момента, сэр. Как вы предлагаете, я обязан всегда наблюдать. Но я никогда не осуждаю. Нужно всегда остерегаться таких ненужных отвлекающих факторов на службе».

«Особенно сейчас, — подумал я. Работает на генерала Гейдриха.

— Я действительно не могу сказать, сэр.

— Герр Критцингер? Я уважаю тебя. И я бы никогда не стал запугивать человека, который носит ленту Железного Креста на лацкане. Насколько я понимаю, ты, вероятно, выиграл свою так же, как я выиграл свою: в аду. Вести настоящую войну против настоящих солдат, которые давали отпор, большинство из них. Так что вы должны знать, что я вряд ли из тех, кто угрожает пустыми словами. Но это расследование убийства, Критцингер, а это значит, что я должен вести себя как очень любопытный малый и заглядывать между горшками на каждом подоконнике. Мне нравится это делать не больше, чем тебе, но я сделаю это, даже если мне придется швырять всю гребаную кастрюлю в твое окно. Что же сказал генерал Генлейн?

Дворецкий долго смотрел на меня, моргая с молчаливым неодобрением, как кошка в пустой рыбной лавке.

— Уверяю вас, я ценю ваше положение. Не нужно ругательств, пожалуйста, сэр.

Я вздохнул и засунул сигарету в рот.

«Я думаю, что есть все гребаные причины для ненормативной лексики, когда кого-то убивают. Ненормативная лексика напоминает нам, что это не то, что произошло вежливо и с хорошими манерами, Критцингер. Вы можете сколько угодно полировать серебро на нем, но прошлой ночью в человека стреляли, и каждый раз, когда я подношу сигарету ко рту, я все еще ощущаю вкус его крови на своих пальцах. Я вижу много тел в своей работе. Иногда мне кажется, что я отмахиваюсь от этого, но «бля» — это то, что я до сих пор говорю себе каждый раз, когда вижу какого-нибудь беднягу с дырявой грудью. Это помогает сосредоточиться на истинной ненормативной лексике произошедшего. Мне еще громче ругаться и крутить твое лицо в ладонях, пока я это делаю, или ты собираешься вздёрнуть его? Что генерал Генлейн сказал капитану Каттнеру?

Критцингер покраснел и нервно огляделся.

— Генерал угрожал капитану, сэр.

'С чем? Ванна с одеялом? Поцелуй в щеку. Пошли, Критцингер, я с тобой больше не танцую.

— Генералу Генлейну приглянулась одна из служанок, сэр. Роза. Роза Штеффель. Она хорошая девочка и уж точно не поощряла его. Но генерал выпил слишком много алкоголя.

— Вы хотите сказать, что он был пьян?

— Не мне об этом говорить, сэр. Но я верю, что он был не совсем в себе. Он сделал пас на Розу, что смутило девушку, и я бы вмешался, если бы капитан не сделал это первым. Это принесло ему выговор от генерала Генлейна. Возможно, больше, чем просто выговор. Он был оскорбительным. Но я припоминаю, что не только генерал Генлейн, сэр, говорил так резко. Это еще одна причина, может быть, я не вмешивался раньше. Полковнику Бёме тоже было что сказать, и они между собой поправили ему галстук несчастного капитана.

— Дай мне несколько глаголов, Критцингер. Что они собирались с ним сделать, когда протрезвеют?

— Я верю, что генерал назвал капитана грязным трусом и сказал, что заставит его заплатить за свое проклятое вмешательство. Затем вошел полковник со своими двумя пфеннигами. Он обвинил капитана Каттнера в неповиновении и в любви к евреям.

— Что сказал на это капитан Каттнер?

— Почти ничего, сэр. Он просто принял это, как и следовало ожидать, учитывая их разницу в рангах. Он многозначительно добавил: «Как дворецкому, возможно, придется вытерпеть оскорбления от одного из самых грубых и грубых гостей своего хозяина».

Это заставило меня улыбнуться. Было легко понять, как Критцингер получил свой Железный крест.

Полковник Бёме также упомянул об отправке капитана Каттнера на восточный фронт, где его дерзость и неподчинение получат быструю расправу со стороны его командиров. Капитан Каттнер ответил – кажется, я цитирую его здесь – что «было бы привилегией и честью служить с настоящими солдатами в настоящей армии, которой командуют настоящие генералы».

'Он сказал, что?'

'Да сэр. Он сделал.'

'Хорошо для него.'

— Я тоже так думал, сэр.

— Благодарю вас, герр Критцингер. Извините, если я был с вами невежественным.

— Все в порядке, сэр. У нас обоих есть работа.

Я снова взглянул на свои наручные часы и увидел, что у меня есть пять минут до того, как я должен был увидеть генерала фон Эберштейна в Утренней комнате.

— Еще одно, Критцингер. Вы видели капитана Каттнера перед сном?

'Да сэр. Это было после двух. По моим часам. Только не эти часы.

— Как он выглядел?

«Немного подавлен. И уставший. Очень уставший.'

'Ой?'

— Я заметил это. И пожелал ему спокойной ночи.

— Что он сказал на это?

Он горько усмехнулся и сказал, что, по его мнению, он, вероятно, провел свою последнюю спокойную ночь за долгое время. Признаюсь, это показалось мне необычным, и когда я спросил его, что он имеет в виду, он сказал, что единственный способ заснуть — это принять снотворное. Что он и намеревался сделать.

— Значит, у вас сложилось впечатление, что он их еще не забрал?

Критцингер сделал паузу и задумался. 'Да. Но, как я уже сказал, он определенно не был похож на человека, которому нужно снотворное.

— Потому что он уже выглядел таким усталым?

— Верно, сэр.

— Вы видели, как он много пил прошлой ночью?

'Нет. Он вообще почти не пил. Перед тем, как лечь спать, у него в руке был стакан пива, но теперь я вспоминаю, что это было все, что я видел, как он пил весь вечер. Честно говоря, он казался очень воздержанным человеком.

'Спасибо. Кстати, хотелось бы иметь план дома с указанием, кто был в каждой из спален. Это возможно?'

'Да сэр. Я позабочусь об этом.

— Хорошо, Критцингер. На этом пока все.

'Спасибо, сэр. Вы будете обедать со всеми, сэр?

— Я действительно не думал об этом. Но я пропустил завтрак, и теперь я чувствую, что ужасно голоден, так что да, я буду».

Когда я вошел в утреннюю комнату, обергруппенфюрер СС Карл фон Эберштейн болтал с Куртом Кало. Он был гениальным типом для аристократа.

— А, комиссар Гюнтер, вот вы где. Мы уже начали думать, что ты забыл меня.

Он был ранним и знал это, но он тоже был генералом, и я еще не был готов начать ему противоречить.

— Надеюсь, я не заставил вас долго ждать, сэр.

'Нет нет. Я просто любовался роялем генерала Гейдриха. Это Блатнер. Очень хорошо.'

Он стоял прямо перед инструментом — большим и черным, как венецианская гондола, — и нащупывал клавиши, как любопытный ребенок.

— Вы играете, сэр?

'Очень плохо. Гейдрих – музыкальный. Но, конечно, это работает в этой семье. Его отец, Бруно, был чем-то вроде звезды консерватории Галле. Он был великим человеком и, конечно, великим вагнеровцем».

— Вы говорите так, как будто знали его, сэр.

— Бруно? О, я сделал. Я сделал. Я сам из Галле-ан-дер-Заале.

— Кто-то еще из Галле. Это совпадение.

'Не совсем. Моя мать была крестной матерью Гейдриха. Это я познакомил генерала с Гиммлером и направил его в путь.

— Тогда вы, должно быть, очень гордитесь им, сэр.

— Да, комиссар. Даже очень. Он делает честь своей стране и всему национал-социалистическому движению».

— Я понятия не имел, что вы с ним были так близки.

Фон Эберштейн отошел от рояля и встал рядом со мной перед камином, грея зад с явным удовольствием.

Ему было под сорок. На его серой тунике красовался Железный крест первого и второго класса, свидетельствующий о том, что ему вручали его дважды, что немаловажно даже для аристократа. Тем не менее, в нем было что-то благочестивое — немного похожее на лицемерного священника.

«Мне нравится думать о нем как о моем протеже. Я уверен, что он не возражал бы, если бы я это сказал.

То, как он это сказал, навело меня на мысль, что Гейдрих мог возражать против его слов.

— Как насчет капитана Каттнера? Я спросил. — Он тоже был из Галле. Вы хорошо его знали?

'Достаточно хорошо. Его отца я знаю лучше. Мы вместе служили в армии. Во время последней войны. Пастор Каттнер был нашим полковым капелланом. Но для него я не уверен, что справился бы так же хорошо, как я. Он был огромным утешением для всех нас».

'Я уверен.'

Фон Эберштейн покачал головой. «Очень жаль, что это произошло. Очень жаль.

'Да. Так и есть, сэр.

— И вы совершенно уверены, что это было убийство, а не самоубийство?

— Конечно, нам придется дождаться вскрытия сегодня днем, чтобы быть полностью уверенным. Но я более или менее уверен, что да.

— Ну, я полагаю, вы знаете свое дело.

— Почему вы упомянули самоубийство?

— Только из-за того, что случилось с Альбертом в Латвии. Там он пытался покончить с собой. Или, по крайней мере, угрожал убить себя.

— Что именно произошло? Я все еще немного не понимаю этого.

«Я полагаю, что у него случился нервный срыв, вызванный трудностями его военных заданий. Я имею в виду, конечно, эвакуацию евреев с восточных территорий. Не все равны тем задачам, которые поставлены перед нами как перед народом».

— Не могли бы вы сказать немного больше конкретики, сэр. Думаю, в данных обстоятельствах я должен знать все, что можно знать.

— Да, я согласен с вами, комиссар. Возможно, вы должны.

Фон Эберштейн начал объяснять, используя слова и фразы, из-за которых весь этот грязный бизнес по убийству тысяч людей звучал как инженерная работа или, возможно, упражнение по сдерживанию толпы после большого футбольного матча. Для нацистов было типично называть вещи своими именами аграрным орудием; и, слушая одно ласковое слово за другим, я чувствовал, что хочу дать ему пощечину.

«Отвечая на принципиальные приказы, отданные в Берлине, лейтенанту Каттнеру была поставлена задача тактически координировать действия особого отряда СС, составленного из подразделений латышской вспомогательной полиции. В течение всего лета этот же отряд провел много обширных спецопераций в районе Риги и ее окрестностях. В основном функция Каттнера заключалась в проведении элементарной переписи с целью задержания коммунистов, а также выявления провинциальных евреев. После переписи евреям было приказано собраться в указанном месте и оттуда их эвакуировали. Позже выяснилось, что некоторые из этих эвакуаций проводились с излишней жестокостью, и это, по-видимому, вызвало у бедного Каттнера чувство вины и депрессию. Он начал сильно пить, а после одного затяжного запоя угрожал пистолетом вышестоящему офицеру. После этого он попытался, но ему не позволили застрелиться. Из-за этих инцидентов его отправили домой, чтобы предстать перед военным трибуналом».

— Ну, это достаточно ясно, — сказал я и увидел, как Кало скрыла улыбку на своем лице рукой и сигаретой.

«Да, это был неудачный бизнес, который мог сильно испортить многообещающую карьеру. Альберт был блестящим молодым юристом. Но рейхсфюрер не бесчувственный человек и прекрасно понимает проблемы, которые иногда провоцируются этими специальными действиями. Я довольно долго с ним об этом говорил...

— Простите, сэр, — перебил я. — Чтобы уточнить то, что вы только что сказали. Вы имеете в виду, что обсуждали дело лейтенанта Каттнера с рейхсфюрером Гиммлером на индивидуальной основе?

'Это верно. Мы с ним согласились, что не следует обвинять человека в том, что он слишком чувствителен для таких психологически тяжелых обязанностей. Учитывая его юридические таланты, было пустой тратой здравого ума просто позволить ему быть разжалованным без второго шанса искупить свою вину. Следовательно, Гейдрих согласился взять Каттнера в свой личный штат; а если бы он этого не сделал, то я бы непременно так и сделал. Капитан Каттнер был слишком способным офицером, чтобы его отпустить.

— Вы имели в виду лейтенанта Каттнера, сэр. Это было всего несколько недель назад, и теперь он капитан. Я правильно понимаю, что военного трибунала не только не было, но и что лейтенант Каттнер получил звание капитана, когда поступил в штаб генерала Гейдриха?

— Из соображений административной эффективности обычно лучше, если все адъютанты одного ранга. Это спасает от мелких ссор.

— Если вы не возражаете, если я так скажу, сэр, Каттнеру повезло с таким витамином В. Я имею в виду, с двумя покровителями, которые могут считать рейхсфюрера СС своим другом.

'Да. Возможно.'

— Как давно вы дружите с рейхсфюрером Гиммлером, сэр?

— О, давай посмотрим. Я вступил в партию в 1922 году. В СС — в 1925-м».

— Это объясняет золотой партийный значок, — заметила Кало. — Похоже, вы были частью движения с самого начала, сэр. Если бы у меня был такой же здравый смысл, как у вас, я мог бы сейчас быть кем-то получше, чем помощник по уголовным делам. Никакого неуважения, сэр.

«О, я не всегда был так непоколебим в своей преданности партии».

— Продолжайте, сэр. Кало ухмыльнулась.

— Нет, правда. Было время — после провала путча в пивном зале и отчаяния в нашем деле — когда я даже вышел из партии».

Фон Эберштейн погрозил Кало пальцем.

— Итак, вы видите, мы все делаем ошибки. Три года я был…

Он остановился и на мгновение задумался.

— Ну, я занимался другими делами.

— Например, сэр?

— Сейчас это не имеет значения. Сейчас важно, чтобы мы нашли человека, убившего капитана Каттнера. Не так ли, комиссар?

'Да сэр.'

— У вас есть какие-нибудь идеи на этот счет?

— У меня много идей, сэр. У нас, немцев, никогда не было недостатка в них. Но по большей части то, что я знаю, ограничено терминами, которыми может мыслить разум, а это значит, что мне, вероятно, лучше не пытаться объяснить, что это за идеи. Во всяком случае, еще нет. Что я могу вам сказать, так это то, что не всем нравился молодой капитан так, как вам и генералу Гейдриху. И я не про чехов-с. Я полагаю, что при малейшем шансе они застрелили бы любого из нас, одетого в немецкую форму. Нет, я говорю о...

— Да, я знаю, о чем ты говоришь. Фон Эберштейн вздохнул. — Несомненно, вы слышали о том досадном происшествии прошлой ночью в библиотеке. Когда генерал Генлейн с излишней резкостью говорил с капитаном Каттнером.

— Я не говорю, что это демонстрирует мотив убийства, но когда вы видите, как людей убивают без всякого мотива, как я, это дает паузу для размышлений. Генлейн был пьян. Он был вооружен. Ясно, что Каттнер ему не нравился. И у него определенно была возможность».

— Это было у всех нас, комиссар. У вас трудная работа, и вы не ошибетесь. Но я знал Конрада Генлейна с тех пор, как был начальником полиции Мюнхена. И я могу сказать вам вот что: он не убийца. Ведь этот человек был учителем в школе.

— Какой учитель?

«Учитель гимнастики».

— Значит, это он, — сказал я, думая о девушке в номере отеля «Империал» — той, с которой говорила Арианна.

'Что?'

'Я просто подумал. Учитель физкультуры в моей школе был обычным садистом. Если подумать, я не могу представить себе человека, который был бы более склонен к убийству кого-то, чем он.

Фон Эберштейн улыбнулся. — Я уверен, что Генлейн не такой. В самом деле, я уверен, что ни один из старших чинов здесь, в собственном доме Гейдриха, не мог совершить столь гнусного преступления.

Но я не разделял его уверенности.

— Когда все это кончится, комиссар; когда вы — а я уверен, что вы это сделаете — раскроете преступление, я думаю, мы обнаружим, что разгадка гораздо менее замечательна, чем мы можем предположить прямо сейчас. Разве не так обычно?

— Я мог бы с вами согласиться, если бы не очень странные обстоятельства этого конкретного случая. Большинство убийств простые, это правда. Простые, грязные, жестокие преступления на почве страсти, жадности или, скорее всего, алкоголя. Это не что-то подобное. Кажется, что здесь нет любовного интереса. Ничего не украдено. А если убийца был пьян, то он был необычайно вдумчивым пьяницей, который очень старался не оставлять следов своего присутствия в комнате капитана Каттнера. На данном этапе это только мнение, однако у меня такое ощущение, что кто-то здесь играет в игру. Возможно, чтобы поставить генерала Гейдриха в неловкое положение.

«Это правда, что есть те, кто завидует Гейдриху, — признал фон Эберштейн.

— Возможно, чтобы смутить всех вас.

— В таком случае я удивляюсь, что вы можете так быстро списать чехов со счетов возможных виновников, комиссар. Возможно, вы забыли, как любили три короля дразнить местное гестапо. Один из них даже оставил провокационное и постыдное послание в кармане пальто бедняги Флейшера. И мне кажется, что это именно тот трюк, который они могут провернуть. Особенно сейчас, когда их организация под угрозой. Если бы я был на вашем месте, я бы попытался более подробно изучить предысторию персонала дома. Они могут быть в СС, но некоторые из них имеют немецко-чешское происхождение. Я совсем не удивлюсь, если это выдаст что-то, чего не было обнаружено при первой проверке».

— Генерал фон Эберштейн прав, сэр, — сказала Кало. — Может быть, они тычут в нас носом. Как и раньше. И ничто не доставит этим ублюдкам большего удовольствия, чем то, что мы будем гоняться за собственным хвостом.

Я ухмыльнулся. — Вот на что это похоже, не так ли?

— Не верю, — сказала Кало. «Кратвикель. Я думал, что это было после картофельного супа. В нем был настоящий бекон. И настоящая картошка тоже. Но это еще лучше. Я не ел Краутвикеля с тех пор, как началась война. Если так пойдет и дальше, сэр, мне, возможно, придется убить кое-кого лично, чтобы расследование продолжалось еще какое-то время.

«Это самый хороший мотив для убийства из всех, что я слышал сегодня», — сказал я. — Возможно, после этого замечания мне даже придется внести вас в список подозреваемых.

Мы были в столовой, но поскольку Гейдрих, Плетц и несколько офицеров гестапо отправились в погоню за Вацлавом Моравеком, на обед в Нижнем замке нас было меньше, чем на ужин. По моему указанию Кало и я сели на противоположном конце стола от всех остальных; не потому, что мне не нравилось их общество — что, конечно же, мне нравилось, — а главным образом потому, что я хотел избежать обсуждения этого дела с кем-либо из них. Кроме того, я надеялся, что наша позиция за столом разделит нас и поможет напомнить цветной капусте, что ведется расследование убийства. Несомненно, это очень устраивало доктора Жюри и, вероятно, генерала Хильдебрандта, которые после их бесед теперь смотрели на меня так, как смотрели бы на крупную и вредоносную собаку.

Еще одна причина, по которой я хотел сидеть в стороне от эсэсовской цветной капусты, заключалась в том, чтобы дать мне возможность познакомиться с Куртом Кало, который, к моему удивлению, мне нравился больше, чем я когда-либо ожидал, что он понравится кому-либо в доме Гейдриха.

«Почему они называют Мангейм шахматной доской?»

— Потому что это самый регулярно застраиваемый город в Германии, вот почему. Центр города разделен на сто тридцать шесть аккуратных квадратов, а кварталы домов различаются только буквами и цифрами. Мой папа жил в К4. Он был заводским мастером в Daimler, но инфляция сильно ударила по нему. Мне и моему брату пришлось пойти работать, чтобы помочь пополнить семейный доход и чтобы мы могли остаться в школе, если это не звучит как противоречие».

'Ты женился?'

— Пять лет Еве. Она работает в местной гостинице.

'Который из?'

'Парк.'

'Любой хороший?'

«Слишком дорого для меня».

«Некоторое время я работал в гостиничном бизнесе. Я был домашним быком в Адлоне.

'Хороший.'

— Как Еве нравится гостиничный бизнес?

'Ей нравится это. Гостей иногда бывает многовато. Особенно англичане, по крайней мере, когда они еще приезжали в Германию. Они его примеряли и зазнавались, понимаете?

— Очень похоже на это место.

'Ага.' Кало искоса посмотрела на цветную капусту. — Как вы познакомились с генералом Гейдрихом?

— Как ты узнаешь опасную собаку. Большую часть времени я просто перехожу дорогу или иду в другую сторону, когда вижу, что он идет. Но иногда он загоняет меня в угол, и мне приходится ему подыгрывать, иначе я буду сильно укушен. В самом деле, я как один из тех четырех животных, направляющихся в город Бремен. Осел, наверное. И я, как осел, хотел бы жить без хозяина и стать музыкантом».

'На каком инструменте вы играете?'

— Ничего, конечно. Кто-нибудь слышал об осле, умеющем играть на музыкальном инструменте? А я, кажется, все-таки в разбойничьем доме; прямо как в рассказе.

Кало ухмыльнулась. «Это не то, что вы бы назвали местом для отдыха, не так ли? Некоторые из этих ублюдков напугали бы самого Гиммлера». Он покачал головой. — Мне почти жаль капитана Каттнера.

'Почти?'

— Я встречался с ним, помнишь?

— Что вы о нем думаете?

Кало пожала плечами. — Вряд ли это имеет значение, не так ли? Он мертв.'

«Если вы думаете, что это спасет вас от необходимости рассказывать все своему парикмахеру, вы ошибаетесь».

'Все в порядке. Я думал, что он высокомерный маленький придурок. Как и все эти чертовы адъютанты, он думал, что он больше, чем просто голос своего хозяина. Несколько дней назад он появился в штаб-квартире Крипо здесь, в Праге, требуя того или иного и как можно скорее. Моему боссу, Вилли Абендшену, пришлось иметь с ним дело, а значит, в какой-то степени и мне тоже. Настоящий маленький пиздец, он был.

'Несколько дней назад?'

'Понедельник. Гейдриху нужен отчет о чем-то.

'Конкретно?'

Перехваты OTA-передачи. OTA — кодовое слово для всех перехватов.

— Вы имеете в виду радиопередачи на британцев, чехами?

'Нет нет. Вот что сделало это интересным. Чехи принимали передачи, причем откуда-то из Отечества. Подсказки разведки. Абендшен считал, что чехи отправляли информацию Бенешу в Лондон, чтобы он мог повысить свой авторитет в глазах Черчилля и разведывательного сообщества Томми.

«Чешский шпион в Германии».

Кало покачала головой. — Нет, немецкий шпион в Германии. Я уверен, вы знаете, что нет ничего хуже этого. Я не совсем посвящен во все это, вы понимаете, сэр; это идет намного выше моего разряда зарплаты. Но здесь, в Праге, по булыжникам ходят слухи, что в Берлине есть высокопоставленный предатель, который стоит за трансляциями ОТА; который снабжает чехов первоклассной информацией о политике Рейха по целому ряду вопросов. Гейдрих хотел, чтобы все, что у нас было по OTA, он мог передать специальной поисковой группе, которую он создал внутри SD. Она называется Traitor X Group, или сокращенно VXG.

Поймать Моравека, третьего из Трех Королей, — это только полдела. Если вы поймаете его, у вас будет больше шансов опознать предателя Икс.

'Да я вижу. Думаю, мне нужно больше узнать о передвижениях Каттнера в дни, предшествовавшие его смерти.

— Очень хорошо, сэр. Но сейчас все, что у меня есть, это его передвижения в часы, предшествовавшие его смерти.

«Давайте послушаем их».

Мы откинулись на стулья, а официанты СС убрались. Кало нашла блокнот и пролистала несколько страниц, пока мокрый большой палец не нашел его место. Он уже собирался читать, когда официанты вернулись с десертом. Глаза Кало были на стеблях.

— Это Миш-Маш, — сказал он, кряхтя от предвкушаемого удовольствия. «С настоящим вишневым соусом».

Я попробовал соус. — Вообще-то это клюква, — сказал я.

— Нет, — выдохнул он.

— Я буду есть, пока ты говоришь.

Кало посмотрела на его тертый блинный пудинг, облизнула губы и замялась. — Вы же не доедаете весь этот соус, сэр?

'Нет, конечно нет. А теперь давайте послушаем.

С неохотой Кало начала читать свои записи.

«Вчерашний обед, о котором вы знаете, потому что вы были здесь. По словам Элизабет Шрек, секретаря Гейдриха, в три часа дня Каттнер сделал пару телефонных звонков. Один на Карл Мария Штрассе — простите, сэр, это штаб-квартира Крипо — и один во дворец Печек: штаб-квартира гестапо. Около четырех вы снова видели его, сэр, по дороге в Верхний замок. В пять он провел час в кабинете генерала Гейдриха. Я пока не знаю, о чем это было. Затем он пошел к себе в комнату: Критцингер видел, как он вошел в дверь. В восемь часов в библиотеке были выпивки, а потом все вы слушали выступление Вождя по радио. Телефонный звонок Флейшера из штаб-квартиры гестапо был сделан сразу после девяти, и именно тогда вы увидели Каттнера снаружи, спорившего с капитаном Клакхольном. Вы знаете, о чем это было, сэр?

'Еще нет.'

«Кутнер помогает принести шампанского в библиотеку после выступления, и после этого все по понятным причинам расплывчато. Сразу после часа ночи происходит какая-то ссора между Каттнером, генералом Генлейном и полковником Бёме. Я не совсем понимаю, о чем это было.

«Генерал Генлейн заигрывал с одной из служанок. Ее зовут Роза Штеффель. Каттнер был ее защитником.

'Я понимаю. Затем он некоторое время находится в кабинете Гейдриха с генералом и полковником Якоби. Кало понизила голос. «Он тот, кого я считаю самым зловещим из всех».

«Затем Критцингер встречает Каттнера незадолго до двух и желает ему спокойной ночи. Говорит, что казался собачьим усталым.

Кало записала это, а затем продолжила читать его записи.

— Сегодня в шесть часов утра Каттнер не смог разбудить капитана Помм, как было условлено. Ничего нового. Он часто проспал, потому что принимал снотворное. В шесть тридцать Помм говорит, что он все еще стучит в дверь Каттнера, пытаясь его разбудить. В шесть сорок пять Помм идет за Критцингером, чтобы узнать, есть ли какой-нибудь другой способ открыть дверь, которая заперта изнутри. Нет. Критцингер велит одному из лакеев пойти за лестницей и посмотреть, не сможет ли он попасть внутрь снаружи.

— А он?

'Да. Но лестница была заперта, и лакею пришлось пойти за садовником, так что было уже семь пятнадцать утра, когда он поднес ее к окну. Однако вернемся немного назад: в семь утра Гейдрих тоже стоит за дверью Каттнера, и именно тогда он говорит Помме и дворецкому, чтобы они сломали дверь. Войдя в комнату, они находят Каттнера мертвым, а капитана Помм отправляют за доктором Юрием. Присяжный входит в комнату как раз в тот момент, когда появляется лакей с лестницей.

— Мы хотим поговорить с этим лакеем. Может быть, он что-то видел.

— Его зовут Фендлер, сэр.

«Затем в половине седьмого мне звонит Плётц из моей комнаты в «Империале». А в восемь тридцать мы осмотрели место преступления.

— Что ты вообще делал в «Империале»? Почему вы не остались здесь, в своей комнате, сэр?

'Я спал. Что вы знаете о Веронале?

— Это барбитал. Снотворное. Примите слишком много, и вы не проснетесь. Вот об этом на самом деле.

— Когда-нибудь пользовались ими сами?

Жена сделала. Она работала по ночам в парке и не могла спать днем. Итак, доктор дал ей Веронал. Но она совершенно не заботилась о вещах. Они всегда оставляли у нее ощущение, будто ее надули».

— Тогда сильно.

'Очень.'

Каттнер ложится спать около двух часов ночи, сказав дворецкому, что собирается принять снотворное. Никто не видит, как он входит в свою комнату.

«Не уверена, что стала бы принимать снотворное, зная, что мне нужно вставать в шесть», — заметила Кало. «Опять же, к ним привыкаешь, так что, возможно, он не видел в этом проблемы».

— Возможно, поэтому он не раздевается перед сном. Он все еще был одет, когда мы его нашли.

«Похоже, он снял один ботинок, а потом устал. Или мертв. Тогда, возможно, его застрелили до того, как он вошел в свою комнату.

«В коридоре». Но я покачал головой, даже когда сказал это. 'Конечно. После того, как в него выстрелили — а выстрела, кстати, никто не слышит…

— Возможно, убийца использовал глушитель звука.

«Для P38? Еще не изобрели. Итак, после того, как его подстрелили в коридоре, и никто ничего не слышит, он, шатаясь, идет в свою комнату, никому об этом не говоря и не крича о помощи, тщательно запирает за собой дверь, как это делают только что подстреленные, ложится. на кровати, чтобы отдышаться, снимает ботинок и умирает где-то между двумя и пятью тридцатью утра».

— Это загадка, не так ли?

'Нет, не совсем. Я постоянно решаю такие дела. Обычно в предпоследней главе. Мне нравится оставлять последние несколько страниц для восстановления какой-то нормальности в мире».

— Знаете, что я думаю, сэр? Я считаю, что если вы раскроете это дело, Гейдрих, вероятно, повысит вас».

— Вот о чем я беспокоюсь.

— И тогда ты никогда не попадешь в Бремен, чтобы жить там без хозяина.

— Заткнись и ешь свою Миш-Маш.

Упоминание Кало о «Группе предателей Икс» и шпионе высшего уровня в Германии, который передавал информацию чехам, заставило меня задуматься об Арианне и ее друге Густаве, человеке, которого она, по ее словам, встретила в «Жокей-баре».

Гладкий тип с тонким акцентом и гетрами. По крайней мере, так она его описала. Государственный служащий с золотым мундштуком и золотым орлом на лацкане. Человек, чьи нервы помешали ему встретиться с Францем Кочи, бывшим лейтенантом чешской артиллерии и, возможно, одним из последних членов группы «Три короля», действовавшей в Берлине, — по крайней мере, так было до столкновения с такси в затемненной местности. прекратил карьеру шпиона.

Возможно ли, что Густав и предатель Гейдриха X были одним и тем же человеком?

Арианна показалась мне маловероятным шпионом. В конце концов, разве она не призналась, что была невольным курьером Густава, прежде чем я сказал ей, что я полицейский? И, сказав ей, что я комиссар из "Алекса", что это был за шпион, который вместо того, чтобы исчезнуть на следующий же день, решил завязать отношения с кем-то, кто, вероятно, должен был считать своим долгом сообщить Гестапо о ней? Что это был за шпион, который был готов так сильно рискнуть за столь малое? В конце концов, я не был посвящен ни в какую секретную информацию, которую она могла бы передать кому-либо. Наверняка она была именно тем, кем казалась: веселой девчонкой с мертвым мужем и братом, который был питомником полевой военной полиции. Я тоже проверил его. Чего еще ей нужно, кроме возможности увидеть то, что может предложить жизнь, прежде чем нацисты превратят ее в еще одну послушную маленькую немецкую жену, производящую детей для ее первоклассной кроличьей медали - Почетного креста для немецкой матери?

Тем не менее, теперь, когда я узнал о VXG местного СД, стало совершенно очевидно, что, привезя Арианну в Прагу для собственного удовольствия, она подверглась серьезной опасности; и казалось необходимым, чтобы она вернулась в Берлин как можно скорее.

Когда я решал отправить Арианну обратно в Берлин, я вспомнил, что майор Плётц передал мне письмо, переадресованное с «Алекса». Сидя в утренней комнате с кофе и сигаретой в ожидании следующего старшего офицера в моем списке, я прочитал его.

Письмо было от девушки, которую я знал в Париже; ее звали Беттина, и она работала в отеле «Лютеция». Я останавливался там во время моей командировки во французскую столицу. Я предложил ей лучшую работу в «Адлоне», и она писала, чтобы поблагодарить меня и сообщить, что приедет в Берлин перед Рождеством. Она надеялась увидеть меня тогда. Кроме того, она написала еще много чего, а так как я не получил много писем, меньше всего от привлекательных девушек, я перечитал ее снова. Я даже пару раз провел им под носом, так как он как будто пах – опять же, это могло быть моим собственным воображением.

Я читал письмо в третий раз, когда Кало ввела генерала Генлейна в утреннюю комнату.

Генлейн носил круглые очки в металлической оправе, которые сверкали в свете костра, как только что отчеканенные монеты. Волосы у него были темные и волнистые, но волна колебалась. Рот у него был надутый, а лицом он мало чем отличался от доктора Юрия. Трудно было связать этого 43-летнего уроженца Маффесдорфа и лидера Движения судетских немцев с энергичным учителем гимнастики, которого описала подруга Арианны в Империале.

Кало вручила мне план дома, который дал ему Критцингер, и, пока Генлейн устраивался поудобнее, я мельком взглянул на него и на мгновение заметил только, что Генлейн занимал комнату, расположенную непосредственно рядом с комнатой капитана Каттнера.

Кало села на табурет от пианино. Генлейн, сидевший на диване напротив меня, стряхнул пух со своих бриджей, проверил столовые приборы на лацкане мундира — еще один крест за военные заслуги с мечами — и несколько раз нервно улыбнулся. У него были хорошие зубы, я скажу это за него; они были единственной энергичной вещью в нем.

— Позвольте мне сказать кое-что, прежде чем мы пойдем дальше. Он говорил тихо, как будто привык, что его слушают. «Ни для кого не секрет, что прошлой ночью я был синим. Думаю, мы все были такими после речи Вождя и хороших новостей о Трех Королях.

Он сделал паузу на мгновение, как бы ожидая, что я соглашусь с ним; но я ничего не сказал. Я просто закурил еще одну сигарету и оставил его там висеть.

На мгновение смутившись, он заметно сглотнул и продолжил:

«Ближе к концу вечера я, кажется, сделал несколько замечаний несчастному капитану Каттнеру, о которых сейчас сожалею. Они были произнесены сгоряча и в состоянии алкогольного опьянения. Я никогда не был сильно пьян. Алкоголь не соответствует моей конституции. Я стараюсь держать себя в форме, понимаете, как и все мы, служившие в СС. В конце концов, это элита, и от нас ожидают более высоких стандартов. Не только физически, но и в вопросах поведения. Следовательно, мне кажется, что мое собственное поведение было не всем, чем оно могло бы быть. И, оглядываясь назад, бедняга капитан был совершенно прав, упрекая меня. Действительно, это очень большая заслуга этого офицера в том, что он сделал это.

«Конечно, когда я услышал, что произошло, я был потрясен и опечален. Я глубоко сожалею о кончине этого смелого молодого офицера, а также о том, что я не смог извиниться перед ним лично. В свое оправдание я хотел бы повторить, что вести себя таким неподобающим образом совершенно не в моем характере. Но обстоятельства его смерти таковы, что я считаю своим долгом заявить, честное слово немецкого офицера, что я не стрелял в капитана Каттнера. Я также ничего не знаю о его смерти. Вернувшись в свою комнату около двух часов утра, я почти ничего не знаю, кроме того, что лег спать и проснулся с отвратительным похмельем. Было около девяти, когда майор Плётц сообщил мне о случившемся и объяснил, что вы ведете официальное расследование по просьбе генерала Гейдриха. И позвольте мне заверить вас, комиссар Гюнтер, что я буду содействовать вашему расследованию всеми возможными способами. Я уверен, что это не может быть легко для вас.

— Я ценю вашу откровенность.

Почти к моему удивлению, Генлейн встал, чтобы уйти. Я позволил ему добраться до двери, прежде чем бросить в него крюк.

— Однако я хотел бы задать вам несколько вопросов.

Генлейн снова улыбнулся. На этот раз улыбка была саркастической.

— Я так понимаю, вы собираетесь подвергнуть меня перекрестному допросу?

Судя по тому, как Генлейн произносил это личное местоимение, можно было подумать, что он был самим Гитлером.

Я пожал плечами. — Если ты так это называешь. Но послушай, я ловлю тебя только на слове. Вы только что предложили сотрудничать с моим расследованием любым возможным способом. Или я ошибаюсь?

— Я знаю, что сказал, комиссар Гюнтер, — сказал он резко, его очки сердито блеснули, а голова дернулась от негодования. «Я полагал, что моего слова как немецкого офицера, а не просто немецкого офицера, будет достаточно».

Он немного выпрямился и уперся кулаками в бедра, словно призывая меня сбить его с ног. Я был бы не прочь дать ему и по носу, хотя бы для того, чтобы лично убедиться, какой он на самом деле бодрый.

— Вы совершенно правы, сэр. Я сделал паузу, чтобы добиться полного издевательства, которое подразумевалось в моем следующем замечании. — Боюсь, это было предположение. И это не правильно. Как вы сами сказали, генерал Гейдрих уполномочил меня провести официальное расследование, и это требует от меня множества вопросов, некоторые из которых вполне могут показаться дерзкими человеку вашего высокого положения. Но боюсь, тут ничего не поделаешь. Итак, возможно, вы хотели бы снова сесть. Я постараюсь не задерживать вас слишком долго.

Генлейн сел и посмотрел на меня с некоторым неодобрением.

— Согласно имеющемуся у меня плану всех офицерских помещений в Нижнем замке, подготовленному герром Критцингером, вы находились в комнате по соседству с капитаном Каттнером.

'Что из этого?'

Я терпеливо улыбнулась. «Каждый раз, когда человека убивают, я обычно иду и говорю с его соседями, чтобы спросить, слышали ли они или видели что-нибудь подозрительное, вот что из этого».

Генлейн вздохнул, а затем откинулся на подушку и сложил пальцы в небольшую колокольню, которую он постучал вместе с нетерпением педанта.

'Разве ты не слушал? Я уже сказал. Я пошел спать, пьяный. Я ничего не видел и ничего не слышал.

— Вы в этом уверены?

Генлейн громко фыркнул. «Правда, это уже слишком. Я предполагал, что Гейдрих выбрал вас, потому что вы детектив. Теперь я вижу, что ты всего лишь тупой полицейский.

Я устал от всего этого. Я устал от многого, но когда мне дали почувствовать, что мне повезло дышать одним воздухом с губернатором Судетской области, он оказался на вершине всей утомительной кучи. Я решил поверить Гейдриху на слово и отказаться от хороших манер; для меня это никогда не было особенно трудным, но когда я отпустил, я застал даже себя врасплох.

Я вскочил на ноги и, обойдя спинку дивана, на котором сидел Генлейн, толкнул челюсть ему в лицо.

— Послушай, ты, напыщенный говнюк, в той комнате убили человека. И на случай, если ты забыл, пока сидел за своим красивым столом на своей ленивой толстой заднице, когда ты нажимаешь на курок, издаются громкие звуки. Я сильно хлопнул в ладоши перед его носом. «Они хлопают, хлопают и хлопают, и другие люди должны что-то делать с этим шумом, когда его слышат».

Генлейн краснел, его губы дрожали от гнева.

«Так что не говорите мне: «Что из этого?» и делай вид, будто ты в сотне миль отсюда с железным алиби. Вы были рядом с человеком, которому ранее угрожали при нескольких свидетелях. Это всего в одном кирпиче от того, чтобы быть с ним в одной комнате, понимаете? Итак, вы можете быть старшим офицером, вы можете даже быть джентльменом, насколько я знаю, но вы также чертов подозреваемый.

— Как вы смеете так со мной разговаривать, комиссар Гюнтер?

— Спроси меня еще раз, — прорычал я в ответ.

— Как ты смеешь так со мной разговаривать?

Он встал с видом человека, который собирался вызвать меня на дуэль.

«Я очень хочу дать тебе по носу, — сказал он.

— Я полагаю, это считается храбростью, исходящей от человека с такой фольгой на груди. Я указал на его Крест военных заслуг. Я сказал, щелкнув указательным пальцем по его партийному значку: «Ну, я не боюсь».

— Я собираюсь сломать вас, комиссар. Я с большим удовольствием позабочусь о том, чтобы к концу этих выходных вы уже управляли движением на Потсдамской площади. Меня никогда так не оскорбляли за все годы, что я был немецким офицером. Как ты смеешь?'

Генлейн подошел к двери утренней комнаты.

— Это заслуживает ответа, генерал. Я скажу вам, как. Видишь ли, я все знаю о твоем маленьком друге на верхнем этаже отеля «Империал». Бетти, не так ли? Бетти Кипсдорф? Судя по всему, вы с ней очень хорошо ладите. И почему бы нет? Насколько я слышал, она очень милая девушка.

Генлейн остановился как вкопанный, как будто ему приказал сделать это на плацу какой-то особенно суровый сержант-инструктор по строевой подготовке.

— Сам я ее не видел, но мой источник сообщил мне, что она считает вас очень энергичным. Почему-то я сомневаюсь, что она имеет в виду, что вы и она любите энергичные прогулки за городом. И мне интересно, как наш хозяин воспримет известие о том, что дорогая Бетти — еврейка.

Он медленно повернулся и сел на стул у двери, как человек, ожидающий приема у врача. Он снял очки и добавил несколько оттенков белого, прежде чем остановился на цвете козьего сыра, который, казалось, отражал зеленоватые обои.

'Да. Садиться. Хороший ход, генерал.

'Как вы узнали?' он прошептал.

На один славный момент мне показалось, что я вот-вот услышу признание в убийстве.

— О девушке.

«Идиот, я полицейский, а не медная мартышка. Если ты собираешься держать в отеле веселую даму, убедись, что она из тех девушек, которые умеют держать свой глаз на замке.

Это был хороший совет. Я надеялся, что сам обратил на это внимание.

Очки в его руке дрожали. Четыре года спустя, будучи задержанным американцами в военных казармах в Пльзене, Конрад Генлейн воспользовался стеклом этих очков, чтобы вскрыть себе вены и покончить с собой. Но пока они были просто парой безобидных дрожащих очков. Затем он начал плакать, что было тяжело, потому что я заставила его пройти через все это без малейшего подозрения, что он застрелил капитана Каттнера. Вы чувствуете эти вещи: Генлейн был кем угодно — напыщенным ослом, нацистским агитатором, бабником — но он не был убийцей. Требуется много смелости, чтобы хладнокровно нажать на курок человека, и если его слезы что-то и доказали, так это то, что у него не было того, что нужно.

'Расслабляться. Мы ведь никому не скажем, Курт?

Я подошел к пианино и предложил Кало сигарету. Он взял одну, встал и зажег нас обоих.

— Нет, сэр, — сказал он. — Ваш маленький секрет у нас в полной безопасности, генерал. При условии, конечно, что вы будете сотрудничать.

'Конечно. Я сделаю все, что ты хочешь. Что-либо. Но я говорю вам правду, герр комиссар. Я не убивал капитана. Это, как я сказал вам. Я был пьян. Я легла спать около двух. Боюсь, даже это размыто. Я знаю о том, что сказал несчастному капитану, только потому, что сегодня утром один из моих братьев-офицеров обратил на это мое внимание. Я чувствую себя ужасно из-за того, что произошло. Но впервые я узнал, что капитан Каттнер мертв, когда майор Плетц пришел и сообщил мне об этом сегодня утром. Я не такой человек, чтобы кого-то убивать. Честно. Я почти вегетарианец, как и Лидер, знаете ли. Это правда, что у меня есть пистолет. Это в моей комнате. Но я уверен, что из него никогда не стреляли, пока он был у меня. Я могу принести его сейчас, если хотите, а потом, возможно, вы сможете проверить сами. Я считаю, что у нас есть ученые в полицейских лабораториях, которые могут определить такие вещи.

Где-то во время жалкой, умоляющей речи Генлейна я перестал слушать. Какое-то время я смотрел на клавиши пианино, а затем уставился в окно, все время задаваясь вопросом, какого черта я делаю со своей жизнью. По крайней мере, сигарета была вкусной. У меня снова появился вкус к хорошему табаку, и я сказал себе, что, когда все это закончится и Гейдрих найдет убийцу Каттнера, мне, вероятно, придется снова привыкать к очереди и трем «Джонни» в день. Потому что у меня было твердое предчувствие, что обнаружение убийцы Каттнера все-таки повлияет на то, что я стану телохранителем Гейдриха. Я не мог понять, как я буду продолжать работать, когда я закончил оскорблять всех его ближайших коллег; по крайней мере, это была моя искренняя надежда.

Затем снова заговорила Кало, и Генлейн ответил ему, и прошло еще мгновение или два, прежде чем я понял, что тема изменилась. Мы говорили уже не о капитане Каттнере и даже не о Бетти Кипсдорф, а о чем-то совершенно другом.

— Твой друг Хайнц Рута, — сказала Кало. «Дизайнер мебели. Он повесился в тюрьме, не так ли? В 1937 году, не так ли?

— Да, — сказал Генлейн.

— Потому что он тоже был педиком.

— Я бы не знал об этом.

— Поэтому вы решили работать на адмирала Канариса и абвер? Из-за того, что случилось с твоим другом? Потому что вы возложили ответственность за это на нацистов?

— Я не знаю, о чем ты говоришь.

— А может быть, не только Канарис, а? Может быть, из-за этого вы пошли работать на британцев. Может быть, вы британский шпион. Может быть, вы всегда были британским шпионом, генерал Генлейн. Вы помогаете Гитлеру дестабилизировать чешские Судеты, в то время как на самом деле работаете на Томми. Хорошая обложка, я бы подумал. Я имею в виду, что это не становится лучше, не так ли? Честно говоря, я не могу сказать, что виню тебя. То, как вас обошли сначала Франк, а затем Гейдрих, у вас есть все основания чувствовать себя обиженным, не так ли, сэр? Итак, как насчет этого? Вы шпионите в пользу Томми?

'Пожалуйста.' Генлейн отчаянно посмотрел на меня. — Я действительно ничего об этом не знаю.

— Я тоже, — сказал я.

«Я не больше шпион, чем убийца».

— Говорит ты, — сказала Кало.

— Достаточно, — сказал я Кало.

— Предположим, мы позволим гестапо узнать, — настаивала Кало. — Предположим, мы должны передать вас сержанту Соппе. Вы слышали о нем, не так ли, генерал? Это специалист, которого пригласили допросить Трех Королей. Я сам не видел его в действии, но, по-видимому, он использует технику, которую называет Bascule. Они привязывают тебя к деревянной доске, такой же, как на гильотине…

— Благодарю вас, генерал Генлейн, на этом пока все, сэр.

Кало все еще говорила, только теперь я говорил поверх него. Мало того, я держал Генлейна под руку и вел его к двери Утренней комнаты.

— Если есть что-то еще, что, по вашему мнению, нам нужно знать, пожалуйста, не стесняйтесь обращаться ко мне, сэр. Что касается твоей подруги в «Империале», я бы посоветовал увести ее оттуда. Найдите другое место для своих свиданий. Квартиру, наверное. Но не отель, генерал. Если я узнаю о Бетти, то вскоре узнает и кто-то другой».

'Да, я понимаю. Спасибо, герр комиссар. Спасибо Вам большое.'

Генлейн неуверенно взглянул на Кало и ушел.

Я закрыл за ним дверь, и минуту или две мы с Кало смотрели друг на друга в неловком молчании.

— Что, черт возьми, все это было?

'Ты слышал.'

— Думаю, я сделал это.

— Ты держал его на веревках. Кало пожала плечами. — Было жаль не воспользоваться этим, сэр. Я подумал, что, возможно, никогда не представится лучшей возможности задать ему несколько вопросов, которые необходимо задать».

— Именно эти вопросы меня интересуют, Курт. Видишь ли, я думал, что должен бить по мячу. Только оказывается, что тебе разрешено брать его и бегать с ним. Это заставляет меня задуматься, в какую игру мы здесь играем.

Кало выглядела застенчивой. — Мы на одной стороне, сэр. Это все, что имеет значение, не так ли?

— Вообще-то я тоже об этом думаю. Это ВХГ. Упомянутая вами группа Traitor X. Ту самую, которую Гейдрих подстроил, чтобы найти высокопоставленного шпиона, который давал информацию чехам. Ты ведь не будешь частью этой группы, не так ли, Курт?

— Разве я не говорил?

— Ты же знаешь, черт возьми, нет.

— Я должен был подумать, что это очевидно после того, что я рассказал вам за обедом о VXG. О том, как капитан Каттнер спустился в штаб-квартиру Крипо, чтобы проинформировать нас об этом. Как бы я узнал об этих радиоперехватах OTA, если бы не был частью группы? Этот материал очень чувствителен. По правде говоря, я вообще не должен был вам об этом говорить.

— Так что еще ты мне не сказал?

— Честно говоря, я думал, что, пользуясь доверием генерала Гейдриха, как и вы, вы сами знали о предателе Икс. Что ты знал это и что ты знал…

'Что?'

— Что все в этом доме под подозрением.

— Быть предателем Икс?

'Да сэр. Я полагал, что вы наверняка знаете это, по крайней мере.

Я покачал головой. «Позвольте мне понять это прямо. Все в этом доме подозреваются в шпионаже в пользу Чехии.

Кало кивнула. — Я так не думаю. И я знаю, что это не так. И я чертовски уверен, что это не Гейдрих. Или три его адъютанта. Все остальные, ну, против всех остальных стоит знак вопроса, да. Он пожал плечами. — Простите, сэр. Я действительно думал, что ты знаешь обо всем этом.

— Я этого не сделал.

«Ну, это вряд ли моя вина, не так ли? Я просто делаю то, что мне, черт возьми, говорят. То, что он скажет вам, зависит от Гейдриха, а не от меня. Я всего лишь помощник по уголовным делам. Он поцеловал сигарету и продолжил: «Может быть, это вылетело из его головы. Может быть, он предполагал, что я скажу вам. Который у меня есть.

— Когда мы обсуждали возможный мотив убийства капитана Каттнера…

— Нет, сэр, — твердо сказал он. — Ты никогда не обсуждал это со мной. Вы обсуждали это с генералом Генлейном.

— Ну, а тебе не кажется, что ты мог упомянуть об этом раньше? Мимоходом? Я имею в виду, что если кто-то заподозрит вас в шпионаже, то это будет чертовски весомый мотив для убийства, не так ли? Может быть, Каттнер напал на кого-то в этом доме. Может быть, поэтому его убили. Но зачем мне об этом знать? Я всего лишь детектив-расследователь. Господи, я чувствую себя попугаем с тряпкой на клетке».

— Попробуйте взглянуть на это с моей точки зрения, комиссар. Каттнер появляется в пражском Крипо в понедельник. Некоторых из нас выбрали для присоединения к Гейдриховской группе предателей Икс. Но Каттнер говорит нам, что мы ни в коем случае не должны говорить об этом никому. По его словам, все это совершенно секретно. Кто угодно открывает свою дырочку об этой группе, награда — билет на партизанский экспресс. Потом его убивают, и ты ведешь расследование. Умный член Гейдриха. Так говорит Плетц. Господи, так все говорят. И то, как ты говоришь с генералом. Как будто у тебя была специальная лицензия. Откуда мне знать, что вы не совсем в курсе, сэр? Я привык, что мне говорят это, но не то, понимаете? Я всего лишь пехотинец, сэр. Вся эта гребаная цветная капуста, я с ней не знаком. И уж точно я не привык слышать, как их избивает такой простой капитан, как ты.

— Все в доме? — тупо повторил я.

'Более или менее. Как я уже сказал, это все, кроме меня, тебя и адъютантов. И Гейдрих, конечно. Есть список, см. О подозреваемых. У меня самой нет копии, но я помню, кто был на ней. И имя Генлейна определенно было одним из них.

Я налил себе чашку кофе и задумчиво отхлебнул.

— Гильдебрандт?

Кало кивнула.

— Но он старый друг Гейдриха, — сказал я. — Не говоря уже о том, что он старый друг Гитлера. фон Эберштейн? Что насчет него? Его тоже подозревают?

Кало снова кивнула.

'Но как? Как они могут быть под подозрением? Этот маленький золотой партийный значок должен что-то означать.

— Я знаю только то, что мне сказали. И это еще не все. Хильдебрандт является подозреваемым, потому что в течение двух лет, с 1928 по 1930 год, он находился в Америке. Пока он был там, он обанкротился как фермер, но кто-то выплатил все его долги, а затем помог ему стать книготорговцем в Нью-Йорке. В СД подозревают, что это была британская секретная служба. И что именно они убедили его вернуться в Германию и вступить в СС в 1931 году, чтобы шпионить в пользу британцев.

— Фон Эберштейн после войны был банкиром и немного нацистом по выходным, если вы понимаете, о чем я. Он фактически вышел из партии после путча, что автоматически делает его подозрительным. В течение трех лет он вообще не имел партийной принадлежности. И за это время он прошел путь от банкира в Commerce and Private Bank до управления фабрикой своей жены в Готе; но когда это рушится, его долги выплачиваются анонимно, и он открывает туристическое агентство. Это дело привело его в Лондон на большую часть 1927 и 1928 годов. Но к 1929 году он снова вернулся в партию. Значит, Томми познакомили его с туристическим агентством и научили работать на радио, пока он был в Лондоне? Это то, что Гейдрих хочет знать.

Кало ухмыльнулась и погрозила пальцем.

— Видишь, как легко попасть под подозрение? И неважно, кто вы, или как высоко вы поднялись в партии. Доктор Юри находится под подозрением, потому что до вступления в австрийскую нацистскую партию в 1932 году он посетил несколько медицинских конференций в Париже и Лондоне. Пока он был в Париже, у него был роман с женщиной, у которой также был роман с французским полковником из их разведки. Кроме того, его дружба с Мартином Борманом автоматически делает его подозреваемым в глазах Гиммлера, поскольку кажется, что Гиммлер хотел бы дискредитировать любого друга Бормана в глазах Гитлера.

— Генерал Франк подозревается из-за того, что его бывшая жена Анна рассказала своему новому мужу, доктору Кольнеру. Он сменил Франка на посту заместителя губернатора Судетской области и выдвинул определенные обвинения, основанные на том, что Анна Коллнер сказала ему о его лояльности к Вождю. А также потому, что его новую жену Каролу Блашек подозревают в связях с несколькими деятелями чешского сопротивления. Она родом из местного города Брукс, и есть подозрение, что некоторые из ее друзей и родственников в этом городе могли быть частью УВД. Домашнее Сопротивление.

— А что насчет фон Нейрата? Не он, точно. Ради всего святого, он был министром иностранных дел.

«Константин фон Нейрат подозревается в том, что его завербовали в качестве британского шпиона еще в 1903 году, когда он служил дипломатом в посольстве Германии в Лондоне; или, возможно, когда он был в посольстве Германии в Дании в 1919 году. Когда он был послом Германии в Лондоне в 1930 году, он попал под подозрение абвера, но после расследования он был оправдан; но в 1937 году абвер был ограблен специальной командой СС, и были изъяты некоторые документы, которые свидетельствовали о том, что все расследование было фикцией. После этого фон Нейрат впервые вступил в нацистскую партию в знак своей лояльности. Как будто ему вдруг понадобилось подчеркнуть свою преданность. Вместо этого он, кажется, попал под подозрение.

Кало потушил сигарету и налил себе кофе. Но он еще не был закончен.

— И, возможно, именно по этой причине майора Таммела подозревают в том, что он предатель Икс. Он возглавлял отдел абвера, который должен был расследовать дело фон Нейрата. Он может быть другом Генриха Гиммлера и может носить золотой партийный значок, но он также является близким другом босса абвера, адмирала Канариса, который является самым заклятым соперником Гиммлера. Гейдриха тоже.

«Посмотрим сейчас. Кто еще был в этом списке? Бригадный генерал Восс? Он командует Офицерской школой СС в Бенешау. До 1938 года он руководил школой подготовки офицеров в Бад-Тольце, где есть мощный радиопередатчик. Когда офицеров этой школы мобилизовали для вторжения в Чехословакию в 1938 году, кто-то сообщил об этом чешской разведке. Восс был одним из немногих, кто знал, что вторжение вот-вот произойдет. Он также является страстным радиолюбителем. Кто лучше транслирует секреты чехам? Он даже говорит на этом языке.

Вальтер Якоби был уволен из СД в 1937 году своим тогдашним начальником генералом Вернером Лоренцем. Боюсь, я не знаю почему. Весной 1938 года он отдыхал в Марианских Лазнях, в Судетской области. Возможно, по совпадению, а может и нет, одним из других гостей, принимавших лечение в Спа, был отставной британский флотоводец, который в настоящее время считается главой оперативного чешского отдела в британской СИС. После отпуска Якоби вернулся в СД.

«Вина по ассоциации».

'Возможно.'

Кало кивнула.

— Генлейн… ну, ты же слышал, что я ему сказал. И Флейшер уже некоторое время находится под подозрением из-за того, что ему не удалось арестовать третьего из Трех Королей. Вы, наверное, знаете об этом столько же, сколько и я. Общеизвестно, что чехи какое-то время дурачили его. Остальную цветную капусту я действительно не помню или не знаю. Твоя догадка так же хороша как и моя.'

— Я очень в этом сомневаюсь, — сказал я. «И, кстати, что случилось с «Я очень хочу учиться», «Вы можете рассчитывать на мое полное содействие» и «Это загадка, сэр»?

— Вы не думаете, что это головоломка?

'Конечно, это является. Мне просто не очень нравится тот факт, что одна из этих штук все это время была у тебя в кармане брюк.

— И я не думаю, что ты когда-нибудь держал рот на замке? Кало покачала головой. — Пойдемте, сэр. Мы оба знаем, что говорить одно, а думать другое — вот в чем суть этой работы. Скажи мне, что это не так для тебя. Продолжать.'

Я обнаружил, что молчу.

— Скажи мне, что ты мне все рассказал. Что есть что-то, что ты не скрываешь от меня.

Тем не менее я не ответил. Как я мог, когда Арианна вернулась в отель? Если бы я рассказал ему меньше половины того, что знал об Арианне Таубер, неизвестно, что могло бы с ней случиться.

Кало ухмыльнулась. — Нет, я так и думал. Видите ли, если уж на то пошло, комиссар, я считаю, что ваша моча такая же желтая, как и моя.

Я вздохнул и налил себе бренди из графина. Внезапно я почувствовал сильную усталость и понял, что бренди не поможет.

'Может быть, вы правы.'

— Смотрите, сэр. Хочешь знать, что я думаю? Я думаю, мы должны попытаться найти убийцу Каттнера, как вам и было велено. Мы задаем правильные вопросы, мы выполняем свой долг, верно? Как обычные полицейские. Это все, что мы можем сделать, и бессмысленно думать, что мы можем сделать что-то большее. Но когда дело доходит до этого, какое это, блядь, имеет значение, а? Кому ты рассказываешь. Кого волнует, кто убил ублюдка? Не я, не ты. Из того, что я слышал, он совершил свою долю убийств на востоке. И есть вероятность, что он это сделал. Наверное, все мы. Но какое еще одно убийство, а? Одна крошечная капля в очень высоком стакане пива, вот что это такое. Прислушайтесь к моему совету, сэр. Не парься. Наслаждайтесь бесплатным кормом, выпивкой и сигаретами. Так долго, как мы можем, а?

'Может быть.'

— Это дух, сэр. А кто знает? Может быть, нам повезет. Даже слепая курица время от времени находит кукурузу».

После всей этой информации мне нужно было прогуляться и подышать свежим воздухом, хотя, возможно, это были коньяк и Миш-Маш. Я обошел дом и зашел в маленький Зимний сад, в который выходила комната Каттнера. Внутри стеклянного дома был фонтан в форме святилища с головой водяной нимфы, извергающей воду, и над ним бронзовая статуя кентавра с крылатым херувимом на спине. По обе стороны от фонтана раскинулись настоящие джунгли из саговых пальм и герани. Казалось странным найти кентавра или херувима, но я уже ничему не удивлялся. Водяная нимфа могла сказать мне, что мое состояние заключается в разведении морских свинок, и я бы и глазом не моргнул. Все выглядело лучше, чем быть детективом в Юнгферн-Брешан.

На земле валялась лестница, и, полагая, что это, вероятно, была та самая лестница, которую Критцингер приказал лакею Фендлеру поднести к окну капитана Каттнера, я провел следующие десять минут, прислонив ее к стене дома. Затем я поднялся, чтобы взглянуть на подоконник. Но это говорило мне только о том, что стеклянную крышу нужно почистить, что солнце еще ярко светит первую неделю октября и что я вовсе не уверен, что покончу с собой начисто, если бросусь с вершины. Я спустился по лестнице и нашел внизу одного из лакеев.

— Фендлер, сэр, — сказал он без подсказки. — Герр Критцингер увидел, что вы здесь, и послал меня посмотреть, не могу ли я чем-нибудь помочь, сэр.

Он был недалеко от двухметрового роста. На нем был белый парадный пиджак с заплатками на воротнике эсэсовцев, белая рубашка, черный галстук, черные брюки, белый фартук и серые нарукавники, как будто он что-то чистил, прежде чем получить приказ от дворецкого подождать. мне. У него был неуклюжий вид, и выражение его лица говорило о том, что он не слишком умён, но я бы с удовольствием поменялся с ним местами. Полировка серебра или удаление пепла из камина казались мне более благодарной работой, чем домашнее задание, которое мне поручили.

— Это вы Критцингер велел принести лестницу, чтобы заглянуть в окно капитана Каттнера, не так ли?

— Верно, сэр.

— И что ты увидел, когда в конце концов поднялся туда? Кстати, как вы думаете, сколько это было времени?

— Около четверти седьмого, сэр.

Я сдернул рубашку с пота на груди.

— Я собирался спросить вас, почему вы так долго тащили лестницу и прислоняли ее к окну, но, кажется, я уже знаю ответ на этот вопрос. Это тяжело.'

'Да сэр. Но это было не в Зимнем саду, как сейчас, сэр.

'Это верно. Он был заперт, не так ли?

— Бруно, садовник — Бруно Копков — он помог мне носить его здесь и поддерживать.

— Откуда ты знаешь, какое окно выбрать?

— Критцингер сказал мне, что это комната с видом на Зимний сад, сэр. И чтобы быть осторожным, я не уронил его на стеклянную крышу, сэр.

— Итак, ты прислоняешь лестницу к окну. И что? Расскажи мне обо всем, что ты видел и делал.

Фендлер пожал плечами. — Мы — Копков и я — услышали громкий хлопок, сэр, и как только я ступил на самую нижнюю ступеньку, сэр, генерал Гейдрих выглянул в окно и, увидев меня и Бруно, сказал нам, что не стоит беспокоиться. приближаются сейчас, когда они только что выломали дверь в спальню капитана.

— И что ты сказал? Если что-нибудь?'

«Я спросил его, все ли в порядке, и он сказал, что нет, потому что похоже, что капитан Каттнер, вероятно, покончил с собой передозировкой».

— Тогда что ты сделал?

— Мы сняли лестницу и оставили ее там, где вы ее нашли, сэр, на случай, если кто-нибудь решит, что она снова понадобится.

«Как он выглядел? Генерал.'

— Наверное, немного расстроен. Как и вы, сэр. Я полагаю, они с капитаном были друзьями. Лакей остановился. «Я знал, что он, должно быть, расстроен, потому что курил сигарету. Обычно генерал утром вообще не курит и никогда раньше не фехтовал-с. В основном он курит только вечером. В этом он очень дисциплинирован, сэр.

Я взглянул на окно комнаты Каттнера и кивнул. — Не сомневаюсь.

— Будет что-нибудь еще, сэр?

'Нет. Это все, спасибо.'

Я вернулся в утреннюю комнату. Кало ждала меня.

— Пока вас не было, сэр, звонил комиссар полиции Тротт. От Алекса. Он просил передать вам, что ходил к Лотару Отту в квартиру капитана Каттнера на Петалоцци-штрассе и сообщил ему, что капитан мертв. Очевидно, Отт плакал, как младенец. Точные слова комиссара. Это, казалось бы, подтверждает это, не так ли? Что капитану было тепло?

Я кивнул. Это только подтвердило то, что я уже знал.

— Кто бы мог подумать? — сказала Кало. — Я имею в виду, этот парень казался вполне нормальным во многих отношениях. Как ты или я, правда.

— Думаю, в этом все дело. Что, может быть, они такие же, как ты или я.

— Говори за себя, сэр.

— Раньше я думал так же, как ты. Но нацисты научили меня думать иначе. Я скажу это за них. В эти дни я говорю: живи и давай жить другим, и если мы научимся этому, то, может быть, мы снова сможем вести себя как цивилизованная страна. Но я подозреваю, что для этого уже слишком поздно.

Я взглянул на свои наручные часы. Дешевая Булова, у нее было два способа напомнить мне, что у нас было вскрытие в больнице на Буловке в четыре, и только один из них был подходящим временем.

— Пошли, — сказал я Кало. — Нам лучше идти. Вы скоро обнаружите, насколько похожими на нас с вами был Альберт Каттнер».

Сержант Кляйн вернулся из Градщинского дворца в Праге, чтобы отвезти нас в госпиталь. Он читал в утренней газете речь Вождя Спорт Паласта, и вместо того, чтобы угнетать его, «факты и цифры» Гитлера вселили в него оптимизм в отношении наших перспектив на Востоке.

«Два с половиной миллиона русских пленных, — сказал он. «Ни одна страна никогда не сможет оправиться от потери такого количества людей. Если бы это было все, этого было бы достаточно; но также сбито четырнадцать тысяч русских самолетов и уничтожено восемнадцать тысяч их танков. Трудно представить.

— И все же Вождь все еще считает, что нам предстоит сражение, — заметил я.

— Потому что он мудр, — настаивал Клейн. — Он говорит это, чтобы не питать у нас надежды на случай, если случится невозможное. Но видно же, Иваны чуть ли не битые, вот что я думаю.

— Будем надеяться, что вы правы, — сказала Кало.

«Я не хочу думать, что мы будем делать с двумя с половиной миллионами русских заключенных, если он ошибается», — сказал я. — Если до этого дойдет, мне страшно подумать, что мы будем с ними делать, если он прав.

Я сделал паузу, прежде чем добавить то, что иногда называют «политическим постскриптумом» — то, что обычно говорят в целях самосохранения.

— Конечно, я не ожидаю, что он ошибется. И я не сомневаюсь, что Вождь скоро произнесет победную речь в Москве.

Тогда я откусил кончик языка и выплюнул его на дорогу, только сделал это незаметно, чтобы Кляйн не заметил.

Расположенная на холме с видом на северо-восток города, больница «Буловка» представляла собой четырех- или пятиэтажное здание из бежевого камня с красной мансардной крышей и зеленоватой колокольней, торчащей в воздухе, как инфицированный палец. Построенный перед Великой войной госпиталь был окружен пышными садами, где выздоравливающие пациенты могли сидеть на деревянных скамьях, любоваться множеством цветов на клумбах и в целом ценить демократические идеалы суверенного государства Чехословакия; по крайней мере, они могли это сделать, когда еще существовало суверенное государство Чехословакия. Как и любое другое общественное здание в Праге, больница теперь развевалась под флагом наименее демократического европейского государства с тех пор, как Влад Третий посадил на кол своего первого валашского боярина.

Клейн остановился перед входом. Нас уже ждали двое мужчин в хирургических халатах, что только казалось чрезмерно раболепным, пока не вспомнишь о репутации Гейдриха навязчивой пунктуальности и безжалостной жестокости. Одним из мужчин был Хонек, чешский врач, который ранее в тот же день посетил место преступления в Нижнем замке. Он представил другого мужчину, красивого немца-чеха лет сорока с небольшим.

— Это профессор Хервиг Хамперл, — сказал Хонек, — самый выдающийся специалист в области судебной медицины. Он любезно согласился взять на себя вскрытие.

— Благодарю вас, сэр, — сказал я.

Быстро, как будто он хотел, чтобы мы ушли и как можно быстрее избавились от его волос, Хэмперл пробормотал короткое «добрый день» и повел нас наверх по широкому яркому коридору со стенами, на которых виднелись грязные пустые квадраты, на которых стояли знаки и знаки. плакаты, написанные на чешском языке, вывешивались до тех пор, пока немецкий язык не стал официальным языком Богемии. Хамперл мог быть немецким чехом, но вскоре я обнаружил, что он не нацист.

— Кто-нибудь из вас, джентльмены, уже присутствовал на вскрытии? он спросил.

— Да, — сказал я. 'Много.'

«Это моя первая работа», — сказала Кало.

— И ты, наверное, нервничаешь из-за этого?

'Немного.'

«Быть мертвым — все равно что быть шлюхой, — сказал Хэмперл. «Большую часть времени вы проводите на спине, пока кто-то другой — в данном случае я — занимается своими делами. Процедура может показаться неловкой, иногда даже немного нелепой, но она никогда не вызывает отвращения. Мой совет всем, кто раньше не был свидетелем вскрытия, — стараться видеть только светлую сторону вещей. Если это начинает казаться отвратительным, это сигнал к тому, чтобы покинуть комнату до того, как произойдет несчастный случай. Запах мертвого тела обычно достаточно неприятный, чтобы справиться с запахом рвоты. Это ясно?

'Да сэр.'

Хэмперл отпер деревянную дверь с затемненными окнами и провел нас в помещение для вскрытия, где под простыней на плите лежало крепкое на вид тело. Когда Хэмперл начал отдергивать простыню, открывая голову и плечи Каттнера, я увидел, как глаза Кало расширились.

— Господи, — пробормотал он. «Я не помню, чтобы у него был такой большой живот».

Хэмперл помолчал.

«Уверяю вас, он не слишком жирный», — сказал он. «Человек может быть мертв, но ферменты и бактерии в его животе все еще живы и питаются тем, что еще осталось в его желудке. Вероятно, вчерашний ужин. В процессе эти ферменты и бактерии производят газ. Вот, позвольте мне продемонстрировать.

Хэмперл сильно нажал на простыню, все еще прикрывавшую живот Каттнера, из-за чего тело громко пукнуло.

— Понимаешь, что я имею в виду?

Поведение Хэмперла было грубым театральным представлением, которое, казалось, должно было заставить нас чувствовать себя некомфортно. В каком-то смысле я нисколько не винил его за это. Нацисты были настоящими мастерами в том, чтобы заставить других чувствовать себя неловко. Несомненно, профессор просто отплатил нам тем же. Пердеж мертвого нациста был самым красноречивым комментарием к немецкому присутствию в Чехословакии, который я когда-либо мог услышать или даже обонять. Но Кало заметно вздрогнула, а затем закусила губу, тщетно пытаясь успокоить нервы.

Хэмперл взял длинную острую кюретку с аккуратно приготовленного инструментального столика и держал ее на расстоянии вытянутой руки, как дирижерскую палочку. Свет из окон размером с аббатство падал на плоскость кюретки, и она сверкала, как вспышка молнии. Кало инстинктивно отвернулась, и, заметив дискомфорт от симфонии разрушения, которую он собирался начать, Хэмперл по-волчьи усмехнулся, обменялся многозначительным взглядом с доктором Хонеком и сказал:

— О мертвых можно сказать одно, мой дорогой друг. Они обладают необычайной способностью справляться с болью. Любая боль. Каким бы плохим это вам не казалось. Поверьте мне, этот бедняга ничего не почувствует, а я, похоже, делаю все, что в моих силах. Гораздо хуже, чем, возможно, вы когда-либо видели, когда-либо нанесенным кому-либо из людей. Однако постарайтесь не давать волю своему воображению. Самое ужасное, что могло случиться с этим человеком, произошло за несколько часов до того, как он попал в эту больницу».

Кало покачал головой и громко сглотнул, как будто в его горле поселилась очень большая лягушка.

— Простите, сэр, — сказал он мне. «Я просто не могу этого сделать. Я действительно не могу.

Он прикрыл рот рукой и быстро вышел из комнаты.

— Бедняга, — сказал Хэмперл. — Но, наверное, хорошо, что он ушел. Нам нужно все наше внимание для задачи, которая сейчас стоит перед нами.

— Конечно, это было вашим намерением, — сказал я. — Чтобы отпугнуть его.

— Вовсе нет, комиссар. Вы слышали, как я пытался успокоить его, не так ли? Однако не каждый может с холодной головой наблюдать за этой процедурой. Вы уверены в себе?

— О, у меня совсем нет чувств, профессор Хэмперл. Никак нет. Я как та кюретка в твоей руке. Холодно и тяжело. И лучше всего обращаться с особой осторожностью. Всего один промах был бы очень неудачным. Я ясно выражаюсь?

— Совершенно ясно, комиссар.

Хэмперл откинул остатки простыни, покрывавшей тело Каттнера, и быстро приступил к работе. Сфотографировав две входные раны на груди мертвеца, а затем прощупав их обе сначала пальцем, а затем отрезком булавки, он сделал Y-образный разрез от фарфорово-бледных плеч Каттнера, через его безволосую грудь и вниз. на лобок, который, как ни странно, казался выбритым, а в последнее время тоже.

Хэмперл заметил это.

— Ну, такое не каждый день увидишь. Даже в моей профессии. Интересно, почему он должен был это сделать?

— У меня есть хорошая идея, — сказал я. — Но это подождет.

Хэмперл кивнул. Затем он прорезал подкожный жир и мышцы, и скорость его скальпеля была на что посмотреть, когда плоть быстро сбрасывалась с кости, как кожа очень большой змеи; и через несколько минут получилась такая мешанина из кишок и ребер, которой мог бы позавидовать любой хороший берлинский мясник. Особенно в военное время.

— Кажется, что-то застряло в верхней части ротоглотки, — сказал Хэмперл. Он посмотрел на меня и добавил: «Это часть горла сразу за ртом».

Он взял маленький белый предмет, стряхнул его с кончиков пальцев в чашку для почек, а затем поднял для нашего совместного осмотра.

«Возможно, это похоже на хорек», — сказал он. А потом: «Нет, это было предназначено не для того, чтобы растворяться в горле, а для того, чтобы растворяться в желудке. Он практически не растворился. Пилюля. Возможно, планшет.

— Он принимал Веронал, — сказал я. «Барбитураты».

'Это так?' В голосе Хэмперла звучал сарказм. — Ну, тогда, наверное, так оно и есть. Только это не могло сильно повлиять на него в том состоянии, в котором вы видите его сейчас. Хотя это вполне соответствовало бы случаю передозировки, когда кто-то проглотил сразу несколько таблеток. Доктор Хонек сказал, что сначала было подозрение, что это могла быть передозировка барбитуратов.

— Верно, — сказал я. — Пока не нашел пулевые ранения.

'Довольно.'

По почти незаметному кивку профессора Хамперла доктор Хонек шагнул вперед с набором хирургических болторезов и начал резать ребра, которые под стальными челюстями громко ломались, как толстые ветки, одно за другим, чтобы обнажить грудную клетку. полость. Но был один, который он не решался вырезать.

— Одно из этих ребер выглядит поврежденным, вам так не кажется, сэр? — спросил Хонек.

Хэмперл наклонился, чтобы рассмотреть поближе. — Чип, — сказал он. — Как зуб. Но не от верональского пилюля. Скорее всего от пули.

Хонек вернулся к работе. Он был даже быстрее профессора, и через пару минут Хэмперл разрезал остатки диафрагмы и отразил всю нагрудную пластину, как верхушку вареного яйца, чтобы обнажить сердце и легкие мертвеца.

— Довольно много крови скопилось внутри диафрагмы, — пробормотал он.

К тому времени в Альберте Каттнере было трудно узнать человека. Его кишки — большинство из них — покоились на его собственной ладони, словно идеальный адъютант, которым он, возможно, надеялся стать, мог помочь даже в процессе собственного вскрытия.

Хэмперл положил нагрудник на соседний стол, где он и остался, как останки рождественского гуся.

Я шумно прочистил нос.

'Комиссар? С тобой все впорядке?'

— Я просто пытаюсь увидеть более светлую сторону вещей, о которых вы говорили ранее, сэр.

'Хороший.'

Но голос Профессора был почти разочарован тем, что я еще не лежу на полу.

— Перерезал легочную артерию, — сказал он Хонеку. «Проверка на наличие тромбов. Что у нас есть. Вероятно, посмертный сгусток крови. Он разрезал еще несколько легких, а затем сжал сердце. «Как будто здесь что-то твердое. Пуля наверное. Посмотрим, сможете ли вы его найти, доктор Хонек?

Он передал сердце другому мужчине и снова принялся за скальпель, разрезая плоть, в которой было что-то похожее на блестящий красный футбольный мяч.

— Печень? Я спросил.

— Очень хорошо, комиссар Гюнтер. Это печень. Хэмперл положил печень в другую посуду, прежде чем также удалить селезенку.

— Похоже, это тоже попало, — сказал он. — Он почти разорван на куски.

Я подошел к столу, где Хонек все еще пальпировал сердце, чтобы изолировать пулю, и мельком взглянул на селезенку.

— Все в порядке.

— Это, безусловно, охватывает все, что есть в медицинском словаре, — заметил Хэмперл.

Хонек изолировал пулю. Он вырезал его и положил на отдельный металлический лоток, как золотоискатель, откладывающий драгоценный самородок. Это было приятнее для глаз, чем смотреть, как Хэмперл пережимает тонкую кишку Каттнеру, чтобы он мог вытащить ее одним блоком. Я слишком много видел своих товарищей в морозных траншеях с их дымящимися кишками, свисающими из туник, чтобы смотреть на это конкретное зрелище хоть сколько-нибудь хладнокровно.

Пока мы пробыли там меньше тридцати минут, а почки уже удаляли.

Вторая пуля застряла глубоко в позвоночнике, и потребовалось несколько минут, чтобы выдавить ее.

Когда это было сделано, Хэмперл спросил: «Вы хотите, чтобы я удалил мозг?»

'Нет. Я не думаю, что это будет необходимо.

— Тогда это пока так. Он пожал плечами. «Конечно, потребуется время, чтобы проанализировать органы, гематологию и содержимое желудка. Естественно, тогда я проверю количество присутствующего Веронала.

— В данный момент я должен попросить вас обоих не упоминать вслух о второй пуле, — сказал я. «Что касается всех остальных, то был произведен только один выстрел».

— Я правильно понимаю, что вы планируете использовать эту уловку как основу для какого-то компрометирующего перекрестного допроса? — сказал профессор.

— Да, — сказал я. 'Я. Вы, конечно, можете указать свои настоящие находки в своем письменном отчете.

— Очень хорошо, — сказал профессор. — Это будет нашим маленьким секретом, пока вы не скажете иначе, комиссар.

Когда обе пули лежали в лотке, я присмотрелся. В свое время я повидал достаточно отработанного свинца, чтобы отличить металл от тридцать восьмого, когда увидел его.

— Прямо сейчас я был бы признателен, если бы вы побаловали меня своими первыми мыслями, сэр.

'Все в порядке.'

Профессор Хэмперл вздохнул, а затем на мгновение задумался.

«Кажется, что оба выстрела были произведены с довольно близкого расстояния», — сказал он. «Конечно, я должен проверить рубашку на наличие пороховых ожогов, чтобы определить точное расстояние, но размеры входных ран убедительно убеждают меня в том, что стрелок не мог находиться на расстоянии более полуметра, когда были произведены эти выстрелы. . Угол входа, казалось бы, указывает на то, что человек, производивший выстрелы, находился непосредственно перед ним. Группировка выстрелов была плотной, как будто два выстрела были произведены в очень быстрой последовательности до того, как жертва сильно пошевелилась».

«Если стрелок стрелял с расстояния всего в полметра, почему пули не прошли прямо сквозь него?»

— Неудивительно, что один задел ребро и потерял большую часть скорости до того, как проник в сердце, — задумчиво сказал Хэмперл. — А другой застрял глубоко в позвоночнике, как вы видели. Вот почему.

«Как я уже сказал, нам нужно будет посмотреть, сколько барбитуратов было поглощено его органами, но на основании повреждения органов и количества крови, которая была в диафрагме, я бы сказал, что его убили выстрелы, не Верональ.

— Что вы знаете об этом?

«Барбитал? Это было вокруг в течение некоторого времени. Почти сорок лет. Впервые он был синтезирован двумя немецкими химиками. Bayer продает вещество в виде растворимой соли или в виде таблеток. Безопасной дозой будет от десяти до пятнадцати граммов; но пятьдесят или шестьдесят могут быть смертельными».

— Это не так много права на ошибку, — сказал я.

«Конечно, у тех, кто использует его регулярно, скоро разовьется толерантность к препарату и, возможно, потребуются более высокие дозы, которые они могут легко приспособить без каких-либо происшествий. Но если они перестанут принимать его на какое-то время, будет ошибкой начинать снова с высокой дозы. Возможно, смертельный.

«Поэтому с ним нужно обращаться осторожно».

'О, да. Это мощная штука. Мой собственный сон должен быть очень нарушен, чтобы я захотел принять его сам. В то же время он намного лучше своего предшественника: бромидов. Веронал не имеет неприятного вкуса. На самом деле вкуса совсем нет».

— Какие-нибудь побочные эффекты?

«Это, безусловно, повлияет на частоту сердечных сокращений, пульс и кровяное давление. И, конечно, это существенно повлияет на кровотечение. Возможно, из ран вышло бы больше крови, если бы этот человек не принял успокоительное. А так большая часть крови из ран попала в диафрагму.

'Что-нибудь еще?'

— Вы бы не стали смешивать это вещество с алкоголем. Он плохо реагирует в желудке. Я видел случаи, когда люди смешивали его и умирали от удушья, когда их рвало во сне».

'Спасибо.'

'Будет ли что-нибудь еще?'

— Я думаю, есть способ узнать, был ли он гомосексуалистом.

Хэмперл и глазом не моргнул.

— А, да, понимаю. Выбритый лобок. Да, необычно для мужчины бриться там внизу. Да, это может указывать на женоподобные наклонности. Я понимаю что ты имеешь ввиду. Интригует, не так ли?

«Были и другие вещи, которые заставляют меня думать, что он может быть гомосексуалистом», — добавил я. «Вещи, о которых я не могу вам рассказать. Но я хотел бы знать наверняка.

«Иногда, — согласился Хэмперл, — у обычного содомита расширяется анус. Он теряет свое естественное сморщенное отверстие и развивает более толстую, ороговевшую кожу. Или даже становится похожим на открытый затвор фотоаппарата. Я предполагаю, что вы имеете в виду это. Хочешь, я посмотрю?

'Да.'

Доктор Хонек, не могли бы вы помочь мне перевернуть труп, пожалуйста?

Двое мужчин закинули выпотрошенное тело на то, что было спереди, и раздвинули ягодицы мертвеца.

Через мгновение или два Хэмперл начал качать головой.

«Мне кажется, что с анусом все в порядке. Конечно, тот факт, что не было явного вмешательства, не означает, что он не был гомосексуалистом. Но я всегда могу взять мазок из ануса на наличие спермы, когда буду делать какие-то другие анализы. И возьми его пенис на следы фекалий.

«Пожалуйста, сделайте это».

Хэмперл пытался скрыть ликующую, торжествующую улыбку. «Офицер СС, который был гомосексуалистом. Возможно, поэтому его убили. Я не могу себе представить, чтобы подобные вещи хорошо воспринимались в Берлине.

Хэмперл обменялся взглядом с доктором Хонеком, который выглядел таким же удивленным.

— Конечно, что-то слышно. О Берлине и трансвестизме.

Я кивнул. — Все равно на вашем месте я бы тоже об этом не упоминал. У эсэсовцев нет особого чувства юмора по поводу таких вещей. Было бы обидно узнать это на собственном горьком опыте.

— Вы получите мой гистологический отчет по органам и мой патологический диагноз через сорок восемь часов, комиссар.

'Еще раз спасибо.'

Профессор проводил меня до двери.

— Итак, комиссар, как вы думаете, вы оставите свое тело науке? Для студентов-медиков для использования в лаборатории анатомии.

Я взглянул на развалины, это был человек, с которым я разговаривал о картине Густава Климта в Юнгферн-Брешан всего двадцать четыре часа назад.

«Нет, я не думаю, что буду».

'Жалость. У человека такого роста, как ты, должен быть прекрасный костяк. Иногда я думаю, что самое интересное для наших тел не начнется, пока мы не умрем».

— Я уже с нетерпением жду этого.

Кало снова извинилась, пока Кляйн увозил нас из больницы.

— К этому привыкаешь, — сказал я.

'Не я. Никогда не. Думаю, меня действительно поразил запах эфира. Напомнило мне о том, как умерла моя мать.

— Плохо, да? — сказал Кляйн.

Кало покачал головой, но выражение его лица говорило о другом, и, увидев его в зеркале заднего вида, Кляйн полез в кожаный карман на внутренней стороне двери водителя и достал серебряную фляжку.

«Я держу это на холодные дни», — сказал он и протянул мне.

— Холоднее не бывает, — сказал я. — Во всяком случае, не для капитана Каттнера. Я откусил фляжку, полную хорошего шнапса, и вернул ее Кало.

— Этот ублюдок. Кало перевернула фляжку. — Этот ублюдок профессор тоже наслаждался этим. Мой дискомфорт. Вы слышали его, сэр? То, как он начал его накладывать. Я подумал, черт возьми. Я ушел. Он смеется за мой счет.

— Так и было, — сказал я. «Но человек должен получать удовольствие от своей работы, где и когда он может. Особенно в этой стране.

Я наклонился к полу машины, закурил и протянул ему обратно.

«Было время, когда я тоже получал удовольствие от своей работы. Когда мне было хорошо. Это были дни, когда берлинский отдел убийств был лучшим в мире. Когда я был настоящим детективом. Профессионал. То, чего я не знал о науке убийства, не стоило знать. Но сейчас.' Я покачал головой. «Теперь я просто любитель. Довольно странный и старомодный любитель.

Было полпятого пополудни, и в библиотеке Нижнего замка раздражение и разочарование висели в воздухе, как горчичный газ, готовый заразить легкие всех, кто имел несчастье вдохнуть его. Офицеры СС и гестапо потрясли головы и яростно курил и оглядывался в поисках виноватого. Мнения предлагались и гневно отвергались, а затем предлагались снова, пока не поднимались голоса и не выдвигались обвинения. Оказалось, что в библиотеке их было несколько, и хотя в конечном счете был только один человек, с мнением которого считались, были и другие, которые были полны решимости не нести ответственность за «неудачу».

Кало и я прокрались в Утреннюю Комнату, чтобы не быть втянутыми в эти взаимные обвинения; но мы оставили дверь настежь, чтобы услышать и умножить свою силу, ибо мудрый человек силен, и человек, который слушает у дверей, умножает силу свою.

«Мы позволили ему ускользнуть из наших рук», — бушевал Гейдрих. «В нашем распоряжении самая мощная полиция, которую когда-либо видели в этом городе, и все же мы, кажется, не в состоянии поймать ни одного человека».

— Слишком рано терять надежду, сэр. Это звучало как Хорст Бёме, глава СД в Праге. Его берлинский акцент я сразу узнал. — Мы продолжаем обыскивать Моравек по домам, и даже сейчас я уверен, что что-нибудь да обнаружится.

— Мы знаем его имя, — сказал Гейдрих, не обращая на него внимания. «Мы знаем, как он выглядит. Мы даже знаем, что он где-то в городе, но не можем его найти. Это полный кровавый провал. Позор.

'Да сэр.'

— Упущенная возможность, джентльмены, — буркнул Гейдрих. — Однако, полагаю, мне не следует так сильно удивляться, учитывая то, что произошло здесь в мае. На конспиративной квартире УВД в… как звали эту тупую Чеховскую улицу, Флейшер?

— Под Теребковой улицей, сэр, — сказал Флейшер.

«Они все были в твоих гребаных руках, — кричал Гейдрих. — Они оказались в ловушке в этой проклятой квартире. И все же вам удалось позволить двум из них сбежать. Господи, я должен был расстрелять тебя за некомпетентность или за соучастие в их уклонении от поимки. В любом случае я должен был тебя расстрелять.

— Сэр, — запротестовал Флейшер. — При всем уважении они были в тридцати метрах от земли. Они использовали стальную радиоантенну, чтобы проскользнуть через окно на тридцать метров вниз во двор. Он был весь в крови, когда мы его нашли. Пальцы человека касались земли.

«Почему у вас не было людей во дворе? Есть ли нехватка СС и гестапо здесь, в Праге? Ну, Боме? Есть?'

'Нет, сэр.'

— Флейшер?

— Нет, герр генерал.

— Значит, на этот раз вы могли подумать, что у нас все получится. На этот раз у нас есть фотография Вацлава Моравека. Мы знаем конспиративную квартиру, которую он использовал последние пять месяцев. И что мы находим? Записка, адресованная мне. Напомни мне, что было в записке Моравека, Флейшер.

— Я бы не хотел, сэр.

Там было написано: «Лижи мне задницу, генерал Гейдрих». Он даже написан по-немецки и по-чешски, как положено по закону, что особенно нагло, вам не кажется? «Лижи мне задницу, генерал Гейдрих». Кажется, я еще больший придурок, чем ты, Флейшер. Ты уже посмешище после того случая в баре Прикопий.

— В том конкретном случае, о котором вы упоминаете, сэр, у этого человека в лацкане пиджака был партийный значок.

— И в этом вся разница, не так ли? Мне жаль, что у меня не было десяти марок за каждого ублюдка с партийным значком, в которого мне приходилось стрелять с тех пор.


1933 год.

— Кто-то предупредил его, сэр. Моравеку, должно быть, сказали, что мы придем.

— Это очевидно, мой дорогой комиссар. Чего, черт возьми, не очевидно, так это того, что мы пытаемся найти предателя, который мог ему рассказать. Майор Плётц?

'Сэр?'

— Кто поддерживает связь со специальным отрядом СД, который я приказал создать? VXG.

— Это был капитан Каттнер, сэр.

— Я знаю, кто это был, Ахим. Я спрашиваю, кто это сейчас.

— Ну, сэр, вы не сказали.

«Я должен думать обо всем? Кроме моих детей, которые, между прочим, прибудут сюда менее чем через сорок восемь часов, нет ничего, я ничего не повторяю, важнее, чем найти человека, стоящего за передачей ОТА; предатель X, или как вы хотите его называть. Ничего. Это приказ рейхсфюрера мне. Даже Вацлав Моравек, Три Короля и сеть Домашнего Сопротивления УВОД не так важны, слышишь?

Раздался еще один голос, но я его не узнал.

«Честно говоря, сэр, я не хочу говорить плохо о мертвых, но капитан Каттнер не был хорошим офицером связи».

— Кто это говорит? — спросил я Кало.

Он покачал головой. — Не знаю.

«Дело в том, что Каттнер был высокомерным и грубым и часто совершенно непредсказуемым; и ему удалось разозлить местных крипо и гестапо в два раза быстрее, пока он был здесь.

— Как я уже сказала, — пробормотала Кало. — Он был придурком.

— Он плохо служил вам, генерал, — продолжал тот же голос. — А теперь, когда он ушел, могу ли я предложить, сэр, мне взять на себя связь с VXG. Я могу обещать вам, что справлюсь с этим лучше, чем он.

— Очень хорошо, капитан Клакхольн, — сказал Гейдрих. — Если капитан Каттнер был так плох, как вы говорите…

— Он был, — настаивал другой голос. 'Сэр.'

«Тогда, — сказал Гейдрих, — вам лучше отправиться во дворец Печек, а затем в Крипо и попытаться сгладить любые взъерошенные перья и убедиться, что они знают, что должны делать. Прозрачный?'

'Да сэр.'

Я услышал, как шевельнулся стул, а затем кто-то — Клакхольн, как мне показалось, — щелкнул каблуками и вышел из комнаты.

— Кстати, о взъерошенных перьях, сэр. Это был майор Плётц. — Ваш сыщик, Гюнтер, уже успел обрушить весь курятник. У меня уже было несколько жалоб на его манеры, которые оставляют желать лучшего.

Я кивнул Кало. — Верно, — сказал я. 'Слишком верно.'

— Я согласен с майором Плётцем, сэр. Это снова был полковник Бёме.

— Полагаю, вы думаете, что мне следовало выбрать вас для ведения этого расследования, полковник Бёме.

— Ну, я опытный детектив, сэр.

Гейдрих жестоко рассмеялся. — Вы хотите сказать, что когда-то проходили курс подготовки детективов-лейтенантов в Полицейском институте в Берлине-Шарлоттенбурге, не так ли? Да, я легко понимаю, как это может заставить кого-то подумать, что он Эркюль Пуаро. Мой дорогой Бёме, позвольте мне сказать вам кое-что. У нас не осталось хороших детективов ни в СД, ни в гестапо. В той системе, в которой мы работаем, есть самые разные люди; честолюбивые адвокаты, полицейские-садисты, коричненосые чиновники, все, осмелюсь сказать, тоже хорошие партийные люди; иногда даже называем их детективами или следователями и просим расследовать дело; но я говорю вам, что они не могут этого сделать. Быть настоящим детективом — выше их компетенции. Они не могут этого сделать, потому что не будут совать свой нос туда, где их не хотят. Они не могут этого сделать, потому что боятся задавать вопросы, они не должны задавать. И даже если бы они задавали эти вопросы, они бы испугались, потому что им не понравились бы ответы. Это оскорбило бы их чувство партийной лояльности. Да, это фраза, которую они используют, чтобы оправдать свою неспособность выполнять работу. Ну, Гюнтер может быть кем угодно, но у него берлинский нюх на неприятности. Настоящий шнауц. И это то, чего я хочу.

«Но, конечно же, верность партии должна что-то значить, сэр», — сказал Бёме. 'Что об этом?'

'Что насчет этого? Умер многообещающий молодой офицер СС. Да, именно таким он и был, господа, несмотря на ваши собственные оговорки. Он был убит, и кем-то в этом доме, я не должен удивляться. О, мы можем притвориться, что это мог быть какой-то бедный Чехо, который убил его, но мы все знаем, что Алому Пимпернелю потребовалось бы пройти мимо всех этих охранников, войти в мой дом и застрелить капитана Каттнера. Кроме того, я льщу себя надеждой, что, если бы чехонь взял на себя труд проникнуть в нашу охрану, он предпочел бы застрелить меня, а не моего собственного адъютанта. Нет, джентльмены, это была внутренняя работа, я в этом убежден, и Гюнтер — тот самый человек — мой человек — чтобы выяснить, кто это сделал. Он сделал паузу на мгновение. — А что касается партийной лояльности, то это моя работа, а не ваша, полковник Бёме. Я скажу, кто верен, а кто нет».

На данный момент я услышал достаточно. Я встал и закрыл дверь в утреннюю комнату.

«Едва ли громкое одобрение», — сказала Кало. — Было, сэр?

— От Гейдриха? Я пожал плечами. — Не стучите. Это самое лучшее, что может быть.

Я сел за фортепиано и в порядке эксперимента взял несколько нот. «Все равно у меня такое чувство, что меня разыгрывают. И сыграл хорошо.

«Нас всех разыгрывают, — сказала Кало. — Ты, я, даже Гейдрих. В Европе есть только один человек, у которого руки на клавиатуре. А это ГРОФАЗ.

ГРОФАЗ был уничижительным прозвищем Гитлера.

'Может быть. Все в порядке. Кто следующий в нашем списке? У меня появилось внезапное желание еще немного потрепать перья.

— Генерал Фрэнк, сэр.

— Это он с новой женой, верно? Жена чешка.

— Верно, сэр. И поверьте мне, она тип-топ. Настоящая милашка. Двадцать восемь лет, высокий, светловолосый и умный.

«У Фрэнка должны быть какие-то скрытые качества».

'Да сэр.'

— Или, еще лучше, какие-нибудь скрытые пороки. Давайте выясним, что это такое.

— Вы хорошо знали капитана Каттнера, генерал Франк?

'Не очень хорошо. Но достаточно хорошо. Плетц, Помме, Клакхольн и Каттнер… Фрэнк улыбнулся. «Похоже на старую берлинскую ателье. Ну, они все как бы сливаются в одно, на самом деле. Полагаю, именно этого вы и хотите от адъютанта. Я не знаю, у меня самого нет адъютанта. Кажется, я вполне справляюсь и без одного, не говоря уже о четырех. Но если бы у меня был адъютант, я бы хотел, чтобы он был таким же анонимным, как эти трое. Они эффективны, конечно. Гейдрих не может терпеть ничего меньшего. И будучи эффективными, они остаются в тени.

«Я был немного знаком с Каттнером еще до его назначения в Прагу. Когда он был в Министерстве внутренних дел. Он помог мне в административном плане, за что я ему благодарен, поэтому, когда он появился здесь, я попытался ему помочь. Следовательно, он поделился со мной некоторыми откровениями. Именно поэтому я знаю, о чем говорю.

«Куттнер был последним пополнением в конюшне адъютантов Гейдриха. А это означало, что он и третий адъютант Гейдриха, Клакхольн, никогда не могли хорошо поладить, поскольку первый принцип хорошего выполнения работы, как я полагаю, состоит в том, чтобы сделать вашего начальника излишним. Итак, Клакхольн обиделся на Каттнера. И боялся его, я не должен удивляться. Что ж, это понятно; Каттнер был умным человеком. Гораздо умнее Клакхольна. Он был блестящим юристом до того, как в июне уехал на восток. Каттнер, с другой стороны, чувствовал, что Клакхольн пытался удержать его на месте. Или даже усыпить его.

На мгновение я представляю двух мужчин, спорящих в саду накануне вечером. Было ли это тем, чему я был свидетелем? Клакхольн пытается поставить Каттнера на место? Каттнер сопротивляется этому? Или, может быть, что-то более интимное.

«Знал ли Гейдрих об этом соперничестве?»

'Конечно. Гейдрих мало что не знает, скажу это за него. Но он любит поощрять соперничество. Гейдрих считает, что это побуждает людей стараться больше. Так что его ничуть не обеспокоило бы то, что эти двое соперничали друг с другом за его благосклонность. Без сомнения, этому трюку он научился у Вождя.

'Без сомнения.'

Генерал Карл Герман Франк выглядел почти на десять лет старше своих сорока трех лет. Его лицо было морщинистым и морщинистым, а под глазами были мешки, как будто он был еще одним нацистом, который плохо спал. Он был заядлым курильщиком, два пальца на руке, держащей сигарету, выглядели так, будто он обмакнул их в соус, а зубы напоминали клавиши из слоновой кости на старом пианино. Трудно было понять, что нашла в этом худощавом, чопорном мужчине красивая 28-летняя женщина. Мощность, наверное? Гитлер мог обойти его, чтобы сменить фон Нейрата, но Франк, будучи руководителем СС и полиции Богемии и Моравии, фактически был вторым по значимости человеком в Протекторате. Более интересным, пожалуй, было то, почему красивый чешский врач должен был выйти замуж за человека, который, по его собственному признанию, так ненавидел чехов. Ненависть, которую я слышал от него накануне, по поводу чехов, все еще звенела в моих ушах. О чем, интересно, говорили мистер и миссис Фрэнк после обеда? Банкротство чешских банков? Чешские предложения без гласных? УВОД? Три короля?

— Сэр, когда вы говорите, что между капитанами Клакхольном и Каттнером не было любви, вы хотите сказать, что они ненавидели друг друга?

— Определенная ненависть была, да. Это естественно. Однако, если вы ищете человека, который действительно ненавидел капитана Каттнера — ненавидел его настолько, что, возможно, убил его, — то оберштурмбаннфюрер Вальтер Якоби — ваш человек.

— Он полковник СД, который интересуется магией и оккультизмом, не так ли?

'Это верно. И, в частности, ариософия. Не просите меня объяснить это в деталях. Я считаю, что это какой-то оккультный вздор, связанный с тем, чтобы быть немцем. Для меня достаточно прочитать книгу Вождя. Но Якоби хотел большего. Он постоянно уговаривал меня больше интересоваться ариософией, пока я не сказал ему отъебаться. Я был не единственным, кто считал его интерес к этим вещам смехотворным. Каттнер, отец которого был протестантским пастором и сам не был чужд религиозной чуши, считал ариософию полной ерундой и так и сказал».

— В лицо полковнику Джейкоби?

«Конечно, ему в лицо. Вот что сделало его таким интересным для остальных из нас. Это случилось, когда они оба учились в офицерской школе СС в Праге. Это было в прошлое воскресенье, 29 сентября. На следующий день после прибытия Гейдриха в Прагу. Школа попросила его прийти на обед в его честь, и, естественно, его сопровождали адъютанты. Кто-то, а не Каттнер, спросил полковника Якоби о кольце в виде мертвой головы, которое он носил — по-видимому, подарок Гиммлера. Одно повлекло за собой другое, и очень скоро Якоби заговорил о Вотане, поклонении солнцу и масонах. В середине этого капитан Каттнер расхохотался и сказал, что считает все эти немецкие фолки «полной чушью». Его точные слова. На мгновение или два повисла смущенная тишина, а затем Восс – он офицер, ответственный за Бенешау, и один из гостей здесь, в Нижнем замке, и, должен добавить, идиот – Восс попытался сменить тему. Но Каттнера это не устраивало, и он сказал что-то еще, и тогда это сказал Якоби».

Фрэнк на мгновение нахмурился.

— Что сказал?

— Я пытаюсь вспомнить его точные слова. Да. Он сказал что-то вроде: «Если бы не тот факт, что вы носите форму СС, капитан Каттнер, я бы с радостью убил вас сейчас и на глазах у всех этих людей».

— Вы совершенно уверены в этом, сэр?

'О, да. Совершенно уверен. Уверен, Восс это подтвердит. Если подумать, он не сказал «убить», он сказал «стрелять».

— Что Каттнер сказал на это?

'Он посмеялся. Что не совсем разрядило ситуацию. И он сделал еще какое-то замечание, которого я тогда не понял, но которое относится к тому факту, что между ними уже была некоторая неприязнь. Судя по всему, они знали друг друга по университету. И они были врагами.

— Я думала, что Якоби из Мюнхена, сэр, — сказала Кало.

'Он.'

«И что он изучал право в Тюбингенском университете», — добавила Кало. — По крайней мере, так написано в его деле.

— О, да. Но он также изучал право в Университете Мартина Лютера в Галле. То же, что Каттнер. Может, он и не похож на него, но Якоби всего на год или два старше Каттнера. По словам Гейдриха, они даже дрались на дуэли. Пока они были студентами.

— Дуэль? Кало расхохоталась. — Что, с мечами?

'Это верно.'

— О чем именно? он спросил.

— Они были в дуэльном обществе. Это вообще не должно быть ни о чем. В этом весь смысл существования в дуэльном обществе.

— Значит, это мог быть Якоби, который нанес Шмиссе Каттнеру на лицо?

'Возможно. Вы непременно должны спросить его.

«Учитывая, что Якоби был начальником Каттнера, — сказал я, — тогда, безусловно, Каттнер вел себя крайне непокорно, когда говорил то, что говорил. Наверняка были бы последствия такого высказывания. Почему Каттнеру не было предъявлено обвинение?

«Во-первых, это был беспорядок, и это не было формальным событием. Как вы, возможно, знаете, офицеры должны иметь определенную свободу действий в том, что они могут говорить друг другу в таких случаях. До точки. Но помимо этого, ну, это тоже не было проблемой, потому что у Каттнера, конечно же, был витамин B».

— Вы имеете в виду с Гейдрихом?

— Конечно, с Гейдрихом.

Фрэнк зажег сигарету от красивой золотой зажигалки, прежде чем небрежно скрестил ноги, дав нам прекрасный вид на свои шпоры. Может быть, его жене-чешке Кароле нравился лихой кавалерийский офицерский вид. Это было определенно лучше, чем естественный вид Фрэнка, как у человека, недавно вышедшего из тюрьмы. Его костлявая голова, осунувшиеся черты лица, сильные пальцы, грустная улыбка и непрерывное курение были прямо из французского романа.

«Вы также должны понять, — сказал Франк, — что после того, как Каттнер потерпел неудачу в Латвии, и поскольку именно Гейдрих и фон Эберштейн спасли молодого человека от увольнения, его коллеги-офицеры уже давали ему некоторую слабину. . И для Якоби настаивать на этом по официальным каналам означало сразиться с Гейдрихом. А поскольку теперь Гейдрих является источником всех достижений в Богемии, вы бы сделали это только в том случае, если бы были готовы оставить свою карьеру в туалете. Якоби может быть мудаком и с полными навощенными усами, но он не совсем дурак. Нет, не совсем.

— Но он убийца? Я сказал. «Хладнокровно стрелять в товарища-офицера — это действительно глупо».

Уставшие глаза Фрэнка сузились, и через несколько секунд на его худом лице появилась улыбка, словно выигрышная карта. — А я думал, ты должен быть детективом.

— Якоби увлекается оккультизмом, сэр, а не я. И вообще, я опрашиваю свидетелей, потому что чаще всего это оказывается надежнее хрустального шара или набора карт Таро».

Наклонившись вперед так, что он казался почти обезьяной, Фрэнк какое-то время играл с кольцом на правой руке и продолжал улыбаться, наслаждаясь превосходством знания чего-то, чего не знал я, по крайней мере, еще несколько секунд; для нас обоих было очевидно, что в конце концов он собирался рассказать мне, что именно это было.

— Гейдрих высокого мнения о тебе, Гюнтер. Но я не уверен.

— Некоторым копам это может показаться сокрушительным ударом, сэр, но я уверен, что переживу это, выпив пару стаканчиков.

— Я не возражаю, если я это сделаю.

Фрэнк взглянул на Кало, которая подошла к подносу с напитками.

'Да сэр? Что это будет?

'Бренди.'

— Я тоже, — сказал я. — А вы сами, почему бы и нет?

Я подождал, пока мы все возьмем стаканы, а затем произнес тост за генерала.

«За то, чтобы избавиться от того, что наше начальство не думает о нас так высоко, как нам бы хотелось».

Франк знал, что это было предназначено для него — что, конечно, он мог бы быть новым рейхспротектором Богемии, а не Гейдрихом, если бы Вождь думал о нем больше. К его чести, Фрэнк выдержал укол в подбородок, не моргнув, но выпил еще лучше, словно проглотил детское настойку. Я и раньше видела, как мужчины так пьют, и это помогло объяснить, что мы оба одного возраста, но с разными картами на лицах. У меня, наверное, все было в порядке, но его было похоже на дельту Ганга.

«Я думаю, нам лучше оставить графин здесь, Курт», — сказал я.

— Хорошая идея, — сказал Фрэнк.

Когда в его пальцах оказался свежий стакан, Фрэнк какое-то время внимательно его изучал и сказал: — Обычно хороший осведомитель получает вознаграждение, не так ли?

— Иногда, — сказал я. — Но при всем уважении, вы не похожи на человека, который будет доволен пятью марками и сигаретой.

— Одолжение, комиссар. Возможно, больше, чем одна услуга.

— Что за услуга?

'Информация. Видите ли, с тех пор, как меня обошли на высшей должности здесь, в Богемии, — как вы любезно напомнили мне, — я слышу не так хорошо, как раньше.

— И вы хотите, чтобы мы были вашим слуховым аппаратом, не так ли?

Фрэнк критически посмотрел на Кало. — Я ничего о нем не знаю. Но пока сойдет.

'Я понимаю.'

— Я просто хочу, чтобы меня держали в курсе, вот и все. Сейчас я последний, кто все знает. Это маленький способ Гейдриха напомнить мне, что он главный. Вы видели, как он расправился с фон Нейратом вчера вечером. Ну, со мной обращаются так же». Он пожал плечами. — Не то чтобы я многого прошу, комиссар. Ведь… — Он налил второй бренди поверх первого и громко облизнул губы. — Я не шпион или что-то в этом роде.

Кало и я обменялись быстрым взглядом.

Улыбаясь, я налил себе еще выпить. — Вы уверены в этом, сэр? Я продолжал улыбаться, чтобы заставить его подумать, что я шучу, и заставить его слушать, не обижаясь. «Давайте посмотрим на это логически. Человек с топором, чтобы молоть, как ты. Думаю, из тебя вышел бы неплохой шпион.

Фрэнк проигнорировал меня. — Не меняй тему. Не сейчас, когда мы делаем успехи. Просто скажи мне вот что: у нас есть сделка?

— Чтобы торговать информацией сейчас и в будущем? Да, я так думаю. Мне не помешали бы несколько друзей в Праге. Сейчас у меня их нет. Да ладно, у меня дома тоже нет.

Фрэнк кивнул, его глаза блестели.

— Хорошо, — сказал он. 'Сначала ты. Некоторая информация. Знак доброй воли.

'Да. Если хочешь.'

— Как зовут эту мышку, которую Генлейн припрятал в отеле «Империал»? Я слышал, вы все о ней знаете.

— Ее зовут Бетти Кипсдорф.

'Это сейчас?'

— А теперь скажи мне, почему ты хочешь это знать.

— Возможно, я просто хотел посмотреть, готовы ли вы выполнить свою часть сделки, прежде чем я расскажу вам об интересном прошлом подполковника Якоби.

— Что, интереснее, чем драться на дуэли с моей жертвой убийства? И угрожал застрелить его?

— О, это гораздо интереснее, комиссар. Это была просто закуска. Вот основное блюдо.

Якоби присоединился к СА в 1930 году, когда он еще был студентом юридического факультета в Тюбингене. В этом, конечно, нет ничего необычного, но я бы предположил, что не так много студентов-юристов арестовывают за убийство на той же неделе, когда они заканчивают учебу.

— Да, я думал, что у тебя перехватит дыхание. В 1932 году Якоби кого-то убил в Штутгарте, что всего в двадцати километрах от Тюбингена. Жертвой был сотрудник КГД, хотя, похоже, это не могло быть настоящей причиной убийства мальчика. Было, кажется, некоторое подозрение, что он был гомосексуалистом и что это было настоящим мотивом убийства. Теперь мне не нужно рассказывать вам обо всех людях, как обстояли дела в 1932 году. В некотором смысле правительство фон Папена было таким же правым, как и правительство Гитлера. Штутгартская прокуратура довольно медленно собирала дело против Вальтера Якоби. На самом деле настолько медленно, что дело так и не было возбуждено, потому что, конечно, в январе 1933 года были избраны нацисты, и никто больше не был заинтересован в возбуждении дела против такого лояльного члена партии, как Якоби. Тем не менее неудивительно, что он вступил в СС, а вскоре после этого и в СД; возможно, это был лучший способ избежать тюрьмы. И, конечно же, одним из первых действий, которые он сделал, заняв определенное положение в СС, было уничтожение документов по делу. За это его чуть не выгнали из СД в 1937 году; но вмешался Гиммлер и вытащил свои яйца из носового мешка».

— И вы думали, что хороший сыщик мог бы сам это выяснить, сэр?

'Что-то вроде того.'

— Вы переоцениваете меня, генерал. С другой стороны, мало что я могу узнать менее чем за двенадцать часов. Вот как долго я занимаюсь этим делом. И, конечно же, есть предел тому, сколько я могу просить у своих вышестоящих офицеров, не обвиняя себя в грубом неподчинении.

Фрэнк рассмеялся. — Мы оба знаем, что это неправда.

Он снова засмеялся так, что я подумал, что, вероятно, он нашел много вещей забавными, а я отнесся бы к ним совсем по-другому.

— Мы оба знаем, что генералу Гейдриху выгодно, чтобы вы унижали нас всех. Особенно в этот конкретный момент, когда он становится рейхспротектором Богемии. Это становится наглядным уроком силы для всех нас. Возможно, чтобы проверить нашу верность. Гитлер восхищается Гейдрихом, потому что он подозревает всех во всем. Я в том числе. Особенно я.

— А с чего бы ему подозревать вас, генерал?

Фрэнк посмотрел на Кало так, словно знал, что это Кало рассказала мне о VXG.

«Не притворяйся наивным. Я женат на чешке, комиссар. Карола. Моя первая жена Анна ненавидит меня до глубины души и замужем за человеком, который делает вид, что похож на Вождя, а теперь делает своим делом лгать обо мне и моей новой жене. Просто потому, что она немецкая чешка. Между ними они уже настроили против меня двух моих сыновей. А теперь изо всех сил пытаются доказать, что моя жена вышла за меня замуж только потому, что она чешская шпионка, и что, когда я прихожу домой ночью, она уговаривает меня расстаться с государственными тайнами. Ну, это просто неправда. И именно поэтому я не подумал, что твоя шутка была смешной. Я предан Германии и партии, и надеюсь, что однажды у меня будет возможность продемонстрировать всему миру, насколько я на самом деле предан Вождю и делу национал-социализма. А до тех пор я надеюсь, что могу рассчитывать на вашу помощь — да, на вас обоих — чтобы положить конец этой беспочвенной инсинуации.

Он встал, и я пожал ему руку, и, в свою защиту, Курт Кало тоже. Это была идея Фрэнка, а не моя, и в то время я не придала этому значения — рукопожатие казалось небольшой платой за важную информацию о потенциальном новом подозреваемом. Прошло еще восемь или девять месяцев, прежде чем я понял, что пожал руку человеку, который приказал разрушить маленький городок Лидице и убить всех в нем в отместку за убийство Рейнхарда Гейдриха.

Я взглянул на часы. Было семь часов.

«Если раньше я не был в замешательстве, — признался Курт Кало, — то сейчас я определенно в замешательстве. Каждый раз, когда мы говорим с кем-то, мы узнаем немного больше. Единственная проблема в том, что это оставляет меня немного менее просветленным. Это любопытно, правда. Можно даже назвать это парадоксом. Даже когда мне кажется, что я как следует разбираюсь в этом деле, я обнаруживаю, что что-то прерывает мои мысли, как будто кто-то построил стену между двумя половинами моего мозга. Как только я нахожу достаточно большой стул, чтобы встать и посмотреть на другую сторону, я забываю, что я вообще должен искать. А потом, прежде чем ты это узнаешь, я даже забыл, зачем вообще стою на стуле.

Кало вздохнула и сокрушенно покачала головой.

— Извините, сэр, это не помогает, я знаю.

Пока Кало говорила, я пытался бороться с бушующей заразой его полного замешательства. В уме мне казалось, что я слышу потерянный аккорд и вижу какие-то слова под палимпсестом. Неуловимый осколок настоящего прозрения вспыхнул, как миска с порошком магния, внутри темной камеры, которая была моим черепом, а потом все снова стало черным. На короткое мгновение все осветилось, и я все понял, и я был на пороге того, чтобы точно сформулировать, в чем проблема и где может лежать решение, и разве он, Кало, не знал, что то, что он описывает, было именно интеллектуальной дилеммой, которую страдает каждый детектив? Но в следующее же мгновение перед моими глазами опустился серый туман, и, прежде чем я осознал это, та же самая мысль, похожая на ответ, медленно задыхалась, как рыба, выброшенная рыболовом на берег реки, открывающая и закрывающая рот без единого звука. .

Я сказал ему, что мне нужно уйти из Нижнего замка, чтобы привести в порядок свои мысли. Это то, что я также сказал себе. У меня было достаточно их всех для одного дня, и вдруг это включило и Кало. Я решил, что хочу вернуться в отель и на некоторое время посвятить свою энергию Арианне, и что мы могли бы провести нашу последнюю ночь вместе, прежде чем утром я отправлю ее домой.

— Попросите майора Плётца найти машину, которая отвезет меня обратно в Прагу, — сказал я.

Кало на мгновение выглядела грустной, как будто разочарованной тем, что я не был готов честно сказать ему, куда я иду.

'Да сэр.'

Мне не пришлось долго ждать, пока освободится машина, но я был менее чем рад узнать, что мне предстоит ехать вместе с самим Гейдрихом.

«Теперь вы можете сказать мне, к каким выводам вы пришли», — сказал он, когда Кляйн повел нас налево от адских ворот Нижнего замка на проселочную дорогу, похожую на открытку.

— У меня пока нет.

— Я надеялся, что к этим выходным ты все закончишь. До того, как моя жена Лина приедет сюда.

'Да. Я знаю. Ты говорил мне это раньше.

— И до того, как мои гости уйдут. У них есть обязанности.

«Ммм-хм».

— Должен сказать, что я нахожу это довольно странным, чем вы думаете, что можете просто взять выходной, пока убийца остается на свободе в моем доме. Возможно, я не ясно выразился сегодня утром. Крайне важно, чтобы это дело было раскрыто до того, как новости дойдут до Берлина.

— Нет, вы совершенно ясно выразились, сэр.

— И все же ты еще увидишь эту свою шлюху.

Я кивнул. — Скажите мне кое-что, сэр. Ты играешь в шахматы?

'Да. Но я не вижу, какое это имеет отношение к этому. Или твоя шлюха.

«Ну, тогда вы, наверное, знаете, что на крупных турнирах игроки нередко встают и покидают доску между ходами. Чтение, сон или любое другое приятное развлечение может освежить человеческий разум, позволяя игроку работать на более высоком интеллектуальном уровне. Теперь, хотя я не собираюсь читать сегодня вечером, я ожидаю, что моя подруга обеспечит несколько очень приятных развлечений, после чего вполне возможно, что я смогу немного поспать. Все это — длинный способ сказать, что мне нужно некоторое время вдали от вас и вашего дома, чтобы попытаться разобраться во всем, что я обнаружил сегодня.

'Такой как?'

Выехав, наконец, на главную дорогу, Кляйн резко нажал на педаль газа, оставив Юнгферн-Брешан позади, и мы мчались в сторону Праги со скоростью почти восемьдесят километров в час, вынуждая меня повышать голос, чтобы ответить генералу.

— Я знаю как минимум трех человек, которые остановились в Нижнем замке и ненавидели капитана Каттнера. Генлейн, Якоби и Клакхольн. Я пока не могу сказать, ненавидели ли они его настолько, чтобы убить. Они ненавидели его по целому ряду причин, которые в основном сводились к тому факту, что Каттнер был непослушным и умным, а может быть, немного тщеславным и действительно не совсем подхалимом старшего офицера, каким должен быть хороший адъютант. Но были и другие причины — вероятно, более важные причины, — из-за которых его могли убить. В основном тот факт, что он был вашим офицером связи в группе СД «Предатель Икс». Если бы он узнал что-то о личности предателя, это было бы довольно хорошей причиной для того, чтобы кто-то убил его. Вы могли бы сами рассказать мне об этом, генерал.

'Когда?'

'Этим утром. Когда мы были в вашем офисе. Когда ты передал мне этот чемодан.

«Вряд ли мне хотелось транслировать новость о существовании такого отряда перед собственным дворецким. Кроме того, я предполагал, что ваш помощник по уголовным делам сообщит вам об этом. Майор Плетц сказал мне, что Кало — часть VXG.

— Он предположил, что это секрет. Я только что узнал об этом.

— Ну, теперь ты знаешь.

— Под подозрением все, кто был приглашен в ваш дом?

— Пока предатель не будет задержан? Да. Конечно. Какой смешной вопрос. Как ни странно, Гюнтер, у предателей есть привычка оказываться теми, кому мы больше всего доверяем. Было бы глупо предполагать, что есть люди, которые просто вне подозрений только в силу долгого знакомства с Вождем или мной, или их постоянной демонстрации партийной лояльности. Чешский шпион не годится, если его подозревают в том, что он чешский шпион, не так ли? Однако я согласен с тем, что это могло быть причиной убийства Каттнера. Это делает еще более важным, чтобы мы поймали этого ублюдка как можно скорее, вы согласны?

— У меня есть еще одна причина, по которой его могли убить.

'Слушаю.'

«Капитан Каттнер был гомосексуалистом».

'Ерунда. Что натолкнуло тебя на такую нелепую идею? Позвольте мне сказать вам, я знал Каттнера более десяти лет. И я бы знал. Невозможно, чтобы я не знал такой вещи.

— Тем не менее это факт.

— Тебе бы лучше иметь какие-нибудь чертовски веские доказательства для такого утверждения, Гюнтер.

— Я избавлю вас от подробностей, сэр, но поверьте мне, что я вряд ли рассказал бы вам при вашем дворецком; и я бы не стал упоминать об этом сейчас, при вашем шофере, если бы не был чертовски уверен в том, что говорю. Более того, я думаю, мы можем согласиться с тем, что гомосексуализм, особенно в СС, в наши просвещенные времена, в которые мы живем, является более чем достаточной причиной, чтобы вас убили. Я подозреваю, что любой офицер СС сочтет себя вправе стрелять в такого человека. В равной степени я подозреваю, что один или два сочли бы вполне оправданным расстрел Каттнера за — как бы это назвать, сэр? – его неисполнение обязанностей в этой группе специального назначения в Латвии».

— Это то, что тебе следует кое-что знать о себе, Гюнтер. Возможно, вы спрашивали себя, почему вам так легко разрешили уйти из собственного милицейского батальона в Минске. Если вы еще этого не сделали, то, возможно, вам следует».

Я кивнул. «Артур Небе тогда сказал мне что-то в качестве объяснения».

— А Небе получает приказы от меня. Разве вы не согласны?

'Да сэр.'

— Ты мне кого-то напоминаешь, Гюнтер. Довольно упрямый бельгиец по имени Поль Аншпах. Он был президентом Международной ассоциации фехтования. После поражения Бельгии в июне 1940 года Аншпах, выступавший в качестве защитника военного судьи, был арестован за предполагаемые военные преступления и заключен в тюрьму. После того, как он был освобожден, я вызвал его в Берлин, где приказал передать мне пост президента. Он отказался. Не могу передать, как это раздражало; однако я восхитился его мужеством и отправил его домой».

— Даже вы не всегда можете получить то, что хотите, генерал.

— Я действительно могу. С помощью итальянского президента по фехтованию мне все же удалось лишить его поста международного президента. Бессмысленно упрямиться со мной, Гюнтер. Я всегда получаю в итоге то, что хочу. Вы уже должны это знать. Что неразумно сопротивляться мне. На случай, если ты не понял, в этом и смысл этой гребаной истории.

«Я никогда не считал мудрым противодействовать вам, — сказал я, — даже когда делал это. Не больше, чем я думаю, что с твоей стороны разумно ехать без сопровождения в машине с открытым верхом. Вы — приглашение попробовать себя в роли Гаврило Принципа. Если вы забыли, австрийский эрцгерцог Франц Фердинанд тоже путешествовал в открытой машине.

Гейдрих рассмеялся, и, хотя это казалось почти невозможным, я обнаружил, что ненавижу его еще больше, чем раньше.

«Если бы у меня когда-нибудь сложилось впечатление, что мое поведение в этом отношении было мудрым или необдуманным — если бы кто-то когда-нибудь напал на эту машину — я бы без колебаний ответил неслыханной жестокостью. Я подозреваю, что население Праги хорошо осведомлено об этом факте. И хотя твое беспокойство трогательно, Гюнтер, я думаю, маловероятно, что мне когда-нибудь понадобится твой совет по этому поводу.

— О, я не хочу показаться, будто меня волнует, что с вами будет, сэр. Не больше, чем я хочу звучать трогательно. Я хочу сказать то, что должен сказать ваш детектив. Ваш телохранитель. Как бы ты ни решил называть меня. Я чертовски мало знаю о фехтовании, но если это что-то вроде бокса, то бойцу говорят всегда защищать себя. Это не слабость, генерал. Высматривать товарища-офицера из Галле-ан-дер-Заале, который учился с вами в одной школе, — не более чем слабость.

«Мне уже ясно, что не все с этим согласны».

— Скажите, сэр, Каттнер хорошо справлялся со своей работой?

— Насколько это возможно.

'Значение?'

— У меня есть еще трое адъютантов, и все они вполне компетентны. Я думал, что еще один ничего не изменит. Конечно, для большинства людей достаточно одного. Конечно, я не большинство людей. Однако единственная причина, по которой у меня есть четыре адъютанта — поправка, три адъютанта, — это напоминание мне делегировать больше. У меня большая проблема доверять людям выполнять мои приказы.

«Обычно ни один из них не делает ничего, что я не мог бы сделать лучше сам. Но наблюдение за ними на каждом шагу напоминает мне, что есть другие более важные задачи, требующие моего внимания. Наличие трех адъютантов делает меня более продуктивным, более эффективным. Откровенно говоря, однако, я не могу смотреть ни на одного из них. Каттнер был, по крайней мере, тем, кто, как мне казалось, мне нравился. Но адъютанты - необходимое зло для человека моего положения. Очень похож на тебя.

'Я польщен.'

— Это определенно не входило в мои намерения.

— Ваш отец знал отца Каттнера. Это правильно?'

'Да. Но, раз уж вы спрашиваете, что, возможно, важнее, так это то, что моя мать давала Альберту Каттнеру уроки музыки».

— Так вы познакомились?

— Я думаю, что это должно было быть. Кажется, я припоминаю, что видел его, когда вернулся в отпуск из рейхсмарины. В то время мне было не больше двадцати. Каттнер, конечно, был намного моложе. Возможно, я даже пытался уговорить Альберта поступить в военно-морскую академию, как и я. В конце концов, он ходил в ту же школу, что и я. Но его отец был меньшим националистом, чем мой, и, может быть, поэтому он выбрал юридическую карьеру. Не то, чтобы все это имело значение.

'Я не согласен. Выяснение всего, что можно знать о человеке, который был убит, и многое другое, по моему мнению, всегда лучший способ узнать, почему его убили. И как только я узнаю, почему, часто очень просто узнать, кто.

Гейдрих пожал плечами. — Ну, это твое дело. Вы лучше всех разбираетесь в этих вопросах. Ты должен делать то, что считаешь нужным, Гюнтер.

Примерно на полпути между Юнгферн-Брешаном и Прагой дорога пролегала между недавно вспаханными полями. Это было пустынное место с небольшим количеством транспорта, пока, не подъезжая к больнице Буловка, мы не встретили машину скорой помощи, а дальше — трамвай, скрежещущий по холму, который вел к окраинам города. Пересекая Тройский мост, машина замедлила ход и свернула за угол, а мужчина сорвал шапку и поклонился, увидев немецкую штабную машину.

Теперь, когда мы ехали не так быстро, стало легче слышать Гейдриха, и я снова попытался расспросить его об Альберте Каттнере.

— Вам нравился Альберт Каттнер?

— Это твой способ спросить, убил ли я его?

— А ты?

'Нет. И чтобы ответить на ваш другой вопрос, нет, он мне не нравился. Уже нет. Однажды я сделал. Некоторое время назад. Но не в последнее время. Он был разочарованием для меня. И в какой-то степени он стал чем-то вроде помехи. Поскольку вы упомянули полковника Якоби, я полагаю, вы знаете подробности того, что там произошло. Ссора у них была. Честно говоря, Гюнтер, мне совсем не жаль, что Каттнер мертв. Но моя совесть чиста. Я дал этому человеку все возможности искупить свою несостоятельность. В то же время я не могу допустить, чтобы люди убивали моих сотрудников только потому, что они им не нравятся. Господи, если бы мы с тобой перебили всех людей в Нижнем замке, которые мне не нравились, то у нас почти не осталось бы никого в местном СД: Якоби, Флейшера, Гешке, фон Нейрата. Я бы и слезинки не пролил, если бы в кого-нибудь из них попала пуля.

— Полагаю, это достаточно просто.

— Генлейн и Жюри особенно ужасны, тебе не кажется? Пизда. Пара из них.

— Когда мы впервые заговорили, сэр. Вчера в саду. Вы упомянули о покушении на собственную жизнь. Как вы думаете, убийство Каттнера может быть связано? Случай ошибочной идентификации, возможно? Каттнер был высоким и блондином, как и вы. Его голос и акцент тоже не отличались от ваших.

— Ты имеешь в виду, высокий?

'Да сэр. В темноте, кто знает? Убийца мог просто застрелить не того человека.

«Конечно, эта мысль пришла мне в голову».

— В таком случае я вполне мог бы тратить свое время на поиски одного из наших коллег, у которого есть веская причина убить капитана Каттнера, тогда как мои силы могли бы быть потрачены с большей пользой на поиски одного из них, который очень хочет вашей смерти.

«Интересная идея. А из моих дорогих друзей и уважаемых коллег по моему новому дому, кто из них, по-вашему, имеет веские причины желать моей смерти?

— Вы имеете в виду, кроме меня?

— У вас есть алиби, не так ли? На самом деле вас не было в доме в то время, когда был убит Каттнер.

— Заботливо с вашей стороны, что вы дали мне его, — сказал я.

— Не так ли?

«Я должен был подумать, что у Франка или фон Нейрата есть наилучшие причины с профессиональной точки зрения. Фон Нейрат может захотеть отомстить вам за это. Хотя убийцей он мне не кажется. Но Фрэнк знает. После твоей смерти Фрэнк, вероятно, получит твою работу.

«Это интригует. Кто-нибудь еще?'

— Генлейн и Юри, наверное, тоже тебя ненавидят, ты так не думаешь?

'Почти наверняка.'

«И я бы не стал доверять Якоби настолько, насколько я мог бы пнуть его».

— От него мурашки по коже, не так ли?

— Гешке и Флейшер тоже вряд ли можно назвать хорошими друзьями.

— Возможно, не друзья. Но коллеги. И хорошие нацисты. И поскольку мы обсуждаем тех из моих сотрудников, которые могут меня ненавидеть, есть еще и Критцингер. Я не предполагаю, что он может убить меня, но я вовсе не удивлюсь, если он меня ненавидит. Он австриец, из Вены, а до войны работал у еврея, который раньше владел имением.

«Фердинанд Блох-Бауэр. Каттнер сказал мне.

«После аншлюса он и его хозяин бежали сюда из Вены, надеясь избежать неизбежного до того, как Блох-Бауэр наконец уедет в Швейцарию в 1939 году».

— Но Критцингер в СС. Большинство персонала состоит в СС, не так ли?

'Конечно. Но очень немногие из них служили в СС, пока Рейх не приобрел Нижний замок».

— Я думал, поэтому их и наняли. Потому что ты знал, что можешь им доверять.

— Все они в СС, потому что это означает, что рейхспротектору не придется платить им из своего кармана, Гюнтер. В противном случае я бы никогда не смог содержать такой большой дом на свою зарплату.

Это заставило меня немного приподняться: Гейдрих никогда не казался мне скупердяем с деньгами; подлый, да, но не казнокрад. И чтобы быть настолько честным об этом, также! Конечно, я знал, что он никогда бы не сказал мне, если бы Гиммлер не знал об этом и не одобрял. Это означало, что они все были в нем. Весь гнилой экипаж. Жить на широкую ногу, пока обычный фриц обходился без пива, колбасы и сигарет.

«О, я уверен, что Критцингер — хороший немец, — продолжал Гейдрих. «Но надо признать, он был предан Блох-Бауэрам».

— Тогда какого черта ты его держишь?

— Потому что он отличный дворецкий, конечно. Знаете, такие хорошие дворецкие, как он, не растут на деревьях. Особенно сейчас, когда мы на войне. Я бы не ожидал, что кто-то вроде вас поймет, что это значит, но Критцингер всегда ставит свои профессиональные обязанности дворецкого выше своих личных мнений. Он искренне считает своим долгом оказывать хорошие услуги и концентрироваться только на том, что находится в его сфере, как дворецкий. Если бы вы спросили его, он, вероятно, сказал бы вам то, что ему не хотелось бы говорить, или что-то еще, что было бы вежливо уклончиво.

— И все же вы сказали, что он может вас ненавидеть.

'Конечно. Я должен признать, что это возможно. Было бы глупо не учитывать это. Делая то, что делаю я, Гюнтер, разумно никому не доверять. Все, о чем я прошу людей, это чтобы они выполняли свой долг, и, по крайней мере, в этом отношении Критцингер безупречен». На мгновение он выглядел нетерпеливым. — Возможно, это слишком тонкое различие для такого человека, как ты, но оно есть. Таковы дилеммы, с которыми сталкивается каждый, кто находится в положении великой власти».

— Хорошо, генерал. Как скажешь.

'Да. Лучше бы так и было.

Когда мы были еще в нескольких кварталах к востоку от отеля «Империал», Кляйн остановился перед многоквартирным домом с массивными свирепыми на вид атлантами, окнами в стиле югендстиля и крышей, как у баварского замка. Портал был выложен мозаикой и увенчан декоративным ажурным балконом. Здание выглядело так, как будто оно было спроектировано кем-то, чьим архитектурным влиянием были Гомер и братья Гримм. Но адрес отличался главным образом отсутствием каких-либо часовых СС или даже регулярной армии, и мне сразу стало ясно, что это не официальное здание.

— Что это за место? Я спросил.

«Пансион Мацки. Бордель, управляемый гестапо, для развлечения важных граждан Чехии. В нем работают двадцать самых красивых куртизанок-любителей во всей Богемии и Моравии. Вам нужен пароль только для того, чтобы пройти через дверь.

— Держу пари, это поддерживает тон.

«Иногда я сам посещаю это место. Или когда я хочу вознаградить мужчин, которые работают на меня, чем-то особенным. А в пансионе Matzky все особенное».

Пока мы сидели там, в парадную дверь вошел человек скрытного вида; но он не был таким скрытным, чтобы я не узнал его. Это был профессор Хэмперл, человек, проводивший вскрытие капитана Каттнера.

'Кто он?' Я спросил. — Один из этих важных граждан Праги?

«Понятия не имею», — сказал Гейдрих. — Но я ожидаю этого. Кстати, пароль Ротенбург. Теперь спроси меня, почему я сказал тебе это, Гюнтер.

— Почему ты мне это сказал?

— Чтобы ты подумал о том, чего тебе не хватает, когда увидишь ту шлюху, которую ты привез из Берлина. Я спрашиваю тебя, Клейн, с тысячами очень желающих девушек в этом городе, можешь ли ты представить себе такое?

Клейн ухмыльнулся. 'Нет, сэр.'

Гейдрих покачал головой. — Это все равно, что взять сову в Афины.

«Может быть, мне просто нравятся немецкие совы».

Гейдрих улыбнулся своей волчьей улыбкой, вышел из машины и молча вошел в пансион.

'О, хорошо. Вы вернулись. Теперь мы можем пойти куда-нибудь.

Было семь сорок пять, но немного позже, когда я посмотрел на часы, мне показалось, что было девять часов. С головой в тени Арианна была просто обнаженным торсом, лежащим на кровати, как кусок мраморной скульптуры. В ней господствовали свет и форма, она сама была почти второстепенной и вовсе не личностью, так что мне немного напомнило то, что я видел во время моего пребывания в больнице на Буловке.

Я сел на край кровати и положил руку на изогнутую белую лыжную трассу, которая была вершиной ее спины, спускаясь по широкому полю ее бедра к ее почти невидимому колену.

— Дело не в том, что я не хочу, чтобы ты был здесь.

— Я знаю, что ты хочешь меня, — сказал бестелесный голос. — Вы совершенно ясно выразились. Все, что ты делаешь, это трахаешь меня.

— Здесь, в Праге, для вас уже небезопасно. Я говорил тебе. Для поиска Густава создана специальная группа СД. Если бы они догадались, что вы действительно встречались с ним, как бы невинно это ни звучало, — вы не представляете, что могло бы случиться. По крайней мере, я надеюсь, вы не можете себе представить, что произойдет. Ты в опасности, Арианна. Реальная опасность. Поэтому вам срочно нужно вернуться в Берлин. Завтра первым делом. Для твоей же защиты.

'А ты. Что ты будешь делать?'

«Я вернусь в дом Гейдриха в Юнгферн-Брешан».

'Это его машина? «Мерседес», на котором вы уехали вчера утром? Она сделала паузу. — Я спустился за вами вниз, чтобы попрощаться, и передумал, когда увидел тех мужчин в машине.

'Да. Это его машина. Во всяком случае, один из них.

— Что ты там делаешь? В доме Гейдриха. Вы мне ничего не говорите.

— Нечего рассказывать. Еще нет. У меня было несколько довольно скучных встреч с очень скучными генералами.

— Включая его.

«Гейдрих может быть кем угодно, но он никогда не бывает скучным. Большую часть времени я слишком боюсь его, чтобы мне было скучно».

Арианна села и обняла меня за шею.

'Ты? Испуганный? Не верю, Парсифаль. Ты смелый. Я думаю, ты очень смелый.

«Чтобы быть смелым, сначала нужно испугаться. Поверь мне на слово. Все остальное просто безрассудно. И не храбрость поддерживает людей в живых, ангел. Это страх.

Она начала покрывать мою голову и шею поцелуями. — Не ты, — сказала она. — Не верю.

— Я боюсь его, да. Я боюсь их всех. Боюсь того, что они могут сделать со мной. Боясь того, что они могут сделать с Германией. Но сейчас я боюсь того, что они могут с тобой сделать. Вот почему я пошел на Масариков вокзал, прежде чем приехал сюда, и купил тебе билет обратно в Берлин.

Арианна вздохнула и вытерла слезу с глаза.

— Я увижу тебя снова?

'Конечно.'

'Когда?'

'Скоро, я надеюсь. Но сейчас все запутано. Вы не представляете, как запутались.

— А отправка меня обратно в Берлин упрощает дело?

'Да. Но я же говорил тебе, это не причина, по которой ты должен вернуться домой. Все равно я буду спать намного крепче, зная, что с тобой все в порядке.

Она на мгновение погладила меня по голове, а затем сказала: «При одном условии».

«Никаких условий».

— Что ты говоришь мне, что любишь меня, Парсифаль.

— О, я люблю тебя. На самом деле я очень люблю тебя, Арианна. Вот почему я должен отослать тебя. Было ошибкой привести вас сюда, теперь я это понимаю. Это было эгоистично с моей стороны. Очень эгоистичный. Я сделал это для себя, а теперь я должен сделать это для тебя, понимаешь? Я ни в малейшей степени не хочу, чтобы ты возвращался домой. Но поскольку я люблю тебя, я действительно должен отослать тебя.

Может быть, я любил ее тогда. Только это не имело большого значения, так или иначе. Не сейчас, когда она уезжала из Праги. И где-то внутри себя я знал, что больше никогда ее не увижу. Пока она знала меня, она была бы в опасности из-за того, кем и чем я был. После того, как она уйдет домой, она будет в безопасности, потому что я был единственным человеком, который мог связать ее с Густавом и Францем Кочи. Я знал, что буду чувствовать себя плохо из-за потери ее, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что я чувствовал бы, если бы когда-нибудь со мной она попала в холодные белые руки Гейдриха. Он выпотрошит ее для получения информации, как Хэмперл выпотрошил беднягу Альберта Каттнера на плите на Буловке.

— Я всегда буду любить тебя, — сказал я для эффекта.

'И я тебя тоже люблю.'

Я кивнул. 'Все в порядке. Пойдем найдем какой-нибудь обед.


ГЛАВА 14

В ту ночь я не мог уснуть, но Арианна тут ни при чем, хотя и спала плохо. Где-то перед рассветом я, должно быть, немного поспал, потому что мне приснилось, что я вернулся в почти сверхъестественное время и место, которое было до нацистов. Но это был повторяющийся сон для меня.

Мы предприняли бессистемную попытку сблизиться, но наше настроение было не в том духе, ее даже меньше, чем мое. Мы умылись, оделись и позавтракали в мозаичном кафе внизу. Она казалась подавленной и говорила очень мало, словно уже ехала поездом обратно в Берлин; но опять же, я сам не был болтливым.

— Ты кажешься очень тихим сегодня утром, — сказала она.

— Я думал о тебе то же самое.

'Мне? Я в порядке.' Она звучала оборонительно. «Я плохо спал».

— Вы можете поспать в поезде.

'Да. Возможно, я буду.

Отодвинув солонку и перечницу, я попытался взять ее руку, но она ее отдернула.

— Не притворяйся, Берни. Похоже, тебе не терпится избавиться от меня.

— Давай не будем снова об этом, Арианна.

'Как вам нравится.'

Мы пошли к лифту. Мальчик открыл двустворчатые двери, чтобы впустить нас в свой маленький вертикальный мир, но как только я собирался следовать за Арианной внутрь, перед нами появился служащий отеля и вручил мне запечатанный конверт. Пока машина со стонами поднималась вверх по шахте, я прочитал записку, которая в ней была.

'Что это такое?' — спросила Арианна.

«Я только что потерял поездку на Юнгферн-Брешан».

Она нахмурилась.

'Ой? Почему?'

— Гейдрих, наверное, напоминает мне, кто здесь главный.

— Вы имеете в виду, что у вас нет машины?

'Это верно.'

'Ну, как ты туда доберешься? Это четырнадцать километров.

«Очевидно, мне придется дойти до Градщинского замка и попросить подвезти его туда».

Лифт приехал на верхний этаж, где мы и вышли.

— Отсюда довольно далеко, — сказала она. «В замок. Я сделал это вчера. Минимум сорок минут. Может больше. Вы должны позвонить им и заставить прислать машину. Она неуверенно улыбнулась. — Тогда ты мог бы провести со мной еще немного времени.

Я покачал головой. — Поверь мне, я не спешу туда. Кроме того, это хороший день. И прогулка пойдет мне на пользу. Это даст мне время подумать. Теперь я могу проводить вас на вокзале.

'Да. Было бы здорово.'

Пока мы шли по полу, она зашла в ванную; и я вернулся в комнату. Я закурил, лег на кровать и стал ждать ее.

Арианне было довольно долго, хотя в этом не было ничего необычного. Она всегда была хорошо одета и ухожена, и это было одной из причин, почему она мне нравилась. Есть что-то очень сексуальное в том, чтобы разобрать то, что собиралось так долго: ремень, платье, туфли, подтяжки, корсет, бюстгальтер, чулки, трусики. Но когда она вернулась, по крайней мере, через пятнадцать минут, она казалась еще более жесткой, чем прежде, как будто краска, которую она нанесла на свое прекрасное лицо, должна была не только подчеркнуть ее красоту, но и скрыть ее истинные чувства.

— Вообще-то, — сказала она, немного запыхавшись, входя в дверь, — я бы предпочла, чтобы вы не приходили на станцию, если вы не возражаете. Я только что накрасилась и знаю, что расплачусь, если ты будешь стоять на платформе и махать рукой на прощание. Так что, если ты не возражаешь, дорогой, позволь мне пойти одному. Это всего в пяти минутах ходьбы. Моя сумка не тяжелая. И я прекрасно справлюсь сам.

Я не протестовал. Ясно, что она приняла решение.

И это было все. Когда я вышел из отеля и повернул направо и на запад, чтобы пройти к Карлову мосту и замку, который лежал за ним, я никак не ожидал снова увидеть Арианну Таубер, и это было так, как будто огромный груз упал с моих плеч. Я чувствовал если не беззаботность, то уж точно глубокое чувство освобождения. Странно, как мы можем ошибаться во многом. Будучи сыщиком, пусть и плохим, я должен был к этому привыкнуть: быть неправым — важная часть правоты, и только время может сказать, чем оно окажется.

На Староместской площади я воспользовался моментом, чтобы напомнить себе об этом. Несколько туристов, в основном немецкие солдаты, не прислуживающие при исполнении служебных обязанностей, собрались перед астрономическими часами ратуши, чтобы стать свидетелями ежечасного урока средневековой морали с участием Тщеславия, Восторга, Жадности и Смерти, который проходил в двух маленьких окнах над сложной астролябией. Солдаты в свободное от службы время много фотографировали часовые механизмы и сверяли свои наручные часы, но никто из них не выглядел так, будто многому научился. Вот что касается уроков нравственности. Никто никогда ничему не учится. Мы стояли лицом к лицу с прошлым, но никто из нас, казалось, не понимал, что мы также оказались лицом к лицу с аллегорией нашего будущего.

Я вернулся в Нижний замок около десяти часов и обнаружил, что Курт Кало терпеливо ждет меня в Утренней комнате.

— Капитан Клакхольн только что был здесь, — сказал он.

— Чего он хотел?

Он протянул мне лист бумаги.

— Это список личных вещей Каттнера, — сказал он. — Судя по всему, они доступны для нашего осмотра в кабинете майора Плётца.

Я просмотрел список.

Кало вручила мне коричневый конверт и, улыбаясь, покачала головой.

— Он также дал нам по два билета в цирк в следующую среду вечером.

'Цирк? Какого черта?

Кало кивнула. «Цирк Пражской короны. Я слышал, это очень хорошо. Все приглашены. Даже я. Это пикник для СД, СС и гестапо. Разве это не мило? Мистер и миссис Гейдрих уходят. А также мистер и миссис Фрэнк. Очевидно, ваша подруга, фройлен Таубер, тоже приглашена. Кем бы она ни была. Я даже не знал, что у тебя здесь, в Праге, есть подруга.

'Я не. Уже нет. Сейчас она на поезде обратно в Берлин.

«Боже, если бы я был».

'Я тоже.'

— Теперь я понимаю, почему ты хотел уйти прошлой ночью. В то время я думал, что вы направляетесь в пансион Мацки.

— Вы знаете об этом, не так ли?

— Больше, чем вы думаете. Мой приятель из местного отряда нравов должен был взять интервью у девушек. Гейдрих организовал это место еще до того, как стал рейхспротектором.

«Он никогда не казался мне человеком, который сутенерится для своих товарищей-офицеров».

— О, нет. Это медовая ловушка. Он оборудован подслушивающими устройствами, так что он может подслушивать важных чехов или высшее руководство, когда они прибывают из Берлина. Мой приятель считает, что шантажирует половину Генштаба. Похоже, у него запланировано подобное место в Берлине. На Гейзебрехтштрассе. На вашем месте, сэр, я бы держался подальше от обоих.

'Спасибо за совет. Я думаю я сделаю.'

— Не упоминай об этом.

'Что-нибудь еще?'

В руке Кало был второй конверт. Он передал его. В конверте было письмо от отца Герта Вранкена из Нидерландов, в котором он благодарил меня за то, что связалась с его невесткой — она была слишком расстроена, чтобы писать самой — и за то, что сообщила им о «несчастном случае» с его сыном; он также попросил меня держать его в курсе, когда именно и где в конце концов были захоронены останки его сына.

— Новости из дома?

'Не совсем.' Я положил письмо и билеты в цирк в карман. — Кто наш следующий свидетель?

— Бригадный генерал Бернард Восс.

— Напомни мне, кто он.

«Отвечает за офицерскую школу СС в Бенешау. И все, что вы ожидаете от коменданта офицерского училища: настоящий жесткий член. Вполне вероятно, что вы могли бы использовать более уродливые слова, чем это. Особенно, если ты чех. В ноябре 1939 года студенты местного университета устроили демонстрацию, во время которой был ранен водитель Франка. Его вообще не должно было там быть, но это уже другая история. Так или иначе, двенадцать сотен студентов были арестованы, и Восс командовал расстрельной командой, которая расстреляла нескольких из них. В пример остальным.

Я скривился. Легко было презирать человека, который сделал что-то подобное. Я знал, потому что сам делал что-то подобное.

— И Фосс однажды встречался с Гитлером, — добавила Кало, — что не так уж необычно в этом доме. Однако, когда вы разговариваете с ним, кажется, что это был самый важный день в его жизни».

В это было легко поверить всего через десять минут в обществе Восса. Гитлера он считал современным эквивалентом Мартина Лютера; и, может быть, он был не так уж неправ: Лютер был еще одним глубоко заблуждающимся немцем, к которому я относился с большим отвращением.

К счастью для моего расследования, оказалось, что Фосс был так же рад рассказать об инциденте в Бенешау с участием Каттнера и Якоби, как и о дне встречи с Гитлером.

«Капитан Каттнер был очень умным молодым офицером, и я был удивлен, что он сказал то, что сказал. Впрочем, я ничуть не удивился, что полковник Якоби так ответил ему. Но тогда это Якоби для вас.

— Где был генерал Гейдрих, когда это произошло?

«В обеденном зале в Бенешау у нас есть длинный стол в стиле трапезной. Я был рядом с Джейкоби. Но Гейдрих сидел на противоположном конце стола».

— Почему он не сел рядом с вами, сэр? Конечно, это было бы обычным делом.

Восс пожал плечами. «Генерал опоздал. Задерживается по какому-то официальному делу.

Его голос был таким же густым, как недавно заасфальтированная дорога.

— Почему вас не удивило, что Якоби сказал то, что сказал?

Восс снова пожал плечами. Он был не таким высоким, каким должен был быть; в наши дни вам не нужно выглядеть властно, чтобы командовать. Но он действительно выглядел крутым для человека почти пятидесяти лет, а это примерно столько же швов нужно было наложить, чтобы зашить шмиссе на его левой щеке, и вы не могли спорить с Железным крестом первого класса или мужественным, даже безрассудным как он курил, как будто каждая сигарета была для него последней.

«Не секрет, что мы с ним не согласны по ряду вопросов. И все же юному Каттнеру не было оправдания такому непослушанию. Это было неожиданностью. Я всегда считал его очень вежливым, учтивым молодым человеком. Всегда. С тех пор, как я впервые встретил его несколько лет назад.

— Значит, вы знали его до того, как он приехал в Прагу?

'О, да. Он был кадетом в школе юнкеров СС в Бад-Тольце, когда я был там командиром.

'Когда это было?'

— Когда я был командиром в Бад-Тольце? Давайте посмотрим сейчас. С июля 1935 г. по ноябрь 1938 г. Каттнер был одним из лучших молодых офицеров, когда-либо готовившихся там. Он окончил школу лучшим в своем классе. Как вы могли ожидать. В конце концов, он был блестящим выпускником юридического факультета. И от Каттнера ожидали многого. Его определенно готовили для одной из высших должностей в СС. Да, это правда, что у него были важные связи. Но он обладал значительными собственными способностями. Если бы только у него в Латвии не сложилось, он был бы уже майором. С важной офисной работой в Берлине.

Восс покачал головой.

«Конечно, он не первый офицер СС, с которым случилось подобное. Я знаю, потому что не отстаю от многих молодых людей, прошедших через мои руки в Бад-Тольце. Такие мужчины, как Каттнер. Работы слишком много, чтобы ожидать, что кто-то ее выполнит без какого-либо влияния на мораль и характер. В конце концов, они всего лишь плоть и кровь.

Странно, что то же самое не относится к жертвам «работы», описанной Воссом.

«Нужен новый подход к работе по эвакуации и расселению. Другое решение еврейской проблемы. Лучшее решение. И я сказал об этом Гейдриху. Необходимо что-то, учитывающее человечность людей, которых мы просим выполнять эти особые действия».

Он звучал так разумно, что мне пришлось напомнить себе, что он говорил о массовых убийствах.

«После Бад-Толца, когда вы снова увидели Каттнера — когда это было?»

— На обеде, где произошел инцидент, о котором мы говорили.

— Когда вы снова увидели его, вы бы сказали, что он изменился?

'О, да. Очень. И изменение было очевидным. Мне он показался нервным срывом. Каким он и был, конечно. Но все равно очень красноречиво. И симпатичный. Да, он мне все еще нравился. Несмотря ни на что. Очень жаль, что это произошло».

После того, как я закончил с бригадным генералом Воссом, в утренней комнате появился капитан Клакхольн и объяснил, что майор Туммель должен вернуться в Дрезден этим вечером и, с их согласия, он обогнал Гешке, Бёме и Якоби в списке свидетелей.

— С тобой все в порядке, Гюнтер?

'Да. Но теперь, когда вы здесь, капитан, у меня есть пара коротких вопросов, которые я хотел бы задать вам.

'Мне?'

— Тебе, да. Конечно. И, кстати, спасибо за билеты в цирк.

«Не благодари меня. Спасибо генералу.

'Я буду.' Я открыл портсигар и предложил ему одну.

Клакхольн покачал головой. «Не кури».

— Германн, не так ли? Я поджег ноготь и свистнул в дым.

Он кивнул.

— Какой ты адъютант? Первый, второй или третий? Я никогда не могу вспомнить.

'Третий.'

Клакхольн сложил руки за спиной и вежливо ждал. Он был самым высоким и самым выдающимся из трех оставшихся адъютантов Гейдриха. Он же был и самым худым. Волосы у него были темные и немного длиннее, чем у большинства других офицеров СД, что придавало его внешности почти гламурный вид кинозвезды. Ему шла форма, и он знал это. Из второй петлицы на его тунике виднелась лента Железного креста второго класса, а прямые углы на штанах для верховой езды выглядели так, будто их приделал Пифагор. Ботинки с верхним голенищем испанского покроя были отполированы, как конская латунь, и почти наверняка были поставлены дорогой выездковой компанией вроде Konig. У меня было отчасти представление о том, что если Гейдрих когда-нибудь обвинит его в том, что он неподобающим образом одет, Клакхольн повесится на собственном аксельбанте.

— Скажи мне, Германн. Накануне вечером капитан Каттнер был найден мертвым. О чем вы спорили?

'Боюсь, что Вы ошибаетесь. Мы никогда не спорили.

«О, да ладно. Я видел тебя в палисаднике. Пока Вождь рассказывал нам по радио, как чудесно обстоят дела у наших армий в России, вы двое вцепились друг другу в глотки, как одна из тех каменных скульптур у главных ворот.

— Простите, что противоречу вам, Гюнтер. Возможно, вы видели то, что вы приняли за спор, но если бы вы были причастны к нашему разговору, вы бы услышали нечто совсем иное, чем спор.

— Так что же это было?

«Джентельменская беседа».

«Сжатые кулаки. Стиснутые зубы. Лицом к лицу, как пара боксеров на взвешивании. Я думаю, что узнаю спор, когда вижу его».

— Вы называете меня лжецом, капитан Гюнтер?

Я позволил своим губам затянуть сигарету на долгую секунду, прежде чем ответить ему.

— Нет, совсем нет. Но все же мне все еще интересно, делает ли вас джентльменский разговор, который сильно отличался от спора, подозреваемым в убийстве. В конце концов, этот человек вам вряд ли понравился.

'Кто сказал так?'

'Ты сделал. Вчера днем, когда генерал Гейдрих кусал всем уши в библиотеке. Я не мог не услышать вашу красивую хвалебную речь капитану Каттнеру. Я бы сказал, что подслушивал, но я думаю, что ваш босс оставил дверь открытой и хотел, чтобы я и некоторые другие в доме услышали, что именно было сказано. Мало что он делает без чертовски веской причины. Между прочим, я не единственный, кто интересуется, готовы ли вы пустить пулю в адъютанта номер четыре. Некоторые из других офицеров не слишком медлительны, когда дело доходит до клеветы на характеры своих товарищей-офицеров. Это они, Курт?

'Боюсь, что так. Но это разочаровывает, сэр. Я думал, что среди братьев-офицеров СС и СД будет больше чувства чести и товарищества. Честно говоря, за последние пару дней были времена, когда эта комната больше походила на кабинет директора школы, столько сказок здесь рассказывали.

— Так как насчет этого, Германн?

Клакхольн покачал головой. — Что бы вы ни слышали, капитан Гюнтер, уверяю вас, я не убивал капитана Каттнера. Возможно, вчера в библиотеке я был немного несдержанным. Но я был о нем лучшего мнения, чем, может быть, вы слышали от меня.

Клакхольн говорил так, словно его голос записывался на граммофонный диск.

Я посмотрел на Кало. Курт. Не могли бы вы закрыть эту дверь?

Кало отошла от пианино и тихо закрыла за собой дверь.

— Что ты скрываешь, Германн?

Клакхольн покачал головой. — Уверяю вас, я ничего не скрываю.

— Конечно, Герман. Я пожал плечами. — Все в этом чертовом доме что-то скрывают. Маленькие секреты. Большие секреты. Грязные секреты. И ты не исключение, Герман.

— Я бы предпочел, чтобы вы не называли меня так фамильярно Германом. Я предпочитаю Клакхольна или капитана Клакхольна. И ваше предположение, что я что-то скрываю, не только бессмысленно, но и оскорбительно». Краснея от раздражения и уязвленной гордости, Клакхольн направился к закрытой двери. — И я не собираюсь оставаться здесь, чтобы терпеть ваши инсинуации.

— Да, Германн.

Я кивнул Кало, которая быстро повернула ключ в замке и сунула его в карман.

Тем временем Клакхольн выглядел так, словно я только что стоял на его кукурузе.

— Ты действительно вульгарный и надоедливый малый, Гюнтер. Вам это кто-нибудь говорил?

'Много раз. Должно быть, это как-то связано со всеми вульгарными убийствами, которые я расследовал. Не говоря уже обо всех убийствах, которые я сам был вынужден совершить. Конечно, вряд ли это делает меня необычным в этом доме. Но, как и капитан Каттнер, я обнаружил, что мне в этом что-то не нравится. Именно по этой причине я сейчас здесь, чтобы поговорить с вами вместо того, чтобы продолжать хорошую работу на востоке со всеми ребятами из спецназа. Кстати, как получилось, что вы избежали именно этого дежурства, Германн?

— Я приказываю тебе открыть эту дверь, — сказал Клакхольн Кало.

Кало скрестил руки на груди и выглядел грустным, словно разочарованным тем, что он не может подчиниться приказу. Я не сомневался, что он более чем справится с задачей справиться с Клакхольном, если третий адъютант решит попробовать с ним пожестче. Кало выглядела более жесткой. Кало выглядела бы крутой в ванной, полной турецких борцов.

«Возможно, у вас тоже был витамин В», — сказал я. — А еще лучше, может быть, у вас был витамин А. Какое громкое имя в Берлине помогает вам уберечь ваши начищенные сапоги от расстрельных ям Минска и Риги, Германн?

Клакхольн встал прямо перед Кало и протянул руку. — Как ваш старший офицер, я приказываю вам передать этот ключ.

— Почему бы тебе не сесть и не рассказать нам, что ты скрываешь, Германн? Например, почему бы нам не поговорить об этом списке личных вещей капитана Каттнера? Это вы составили это, не так ли?

— Открой эту чертову дверь, или пожалеешь.

— Боюсь, проблема в том, что вы кое-что упустили из списка. И я не люблю, когда меня пытаются обмануть. Видите ли, я очень быстро обыскал комнату, прежде чем вы прибрались. Вот откуда я знаю, что в этот список не включены те экземпляры журнала «Дер фюрер», которые были в ящике стола Каттнера.

Я почувствовал, как Кало нахмурилась.

«Они не совсем такие, как ты думаешь», — сказал я Кало. «Der Fuhrer» — это или, вернее, был журнал для гомосексуалистов. Раньше был весьма популярен среди теплых берлинских парней. Как и другие в этом ящике. Der Kreise и Der Insel. Много голых мужчин, играющих с набивными мячами или отжимающихся друг от друга». Я покачал головой. «Вы видите, Курт, с какими развращающими вещами мне пришлось столкнуться в моей карьере полицейского? Удивительно, что я сам не в цементе, какой грязи я видел.

— Много бомжей, сэр?

«Много. Предметы коллекционирования сейчас на берлинском черном рынке, порнографию так трудно достать в наши дни. Дорогой материал. Можно сказать, для знатоков такого рода вещей.

Кало скривилась в пантомиме отвращения.

— Это грязная работа, сэр. Быть детективом.

— Никому не говори, Курт. Не в этом доме. Они все захотят это сделать.

Клакхольн немного успокоился и выглядел немного менее склонным драться с Кало за ключ от двери Утренней Комнаты.

Но прошла еще минута, прежде чем он отвернулся и сел на диван.

— Конечно, — сказала Кало, — возможно, капитан исключил эти грязные журналы из списка не потому, что хотел обмануть вас, сэр, а потому, что хотел оставить их себе.

— Нет, — громко сказал Клакхольн.

— Я никогда не думал об этом, Курт. Хорошая мысль.'

Кало ухмыльнулась, наслаждаясь собой. В гестапо и СС не было права оскорблять высокопоставленных офицеров, и теперь он собирался воспользоваться этим в полной мере.

— Конечно, — сказал я. — Он взял их, чтобы натирать собственную трубку.

— Нет, — настаивал Клакхольн. 'Нет. Я просто пытался защитить репутацию Каттнера. Не говоря уже о репутации эскадрильи.

Эта эскадрилья была тем, что славные благовоспитанные люди вроде Клакхольна называли СС.

— Каттнер не был таким, я в этом уверен. Ему нравились женщины. Эти грязные журналы, должно быть, принадлежали кому-то другому. Возможно, они уже были здесь, когда дом захватили. Возможно, они принадлежали евреям, которые владели этим местом до фон Нейрата. В конце концов, насколько я мог судить, вряд ли это были свежие копии. Он покачал головой. — Во всяком случае, я поговорил со своей совестью и решил, что лучше их сжечь. Было очевидно, что они не имеют никакого отношения к делу.

— Вы их сожгли?

— Да, я сжег их всех. То, что Каттнера убили, было достаточно плохо, но мы вряд ли хотели, чтобы вы ставили под сомнение его репутацию офицера и джентльмена.

'Мы? Вы имеете в виду, что вы и Плетц сожгли их?

'Да. И мы, конечно же, не хотели, чтобы эти грязные журналы отправлялись его родителям в Галле вместе со всеми его личными вещами».

— Это я могу понять.

— Сомневаюсь, Гюнтер. Я действительно так делаю.'

— С чего ты взял, что ему нравились женщины, Германн?

— Потому что он говорил о девушке, которую встретил. Девушка здесь, в Праге. Вот почему.'

— У этой девушки есть имя?

«Грета. Я не знаю ее фамилии.

— Не она ли та женщина на фотографии в рамке, которая до сих пор числится среди его вещей?

— Нет, это его мать.

— Может быть, эта Грета была просто его черным лицом, — сказал я. — Чтобы убедить вас, что он такой же нормальный, как и все вы.

«А может быть, — предположила Кало, — он просто опускал палец ноги в воду, чтобы посмотреть, нравится ли ему это».

— А может быть, Герман просто выдумывает, — сказал я. — Чтобы его приятель-адъютант казался в наших глазах менее странным, чем он был на самом деле.

— Может быть, он сам немного согрелся, сэр. Возможно, он должен обеспечить Каттнеру алиби, чтобы у него тоже было такое алиби. Может быть, это то, о чем они спорили. Любовная размолвка.

Клакхольн встал и сердито посмотрел на Кало. «Я не должен брать это у вас». Он повернулся и посмотрел на меня. — Мне не нужно брать его ни у кого из вас.

— Садись, — сказал я. — Прежде чем я заставлю вас сесть.

Клакхольн остался стоять.

— Кстати, — сказал я. — Какие еще улики вы уничтожили, когда сжигали журналы Каттнера для щенков?

Клакхольн покачал головой и сел. — Ничего, — сказал он. — Ничего.

— Дневник, может быть, Любовные письма? Фотографии вас двоих во время приятной поездки на остров Рюген со всеми мальчиками?

Ни один из них меня не интересовал, хотя мог бы, если бы я когда-нибудь предположил, что они были среди его вещей. Однако меня интересовала еще одна вещь; что-то, что я знал, было в его ящике, потому что я видел это.

— А трубка?

— Какая трубка?

— В его ящике была сломанная глиняная трубка. Что с этим случилось?

— Я не видел глиняной трубки. Но я не понимаю, какое отношение к чему может иметь сломанная старая трубка.

— Все зависит от того, — сказал я. — Не так ли, Курт?

'Зависит от того?' — спросил Клакхольн.

— Зависит от того, что он там курил, — сказала Кало. «Табак. Марихуана. Опиум. Говорят, глина лучше всего подходит для опиума, не так ли, сэр? Глина лучше сохраняет тепло.

— Верно, — сказал я. «Опиум или марихуана могут подойти человеку, у которого проблемы со сном. Или просто для того, чтобы облегчить совесть человека, который чувствовал себя очень виноватым за то, что он сделал в Риге.

«Конечно, — добавила Кало, — вы бы выбросили его только в том случае, если бы подозревали, для чего он был использован. Вы бы не выбросили его, если бы думали, что он использовал его только для курения табака.

— Хорошее замечание, — сказал я. «Конечно, если бы он у нас все еще был, мы могли бы протестировать его в лаборатории. Они могли бы снять с него все подозрения на этот счет. Но теперь мы никогда не узнаем.

Клакхольн хотел было что-то сказать, но, похоже, передумал. На мгновение его карие глаза умоляюще встретились с моими, как будто он хотел, чтобы я остановилась, и у него действительно была какая-то тайна, которую он не мог заставить себя открыть. Он взял свой кулак в ладонь другой руки и начал сжимать его, пытаясь не дать ему ударить меня, как если бы Валтасару удалось схватить бестелесную руку, которая прерывала его знаменитый пир.

— Давай, — сказал я. «Ударь меня по носу. Тогда у нас будет все оправдание, которое мне нужно, чтобы выбить это из тебя. Не так ли, Курт?

— Скажите только слово, сэр. Я бы с удовольствием шлепнул этого ублюдка.

Клакхольн посмотрел на нас с настоящей ненавистью, прежде чем он, казалось, сжался в тишине, а затем принял форму, которая заставила меня подумать, что нам действительно придется выбить из него что-нибудь еще.

Что фактически означало, что допрос окончен.

— В «Алексе», когда подозреваемый не хочет говорить, мы помещаем его в камеру, чтобы он все обдумал. Вот что бы я сделал с тобой, Германн, если бы мы не занимались этим в милом загородном доме с хорошим роялем и несколькими отборными произведениями искусства. Вот что бы мы сделали, если бы делали это в Берлине. Мы бы заперли вас на ночь, если бы вели себя как подобает полиции, а не как какую-нибудь дерьмовую сцену в дрянном детективном романе той английской писательницы, которой, кажется, так восхищается Гейдрих.

Я бросил сигарету в камин, где она врезалась в стену дымохода, высыпав град крошечных искр.

— Можешь идти, — сказал я. — Но я непременно захочу еще поговорить с вами, Германн. Вы можете на это положиться.

Клакхольн встал и, не произнеся больше ни слова, направился прямо к двери, которую затем Кало отперла с нарочитой наглостью, сильно напомнившей мне меня самого.

Когда капитан ушел, Кало подошел к журнальному столику, где я оставил свой портсигар, и налил себе.

— Нечистая совесть, как вы думаете? он спросил.

'Здесь? Я не уверен, как это может выглядеть.

«Ублюдок трясся, как рисовая каша. Если он этого не делал или знает, кто это сделал, то я — Синий Драгун.

«Синие драгуны» — прозвище армейского штрафного батальона, дислоцированного на торфяных болотах в районе реки Эмс. Говорили, что если не убьет сырость, то труд — копание торфа в любую погоду — обязательно убьет.

«Наверное, это то, о чем он беспокоится», — сказал я. — Отправляют туда. Или каким бы ни был СС-эквивалент «Голубых драгун». Какой-то меньший круг ада, наверное.

— Расстрельная команда выглядит лучше, если вы спросите меня. Он уничтожает улики и не говорит, о чем они с Каттнером спорили? Отъебись. Не говоря уже о его заявленной неприязни к этому человеку. Если бы это был я, я бы арестовал его сейчас и выбил бы из него молоточком.

Кало яростно затянулся сигаретой, а затем оскалил зубы, словно терпя боль.

— А вы что-нибудь знаете, сэр? Клакхольн может быть настолько хорош, насколько это возможно для нас. На самом деле, я думаю, что он идеально подходит для этого».

— Что именно?

— Только то, что он стоит прямо перед вашей коробочной камерой с именем и номером, написанными мелом на доске. Нет, правда. Вы могли бы так же легко арестовать его за это убийство, как и любого другого.

«Иногда ты говоришь так как гестапо, что я удивляюсь, почему ты мне нравишься, Курт».

— Ты тот, у кого в ухе дыхание Гейдриха. Когда у вас есть подозрительный подозреваемый, глупо искать кого-то с добрым лицом и хорошим алиби. Пойдемте, сэр. Каждый бык делает это время от времени, даже когда в этом нет необходимости. И если вы спросите меня, вы должны. Он сделал паузу. 'Мы должны.'

Я ухмыльнулся. — Работать с тобой совсем как в старые добрые времена. Вы напоминаете мне, почему я в первый раз ушел из полиции.

— Это твои похороны. Кало пожала плечами. «Я просто надеюсь, что я только главный скорбящий».

— Вам не о чем беспокоиться. Я не собираюсь тянуть тебя в могилу рядом с собой.

— Дело не только в этом.

'Что тогда?'

— Мне нужно идти. В работе. Я не могу оставаться помощником по уголовным делам до конца своей чертовой жизни. В отличие от тебя, у меня есть жена, которую нужно содержать. Единственный способ получить повышение, это если вы доставите чью-то голову за убийство Каттнера, или если я присоединюсь к одному из этих полицейских батальонов СС в России. Да ладно, сэр, вы были там. Все говорят, что это праздник в аду.

Я кивнул. 'Что это.'

«Это довело Каттнера до крайности. Мы знаем это. Я не хочу, чтобы это случилось со мной. Я хочу детей. Я хочу иметь возможность смотреть им в глаза, когда они ложатся спать ночью».

— Да, я могу это понять.

'Прямо тогда. До сих пор мне удавалось избегать всего этого дерьма с переселением. Но я не знаю, сколько еще я смогу это делать. Я не могу допустить, чтобы вы запороли это дело, потому что вы немного брезгливы, сэр, чтобы зашить кого-то в мешок за это.

— Значит, вы признаете, что на самом деле не думаете, что это сделал он?

«Неважно, что я думаю. Важно то, встанет ли он перед генералом Гейдрихом».

— Ну, я не думаю, что это произойдет. Я согласен, Клакхольн что-то скрывает от нас. Но, если вы помните, он сказал, что майор Плётц участвовал в решении сжечь эти журналы для щенков. Насколько нам известно, он знал и о трубке. Вы не можете поставить человека перед расстрельной командой только потому, что он пытается уклониться от нескольких неудобных вопросов.

'Нет? Это Германия, сэр. Помнить? Это происходит каждый день. Кто-то должен пойти за это, и если вы спросите меня, это может быть и он. Кроме того, адъютант он или нет, но он всего лишь гребаный капитан, и на него будет гораздо проще навесить обвинение, чем на любого из цветной капусты. Нет ни одного из этих ублюдков, у которого не было бы запаса витаминов до самого верха.

Он был прав. Мне это не нравилось, но то, что он говорил, имело большой смысл.

— Я вам мешаю?

Офицер в армейской форме высунул голову из-за двери, и на мгновение я не узнал его.

— Только капитан Клакхольн сказал, что собирается попытаться добиться того, чтобы я поднял ваш список, но — странный малый — он не ответил мне, когда я только что спросил его, не возражаете ли вы. Выглядел чем-то расстроенным. У него было лицо, подобное грому». Он сделал паузу. 'Ну что? Хорошо, я имею в виду? Я могу вернуться через несколько минут, если хочешь, только я надеялся успеть сегодняшним дневным поездом в Дрезден. На моем столе довольно много работы. Адмирал — это адмирал Канарис — в эти дни он меня очень занят, могу вам сказать.

'Мне жаль. Майор Таммел, не так ли?

'Это верно.'

— Вам лучше войти.

— Молодец, — пробормотал он.

Пол Таммел прошел в Утреннюю Комнату. Он двигался с невозмутимой небрежностью, как игрок в гольф, приближающийся к удару, который, как он рассчитывал, провалится без каких-либо проблем, и сел на диван, который недавно освободил Герман Клакхольн.

— Я в порядке? Он провел руками по шелковым подушкам, как школьник, а затем удобно откинулся на спинку кресла. — Я не был в этой комнате, — добавил он, оглядываясь. 'Очень уютно. Хотя, может, на мой вкус слишком женственный. Не то, чтобы у меня есть. По крайней мере, так говорит моя жена. Она выбирает обои в нашем доме, а не я. Я просто плачу за это.

Таммелу было около сорока. У него были темные волосы, которые, как почти у всех в немецком мундире, он подрезал очень коротко по бокам, так что то, что было у него на макушке, походило на шапочку. Лицо у него было острое, и у него был ярко выраженный крючковатый нос, который, казалось, изо всех сил старался наполовину коснуться столь же выступающего подбородка. Он вел себя дружелюбно и уверенно, как и следовало ожидать от человека с золотым партийным значком, первоклассным Железным крестом, приличным одеколоном и серебряным обручальным кольцом.

— Есть еще подозреваемые?

— Для этого еще рановато, майор.

'Хм. Плохой бизнес со всех сторон. Во рту остается неприятный осадок при мысли о том, что какой-то парень, сидящий рядом с вами за обедом, мог хладнокровно убить другого вашего знакомого.

— У вас есть кто-нибудь на примете?

«Кто я? Нет.' Таммел скрестил ноги, схватился за голень своего ботинка и прижал его к себе, как весло в парном весле. — Но все-таки палите своими вопросами, комиссар.

'Ты чувствуешь себя лучше сегодня?'

'Хм?'

'Похмелье?'

'Ах это. Да. Хорошо, спасибо. Одно скажу о Гейдрихе, у него впечатляющий погреб. Гиммлер будет ревновать, когда я ему скажу.

Я подумал, что это было немного грубо. Поскольку он так хорошо справлялся с созданием легкомысленного впечатления о себе, ему пришлось пойти и испортить его, упомянув Гиммлера, с которым он, вполне вероятно, был знаком. Я посмотрел на Кало, который красноречиво закатил глаза, как бы намекая, что по сравнению с Клакхольном я зря теряю время — что Таммел был одним из тех людей с добрым лицом и хорошим алиби, о которых он говорил.

«Тем не менее, я ничуть не расстроюсь, если вернусь в Дрезден. Мне совсем не комфортно здесь, в Богемии. Разумеется, ничего общего с гостеприимством рейхспротектора. Но есть что-то в этой стране, что заставляет вас чувствовать, что вы можете получить удар по голове по дороге в церковь, как бедный старый король Вацлав. Или что кто-то может быть дефенестрирован кучей вонючих гуситов. Неуклюжая, вонючая толпа, чехи. Всегда были. Прямо по истории. Всегда будет. Если вы спросите меня, то с этими ублюдками генерал уже не работает. Я слышал, вы были в Париже до этого.

— Верно, сэр.

«Ну, мне не нужно рассказывать вам, насколько Прага отличается от Парижа. Французы очень прагматичны. Пока они знают, с какой стороны их хлеб намазан маслом. Но чехо — это совсем другой котелок с рыбой. Он настоящая гнойная язва, это обычный чехо. Попомните мои слова, комиссар, здесь прольется много крови, если мы когда-нибудь собираемся удержать эту страну.

Он нахмурился.

'Извини. Как обычно таращится, как доярка. Вы хотите поговорить о бедном старом капитане Каттнере, не так ли? Не мое мнение о чехах.

— Я нашел гильзу на площадке перед вашей дверью. От Р38. Что, казалось бы, указывает на то, что выстрел должен был быть произведен в этом районе. В утро убийства вы слышали выстрел?

— Ты имеешь в виду в доме. Не снаружи. Мне кажется, там всегда кто-то что-то стреляет. Нет, я ничего не слышал. Имейте в виду, в ту ночь я спал как маринованный сурок после всей выпитой выпивки. Проспал почти до — посмотрим сейчас — ну, должно быть, было около семи часов утра, когда я услышал пару громких ударов. Я встал, чтобы посмотреть, из-за чего поднялась суматоха, и капитан Помм, кажется, объяснил мне, что он и дворецкий были вынуждены выбить дверь Каттнера из-за того, что, по их мнению, он, должно быть, принял передозировку барбитола. По крайней мере, так, я думаю, он сказал. Так что я бродил, чтобы посмотреть, могу ли я чем-нибудь помочь, и услышал, как доктор Джури сказал, что бедняга мертв. Я ничего не мог сделать, конечно, поэтому я вернулся в постель. Просидели там примерно до девяти. Помылся, оделся, снова вышел из моей двери, а ты уже ползешь по полу в поисках этой гильзы. Честно говоря, с тех пор я ломаю голову над причиной, по которой его убили бы все. Не говоря уже о том, как. Дверь комнаты была заперта и заперта изнутри, не так ли? Окно заколочено? И орудие убийства пока не найдено. Обычная загадка.

Я кивнул.

— Вчера вечером я даже заглянул в спальню покойника в поисках вдохновения. Я не пытаюсь показать курице, как нести яйцо и все такое, но пока я был там, я нашел несколько половиц под ковриком, которые болтались. Достаточно свободно, чтобы подтянуть их. Под ними было хорошее пространство. Достаточно большой, чтобы там спрятался мужчина приличного роста. И мне пришло в голову, что убийца, с достаточно холодной головой, может быть, прятался там все то время, пока вы все были в комнате, так сказать, на нем сверху. Конечно, он должен был придумать способ заменить половицы поверх своего укрытия, а затем откинуть ковер. Возможно, с парой отрезков лески. Да, это то, что я бы использовал, если бы это был я там. Парой гвоздей, удачно воткнутых в плинтус, можно было завернуть ковер так же легко, как жалюзи.

Я посмотрел на Кало, которая пожала плечами в ответ.

'Извини.' Туммель печально улыбнулся. — Я просто подумал, что тебе следует знать. На самом деле, я не пытался выставить вас дураком или что-то в этом роде, комиссар Гюнтер.

«Вообще-то, сэр, я, кажется, прекрасно справляюсь с этой конкретной задачей самостоятельно».

Я вздохнул и уставился в потолок, где прямо над ним располагалась комната Каттнера.

— Почему я не подумал об этом?

«Вы не можете думать обо всем. Такое расследование, которое вы пытаетесь провести в этом доме, испытало бы терпение и изобретательность любого смертного человека. И послушайте, я не говорю, что убийца прятался именно там. Я просто предполагаю это как возможность, хотя и не очень убедительную, я думаю.

Он пожал плечами.

«Однако я скажу вот что. В абвере нас постоянно поражают находчивость и воображение противника. Особенно Томми. В конце концов, отчаяние — отец инноваций». Он вздохнул. — Я не говорю, что так было сделано, комиссар. Я только говорю, что так можно было сделать.

Я кивнул. 'Спасибо, сэр.'

— Не упоминайте об этом, комиссар. Я, конечно, не буду. Если вы понимаете, что я имею в виду.

— Нам лучше подняться туда и посмотреть самим.

Мы все трое встали и одновременно направились к двери Утренней Комнаты.

— Между прочим, майор Туммель, — сказал я, вспомнив письмо, полученное утром из Берлина. — Тебе что-нибудь говорит имя Герт Вранкен?

— Герт Вранкен? Туммель на мгновение замолчал, а затем покачал головой. — Нет, я так не думаю. Почему?

— Этим летом в Берлине велось расследование убийства. Убийца городской железной дороги? Вранкен был иностранным рабочим на железной дороге, которого полиция допросила в качестве потенциального подозреваемого, и он упомянул немецкого офицера, который мог быть готов выступить в качестве свидетеля в его защиту».

— И вы думаете, что это был я?

«Я только что получил письмо от его отца из Нидерландов, и он сказал, что его сын познакомился с капитаном Таммелом в Гааге перед войной, в 1939 году».

— Ну вот, комиссар. Должно быть, это другой офицер по имени Туммель. В последний раз я был в Гааге в 1933 году. Или, может быть, в тридцать четыре. Но уж точно не в 1939 году. В 1939 году я находился в Париже. Знаешь, Туммел - не редкое имя. Метрдотеля в отеле «Адлон» зовут Туммель. Вы знали это?

'Да сэр. Я это знаю. Вы правы, это должен быть другой офицер по имени Туммель.

Туммель весело ухмыльнулся. — Кроме того, у меня нет привычки давать характеристику гастарбайтерам. Он кивнул наверх. — Но я не против показать вам эти незакрепленные половицы, комиссар.

После того, как Туммель покинул спальню Каттнера, Кало забралась на щель в полу и терпеливо ждала, пока я заменю доски. Потом я снова взялся за них.

Кало вылезла, вся в пыли.

— Ну, это возможно, — сказал я. — Но маловероятно.

— Почему вы так говорите, сэр?

«Количество пыли на тебе. Если бы кто-то был спрятан там в пятницу утром, я бы ожидал немного меньше пыли, чем сейчас. Или, по крайней мере, был, пока ты не попал туда.

Я протянул Кало щетку для одежды, которую поднял с комода.

— К счастью, это плохой костюм, — сказал я.

Кало зарычала нецензурную брань и начала отряхивать его куртку и брюки.

— Зависит от того, сколько пыли там было раньше, не так ли? — пробормотал он.

'Может быть.'

— А поскольку вся цветная капуста все еще мочилась в своих комнатах, любой из них мог спрятаться там, и никто бы не догадался.

— Я тоже посмотрел на ковер и не вижу способа, которым кто-то натянул ковер обратно на доски, пока он прятался там внизу. Нет лески; на плинтусе нет гвоздей.

«Возможно, — сказала Кало, — убийца вернулся сюда и убрал их».

'Возможно. В любом случае, если убийце удалось спрятаться там, внизу, Клакхольн оказался в чистоте. Сразу после убийства он был здесь, в комнате, помните? С тобой и со мной.

'Жалость. Но я все равно люблю его за это. И, как вы сами сказали, это маловероятно, не так ли? Что убийца мог спрятаться здесь. Кало покачала головой. — Нет, ты прав. Клакхольн, должно быть, поступил иначе. Может быть, он просто превратился в летучую мышь.

Я ухмыльнулся и покачал головой. — Он тоже не мог сделать это таким образом. Окно было закрыто, помнишь?

— Так говорит генерал. Мы все предполагаем, что, поскольку он генерал, его доказательства стопроцентные. Что, если он ошибся в этом? Что, если окно все-таки было открыто?

«Гейдрих не ошибается в таких вещах».

'Почему нет? Он всего лишь человек.

— Что произвело на вас такое впечатление?

Кало пожала плечами.

— Скоро обед, — сказал он. — Тогда вы могли бы спросить его.

— Почему бы тебе самому не спросить его?

'Да, конечно. Я имел в виду то, что сказал о повышении, понимаете.

Он протянул мне щетку для одежды, а затем повернулся.

— Вы не возражаете, сэр?

Я стряхнула самое худшее с его куртки и подумала о том, как накануне Арианна стряхивала мою куртку. Мне нравилось, что она так внимательно относилась к моей внешности, поправляла мне галстук, поправляла воротник рубашки и всегда поднимала с пола мои брюки и засовывала их под матрац, чтобы на них не было складок. Это было заботливое прикосновение, которого мне уже не хватало. К этому времени она, вероятно, пересекла чешскую границу и вернулась в Германию, и в гораздо большей безопасности, чем в Праге. Я знал, о чем говорил Таммел; в Праге было что-то, что меня совершенно не заботило.

«С нетерпением жду обеда», — сказала Кало. Он нюхал воздух, как большая голодная собака. — Что бы это ни было, оно приятно пахнет.

— Для тебя все хорошо пахнет.

— Все, кроме этого дела.

'Истинный. Слушайте, вы идете вперед, на обед. Я собираюсь остаться здесь на некоторое время.

— И что?

— О, ничего особенного. Смотрите в пол. Слушайте ворону за окном. Стреляй в себя. Или, возможно, помолитесь о вдохновении».

— Ты же не собираешься пропустить обед?

Из-за тона Кало это звучало так серьезно, как будто я действительно собиралась застрелиться. Что было бы не так далеко от истины.

«Теперь я думаю об этом, это хорошая идея», — сказал я. «Еда имеет привычку мешать моему мышлению. В этом отношении он почти так же плох, как пиво. Если я какое-то время постлюсь, может быть, мне будет дано видение о том, как было совершено это убийство. Да, почему бы и нет? Может быть, если я буду морить себя голодом, как Моисей, сорок дней и ночей, тогда, может быть, Всевышний просто придет и скажет мне, кто это сделал. Конечно, ему, возможно, придется поджечь дом, чтобы привлечь все мое внимание, но оно того стоит. Кроме того, я почти уверен, что в одном отношении у меня есть фора перед Моисеем.

'Ой? Что это такое?'

Я открыл портсигар. «Дым. Очень маленький горящий куст, из которого можно передать много мудрости. Я думаю, что любой из этих святых мог бы сэкономить много времени и неудобств с помощью простой сигареты».

После того, как Кало оставила меня наедине с моей тоской, я сел на край матраса Каттнера и закурил, а когда мне надоело смотреть на маленький мистический след моей сигареты святого вдохновения, я решил осмотреть дом. Теперь, когда более или менее все собрались в столовой, я мог идти, куда хотел, без необходимости объяснять, что я делаю. Кроме того, я не был уверен, что есть объяснение тому, что я искал. Все, что я знал, это то, что мне нужно было иметь идею — любую идею — и сделать это быстро.

Услышав громкие аплодисменты внизу в столовой, я натолкнулся на первую мысль. Это была не очень хорошая идея, но, по крайней мере, она была практичной. Эксперимент. Эмпирическая проверка предположения, которое я и все остальные сделали с самого начала дела.

Я прошел в свою спальню и достал из сумки «вальтер ППК». Вернувшись в комнату Каттнера, я закрыл дверь, насколько мог, всадил одну пулю в патронник, дважды выстрелил из оружия подряд, а затем сел и стал ждать, что же произойдет. Но если я ожидал, что выстрелы вызовут прибытие обеспокоенной группы офицеров в комнату Каттнера, я ошибался. Прошла минута, потом две; и через пять минут я был совершенно уверен, что никто не идет, потому что никто не слышал выстрелов. Конечно, это говорило мне только о том, что Каттнер мог быть легко застрелен, и никто не услышал и не удосужился расследовать выстрелы, но это все равно было похоже на что-то. Это было одно из сделанных мною предположений, ложность которого можно было легко доказать. А там, где был один, легко мог быть и другой.

Я вернулся в свою комнату и положил пистолет в сумку, прежде чем выйти и пройтись по лестничной площадке с фигурами чернокожих, кожаными креслами в охотничьем стиле, декоративным Мейсеном и менее декоративными фотографиями Гитлера, Гиммлера, Геббельса, Геринга в рамках. Борман и фон Риббентроп. Это был дом вдали от дома, если вы жили в Бергхофе.

Я был знаком с наиболее привлекательными частями Нижнего замка, включая Библиотеку, Столовую, Бильярдную, Зимний сад, Конференц-зал и Утренний зал; но были и другие части, о которых я ничего не знал или которые казались запретными. Исследование Гейдриха определенно казалось чем-то запредельным, даже тому, кто должен был быть детективом Гейдриха. У двери я на мгновение остановился, постучал, а затем, никого не слыша и ожидая, что дверь заперта, повернул толстую медную ручку. Дверь открылась. Я вошел внутрь. Я закрыл за собой тяжелую дверь.

В комнате — одной из самых больших в доме — было тихо и прохладно; это было больше похоже на гробницу, чем на кабинет. Я бродил добрую минуту, пока не вернулся к своим следам, которые, как и призрак, были в этой комнате совершенно тихими, как будто я и не существовал вовсе. Гейдрих, конечно, мог это устроить, и очень легко. Так же легко, как опустошить хрустальную пепельницу на столе, которая выглядела очень чистой и начищенной до блеска. Возможно, это одна из обязанностей Критцингера?

Я не знаю, что я ожидал найти что-нибудь. Я просто был любопытным, но, как любой детектив, я чувствовал, что имею право потакать этой склонности, которая кажется пороком только тогда, когда сопровождается чем-то более простительным, вроде зависти или жадности. Там не было ничего, чего бы я действительно желал, хотя я всегда хотел хороший письменный стол с удобным офисным креслом, но, возможно, эта мебель была слишком грандиозной для моей цели. Тем не менее я сел, обвел руками стол рейхспротектора, откинулся на спинку его стула, на мгновение оглядел комнату, потрогал несколько книг на его полках — в основном популярную художественную литературу — просмотрел его многочисленные фотографии, промокашку для какой-то недавней корреспонденции — ее не было, — а потом решил, что очень рад, что я не Рейнхард Гейдрих. Ни за что на свете я бы не поменялся местами с этим человеком.

Кожаный ежедневник был полон встреч и ничего больше. До этого было много встреч в «Волчьем логове» в Растенбурге, в Бергхофе, в рейхсканцелярии; и будущие вечера в цирке — как ни странно, это было подчеркнуто — день в Растенбурге, выходные в Каринхалле, ночь в Немецкой опере, Рождество в Нижнем замке, а затем январская конференция на вилле СС в Гроссер-Ванзее. Как сыщику Гейдриха мне придется посещать все эти места? Растенбург? Рейхсканцелярия? Мысль о реальной встрече с Гитлером наполняла меня ужасом.

Я обыскал мусорную корзину под столом и нашел только носок с дыркой. Я не мог искать в ящиках офиса. Если у Гейдриха и были секретные файлы, они, безусловно, хранились где-то в секрете. Я оглядел комнату.

Сейф, как я наконец решил, находился за портретом Гитлера; и так оно и оказалось; но я не собирался открывать его; даже моя дерзость имела свои пределы. Кроме того, были вещи, которые я действительно не хотел знать. Особенно секретные вещи, которые знал Гейдрих.

Занавески с толстыми подкладками выглядели так, как будто они были в театре, и могли бы легко дать мне укрытие, если бы кто-нибудь зашел в кабинет. Большие окна были толщиной с мой мизинец и, вполне возможно, тоже были пуленепробиваемыми. За занавесками торчали пара автоматов и ящик с гранатами; Гейдрих мало что оставлял на волю случая. Если кто-нибудь нападет на него в его доме, он явно намеревался защищаться до последнего.

Но хотел ли я, чтобы он или один из его адъютантов поймали меня там? Возможно. Изгнание из его кабинета могло также привести к тому, что меня исключили из дела и отправили обратно в Берлин с позором, что казалось искренним желанным исходом. Но этого не произошло, и, наконец, после того как я пробыл там почти пятнадцать минут, я встал и вышел на площадку, по-прежнему незамеченный.

За соседней дверью от кабинета Гейдриха находилась анфилада более женственных комнат — несомненно, они были отведены для Лины Гейдрих, — где среди диванов с розовым узором, элегантных стульев и длинных зеркал стоял туалетный столик величиной с Мессершмитт.

Я спустился вниз и незаметно прокрался мимо открытой двери столовой, полной цветной капусты; Ближе к заднему саду я просунул голову в дверь игровой комнаты, а затем в детскую.

Пока я не знал о обширных помещениях для прислуги в подвале, поэтому спустился по узкой лестнице и пошел по тускло освещенному коридору, который, казалось, служил хребтом и нервной системой дома. Даже в такой солнечный день коридор подвала, выложенный каменными плитами, больше напоминал камеру в «Алексе», хотя пахло там намного лучше. Кало была права в этом.

На большой кухне несколько поваров усердно готовили следующий обед, который подавали официанты с более знакомыми лицами. Они смотрели на меня с подозрением и тревогой. Фендлер, лакей, с которым я разговаривал ранее, куривший сигарету возле задней двери, подошел ко мне и спросил, не потерялся ли я. Я сказал, что, конечно, нет, но немного испуганный испуганными взглядами, которые бросали на меня, я уже собирался вернуться наверх и все-таки пообедать, когда в самом дальнем, самом темном конце коридора дверь открылась, и Сержант СС, которого я точно никогда раньше не видел, вышел, тщательно закрыл за собой дверь и прошел в комнату напротив.

За мгновение до того, как дверь закрылась, я увидел ярко освещенную оживленную комнату, в которой было что-то похожее на телефонный коммутатор, и подумал, что сейчас самое подходящее время, чтобы представиться лично — был еще один звонок Алексу, которого я хотел место – я прошел по коридору и открыл дверь.

Тут же с деревянной скамьи вскочил дородный капрал СС, бросил газету и преградил мне путь. В то же время он пинком закрыл за собой еще одну дверь, но не раньше, чем я мельком увидел несколько больших магнитофонов и сидящих перед ними еще несколько эсэсовцев в наушниках.

— Простите, сэр, — сказал капрал, — но боюсь, вам нельзя сюда заходить.

— Я полицейский. Я показал ему диск с ордером. «Комиссар Гюнтер, с «Алекса». Генерал Гейдрих поручил мне расследовать убийство.

«Мне все равно, кто вы, сэр, вы не можете войти сюда. Это запретная зона.

— Как вас зовут, капрал?

— Вам не обязательно это знать, сэр. Тебе не нужно ничего знать о том, что здесь происходит. Это не касается вас или вашего конкретного расследования.

— Мое конкретное расследование? Это мой выбор, капрал. Не ваш. Что это за место вообще? А что происходит за этой дверью? Там похоже на Deutsches Grammophon.

— Боюсь, мне придется настоять на том, чтобы вы ушли, сэр. Прямо сейчас.'

— Капрал, вы знали, что мешаете полицейскому выполнять свои обязанности? Я не собираюсь уходить, пока не получу полное объяснение того, что здесь происходит.

К этому времени голоса стали повышаться, в том числе и мой собственный, и было определенное количество толчков и толчков грудью в грудь. Я был зол на себя больше, чем на капрала — расстроился из-за того, что раньше не нашел незакрепленные половицы, и теперь раздражен, обнаружив то, что выглядело как пост прослушивания для подслушивания гостей дома — только капрал этого не знал, и когда кто-то появился позади меня в двери, через которую я только что вошел, и я обернулся, чтобы посмотреть, кто это, капрал ударил меня. Жесткий.

Я не винил его. Я никого не винил. Подобно тому, как повышать голос, спорить и указывать, обвинять людей — это не то, что вы можете сделать, когда вы направляетесь вниз через черную дыру, которая внезапно появляется под вашими ботинками. Доктор Фрейд не дал ему названия, и, строго говоря, вы знаете, что на самом деле означает быть без сознания, только если бандит с деревянным кулаком, таким как зулусский кнопкерри, использовал этот же смертоносный предмет, чтобы мастерски ударить вас по затылку. как будто пытается убить большого, спорящего и довольно доверчивого кролика. Нет, подождите, я винил кого-то. Я винил себя. Я винил себя за то, что не послушал подслушивающего капрала СС. Я винил себя за то, что промахнулся с половицами в спальне Каттнера. Я винил себя за то, что поверил Гейдриху на слово и подумал, что мне действительно удалось бежать из дома, чтобы продолжить свое расследование. Но в основном я просто винил себя за то, что думал, что вообще возможно вести себя как настоящий детектив в мире, которым владеют и управляют преступники.

Не думаю, что я был без сознания дольше пары минут. Когда я пришел в себя, я мог бы пожелать, чтобы это было намного дольше. Еще одна вещь, которую вы не можете сделать, когда вы без сознания, — это почувствовать себя плохо, или у вас раскалывается голова, или задуматься, осмелитесь ли вы пошевелить ногами, если ваша шея действительно сломана. Не обращая внимания на сильную боль при открывании век, я открыл глаза и обнаружил, что смотрю в мушкетон большого баллона с бренди. Это было большое улучшение по сравнению с настоящим мушкетоном или пистолетом, который обычно производят в таких обстоятельствах. Я сделала глубокий, пьянящий вдох и позволила ему поджарить мои аденоиды на мгновение, прежде чем взять стакан из руки, которая держала его передо мной, и затем осторожно вылить все содержимое — наклонять голову означало двигать шеей. – мне в горло.

Я вернул стакан и обнаружил, что это Критцингер забрал его у меня.

Я находился в аккуратной маленькой гостиной с окном в подвальный коридор, небольшим письменным столом, парой мягких кресел, сейфом и шезлонгом, на котором лежал.

'Где я?'

— Это мой кабинет, сэр, — сказал Критцингер.

Позади него стояли двое эсэсовцев, один из которых был капралом, спорившим со мной несколько минут назад. Другим был майор Плётц.

— Кто меня ударил?

— Да, сэр, — сказал капрал.

— Что ты пытался сделать? Звонить в колокол?

— Извините, сэр.

— Нет, не извиняйся. Критцингер?

'Сэр?'

— Дайте этому мальчику кусок сахарной головы. Я считаю, что он выиграл его честно и справедливо. В последний раз, когда меня так ударили, я был в остроконечной шляпе и сидел в окопе».

— Если бы вы только послушали меня, сэр, — сказал капрал.

— Мне показалось, что вы именно этим и занимаетесь. Я потер затылок и застонал. — Мне и всем остальным в этом доме.

— Приказ есть приказ, сэр.

Плетц положил руку мне на плечо. — Как вы себя чувствуете, капитан? Он звучал странно заботливо, как будто ему действительно не все равно.

— В самом деле, сэр, — настаивал капрал. — Если бы я знал, что это вы, сэр…

— Все в порядке, капрал, — спокойно сказал Плетц. — Я улажу дела отсюда.

— Конечно, док, конечно, — сказал я. — Вы можете притвориться, что всему этому записывающему оборудованию есть совершенно невинное объяснение, а пока вы этим занимаетесь, я притворюсь, что я настоящий детектив. Сейчас единственное, в чем я абсолютно уверен, так это в качестве этого коньяка. Лучше налей мне еще, Критцингер. Я притворяюсь лучше, когда выпью.

«Не давайте ему ничего, — сказал Плётц Критцингеру. И затем: «Твой язык и так достаточно свободен, Гюнтер. Мы бы не хотели, чтобы вы говорили что-то себе во вред. Особенно теперь, когда ты на хорошем счету у генерала.

Я проигнорировал это. Это звучало неправильно. Очевидно, удар по затылку повлиял на мой слух.

— Верно, док. Мы должны быть осторожны с тем, что говорим. О чем говорит знак? Внимание! Враг слушает. Что ж, они есть. И у них это тоже неплохо получается. Не так ли, мальчики? Что ты вообще слушала? И не говорите мне, что это Лидер говорил о зимней помощи. Что-то в зале заседаний? Что-то в спальнях? Может быть, у вас есть запись выстрела в Каттнера. Это может пригодиться. Во всяком случае, для меня. Что-то в утренней комнате? Я, возможно. Только какой в этом смысл? Я не против назвать вас всех мошенниками и лжецами в ваши уродливые лица. Просто посмотри, не знаю ли я.

Плётц повернул голову в сторону двери, и двое эсэсовцев начали уходить.

— Послушай, Гюнтер, — сказал Плетц, — я думаю, будет лучше, если ты вернешься в свою комнату и приляжешь. Я сообщу генералу о том, что произошло. В сложившихся обстоятельствах он захочет знать, что с тобой все в порядке.

В этот момент лежать выглядело очень привлекательно.

Плётц вышел наружу, а Критцингер помог мне подняться.

— Вы в порядке, сэр? Хочешь, я помогу тебе вернуться в твою комнату?

— Спасибо, нет, я справлюсь. Я привык к этому. Это профессиональный риск для полицейского, когда его бьют. Это происходит из-за того, что я сую свой нос туда, куда не хочется. Я уже должен знать лучше. Раньше детектив мог появиться в загородном доме, допросить всех, найти какие-то узнаваемые улики, а затем арестовать дворецкого за охлажденными коктейлями в библиотеке. Но, боюсь, это не сработало, Критцингер. Боюсь, для вас еще не настанет важный момент, когда все поймут, каким умным парнем вы были.

— Это разочаровывает, сэр. Возможно, вам все-таки захочется еще бренди.

Я покачал головой. 'Нет. Я полагаю, что доктор Плетц прав. Я слишком много говорю. Это происходит из-за отсутствия ответов. Не думаю, что вы знаете, кто застрелил капитана Каттнера.

'Нет, сэр.'

Он улыбнулся мимолетной улыбкой, а затем неловко почесал затылок.

'Жалость.'

— Вы понимаете, сэр, что в этом доме есть многое, о чем я предпочитаю не слышать, но если бы среди этих вещей был выстрел или, может быть, обрывок разговора, который мог бы пролить некоторый свет на его несчастную смерть, то я бы непременно скажу вам, комиссар. На самом деле я бы. Однако я уверен, что ничего не могу вам сказать.

Я кивнул. — Что ж, очень хорошо, что вы так говорите, Критцингер. Я действительно думаю, что вы имеете в виду это. И я ценю, что ты это сказал.

'Действительно?' Улыбка снова мелькнула всего на секунду. 'Я думаю.'

'Не я.'

— Я льщу себя надеждой, что, возможно, знаю ваш независимый склад ума. В таком доме невозможно ничего не слышать.

— Так я заметил.

«Следовательно, я знаю, что вы верите, что я думаю только определенным образом, чего бы это ни стоило, я этого не делаю. У меня никогда не было. Я хороший немец. Как и ты, пожалуй, я не знаю, кем еще быть. Но, в отличие от вас, я не мужественный человек, если вы последуете за мной.

— Лента Железного Креста в вашей петлице говорит об обратном, мистер Критцингер.

'Спасибо, сэр. Но это было тогда. Я думаю, на той войне все было проще, не так ли? Мужество, пожалуй, легче было распознать не только в себе, но и в других. Ну, я тогда был моложе. У меня теперь есть жена. И ребенок. И давным-давно я пришел к выводу, что единственный доступный мне практический способ действий — это просто делать то, что мне говорят.

'Я тоже.'

Я направился к лестнице немного неуверенно. Это был очень немецкий разговор.

Проходя мимо столовой, я заметил, что обед подходит к концу. Увидев меня, Гейдрих извинился перед другой цветной капустой и, улыбаясь, кивнул в сторону гостиной.

Не каждый день Гейдрих улыбался мне. Я последовал за ним, и он подвел меня к французским окнам и вышел на террасу, где предложил мне одну из своих сигарет и даже снизошел до того, чтобы зажечь ее для меня. Сам он не курил. И он казался странно веселым, учитывая, что Вацлав Моравек продолжал ускользать от гестапо. Я видел его таким только однажды, и это было в июне 1940 года, после капитуляции Франции.

— Майор Плетц рассказал мне, что случилось с вами внизу, — сказал он почти извиняющимся тоном. «Я должен был сообщить вам о станции прослушивания SD, но на самом деле у меня было так много дел. Как будто у меня мало дел здесь, в Богемии, с тремя королями, УВД и предателем X. Рейхсмаршал Геринг поручил мне представить ему всеобъемлющий проект того, как мы можем разобраться в том, как обращаются с евреями. на всех новых территориях под немецким влиянием. Ну, я уверен, что мне не нужно рассказывать вам, как обстоят дела на Востоке. Это не что иное, как хаос. Но вряд ли это твоя забота.

— Но вернемся к предателю Икс: как вы знаете, все гости в этом доме были в этом отношении под подозрением. Однако путем простого исключения наши аналитики разведки сузили поиск предателя до одного из шести или семи офицеров. Следовательно, все, что говорили эти люди по малейшим вопросам, представляло для нас интерес. Вот почему в некоторых комнатах Нижнего замка есть скрытые микрофоны на тот случай, если кто-нибудь из них проговорит что-нибудь важное.

— Вы имеете в виду, как пансион Мацки.

Гейдрих кивнул. — Вы знаете о микрофонах, не так ли? Он ухмыльнулся. — Да, как пансион Мацки.

— А среди этих комнат есть утренняя комната?

— Да.

Мой желудок на мгновение перевернулся; не ради себя — с точки зрения Гейдриха, я был безнадежным случаем — а ради Курта Кало, и я начал ломать голову над тем, что он сказал, что могло быть истолковано как свидетельство его неверности.

— Значит, вы слышали все, что там было сказано?

— Нет, не я лично. Но я читал некоторые стенограммы.

— Комната Каттнера?

'Нет. Мой четвертый адъютант вряд ли был настолько важен, чтобы оценить такой уровень слежки. Гейдрих поморщился. — А жаль, потому что, если бы это было так, то, конечно, мы бы теперь знали, кто всадил ему две пули в грудь.

Я устало вздохнул и попытался изобразить толерантное, понимающее лицо тому, что только что открылось мне.

«В моей книге предатель есть предатель. Я легко понимаю, почему вы должны использовать все имеющиеся в вашем распоряжении методы, чтобы поймать его. В том числе секретные микрофоны. Но я просто надеюсь, что вы простите мою помощницу по уголовным делам Кало за несколько вольных разговоров в Утренней Комнате. Вы можете обвинить меня во многом. Он хороший человек. Боюсь, я плохо на него повлияла.

— Наоборот, Гюнтер. Именно благодаря вам и вашим нестандартным, если не сказать непокорным методам, предатель был раскрыт. На самом деле все получилось именно так, как я и предполагал. Ты, Гюнтер, стал катализатором, который все изменил. Я не знаю, кого больше поздравить: меня с вдохновением привести вас сюда, или вас с вашим упорно независимым складом ума.

Я почувствовал, как мое лицо приняло выражение недоверия.

— Да, это правда. Кажется, мы всем обязаны тебе в этом вопросе, Гюнтер. Тем более прискорбно, что твоей немедленной наградой должно было стать то, что один из наших более крепких коллег из СД потерял сознание. За что еще раз приношу свои искренние извинения. В конце концов, вы просто делали свою работу. Хорошо сделанная работа. Пока мы говорим, предатель находится под арестом и направляется в штаб-квартиру гестапо в Праге.

— Но кто это был? Предатель.

— Это был майор Таммел. Пол Туммель из абвера.

«Таммель. Он человек с золотым партийным значком, не так ли?

— Я же говорил, что это должен быть кто-то, кто явно вне разумных подозрений.

— Но он также друг Гиммлера.

Гейдрих улыбнулся. 'Да. И это некий бонус. Острое смущение, которое эта конкретная ассоциация вызовет у рейхсфюрера, будет большим удовольствием наблюдать. Не могу дождаться, когда увижу лицо Гиммлера, когда расскажу Вождю. Однако по той же причине нет никакой уверенности в том, что мы сделаем хоть что-то из этой палки против Таммела. Мы, конечно, сделаем все возможное.

Я кивнул. — Я начинаю понимать. Это как-то связано с тем письмом, которое я получил сегодня утром из Нидерландов, не так ли?

— Действительно. Вы спросили майора Таммеля, тот ли это капитан Таммел, который был в Гааге в 1939 году. Он, конечно, отрицал это. Почему? Почему это должно быть вам интересно? Но это была ложь. Это было делом нескольких минут, чтобы проверить послужной список его военной службы. Когда Таммель был капитаном в 1939 году, он проезжал через Гаагу по пути в Париж. Мы знаем, что он был в Гааге, потому что он посетил нашего военного атташе в посольстве Германии. Но пока он был в Гааге, мы также думаем, что он тайно встречался со своим чешским контролером, человеком по имени майор Франк. У Франка и Таммела была общая подруга-голландка по имени Инге Вранкен. Я, конечно, захочу увидеть ваше письмо, но похоже, что Инге Вранкен была младшей сестрой вашего друга Герта.

«Мы подозреваем, что Туммель шпионил в пользу чехов еще с февраля 1936 года. Он долгое время использовал радиопередатчик для передачи сообщений сюда, в Прагу. Как вы знаете, мы перехватывали часть этого радиопереговора; то, что мы назвали перехватами OTA. Чехи называли его А54. Не спрашивайте меня, почему. Позывной наверное. Радиосообщения были переданы курьером чешскому правительству в изгнании в Лондоне. Это продолжалось довольно долго. Но тут Таммел начал бояться. Он вообще перестал пользоваться радиопередатчиком. И во всех смыслах это выглядело так, как будто он закрыл магазин, тем самым сузив наши шансы заполучить его.

«Мы подозреваем, что УВД отчаялся потерять своего лучшего агента. Не в последнюю очередь потому, что его материалы очень понравились изгнанному правительству Бенеша в Лондоне Уинстону Черчиллю. Отсутствие разведывательных данных означало отсутствие оперативных объедков с главного стола. Поэтому люди из УВД решили восстановить с ним контакт в Берлине, лично; и на какое-то время это помогло. Но когда сетка сомкнулась, он потерял самообладание и из-за этого. Честно говоря, я думаю, что он уже давно этого ожидал.

'Но почему? Зачем бы старому товарищу по партии — человеку, пользующемуся доверием Гитлера, — зачем такому человеку шпионить в пользу чехов? Зачем вообще шпионить?

'Это хороший вопрос. И боюсь, я еще не знаю ответа. Он по-прежнему все отрицает, конечно. Скорее всего, пройдет несколько дней, прежде чем мы получим какое-либо представление о причине его измены или хотя бы о полной мере его предательства.

Возможно ли, что Туммель был Густавом? На мгновение я представил себе Таммеля в руках местного гестапо и подумал, сколько времени им понадобится, чтобы выбить из этого человека «полную меру его предательства».

— Наверняка это не займет у ваших людей так много времени.

Гейдрих покачал головой. — На самом деле так и будет. Как я уже сказал, у Таммела есть витамин В. Нам придется очень тщательно его расспросить. Гиммлер никогда не простил бы мне, если бы я заставил его пытать. По крайней мере, в краткосрочной перспективе мы можем только надеяться, что тщательный допрос найдет пробелы в его истории».

'Я понимаю.'

Гейдрих молча кивнул.

— Что ж, — сказал он. — Хорошая работа, Гюнтер. Как мой личный детектив, я думаю, вы с легкостью стартуете.

Он возвращался через французские окна, когда я снова заговорил.

— Чего я не совсем понимаю, генерал, так это того, почему вы убили капитана Каттнера.

Гейдрих остановился и медленно повернулся на каблуке своего ботинка.

'Хм?'

— Это вы убили собственного адъютанта. В чем я уверен. Я знаю, как ты это сделал. Я просто не знаю, почему ты это сделал. Я имею в виду, зачем убивать его, когда у вас есть все возможности отдать его под трибунал? Нет, я этого не понимаю. Не совсем. И я, конечно, не совсем понимаю, почему вы заставили меня взять на себя все хлопоты по расследованию убийства, которое вы сами совершили.

Гейдрих ничего не сказал. Казалось, он ждал, пока я еще немного поговорю, прежде чем что-то сказать. Так я и сделал. Мне казалось, что я загоняю свою шею в петлю, но трудно было представить, что это будет более болезненно, чем сейчас.

— Конечно, у меня есть несколько идей на этот счет. Но сначала, если позволите, сэр, позвольте мне разобраться, как вы его убили.

Гейдрих кивнул. 'Слушаю.'

— Я вижу, вы не отрицали этого.

'Тебе?' Гейдрих рассмеялся. — Гюнтер, в мире есть около трех человек, перед которыми мне когда-либо приходится оправдываться, и ты не один из них. Тем не менее, я хотел бы услышать ваше объяснение раскрытия преступления, как вы его видите.

— В ночь перед его убийством вы дали Каттнеру дозу веронала, которую он невольно выпил в стакане пива. Это было единственное, что Каттнер выпил в ту ночь, поскольку знал, что нельзя смешивать наркотик с алкоголем. Но держу пари, ты убедил его взять только одну. Все остальные праздновали, в конце концов. И какая честь обслуживаться вами. Я должен был подумать, что пиво идеально подходит для твоих целей. Он не был настолько алкогольным, чтобы он мог отказаться. И, конечно же, пиво горькое, поэтому Каттнер никогда бы не попробовал значительную дозу наркотика, которым вы его подделали.

— Но, доктор, это вы точно сделали. Критцингер сообщает, что около двух часов Каттнер выглядел очень усталым. Так что препарат уже подействовал. Но Каттнер этого не знал, поэтому, вернувшись в свою комнату, он принял свою обычную дозу Веронала и потерял сознание, так как одна из таблеток все еще находилась в его горле. Что объясняет, почему у него был только один ботинок. Я предполагаю, что вы хотели, чтобы он спал очень крепко, хотя почему вы просто не прикончили его передозировкой, я не уверен. Возможно, вы хотели убедиться, что он действительно мертв, а, как вы должны знать, всегда есть что-то неопределенное в отношении передозировки. Удивительно, сколько люди могут проглотить, не умирая. Но пуля куда надежнее. Особенно когда стреляют в упор в сердце.

— Утром вы позволили капитану Помме и Критцингеру попытаться разбудить его, прежде чем убедиться, что вы находитесь на месте происшествия, и разрешите им взломать дверь. И, будучи генералом, вы, естественно, первыми вошли в спальню, а это означало, что именно вы смогли взять на себя ответственность, осмотреть тело Каттнера под действием наркотиков и объявить его мертвым. Естественно, они поверили вам на слово, генерал. Вам нелегко возразить, сэр.

— Судя по его виду, конечно, маловероятно, что он еще жив. Он был наполовину одет со вчерашнего вечера, а на ночном столике стояла открытая бутылка веронала, так что все решили, что очевидное объяснение было правильным: Каттнер принял передозировку, возможно, намеренно – в конце концов, большинство его товарищей Офицеры знали, что у него был какой-то нервный срыв, и он был мертв. Никто не подозревал, что в него стреляли, потому что на самом деле в него не стреляли. Не в тот момент. В этот момент он был только без сознания.

— Приказав Критцингеру вызвать скорую помощь, а капитану Помм — за доктором Жюри, вы остались в комнате наедине с бессознательным телом капитана. Комната доктора Джури находится в другом крыле дома, так что вы знали, что Помме потребуется несколько минут, чтобы вернуться с ним. Помимо телефона в вашем кабинете, ближайший телефон находится на первом этаже, так что Критцингер тоже был далеко. Тем не менее, вы, вероятно, подождали несколько минут, просто чтобы убедиться, что никого нет рядом, прежде чем закрыть дверь, насколько это было возможно. Теперь у вас было достаточно времени, чтобы достать пистолет из-под куртки фехтовальщика, стянуть в сторону его тунику и хладнокровно выстрелить в тело Каттнера двумя быстрыми выстрелами с близкого расстояния, мгновенно убив его. Поскольку он все еще был в своей тунике, огнестрельные ранения не сразу были очевидны для тех, кто уже видел тело. Более того, эти раны тоже не сильно кровоточили, потому что Каттнер лежал на спине. Не говоря уже об удобном эффекте, который дополнительный веронал оказал бы на кровяное давление покойника.

Гейдрих терпеливо слушал, по-прежнему ничего не отрицая. Скрестив руки, он задумчиво приложил палец к тонким губам. Возможно, он обдумывал какой-то план эвакуации пражских евреев.

— Ты засунул пистолет обратно в свою куртку. Затем вы открыли окно, просто чтобы немного проветрить комнату, на случай, если кто-то уловит запах выстрелов. Когда вы открыли окно, вы увидели лакея Фендлера с лестницей; вы сказали ему, что лестница больше не нужна; что бедняга Каттнер умер от передозировки, потому что, в конце концов, вы были обязаны на словах признавать то, во что в тот момент верили все остальные.

— Потом ты быстро обыскал кровать и пол в поисках отработанной латуни. Вы хотели забрать это, чтобы помочь замутить воду и добавить к тайне, которая должна была быть связана с убийством в комнате, запертой изнутри. Это могло занять некоторое время. Они неуловимы, когда вам нужно найти их в спешке. Конечно, если бы кто-то вошел в комнату, вы бы извинились за поиск улик. Ведь на полу лежали таблетки. Ты просто собирал их. Вы полицейский, в конце концов. Может быть, это ты бросил их туда для эффекта. Набор одежды, так сказать. Но мне никогда не казалось правильным, что бутылка Веронала остается стоять вертикально на столе, когда на полу лежат таблетки.

— Найдя две стреляные латунные гильзы, ты швырнул их по коридору, закурил, чтобы скрыть запах двух выстрелов, — хотя, как я для себя недавно обнаружил, он не особенно заметен и уж точно не более заметен, чем шум двух выстрелов. Я выстрелил из собственного пистолета в комнате Каттнера, пока вы все обедали, и, разумеется, никто ничего не заметил. Большинство людей считают, что подобный шум — это что-то другое, что-то менее драматичное. Автомобиль дает обратный эффект. Ваза с цветами опрокинута. Дверь, захлопнутая неосторожным лакеем. Конечно, вы это уже знаете. Бьюсь об заклад, вы даже сами проводили подобный эксперимент, когда планировали все это.

Примерно в это время в комнату вошли капитан Помм и доктор Жюри. Доктор Джури был хорошим выбором. Во-первых, Юрий, возможно, все еще был пьян и, по крайней мере, с сильного похмелья, и он, вероятно, даже не заметил, что мертвец все еще истекал кровью, только то, что он был застрелен. И снова никто не собирался подозревать вашу собственную первую версию событий. Кроме того, теперь у всех на глазах была еще большая загадка: как можно было найти человека застреленным в комнате, запертой изнутри, без орудий убийства на месте происшествия. Полезная штука, загадка. Любой сценический фокусник знает цену неправильному направлению. Вы обращаете внимание на то, что делает одна рука, в то время как другая делает грязную работу.

«Люди любят хорошие детективы, не так ли? Вы включены, генерал. Возможно, вы больше, чем большинство. На ваших книжных полках я нашел начитанный экземпляр детективного романа той писательницы, которую вы мне упомянули, когда я приехал сюда: Агаты Кристи. Это роман под названием «Убийство Роджера Экройда». И мне достаточно было пролистать ее несколько минут, чтобы увидеть, что в книге есть определенные сходства с этим делом. Тело в запертой комнате. Только этот человек, Роджер Экройд, вовсе не умер; не в начале; и это человек, который якобы находит тело - доктор Шеппард, не так ли? - который оказывается убийцей. Как впрочем и ты. На самом деле, я бы не прочь поспорить, что именно отсюда вы и взяли эту идею.

«Но у меня болят шея и голова, и я просто не могу понять, почему. Зачем тебе убивать любимого ученика твоей матери по игре на фортепиано? Этого не может быть, не так ли? Ревность? Нет, не ты. Это было бы слишком по-человечески с вашей стороны, генерал Гейдрих, сэр. Нет, должна быть какая-то другая причина. Что-то гораздо более важное, чем личная месть.

Я сделал паузу и закурил еще одну сигарету.

«Ну, не останавливайтесь на достигнутом, — сказал Гейдрих. «Ты так хорошо справляешься, и я должен признаться, что на самом деле я очень впечатлен. Это больше, чем я ожидал от тебя, Гюнтер. Он твердо кивнул. 'Продолжать идти. Я настаиваю.'

— По старой памяти вы спасли карьеру Альберта Каттнера. Это было странно сентиментально с твоей стороны. И совершенно не в характере, если позволите, сэр. Или, возможно, вы сделали это по чьей-то просьбе. Отец Каттнера. Твоя мать, возможно.

— Тебе лучше не вмешивать в это дело мою мать, Гюнтер, если ты не возражаешь.

«С удовольствием. Вы спасли карьеру Альберта Каттнера только для того, чтобы обнаружить, что, как вы сами сказали мне, он был разочарованием. Больше, чем просто разочарование, он стал чем-то вроде неприятности, даже смущения. Каттнер был непокорным. Например, была та сцена в Офицерской школе с полковником Якоби. И что еще хуже, вы узнали, что он, вполне возможно, тоже гомосексуал. После того, что случилось с Эрнстом Ремом и некоторыми из его близких друзей в СА, это уже было слишком. Вы не беспокоились, что можете быть испорчены такой ассоциацией? Я думаю. В Германии одно дело, когда тебя подозревают в том, что ты еврей, и совсем другое, когда тебя подозревают в мягком отношении к гомосексуалистам. Однако даже тогда вы могли спокойно отправить Каттнера обратно в Берлин. В одну из тех милых частных клиник в Ванзее, куда высшие нацисты ходят, чтобы просушить или отучить от наркотиков. Некоторые из них даже утверждают, что могут вылечить вас от гомосексуализма. Значит, у тебя, должно быть, была важная причина, чтобы хладнокровно убить его. Должно быть, это принесло вам какую-то выгоду. Но что?'

'Отличный. Ты почти там.'

Гейдрих закурил сигарету и выглядел очень удивленным, как будто я рассказывал ему очень забавную историю. Это заставило меня заподозрить, что у него была лучшая изюминка, чем та, которую я написал сам. Но я был слишком далеко, чтобы остановиться.

— У всего, что вы делаете, есть причина, не так ли, генерал? Будь то убийство евреев или убийство собственного адъютанта.

Гейдрих покачал головой. — Не отвлекайся, — сказал он. «Придерживайтесь сути».

— Но зачем мне расследовать убийство? Сначала я решил, что это из-за того, что вы решили, что я не справлюсь с этой работой; что ты хотел, чтобы я облажался; но это было слишком очевидно. Вы могли бы выбрать кого угодно для этой работы. Я слышал, Вилли Абендшен из местного Крипо — хороший человек. Умный. Эффективный. Или ты мог бы выбрать кого-то более податливого, чем любой из нас. Если, конечно, это было именно то, что вы хотели. Кто-то, кто не заботится о своем будущем в SD. Кто-то, кто достаточно упрям, чтобы задавать трудные вопросы, на которые цветная капуста может не захотеть ответить. Кто-то, для кого продвижение и продвижение не проблема. Мне. Да, это должно быть так. Вы выбрали меня для расследования убийства Каттнера, потому что действительно хотели, чтобы я разыскал вашего шпиона. Вы использовали убийство Каттнера как предлог для тайной охоты на шпионов.

«Теперь вы приступили к делу», — сказал Гейдрих.

— Вы не могли рисковать, чтобы какой-нибудь тупой идиот стал расспрашивать всех ваших подозреваемых в шпионаже о том, что он предатель Икс, или А54, или как его там зовут; не без их настороженности. Но если бы я расспросил их всех о чем-то другом, о чем-то серьезном, из-за чего их нужно было задержать здесь, тогда все они могли бы более или менее расслабиться, поскольку каждый знал, что он невиновен в убийстве. И, конечно же, мои разговоры с ними записывались, расшифровывались, выбирались вашими собственными аналитиками СД на предмет чего-то мелкого, возможно, несоответствия. Ключ. Реальные доказательства. Ты не знал точно, что это было, но думал, что узнаешь это, когда увидишь. И ты прав. Вот и вся подсказка. Я должен передать это вам, сэр; это умно. Совершенно безжалостный, но умный.

Гейдрих трижды хлопнул в ладоши. Для меня это прозвучало почти иронично, но в его поздравлении была какая-то неподдельная признательность.

'Отличная работа. Я недооценил тебя, Гюнтер. Я всегда полагал, что как полицейский ты был более мускулистым типом. Жесткий, находчивый и раздражающе упорный, но вряд ли интеллектуальный. Кажется, я ошибался в этом. У тебя гораздо лучший мозг, чем я предполагал. Я надеялся, что вы разоблачите шпиона, это правда. Но я не ожидал, что ты также раскроешь убийство. Это был настоящий бонус. Но теперь я действительно заинтригован. Я хочу знать. Должно быть, я ошибся. Как именно вы пришли к выводу, что это я застрелил капитана Каттнера?

«Простите, что разочаровал вас. В этом не было ничего умного.

«О, да ладно. Вы излишне скромны.

— Вообще-то ты сам мне сказал. Всего несколько минут назад. Только я и врач, проводивший вскрытие, знали, что в Каттнера стреляли дважды. Даже Юрий этого не заметил. И я держал это в секрете в надежде, что в конце концов настоящий убийца упомянет о двух выстрелах, тогда как все остальные считают, что его убил только один выстрел».

Гейдрих нахмурился. 'В том, что все?'

К моему удовольствию, он звучал разочарованно.

'Что еще там? Я не разгадываю кроссворды, генерал. Или детективные романы. На самом деле я их терпеть не могу. Я просто обычный полицейский старомодный. И вы довольно хорошо описали меня минуту назад, когда сказали, что я раздражающе упорствую. У меня не лучший мозг, за который ты меня похвалил. В эти дни я не знал, что с этим делать. Видите ли, сэр, большинство убийств несложные. Люди просто думают, что они есть. То же самое касается процесса обнаружения. Нет великих сцен откровения. Есть только мелочи. И тут в дело вступает я. Действительно, если бы детективная работа была такой сложной, как кажется в книгах, то копам не позволили бы этим заниматься.

— Да, я понимаю вашу точку зрения. Гейдрих вздохнул. — Но теперь у меня другой вопрос. И, возможно, вам следует ответить на этот вопрос более тщательно.

Я кивнул.

— Что, по-твоему, ты собираешься с этим делать?

Я не ответил. Я не знал. Что я мог сделать против человека такого положения и авторитета, как Гейдрих?

— Я имею в виду: вы, может быть, собираетесь попытаться меня арестовать? Чтобы устроить сцену.

— Вы кого-то убили, генерал.

— Вы правы, конечно. И я действительно сожалел, что спас карьеру Каттнера. Я мог бы жить с его поведением в Латвии и после нее. В том, что с ним произошло, нет ничего необычного, поэтому рейхсмаршал Геринг поручил мне найти лучшее решение этой проблемы. Я мог бы даже смириться с его поведением по отношению к полковнику Якоби. Кажется, у них двоих есть какая-то история; однако Якоби - придурок, и, откровенно говоря, любой, кто одолевает этого человека, заслуживает скорее восхищения, чем осуждения.

«Но я был потрясен, когда берлинское гестапо сообщило мне, что мой собственный адъютант, вероятно, гомосексуал. Не то чтобы он был очень очевиден в этом; на самом деле я был настолько скептически настроен, что отправил его в пансион Мацки, где, боюсь сказать, он опозорился с девушкой по имени Грета. Когда ему не удалось выступить с ней, она, к сожалению, высмеяла его неадекватность и заработала себе побои. Впоследствии он очень извинялся за это; он даже прислал ей цветы в качестве компенсации; что самое странное, он тогда, кажется, принял совершенно противоположное мнение о бедной девушке и решил, что испытывает к ней некую романтическую привязанность. Я уверен, что есть медицинские объяснения его психического состояния. Но если они есть, у меня нет на них времени. Именно тогда я решил избавиться от него. Я не люблю мужчин, жестоко обращающихся с женщинами, почти так же сильно, как и ненадежных мужчин.

«В любом случае, если бы я отправил его обратно в Берлин с позором, не прошло бы много времени, как он снова опозорил себя и, что более важно, опозорил свою семью в Галле. Я не мог этого. Я очень люблю этих людей. Достаточно любящие, чтобы избавить их от дальнейшей боли. Поэтому я подумал, что для него было бы лучше, если бы он был мною тихо убит таким образом, чтобы его можно было легко замять, чем позволить его семье терпеть публичный позор, который последует за его приговором к какому-нибудь карательному батальону СС. Действительно, мне уже кажется гораздо более вероятным, что на каком-то этапе в, надеюсь, недалеком будущем капитан Каттнер станет несчастной жертвой Вацлава Моравека и героически застрелен им при попытке помочь в аресте чешского террориста. Возможно, нам даже придется наградить его посмертной наградой. Это история, которая должна хорошо сыграть дома, не так ли?

'Почему нет? Он такой же хороший нацистский герой, как и любой другой, о котором я могу думать».

Гейдрих ухмыльнулся. — Да, я думал, ты одобришь. Однако в одном вы ошиблись. Я никогда не рискнул бы тратить столько времени на поиски моей отработанной латуни на полу в комнате Каттнера. Итак, пистолет был у меня в носке, чтобы из него можно было стрелять, не выбрасывая гильзу на пол или кровать. Все это благополучно осталось внутри носка. Пока, как вы говорите, я не выбросил его в коридор. Как бы то ни было, решив убить его — как вы говорите, «Убийство Роджера Экройда» натолкнуло меня на мысль, как это сделать, — я задумался, не мог бы я использовать его смерть с какой-нибудь полезной целью. Если бы я мог рассчитывать на то, что вы будете вести себя, как обычно, неуклюже и будете задавать множество неудобных вопросов таким людям, как Генлейн, Франк, фон Эберштейн, Хильдебрандт, Туммель и фон Нейрат, в отношении которых у нас уже некоторое время были сомнения. И вы подошли козыри. Ничто из того, что ты сказал, не может испортить то, что я сейчас чувствую. И вам, несомненно, будет приятно узнать, что вы еще больше укрепили мою репутацию. Задержание предателя Х создаст у меня хорошие отношения с Лидером. С момента вторжения в Польшу этот предатель был для нас занозой в боку. Больше не надо. И мой триумф завершится, как только третий из Трех Королей окажется в моих руках. Видите ли, теперь, когда у меня есть Таммель, не может пройти много времени, прежде чем все будет аккуратно завернуто.

— Вряд ли, — сказал я. — Я не позволю вам избежать наказания за убийство, генерал.

— Каждую минуту нам это сходит с рук, — пробормотал Гейдрих. — Я думал, ты это знаешь.

Насколько я знаю, Каттнер сам этого добивался, но даже в СС есть стандарты, которых нужно придерживаться. Военная дисциплина. Из-за процесса. Вероятно, это будет стоить мне моей работы. Даже свою жизнь, но я могу хотя бы попытаться сбить тебя с ног.

— Ты дурак, если думаешь, что сможешь меня сбить. Но тогда я думаю, что вы уже знаете это, не так ли? Это правда, ты можешь доставить мне неприятности, Гюнтер. Гиммлер не поблагодарит меня за разоблачение Пола Таммеля; и, естественно, расследование должно быть совершенно безупречным. Вполне возможно, что это коснется вас. В таком случае я вряд ли смогу вас расстрелять или отправить в концлагерь. Нет, я вижу, что мне придется предоставить вам более весомую и неотложную причину, чем ваша лояльность ко мне, которая заставит вас держать язык за зубами насчет всего этого.

Я покачал головой. — Не думаю, что это произойдет, сэр. Не в этот раз.'

— Попробуй пошутить над этим, Гюнтер. По крайней мере, дайте мне попробовать.

'Если хочешь.'

Гейдрих выбросил сигарету и взглянул на наручные часы.

— Мы поедем прямо в штаб-квартиру гестапо. Там, если хотите, вы можете составить свой собственный отчет, сколь угодно подробно. Дворец Печек - подходящее место, чтобы предъявить мне обвинения. То есть, если я не могу предоставить вам лучшую причину, чем простое самосохранение.

— Осмелюсь предположить, что у вас там есть люди, способные убедить кого угодно сделать что угодно.

— О, ты неправильно меня понял, Гюнтер. Вы, наверное, не слушали. Я сказал, что собираюсь дать тебе гораздо лучшую причину, чтобы держать рот на замке, чем самосохранение, и я имел это в виду. Уверяю вас, вы в полной безопасности от подобных вещей. Я собираюсь дать тебе нечто гораздо более убедительное, чем насилие над твоей личностью, Гюнтер. А не ___ ли нам?'

Я кивнул, но что-то подсказывало мне, что я уже проиграл. Что это был один убийца, который почти наверняка останется невредимым.

Было три тридцать дня, когда Гейдрих и я сели в «мерседес» с Кляйном и поехали в центр Праги. Никто особо ничего не говорил, но было очевидно, что Гейдрих был в хорошем настроении, напевая приятно звучащую мелодию, которая была полной противоположностью треноду, игравшему в моем толстом черепе.

У железнодорожной ветки, ведущей на запад к станции Масарика, мы обогнали конный катафалк, направлявшийся на юг, к Ольшанскому кладбищу. Скорбящие, идущие сзади, злобно смотрели на Гейдриха, словно каким-то образом возлагали на него ответственность за смерть человека, которого провожали в церковь. Насколько я знал, это было правдой, и вид его отличительной машины СС, должно быть, был подобен тому, чтобы мельком увидеть самого мрачного жнеца. Вы могли чувствовать ненависть, следующую за нами, как рентгеновские лучи, и, несмотря на властную уверенность Гейдриха в своей непобедимости, мне было ясно, что направленная на него ненависть с таким же успехом могла быть градом пулеметных пуль. Засада была лучшим способом убить Гейдриха, а когда ты оказываешься в машине, может случиться что угодно. Если бы это случилось прямо здесь и сейчас, я бы не возражал так сильно.

К тому времени, как мы добрались до окраины города, моя уверенность в том, что Гейдрих что-нибудь привяжет, улетучилась. Оптимизм имеет свои пределы. Я был идеалистом, и мне предстояла неприятная, может быть, болезненная, даже фатальная демонстрация того, куда может привести идеализм. Тюремная камера. Избиение. Поездка на поезде в концлагерь, строящийся вокруг крепости Терезин. Пуля в затылок. Гейдрих мог заверить меня, что я в безопасности, но я мало верил в его уверения; и мысли о моей собственной опасности преобладали над любыми другими представлениями о том, что именно человек, сидевший перед автомобилем, чей собственный ум, казалось, был больше занят Шубертом и его форелью, имел в запасе, чтобы отвлечь меня от любых попыток выдвинуть против него обвинения.

Итак, мы поехали к тому, что обещало стать чем-то вроде окончательной расплаты между нами.

Дворец Печек, бывший чешский банк, был частью правительственного района, в котором располагалось несколько высоких серых зданий, каждое из которых могло быть штаб-квартирой гестапо. Но настоящий штаб было легко заметить в конце улицы, окруженный контрольно-пропускными пунктами и украшенный двумя длинными нацистскими знаменами. Это было мрачное гранитное здание, которое было почти копией центрального штаба гестапо на берлинской Принц-Альбрехтштрассе, с огромными чугунными лампами, которые принадлежали замку людоеда, и портиком с дорическими колоннами, который мог бы показаться элегантным, если бы не несколько Эсэсовцы, сгруппировавшиеся впереди, легко узнаваемы по своим кожаным плащам, лицам со свиными рульками и боксерским манерам. Ни один из них не выглядел так, как будто он бы и на волосок отвернулся, увидев, как перед их холодными глазами рухнет на черные булыжники вырвавшийся из тени чех. В пяти этажах над улицей на балюстраде стояли каменные вазы, напоминающие гигантские погребальные урны. Конечно, чехов не удивило бы, если бы им сказали, что они использовались именно для этого. После трех лет оккупации гестапо во дворце Печек приобрело самую устрашающую репутацию во всей Европе.

Кляйн остановил машину у входа, и охранники привлекли внимание. Я последовал за Гейдрихом через кованые двери и поднялся по короткой блестящей известняковой лестнице, освещенной большой латунной люстрой. Наверху лестницы были стеклянные двустворчатые двери с зелеными занавесками, а перед ними стояли два охранника СС, пара нацистских флагов, а между ними портрет Вождя — тот самый, работы Генриха Книрра, который заставлял его выглядеть как странный парикмахер. Слева была приемная, где я представил свое удостоверение личности и выдержал шиловидный осмотр дежурного унтер-офицера в форме.

«Скажите полковнику Беме, чтобы он пришел и забрал нас», — сказал Гейдрих унтер-офицеру. А потом мне: «Я здесь заблудился».

— Полагаю, обычный опыт.

«Боме — это тот, кто думал, что сможет раскрыть убийство Каттнера, — сказал Гейдрих.

— Ты собираешься сказать ему или мне?

— О, я знаю, вам трудно в это поверить, но я получаю огромное удовольствие от того, что вы раскрываете убийство Каттнера. Я имею в виду, что могу восхищаться этим как аргументом. И я очень жду, когда увижу выражение его глупого саксонского лица».

«Я и сам с нетерпением ждал этого. Беме был другим офицером, который поправил галстук Каттнеру после вашей речи прошлой ночью. Когда он спас горничную Розу от неуклюжего пьяного пьяного Генлейна. Я упущу возможность заставить его почувствовать, что ему есть что скрывать.

— Вы по натуре бунтарь, Гюнтер, — заметил Гейдрих. «Я думаю, у вас проблемы не с нацистами, а со всей властью. Тебе просто не нравится, когда тебе говорят, что делать.

'Может быть.'

Я огляделся.

— Майор Таммел здесь? Я сказал.

'Да.'

— Бёме допрашивает его?

«Абендшен ведет допрос. Он гораздо ловчее, чем Бёме. Если кто и может поставить Таммеля подножку, не повредив кожу, так это Вилли Абендшен.

Прошла минута или две, прежде чем мы услышали шаги на широкой лестнице.

Бёме поднялся по лестнице и быстро прошел через холл в приемную. Он отсалютовал в обычной нацистской манере, и в данных обстоятельствах я не стал отвечать на комплимент; но Гейдрих сделал.

— Пойдем посмотрим на заключенного, хорошо? — сказал Гейдрих.

Беме вел их обратно через холл и вниз по лестнице. Внизу лестницы мы прошли через лабиринт неприятно пахнущих и тускло освещенных коридоров и камер.

«Я слышал, капитан Гюнтер виноват в том, что мы обнаружили, что Таммель был предателем», — сказал мне Бёме. «Поздравляю».

'Спасибо.'

Бёме остановился у двери камеры. 'Мы здесь.'

«Не только это, он также раскрыл убийство капитана Каттнера, — сказал Гейдрих.

— Значит, ты действительно покрыл себя славой, не так ли? — сказал Бёме. — Так кто это сделал?

Я взглянул на Гейдриха.

— Что за игра, генерал? Я сказал. «Если у тебя есть карта, чтобы играть здесь, то лучше сыграй, только не обращайся со мной, как с идиотом».

«Несмотря на все это, вы идиот, — сказал Гейдрих. «Очень умный идиот. Только умный человек мог бы догадаться, кто убил капитана Каттнера, как и почему. Но только идиот мог вести себя так, как ты.

Гейдрих распахнул дверь в большую комнату для допросов, в которой стояла стенографистка, несколько деревянных стульев, несколько цепей, свисавших с потолка, и ванная комната. Кроме стенографистки в комнате находились двое рослых мужчин и обнаженная женщина.

«Только идиот мог так легко быть одураченным чехами, — сказал Гейдрих. 'Ею.'

Он указал на девушку.

Почти так же хорошо, как он опознал ее, потому что она была почти неузнаваема.

Обнаженной девушкой была Арианна Таубер.

Как только я увидел Арианну, я двинулся ей на помощь и обнаружил, что меня крепко удерживают Бёме и еще один крупный мужчина, стоявший, невидимый для меня, за тяжелой деревянной дверью комнаты для допросов; сдержан, а затем, по приказу Гейдриха, отыскал несуществующее оружие и быстро прикован цепью к чугунному радиатору размером с матрац, на безопасном расстоянии от опасности.

Я дернул цепь, прикрепленную к моим запястьям, и громко выругался, но никто не обращал на меня особого внимания. Я был похож на собаку, которую благополучно посадили в конуру, или того хуже.

Гейдрих рассмеялся, и это послужило сигналом для остальных сделать то же самое. Даже стенографистка, молодая женщина с острым лицом в эсэсовской форме, покачала головой и улыбнулась, как будто ее искренне позабавили мои угрозы и сквернословие. Затем она поправила маленькую фуражку, которая была на ней, и отрегулировала застежку, которая удерживала ее на голове. Должно быть, она почувствовала, что я хочу шлепнуть его об пол.

Я оглядела комнату без окон. Он был размером с часовню в заброшенной церкви. Стены были выложены плиткой цвета гороха. Пыльные голые лампочки свисали с густо затянутого паутиной потолка. Пол был покрыт лужами воды. В холодном воздухе чувствовался легкий запах экскрементов. Я еще немного натянул свою цепь, но безрезультатно. Казалось, что мое положение было таким же беспомощным, как положение Арианны казалось безнадежным.

Она не двигалась. Ее побитые лиловые глаза оставались закрытыми, как морские анемоны. Ее мокрые волосы обвивались вокруг лица, как темно-желтые змеи на голове мертвой Медузы. У нее была кровь в ноздрях, и она, казалось, потеряла несколько ногтей, но она не была мертва. Края ее обнаженных грудей немного сместились, когда дыхание вошло в ее тело и покинуло его; она не могла двигаться, потому что была привязана к деревянной опоре. Ее, однако, не собирались гильотинировать, хотя в этом и заключался смысл баскюли: удерживать тело и плавно переносить голову осужденного через люнет, чтобы его или ее можно было быстро обезглавить падающим топором.

Арианну привязали к подъёмнику совсем по другой, но почти такой же неприятной причине.

Подъемник располагался круто над концом ванны, наполненной розовато-коричневой водой, так что он работал как рычаг. Один из мучителей Арианны поставил ногу на конец подъёмника прямо под её босыми ногами, и всё, что ему нужно было сделать, чтобы деревянная доска, несущая её тело, накренилась вперёд на точку опоры, которая была краем ванны, — это сдвинуть его чёрную ступню. ботинком на несколько сантиметров; затем она падала головой вперед в воду и оставалась там до тех пор, пока либо она не утонула, либо ее мучители не решили снова поднять подъёмник. Это было гениально просто, и хотя ванна была перепачкана кровью, как будто подъёмник иногда неловко падал — и, возможно, этим объяснялись несколько ушибов на её глазах, щеках и лбу — это было явно действенно.

В конце своей цепи я находился не менее чем в метре от всех, и это, казалось, наводило на мысль, что другие до меня стояли там же, где и я, прикованные к той же батарее и вынужденные смотреть, как пытают друзей. Я даже не мог пнуть край аккуратного углового столика стенографистки с пишущей машинкой, карандашом, блокнотом, журналом, кофейной чашкой и пилочкой для ногтей; но я пообещал себе, что если сука начнет подпиливать ногти, пока Арианну пытают, я сниму ботинок и брошу в нее.

Глядя на Арианну, невозможно было поверить, что это та самая женщина, которую я оставил в отеле «Империал» тем утром. Каким-то образом Гейдрих, СД или гестапо узнали что-то об Арианне, что убедило их арестовать ее. Но что? Только она и я знали о Густаве и о конверте, который он просил передать Францу Кочи. Больше никто ничего не знал. Никто, кроме Густава. И даже если Пол Туммель действительно был Густавом, казалось невозможным, чтобы ее арест мог быть связан с его арестом. Еще нет. Они должны были забрать ее в участке до того, как я опознал Пола Туммела как предателя Икс.

— Она говорила? — спросил Гейдрих Беме.

Другой мужчина скривился. — Ну конечно, сэр. Что за вопрос.'

'Ты так думаешь? А Масин и Балабан? Вы не могли заставить их говорить, не так ли? У вас были эти два чехо в течение пяти месяцев, прежде чем вам удалось что-то из них выудить.

— Это были исключительно сильные и решительные люди, сэр.

— Что ж, теперь, когда я здесь, я не удивлен. Для меня это вряд ли выглядит как пытка. Почему-то я представлял себе нечто гораздо худшее. В моем спортзале в Галле мы проделывали подобные вещи с другими мальчиками просто для развлечения».

— При всем уважении, сэр, нет ничего хуже водяного гребня. Если не считать самой смерти, которая вряд ли будет полезна, никакие другие пытки не убеждают так, что вы наверняка скоро умрете.

'Я понимаю. Итак, что она нам рассказала?

Беме подошел к стенографистке, которая протянула ему несколько машинописных листов; он передал их Гейдриху, и, пока рейхспротектор просматривал то, что там было написано, один из мучителей Арианны ударил ее по ушибленным щекам, чтобы вывести ее из обморока.

С закатанными рукавами своих полосатых гражданских рубашек над внушительными бицепсами и со снятыми воротниками мучители Арианны выглядели готовыми к работе. Мужчина с ногой на подъёмнике осматривал костяшки пальцев, возможно, осматривая их на наличие повреждений. Его светлые волосы были почти белыми, и он казался безразличным к страданиям Арианны. Другой мужчина курил сигарету, которая оставалась у него во рту, пока он бил ее.

— Пошли, — сказал он почти любезно, как отец, разговаривающий с ребенком, который отстает на воскресной прогулке в парке. — Вот так, Арианна. Проснись-будь. Поздоровайтесь с нашими важными посетителями.

Арианну вырвало водой из ванны и рвотными массами, частично состоящими из крови, а затем она кашляла почти минуту.

'Ну давай же. Открой свои глаза.'

Она начала дрожать, вероятно, не столько от шока, сколько от холода, но все же не открыла глаз; по крайней мере, до тех пор, пока ее отеческий следователь на секунду не затянулся сигаретой, не оторвал ее от нижней губы и не коснулся ею ее груди.

Арианна открыла глаза и закричала.

— Это девушка, — сказал человек, который ее сжег.

Странно, как жалко он выглядел, подумал я; почти как если бы он сожалел о том, что причинил ей боль; как будто он не причинил бы никому вреда по своему выбору; вплоть до того момента, как он улыбнулся тонкой, как бритва, улыбкой, а затем обжег ей грудь во второй раз, ради удовольствия. Я мог видеть это сейчас. Ему нравилось причинять боль.

Арианна снова закричала и начала плакать невидимыми слезами.

«Пожалуйста, остановите это», — умолял я.

Гейдрих проигнорировал меня. Он закончил читать протокол допроса и вернул страницы Бёме.

— Как ты думаешь, это действительно все, что она знает? он спросил.

Бёме пожал плечами. — Трудно сказать, сэр. Она у нас всего несколько часов. На данном этапе невозможно сказать, сколько она знает о чем-либо.

Значит, это правда; ее арест предшествовал аресту Пола Таммеля; в этом случае они не могут быть связаны.

— Сержант Соппа, не так ли? Гейдрих смотрел на того самого блондина, чья нога стояла на доске с водой.

'Сэр.'

— Я полагаю, что вы в некотором роде эксперт в таких вопросах. Это ты заставил Балабана заговорить, не так ли?

'Окончательно. Да сэр.'

'Каково твое мнение?'

Сержант Соппа немного переступил с ноги на ногу, но ему все же удалось удержать голову Арианны наверху. Она была похожа на человеческую торпеду, которую он в любой момент мог пустить в воду.

— По моему опыту, они всегда что-то придерживают до конца, сэр, — с сожалением сказал он. «Всегда есть одна важная вещь, за которую они будут держаться до последнего. Можно сказать, для собственного достоинства. И они считают, что вы пропустите это, потому что они уже рассказали вам абсолютно все остальное. Только когда они умоляют рассказать вам что-то, чего, по их мнению, вы не знаете — что угодно, — вы можете быть уверены, что получили от них все, что можно было получить. А это значит, что всегда лучше продолжать допрос дольше, чем кажется приличным.

Гейдрих кивнул.

— Да, — сказал он. 'Я понимаю что ты имеешь ввиду. Итак, я думаю, нам придется узнать, знает ли она что-то, чего мы еще не знаем.

Гейдрих кивнул сержанту Соппе, который тут же сделал шаг назад, так что подъёмник, несущий обнаженное тело Арианны, наклонился вперёд и с всплеском ударился головой о воду.

Раздался ужасный булькающий звук, как будто канализация пытается очиститься. Арианна глотала воду. Ее руки и ноги беспомощно вертелись под ремнями, как плавники выброшенной на берег рыбы. Тогда Соппа подобрал кусок толстого резинового троса, лежавший на мокром полу, и начал сильно бить Арианну, как нельзя бить ни одно живое существо, даже упрямого мула. Каждый удар кабеля громко щелкал по ее телу и звучал как опасное короткое замыкание.

Я наблюдал, как ее красивое тело терпело это несколько секунд. Я вспомнил изысканное удовольствие, которое мы доставили друг другу всего несколько часов назад в гостиничном номере в отеле «Империал». Казалось, что это было очень давно. Более того, это казалось другой жизнью, в другом месте, где не существовало жестокости и боли. Хуже того, тело, которое я знал и так нежно целовал, уже казалось другим, чем то, на которое я смотрел сейчас.

Почему я согласился привезти ее в Прагу? Я легко мог отказать ей в просьбе сопровождать меня. Наверняка во всем этом была моя вина. Возможно, я предвидел, что нечто подобное произойдет, только недостаточно быстро.

Ее волосы плавали и скручивались в воде, как желтые водоросли. Она могла выдержать только так много такого лечения. Что каждый мог взять. Я сказал себе, что должен что-то сделать, и изо всех сил дернул цепь, но я был бессилен помочь ей. При этом осознании я почувствовал неприятное ощущение и привкус во рту из моего кишечника, и я выплюнул их на мокрый пол. Если бы я подумал, я бы плюнул на Гейдриха.

«Ради Христа, вы ее убиваете», — кричал я.

— Нет, — сказал улыбающийся коллега Соппы. 'Нисколько.' Его тон был насмешливым. — Можно сказать, что это мы спасаем ей жизнь. Поверь мне, ты должен знать, что делаешь, чтобы довести кого-то до такой степени. Почти убить их, а потом не убить. Это мастерство, сэр. Кроме того, эта маленькая сучка намного круче, чем кажется. Она могла бы немного запаниковать, если бы снова собиралась плавать. Но нет, мы ее не убьем. Он взглянул на Гейдриха. — Нет, если только он не скажет нам сделать это.

Голова Арианны осталась под водой, но сержант Соппа на мгновение перестал ее бить, вытер лоб и кивнул. 'Это верно. Мы уже некоторое время помогаем людям в Праге купаться в воде. Так же, как Марианские Лазни, это место. Или Бад-Киссинген.

Он ухмыльнулся собственной попытке пошутить. Потом он снова начал ее бить.

Через несколько секунд я повернулся лицом к стене и, закрыв глаза краем глаза, прижался лбом к холодной твердой плитке. Это было похоже на совесть Гейдриха. Я мог бы закрыть глаза, но я едва мог закрыть уши, и ужасная комбинация звуков, из-за которых Арианна тонула, когда ее ужасно избивали, продолжалась еще долгих пятнадцать секунд, прежде чем я услышала ужасный капающий скрип подъёмника, поднимаемого из ванну и хрип банши, когда она мучительно пытается втянуть воздух в легкие, уже раздутые водой.

К этому времени я был абсолютно уверен, что полковник Бёме был прав: мало что было хуже водяной доски. Просто слушать это казалось достаточно плохим. И когда я снова взглянул, я увидел, что Арианна была всего в нескольких сантиметрах над поверхностью воды, мокрая, неконтролируемо дрожащая, ее тело было гальванизировано спазмами, которые были ее мучительными попытками вдохнуть, и покрыты свежими багровыми рубцами. Сержант Соппа отбросил в сторону трос и уперся ладонью в край доски, готовый сделать то же самое снова в ту же секунду, как Гейдрих или Бёме отдали ему приказ.

Коллега Соппы выбросил сигарету и открыл кран, чтобы налить в ванну еще немного воды. Неужели она столько проглотила? Или он просто пролился на пол? Трудно сказать. Затем он поднял голову Арианны за волосы, потряс ею, как колокольчиком, и сказал ей на ухо:

— Ты хочешь что-нибудь рассказать нам, дорогая? он спросил. — Что-то близкое твоему сердцу. В следующий раз мы тебя утопим, если придется. Не так ли, сержант?

— Конечно, — сказал Соппа. — И я буду трахать ее, пока она тонет. Он погладил голый зад Арианны с похотливым намерением, а затем нежно погладил его.

— Спроси ее — спроси, знает ли она, где прячется Вацлав Моравек, — сказал Гейдрих.

Коллега Соппы повторил вопрос на ухо Арианне.

Она громко сглотнула и прошептала: «Нет. Я рассказал тебе все, что знаю. Я никогда не слышал о Вацлаве Моравеке. Пожалуйста. Вы должны верить мне.'

Она еще раз болезненно вздохнула, рыгнула и попыталась сказать что-то еще, но ее предыдущий ответ вызвал усмешку, а затем кивок Гейдриха, что послужило сигналом для нового уклонения. И на этот раз ее голова ударилась о стенку ванны, когда она упала в воду. Ее тело боролось с кожаными ремнями и пряжками, которые жестоко врезались в ее кожу, так что тонкая струйка крови стекала по ее плечам и капала в бурлящую воду ванны.

Я затаил дыхание, пока она уходила под воду, чтобы хоть немного пережить ее испытание. Но на этот раз они продержали ее под водой гораздо дольше минуты, и когда мои легкие разорвались, я понял, что больше не могу задерживать дыхание, я вырвался с воплем, даже несмотря на то, что борьба Арианны, казалось, закончилась навсегда. . Ее руки и ноги перестали двигаться. Вода успокоилась. Все было тихо. В том числе и мое сердце.

— Поднимите ее, ублюдки.

— Она мертва? — спросил Гейдрих.

— Нет, — сказал Соппа. — Вряд ли. Не беспокойтесь, сэр. Мы приводили в чувство людей, которые находились под водой гораздо дольше».

Он и другой мужчина вытащили Арианну из ванны и начали использовать комбинацию нюхательной соли, шлепков, бренди и массажа, чтобы попытаться вернуть ей немного жизни.

— Оставь ее в покое, — умолял я. 'Ради бога. Она ничего не сделала.

'Ты так думаешь?' — сказал Гейдрих. — Боюсь, ты ошибаешься, Гюнтер. По крайней мере, такое впечатление я получил от полковника Бёме по телефону незадолго до обеда.

Он повернулся и посмотрел на стенографистку.

— Пожалуйста, прочтите капитану то, что она нам уже рассказала.

'Да сэр.'

— Только основные моменты, если хотите.

'Да сэр.'

Стенографистка взяла ее расшифровку и прочитала совершенно без эмоций, словно кто-то объявляет о прибытии или отправлении поезда.

Вопрос: Ваше имя и адрес?

Ответ: Меня зовут Арианна Таубер, и я живу в квартире 6 по адресу: Uhland Strasse, 3, Берлин, которая принадлежит фрау Маргарите Липперт. Я прожил там десять месяцев. Я работаю в Жокей-баре на Лютерштрассе, где я работаю гардеробщицей.

Вопрос: Вы берлинец?

Ответ: Нет, я родом из Дрездена. Моя мама до сих пор живет там. Она живет в Johann Georgen Allee.

Вопрос: Так почему вы здесь, в Праге?

Ответ: Я в отпуске. Я пришел сюда с другом. Я остановился в гостинице «Империал».

Вопрос: Как зовут этого друга?

Отвечать. Комиссар крипо Бернхард Гюнтер. Из полицейского президиума на Александерплац в Берлине. Я его любовница. Он поручится за меня. Он работает на генерала Гейдриха. Очевидно, здесь была какая-то ошибка. Я провел с ним выходные и собирался домой в Берлин, когда меня арестовали.

Вопрос: Вы знаете, за что вас сегодня утром арестовали на Масариковом вокзале?

Ответ: Нет. Очевидно, здесь произошла какая-то ошибка. Я никогда раньше не попадал в беду. Я хороший немец. Законопослушный гражданин. Комиссар Гюнтер поручится за меня. Как и мои работодатели.

Вопрос: А разве вы не работаете и на УВОД?

Ответ: Я не знаю, что вы имеете в виду. Что такое УВОД? Я не понимаю.

Вопрос: UVOD — это сеть домашнего сопротивления здесь, в Праге. Мы знаем, что вы работаете на УВОД. Почему?

Заключенный отказался отвечать на вопрос.

Заключенный отказался отвечать на вопрос.

Заключенный отказался отвечать на вопрос.

Ответ: Да, я работаю в УВОД. После смерти моего мужа и отца в феврале и мае 1940 года, ответственность за которую я возложил на Адольфа Гитлера, я решила работать на иностранное правительство против национал-социалистического правительства Германии. Поскольку я из Дрездена, а моя мать чешка, казалось логичным, что это иностранное правительство должно быть чешским.

Вопрос: Как вы устанавливали контакт с УВОД?

Заключенный отказался отвечать на вопрос.

Гейдрих прервал стенографистку. — Может быть, я не совсем ясно выразился, моя дорогая молодая женщина, — терпеливо сказал он. — Я просил вас зачитать только основные моменты. Я имел в виду, что это сэкономит много времени, если вы опустите все упоминания о том, когда заключенный отказался отвечать на вопрос.

Стенографистка немного покраснела. — Простите, сэр.

«Теперь продолжайте».

'Да сэр.'

Вопрос: Как вы устанавливали контакт с УВОД?

Ответ: Я связался со своим старым другом по университету Фридрихом Розе в Дрездене, судетско-немецким коммунистом, который связал меня с чешской террористической организацией, входящей в Центральное руководство внутреннего сопротивления – УВД. Я сам частично чех и немного говорю по-чешски, и мне было приятно, когда, изучив мое прошлое, они приняли меня в свою организацию. Они сказали, что коренной немец может быть очень полезен для их дела. Это все, что я хотел. После того, как мой муж погиб на подводной лодке, я хотела, чтобы война закончилась. Чтобы Германия потерпела поражение.

Вопрос: Что они просили вас сделать?

Ответ: Они попросили меня покинуть Дрезден и предпринять от их имени специальную миссию. В Берлине.

Вопрос: Что это была за миссия?

Заключенный отказался -.

'Простите, сэр…'

После короткой паузы, пока она просматривала стенограмму наманикюренным ногтем, стенографистка снова начала читать.

Ответ: Осенью 1940 года по просьбе УВОДа я поступил на работу в Берлинскую транспортную компанию и работал у директора БВГ герра Юлиуса Валена личным секретарем, а иногда и любовницей. В мои обязанности входило следить за передвижением войск вермахта через берлинский вокзал Анхальтер и докладывать об этих перемещениях моему чешскому связному в Берлине. Это я делал несколько месяцев.

Вопрос: Кто был вашим контактом?

Ответ: Моим контактным лицом был бывший офицер чешско-немецкой армии, которого я знал только как Детмара. Я не знал его фамилии. Еженедельно я давал ему список перемещений войск. Думаю, передвижение войск было передано в Лондон. Детмар даст мне еще несколько инструкций и немного денег. Мне всегда не хватало денег. Жизнь в Берлине намного дороже, чем в Дрездене.

Вопрос: Что еще сказал вам Детмар?

Ответ: Сначала мне приходилось делать очень мало. Просто передайте ему отчеты о передвижении войск. Но затем, в декабре 1940 года, Детмар попросил меня помочь организации «Три короля» в Берлине заложить бомбу на станции. Это была гораздо более важная работа и гораздо более опасная. Прежде всего мне нужно было получить план здания вокзала; а затем, когда бомба была готова, я должен был привести ее в действие и установить в том месте, где было решено, что она нанесет наибольший ущерб.

Вопрос: Кто научил вас взрывать бомбу?

Ответ: Я квалифицированный химик. Я изучал химию в университете. Я знаю все о работе со сложными материалами. Заправить бомбу не сложно. Я лучше в этом, чем я был стенографисткой.

Вопрос: Какова была цель этой бомбы?

Ответ: Целью взрыва бомбы на вокзале Анхальтер было вызвать панику, деморализовать население Берлина; и препятствовать передвижению войск в город и из него.

Вопрос: Разве истинная причина установки этой бомбы не была совсем другой? Не было ли настоящей причиной того, что у вас была инсайдерская информация о поезде, принадлежавшем рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру, который должен был покинуть станцию? И что бомба должна была убить его?

Ответ: Да. Я допускаю, что эта бомба действительно предназначалась для убийства рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Я заложил бомбу в камере хранения в феврале 1941 года. Это прямо у платформы, откуда должен был отправляться поезд Гиммлера; и, что еще важнее, контора находится рядом с тем местом на перроне, где обычно стояла личная карета Гиммлера. Убийство не удалось, потому что бомба была недостаточно мощной. Он должен был обрушить балку на крыше поезда, но этого не произошло.

Вопрос: Что потом произошло? После неудавшегося убийства?

Ответ: При более или менее выигранной войне в Европе моим контролером было решено, что передвижения войск в Германии имеют для УВОД меньшее значение; а через несколько месяцев я уволился с работы в BVG. Я не был недоволен этим, поскольку мой босс, герр Вален, был без ума от меня и чем-то раздражал. После этого я работал в нескольких ночных клубах. Особенно в Жокей-клубе, где я должен был подружиться с немцами из министерства иностранных дел, чтобы переспать с ними и получить информацию, полезную для дела Чехии. Я сделал это. У меня снова не было денег, и иногда я был вынужден спать с некоторыми из этих людей в Министерстве иностранных дел за деньги, чтобы я мог содержать себя. Я также работал в УВОД в качестве курьера. Затем летом 1941 года мой связной Детмар был заменен другим чехом по имени Виктор Кейл. Я не знаю, что случилось с Детмаром и не знаю настоящего имени Виктора. Но нам было очень неудобно, товарищи. Виктор был очень требовательным человеком, и мне он совсем не нравился. Он не был храбр, как Детмар. Он был напуган и не внушал особого доверия. Он совершенно не понимал моего положения, как мне было тяжело в Берлине. И мы часто ссорились. Обычно о деньгах.

Вопрос: Скажите, что Виктор просил вас сделать для него?

Ответ: Дал мне пистолет и попросил застрелить кого-нибудь для УВОД. Я не знаю имени этого человека. Все, что мне нужно было сделать, это встретить этого человека и застрелить его. Я не хотел этого делать. Я боялся, что пистолет привлечет слишком много внимания и меня поймают. Поэтому Виктор дал мне нож и приказал использовать его вместо него. Я снова отказался. Я не убийца. Итак, Виктор сам убил этого человека на вокзале в Берлине, где я договорился с ним встретиться. Это был иностранный рабочий, кажется, голландец, и все, что мне нужно было сделать, это попросить его прикурить и отвлечь его, и Виктор совершит убийство. Что он и сделал. Но это было ужасно. И я сказал, что больше никогда не смогу делать что-то подобное.

Вопрос: Что это была за станция?

Ответ: Станция городской железной дороги на мосту Янновиц.

Вопрос: Что еще он просил вас сделать?

Ответ: Виктор получил важный список чехов, которые работали на немцев в Праге. Я не знаю, откуда у него этот список. Он собирался вернуться с ним в Прагу. Оставив меня одну. Что меня сильно встревожило, так как я подозревал, что он не собирается возвращаться. Он боялся, что за ним следят, и временно дал мне список, чтобы я присматривал за ним, пока не убедится, что за ним не следит гестапо. Потом мы с Виктором поссорились, опять из-за денег. Я был на мели и сказал, что если я собираюсь остаться в Берлине и выполнять важную работу для УВД, например, помогать убивать людей, я хочу больше денег, чтобы покрыть свои расходы. Мы договорились встретиться на вокзале на Ноллендорфплац, в темноте, но когда он уезжал, произошла авария, и Виктора сбило такси. Что было катастрофой.

Вопрос: Так что же вы тогда делали?

Ответ: Я был в настоящем дерьме здесь. Без контакта в Берлине у меня не было возможности получить список предателей наших людей в Праге. И нет возможности получить больше денег. Поэтому я решил попробовать поехать туда сам и связаться с кем-нибудь из УВОДа. Но это было опасно и, конечно, у меня все еще было очень мало денег. Не говоря уже о подходящей легенде для прикрытия, чтобы добраться до Праги.

Вопрос: Итак, как вы это сделали?

Ответ: После несчастного случая со смертельным исходом Виктора я подружился с полицейским по имени Бернхард Гюнтер, который расследовал смерть Виктора. Когда я встретил его, я не знал, что он полицейский; но когда однажды ночью он появился в баре, я немного заподозрил неладное, порылся в карманах его пальто в гардеробе и нашел идентификационный диск Крипо. Сначала я подумал, что он подозревает меня, поэтому я решил, что лучше всего будет сделать вид, что я доверяю ему. И отдаться на его милость и убедить его, что я просто жизнерадостная девушка, совершившая серьезную ошибку. Когда я сказал ему об этом, он не знал, что я знаю, что он полицейский.

Так или иначе, я сказал ему, что человек, которого я встретил в Жокей-баре, которого я знал только как Густава, нанял меня, чтобы передать конверт незнакомцу на вокзале в обмен на сто марок. Я сказал Гюнтеру, что стал жадным, поэтому транзакция пошла не так. И еще я сказал ему, что понятия не имею, что в конверте, потому что давно его потерял.

Вопрос: Какая это была станция?

Ответ: Станция S-Bahn на Nollendorfplatz.

Вопрос: Расскажите о Густаве.

Ответ: Густава никогда не было. На самом деле это Виктор дал мне конверт. И я ничего не упомянул о списке чешских агентов, работавших на гестапо. Я только что рассказал ему о конверте и о том, что хотел заработать легкую сотню марок. Впоследствии Гюнтер сообщил мне, что он полицейский, и сказал мне, что, по его мнению, Виктор работал на чехов и что я в опасности. Думаю, ему польстило, что он может мне помочь; и я позволил отношениям развиваться. Интимные отношения.

Вопрос: Расскажите мне больше о ваших отношениях с Бернхардом Гюнтером.

Ответ: После того, как Виктора убили, мне в Берлине некому было помочь. Я думал вернуться в Дрезден, но тут мне пришла в голову идея превратить Гюнтера в невольный источник информации. Я знал, что он старший детектив Крипо. Так я начала с ним отношения. Я сказала ему, что люблю его, и, думаю, он мне поверил. Это было опасно, но я чувствовал, что возможные преимущества стоят того, чтобы пойти на такой риск. И когда он сказал мне, что его отправили в Прагу, я увидела способ путешествовать туда в относительной безопасности и комфорте: в качестве любовницы Гюнтера. Это казалось фантастической возможностью, которую нельзя было игнорировать. В конце концов, что могло быть для меня лучшим прикрытием для поездки в Прагу, чем роль комиссара Крипо на стороне? Он даже оплатил мой билет и оформил визу у Алекса. Во всех отношениях он был очень добр ко мне.

Вопрос: Знал ли комиссар Гюнтер о вашей причастности к УВОДу?

Ответ: Нет, конечно нет. Он ничего не подозревал, кроме, может быть, того, что я была шлюхой. Или очень глупо. Или оба. Либо так, либо он не хотел слишком много спрашивать. Возможно, это было и то, и другое. Он был влюблен в меня, и ему нравилось спать со мной. И, конечно же, он был слишком занят своей работой.

Вопрос: Он говорил о своей работе?

Ответ: Нет. Выбить из него какую-либо информацию было очень сложно. Он сказал, что так для меня безопаснее. Мне потребовалось некоторое время, чтобы узнать, что он работает на генерала Гейдриха и что он приезжает в Прагу, чтобы работать в загородном доме Гейдриха. Но он не сказал, что он там делал.

Вопрос: Что произошло, когда вы приехали в Прагу?

Ответ: Мы приехали в Прагу и остановились в отеле «Империал». Мы провели вместе первый день. Большую часть следующего дня Гюнтер отсутствовал по служебным делам. Он появился ночью, чтобы переспать со мной. Что меня очень устраивало, так как все остальное время я был предоставлен самому себе. Я слышал, как Детмар говорил о том, что делать, если мы с ним потеряем связь. Места, куда можно обратиться за помощью. В Праге был человек, агент УВД по имени Радек. Я должен сам отправиться в эти места и попытаться установить контакт с этим человеком. И я решил пройтись по этим местам и поспрашивать Радека. Это был риск, но какой у меня был выбор?

Вопрос: Что это были за места, которые вы посещали?

Ответ: Электра. Это кафе на улице Гувера, рядом с Национальным музеем. И Ca d'Oro, пивной ресторан на Narodni Trida, в том же здании, что и Riunione Adriatica di Sicurta. Детмар дал мне некоторые инструкции, как это сделать: я должен взять красную розу, завернутую в старый экземпляр «Притомности», и оставить ее на столе, пока я что-нибудь закажу. Pritomnost is Presence, еженедельник, который помог основать Масарик. Я мог легко купить копию на черном рынке. Вот что случилось. А связавшись с Радеком на «Электре» — фамилию его не знаю, — передал список предателей.

Вопрос: Это Радек придумал сегодня утром план убийства генерала Гейдриха?

Ответ: Нет, меня познакомил Радек с кем-то другим. Я рассказал им о Гюнтере и о том, как он работает в Нижнем замке в Паненске-Брежанах. Как приехала машина из штаба гестапо с водителем, забрала его и отвезла туда. План был придуман быстро – возможность была слишком хороша, чтобы ее упустить. Двое мужчин из УВД угонят машину СС Гюнтера и сядут на пол за сиденьями, чтобы попасть на территорию замка, войти и расстрелять всех и каждого, кого смогут. Надеюсь, Гейдрих станет одной из этих жертв.

Вопрос: К какому времени вы благополучно сядете на поезд обратно в Берлин?

Ответ: Да. Таков был план.

Вопрос: А Гюнтер?

Ответ: Его также должны были расстрелять двое киллеров УВД. Но план пошел прахом, когда машину Гюнтера из Печек Палас отменили, и бедному дураку пришлось идти в Замок пешком и реквизировать машину оттуда. После этого, казалось, не осталось иного выбора, кроме как сесть на поезд, как и было условлено. Я сделал все, что мог. Что со мной будет, пожалуйста?

— Это очень хороший вопрос, — сказал Гейдрих.

Он повернулся ко мне.

— А в настоящий момент, как ты сам видишь, дела твоей подруги обстоят не очень хорошо. Но я думаю, что это ответ на ваше предыдущее замечание, Гюнтер: она ничего не сделала. Теперь ты знаешь. Она пыталась убить Гиммлера. Она планировала убить меня и как можно больше моих гостей. И она планировала убить тебя. Это большое достижение. Похоже, она выставила вас дураком, не так ли?

Я ничего не сказал.

«К счастью для вас, я все еще чувствую благодарность за то, что вы помогли нам поймать Пола Таммела, иначе вы сами могли бы сейчас столкнуться с тем, что, несомненно, ждет впереди эту глубоко заблудшую молодую женщину».

Пока стенографистка читала, Арианна пришла в сознание и, по крайней мере, была жива; но она снова потеряла сознание, и хотя я не видел способа спасти ее от казни или, в лучшем случае, концлагеря, я все же думал, что есть способ уберечь ее от дальнейших страданий на гребне воды. Многое из того, что я слышал, имело для меня смысл, но было очевидно, что она все еще что-то скрывает от своих мучителей; и было столь же очевидно, что теперь я был в состоянии рассказать Гейдриху именно то, что знал, и таким образом спасти Арианну от самой себя, даже если это означало засунуть свою голову в люнет гестапо.

Было ясно, что она меня предала; и все же, когда я начал говорить, мне почему-то казалось, что я предал Арианну.

Наверное, мне стало легче, что я так презирал себя не за то, что было сказано сейчас, а за то, чего не было сказано раньше – на Украине и сразу после. Я почти не считал короткую лекцию, которую прочитал Гейдриху в первый день моего пребывания в Нижнем замке. Я пытался поверить, что, несмотря на все, что я видел и делал на Востоке, я был таким же человеком, как она, с чувством моральной цели и ценностей. На самом деле у меня не было таких качеств; и я ничуть не винил ее за то, что она хотела убить меня. В глазах Арианны я заслуживал расстрела, как и все, кто носил форму СС или СД, и я не мог с этим спорить. Что бы ни случилось сейчас или в будущем, это пришло ко мне. Мы все сделали. Но если мой план сработает — если я хочу предотвратить ее дальнейшие страдания, — я должен был сделать так, чтобы Гейдрих понял то, что я сказал, единственным доступным ему способом: не из жалости к Арианне, а из ненависти и презрения. для нее и желание отомстить. Осознание моих истинных чувств к Арианне только причинило бы ей еще больший вред. И ради нее я должен был убить всю свою любовь к ней, и убить ее быстро. Я должен был ожесточить свое сердце, пока оно не стало железным. Как настоящий нацист.

Я выудил свои сигареты и закурил одну, чтобы немного затянуться перед тем, что я собирался сделать. Это было нелегко с моими руками, скованными цепью. Ничто в том, что я делал, не было легким. Я выпустил немного дыма в потолок для небрежного эффекта и прислонился спиной к стене. Насколько Арианна слышала о том, что я сказал дальше, я не знаю. Ничего из этого, я надеюсь.

— Похоже, со мной все в порядке. Я вздохнул. — Что ж, это будет не первый случай, когда хорошенькая девушка устроит такого парня, как я, медленной рысью вокруг Тиргартена. Только я уже давно не был манекеном, как ей это удавалось. Господи, в моем возрасте мне, конечно, виднее, но с тех пор, как я перестала верить в Санта-Клауса, мне редко дарят подарки, завернутые так же красиво, как этот маленький полушелковый шелк. Я пожал плечами. — Я не оправдываюсь, генерал. Именно так бывает с человеком, которому нравится думать, что он все еще в игре. И я больше не сплю так хорошо одна. То же, что капитан Каттнер. Она была моей версией Вероналя. Намного легче глотать. Но, наверное, столь же смертоносно.

Я позволил себе кривую улыбку.

— Значит, она пыталась отправить меня наверх? Сука. И ведь я пытался сделать для нее. Это действительно оставляет дыру в моем носке. Помойте ее еще раз, сержант, почему бы и нет? Я все время тяну свою цепь по этому поводу. Черт, теперь я понимаю, почему она так нервничала, когда встала с постели этим утром. Я подумал, что ей грустно, потому что ей нужно вернуться в Берлин. Потому что нам предстояло расстаться. Каким я был болваном. Она настоящая лгунья, я скажу это за нее. Мне кажется, что у вас, ребята, тут не все в порядке, с водяной доской или без нее. Вы можете отправить ее на гильотину, и головка этой маленькой пизды все равно выберется из корзины. И, кстати, не забудьте прислать мне билет. Это единственная вечеринка, которую я бы не хотел пропустить. Кто знает? Может быть, я смогу помочь поместить ее туда сам. Потому что, знаете, мне кажется, что на эту ее историю не хватает пайка, и что, может быть, я смогу восполнить вес. На самом деле, это было бы для меня удовольствием.

Гейдрих посмотрел на меня прищуренным взглядом, как будто пытаясь оценить расстояние между тем, что я говорил, и тем, во что он верил. Это было все равно, что столкнуться с подозрительным родителем, и, кроме того, с тем, кто сам был настолько опытным лжецом, что точно знал, на что обращать внимание при установлении того, что было правдой, а что нет. Художественный эксперт с картиной неопределенного происхождения не мог бы быть более тщательным в том, как он изучил манеру письма и проверил подпись на противоположной картине, которую я нарисовал для него.

'Такой как?' — холодно сказал он.

— Например, настоящее имя Виктора Кейля — Франц Коци. Я бросил сигарету в воду, как будто меня не волновало, что голова Арианны все еще может оказаться в ней. «Я знаю это, потому что я был полицейским, расследовавшим его смерть; и по специальному приглашению вашего друга полковника Шелленберга. Его нашли мертвым в берлинском парке Кляйст. После упомянутого ею столкновения с такси на Ноллендорфплац он, должно быть, пошатнулся на Массенштрассе. Мы нашли его под большим кустом красного рододендрона с ножом, который он использовал против голландца, Герта Вранкена, все еще у него.

«Я думал о письме, которое получил от отца Вранкена из Нидерландов. И как Пол Таммел был рекомендацией персонажа, которую Герт дал полиции, когда он был потенциальным подозреваемым в убийствах на городской железной дороге. Что ж, поскольку Таммель имел какие-то отношения с сестрой Вранкена, он, должно быть, узнал от нее, я полагаю, что Вранкен работал на берлинских железных дорогах. Должно быть, именно по этой причине абвер попросил показать файлы по убийствам на городской железной дороге; что они и сделали; и, в частности, интервью со всеми иностранными рабочими. Официальное оправдание заключалось в том, что они искали шпионов; но на самом деле Таммел, должно быть, искал Герта Вранкена. Он был единственным человеком в Германии, который мог связать его с его чешским контролером в Гааге. И когда он увидел заявление Вранкена, в котором упоминается знакомство с немецким офицером, который может поручиться за него, Туммель, должно быть, запаниковал. Скорее всего, Вранкен был убит Францем Коци по особому запросу Пола Таммела.

Теперь Гейдрих кивал. — Да, в этом есть смысл, я полагаю.

— Либо он передал запрос по радио в УВД здесь, в Праге, либо, что более вероятно, сказал Арианне. Вероятно, она была посредником между Туммелем и Францем Кочи, которого она знала лучше как Виктора Кейля.

Гейдрих продолжал кивать. Это был хороший знак. Но еще лучше было впереди.

'Горст.' Гейдрих помахал полковнику Бёме. — Отпустите его.

С некоторой неохотой — он все еще не простил меня за то, что я был лучшим детективом, чем он, — Бёме достал из кармана своих галифе ключ и отпер мои наручники.

Я потер запястья и пробормотал спасибо. Я ничего не сказал об Арианне, которая осталась привязанной к подъёмнику, балансирующему над ванной с водой. Крайне важно, чтобы Гейдрих поверил, что его откровение о ее участии в заговоре с целью убить меня означало, что теперь я был безразличен к ее непосредственной судьбе; и столь же важно было, чтобы моя история была и правдоподобной, и авторитетной, даже несмотря на то, что большая часть ее была основана на чистых догадках, так что, казалось бы, не было большого смысла мучить Арианну; по крайней мере на данный момент.

К моему огромному облегчению, он пришел к такому заключению.

— Отведите женщину обратно в ее камеру, — сказал он сержанту Соппе.

'Да сэр.'

Соппа и другой мужчина положили подъёмник на мокрый пол и начали отстегивать Арианну. Она слегка застонала, когда пряжки были отстегнуты, но было трудно сказать, открыты ли ее глаза с сильными синяками, так что я не мог знать, видела ли она меня.

В любом случае, это был последний раз, когда я ее видел.

— Давайте продолжим этот разговор в вашем кабинете наверху, Хорст, — сказал Гейдрих. — Гюнтер? Теперь он выводил меня из камеры для допросов впереди себя.

Я пошел к двери. Мое сердце лежало на полу рядом с грязным, полуутонувшим телом Арианны, извивающимся снова и снова, как умирающая форель.

Гейдрих на мгновение взял меня за руку, а затем саркастически улыбнулся. 'Что? Не попрощался со своим бедным любовником? Никаких последних слов?

Я не обернулся, чтобы посмотреть на нее. Если бы я знал, он бы увидел правду в моем лице. Вместо этого я встретился с холодными волчьими голубыми глазами Гейдриха, превратил глубокий вздох в кривой смех и молча покачал головой.

— К черту ее, — сказал я.

Я думал, что это было единственное место, где мы с Арианной когда-либо снова могли встретиться друг с другом.

В большом кабинете на верхнем этаже Печекского дворца Гейдрих велел ординарцу принести нам шнапс.

— Я думаю, что после этого испытания нам всем нужен один, не так ли, джентльмены?

Я не мог спорить с этим. Я отчаянно нуждался в напитке, чтобы укрепить свою душу.

Пришла бутылка. Правильный, содержащий настоящий печеночный клей, но без оленьей или лосиной крови, о которой иногда говорят немцы. Это была как раз та история, которую я собирался рассказать Гейдриху и Бёме. Я выпил стакан этого вещества. Было холодно, как и должно быть. Но мне было холоднее. Не было изобретено ничего более холодного, чем то, что я чувствовал в тот момент.

Я пошел, сел на подоконник и посмотрел на старый средневековый город Прагу. Где-то под одной из этих темных древних крыш жило роковое существо смерти и разрушения, точно такое же, как мой брат-близнец. В самом деле, если бы Голем взглянул мне в глаза на то, что неуловимо называлось душой, он вполне мог бы заключить, что я был человеком, которого следует избегать, так же как люди на улице внизу избегают парадной двери Печекского дворца, как будто это Яффо. чумной дом. Учитывая ужасные, чудовищные, бесчеловечные события, свидетелем которых я только что стал в подвале, они не так уж и неверны.

Непрошенный, я принес бутылку и налил еще один стакан бальзамирующей жидкости, которая помогает немцам любить меня больше, чем раньше, и закурил сигарету, наполовину надеясь, что это может поджечь мои внутренности и превратить меня в пепел, как и все остальное, что было. почти наверняка со временем превратится в пепел.

— Полагаю, вам интересно, как мы на нее вышли, — сказал Гейдрих.

«Нет, но я бы занялся этим в ближайшее время».

«Список чехов, работающих на гестапо здесь, в Праге, далеко не полный. Один из тех, к кому Арианна Таубер подошла в другом кафе, которое она упомянула — не помню, как оно называлось, — был нашим.

— Ca d'Oro, — сказал Бёме. — Это был Ca d'Oro, сэр. Метрдотель — французский фашист, работавший на гестапо со времен гражданской войны в Испании. Как только он увидел ее сидящей с цветком внутри журнала, он связался с нами».

«После этого, — добавил Гейдрих, — речь шла только о том, чтобы за ней круглосуточно следили. Она привела нас к Радеку, насчет которого у Бёме уже были подозрения, не так ли, Хорст?

— Верно, сэр.

Беме усмехнулся и, взяв бутылку с моего подоконника, снова наполнил мой стакан и помог генералу, а затем и себе.

— Вот почему сегодня утром твоя машина не приехала, Гюнтер. Мы арестовали двух убийц за углом от вашего отеля. И девушка, когда она прибыла на вокзал чуть позже. Мы надеялись, что там будет кто-нибудь из УВД, чтобы проводить ее, но его не было, поэтому мы подобрали ее и положили в мешок с двумя убийцами». Он пожал плечами. — Не то чтобы я думал, что когда-либо существовала большая опасность, что кого-то из вас убьют. Это был довольно отчаянный, спонтанный план. И велика вероятность, что часовые в Нижнем замке застрелили их, прежде чем они ушли далеко.

— В общем, — самодовольно сказал Гейдрих, — это был отличный день. У нас есть предатель. У нас есть еще несколько террористов. Догнать Вацлава Моравека может быть только вопросом времени.

— Да, поздравляю, сэр, — сказал Бёме, поднимая за него тост. — Скажите, какие у вас приказы относительно Арианны Таубер? Вы хотите, чтобы ее снова допросили?

Гейдрих все еще обдумывал это, когда я сказал: «Надеюсь, я смогу заполнить для вас остальные пробелы в ее истории».

— Да, почему бы вам еще раз не рассказать нам, как вы познакомились, — сказал Гейдрих. 'В деталях.'

Я рассказал ему всю историю более или менее; от обстоятельств, при которых я впервые встретил ее на вокзале Ноллендорфплац, до моей страстной увлеченности в зрелом возрасте; казалось, нет смысла скрывать что-либо, кроме моего истинного мотива рассказать ему.

«Пол Туммель, очевидно, был тем парнем Густавом, о котором она рассказывала мне в Берлине. Она могла бы отрицать, что он существует внизу, но сейчас в этом не может быть никаких сомнений. Думаю, это единственное, что она скрывала от сержанта Соппы. Он был прав. Я также ожидаю, что, когда Таммел увидит ее снова, он сложится, как стол для пикника. Особенно когда он увидит, в каком состоянии ты ее оставил.

Я закурил и небрежно покачал ногой.

— Насколько я понимаю, это Пол Туммель дал ей список агентов для передачи Францу Кочи. Будучи майором абвера, он мог точно знать, кто они такие. Но когда она собралась, чтобы передать их Францу Коци, они, как она и сказала, поссорились из-за денег, и он, должно быть, подумал, что она его утаивает. Может быть, она тоже была. Я полагаю, он потребовал, чтобы она дала ему список, а когда она отказалась — по крайней мере, до тех пор, пока ее жалобы не были рассмотрены, — он стал с ней грубым и решил обыскать ее нижнее белье.

'Это было, когда я увидел ее в первый раз. Я ошибочно предположил, что он пытался ее изнасиловать. Или хуже. Как вы знаете, этим летом было много таких отключений. Женщины нападали и убивали на вокзалах и вокруг них. Я думаю, это все еще было в моих мыслях. Так что, естественно, я пошел к ней на помощь.

— Очень галантно с вашей стороны, я уверен, — сказал Гейдрих.

«Мы с Кочи подрались, но он убежал и убежал в затемнение. На следующий день я смотрел на его труп под кустом в Клейст-парке.

— По просьбе Вальтера Шелленберга, — сказал Гейдрих.

'Это верно. Берлинское гестапо предположило, что он был чешским агентом, но они понятия не имели, как он встретил свою смерть. Кто убил его и почему. Я согласился помочь. И достаточно скоро мне удалось связать Франца Кочи с Гертом Вранкеном.

— Но ты решил не вмешивать в это девушку.

Я кивнул.

— Так что, я полагаю, вы могли бы воспользоваться ею.

Это было не так; но не стоило говорить, что я искренне считал ее более невинной, чем она оказалась. Мне нужно было объяснить Гейдриху холодную и клиническую причину, которую он мог понять. Причина, по которой он действовал бы сам, без сомнения.

'Да. Это правда. Я хотел трахнуть ее. У меня была идея, что она была просто обманщиком, но это всегда был я. Конечно, как только я начал с ней спать, я перестал видеть, что у меня прямо под носом. Что она была в нем до самой шеи. Но у нее была такая красивая шея.

— В остальном она тоже неплоха, — сказал Бёме.

— Насчет шеи, Гюнтер, — сказал Гейдрих. «Я не смогу его спасти. Вы знаете это, не так ли? Тот факт, что она участвовала в плане убить меня, не имеет никакого значения. Но попытка убить Гиммлера — это совсем другое дело. Рейхсфюрер воспринимает любые посягательства на свою личную безопасность гораздо более лично, чем я.

Я пожал плечами, как будто мне было все равно, что с ней случилось. И я пожал плечами, потому что знал, что Гейдрих прав. Теперь ничто не могло спасти Арианну. Даже Гейдрих.

— Главный вопрос здесь в том, что с тобой происходит, Гюнтер. Во многих отношениях вы полезный человек. Подобно согнутой вешалке в ящике для инструментов, вы не являетесь чем-то, что когда-либо предназначалось для конкретной работы, но иногда вам удается приносить пользу. Да, вы отличный детектив. Стойкий. Целеустремленный. И в каком-то смысле ты бы неплохо поработал телохранителем. Но вы также независимы, и это делает вас опасным. У вас есть стандарты, которым вы пытаетесь соответствовать, но это ваши стандарты, а это означает, что в конечном счете вы ненадежны. Теперь, когда я нахожусь там, где я нахожусь в схеме вещей, я не могу этого терпеть. Я надеялся, что смогу подчинить тебя своей воле и использовать, когда смогу. Как та вешалка для одежды. Но теперь я вижу, что ошибался. Да, сложно сдать женщину в гестапо, особенно такую красивую женщину, как Арианна Таубер. Кто-то может, а кто-то нет, и вы как раз из тех, кто не может. Так что больше мне от тебя никакой пользы. Ты стал досадной обузой, Гюнтер.

Это звучало как лучшее, что он когда-либо говорил мне; но я долго так открывал рот. Возможно навсегда. Он еще не закончил рассказывать мне о моей судьбе.

«Вы вернетесь к своему столу в Крипо и оставите судьбу Германии в руках таких людей, как я, которые действительно понимают, что это значит».

Он улыбнулся своей улыбкой бумажного ножа и молча произнес тост за меня.

Я ответил ему тостом, но только потому, что, может быть, в последний раз надеялся указать на длинную шерсть в его курином бульоне.

— А покушение на вашу жизнь, сэр? Отравление в Растенбурге? Я согласен с тем, что ты больше не хочешь, чтобы я был твоим телохранителем. Но я так понимаю, вы больше не хотите, чтобы я расследовал недавнюю попытку убить вас?

Мгновение он смотрел на меня, и с тихим приливом удовольствия я понял, что он совсем забыл об этом происшествии.

— Никогда не было такой попытки, — вызывающе сказал он. — Я придумал это, чтобы иметь вескую причину пригласить вас в Прагу вместе с остальными.

Я кротко кивнул, немного удивленный тем, что он признался в этом; и я задавался вопросом, где найти настоящую правду: действительно ли была попытка отравить Гейдриха в Растенбурге.

— Кроме того, как самый могущественный человек в Богемии и Моравии, я думаю, что здесь я в полной безопасности, вы согласны, Хорст?

Так что это решило это для меня; он лежал.

Бёме улыбнулся подобострастной улыбкой. — Абсолютно, сэр. В вашем непосредственном распоряжении пражские СС и СД; не говоря уже о гестапо и немецкой армии».

'Понимаете?' — прокукарекал Гейдрих. «Мне не о чем беспокоиться. Тем более не в Праге. В тот день, когда чехи попытаются меня убить — действительно попытаются убить меня, а не в том полусыром виде, который был у нас сегодня, хотя вы запомните мои слова, которые будут иметь свои последствия — день, когда они попытаются меня убить, будет самым худшим днем. в истории этой страны и сделает пражскую дефенестрацию детской шалостью. Не так ли, Хорст?

'Да сэр. В длинной череде безумных чешских идей это была бы самая безумная идея из всех».

У меня были сомнения на этот счет. Я не был в Богемии очень долго, но из того немногого, что я знал о стране, казалось вполне уместным, что представление о богемцах — типе парней, которые нелегко классифицировать и которые никогда не действовали общепринятым или предсказуемым образом, — получило широкое распространение. началось в Праге. В Праге выбросить кого-то из окна было просто детской шалостью. Немного безобидного веселья. Но я не ожидал, что немец-католик из Галле-ан-дер-Заале это поймет. И если бы я действительно был таким целеустремленным и независимым, как обо мне говорил Гейдрих, я бы, вероятно, сказал ему, что он не прав: убийство — даже политическое убийство — редко когда-либо совершается людьми, которые не являются сумасшедшими; и, за века, так или иначе, в Праге произошло много сумасшедших вещей.

Так что я кивнул и сказал Гейдриху, что он прав, хотя знал, что это не так.

И это то, что делает любого опасным.

Я вернулся в отель «Империал» и стал ждать, пока прибудет мой берлинский железнодорожный ордер. Гейдриху нравилось заставлять людей ждать, и я ждал несколько дней. Так что я видел достопримечательности и старался не думать о том, что может происходить с Арианной. Но, конечно, это было невозможно. Я предпочитал верить, что она на самом деле не потворствовала моему убийству, но чувствовала себя обязанной согласиться с ним как с частью общего плана по убийству Гейдриха; а ведь когда стреляешь в немцев трудно понять кто нацист, а кто нет. Эту дилемму я очень хорошо понял.

Наконец мои проездные документы были получены, и в последнюю ночь в Праге я вспомнил о своем билете в цирк «Крона» и решил поехать.

Был холодный осенний вечер с ясным небом и полной луной, и люди уже были одеты в свои самые теплые зимние пальто. Я сидел достаточно далеко от остальных моих коллег из СС, но мне было хорошо видно их всех, сидящих в первом ряду, и, признаюсь, я уделял больше внимания мистеру и миссис Гейдрих и мистеру и миссис Франк, чем клоунам. и животные.

Я раньше не видел Лину Гейдрих. Она была скорее красивой, чем красивой. На ней было черное с толстой меховой накидкой и маленькая черная шляпка-таблетка. На миссис Франк было шерстяное пальто с широкими лацканами и коричневая фетровая шляпа. Две жены сидели рядом друг с другом, а рядом с ними сидели их мужья, одетые в штатское, как и все сотрудники СД и гестапо, которые в ту ночь были в цирке. На Фрэнке было простое пальто из габердина, белая рубашка и узорчатый шелковый галстук. Гейдрих был одет в толстое двубортное пальто и держал на коленях черную фетровую шляпу. А еще на нем были очки в роговой оправе, которых я никогда раньше на нем не видел.

Как и все остальные, эти четверо восхищались трапецией, смеялись над клоунами и, казалось, получали удовольствие. Как и любой другой. Именно это поразило меня больше всего. Без униформы Гейдрих и Франк выглядели точно так же, как и все остальные, хотя, пока они сидели там, в городе уже шли репрессии. Позже я узнал, что мэр Праги Отокар Клафа был казнен, и в тот же день была арестована Арианна. Были арестованы сотни сотрудников УВД, а здания по всему городу были увешаны плакатами с именами многих других приговоренных к смертной казни. Вы бы ничего этого не знали, если бы видели Гейдриха в цирке, трясущегося от смеха, когда трое клоунов, ведущих себя как простаки, которых нацисты, вероятно, убили бы из соображений расовой чистоты, падали со стульев и обливали друг друга ведра полные воды.

Через два дня Гейдрих объявил, что в конце года должна начаться депортация всех евреев Протектората — около девяноста тысяч из них. Куда, он не сказал. Никто этого не сделал. У меня была довольно хорошая идея, но к тому времени я уже был в Берлине.


ГЛАВА 15

Было приятно снова оказаться в Берлине. По крайней мере, мне было хорошо в течение часа или двух. Вскоре после возвращения в свою квартиру на Фазаненштрассе я, к своему разочарованию, обнаружил, что двух сестер Фридман с нижнего этажа депортировали в какую-то дыру в Польше. Бенке, начальник квартала, знавший эти вещи, настаивал на том, что Лодзь — хороший город, и что там им будет лучше «жить со своими», а не с «порядочными немцами». Я сказал ему, что у меня есть сомнения по этому поводу, но Бенке не хотел их слышать. Его больше интересовало изучение русского языка, чтобы он мог говорить со своими крестьянами, когда в конце концов встретится с ними. Он действительно думал, что получит часть того жизненного пространства в России и на Украине, о которых вечно разглагольствовал Геббельс. У меня тоже были сомнения на этот счет.

Стало холодно. Ветер сорвал листья с деревьев и погнал их тысячами на восток. Вода на Шпрее была похожа на рифленое железо. Холод был похож на колючую проволоку. До того, как выпадет снег, нужно было сделать одну вещь: сентиментальный жест, который ничего не значил ни для кого из тех, кого я когда-либо встречал; но я полагаю, я хотел чувствовать себя лучше о себе. Я организовал выдачу останков Герта Вранкена из берлинской больницы Шарите и оплатил их захоронение в оцинкованном деревянном ящике — на тот случай, если после войны его семья захочет выкопать его и увезти останки домой в Нидерланды.

На похоронах был еще один человек: Вернер Заксе из гестапо. В своем черном кожаном пальто, черной шляпе и черном галстуке он выглядел как настоящий скорбящий. Короткую службу провел пастор церкви Святого Иоанна в Плотцензее, и когда она закончилась, Сакс сказал мне, что восхищается мыслью, если не практикой.

«Что бы мы были, если бы полицейские платили за каждого иностранного рабочего, погибшего в результате несчастного случая?» он спросил.

— Это был не несчастный случай, — напомнил я ему.

Сакс пожал плечами, как будто поправка, которую я предложил, не имела большого значения. Факт оставался фактом: покойник не был немцем, и поэтому его смерть не имела большого значения.

На мгновение я подумал, не было ли ошибкой сказать ему, почему я это делаю; а потом я все равно ему сказал.

«Я делаю это для того, чтобы кто-то, кроме немца, был о нас лучшего мнения, чем мы того заслуживаем».

Сакс сделал вид, что удивлен этим, но перед тем, как расстаться, мы обменялись рукопожатием, так что я знала, что это не так.


ГЛАВА 16

Комиссар Фридрих-Вильгельм Людтке был известен как Stop Gap Ludtke из-за своего имени и потому, что никто не ожидал, что он выживет на этой работе, потому что он не был членом партии. Но он сделал то, что ему сказали, и когда кто-то сказал ему поставить меня на ночное дежурство, он так и сделал. Не то чтобы я сильно возражал. Ночные часы держали меня вне поля зрения и вне разума. По крайней мере, так было до раннего утра понедельника 17 ноября. Я упоминаю об убийстве, которое расследовал той ночью, только потому, что меня отстранил от этого дела сам Гейдрих. Я полагаю, он беспокоился, что я действительно могу решить это.

Было около пяти часов утра, когда мне позвонил инспектор по уголовным делам Хайменц из полицейского участка в Грюневальде. В одной из этих шикарных современных вилл на Хеерштрассе произошло убийство. Он не сказал бы, кто это был по телефону; все, что я знал, это то, что это был кто-то известный.

Одним из плюсов работы по ночам было то, что у меня был доступ к машине, поэтому я был по адресу менее чем за полчаса. И это было легко найти. Снаружи было припарковано несколько полицейских машин, не говоря уже об огромном серебристом «роллс-ройсе». Как только я перешагнул элегантную современную входную дверь, я догадался, чей это дом. Но вряд ли я ожидал, что он тоже стал жертвой.

Генерал Эрнст Удет был одним из самых известных людей в Германии. В возрасте всего двадцати двух лет он пережил Великую войну, став самым результативным асом Германии. Только у Манфреда фон Рихтгофена было больше побед, чем у него. После войны он снялся в нескольких фильмах с Лени Рифеншталь и был каскадером в Голливуде. Дом был полон киноафиш, летающих кубков и фотографий самолетов. На одной из стен висел полированный деревянный пропеллер самолета, и только через несколько минут я смог оторваться от всех памятных вещей Удета, чтобы посмотреть на его мертвое тело. Он был не очень высоким, но ведь и не нужно быть высоким, чтобы летать на самолетах, особенно на экспериментальных: Удет был генеральным директором экспериментального крыла люфтваффе. Он также был близким другом Германа Геринга. Или, по крайней мере, он был близким другом, пока кто-то не застрелил его.

Тело было обнажено. Он лежал посреди огромной двуспальной кровати, окруженный пустыми бутылками из-под коньяка, в основном хорошего французского качества. У него была аккуратная дырка во лбу и безмолотный Зауэр. 38 в правой руке. Для маленького человека — ему было не больше шестидесяти лет — у него был огромный пенис. Но ни одна из этих деталей не привлекала внимания. Даже телефонная линия, обмотанная вокруг одной из его мускулистых рук, как тфилин у еврея. Это было то, что было написано красной помадой на изголовье кровати, и это заставило меня подумать, что я стал участником крупного скандала.

РЕЙХСМАРШАЛ, ПОЧЕМУ ТЫ ОСТАВИЛ МЕНЯ?

Я предполагаю, что выбор слов имел целью заставить вас думать об Иисусе Христе, пригвожденном к кресту и покинутом Богом Отцом. Но я думал не об этом; Инспектор Хейменц тоже не об этом думал.

«Это одно убийство, которое я с радостью оставляю вам, ребята, в «Алексе», — сказал он.

'Спасибо. Позвольте мне сказать вам, он выглядит так, как я себя чувствую.

— Вырезано и высушено, не так ли?

— Итак, вы берете дело.

'Не я. Я хочу спать по ночам.

«Ты не на той работе для этого».

«Грюнвальд не похож на остальной Берлин. Это тихий район.

— Итак, я вижу. Кто нашел тело?

'Девушка. Имя Инге Блейл. Она утверждает, что они разговаривали по телефону, когда она услышала выстрел. Так что она поехала прямо сюда в той скромной маленькой машине, которую вы видели припаркованной снаружи, и нашла его мертвым.

— Этот «Роллс» принадлежит ей?

— Похоже на то. Судя по всему, герр Удет всю неделю сильно пил.

«Судя по всему, Мартелл и Реми Мартин будут безутешны».

«Похоже, что у него и министерства авиации были разногласия по поводу успеха воздушной войны против британцев».

— Ты имеешь в виду его отсутствие, не так ли?

— Я знаю, что хотел сказать. Возможно, вам лучше самому поговорить с фройлен Блейл, сэр.

— Возможно, у меня было. Где она сейчас?'

— В гостиной.

Я последовал за ним вниз.

— Адское место, не так ли, сэр?

'Да.'

«Трудно представить, чтобы кто-то, кто владел таким местом, стрелял в себя».

— Это то, что, по-твоему, произошло?

'Ну да. Пистолет был у него в руке.

Я остановился на лестнице и указал на одну из множества фотографий на стене: Эрнст Удет и актер Бела Лугоши позируют на теннисном корте в Калифорнии.

— Мне кажется, что Эрнст Удет был левшой, — сказал я.

'Так?'

«Пистолет был в его правой руке. Не знаю, как вы, но если бы я собирался застрелиться — а поверьте мне, я серьезно думал об этом последние несколько месяцев — я бы, наверное, держал пистолет в более сильной руке.

— Но слова, написанные на изголовье, сэр. Наверняка это было какое-то предсмертное послание.

— Я только уверен, что так оно и должно было выглядеть. Так это или нет, мы узнаем только тогда, когда доктор положит его на плиту. Можно было бы ожидать порохового ожога на коже, если бы он действительно приставил пистолет ко лбу, а я его не видел, вот и все.

Инспектор кивнул. Это был маленький человек с маленькими руками и маленькими манерами.

— Как я уже сказал, это одно убийство, которое я с радостью доверю Алексу.

Инге Блейл перестала плакать. Ей было около тридцати лет, она была высокой — намного выше Эрнста Удета — и сдержанно красивой. На ней была шуба, в одной руке у нее был напиток, а в другой сигарета, но ни то, ни другое не выглядело так, будто она уделяла им много внимания с тех пор, как они встретились на ее пути.

Я нашел пепельницу, поднес ей под сигарету и постучал по тыльной стороне ладони. Она подняла голову, печально улыбнулась и потушила сигарету в пепельнице, пока я продолжал держать ее.

— Я комиссар Гюнтер. От Алекса. Хочешь поговорить?

Она пожала плечами. 'Полагаю, что так. Думаю, я должен, верно? Я имею в виду, что я нашел его и сделал звонок, так что кто-то должен начать дело».

— Я полагаю, вы сказали другому детективу, что разговаривали по телефону с герром Удетом, когда раздался выстрел. Это верно?'

Она кивнула.

— О чем вы говорили?

«Когда я впервые познакомился с ним, задолго до войны, Эрнст Удет был душой партии. Всем он нравился. Он был настоящим джентльменом. Добрый, щедрый, безупречно воспитанный. Но вы не могли себе представить, что он был даже в родстве с Эрнстом Удетом недавней памяти. Он пил, был вспыльчив, груб. Он всегда много пил. Половина пилотов Великой войны пили только для того, чтобы летать на этих самолетах. Но ему всегда казалось, что он может справиться с выпивкой. Но в последнее время он начал пить даже больше, чем обычно. В основном он пил, потому что был несчастлив. Очень несчастлив. Видите ли, я бросил его из-за того, что он пил. И он хотел, чтобы я вернулась. И я не хотел возвращаться, потому что было видно, что он все еще пьет. Как вы, без сомнения, видели сами. Там похоже на вечеринку в одиночку.

'Почему он пил? Какая-то конкретная причина? Я имею в виду, до того, как ты ушла от него.

'Да, я понимаю. Он пил из-за того, что происходило в Министерстве авиации. Этот еврей, Эрхард Мильх, пытался подорвать авторитет Эрнста. Все люди в его отделе были уволены, и Эрнст воспринял это очень близко к сердцу».

— Почему их уволили?

— Потому что у этого ублюдка Геринга не хватило духу уволить Эрнста. Он полагал, что если он уволит всех людей Эрнста, то чувство чести Эрнста заставит его уйти в отставку. Он обвинил Эрнста в провале наших воздушных налетов на Британию. Это то, что он сказал Гитлеру, чтобы спасти свою шкуру. Конечно, это была неправда, ни единого слова, но Гитлер ему все равно поверил. Но это была лишь одна из причин, по которой он был в депрессии».

Я застонал внутри. После Праги мне этот чемодан был нужен, как нужны были шелковые чулки вроде тех, что Инге Блейл носила на своих прелестных ножках.

— А другая причина?

Она пожала плечами. Внезапно она стала уклончиво выглядеть, как будто до нее дошло, что она разговаривает с копом.

«Что с войной в России, ну, это тоже его угнетало. Да, он был в депрессии и слишком много пил. Только… ну, он недавно вернулся из клиники в Бюлергоэ. Они высушивали его. Он сделал это для меня, ты знаешь. Потому что он хотел, чтобы я вернулась, и я поставила это условием нашего воссоединения. Но я хотел немного подождать, понимаете? Просто посмотреть, пригодилось ли это лекарство. Она сделала глоток виски и поморщилась. «Я не люблю виски».

'В этом доме? В этом нет ничего необычного. Я взял стакан и поставил его на стол между нами.

— Потом, пару дней назад, с ним что-то случилось. Я не знаю, что именно. Плох, начальник его штаба в министерстве, пока Мильх не уволил его, только что вернулся из Киева. Он пошел к Эрнсту и что-то сказал ему. Что-то ужасное. Эрнст не стал говорить, что это было, только то, что это происходило на Востоке, в России, и что этому никто никогда не поверит.

Я кивнул. Не нужно было быть сыщиком, чтобы знать, что, вероятно, сказал ему Плох. И это не имело никакого отношения к самолетам.

Из-за этого Эрнст позвонил Герингу, чтобы спросить его об этом, и они поссорились. Плохо. И Эрнст пригрозил, что расскажет кому-нибудь в американском посольстве о том, что ему рассказал Плох.

'Он сказал, что?'

'Да. У него было много американских друзей, понимаете? Эрнст был очень популярен. Особенно с дамами. Дочь покойного посла – я имею в виду дочь американского посла, Марту Доддс, она была очень близкой подругой. Возможно, больше, чем просто друг. Я не знаю.'

Она сделала паузу.

— И он рассказал вам все это по телефону?

'Да. Мы говорили. Эрнст некоторое время плакал. Просит меня приехать и увидеть его. Я помню одну вещь, которую он сказал. Дело в том, что он больше не мог верить в Германию; что Германия была порочной страной и заслужила поражение в войне».

Чем больше я слышал об Эрнсте Удете, тем больше он мне нравился. Но Инге Блейл чувствовала себя обязанной не согласиться; любой бы почувствовал то же самое.

«Мне не нравилось, что он говорил такие вещи. Я имею в виду, что такие разговоры нехороши, комиссар; даже если вы награжденный герой, как Эрнст. Я имею в виду, вы слышали истории о гестапо. Людей арестовывают за непатриотические разговоры. Я сказал Эрнсту, чтобы он молчал и держал рот на замке, на случай, если он навлечет на нас обоих неприятности. Его за то, что он говорил такие вещи, а меня за то, что я слушала их, не отключаясь. Это то, что вы должны делать, когда слышите такие вещи. Вы понимаете, единственная причина, по которой я оставался на линии, заключалась в том, что я беспокоился о его душевном состоянии.

Я кивнул. 'Я понимаю.'

— Потом я услышал выстрел.

— Он говорил о самоубийстве?

'Ну нет. Не так много слов.

'Вы слышали что-нибудь еще? Голоса, наверное? Шаги? Дверь закрывается?

'Нет. Я положил трубку и поехал прямо сюда. Я живу совсем недалеко в Вест-Энде. Когда я пришел сюда, все огни были включены. И у меня все еще был мой ключ, поэтому я вошел. Я пару раз выкрикнул его имя, а затем поднялся наверх и нашел его мертвым, как вы видели. Я вернулся вниз и позвонил в полицию по телефону в кабинете — это другая линия. Я не хотел прикасаться к тому, что в его руке. Это было час назад. С тех пор я здесь.

— Вы думаете, он покончил с собой?

Она открыла рот, чтобы что-то сказать; проверила себя — как вы — и сказала: «Это ведь так выглядит, не так ли?»

Разумная девушка. Неудивительно, что она водила «роллс-ройс». Они не раздают эти машины кому попало.

После этого появились два парня из министерства авиации: полковник Макс Пенделе, адъютант Удета, и еще один офицер. Это было в восемь утра. Потом появился еще кто-то из МВД. Это было в девять.

Около одиннадцати часов я поехал обратно в «Алекс», чтобы напечатать отчет.

После того, как я это сделал, Людтке попросил меня подняться к нему в кабинет, а когда я пришел, он сказал мне, что я не занимаюсь этим делом.

Я не спрашивал, почему. К тому времени я почти не нуждался в этом. Было ясно, что кто-то важный не хотел, чтобы я задавал неудобные вопросы, а о смерти Эрнста Удета можно было задать множество вопросов; и только после смерти Гейдриха я узнал, что именно он сказал Людтке снять меня с этого дела.

Через пять дней похоронили Удета. Это были государственные похороны. Они вынесли его из министерства авиации в гробу, покрытом нацистским флагом, посадили на артиллерийский лафет, а затем отвезли на кладбище Инвалиден, где похоронили рядом со своим старым приятелем бароном фон Рихтгофеном. Конечно, государственные похороны были для героев, а не для самоубийц или врагов государства, но это было нормально, потому что история, обнародованная властями — и это было причиной моего удаления, поскольку я, конечно, знала другое, — заключалась в том, что Удет был убит. погиб при испытаниях экспериментального истребителя.

Герман Геринг произнес панегирик; девятисантиметровая зенитная пушка в Тиргартене салютовала так, что многие берлинцы бежали в бомбоубежище, думая, что Королевские ВВС снова в небе. Через несколько дней они вернулись, хотя бомб не сбросили.

К тому же я был не в деле. То, что я детектив, сделало меня необоснованно подозрительным. Я вижу связи и заговоры там, где другие люди видят только необходимость смотреть в другую сторону и держать свои подозрения при себе. Другой воздушный ас, Вернер Молдерс, погиб, возвращаясь в Германию на похороны Удета из Крыма; вокруг «Алекса» ходили слухи, что его смерть связана с чем-то большим — «Хейнкель», пассажиром которого он был, разбился при попытке приземлиться в Бреслау, — чем то, что могло показаться на первый взгляд.

Конечно, британцы так думали, поскольку британские ВВС разбрасывали над Германией листовки, в которых утверждалось, что, как и Эрнст Удет, Вернер Мёльдерс выступал против нацистского режима. И что его убили.

Шесть дней спустя Молдерса также устроили государственные похороны, и он был похоронен вместе со своим большим другом и доверенным лицом Эрнстом Удетом на кладбище Инвалиден.

Оглядываясь назад, обе эти две государственные похороны напоминали генеральные репетиции того, что последовало шесть месяцев спустя, в июне 1942 года.

Было шесть утра. Я возвращался домой после ночи в «Алексе», когда мне позвонили и попросили зайти к Артуру Небе в его кабинет в штаб-квартире РСХА на Принц-Альбрехтштрассе. Это был вызов, которого я боялся. Я знал о покушении на Гейдриха: 27 мая группа чешских террористов бросила гранату в его открытую машину, когда она ехала по улицам Праги. Гейдрих был серьезно ранен, но, насколько всем было известно, быстро поправлялся. Это было именно то, чего можно было ожидать от такого храброго героя; по крайней мере, так писали газеты.

Небе уже отправил двух старших детективов с «Алекса» — Хорста Копкова и доктора Бернхарда Венера — в Прагу для помощи в расследовании. Нападавшие все еще были на свободе, и по всей Богемии и Моравии проводилась масштабная операция по их поимке; все в Крипо, включая меня, верили, что их скоро арестуют.

Небе, вернувшийся в Берлин после убийства десятков тысяч евреев на Украине, выглядел более утомленным, чем обычно. Но, похоже, эти усилия были оценены по достоинству: украшений на его гимнастерке было даже больше, чем я помнил, и в этом отношении он, по крайней мере, начинал походить на южноамериканского генералиссимуса. Его длинный нос стал немного багровым, без сомнения, в результате пьянства, которое требовалось для выполнения наших исторических немецких задач, и под глазами у него были мешки; он курил почти непрерывно, и на тыльной стороне его рук были пятна сильной экземы. Волосы на его голове теперь были почти серебристыми, но брови остались темными и заросшими, как колючий лес в «Спящей красавице», ограждающий заколдованный замок, который был его душой, от открытия внешнего мира.

Он пришел прямо к делу.

— Гейдрих умер сегодня в четыре тридцать утра.

— Он выбрал для этого хороший день.

Небе позволил себе кривую улыбку.

— Это все, что ты хочешь сказать?

'Да. Я предупредил его, чтобы он был осторожнее. Но, думаю, он не был осторожным человеком.

— Я лечу в Прагу через час. Я буду частью почетного караула СС, который доставит его тело домой в Берлин».

— Я думаю, вы обнаружите, что он родился в Галле, Артур.

«Пока я буду там, я также буду следить за ходом расследования. По сути никакого прогресса нет. Там чертов хаос. Хаос катастрофических масштабов. Местное гестапо всех арестовывает.

— Полагаю, это один из способов поймать убийц.

«Мне нужен собственный мужчина. Кто-то, чьи способности я уважаю. Вот почему ты идешь со мной, Берни. Чтобы найти правду.

'Правда? Вы не просите многого, не так ли?

— Мы можем поспорить об этом в машине по дороге в аэропорт. Все, что вам нужно, пока вы там, вы можете купить.

Мы поехали прямо в аэропорт Темпельхоф, где нас уже ждал заправленный «Хейнкель». Мы поднялись на борт и сразу взлетели. С воздуха Берлин все еще выглядел хорошо. Пролетая над ним, вероятно, был лучший способ увидеть город, который выглядел зеленым и естественным, достойным местом для жизни, как старый Берлин моей юности. Вы не могли видеть коррупцию и дикость оттуда.

— Вы будете наблюдать за тем, что происходит. Не более того. Наблюдай и доложи прямо мне.

— Бернхарду Венеру это не понравится. Как комиссар, он выше меня по званию, Артур. Судя по тому, как он себя ведет, я думаю, что он выше по званию Германа Геринга».

— Венер не детектив, он бюрократ. Не говоря уже о пизде.

— Он главный?

'Нет. Фрэнк думает, что он главный. Как и Далуэге. Уголовное расследование ведет Хайнц Паннвиц.

«Я начинаю понимать проблему. Что там делает Дамми?

Курт «Думми» Далуэге был начальником регулярной полиции Германии.

— Очевидно, он был в Праге на лечении. Небе ухмыльнулся. — Кажется, нездоровый человек.

'Что случилось с ним?'

— Надеюсь, ничего тривиального.

«Хайнц Паннвиц. Я его не знаю.

— Он берлинец, как и мы с вами. И способный до определенного момента. Но немного бандит, на самом деле. Он работает в СД в Праге с 1940 года, так что неплохо знает местность.

«Интересно, почему я никогда не встречался с ним».

— Да, я слышал, что вы были там в октябре прошлого года.

«Я надеялся, что никогда не вернусь».

— Жестко, а?

'Не для меня. Не особенно. Но была девушка. Арианна Таубер. Ей было очень тяжело».

— Это она пыталась взорвать Гиммлера, верно?

'Да. Покушение, о котором никто не говорит. Вы случайно не знаете, что с ней случилось?

— Нет, но я, вероятно, мог бы узнать. В обмен на вашу помощь в Праге.

Я кивнул. 'Справедливо. Был еще один парень. Шпион. Пол Туммель. Что с ним произошло? Вы знаете?'

— Трудный случай, — сказал Небе. — У вас есть две стороны этой истории. Абвер говорит, что Туммель только притворялся, что шпионил в пользу чехов, чтобы получить информацию о лондонских контактах УВОД. Однако СД настаивает на том, что он был настоящим Исавом. И никто не хочет предать его суду, чтобы доказать это так или иначе. В любом случае, это было бы неловко для кого-то важного. Так что Туммель остается в изоляторе в крепости в Терезине под вымышленным именем, бедный ублюдок.

Когда мы прибыли в Прагу, мы обнаружили, что все было еще более хаотично, чем описывал Небе. На улицах никого не было, за исключением большого количества эсэсовцев, которые, по сообщениям, были счастливы спустить курок, в то время как камеры во дворце Печек и тюрьма в Панкраце были переполнены после ареста почти пятисот чехов, почти все из которых, конечно, невиновны. Но ситуация в Градщинском замке была не чем иным, как смехотворной. Далуэге исходил из того, что убийство было началом организованного чешского восстания; он вызвал подкрепление полиции из Дрездена и объявил комендантский час в девять часов вечера. Большинство арестованных чехов просто нарушили комендантский час Далуэге.

Паннвиц и Франк пришли к общему мнению, что засада была делом рук группы британских парашютистов, и эти двое начали кропотливый обыск каждого дома в Праге в надежде обнаружить укрытие убийц.

Как только они увидели Артура Небе, Копков и Венер пожаловались, что мало надежды поймать кого-либо, пока месть кажется единственным порядком дня, поскольку, как и пятьсот арестованных чехов, казалось, что Гестапо уже расстреляло более ста пятидесяти мужчин и женщин, подозреваемых в работе на УВОД, в том числе двух свидетелей фактического убийства. Что вряд ли помогло их расследованию.

Небе и я осмотрели поврежденную машину, место преступления и другие улики, в том числе велосипед, который использовал один из убийц, и пальто, которое он носил; они были выставлены на всеобщее обозрение в витрине популярного обувного магазина в центре Праги. Затем мы отправились в больницу на Буловке, чтобы осмотреть мертвое тело Гейдриха, и обнаружили, что вскрытие все еще продолжается. Это было проведено профессором Хамперлом, который также занимался вскрытием капитана Каттнера восемью месяцами ранее, и профессором Вейгрихом, который также был из Немецкого Карлова университета в Праге.

Небе, которому не нравились больницы, оставил меня там, чтобы поговорить с двумя профессорами, а сам отправился во дворец Печек на встречу с Франком и Паннвицем.

В операционную не попал. Хотя весь этаж охраняли несколько эсэсовцев — для меня это выглядело как прикрытие колодца после того, как в него уже упал ребенок, — я легко мог войти в сам театр; Небе объяснил это унтер-офицеру, ответственному за охрану. Но я не пошел в театр вскрытия. Возможно, я просто не поверил себе, чтобы не сказать Гейдриху, что если бы он послушал меня, то был бы жив. Возможно. Но я думаю, что более вероятно, что я хотел избежать малейшей симпатии в себе к этому действительно злому человеку. Так что я сидел на деревянной скамье за дверью и ждал хороших новостей, как будущий отец.

Когда вскрытие закончилось, Хэмперл первым вышел из операционной и поприветствовал меня, как старого друга.

— Значит, он действительно мертв? Я спросил.

'О, да.'

Я закурил. Я никогда особо не любил большие сигары.

Мы шли по лестничной площадке.

— Скажи мне, — попросил Хэмперл. — Вы когда-нибудь поймали убийцу этого несчастного капитана?

Официальный отчет показал, что убийство Каттнера осталось нераскрытым. Хэмперл, вероятно, знал это. Это был просто его способ дразнить меня. Едва ли я собирался сказать ему, что он только что закончил препарирование убийцы Каттнера. Как-то это не показалось уместным. Кроме того, помимо охранников СС, по полу болтались несколько гестаповцев.

'Нет я сказала. — Мы никогда этого не делали.

'Мы? Вы вели это дело, не так ли, комиссар Гюнтер?

— Я тоже так думал. Но оказалось, что на самом деле я им не был».

'Кто был?'

Я кивнул в сторону патологоанатомического зала. 'Он был. Гейдрих.

— Думаю, именно из-за него ты сейчас здесь. Да?'

— Это не потому, что мне нравится это место.

— Нет, правда. Что ж, в любом случае было приятно снова вас увидеть.

— Нет, не уходи. Я проделал весь этот путь из Берлина, чтобы поговорить с вами, профессор.

— Мне нечего сказать.

— Пойдемте, профессор. Помоги мне здесь.

— Пройдет день или два, прежде чем мы с профессором Вейгрихом закончим наш отчет, — сказал Хэмперл. — Тогда можешь прочитать. А теперь, если вы не возражаете, комиссар, у меня много работы в лаборатории.

Я последовал за ним вниз.

— Все, что я хочу от вас, — это ваша вероятная оценка. А потом я оставлю тебя в покое.

'Нет. Я не могу помочь вам там. Мой доклад предназначен только для генерала Франка. Пока он не санкционирует его выпуск, я не могу ни с кем обсуждать это дело. Вот что он сказал мне. И я бы не стал разочаровывать этого человека. Он в настроении причинить вред этому городу. На всю страну, может быть.

Я пробежал вперед несколько шагов и остановился перед Хэмперлом.

«Я могу это оценить. Но я действительно должен настаивать.

— Не говори глупостей, комиссар. Ты не в том положении, чтобы настаивать на чем-либо. Отчет пока должен оставаться закрытым. А теперь уйди с моей дороги.

Я остался на месте. — Будет ли какая-то разница, если я скажу слово «Ротенбург», сэр?

Хэмперл не ответил.

— Уверен, вы понимаете, о чем я говорю, профессор Хэмперл. Пансион Мацки.

— Я навещал пациента, — сказал он. — В моем качестве врача, как вы понимаете. Вот почему я был там.

'Конечно. Я прекрасно понимаю. Чего вы, возможно, не знаете, так это того, что ничто из того, что там происходит, не является частным. Ничего.

Неподвижная челюсть Хэмперла немного расслабилась.

'Что ты имеешь в виду?'

«Там были скрытые микрофоны».

'Я понимаю.'

— Все, о чем я прошу, это уделите мне несколько минут вашего времени, профессор. Наедине. У вас здесь есть машина, сэр?

'Да. Почему?'

— Возможно, вы подбросите меня обратно в центр Праги, сэр. Мы могли бы немного поговорить во время путешествия.

'Да. Я не понимаю, почему бы и нет. Мы, конечно, могли бы это сделать. Хорошая идея. Подписывайтесь на меня.'

В тот вечер я встретил Артура Небе в отеле «Эспланада», где мы оба остановились, и за превосходным ужином рассказал ему, что узнал в тот день от профессора Хэмперла.

«Похоже, Гейдрих сильно поправлялся до вчерашнего обеда. Он только что доел еду, приготовленную специально для него его женой Линой, когда потерял сознание».

— Надеюсь, ты не собираешься говорить мне, что она его отравила?

Небе усмехнулся и налил себе бокал вина. Он изо всех сил старался развлечься, несмотря на все, что произошло, и часть настороженности, которая почти всегда была в его узких глазах, исчезла. Наверное, это было просто вино. Небе особенно любил хорошее вино и хорошие рестораны. Он сунул свой длинный нос в бокал с вином и глубоко вздохнул.

— Выпей, Берни. Это превосходный кларет.

— Это не она его отравила. Но-'

Он поставил свой стакан и посмотрел на мое лицо в поисках какого-нибудь признака юмора.

— Вы несерьезны.

— Профессор Хэмперл напуган, Артур. Он хотел бы, чтобы вскрытие показало, что Гейдрих умер от анемического шока.

— Человек потерял селезенку, не так ли? Анемический шок был бы справедливым завершением такой травмы.

«Однако профессор Вейгрих хочет отметить наличие повреждения органов в результате инфекции. Бактерии или яд. Я пожал плечами. «Ну, опять же, вы можете ожидать заражения от осколков бомбы».

'Конечно.'

'Однако.'

'Фу. Опять это слово.

«Гамперл предпочел бы вообще не упоминать об этом воспалении тканей. Он назвал это медиастинитом.

— Я не вижу необходимости в двух зловещих словах. В таких ситуациях обычно заражаются».

— После того, как пациент сильно поправился? Я покачал головой. — Послушай, Артур. Во вторник у Гейдриха была температура сто два градуса по Фаренгейту. Но вчера температура спала, рана свободно дренировалась. Так было до полудня, когда инфекция внезапно вернулась. Полное изменение его состояния.

— Так что ты говоришь, Берни?

'Я ничего не говорю. Хэмперл говорит это. И, честно говоря, он вряд ли когда-либо скажет это снова кому-либо. У меня была достаточно тяжелая работа, чтобы заставить его сказать это в первый раз. И вот еще что, Артур. Я тоже никогда больше не скажу ничего из этого. Если вы когда-нибудь спросите меня об этом, я просто скажу, что не понимаю, о чем вы говорите.

'Все в порядке.' Небе кивнул. — Итак, давайте послушаем.

— Хэмперл считает, что инфекция была занесена спустя долгое время после того, как рана была получена. Что Гейдрих был заражен бактерией, завезенной извне. Другими словами, он был отравлен.

'Боже. Ты серьезен.' Небе схватил свой стакан и осушил содержимое. 'Кто сделал это?'

— Он не скажет. Но я сам проверил медицинские записи, и они показывают, что Гейдрих первоначально находился под наблюдением личного врача Гиммлера, профессора Карла Гебхардта».

— Верно, — сказал Небе. «Как только он услышал, что Гейдрих был ранен, Гиммлер приказал Гебхардту приехать в Прагу и взять на себя лечение Гейдриха».

«Но позже на место происшествия прибыл личный врач Гитлера, доктор Карл Брандт, который, осмотрев самого Гейдриха, порекомендовал лечить Гейдриха антибактериальным сульфаниламидом. Однако Гебхардт отказался на том основании, что препарат плохо растворяется и, кристаллизуясь в почках, сульфаниламид может вызывать некоторую боль. Вы бы не стали прописывать его тому, кто не ел и не пил».

— Но вы сказали, что Гейдрих нормально ел и пил.

— Точно, — сказал я. «А если бы он принимал жидкости, любая боль от сульфаниламидов была бы значительно меньше».

'Так что вы говорите? Что Гебхардт отравил Гейдриха?

— Я говорю, что это возможно. Когда я в последний раз был в Праге, Гейдрих рассказал мне, что врачи СС экспериментировали с сульфонамидными соединениями как средством лечения раневых инфекций. Не кажется ли вам странным, что Гейдриху из всех людей не позволили воспользоваться лекарством, недавно синтезированным в лабораториях СС?

— Да, — признал Небе.

«По крайней мере, пока вы не вспомните, что Гейдрих уже подозревал Гиммлера в попытке его убить». Я пожал плечами. «Кто лучше доктора завершит дело, начатое британскими парашютистами? И вот еще что я узнала в Буловской больнице. После смерти мужа Лина Гейдрих поссорилась с доктором Гебхардтом и фактически обвинила его в убийстве ее мужа. Кажется, ее нужно было удерживать, чтобы она не ударила его».

'Иисус Христос. Я никогда этого не знал.

— Очевидно, она сказала майору Плётцу, адъютанту Гейдриха, что не будет сопровождать ваш почетный караул СС обратно в Берлин.

'Что?'

'Ты слышал меня. Кажется, она сама считает, что смерть ее мужа не совсем так, как рекламируется.

«Гиммлер будет в ярости. Гитлер тоже.

— Такая возможность есть.

Небе беспокойно потер челюсть.

— Ты прав, Берни. У нас никогда не было этого разговора. Он поджарил меня своим стаканом. — Я мог бы знать, что вы обнаружите совершенно другого виновника, чем я надеялся найти. Я думаю, нам лучше оставить его там, не так ли?

'Я уже сделал. Когда я вернусь в Берлин, я буду отрицать, что был здесь. Как я обнаружил в октябре прошлого года, пребывание в Праге может нанести вред вашему здоровью. Даже фатально.

Небе мрачно вздохнул.

— О вашей подруге, Арианне Таубер. Боюсь, это плохие новости. Я хотел бы сообщить вам хорошие новости, но я не могу. Мне жаль.'

— Хороших новостей, которых я не ожидал, Артур. Я просто хочу знать наверняка, что с ней случилось.

«Ее отправили в концлагерь под Краковом».

Я кивнул.

— Что ж, это не так уж плохо. Люди и раньше выживали в концентрационных лагерях».

'Не этот. Это новый вид концлагеря. Только часть его представляет собой настоящий концентрационный лагерь, о котором мы с вами знаем. Вы знаете, как Дахау или Бухенвальд. В основном это особый концлагерь нового типа. Гораздо крупнее тех других. Это называется Освенцим.

Тогда я впервые услышал название Освенцим. В то время как я хорошо обедал и наслаждался бутылкой прекрасного вина в дорогом ресторане. Сейчас кажется удивительным, что это имя не осталось со мной дольше, но через несколько дней я более или менее забыл его. Спустя годы я снова услышал это имя, и на этот раз оно осталось со мной. Теперь он всегда со мной, и всякий раз, когда я думаю о нем, я знаю, что могу назвать по крайней мере одно лицо и имя нескольких миллионов людей, которые там погибли.


ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Тремя королями были Йозеф Масин, Йозеф Балабан и Вацлав Моравек. Балабан умер в пражской тюрьме Рузны 3 октября 1941 года; Вацлав Моравек был убит в перестрелке с пражским гестапо 21 марта 1942 года; Йозеф Масин был казнен в мае 1942 года в ответ на нападение на Рейнхарда Гейдриха.

9 июня 1942 года специальный поезд с тысячей евреев отправился из Праги в Освенцим. На поезде была табличка с надписью «ATTENTAT AUF HEYDRICH» («Убийство Гейдриха»). В тот же день генерал Карл Герман Франк приказал Хорсту Бёме разрушить чешскую деревню Лидице к северо-западу от Праги, потому что в ней смутно подозревали, что в ней укрывались некоторые из убийц Гейдриха. Всего было казнено сто девяносто мужчин старше шестнадцати лет. В Равенсбрюк были отправлены сто восемьдесят четыре женщины; восемьдесят восемь детей были отправлены в Лодзь. 1 июля 1942 года Эйхман приказал отправить женщин и детей в Хелмно, где их всех отравили газом в специально переоборудованных душегубках. Сама деревня была стерта с лица земли.

16 июня 1942 года Карел Курда вошел во дворец Печек и назвал имена и адреса многих видных деятелей сопротивления УВД, в том числе семьи Моравец (не родственник). Мари Моравек предпочла отравиться, чтобы гестапо не схватило ее живой. Ее сын Ата был схвачен и подвергнут пыткам. Его следователи показали ему отрубленную голову его матери, прежде чем бросить ее в аквариум. Ата Моравец сломалась и раскрыла тайник убийц Гейдриха; это была церковь святых Кирилла и Мефодия на улице Резолвной. Немцы называли эту церковь Карла Борромауса.

В склепе св. Кирилла (русская православная церковь, а не римско-католическая, как можно было предположить) скрывались Ян Кубиш, Адольф Опалка, Ярослав Шварц, Йозеф Габчик, Йозеф Бублик, Йозеф Вальчик и Ян Груби – все члены группа убийц, подготовленная британским Управлением специальных операций для миссии под названием «Операция Антропоид». Завязалась ожесточенная битва, в ходе которой все шестеро мужчин были убиты или покончили жизнь самоубийством. Тела опознал «предатель» Курда. Целые семьи всех этих отважных героев были отправлены в концлагерь Маутхаузен, где 24 октября 1942 года они были казнены.

3 сентября 1942 года в конференц-зале Печекского дворца в Праге судили служителей церкви св. Кирилла на улице Резолва. Суд длился три с половиной часа. 4 сентября были повешены епископ Горазд, Ян Сонневенд, Владимир Петрек и Вацлав Цикл.

Адольф Гитлер подарил Лине Гейдрих Нижний замок в Юнгферн Брешане (чешское название этого места — Паненске-Брежаны) в благодарность за «героический труд» ее мужа. Старший сын Гейдриха, Клаус, погиб в дорожно-транспортном происшествии у ворот дома в октябре 1943 года. Мальчик похоронен в безымянной могиле на территории дома. В январе 1945 года Гейдрихи навсегда покинули дом.

Пола Таммела несколько раз отпускали и повторно арестовывали. В феврале 1942 года он не выдержал допроса и признался в шпионаже. Он был заключен в крепость в Терезине (Терезиенштадт) под вымышленным именем доктора Пола Тоомэна. Там он пробыл три года. В августе 1944 года он развелся со своей женой Эльзой, и это был последний раз, когда он видел ее. В апреле 1945 года он «покончил жизнь самоубийством» в Терезине.

Карл Герман Франк был схвачен в 1945 году, судим чехами, признан виновным и казнен за пределами тюрьмы Панкрац 22 мая 1946 года. Вся казнь для тех, кто склонен к этому, может быть найдена в Интернете на http://www.executedtoday. com/2009/05/22/1946-Карл-Германн-Франк/

Это только мое мнение, но он умер довольно храбро, чего бы это ни стоило.

Штандартенфюрер СС доктор Вальтер Якоби был арестован американцами в сентябре 1945 года. Он был казнен в Праге 3 мая 1947 года.

Обергруппенфюрер СС Рихард Хильдебрандт был повешен за военные преступления в Польше 10 марта 1952 года.

Обергруппенфюрер СС Карл фон Эберштейн давал показания обвинения на Нюрнбергском процессе. Он отрицал, что знает и не несет ответственности за концентрационный лагерь Дахау, который находился в его ведении как высшего руководителя СС и полиции Мюнхена. Он умер в Баварии 10 февраля 1979 года.

Группенфюрер СС Конрад Генлейн был схвачен американцами и покончил жизнь самоубийством в мае 1945 года. Однако на самом деле он мог быть шпионом в пользу британцев.

Группенфюрер СС доктор Хьюго Юри покончил жизнь самоубийством в мае 1945 года.

Бригадефюрер СС Бернард Фосс был повешен в Праге 4 февраля 1947 года.

Штандартенфюрер СС доктор Ганс Ульрих Гешке, скорее всего, был убит во время битвы за Будапешт в феврале 1945 года. Он был объявлен мертвым в 1959 году.

Штандартенфюрер СС Хорст Бёме погиб в битве при Кенигсберге в апреле 1945 года. Объявлен погибшим в 1954 году.

Штурмбаннфюрер СС доктор Ахим Плётц. Судьба автора неизвестна.

Константина фон Нейрата судили в Нюрнберге и приговорили к пятнадцати годам тюремного заключения. Освобожденный в 1954 году, он умер в возрасте восьмидесяти трех лет в августе 1956 года.

Генерал Курт Далуэге был повешен чехами в Праге в октябре 1946 года.

Лина Гейдрих умерла 14 августа 1985 года. Она всегда защищала имя своего мужа.

Портрет Адели Блох-Бауэр работы Густава Климта оставался во владении Австрийской государственной галереи в Вене до 2006 года, когда австрийский суд постановил, что он и три других картины являются законной собственностью племянницы Фердинанда Блох-Бауэра Марии Альтманн. которого он оставил им по своему завещанию после своей бедной смерти в Цюрихе в ноябре 1945 года. Портрет Адели Блох-Бауэр Климта был одной из четырех картин, проданных на аукционе Christie's в Нью-Йорке в ноябре 2006 года. Он был продан за восемьдесят восемь миллионов долларов и можно увидеть сегодня в Новой галерее в Нью-Йорке.

Автор посетил дом в Паненске-Брежанах в феврале 2011 года. Однако он закрыт для публики и в основном заброшен. При старом коммунистическом правительстве Чехословакии дом был секретным исследовательским центром по оружию.

По сообщению пражской газеты в марте 2011 года, Хайдер Гейдрих, 76 лет, оставшийся в живых сын Гейдриха, предложил «изыскать средства» для восстановления дома в Паненских Брежанах. История вызвала фурор в Чехии. Однако автор считает, что сын — не отец и что этот когда-то прекрасный дом достоин восстановления. Я предполагаю, что он хотел бы найти могилу своего старшего брата.


Филип Керр

Дама из Загреба

И если вы спросите еще раз, есть ли на свете справедливость, то вам придется удовлетвориться ответом: пока нет; во всяком случае, не раньше этой пятницы.

— АЛЬФРЕД ДОБЛИН

Я приехал в Югославию, чтобы увидеть, что значит история во плоти и крови.

— РЕБЕККА УЭСТ

Было написано, что я должен быть верен выбранному мною кошмару.

— ДЖОЗЕФ КОНРАД

Пролог

Французская Ривьера, 1956 год.

Волки обычно рождаются с темно-синими глазами. Они светлеют, а затем постепенно выцветают до своего взрослого цвета, чаще всего желтого. Хаски, напротив, имеют голубые глаза, и поэтому люди думают, что должны быть и голубоглазые волки, но, строго говоря, их нет; если вы когда-нибудь встретите волка с голубыми глазами, то это, скорее всего, не чистокровный волк, а гибрид. У Далии Дрезнер были самые поразительно голубые глаза из всех женщин, которых я когда-либо видел; но держу пари, что небольшая часть ее была волком.

Дрезнер была звездой немецкого кино в тридцатых и сороковых годах, когда я был связан с ней, хотя и ненадолго. Сейчас ей почти сорок, но даже в неумолимом Техниколор она по-прежнему удивительно красива, особенно эти медленно мигающие лучевые голубые глаза, которые выглядят так, как будто они могли бы разрушить несколько зданий одним небрежным взглядом или особенно широко раскрытыми глазами. Им определенно удалось прожечь дыру в моем сердце.

Как и боль разлуки, никогда по-настоящему не забываешь лицо женщины, которую любил, особенно когда это лицо женщины, которую пресса называла немкой Гарбо. Не говоря уже о том, как они занимаются любовью; каким-то образом это тоже остается в памяти. Возможно, это даже к лучшему, когда воспоминания о занятиях любовью — это практически все, что у вас есть.

«Не останавливайся», — хныкала она в тех редких случаях, когда я пытался доставить ей удовольствие в постели. Как будто я собирался когда-нибудь остановиться; Я бы с радостью продолжал заниматься любовью с Далией до скончания веков.

Я снова увидел ее в кинотеатре «Эден» в Ла-Сьота, недалеко от Марселя, который считается старейшим и, возможно, самым маленьким кинотеатром в мире. Именно здесь братья Люмьер показали свой первый фильм в 1895 году, и он находится прямо на берегу моря, напротив пристани, где круглый год пришвартовано множество дорогих лодок и яхт, и прямо за углом от ветхой квартирки, в которой я живу с тех пор. покидая Берлин. Ла-Сьота — это старая рыбацкая деревня, оживленная важным французским военно-морским судостроительным заводом — если вы можете использовать такие слова, как «важный», в том же предложении, что и французский флот. Там хороший пляж и несколько отелей, в одном из которых я работаю.

Я закурил сигарету и, смотря фильм, попытался вспомнить все обстоятельства, приведшие к нашей первой встрече. Когда именно это было? 1942? 1943? На самом деле, я никогда не думал, что Далия так похожа на Гарбо. Мне актриса, на которую она больше всего походила, была Лорен Бэколл. Немецкий Гарбо был идеей Йозефа Геббельса. Он сказал мне, что одинокая шведка была одной из любимых актрис Гитлера, а Камилла — одним из любимых фильмов фюрера. Немного сложно представить, что у Гитлера был любимый фильм, особенно такой романтический, как « Камилла» , но Геббельс сказал, что всякий раз, когда фюрер смотрел этот фильм, у него на глазах стояли слезы, и он несколько часов после этого сиял. Я не сомневаюсь, что для Геббельса перезапуск Далии как ответа немецкого кино Грете Гарбо был еще одним способом выслужиться перед Гитлером и, конечно же, перед самой Далией; Геббельс всегда пытался заигрывать с той или иной актрисой. Не то чтобы я мог винить его за попытку помириться с Далией Дреснер. Так делали многие мужчины.

Она провела большую часть своей жизни в Швейцарии, но родилась в Пуле, Истрия, которая после 1918 года и распада Австро-Венгрии отошла к Италии; но этот полуостров всегда был естественной частью Югославии — действительно, все предки Далии были хорватами — и, чтобы избежать насильственной итальянизации и культурного подавления фашистов Муссолини, ее с самого раннего возраста увезли жить в Загреб. Ее настоящее имя было София Бранкович.

После того, как война закончилась, она решила покинуть свой дом под Цюрихом и вернуться в Загреб, чтобы найти то, что осталось от ее семьи. В 1947 году югославское правительство арестовало ее по подозрению в сотрудничестве с нацистами во время войны, но Тито, который, как считалось, был без ума от нее, лично вмешался и организовал освобождение Далии из-под стражи. Вернувшись в Германию, она попыталась вернуться в карьеру, но обстоятельства остановили ее возвращение. К счастью для Далии, ей предложили работу в Италии, и она снялась в нескольких хорошо принятых фильмах. Когда Сесил Б. Демилль хотел сыграть Самсона и Далилу в 1949 году, он подумал о Далии Дреснер, прежде чем выбрать более политически приемлемую Хеди Ламарр. Хеди была хороша — она, безусловно, была очень красива, — но я твердо верю, что Далия была бы убедительна. Хеди играла роль тридцатипятилетней школьницы. Далия бы сыграла это как настоящее. Соблазнительной женщиной с мозгами размером с мускулы Самсона. К 1955 году она снова работала в немецком кино, когда выиграла Кубок Вольпи за лучшую женскую роль на Венецианском кинофестивале в фильме « Генерал дьявола» , где она сыграла вместе с Курдом Юргенсом. Но именно англичане дали Далии ее самые успешные роли и, в частности, British Lion Films, которые сняли ее в двух фильмах вместе с Дирком Богардом.

Всю эту информацию я получил из программы, которую купил в крошечном фойе «Эдема» перед началом фильма, просто чтобы быть в курсе подробностей жизни Далии. Хотя он и менее интересен, чем мой, и по той же причине, он все равно выглядит намного веселее.

Фильм, в котором я ее сейчас смотрел, был комедией с Рексом Харрисоном, которая по-французски называлась «Le Mari Constante» . Было любопытно услышать чужой голос и говорить по-французски. Немецкий язык Далии всегда был пропитан медом и сигаретами. Возможно, фильм работал на английском языке, но не работал на французском, и я не думаю, что это как-то связано с тем, что его дублировали, или с тем, что у меня комок подступил к горлу, когда я увидел ее снова. Это был просто плохой фильм, и постепенно мои глаза закрылись в теплой ривьерской темноте, и казалось, что это было лето 1942 года...


Один

Я проснулся от долгого, но беспокойного сна в мире, который был черно-белым, но в основном черным, с серебряной окантовкой. Я украл немного люминала из загородного дома генерала Гейдриха под Прагой, чтобы помочь себе уснуть. Ему это было не нужно по той простой причине, что он был мертв, и я бы точно не украл его у него иначе. Но таблетки было еще труднее достать, чем выпивку, которой, как и всего остального, не хватало, а я нуждался в них, потому что, будучи офицером СД, я теперь был частью ужаса, гораздо больше, чем Гейдрих. Он был мертв, за месяц до этого похоронен со всеми воинскими почестями, с зубчиком чеснока во рту и колом в сердце. Он был далеко от этого, его последние мысли о мести своим чешским убийцам все еще висели в его продолговатой голове Эль Греко, как замерзшая серая грязь, и он больше не мог никому причинить вреда. Но в моих жалких попытках остаться в живых почти любой ценой я все же мог страдать и страдать в свою очередь, и пока играла черная шарманка смерти, казалось, мне придется танцевать под унылую, обреченную мелодию, неумолимо вращаясь на барабане, как какая-то обезьяна в ливрее с испуганной гримасой на лице и жестяной кружкой в руке. Это не делало меня необычным; просто немецкий.

В то лето Берлин выглядел затравленным, как будто за каждым деревом и за каждым углом улицы стоял кричащий череп или какой-то альп с широко открытыми глазами и меняющий форму . Иногда, когда я просыпался в своей постели в квартире на Фазаненштрассе, мокрый от пота, мне казалось, что у меня на груди сидит какой-то демон, выдавливающий из меня дыхание, и в спешке перевести дух и проверить, Я был еще жив, я часто слышал, как я кричу и тянусь, чтобы схватить кислый воздух, который я выдыхал днем, когда я спал. И обычно я закуривал сигарету с рвением человека, которому табачный дым нужен, чтобы дышать немного легче и помочь преодолеть вездесущий вкус массового убийства и человеческого разложения, который оставался во рту, как старый и гнилой зуб.

Летнее солнце не приносило радости. Казалось, это имело зловещий эффект, вызывая раздражение берлинцев из-за зноя, потому что им нечего было пить, кроме воды, и постоянно напоминая им о том, насколько жарче, вероятно, было в сухих степях России и Украины, где теперь сражались наши мальчики. битва, которая уже выглядела намного больше, чем мы рассчитывали. Послеполуденное солнце отбрасывало длинные тени на многоквартирные дома вокруг Александерплац и играло с вашими глазами так, что фосфены на сетчатке — последствия беспощадно яркого света — казались зеленоватыми аурами стольких мертвецов. Это было в тени, где мне было место и где я чувствовал себя комфортно, как старый паук, который просто хочет, чтобы его оставили в покое. Только шансов на это было немного. Всегда стоит быть осторожным в том, что у тебя хорошо получается в Германии. Когда-то я был хорошим детективом в Крипо, но это было давно, еще до того, как преступники носили элегантную серую униформу и почти все заключенные были невиновны. Быть берлинским полицейским в 1942 году было все равно, что ставить мышеловки в клетке, полной тигров.

По приказу Гейдриха я работал по ночам в полицейском президиуме на Александерплац, что меня вполне устраивало. О надлежащей работе полиции не было и речи, но я почти не питал аппетита к компании моих коллег-нацистов или к их черствым разговорам. Комиссия по расследованию убийств, то, что от нее осталось, — существовавшая для расследования убийств — предоставила меня самому себе, как забытого заключенного, чье лицо означало смерть для любого, кто достаточно неразумен, чтобы мельком увидеть его. Я не слишком любил его сам. В отличие от Гамбурга и Бремена, здесь не было никаких ночных авианалетов, поэтому в городе царила гробовая тишина, столь непохожая на Берлин веймарских лет, когда он был самым шумным и волнующим городом на земле. Весь этот неон, весь этот джаз и, особенно, вся эта свобода, когда ничего не скрывалось и никто не должен был скрывать, кем или чем он был, — трудно было поверить, что когда-то все было так. Но Веймарский Берлин больше подходил мне. Веймарская республика была самой демократической из демократий, и все же, как и все великие демократии, она немного вышла из-под контроля. До 1933 года было позволено все, поскольку, как на собственном опыте узнал Сократ, истинная природа демократии заключается в поощрении коррупции и излишеств во всех их формах. Но коррупция и бесчинства Веймара все же были предпочтительнее библейских мерзостей, творимых теперь во имя Нюрнбергских законов. Я не думаю, что когда-либо знал, что на самом деле означает смертный грех, пока не жил в нацистской Германии.

Иногда, глядя ночью в окно своего офиса, я замечал собственное отражение, смотрящее на меня — то же самое, но другое, как еще одну неопределенную версию меня самого, более темное альтер-эго, моего злого близнеца или, возможно, предвестника смерти. . Время от времени я слышал, как этот призрачный, этиолированный двойник насмешливо говорил мне: «Скажи мне, Гюнтер, что ты будешь делать и чью задницу ты будешь целовать сегодня, чтобы спасти свою жалкую шкуру?»

Это был хороший вопрос.

Из своего кабинета в восточной угловой башне полицейского управления я чаще слышал шум паровозов, въезжающих и выезжающих со станции на Александерплац. Вы могли только видеть крышу — то, что от нее осталось — старой православной синагоги на Кайзер-штрассе, которая, я думаю, стояла там еще до франко-прусской войны и была одной из самых больших синагог в Германии, в которой восемнадцать сотен верующих. То есть евреи. Синагога на Кайзер-штрассе находилась в районе, который я патрулировал молодым Шупо в начале двадцатых годов. Иногда я болтал с мальчиками, которые посещали еврейскую школу для мальчиков и ходили на станцию в поисках трейнспоттинга. Однажды другой полицейский в форме увидел, как я разговариваю с теми мальчишками, и спросил: «О чем вы вообще находите говорить с этими евреями?» И я ответил, что они всего лишь дети и что мы говорили о том, о чем вы говорите с любыми другими детьми. Конечно, все это было до того, как я узнал, что во мне самой течет струйка еврейской крови. Тем не менее, возможно, это объясняет, почему я был мил с ними. Но я предпочитаю думать, что это мало что объясняет.

Давненько я не видел еврейских мальчиков на Кайзер-штрассе. С начала июня берлинских евреев депортировали из пересыльного лагеря на Гроссе-Гамбургер-штрассе куда-то на восток, хотя становилось все более понятно, что места назначения были более конечными, чем какая-то туманная точка компаса. В основном депортации производились ночью, когда никто не видел, как это делается, но однажды утром, около пяти утра, когда я проверял мелкую кражу на вокзале Анхальтер, я увидел, как около пятидесяти пожилых евреев загружали в закрытые вагоны в нетерпеливом поезде. Они выглядели так, как будто их нарисовал Питер Брейгель в то время, когда Европа была гораздо более варварским местом, чем сейчас, — когда короли и императоры совершали свои черные преступления при открытом свете дня, а не в то время, когда никто не еще из постели, чтобы увидеть их. Вагоны выглядели не так уж и плохо, но к тому времени у меня было довольно хорошее представление о том, что должно было случиться с этими евреями, и я ожидаю, что это было больше, чем они, иначе я не могу себе представить, что они когда-либо садились в эти поезда. .

Я был на грани увлечения старым берлинским Шупо, пока не показал ему свой пивной жетон и не сказал ему идти и трахаться.

— Простите, сэр, — сказал он, ловко дотрагиваясь до своего кожаного кивера, — я не знал, что вы из РСХА.

— Куда направляется эта толпа? Я спросил.

«Где-то в Богемии. Терезиенштадт, кажется, они сказали, что это называется. Вам их почти жаль, не так ли? Но я считаю, что так лучше для них и для нас, правда. Я имею в виду нас, немцев. У них там будет лучшая жизнь, они будут жить среди своих в новом городе, не так ли?

— Не в Терезиенштадте, — сказал я ему. — Я только что вернулся из Богемии. И тогда я рассказал ему все, что знал об этом месте и еще немного о том, что происходит в России и Украине. Выражение ужаса на красном лице мужчины почти стоило того риска, на который я пошел, рассказывая ему неприукрашенную и неприятную правду.

— Ты не можешь быть серьезным, — сказал он.

— О, но я. Дело в том, что мы систематически тысячами убиваем людей там, в болотах к востоку от Польши. Я знаю. Я видел это сам. И под «мы» я подразумеваю нас, полицию. РСХА. Это мы убиваем».

Щупо сильно моргнул и выглядел так , как будто я сказал что-то непонятное. — То, что вы только что сказали, не может быть правдой, сэр. Вы, конечно, шутите.

"Я не шучу. То, что я только что сказал вам, является единственной правдой, которую вы, вероятно, услышите сегодня. Просто поспрашивайте, только постарайтесь сделать это незаметно. Люди не любят говорить об этом по понятным причинам. Вы можете попасть в беду. Мы оба могли. Говорю вам, эти евреи едут медленным поездом в ад. И мы тоже».

Я ушел, садистски улыбаясь про себя; в нацистской Германии правда — мощное оружие.

Но это был один из тех убийц РСХА, которые привели меня с мороза. Ходили слухи, что австриец Эрнст Кальтенбруннер станет следующим начальником Главного управления безопасности Рейха — РСХА, — но тот же слух гласил, что его назначение не может быть одобрено Гитлером, пока этот человек не закончит просыхать в санатории в Куре. , Швейцария. Это оставило Крипо в способных с судебной точки зрения, хотя и совершенно убийственных руках генерала Артура Небе, который до ноября прошлого года командовал оперативной группой СС «Б» в Белоруссии. Группой Б теперь командовал кто-то другой, но если слухи об «Алексе» были правдой — а у меня были веские основания полагать, что это так, — люди Небе убили более сорока пяти тысяч человек, прежде чем он, наконец, заработал свой билет обратно в Берлин.

Сорок пять тысяч. Такое число было трудно понять в контексте убийства. Берлинский Спортпаласт, где нацисты проводили некоторые из своих митингов, вмещал четырнадцать тысяч человек. Целых три Спортпаласта, битком набитые людьми, которые пришли поболеть за выступление Геббельса. Вот так выглядели сорок пять тысяч. За исключением того, что никто из убитых, конечно, не обрадовался.

Интересно, что Небе рассказал своей жене Элизе и дочери Гизеле о том, что он делал на болотах Ивана? Гизела была красивой молодой женщиной шестнадцати лет, и я знала, что Артур души не чает в ней. Она тоже была интеллигентной. Она когда-нибудь спрашивала его о его работе в СС? Или она увидела что-то неуловимое в лисьих глазах отца, а потом просто говорила о чем-то другом, как это делали люди, когда в разговоре поднималась тема Великой войны. Я никогда не знал никого, кому было бы удобно говорить об этом, уж точно не меня. Если ты не был в окопах, нечего было ожидать, что кто-то даже представит, каково это. Не то чтобы Артуру Небе в то время было за что стыдиться; Будучи молодым лейтенантом в пионерском батальоне 17-го армейского (1-го Западно-Прусского) корпуса на Восточном фронте, он дважды был отравлен газом и получил Железный крест первой степени. В результате Небе не слишком любил русских, но было немыслимо, чтобы он когда-нибудь рассказал своей семье, что провел лето 1941 года, убивая сорок пять тысяч евреев. Но Небе знал, что я знаю, и каким-то образом он все еще мог смотреть мне в глаза; и хотя мы не говорили об этом, меня удивило больше, чем его, то, что я мог терпеть его общество, вот-вот. Я подумал, что если я могу работать на Гейдриха, то смогу работать на кого угодно. Я бы не сказал, что мы когда-либо были друзьями, Небе и я. Мы хорошо ладили, хотя я никогда не понимал, как человек, замышлявший заговор против Гитлера еще в 1938 году, мог стать массовым убийцей с таким явным хладнокровием. Небе пытался объяснить это, когда мы были в Минске. Он сказал мне, что ему нужно держать свой замечательный нос в чистоте достаточно долго, чтобы он и его друзья получили еще одну возможность убить Гитлера; Я просто не понимал, как это оправдывает убийства сорока пяти тысяч евреев. Я не понимал этого тогда и не понимаю сейчас.

По предложению Небе мы встретились за воскресным обедом в отдельной комнате в Виртхаус Мурлейк, немного юго-западнее Пфауэнинзеля, на Ванзее. С привлекательным пивным садом и оркестром он выглядел скорее баварским, чем прусским, и летом был очень популярен среди берлинцев. Это лето не стало исключением. Это был прекрасный день, и никто из нас не был одет в униформу. Небе был одет в костюм-тройку «никербокер» с поясом на спине из светло-серого твида в ломаную клетку, с карманами на пуговицах и острыми лацканами. В своих светло-серых чулках и начищенных коричневых башмаках он выглядел так, будто собирался выстрелить во что-то перьями, что, безусловно, принесло бы долгожданную перемену. На мне был летний костюм, такой же темно-синий костюм-тройка в тонкую полоску, который я носил зимой, за исключением того, что я забыл надеть жилет, чтобы уступить более теплой погоде; Я выглядел острым, как перо чайки, и мне было все равно, кто об этом узнает.

Мы ели озерную форель с картошкой и клубникой со сливками и выпили две бутылки хорошего мозеля. После обеда мы взяли на воду какую-то длинную лодку или ракушку. Из-за моего обширного морского опыта Небе, конечно, позволил мне грести, хотя это могло быть связано с тем, что я был капитаном, а он генералом; и пока я принялся за весла, он выкурил большую гаванскую сигару и уставился в чистое берлинское голубое небо, как будто ему было все равно. Возможно, он этого не сделал. Совесть была роскошью, которую могли себе позволить немногие офицеры СС и СД. Ванзее выглядело как импрессионистская картина с изображением какой-то идиллической сцены на реке Сене на рубеже веков, из тех, что выглядят так, будто картина страдает от тяжелых пятен. Были каноэ и раковины с выносными опорами, парусные лодки и шлюпы, но не было лодок, которым требовался бензин: бензин было еще труднее достать, чем таблетки и выпивку. Вокруг было много молодых женщин — и это было одной из причин, почему Небе там нравилось, — но не было молодых мужчин; все они были в форме и, вероятно, боролись за свою жизнь в какой-нибудь русской воронке. Женщины в длинных узких панцирях были одеты в белые майки и самые короткие шорты, которые были лучше корсетов и французских корсетов, потому что они демонстрировали свои груди и ягодицы всем, кто интересовался такими вещами, как я; они были загорелые и энергичные, а иногда и кокетливые; в конце концов, они были всего лишь людьми и жаждали мужского внимания почти так же сильно, как я жаждал возможности дать им его. Некоторые из них какое-то время гребли рядом с нами и разговаривали, пока не поняли, сколько нам лет; Мне было за сорок, а Небе, думаю, было почти пятьдесят. Но была одна девушка, которая привлекла мое внимание. Я узнал в ней человека, который жил не так далеко от меня. Я знал, что ее зовут Кирстен, и она была школьной учительницей в гимназии Фихте на Эмзерштрассе. Увидев ее ряды, я решил еще немного повидаться с Эмзер-штрассе и, может быть, по какому-то счастливому случаю, с ней. После того, как она и ее гибкие спутники отчалили, я на всякий случай присмотрел за их лодкой; никогда не знаешь, когда красивая девушка упадет в воду и ее нужно будет спасать.

Еще одна причина, по которой Небе понравилось на Ванзее, заключалась в том, что вы могли быть абсолютно уверены, что никто не подслушивает ваш разговор. С сентября 38-го и неудавшегося переворота Остера, важной частью которого он был, Небе подозревал, что его в чем-то подозревают; но он всегда говорил со мной очень свободно, хотя бы потому, что знал, что я нахожусь в еще большем подозрении, чем он. Я был лучшим другом, который когда-либо мог быть у такого человека, как Небе; такого друга, которого можно было бы и сдали гестапо, не задумываясь, если бы это означало спасение собственной шкуры.

— Спасибо за обед, — сказал я. «Прошло много времени с тех пор, как я преклонялся перед чем-то столь приличным, как этот Мозель».

«Какой смысл быть главой Крипо, если вы не можете получить дополнительный запас талонов на еду и напитки?» он сказал.

Купоны были необходимы для немецкой карточной системы, которая казалась все более драконовской, особенно если вы были евреем.

«Имейте в виду, что мы ели, это было все местное», — сказал он. «Озерная форель, картошка, клубника. Если вы не можете получить это в Берлине летом, тогда мы можем сдаться сейчас. Жизнь не стоила бы жизни». Он вздохнул и выпустил облачко сигарного дыма в небо над своей серебристо-седой головой. — Знаешь, иногда я прихожу сюда и сам беру лодку, срываю швартовку, а потом просто дрейфую по озеру, не задумываясь, куда иду.

«Деваться некуда. Только не на этом озере.

— Ты говоришь так, будто с этим что-то не так, Берни. Но такова природа озер. Они нужны для того, чтобы смотреть и наслаждаться, а не для чего-то столь же практичного, как вы подразумеваете.

Я пожал плечами, поднял весла и посмотрел за борт лодки в теплую воду. «Всякий раз, когда я нахожусь на озере, подобном этому, вскоре я начинаю задаваться вопросом, что находится под поверхностью. Какие нераскрытые преступления скрываются в глубинах? Кто там, внизу, в железных ботфортах? Возможно, если от нацистов прячется еврейская подводная лодка. Или какой-нибудь левша, которого отправили туда в двадцатые годы Добровольческий корпус.

Небе рассмеялся. «Вечный детектив. И ты удивляешься, почему продолжаешь быть полезным нашим хозяевам.

— Поэтому мы здесь? Значит, вы можете льстить мне уверенностью в моей полезности?

"Может быть."

— Боюсь, мои дни, когда я был полезен кому-либо, давно прошли, Артур.

— Как обычно, ты недооцениваешь себя, Берни. Знаешь, я всегда думал о тебе, как об одной из машин, разработанных доктором Порше. Возможно, немного тупой, но дешевый в эксплуатации и очень эффективный. Создан на века, до такой степени, что он почти неразрушим».

— Сейчас моему двигателю не помешало бы воздушное охлаждение, — сказал я, опираясь на весла. "Жарко."

Небе затянулся сигарой, а затем позволил одной руке погрузиться в воду. — Чем ты занимаешься, Берни? Когда вы хотите уйти от всего этого? Когда хочешь забыть обо всем?»

— Чтобы все забыть, Артур, нужно время. Особенно в Берлине. Поверьте, я пытался. У меня ужасное предчувствие, что мне понадобится вся оставшаяся жизнь, чтобы забыть это».

Небе кивнул. — Ты ошибаешься, ты знаешь. Это легко забыть, если приложить к этому усилия».

— Как вам это удается?

«Имея определенный взгляд на мир. Это понятие, безусловно, знакомо всем немцам. Мой отец был учителем и часто говорил: «Узнай, во что ты веришь, Артур, каково твое место в этом, а затем придерживайся этого». Используйте этот взгляд на мир, чтобы упорядочить свою жизнь, несмотря ни на что». И я пришел к следующему выводу: вся жизнь — дело случая. Вот как я смотрю на вещи. Если бы не я там, в Минске, руководил группой Б, это был бы кто-то другой. Этот ублюдок Эрих Науманн, наверное. Он свинья, которая приняла меня. Но иногда мне кажется, что я никогда не был там на самом деле. По крайней мере, не настоящий я. У меня очень мало воспоминаний об этом. Нет, не знаю.

«Знаете, еще в 1919 году я пытался устроиться на работу в Siemens, продавая лампочки Osram. Я даже пытался стать пожарным. Ну, вы знаете, как это было тогда. Любая работа казалась стоящей. Но этого не должно было быть. Единственным местом, куда я мог попасть после ухода из армии, было Крипо. Как раз об этом я и говорю. Что такого в жизни, что ведет человека в одну сторону, продает лампочки или тушит пожары, или же ведет того же человека совсем в другую сторону, так что он становится государственным палачом?

— Так ты это называешь?

"Почему нет? Я не носил цилиндра, это правда, но работа была та же. В том-то и дело, что очень часто эти вещи имеют очень мало отношения к самому человеку. Я оказался в Минске не потому, что я плохой человек, Берни. Я искренне в это верю. Это была случайность, что я вообще там оказался. Вот как я на это смотрю. Я тот же человек, которым всегда был. Просто судьба привела меня в полицию, а не в берлинскую пожарную часть. Та же участь, что убила всех этих евреев. Жизнь есть не что иное, как случайная череда событий. Ни в чем нет логики, Берни. Иногда я думаю, что это твоя настоящая проблема. Ты продолжаешь искать какой-то смысл в вещах, но его нет. Никогда не был. Все это было простой ошибкой категории. А попытки что-то решить вообще ничего не решают. После того, что вы видели, вы наверняка уже это знаете.

«Спасибо за философский семинар. Кажется, я начинаю.

«Вы должны поблагодарить меня. Я здесь, чтобы сделать тебе одолжение.

— Ты не похож на человека с ружьем, Артур.

— Нет, правда. У меня есть для тебя работа в бюро по расследованию военных преступлений в Бендлерблоке, начиная с сентября.

Я смеялся. — Это шутка?

— Да, если подумать, это довольно забавно, — признал Небе. — Я найду для тебя работу там, из всех мест. Но я совершенно серьезно, Берни. Это хорошая сделка для вас. Это выведет вас из Алекса туда, где ваши навыки будут должным образом оценены. Ты все еще SD, я мало что могу с этим поделать. Но, по словам судьи Гольдше, которому вы будете подчиняться, ваша униформа и опыт расследования откроют несколько следственных дверей, которые остаются закрытыми для людей, которые в настоящее время там работают. На том и на этом фоне , большинство из них юристы, из тех, что за решетку, чьи шрамы были заработаны в университетских обществах, а не на поле боя. Черт, ты даже заработаешь больше денег». Он посмеялся. «Ну, разве ты не видишь? Я пытаюсь снова сделать тебя респектабельным, мой друг. Во всяком случае, полуреспектабельно. Кто знает, может быть, вы даже заработаете достаточно, чтобы позволить себе новый костюм.

— Ты серьезно, не так ли?

"Конечно. Ты же не думаешь, что я стал бы тратить время на то, чтобы обедать с тобой без чертовски веской причины. Я бы привел сюда симпатичную девушку, или даже девушку, которая не очень хороша, не такая жалкая, как ты. Теперь вы можете сказать спасибо».

"Спасибо."

«Итак, теперь, когда я сделал тебе одолжение, я хочу, чтобы ты сделал кое-что для меня взамен».

«Взамен? Ты, наверное, забыл наши грязные выходные в Праге, Артур. Это вы попросили меня расследовать смерть Гейдриха, не так ли? Меньше месяца назад? Вам не понравились мои выводы. Когда мы встретились и поговорили в отеле «Эспланада», ты сказал мне, что у нас никогда не было такого разговора. Я так и не получил эту услугу.

— Это было одолжением для нас обоих, Берни. Ты и я." Небе начал расчесывать экзему на тыльной стороне ладоней; это был признак того, что он начал раздражаться. «Это другое. Это то, что даже вы можете сделать, не создавая проблем».

«Что заставляет меня задаться вопросом, подхожу ли я для этого».

Он сунул сигару в рот и почесал еще немного, как будто под кожей могло быть лучшее решение его проблемы. Лодка медленно повернулась по кругу, так что мы указывали в том направлении, в котором только что пришли; Я привык к этому чувству. Вся моя жизнь шла по кругу с 1939 года.

— Это что-то личное, Артур? Или это то, что мы, детективы, смеясь, называем «работой»?

— Я скажу тебе, если ты просто заткнешь на минутку свою пивную дыру. Я не знаю. Как кому-то с таким ртом, как у тебя, удавалось так долго оставаться в живых?

— Я задавал себе тот же вопрос.

— Это работа, ясно? Что-то, для чего вы обладаете уникальной квалификацией, как это бывает.

«Вы меня знаете, у меня уникальная квалификация для всех видов работ, и кажется, что большинство других мужчин не прикоснулись бы к паре намазанных маслом плоскогубцев».

«Вы помните Международную комиссию уголовной полиции, — сказал он.

— Вы не хотите сказать, что он все еще существует?

— Я исполняющий обязанности президента, — с горечью сказал Небе. — А если ты пошутишь, что из козла можно сделать садовника, я тебя пристрелю.

— Я просто немного удивлен, вот и все.

«Как вы, возможно, знаете, она базировалась в Вене до 1940 года, когда Гейдрих решил разместить ее штаб-квартиру здесь, в Берлине».

Небе указал на запад, через озеро к мосту через Гавел, который находился чуть южнее шведского павильона.

— Вон там, на самом деле. С ним во главе, конечно. Это была просто еще одна неоновая витрина для Шоу Рейнхарда Гейдриха, и я надеялся, что теперь, когда этот ублюдок мертв, мы могли бы использовать это как предлог, чтобы закрыть IKPK, который изжил всю свою полезность, которую он когда-либо мог иметь. Но Гиммлер другого мнения и хочет, чтобы конференция состоялась. Да, верно — через неделю-две будет конференция. Приглашения всем различным начальникам полиции Европы были разосланы еще до того, как Гейдрих был убит. Так что мы застряли с этим».

— Но идет война, — возразил я. — Кто, черт возьми, придет, Артур?

«Вы были бы удивлены. Французский Sûreté, конечно. Они любят хороший пир и любую возможность высказать свое мнение. Шведы. Датчане. Испанский. Итальянцы. Румыны. Даже швейцарцы идут. И гестапо, конечно. Мы не должны их забывать. Откровенно говоря, это почти все, кроме англичан. О, недостатка в делегатах нет, уверяю вас. Беда в том, что мне поручили организовать программу выступлений. И я ищу некоторые имена».

"О, нет. Вы не имеете в виду…

— Я имею в виду. Боюсь, для этого все руки на палубе. Я подумал, что вы могли бы рассказать о том, как вы поймали Горманна, душителя. Даже за пределами Германии это известный случай. Сорок минут, если сможешь.

— Это не царапанье, Артур. Это соскоб. Горманну было почти пятнадцать лет назад. Послушайте, в вашем новом здании полиции на Вердершер Маркт должен быть кто-то еще.

"Есть конечно. Комиссар Людтке уже призван. И прежде чем вы их предложите, то же самое можно сказать и о Курте Далуэге и Бернхарде Венере. Но нам все еще не хватает пары спикеров для конференции, которая продлится целых два дня».

«А как насчет Отто Штайнаусла? Он был президентом IKPK, не так ли?»

«Умер от туберкулеза в Вене в позапрошлом году».

— Тот другой парень в Праге. Хайнц Паннвиц».

— Он головорез, Берни. Сомневаюсь, что он мог говорить и пяти минут, прежде чем выругался или начал бить дубиной по аналою».

«Шелленберг».

«Слишком скрытно. И слишком отчужденный.

«Хорошо, а как насчет того парня, который поймал Огожова — убийцу из городской железной дороги? Это было только в прошлом году. Хойзер, Георг. Это парень, которого вы должны получить.

«Хойзер — глава гестапо в Минске, — сказал Небе. «Кроме того, с тех пор, как Хойзер поймал Огожова, Людтке ужасно завидует ему. Поэтому он пока собирается остаться в Минске. Нет, боюсь, это ты.

— Временный Людтке тоже меня не очень любит. Вы знаете об этом».

— Он чертовски хорошо сделает то, что я ему скажу. Кроме того, никто не завидует тебе, Берни. Меньше всего Людтке. Ты никому не угрожаешь. Уже нет. Ваша карьера никуда не денется. Ты мог бы быть теперь генералом, как я, если бы правильно разыграл свои карты.

Я пожал плечами. «Поверьте, больше всего я разочаровываю себя. Но я не оратор, Артур. Конечно, в свое время я провел несколько пресс-конференций, однако они были совсем не похожи на то, о чем вы спрашиваете. Я буду ужасен. Моя идея публичных выступлений — это кричать о пиве из глубины бара».

Небе усмехнулся и попытался вернуть к жизни свою Гавану; пришлось немного повозиться, но ему, наконец, удалось раскурить сигару. Я мог сказать, что он думал обо мне, пока он делал это.

— Я рассчитываю на то, что ты дерьмо, — сказал он. «На самом деле, я ожидаю, что каждый из наших ораторов будет чертовски ужасен. Я надеюсь, что вся конференция IKPK будет настолько чертовски скучной, что нам больше никогда не придется проводить еще одну. Смешно говорить о международном преступлении, в то время как нацисты заняты международным преступлением века».

— Впервые слышу, как ты это называешь, Артур.

— Я сказал это тебе, так что это не считается.

— А если я скажу что-нибудь вне очереди? Что-то, что может вас смутить. Я имею в виду, просто подумайте, кто там будет. В последний раз, когда я встречался с Гиммлером, он ударил меня ногой по голени».

"Я помню это." Небе ухмыльнулся. «Это было бесценно». Он покачал головой. «Нет, вам не нужно беспокоиться о том, чтобы засунуть ногу в немецкое масло. Когда вы напишете свою речь, вы должны будете представить весь текст в Министерство пропаганды и народного просвещения. Они переведут это на правильный, политкорректный немецкий. Государственный секретарь Гаттерер согласился следить за выступлениями каждого. В любом случае, он эсэсовец, так что между нашими отделами не должно быть проблем. В его интересах, чтобы все звучали еще скучнее, чем он.

«Я уже успокоился. Господи, какой фарс. Чаплин тоже говорит?

Небе покачал головой. «Знаешь, однажды я думаю, что кто-то действительно пристрелит тебя. И это будет прощание, Берни Гюнтер».

«Ничто так не прощается, как пуля из девятимиллиметрового вальтера».

Вдалеке, на мерцающем берегу озера, я едва различал школьную учительницу Кирстен. Теперь она и ее стройные друзья высаживались на пристани перед шведским павильоном. Я собрал весла и снова начал грести, только на этот раз я клался на них спиной. Небе не спрашивал, и я ему не сказал, но мне нравятся красивые девушки. Это мое мировоззрение.


Два

Еще со времен Второго рейха берлинские городские архитекторы пытались заставить горожан чувствовать себя маленькими и незначительными, и новое крыло имперского министерства пропаганды и национального просвещения не стало исключением. Расположенный на Вильгельмплац, всего в двух шагах от рейхсканцелярии, он очень напоминал министерство авиации на углу Лейпцигерштрассе. Глядя на них рядом, легко было представить, что архитектор Альберт Шпеер ухитрился перепутать свои рисунки этих двух серых каменных зданий, настолько они были похожи друг на друга. С февраля Шпеер был министром вооружений и войны, и я надеялся, что он справится с этой задачей лучше, чем с должности придворного архитектора Гитлера. Говорят, что Джотто мог нарисовать идеальный круг одним движением руки; Шпеер мог провести совершенно прямую линию — по крайней мере, с помощью линейки — и не более того. Прямые линии были тем, что он явно хорошо рисовал. Я сам рисовал неплохого слона, но в этом нет особой необходимости, когда ты архитектор. Если слон не белый, конечно.

Я читал в « Фолькишер беобахтер» , что нацистам не очень нравился немецкий модернизм — такие здания, как технический университет в Веймаре и здание профсоюзов в Бернау. Они считали модернизм антигерманским и космополитическим, что бы это ни значило. На самом деле, я думаю, это, вероятно, означало, что нацисты не чувствовали себя комфортно, живя и работая в городских офисах, спроектированных евреями, которые в основном были сделаны из стекла, на случай, если им вдруг придется бороться с революцией. Было бы намного легче защищать каменное здание, такое как Министерство пропаганды и национального просвещения, чем Баухаус в Дессау. Немецкий искусствовед — возможно, еще один еврей — однажды сказал, что Бог кроется в деталях. Мне нравятся детали, но для нацистов солдат, стоящий на высоком окне с заряженным автоматом, выглядел так, будто это было более удобно, чем что-либо капризное и ненадежное, как бог. Из любого из маленьких обычных окон нового министерства человек с MP40 командовал полем огня через всю площадь Вильгельмплац и мог бы спокойно сдерживать пьяную берлинскую толпу до тех пор, пока наш красивый новый министр вооружений и войны мог снабдить его боеприпасами. Тем не менее, это был конкурс, за которым я должен был получить удовольствие. Нет ничего лучше берлинской мафии.

Внутри министерства все было менее простовато и больше походило на гладкий современный океанский лайнер; все было из орехового дерева, кремовые стены и толстые палевые ковры. В вестибюле размером с бальный зал, под огромным портретом Гитлера, без которого ни одно министерство Германии не могло бы работать, стояла огромная зубчатая ваза с белыми гардениями, которые благоухали на все здание и, несомненно, помогали скрыть преобладающий запах козьего дерьма. это неизбежное следствие национального просвещения в нацистской Германии, которое в противном случае могло бы оскорбить ноздри нашего славного лидера.

— Доброе утро, джентльмены, — сказал я, повернув направо через тяжелые двери и войдя в то, что я принял за старый дворец Леопольда.

За солидной дубовой стойкой регистрации, которую они могли бы использовать в качестве редута для обеспечения второй линии защиты от толпы, пара молчаливых клерков с мягкими воротниками и более мягкими руками наблюдала за моим медленным продвижением по их полу с хорошо отработанной демонстрацией безразличия. . Но я приветствовал это: единственное удовольствие, которое я когда-либо получал от ношения формы офицера СД, — это знание того, что, если бы я не носил ее, мне, возможно, пришлось бы вынести гораздо больше унижений от бюрократов с каменными лицами, которые управляют этим. страна. Иногда мне даже выпадает шанс немного поиздеваться над собой. Это очень садистская, берлинская игра, в которую я никогда не устаю играть.

Два клерка были невысокой парой клубов и не выглядели особенно занятыми, но они все еще повторяли доведенный до совершенства комедийный номер, который должен был заставить меня почувствовать себя таковым. Прошло несколько минут, прежде чем один из мужчин обратил на меня внимание.

А потом еще минуту.

«Теперь ты готов?» Я спросил.

«Хайль Гитлер», — сказал он.

Я коснулся пальцем своей кепки и кивнул. Как это ни парадоксально, без штурмовиков, способных пнуть вас под зад, не отдать гитлеровский салют было достаточно безопасно в таком месте, как министерство Рейха.

«Хайль Гитлер», — сказал я, потому что в любой момент времени можно безопасно оказать только определенное сопротивление. Я взглянул на расписной потолок и кивнул в знак признательности. "Красивый. Это старый церемониальный дворец, не так ли? Здесь должно быть хорошо работать. Скажи мне, у тебя еще есть тронный зал? Где кайзер раздавал важные ордена и медали? Не то чтобы мой собственный Железный Крест считался чем-то подобным. Мне его дали в окопах, и мой командир должен был найти место на гимнастерке, не заляпанное грязью и дерьмом, чтобы приколоть его к груди».

«Увлекательно, я уверен», сказал мужчина, который был выше из них двоих. — Но это здание правительственной прессы с 1919 года.

Он носил пенсне и приподнимался на цыпочки, когда говорил, как полицейский, дающий указания. У меня возникло искушение дать ему несколько собственных указаний. Белая гвоздика, которую он носил в петлице своего легкого, двубортного черного пиджака, выглядела дружелюбно, но навощенные усы и носовой платок были чистой Вильгельмштрассе. Его рот выглядел так, словно утром ему в кофе подлили уксус; его жена, если бы он у него был, наверняка выбрала бы что-нибудь более фатальное.

— Если бы вы могли перейти к делу, пожалуйста. Мы очень заняты».

Я почувствовал, как улыбка высыхает на моем лице, как вчерашнее дерьмо. «Я не сомневаюсь в этом. Вы, два персонажа, пришли со зданием или они установили вас вместе с телефонами?

— Чем мы можем вам помочь, капитан? — спросил невысокий мужчина, не менее чопорный, чем его коллега, и похожий на человека, вышедшего из чрева матери в полосатых брюках и гетрах.

— Комиссар полиции Бернхард Гюнтер, — сказал я. «Из президиума на Александерплац. У меня назначена встреча с государственным секретарем Гаттерером.

Первый чиновник уже проверял мое имя в блокноте и подносил кремовый телефон к своему розовому розовому уху. Он повторил мое имя человеку на другом конце провода и кивнул.

— Вы должны немедленно подняться в кабинет государственного секретаря, — сказал он, кладя телефон на подставку.

"Спасибо за помощь."

Он указал на лестничный пролет, на котором можно было бы поставить собственную «Колыбельную Бродвея».

«Кто-нибудь встретит вас там, на первой площадке», — сказал он.

— Будем надеяться, — сказал я. «Мне бы очень не хотелось спускаться сюда и снова игнорировать меня».

Я поднимался по лестнице по две за раз, что было гораздо энергичнее, чем они видели во дворце с тех пор, как кайзер Вильгельм II снял с шелковой подушки свой последний «Голубой Макс» и остановился на огромной площадке. Там не было никого, чтобы встретить меня, но без бинокля, чтобы увидеть другую сторону этажа, я не мог быть уверен. Я взглянул поверх мраморной балюстрады и отказался насвистывать внизу двух портных манекенов. Поэтому я закурил последнюю сигарету и устроился на позолоченном французском диване, который был слишком низок даже для француза; но через минуту или две я встал и пошел к высокой открытой двери, которая вела, как я понял, в старую Голубую галерею. Там были фрески и люстры, и он выглядел как идеальное место, если им когда-нибудь понадобится поставить подводную лодку в сухой док для ремонта. Фрески, покрывающие стены, изображали в основном обнаженных людей, которые что-то делали с лирами и луками или стояли на пьедесталах, ожидая, пока кто-нибудь протянет им банное полотенце; все они выглядели скучающими и желали, чтобы они могли быть на нудистском пляже, наслаждаясь солнцем в Страндбад-Ванзее, вместо того, чтобы позировать в правительственном министерстве. У меня самого было такое же чувство.

У моего плеча появилась стройная молодая женщина в темной юбке-карандаш и белой блузке.

— Я просто любовался граффити, — сказал я.

— На самом деле они называются фресками, — сказал секретарь.

"Это так?" Я пожал плечами. «Звучит по-итальянски».

"Да. Это значит свежий.

«Это фигурирует. Лично я думаю, что есть так много голых людей, которых вы можете освежить друг с другом на одной стене, прежде чем место начнет выглядеть как марокканская баня. Что вы думаете?"

«Это классическое искусство, — сказала она. — А вы, должно быть, капитан Гюнтер.

— Это так очевидно?

— Он здесь.

"Хорошая точка зрения. Думаю, мне следовало раздеться, если я хотел немного слиться с остальными».

— Сюда, — сказала она без тени улыбки. «Госсекретарь Гаттерер ждет вас».

Она отвернулась в тумане мистикума, а я последовал за ней на невидимом поводке. Я смотрел на ее задницу и тщательно оценивал ее, пока мы шли. На мой вкус, она была слишком тонкой, но двигалась достаточно хорошо; Я ожидаю, что она получила много упражнений, просто передвигаясь по этому зданию. Для такого маленького служителя, как Джоуи Крип, это было очень большое служение.

«Хотите верьте, хотите нет, — сказал я, — я получаю удовольствие».

Она на мгновение остановилась, немного покраснела, а затем снова пошла. Она мне начинала нравиться.

— Право, я не понимаю, что вы имеете в виду, капитан, — сказала она.

«Конечно, знаешь. Но я, конечно, попытаюсь просветить вас, если вы захотите встретиться со мной, чтобы выпить после работы. Это то, что люди делают здесь, не так ли? Просвещать друг друга? Смотри, все в порядке. Я получил аттестат зрелости. Я знаю, что такое фреска. Я немного пошутил. А страшный черный значок на моем рукаве просто для галочки. Я действительно очень дружелюбный парень. Мы могли бы пойти в Адлон и выпить по бокалу шампанского. Раньше я там работал, так что у меня есть отношения с барменом».

Она ничего не сказала. Она просто продолжала идти. Именно так поступают женщины, когда не хотят говорить вам «нет»: они игнорируют вас и надеются, что вы уйдете, пока вы не уйдете, а затем находят предлог, чтобы сказать «да». Гегель все понял неправильно; отношения между полами, в этом нет ничего сложного — это детские забавы. Вот почему это так весело. Дети бы этого не делали, если бы это было не так.

Теперь, краснея, она провела меня через то, что выглядело как библиотека Herrenklub, в присутствии грузного, гладко выбритого мужчины лет сорока. У него была густая голова с длинными седыми волосами, пронзительные карие глаза и рот, похожий на лук, который ни один обычный человек не смог бы растянуть в улыбке. Я решил не пытаться. Самовлюбленность была во всем его, но одеколон, с которым он был смешан, был помадой Шерка Тарр и, должно быть, стучал в стекла двойных окон, так много его было. На левой руке у него было обручальное кольцо, а на лацканах его эсэсовской туники было много цветной капусты, не говоря уже о золотом партийном значке на левом нагрудном кармане; но ленточка над карманом была из тех, что покупали, как леденцы, у Холтера, где шили униформу. В такой теплый день блестяще-белая рубашка на его шее была, возможно, немного тесной для комфорта, но она была идеально выглажена и вселяла в меня веру в то, что он может быть счастлив в браке. Чтобы быть сытым со всем найденным бельем, это действительно все, что ищет большинство немецких мужчин. Я знаю, что был. В его пальцах было большое золотое перо, а на листе бумаги перед ним были красные чернила; почерк был аккуратнее, чем мой машинописный. Я не видел столько красных чернил на своей домашней работе с тех пор, как закончил школу.

Он указал на место перед ним; в то же время он сверился с часами охотника за золотом, которые были на его столе, как будто он уже решил, как долго я собираюсь тратить его время. Он улыбнулся улыбкой, не похожей ни на одну из тех улыбок, которые я видел возле дома рептилий, и откинулся на спинку стула, ожидая, пока я усядусь поудобнее. Я не знал, но это едва ли имело значение для такого важного человека, как он. Он посмотрел на меня с почти комической жалостью и покачал головой.

— Вы плохой писатель, не так ли, капитан Гюнтер?

— Нобелевский комитет не позвонит мне в ближайшее время, если вы это имеете в виду. Но Перл Бак считает, что я могу стать лучше».

— А сейчас?

«Если она может победить, любой может, верно?»

"Возможно. Судя по тому, что сказал мне генерал Небе, ты впервые встанешь на задние ноги за кафедрой перед публикой.

«Моя первая и, надеюсь, последняя». Я кивнул на серебряную шкатулку на столе передо мной. «Кроме того, я обычно лучше всего разговариваю с сигаретой во рту».

Он открыл коробку. "Угощайтесь."

Я взял одну, приложил ее к губе и быстро прикурил.

«Скажите, сколько делегатов ожидается на этой конференции ИКПК?»

Я пожал плечами и затянулся гвоздем во рту. В последнее время я делал двойную затяжку перед затяжкой; таким образом я получил больше удара от дерьмового табака, когда дым попал в мои легкие. Но это была хорошая сигарета; достаточно хорошо, чтобы наслаждаться; слишком хорошо, чтобы тратить его на разговоры о чем-то столь тривиальном, как то, что он имел в виду.

«Судя по тому, что мне сообщил генерал Небе, будут присутствовать некоторые высокопоставленные правительственные чиновники, — сказал он.

— Я бы не знал об этом, сэр.

«Не поймите меня неправильно, то, что вы написали, я уверен, все это захватывающие вещи, и вы, верно, интересный человек, но из того, что здесь написано, вам определенно есть чему поучиться на публике». Говорящий."

«Я весело избегал этого до настоящего момента. Как говорится, из камня трудно выжать оливковое масло. Если бы это зависело от меня, Бруту и Кассию это сошло бы с рук, и Первый крестовый поход никогда бы не состоялся. Не говоря уже о Порции в «Венецианском купце ».

"То, что о ней?"

— С моими разговорными способностями я бы никогда не избавил Антонио от Шейлока. Нет, даже в Германии».

«Тогда будем благодарны, что вы не работаете на это министерство», — сказал Гаттерер. — Шейлок и его племя — особая тема для нашего отдела.

— Так что я верю.

— И твое тоже.

Я еще немного подергал его ноготь; это самое замечательное в сигарете — иногда она позволяет вам сорваться с крючка; единственное, что должно выйти изо рта, — это дым, и за это вас не могут арестовать; по крайней мере пока нет. Это свободы, которые важны.

Гаттерер собрал листы старательно напечатанной бумаги в аккуратную стопку и швырнул их по столу, словно они были опасной разновидностью бацилл. Они все равно чуть не убили меня; Я был паршивой машинисткой.

«Ваша речь была переписана мной и перепечатана моим секретарем», — пояснил он.

— Это очень мило с ее стороны, — сказал я. — Ты действительно сделал это для меня?

Я повернулся на стуле и тепло улыбнулся женщине, которая привела меня к Гаттереру. Заняв позицию за блестящей черной Continental Silenta размером с танковую башню, она изо всех сил старалась не обращать на меня внимания, но румянец на ее щеке сказал мне, что она проигрывает битву.

— Тебе не нужно было.

— Это ее работа, — сказал Гаттерер. — И я сказал ей сделать это.

"Несмотря на это. Большое спасибо, мисс…?

«Баллак».

«Мисс Баллак. Верно."

— Если бы мы могли продолжить, пожалуйста, — сказал Гаттерер. «Вот ваша оригинальная обложка, так что вы можете сравнить две версии и посмотреть, где я улучшил или подверг цензуре то, что вы написали, капитан. Было несколько мест, где вы позволили себе стать немного сентиментальным по поводу того, как обстояли дела в старой Веймарской республике. Не говоря уже о легкомыслии». Он нахмурился. «Действительно ли Чарли Чаплин посещал полицейский президиум на Александерплац?»

"Да. Да, он сделал. Март 1931 года. Я хорошо его помню».

"Но почему?"

— Вы должны спросить его об этом. Я думаю, он мог даже заниматься тем, что американцы называют «исследованиями». В конце концов, Комиссия по убийству была известна. Так же знаменит, как Скотленд-Ярд.

— В любом случае, вы не можете упоминать о нем.

"Могу я спросить, почему?" Но я очень хорошо знал, почему бы и нет: Чаплин только что снял фильм « Великий диктатор », в котором он играл двойника Адольфа Гитлера, названного в честь нашего министра культуры Хинкеля, чья светская жизнь в отеле «Богота» была предметом оживленных сплетен.

— Потому что ты не можешь упомянуть его, не упомянув своего старого босса, бывшего главу Крипо. Еврей, Бернард Вайс. Они обедали вместе, не так ли?

"О да. Боюсь, это вылетело из головы. Он еврей».

Гаттерер на мгновение выглядел огорченным. «Знаете, меня это озадачило. В этой стране за четырнадцать лет было двадцать разных правительств. Люди потеряли уважение ко всем нормальным стандартам общественной приличия. Произошла инфляция, которая уничтожила нашу валюту. Мы были в очень реальной опасности от коммунизма. И все же вы, кажется, намекаете, что тогда все было лучше. Я не говорю, что вы это говорите; просто то, что вы, кажется, подразумеваете это.

— Как вы сами сказали, герр государственный секретарь, я был сентиментален. В первые годы Веймарской республики моя жена была еще жива. Я ожидаю, что это поможет объяснить это, если не извинить.

— Да, это объясняет. В любом случае, мы не можем допустить, чтобы вы предлагали такое даже таким людям, как Гиммлер и Мюллер. Вы скоро окажетесь в беде.

— Я рассчитываю на то, что вы спасете меня от гестапо, сэр. И я уверен, что ваша версия будет намного лучше моей, герр государственный секретарь.

"Да. Это. А если вы в этом сомневаетесь, то напомню, что я выступал на очень многих партийных съездах. Действительно, сам Адольф Гитлер сказал мне, что после доктора Геббельса он считает меня самым риторически одаренным человеком в Германии».

Я издал небольшой свист, который прозвучал так, как будто я потерял дар речи и в то же время дерзок, что является моей специальностью. "Впечатляющий. И я абсолютно уверен, что лидер не мог ошибаться — во всяком случае, не в таких вещах. Держу пари, ты дорожишь таким комплиментом почти так же, как всеми этими медалями вместе взятыми. Я бы хотел, если бы я был тобой.

Он кивнул и попытался разглядеть сквозь налет улыбки на моем лице, как будто искал какой-то признак того, что я абсолютно искренен. Он зря тратил время. Гитлер мог бы считать Гаттерера одним из самых одаренных в риторике людей в Германии, но я был великим мастером притворяться искренним. В конце концов, я занимался этим с 1933 года.

— Я полагаю, вы хотели бы дать несколько советов по публичным выступлениям, — сказал он без малейшего смущения.

«Теперь, когда вы упомянули об этом, да, я бы сказал. Если хотите, поделитесь».

«Сдавайся сейчас, пока не выставил себя полным дураком». Гаттерер издал громкий хохот, который они могли учуять в ответ на Алекса.

Я терпеливо улыбнулась в ответ. — Не думаю, что генерал Небе был бы слишком доволен мной, если бы я сказал ему, что не могу произнести эту речь, сэр. Эта конференция очень важна для генерала. И рейхсфюреру Гиммлеру, конечно. Больше всего мне не хотелось бы его разочаровывать.

— Да, я это вижу.

Это была не очень шутка, возможно, поэтому он мало смеялся. Но при упоминании имени Гиммлера Гаттерер стал звучать чуть более сговорчиво.

— Вот что, — сказал он. — Пойдемте в кинотеатр, и вы мне прочитаете. Я объясню, где ты ошибаешься». Он оглянулся на мисс Баллак. - В данный момент театр свободен, мисс Баллак?

Бедная мисс Баллак схватила дневник со своего стола, нашла соответствующую дату и кивнула ему в ответ. — Да, герр государственный секретарь.

"Отличный." Гаттерер отодвинул стул и встал; он был ниже меня на голову, но ходил так, словно был на метр выше. — Пойдемте с нами, мисс Баллак. Вы можете помочь составить аудиенцию для капитана.

Мы подошли к выходу на обширную невозделанную территорию, которую он назвал офисом.

— Это мудро? Я спросил. «Ведь моя речь — есть некоторые подробности об убийствах, совершенных Горманном, которые даме, возможно, неприятно слышать».

— Это очень галантно, я уверен, но немного поздно думать о том, чтобы пощадить чувства бедной мисс Баллак, капитан. Ведь это она напечатала твою речь, не так ли?

— Да, я так полагаю. Пока мы шли, я смотрел на секретаршу Гаттерера. — Мне жаль, что вам пришлось прочитать кое-что из этого, мисс Баллак. В этом я немного старомоден. Я по-прежнему считаю, что убийство — это тема, которую лучше оставить убийцам».

— И полицию, конечно, — сказал Гаттерер, не оборачиваясь.

Я подумал, что лучше всего оставить это. Сама мысль о полицейских, которые убили больше людей, чем любой убийца из похоти, с которым я когда-либо сталкивался, была такой же сложной, как смотреть, как взволнованный Ахиллес не может обогнать самую медленную черепаху в мире.

— О, все в порядке, — сказала мисс Баллак. — Но эти бедные девочки. Она смотрела на Гаттерера достаточно долго, чтобы я понял, что ее следующее замечание было направлено прямо между лопаток ее босса. «Мне кажется, что убийство немного похоже на выигрыш в немецкой государственной лотерее. Такое всегда случается не с теми людьми».

"Я знаю, что Вы имеете ввиду."

— Где ты собираешься произнести эту речь? — спросил Гаттерер.

— В Ванзее есть вилла, которую эсэсовцы используют как гостевой дом. Это близко к IKPK».

"Да, я знаю его. Гейдрих пригласил меня на встречу за завтраком, которую он провел там в январе. Но я не мог пойти, почему-то. Почему, мисс Баллак? Я забыл."

— Это конференция, которую должны были провести еще в декабре, сэр, — сказала она. «В ИКПК. Ты не мог поехать из-за того, что случилось в Перл-Харборе. И в дневнике уже было что-то на дату, которую они поставили в январе.

— Вы видите, как хорошо она заботится обо мне, капитан.

«Я могу увидеть много вещей, если приложу к этому свои мысли. В этом моя беда».

Мы прошли по коридору к красиво обставленному кинотеатру на двести мест. В нем были маленькие люстры на стенах, изящная лепнина под потолком, множество высоких окон с шелковыми занавесками и сильный запах свежей краски. Помимо экрана, здесь было радио «Телефункен» размером с бочку, два динамика и столько станций на выбор, что они выглядели как список лагеров в пивном саду.

— Хорошая комната, — сказал я. «Я бы подумал, что это слишком мило для Микки Мауса».

«Мы не показываем здесь фильмы с Микки Маусом, — сказал Гаттерер. — Хотя вам, безусловно, было бы интересно узнать, что вождь любит Микки Мауса. В самом деле, я не думаю, что он будет возражать, если я расскажу вам, что доктор Геббельс однажды подарил вождю восемнадцать фильмов о Микки Маусе в качестве рождественского подарка.

«Это определенно лучше, чем пара носков, которые у меня есть».

Гаттерер с гордостью оглядел кинотеатр.

— Но это прекрасное место, как вы говорите. Что напоминает мне. Совет номер один. Постарайтесь ознакомиться с помещением, в котором вам предстоит произносить речь, чтобы вам там было комфортно. Этому трюку я научился у самого лидера».

"Это так?"

«Знаете, если бы я подумал об этом, мы могли бы снять это, — сказал Гаттерер, глупо хихикая, — как своего рода обучающий фильм о том, как не быть публичным оратором».

Я улыбнулся, затянулся еще одной сигаретой и выпустил в его сторону немного дыма, хотя предпочел бы горячий выстрел из танковой пушки.

«Эй, профессор? Я знаю, что я просто глупый полицейский, но я думаю, что у меня есть хорошая идея. Как насчет того, чтобы дать мне равные шансы на успех, прежде чем я упаду лицом вниз? В конце концов, вы сами сказали, меня учит третий лучший оратор в Германии.


Три

Я сел на поезд S-Bahn до Ванзее. Королевские ВВС сбросили несколько символических бомб возле станции в Халензее, где теперь находилась большая группа железнодорожников, работавших на путях, чтобы обеспечить бесперебойное движение западного Берлина. Мужчины отступили, когда маленький красно-желтый поезд медленно проехал мимо, и пока они это делали, маленький мальчик в вагоне, в котором я находился, торжественно отдал им гитлеровский салют. Когда один из рабочих ответил на приветствие, как если бы он приветствовал самого командира, в поезде и за его пределами было много веселья. В Берлине подрывное чувство юмора никогда не было далеко от патриотической притворства и фальшивых поз повседневной немецкой жизни. Особенно, когда был ребенок, чтобы прикрыться; ведь было нелояльно по отношению к вождю не ответить на гитлеровский салют, не так ли?

Это было то же путешествие, что и во время обеда с Артуром Небе в шведском павильоне, за исключением того, что на этот раз я был одет в униформу. Перед железнодорожной станцией в Мерклине стояла вереница такси кремового цвета, но ни одно из них не работало, и движение вокруг было только на двух колесах. У входа стояла огромная стойка для велосипедов, похожая на остановку для отдыха перед «Тур де Франс». Некоторые из таксистов и местный флорист уставились на человека на лестнице, который красил одно из окон станции в форме церкви. В Ванзее, где никогда ничего особенного не происходит, я полагаю, это был своего рода спектакль. Может быть, они ждали, когда он упадет.

Я перешел широкий мост через Хафель на Кёнигштрассе и, не обращая внимания на южную Ам Кляйнен Ванзее, которая привела бы меня к офису Международной комиссии уголовной полиции под номером 16, пошел вдоль северо-западного берега самого большого из берлинских озер. , на Am Grossen Wannsee, мимо нескольких яхт-клубов и лодочных клубов и элегантных вилл, по адресу пансиона SS, который дал мне Небе: номера 56–58. На такой эксклюзивной дороге его было достаточно легко найти. Перед большими коваными воротами и караульным помещением с флагом стоял броневик СС, в остальном все было так же тихо и респектабельно, как пчелиная семья на пенсии. Если там и были какие-то проблемы, то они уж точно не исходили от заросших мхом соседей по вилле. Проблемы в Ванзее означают, что ваша газонокосилка перестала работать, или горничная не пришла вовремя. Разместить броневик в Ам-Гроссен-Ванзее было все равно что заставить венского певца петь рождественские гимны.

Внутри большого благоустроенного парка находилась вилла в стиле греческого возрождения с тридцатью или сорока окнами. Это была не самая большая вилла на озере, но у больших домов были большие стены, и их видели только президенты банков и миллионеры. Адрес показался мне знакомым, и как только я увидел это место, я понял, почему. Я был там раньше. Дом ранее принадлежал моему клиенту. В середине тридцатых, до того как Гейдрих загнал меня обратно в Крипо, я попробовал себя в качестве частного сыщика и какое-то время был нанят богатым немецким промышленником по имени Фридрих Мину. Являясь крупным акционером ряда известных нефтегазовых компаний, Мину нанял меня, чтобы я нанял оперативника в Гармиш-Партенкирхене, где у него был еще один не менее величественный дом, чтобы он присматривал за его гораздо более молодой женой Лилли, которая предпочла живут там якобы по состоянию здоровья. Может быть, было что-то нездоровое в санкционированном эфире в Ванзее. Возможно, это было слишком богато для нее, а может быть, ей просто не нравилось все это голубое небо и вода. Я не знал, так как я никогда не встречался с ней и не мог спросить ее, но вполне понятно, что герр Мину, возможно, сомневался в причинах, которые она привела ему, чтобы не жить в Ванзее, и раз в месяц в течение большей части 1935 года я приехал на эту виллу, чтобы доложить о безупречном поведении жены. Это лучшие клиенты, какие только могут быть у любого детектива, те, у кого достаточно денег, чтобы найти что-то, что просто не соответствует действительности, и это были самые легкие двести марок в неделю, которые я когда-либо зарабатывал в своей жизни. Раньше Мину был активным сторонником Адольфа Гитлера; но этого было недостаточно, чтобы уберечь его от тюрьмы, когда выяснилось, что он выманил у Берлинской газовой компании не менее 7,4 миллиона рейхсмарок. Фридрих Мину теперь отсидел пять лет в цементе. Из того, что я читал в газетах, его дом в Ванзее был продан, чтобы заплатить за его защиту, но до этого я не знал, что покупателем были эсэсовцы.

Охранник у ворот лихо отсалютовал и, сверившись со списком, впустил меня на ухоженную территорию. Я обошел дом и спустился к берегу озера, где выкурил сигарету и представил себя в 1935 году, элегантно одетый, с собственной машиной, зарабатывающий прилично, и никто не говорит мне, что делать. . Никто, кроме нацистов, то есть. Тогда я сказал себе, что могу игнорировать их. Конечно, я ошибался, но ведь и многие люди были умнее меня, включая Чемберлена и Даладье. Нацисты были как сифилис; игнорировать их и надеяться, что все наладится само собой, никогда не было реалистичным вариантом.

Докурив сигарету, я вышел в полутораэтажный коридор в центре дома. Там все было так же, но иначе. В одном конце дома была библиотека с эркером и столом с большим количеством экземпляров Das Schwarze Korps , но в эти дни даже самые фанатичные нацисты избегали газеты СС, так как она была полна извещений о смерти самых дорогих сыновей — СС. солдат и офицеров, павших «на востоке» или «в борьбе с большевизмом». В другом конце дома находилась оранжерея с крытым фонтаном из зеленоватого мрамора. Фонтан был выключен; возможно, звук чего-то столь же прозрачного и чистого, как берлинская вода, отвлекал тех, кто там оставался. Между библиотекой и фонтаном располагалось несколько салонов и гостиных, две из них с великолепными каминами. Лучшая мебель и редкий гобелен исчезли, но несколько предметов, которые я узнал, остались, в том числе большая серебряная коробка для сигарет, из которой я выхватил пригоршню гвоздей, чтобы заполнить свой пустой портсигар.

У них на вилле остановились три старших офицера СС из Будапешта, Братиславы и Кракова, и, похоже, я как раз успел купить телятины, картофеля и кофе, прежде чем они закончили подавать обед. Очень скоро я пожалел о том, что уступил своему голоду, когда эти трое вовлекли меня в разговор. Я сказал им, что недавно вернулся из Праги, и они объявили, что бывший начальник берлинской полиции Курт Далуэге теперь исполняющий обязанности протектора Богемии и Моравии и что спустя целый месяц после смерти Гейдриха попытки найти всех его убийц были прекращены. все еще продолжается. Я уже знал, что Лидице, деревня, подозреваемая в укрывательстве убийц, была разрушена, а ее жители казнены. Но эти три офицера теперь сказали мне, что, не удовлетворившись этим глупым актом возмездия, вторая деревня Лежаки также была снесена с землей — всего за пару недель до этого — и тридцать три мужчины и женщины, которые там жили, были убиты. слишком.

«Говорят, Гитлер приказал убить десять тысяч случайно выбранных чехов, — объяснил краковский полковник, австриец, — но, слава богу, генерал Франк отговорил его от этого. Я имею в виду, какой смысл в возмездии, если в итоге ты выстрелишь себе в ногу? Богемная промышленность сейчас слишком важна для Германии, чтобы раздражать чехов. Это все, что вам удалось бы сделать, если бы вы убили так много. Так что им пришлось довольствоваться Лидице и Лежаки. Насколько мне известно, в Лидице и Лежаках нет ничего важного».

— Уже нет, — засмеялся один из остальных.

Я извинился и пошел искать туалет.

Артур Небе сказал мне, что все выступления перед делегатами IKPK будут произноситься в центральном зале, и именно туда я сейчас отправился посмотреть, где должно было произойти мое испытание. Мне стало немного не по себе от одной мысли об этом, хотя это вполне могло быть связано с тем, что мне только что рассказали о Лежаки; кроме того, я знал, что то, что мне предстояло, не идет ни в какое сравнение с испытанием, которому теперь подвергся Фридрих Мину. Пять лет в Бранденбурге — это, конечно, не выходные в «Адлоне», если ты профессиональный писатель.

Один из офицеров предложил подвезти меня обратно в Берлин на его «мерседесе», но я отказался по всем причинам, которые, как я надеялся, не были очевидны. Я сказал ему, что в Ботаническом саду в Целендорфе был концерт, на который я хотел бы пойти. Я не торопился снова наслаждаться шуткой про Лежаки. Я спустился обратно на Кёнигштрассе и направился к вокзалу, где под восьмиугольным потолком вестибюля встретил мужчину в оливково-зеленых кожаных штанах, которого не видел семь лет.

— Герр Гюнтер, не так ли?

"Это верно."

Мужчине было за пятьдесят, светловолосый; рукава его синей рубашки без воротника были закатаны, обнажая предплечья размером с пожарный гидрант. Он выглядел достаточно крутым, поэтому я был рад видеть, что он улыбается.

— Гантнер, — сказал мужчина. «Раньше я водил «Даймлер» для герра Мину».

"Да, я помню. Какое совпадение. Я только что был на вилле.

— Я так и думал, ты вообще SD. Вон там теперь много ваших.

Я чувствовал себя умным в мысли, что СД — это «моя доля».

«На самом деле, я все еще всего лишь полицейский», — сказал я, стремясь дистанцироваться от тех эсэсовцев, которые уничтожили Лидице и Лежаки. «Меня снова призвали в армию в тридцать восьмом. И нас всех одели в форму, когда мы вторглись в Россию. Я мало что мог с этим поделать».

Сколько раз я слышал, как произношу это оправдание. Кто-нибудь поверил? И разве это имело значение для кого-то, кроме меня? Чем раньше я стану частью чего-то стоящего вроде Бюро по расследованию военных преступлений, тем лучше.

«В любом случае, они приглашают меня на вечеринки в «Алекс», так что я никого не оскорбляю своим выбором одеколона. Что ты вообще здесь делаешь?»

«Я живу где-то здесь, сэр. Кенигштрассе. Дело в том, что некоторые из нас, которые раньше работали на герра Мину, сейчас там. Номер 58, если вы еще когда-нибудь будете в этом районе. Хорошее место. Принадлежит местному торговцу углем. Товарищ по имени Шульце, который знал босса.

«Мне было очень жаль читать о том, что случилось с герром Мину. Он был хорошим клиентом. Как у него обстоят дела с ночлегом и завтраком в отеле German Michael's?

— Он только что начал стажировку в «Бранденбурге» в возрасте шестидесяти пяти лет, так что не в порядке. Кровать немного жестковата, как и следовало ожидать. Но еда? Я имею в виду, мы все на голодном пайке из-за войны, верно? Но то, что там называют едой, я бы собаке не дал. Поэтому каждое утро я еду в Бранденбург, чтобы отвезти ему завтрак. Не Даймлер, конечно. Боюсь, что давно ушел на юг. У меня теперь Хорьх.

«Разрешено? Вы приносите завтрак?

«Это не просто разрешено, это активно поощряется. Извиняет правительство за необходимость кормить заключенных. Единственная еда, которую он ест, это то, что я беру с собой в машину. Только вареные яйца и немного хлеба с джемом. На самом деле, я как раз был в городе, чтобы купить его любимое варенье у того, кто делает его специально для него. Я езжу на городской железной дороге, чтобы сэкономить бензин. Фрау Мину, она все еще в Гармише, хотя тоже снимает дом в Далеме. А Моника, дочь герра Мину, живет на Хагенштрассе, в Грюнвальде. Я передам боссу, что ты поздоровался, если хочешь.

"Вы делаете это."

— Кстати, что ты делаешь на вилле? Вы участвуете в этой конференции, которую они планируют?

"Да, я. К сожалению. Мой босс, Артур Небе, глава Крипо, хочет, чтобы я произнесла речь о том, что я берлинский детектив.

«Это должно быть легко», — сказал Гантнер. «Поскольку вы детектив».

— Думаю, да. Он приказал мне отправиться в Ванзее и рассказать многим важным иностранным копам, какой я был отличный детектив. Берни Гюнтер, берлинский полицейский, задержавший душителя Горманна.

Государственный секретарь Гаттерер, конечно, все это преувеличил, что, я полагаю, было его работой. Я довольно сомневался, что хоть один человек когда-либо мог быть всеведущим сыщиком, которым я теперь называл себя в своей речи. Но не нужно было быть Чарли Чаном, чтобы понять, что именно эта моя короткая речь стояла за большей частью того, что произошло летом 1942 года, не говоря уже о лете 1943 года.


Четыре

Возле офиса Крипо в «Алексе» стоял гигантский шкаф с ячейками, где они оставляли вашу почту, как в гостинице. Первое, что я делал, когда приходил на дежурство, проверял свою ячейку. Обычно это была просто партийная пропаганда или штучки Прусского полицейского союза, на которые никто не обращал внимания — более важную корреспонденцию по делу доставлял прямо на ваш стол один из двух полицейских в форме, двух свирепо вспыльчивых стариков, широко известных как Братья Гримм, по понятным причинам. Вам бы и в голову не пришло, что кто-то оставит что-то ценное в вашей яме или где-нибудь еще, если на то пошло — не в полицейском управлении. Несколько высокопоставленных копов вроде меня еще помнили мастеров берлинских грабителей Эмиля и Эриха Краусс, которые украли свои собственные инструменты из нашего собственного музея преступлений. Но не только наши клиенты были долгожителями; некоторые из медных трубок вокруг этого места были такими же погнутыми. Вы оставляли портсигар лежать на свой страх и риск, особенно если вам посчастливилось иметь в нем сигареты, а такие вещи, как мыло и туалетная бумага, в туалетах постоянно пропадали. Однажды кто-то даже украл все электрические лампочки в милицейской столовой, а это означало, что несколько дней нам приходилось есть в темноте, хотя это, по крайней мере, означало, что еда была вкуснее. (Раньше на Эльзассер-штрассе жил электрик, который платил шесть марок за бывшие в употреблении лампочки, не задавая вопросов.) Каково же было мое удивление, когда однажды поздно ночью я пошел в свою ячейку и открыл конверт, чтобы найти пять новых фотографий Альбрехт Дюрер; Кажется, я даже перевернул их, чтобы убедиться, что Бранденбургские ворота находятся сзади, где обычно. Там было и письмо адвоката, но прошло некоторое время, прежде чем новизна наличия у меня в кармане сотни марок улетучилась, чтобы я мог взглянуть на него.

На конверте в углу был маленький коричневый Гитлер. Странно, что он был на марках, а не на банкнотах. Это могло быть мерой предосторожности против того, чтобы его связали с очередной гиперинфляцией. Или, может быть, он хотел, чтобы люди думали, что он выше таких вещей, как деньги, что, оглядываясь назад, было довольно хорошей причиной не доверять ему. Тот, кто думает, что он слишком хорош для наших денег, никогда не добьется успеха в Германии. Почтовый штемпель был «Берлин», а почтовая бумага была толщиной с накрахмаленную наволочку. На бланке отправителя был рисунок Юстиции с завязанными глазами и держащей весы, что почти заставило меня улыбнуться. Давно уже правосудие не было таким объективным и беспристрастным, как в Германии. Я взял письмо — на котором не было даты — обратно к своему столу, чтобы прочитать его в лучшем свете. И как только я это сделал, я положил его в карман куртки и вышел из Алекса. Я пошел через дорогу к станции, чтобы воспользоваться телефоном-автоматом. Автор сказал, что подозревает, что его телефон прослушивается, и, возможно, так оно и было, но меня больше беспокоили телефонные линии в «Алексе», которые, безусловно, прослушивались с тех пор, как Геринг руководил прусской государственной полицией.

Хотя было уже почти десять часов, небо было еще светлым, а вокзал на Александерплац — битком набитый людьми, возвращающимися после дня, проведенного на пляже, с раскрасневшимися от солнца лицами, взлохмаченными волосами, в одежде, усеянной белыми пятнами. песок — гудел жизнью, как огромное выдолбленное дерево, заселенное пчелиным роем. К счастью, станция до сих пор избежала бомб и оставалась моим любимым местом в мире. Вся человеческая жизнь была здесь, в этом стеклянном Ноевом ковчеге, наполненном тем, что мне так нравилось в старом Берлине. Я взял телефон и позвонил.

— Господин доктор Хекхольц?

— Это он.

«Я человек с пятью банкнотами по двадцать рейхсмарок и одним насущным вопросом».

"Который?"

— Что я должен сделать для них?

«Приходи ко мне завтра утром в мой офис. У меня есть предложение для вас. Я бы даже сказал, красивое предложение.

«Не могли бы вы дать мне ключ к разгадке, о чем идет речь? Возможно, я зря трачу ваше время».

«Я думаю, что лучше этого не делать. У меня есть сильное подозрение, что гестапо прослушивает мои телефонные звонки».

— Если кто-то и подслушивает, то уж точно не гестапо, — сказал я ему. «Немецкая радиоразведка — FA — находится в ведении министерства авиации Геринга, и Герман довольно ревниво держит ее в своих руках. Любая информация, полученная FA, редко передается кому-либо в RSHA. Если вы не скажете ничего грубого о Гитлере или Геринге, мое профессиональное мнение таково, что вам не о чем беспокоиться».

«Если это так, то вы уже заработали свои деньги. Но пожалуйста, приезжайте в любом случае. В самом деле, почему бы не прийти на завтрак? Ты любишь блины?»

Его акцент звучал как австрийский; то, как он сказал «блинчики», сильно отличалось от того, как сказал бы это немец, и было чем-то ближе к венгерскому. Но я не собирался держать это против него с его Альбрехтами в кармане, не говоря уже о перспективах свежеиспеченных блинов.

«Конечно, я люблю блины».

— Во сколько ты заканчиваешь свою смену?

"Девять часов."

— Тогда увидимся в девять тридцать.

Я повесил трубку и вернулся через дорогу к «Алексу».

Это была тихая ночь. У меня были срочные документы, но теперь, когда мне предстояло отправиться в Бюро по расследованию военных преступлений, мне не очень-то хотелось этим заниматься; вот что касается срочных документов: чем дольше вы их откладываете, тем менее срочными они становятся. Так что я просто сидел, читал газету и выкуривал пару сигарет, которые украл на вилле в Ванзее. Однажды я пошел проверить затемненные жалюзи, просто чтобы размять ноги; а в другой раз я попробовал кроссворд в Illustrierter Beobachter . В основном я ждал, пока зазвонит телефон. Это не так. Когда ты работаешь по ночам на комиссию по убийствам, ты на самом деле не существуешь, если только не убийство, конечно. Никому нет дела до того, как вы выглядите и какое у вас мнение. Все, что от вас требуется, это чтобы вы были там, пока не придет время идти домой.

В девять часов я расписался и вернулся на станцию, где сел на поезд скоростной железной дороги до станции Зоопарк, а затем прошел несколько кварталов на север, через Кни на Бисмаркштрассе. Бедейтен-штрассе проходила рядом с Вальштрассе, за Немецкой оперой. В солидном пятиэтажном здании из красного кирпича несколько коротких ступеней вели к арочной двери и большому круглому световому люку. Я поднялся по лестнице и огляделся. На другой стороне улицы стоял пожилой мужчина в дешевом сером костюме и читал «Беобахтер » . Он не был гестаповцем; с другой стороны, он и газету особо не читал. Никто не прислоняется к фонарному столбу, чтобы читать газету, особенно такую унылую и скучную, как «Фелькишер беобахтер», если только он не находится в засаде. Над номером на стене висела мозаика из медных табличек с именами немецких врачей, немецких дантистов, немецких архитекторов и немецких юристов. Поскольку в Берлине почти не осталось евреев, и уж точно не осталось ни одного представителя этих благородных профессий, вряд ли стоило упоминать об их арийском характере. Теперь все были арийцами, нравилось ему это или нет.


Пять

Я дернул за латунную ручку звонка величиной с вес мясника, услышал, как дверь открылась, и поднялся по белой мраморной лестнице на третий этаж, где в конце хорошо отполированной лестничной площадки я обнаружил открытую дверь из матового стекла. и невысокий, густобородый человек, стоящий с протянутой ко мне рукой. Он широко улыбался, и в нем было что-то от короля фей. Мы пожали друг другу руки. На нем был сшитый на заказ кремовый льняной костюм и пара очков в роговой оправе на длинной золотой цепочке на шее. В приемной за его спиной стояла соблазнительная рыжеволосая женщина, одетая в бежевое летнее платье с запахом, а на голове у нее была соломенная шляпа с широкими полями, которую можно было использовать как пляжный зонтик. Она читала журнал и курила с маленькой янтарной палочкой того же цвета накаливания, что и ее волосы. Возле ее кресла стоял полный комплект багажа Malle Courier с кожаной и латунной отделкой, и я предположил, что она куда-то едет; она выглядела слишком свежей, чтобы прийти откуда-то еще. Мужчина был дружелюбен, как котенок, но рыжеволосая осталась на кожаном честерфилде, ее не представили и она не посмотрела на меня. Она как будто и не существовала. Возможно, она была еще одним клиентом другого адвоката. В любом случае, она держалась особняком, что ей подходило больше, чем мне.

— Я Гюнтер, — сказал я.

Хекхольц молча свел пятки и поклонился.

— Герр Гюнтер, — сказал он, — хорошо, что вы пришли сюда в такой короткий срок. Я Генрих Хекхольц.

— Было пять веских причин приехать, герр доктор. Или, может быть, сто, в зависимости от того, как вы на это посмотрите.

«Конечно, вы забываете о блинах. Ты присоединишься ко мне?"

— Я не думал ни о чем другом с полуночи.

Мы прошли по коридору, застеленному белыми досками и заставленному книгами по юриспруденции и папками, на каждой из которых был тот же маленький рисунок Юстиции, что и на его фирменном бланке. Он провел меня в маленькую кухню, где уже была приготовлена смесь, и тут же надел чистый белый фартук и принялся за блины, но я чувствовал, как он меня оценивает краем глаза.

— Ты только что закончил свою смену?

"Да. Я пришел прямо сюда.

«Почему-то я думал, что ты оденешь свою форму, — сказал он.

«Только в поле, — сказал я, — или в торжественных случаях».

— В таком случае мне интересно, как вы вообще находите время снять его. Мне кажется, в Берлине больше торжественных мероприятий, чем в имперском Риме. Нацисты любят хорошее шоу».

— Ты прав.

Он разогрел немного вишневого соуса в небольшой медной кастрюле, щедро полил им готовые блины, и мы понесли мейсенские тарелки в конференц-зал. Там был круглый стол в стиле бидермейер и четыре одинаковых стула; на стене, оклеенной желтыми обоями, висел портрет Гитлера, а на буфете у окна большой горшок с белыми орхидеями. За другой открытой дверью на белом деревянном полу был стол для партнеров, большой картотечный шкаф и сейф. На столе я заметил бронзовую голову лидера. Хекхольц не выглядел так, будто рискует внешностью. Третья дверь была приоткрыта, и у меня было полупредставление, что за ней комната и что в этой комнате кто-то есть; кто-то с теми же духами, что и рыжая в зале ожидания.

Хекхольц протянул мне салфетку, и мы молча съели блины. Они были предсказуемо вкусными.

«Я бы предложил вам отличный шнапс с этим, но это немного рано, даже для меня».

Я кивнул, но хорошо, что он не выкрутил мне руку, потому что никогда не бывает слишком рано для стакана шнапса, особенно когда ты только что закончил дневную работу.

Он увидел, как я смотрю на картину на стене, и пожал плечами. «Это хорошо для бизнеса», — сказал он. «Если не обязательно хорошо для пищеварения». Он покачал головой. «У нашего лидера очень голодный вид. Несомненно, результат его многолетней борьбы в моем родном городе Вене. Бедный человек. Он выглядит так, как будто ему запретили блины и отправили спать пораньше, тебе не кажется?

— Я действительно не мог сказать.

«Тем не менее, это вдохновляющая история. Зайти так далеко, из ничего. Я был в Браунау-он-те-Инн, где он родился. Это совершенно непримечательно. Что делает его историю еще более примечательной, если подумать. Хотя, если быть с вами откровенным, я как австриец предпочитаю вообще об этом не думать. Это правда, что нам, австрийцам, придется взять на себя вину за то, что подарили миру Гитлера. Но я боюсь, что вы, немцы, должны взять на себя вину за то, что дали ему абсолютную власть.

Я ничего не говорил.

— О, ну же, — сказал Хекхольц, — не нужно быть таким застенчивым, герр Гюнтер. Мы оба знаем, что ты не больший нацист, чем я. Несмотря на все доказательства обратного. Я был членом Христианско-социальной партии, но никогда не был нацистом. Нацисты любят шоу, и демонстрации лояльности лидеру обычно достаточно, чтобы отвести подозрения. Как еще вы можете объяснить тот факт, что так много австрийцев и немцев, ненавидящих нацистов, с таким рвением приветствуют Гитлера?»

«Обычно я считаю, что более безопасное объяснение — верить, что они тоже нацисты».

Хекхольц усмехнулся. «Да, я полагаю, что это так. Что, вероятно, объясняет, почему ты так долго оставался в живых. Вы помните герра Гантнера, который водил машину у Фридриха Мину — он сказал, что, когда вы много лет назад работали на герра Мину в качестве частного сыщика, вы сказали ему, что были убежденным социал-демократом, вплоть до до того момента, как нацисты пришли к власти в 1933 году, когда вам пришлось уйти из полиции».

— Значит, это он порекомендовал меня вам.

«Действительно так и было. Только теперь ты в СД. Доктор Хекхольц улыбнулся. «Как это возможно? Я имею в виду, как тот, кто поддерживал СДПГ, стал капитаном СД?»

— Люди меняются, — сказал я. «Особенно в Германии. Если они знают, что для них хорошо».

"Некоторые люди. Но не ты, я думаю. Гантнер рассказал мне, что вы ему сказали. В Ванзее. Он сказал мне, что вы фактически извинились за то, что носите форму. Как будто ты стыдился этого».

«Люди видят страшный значок SD на моем рукаве и встревожены. Это моя дурная привычка, вот и все. Пытаюсь успокоить людей».

«Это определенно необычно для Германии».

Хекхольц убрал тарелки, снял фартук и сел; было очевидно, что он не поверил ни единому слову из того, что я сказал.

— Тем не менее герр Гантнер счел ваши замечания достаточно примечательными, чтобы упомянуть вас при мне в надежде, что вы сможете оказать нам некоторую помощь.

— Какая помощь?

«С проблемой, возникшей в результате того, что случилось с герром Мину».

— Вы имеете в виду мошенничество с Берлинской газовой компанией.

«Мошенничество Берлинской газовой компании. Я имею в виду это, да.

— Спасибо за блины, — сказала я, вставая. Я бросил пятерых Альбрехтов обратно на его стол. — Но что бы вы ни продавали, меня это не интересует.

— Пожалуйста, не уходи пока, — сказал он. — Вы еще не слышали о моем красивом предложении.

— Я начинаю верить, что твое красивое предложение вот-вот превратится в довольно уродливую лягушку. Кроме того, у меня закончились поцелуи.

«Как бы вы хотели заработать десять тысяч рейхсмарок?»

«Я хотел бы, чтобы это было хорошо, пока я могу прожить, чтобы потратить его. Но если я остался жив так долго, то это потому, что я научился не вести такие разговоры с незнакомыми людьми, особенно когда это происходит рядом с открытой дверью. Если вы хотите, чтобы я остался и выслушал вас, герр доктор Хекхольц, то вам лучше попросить своего друга, носящего духи «Тысяча и одна ночь», прийти сюда и присоединиться к нам.

Хекхольц усмехнулся и встал. «Я должен был понять, как трудно пытаться обмануть известного детектива из «Алекса».

— Нет, это удивительно легко. Просто пошлите им сто марок в конверте.

— Лилли, дорогая, ты не могла бы пройти сюда?

Через минуту рыжеволосая была в переговорной. Она была выше, чем я предполагал, с большей грудью, и, когда Хекхольц представлял меня, она взяла меня за руку, как будто подавала милостыню Лазарю.

— Герр Гюнтер, это фрау Мину.

— Это плохая привычка, фрау Мину. Вот так подслушивать за дверьми.

— Я хотел посмотреть, что ты за человек, прежде чем принять решение о тебе.

— И какой вывод?

— Я еще не решил.

— Ты там не один.

— В любом случае, этой дурной привычке я научился у вас, герр Гюнтер. Это вам мой муж заплатил, чтобы шпионить за мной в моем доме в Гармиш-Партенкирхене, не так ли? Когда именно это было?»

Я кивнул. «Девятнадцать тридцать пять».

«Девятнадцать тридцать пять». Фрау Мину закатила глаза и вздохнула. — С тех пор столько всего произошло.

— Ну, я думаю, он ничего не нашел, — сказал ей Хекхольц, — иначе ты бы вряд ли сейчас была здесь, не так ли? Все еще замужем за Фридрихом.

— Вам следует спросить об этом герра Гюнтера, — сказала фрау Мину.

«Я ничего не нашел, нет. Но, строго говоря, фрау Мину, я никогда не слушал за вашей дверью. Так получилось, что я передал работу в Гармише местному детективу — австрийцу по имени Макс Арвейлер. Это он смотрел в твою замочную скважину, а не я.

Фрау Мину села, и когда она скрестила ноги, платье с запахом упало с ее бедра, обнажив лиловую подвязку; Я вежливо отвернулся, чтобы дать ей время исправить это, но когда я снова посмотрел, я все еще мог видеть подвязку. Я сказал себе, что если она не против, что я смотрю, то и я не против. Это была хорошая подвязка. Но длина гладкого, кремово-белого бедра, на которое она была натянута, была лучше. Она вкрутила сигарету в мундштук и позволила Хекхольцу прикурить.

— Это «Тысяча и одна ночь»? он спросил. — Духи, которыми ты пользуешься, Лилли? Просто из интереса».

— Да, — сказала она.

Хекхольц убрал зажигалку и посмотрел на меня. "Я впечатлен. У вас хороший нюх, герр Гюнтер.

«Не будь. Мой нос на духи такой же, как и на неприятности. И прямо сейчас я чувствую сильный запах этого от вас обоих.

Но я все же сел. Дома у меня было не так много дел, кроме как пялиться в стены и спать, а на работе я и так достаточно этого делала.

— Пожалуйста, — сказала она. — Положи деньги обратно в карман и хотя бы выслушай нас.

Я кивнул и сделал, как она просила.

«Во-первых, — сказал Хекхольц, — я должен объяснить, что мои основные офисы находятся в Австрии, где фрау Мину до сих пор в основном проживает. Однако она также снимает дом здесь, в Берлине-Далеме. Я выступаю и за нее, и за господина Мину, который, разумеется, в настоящее время томится в Бранденбургской тюрьме. Насколько я понимаю, вы знакомы с основными фактами дела Берлинской газовой компании.

«Он и еще двое украли у компании семь с половиной миллионов рейхсмарок, и теперь он отсиживает пять лет». Я пожал плечами. «Но перед этим он помог украсть компанию Okriftel Paper Company у еврейской семьи во Франкфурте».

«Эта компания уже была арианизирована Франкфуртской торговой палатой, — сказала фрау Мину. «Все, что сделал Фридрих, — это купил компанию, которую владельцы по закону были обязаны продать».

"Может быть. Но если вы спросите меня, у него это получилось. Вот что я знаю о герре Фридрихе Мину.

Фрау Мину не дрогнула. Очевидно, она была сделана из более прочного материала, чем ее муж. На минуту я позволил своему воображению поиграть в ее штанах; может быть, они что-то чуют в воздухе, но удивительно, как часто женщины догадываются, что я задумал; это техника, которую я иногда использую, чтобы дать им понять, что я мужчина. Но в конце концов она осознала тот факт, что показывала подвязку, и натянула платье обратно на бедро.

«Права и недостатки дела Берлинской газовой компании не оспариваются», — сказал Хекхольц. — И вам может быть интересно узнать, что три осужденных уже выплатили несколько миллионов рейхсмарок. Нет, Мину беспокоит то, что случилось потом. Возможно, вы знакомы с берлинским частным сыщиком по имени Артур Мюллер?

"Я его знаю."

— Расскажите мне о нем, если хотите.

«Он эффективен. Немного не хватает воображения. Раньше был полицейским в полицейском президиуме здесь, в Шарлоттенбурге, но, кажется, он из Бремена. Однажды он получил ножевое ранение в шею от штурмовика, так что особой любви к нацистам он не питает. Получить ножевое ранение — иногда это просто работает. Почему?"

«Герр Мюллер в настоящее время нанят Берлинской газовой компанией, чтобы выяснить, есть ли у герра Мину какие-либо скрытые активы, в надежде, что у него можно будет получить еще больше денег. И, что более уместно, фрау Мину тоже. С этой целью он и его собственные оперативники держат под наблюдением фрау Мину и ее дочь Монику в ее доме здесь, в Берлине, и в доме фрау Мину в Гармише. И, скорее всего, этот кабинет тоже.

— Там мужчина наблюдает за твоей входной дверью. Но это точно не Артур Мюллер. Этот парень выглядит так, будто научился этому делу, прочитав «Эмиль и детективы» . Я предполагаю, что он держит на тебе метку, пока Артур немного поспит.

«Мы предполагали, что гестапо также может быть замешано, пока вы не объяснили позицию в отношении прослушивания телефонных разговоров. Итак. Дело в том, что у фрау Мину есть значительные произведения искусства и собственные предметы интерьера, находившиеся в супружеском доме в Ванзее, которые она была вынуждена спрятать на складе в Лихтенберге, опасаясь, что они также будут конфискованы властями. правительство."

«Я начинаю видеть вашу проблему».

«Можете ли вы сказать, что герр Мюллер был честен?»

«Я знаю, что это означало. Если быть честным. Но я понятия не имею, что это значит сегодня. По крайней мере, не в Германии».

— Может быть, его подкупили?

"Может быть. Думаю, это будет зависеть от взятки. Если бы это было десять тысяч рейхсмарок, то ответ почти наверняка был бы да, возможно. Кто бы не хотел? Но это заставляет меня задаться вопросом, почему ты крутишь эти счета перед моим носом, а не перед ним.

— Потому что он — только половина проблемы, герр Гюнтер. Вы слышали о компании под названием Stiftung Nordhav?

"Нет."

"Вы уверены?"

«Я не слоняюсь по Börse Berlin. Я никогда особо не интересовался финансовыми страницами. И единственные фигуры, которые меня интересуют, сейчас носят купальники. Или нет. В зависимости от того, какой конец пляжа им нравится».

Хекхольц закурил маленькую сигару и, улыбаясь, слегка попыхнул ею, как будто вкус ему нравился больше, чем ощущение, которое она доставляла.

«Это не та компания, которая имеет листинг. Это так называемый благотворительный фонд, созданный вашим бывшим начальником Рейнхардом Гейдрихом в 1939 году якобы для строительства центров отдыха и развлечений для членов РСХА. На самом деле это очень мощная компания, которая заключает всевозможные коммерческие сделки, направленные на получение прибыли директорами, председателем которых был Гейдрих. После его смерти осталось пять директоров: Вальтер Шелленберг, Вернер Бест, Герберт Мельхорн, Карл Вильгельм Альберт и Курт Помм. Именно Stiftung Nordhav купил виллу герра Мину в Ванзее в ноябре 1940 года за 1,95 миллиона рейхсмарок, что было намного меньше, чем она стоила. Большую часть этих денег герр Мину использовал для выплаты штрафов, компенсаций и судебных издержек. С тех пор Фонд Нордхава купил несколько объектов недвижимости, в том числе собственный летний дом Гейдриха в Фемарне, на деньги, украденные у лишенных гражданских прав и убитых евреев. У нас есть серьезные подозрения, что ни одна из этих денег не идет правительству и что все они используются в интересах оставшихся пяти директоров».

-- Другими словами, -- сказала фрау Мину, -- эти люди виновны в том самом преступлении, за которое мой муж сейчас отбывает пять лет тюрьмы.

«Мы считаем, что вилла Ванзее должна была стать новым домом Гейдриха здесь, в Берлине, — пояснил Хекхольц. — Это недалеко от его старого дома, на Аугусташтрассе, в Шлахтензее. Конечно, теперь, когда он мертв, он мало что может по-настоящему использовать для Фонда, кроме как место проведения конференции IKPK, которая вот-вот состоится. Который послезавтра, не так ли?

Я кивнул. — Вы хорошо информированы.

«Герр Гантнер живет с Катрин, горничной, которая до сих пор работает на вилле».

— Да, я думаю, он упомянул ее.

«После того, как это закончится, трудно понять, что они могут с этим сделать, поскольку рынок недвижимости Берлина такой, какой он есть».

«Наша цель проста, — сказала фрау Мину. «Чтобы найти доказательства злоупотреблений и правонарушений в отношении любого из пяти оставшихся директоров фонда Нордхав. Как только мы получим это, мы попытаемся вернуть дом за небольшую часть того, что мы заплатили за него. Но если нынешние директора не будут сотрудничать, у нас не будет другого выхода, кроме как изложить то, что мы знаем, статс-секретарю Вильгельму Штукарту в Министерстве внутренних дел. А если это не удастся, опубликовать эту историю в международной прессе».

«Вот где вы входите», — сказал Хекхольц. — Как капитан СД, имеющий доступ к вилле, и высшие эшелоны СС, возможно, вы услышите какую-то информацию, имеющую отношение к продаже виллы и, соответственно, к нашему делу. Возможно, вас даже удастся уговорить провести обыск, пока вы там живете. По крайней мере, мы просим вас держать уши и глаза открытыми. Мы бы поставили вас на денежный аванс; скажем, сто марок в неделю. Однако есть премия в десять тысяч рейхсмарок, если вы найдете что-то значительное.

«Что-то, что может обеспечить нам справедливость», — добавила она.

Я закурил одну из собственных сигарет и грустно улыбнулся. Я почти жалел их за то, что они думали, что они все еще живут в мире, где такие идеи, как справедливость, даже возможны. Я думал, что у него, вероятно, меньше шансов возбудить уголовное дело против директоров фонда «Нордхав», чем у того, что он получит Нобелевскую премию мира, а затем пожертвует все призовые деньги Всемирному еврейскому конгрессу.

«Мы также очень приветствуем вашу помощь в работе с Артуром Мюллером», — добавила фрау Мину.

«Теперь, когда вы сказали мне, что у вас на уме, я думаю, что еще менее вероятно, что я смогу дожить до того, чтобы потратить этот бонус. Эти люди, против которых вы выступаете, — они опасны. В настоящее время Альберт является начальником полиции в Литцманштадте в Польше. В Литцманштадте есть гетто, в котором проживает более ста тысяч евреев. Ты хоть представляешь, что происходит в таком месте?

Когда я увидел, что они смотрят друг на друга и выглядят пустыми, мне захотелось ударить их головами.

«Нет, я так и думал. Бест и Шелленберг тоже не совсем застенчивые цветы. Опасны и большинство их друзей: Гиммлер, гестапо Мюллер, Кальтенбруннер. Не говоря уже о чрезвычайно мощном. Может быть, директора этого фонда Нордхав и занимаются каким-то рэкетом, но ведь и все остальные в РСХА тоже. Все, кроме меня, т. Мой совет, что вы должны отказаться от этого. Забудьте об этой идее взять Нордхав. Это слишком опасно. Если вы не будете осторожны, вы окажетесь в цементе вместе с герром Мину. Или хуже."

Фрау Мину достала крошечный квадратик ваты, который в шутку называли носовым платком, и провела по обеим сторонам своего идеального носа. — Пожалуйста, герр Гюнтер, — фыркнула она. — Вы просто обязаны нам помочь. Я не знаю, что еще делать. К кому еще обратиться».

Хекхольц на мгновение сел рядом с ней и обнял ее, пытаясь остановить ее слезы. Это была работа, от которой я бы не отказался.

— По крайней мере, скажи, что будешь держать ухо востро, пока будешь на конференции, — сказала фрау Мину. «Мои сто рейхсмарок должны купить мне столько. И еще две сотни, если вы просто вернетесь сюда и расскажете доктору Хекхольцу обо всем, что узнали о продаже виллы. Вообще ничего. Меня здесь не будет. Я возвращаюсь в Австрию сегодня днем.

Наверное, это были слезы. Женщина плачет, и это разрывает что-то внутри меня, как слезы Рапунцель, только они должны были восстановить зрение ее прекрасного принца, а не ослепить его от опасности шнырять по вилле, принадлежащей СС. Я должен был рассмеяться и послать их обоих к черту и выйти прямо за дверь. Вместо этого я на мгновение задумался, что было ошибкой; вы всегда должны доверять своим первым инстинктам в этих вопросах. Как бы то ни было, я сказал себе, что риск небольшой, связанный с тем, чтобы просто немного поковыряться, когда я был в Ванзее, и это было все, что я собирался сделать. Кроме того, фрау Мину выглядела так, будто могла позволить себе потерять еще сотню марок. Так какое это имело значение? Я произносил свою речь, выпивал кофе, украл несколько сигарет и уходил, и ни фрау Мину, ни доктор Хекхольц ничего не понимали.

"Все в порядке. Я сделаю это."

— Спасибо, — сказала она.

Я встал и пошел к двери.

— А Артур Мюллер? — спросил Хекхольц. «Частный детектив? Что насчет него?"

— Ты хочешь, чтобы он уволился, да?

Они кивнули.

«Достаточно долго, чтобы я могла вывезти свою собственность из страны», — сказала она. «Через границу в Швейцарию».

«Позвольте мне позаботиться об этом». Я пожал плечами. «Но я получаю десять процентов от любого вознаграждения, о котором могу договориться».

— Это справедливо, — сказал Хекхольц.

Я не мог не рассмеяться.

— Что смешного? — спросил Хекхольц.

— Потому что справедливость здесь ни при чем, — сказал я. — Это слово для детей. Когда люди проснутся и поймут, что происходит в Германии? Люди, как вы. Хуже того, что происходит на востоке. В так называемых болотах. В таких местах, как Литцманштадт. Поверьте мне, честность здесь абсолютно ни при чем. Уже нет."


Шесть

Рано утром в первый день конференции я вернулся на городской железной дороге в Ванзее и дошел до виллы. Это был еще один теплый день, и к тому времени, когда я приехал туда, моя белая рубашка прилипла к моей спине, и я почти пожалел, что у меня нет собственного служебного Мерседеса. Я, конечно, был единственным офицером, прибывшим на виллу, у которого, похоже, его не было. Начищенные до блеска машины играли в пятнашки на подъездной дорожке, доставляя важных пассажиров, а в задней части дома, на террасе, обращенной к озеру, тридцать или сорок офицеров в костюмах и разнообразной иностранной форме курили сигареты. , разговаривая и выпивая чашки кофе. Все это было очень клубным, и вы вряд ли поверили бы, что идет война.

Перед входом в стиле греческого возрождения были клумбы, полные голубой герани. В оранжерее снова включили фонтан, но кто-то предусмотрительно убрал из библиотеки все экземпляры Das Schwarze Korps , так как даже беглый просмотр его болезненных страниц мог бы заставить любого читателя усомниться в том, что Германия выигрывает войну на востоке. , как настаивал доктор Геббельс.

Под изогнутой лестницей в главном зале была выставлена бронзовая посмертная маска Гейдриха, из-за чего он казался странно добрым. С закрытыми глазами его голова выглядела так, как будто она была выставлена в старом паноптикуме в Линденпассаже или, возможно, извлечена из корзины под гильотиной в Бранденбурге для демонстрации в стеклянном ящике в полицейском музее. На мольберте рядом с посмертной маской стояло большое факсимиле марки в шестьдесят пфеннигов с фотографией посмертной маски, которую оккупационное правительство планировало использовать на письмах в Богемии и Моравии, что немного напоминало повешение портрета Синей Бороды в общежитие для девочек.

На маску и гигантскую печать критически смотрел очень высокий мужчина, а рядом с ним младший офицер; судя по обезьяньим качелям на его плече, я принял его за адъютанта более высокого человека. Я прошел немного вверх по лестнице, пока не оказался прямо над ними, и в смутной надежде услышать что-нибудь интересное о Stiftung Nordhav начал подслушивать их разговор. Моя совесть может немного притупиться в последнее время, но со слухом у меня все в порядке. Все их остроты были взяты из сборника эсэсовских анекдотов, который — поверьте мне на слово — только эсэсовцы считают смешным.

«Это единственная марка, которую я не буду ставить на свои гребаные рождественские открытки», — сказал старший офицер. Я предположил, что он был почти два метра в высоту.

«Нет, если вы хотите, чтобы открытка была доставлена к Рождеству», — сказал помощник.

«Едва ли имеет значение, не так ли? Мы объявили Рождество в Богемии незаконным».

Оба мужчины неприятно рассмеялись.

«Они собирались поместить изображение Лидице на марку в десять пфеннигов, — сказал помощник, — пока кто-то не сказал им, что на самом деле больше нечего фотографировать. Всего лишь потерянный ботинок и куча пустых латунных гильз.

«Я просто хотел бы, чтобы он был здесь и увидел это», — сказал старший офицер. — Просто чтобы я мог видеть выражение его козлиной морды. Странного вида педераст, Гейдрих. Вы так не думали? Он похож на парижского парфюмера, вдыхающего какой-то редкий аромат».

«Смерть, наверное. Аромат, который наполняет этот длинный нос. Его смерть, слава богу».

Старший офицер рассмеялся. — Очень хорошо, Вернер, — сказал он. "Очень хороший."

— Вы думаете, он действительно был евреем, сэр? Как они говорят?

«Нет, это Гиммлер пустил в ход этот слух. Чтобы отвлечь внимание от своего весьма сомнительного происхождения.

"Действительно?"

«Держи это под шляпой, Вернер, но его настоящее имя Хейманн, и он наполовину еврей».

"Христос."

«Гейдрих знал это. У него было целое досье на семью Хейманн. Скользкий ублюдок. Тем не менее любого можно было простить за то, что он считал Гейдриха евреем. Я имею в виду, посмотри на этот чертов нос. Это прямо из Der Stürmer ».

Мне никогда не нравился Гейдрих, но я определенно боялся его. Не бояться такого человека, как Гейдрих, было невозможно. И мне стало интересно, стали бы эти двое так откровенно критически отзываться о бывшем протекторе Богемии, если бы генерал был еще жив. Я скорее сомневался в этом. По крайней мере, так было до тех пор, пока старший офицер не огляделся и не понял, кто он такой. Я видел только его фотографию, но этого человека было трудно забыть: на скале его скалистого лица было так много шрамов, будто их оставил ледник, отступивший от морены его неприступной личности. . Это был Эрнст Кальтенбруннер, человек, который, по слухам, станет следующим главой РСХА. Швейцарская клиника высушила его быстрее, чем кто-либо мог предположить.

Я поднялся на следующий этаж, чтобы осмотреться. Там был длинный узкий коридор дверей, и на одной из них были написаны слова STIFTUNG NORDHAV и EXPORT DRIVES GMBH PRIVATE. Я как раз собирался попробовать ручку, когда из двери вышел майор СС. Его сопровождал высокий офицер иностранного вида, который, судя по кепи под мышкой, мог быть французом, пока не увидел крестики на его пуговицах. Я предположил, что он может быть швейцарцем.

— Как и прежде, мы будем заключать сделку через «Экспорт Драйв», — говорил майор. «Это была компания, которую мы использовали для закупки пулеметов».

— Я помню, — сказал швейцарец.

Их разговор резко оборвался, когда они увидели меня.

"Я могу вам помочь?" — спросил майор СС.

"Нет. Я просто искал тихое место, чтобы собраться с мыслями. Я первый утренний оратор, к несчастью».

— Удачи, — сказал он и запер за собой дверь.

Двое мужчин спустились вниз и вышли на террасу, а я последовал за ними на расстоянии.

В полукилометре к востоку и через озеро, в Страндбад-Ванзее, сотни берлинцев прибывали на любимое городское купальное озеро, чтобы провести день на пляже, резервируя свои плетеные шезлонги или расстилая полотенца на восьмидесяти метрах девственно-белого песка. . Легкий ветерок шевелил голубые флаги на вершине двухэтажной набережной из клинкерного кирпича и доносил до равнодушных ушей присутствующих на вилле: французов, итальянцы, датчане, хорваты, румыны, шведы и швейцарцы. То, что происходило на пляже, казалось очень далеким от того, о чем я там говорил.

"Нервничать?" Артур Небе улыбнулся и похлопал меня по плечу.

"Да. Я просто хотел оказаться там, на том пляже, поговорить с какой-нибудь хорошенькой девушкой».

— Ты что-нибудь добился с той школьной учительницей, которую мы видели в Шведском павильоне? Как ее звали?

«Кирстен? Да. Немного. Я знаю, где она работает. И самое главное, где она живет. На Крумме Штрассе. Я даже знаю, что она два раза в неделю плавает в местной бане».

— Как всегда, романтика у тебя звучит как расследование убийства. Небе покачал головой и улыбнулся. — Если вы мне позволите. У тебя к подбородку прилип кусок туалетной бумаги. Он снял его с моего лица и уронил на землю.

«Я удивлялся, почему люди так странно смотрят на меня на городской железной дороге. Они думали: «Кажется, больше ни у кого в этом городе нет туалетной бумаги, почему она есть у него?»

— Тебе нужен коньяк, — сказал Небе и отвел меня обратно на виллу, где нашел выпивку для нас обоих. «Мы оба знаем. Это немного рано, я знаю, даже для меня. Но правда в том, что я сам немного нервничаю. Я буду рад, когда это закончится и я вернусь к настоящей работе».

Интересно, что это значит для такого человека, как Артур Небе?

— Странно, не так ли? он сказал. «После всего, через что мы прошли в Минске. Повсюду сумасшедшие Иваны, пытающиеся убить тебя, и это что-то в этом роде, что действительно сжимает твои кишки».

Я выглянул в окно, где сейчас рейхсфюрер Гиммлер разговаривал со статс-секретарем Гаттерером. Вальтер Шелленберг разговаривал с Кальтенбруннером и гестапо Мюллером.

— Это неудивительно, если учесть список гостей.

Я сделал большой глоток бренди.

— Расслабься, — настаивал Небе. «Если ваша речь пойдет как дерьмо, мы просто свалим всю вину на Лео Гаттерера. Пришло время, чтобы кто-то снял этого ужасного человека с крючка».

— Я думал, ты хотел, чтобы я облажался, Артур.

— Что натолкнуло тебя на эту идею?

"Ты сделал."

«Я пошутил, конечно. Послушайте, все, чего я действительно хочу, это никогда больше не быть президентом IKPK. В следующем году все это станет проблемой Кальтенбруннера. Не мой и не твой. Вы будете в безопасности в Бюро по расследованию военных преступлений, а я просто буду в безопасности, я надеюсь. Швейцария, если я им понравлюсь. Или Испания. Я всегда хотел поехать в Испанию. Адмиралу Канарису там нравится. И кстати, на случай, если вам интересно, я все еще шучу.

"Чувство юмора. Это мило. Я думаю, нам это нужно, чтобы вставать по утрам».

Небе отпил свой коньяк и скривился. — В любом случае, ты будешь в порядке. Я полностью уверен, что вы будете самым интересным спикером дня».

Я кивнул и огляделся. «Это красивый дом».

«Спроектирован любимым архитектором Гитлера. Пол Баумгартен».

— Я думал, это Шпеер.

«Так же, как и Шпеер, я думаю. Но, кажется, и в этом он ошибался.

— Кому он теперь принадлежит?

"Мы делаем. СС делает. Хотя Бог знает почему. У нас тут несколько домов. Институт Гавела. Садоводческая школа».

«С каких это пор эсэсовцы заинтересовались садоводством?»

«Я думаю, что это дом для евреев», — сказал Небе. — Подневольные рабочие, которые работают в здешних садах.

«Звучит почти безобидно. А Институт Гавела?

«Радиоштаб, который руководит шпионско-диверсионными операциями против Советского Союза». Небе пожал плечами. «Наверное, есть еще дома, о которых даже я не знаю. Откровенно говоря, в государстве так много домов, поступающих в государственную собственность, что Министерство внутренних дел могло бы открыть собственное агентство по продаже и аренде. Может быть, я сделаю это вместо того, чтобы быть полицейским».

«Значит, этот дом принадлежит не фонду Нордхав».

«Что вы знаете о Фонде Нордхав?»

"Немного. Наверху есть офис с этим именем на двери. Кроме этого, не так много. Вот почему я спросил». Я пожал плечами.

«Что касается Нордхава, всегда лучше ничего не знать. Прими мой совет, Берни. Придерживайтесь убийства. Это намного безопаснее». Небе огляделся, когда делегаты начали собираться в центральный зал, где должны были произнести речи. "Ну давай же. Давай покончим с этим».


Семь

От меня, как и от самого Небе, не ускользнула ирония того, что на конференции международной комиссии по расследованию преступлений меня представил публике человек, который только что закончил убийство сорока пяти тысяч человек. Артур Небе, бывший сотрудник политической полиции, когда такие люди еще существовали, никогда не был большим детективом. Он немного покраснел, когда немного рассказал о совершении убийства, как будто понял, что совершение убийства было чем-то, в чем он был более опытен. Я не думаю, что в этой комнате был кто-то, кто мог бы смотреть смерти в лицо чаще, чем Артур Небе. Даже Гиммлер и Кальтенбруннер. Я все еще помнил то, что Небе сказал мне еще в Минске, об экспериментах со взрывами людей в поисках более эффективного и «гуманного» метода массового убийства. Мне было интересно, что сказали бы некоторые шведы и швейцарцы в нашей аудитории, если бы они знали что-нибудь о преступлениях, которые немецкая полиция совершала в Восточной Европе и России, прямо во время нашего разговора. Было бы им наплевать? Возможно, нет. Никогда нельзя было точно предсказать, как люди отреагируют на так называемый еврейский вопрос.

Когда он закончил свое вступление, раздались вежливые аплодисменты, а затем настала моя очередь. Голые деревянные половицы скрипели, как старое кожаное пальто, когда я шел на липких ногах к кафедре, хотя это мог быть звук нервов, натягивающих мышцы сердца и легких.

В свое время я видел несколько крутых на вид толп, но это была самая крутая. По меньшей мере пятерым или шести из них достаточно было поднять палец, чтобы меня расстреляли еще до того, как закончился утренний кофе. Галилею было легче работать с инквизицией, пытаясь убедить их, что библейская алгебра не дает в сумме месяца воскресенья. Публика в Café Dalles на Neue Schönhauser Strasse обычно бросала стулья в пианиста, когда им было скучно. И однажды я видел, как тигр немного подрался с клоуном в цирке Буша. Это было забавно. Но лица, на которые я смотрел, заставили бы Джека Демпси задуматься. Анита Бербер имела обыкновение злиться на клиентов, когда она решила, что они ей не нравятся, и как бы мне ни хотелось вырвать листок из ее книги, я подумал, что будет лучше, если я просто прочитаю то, что написано на страницах. Я разложился на кафедре перед собой, хотя многое из того, что я сказал, было добавлено к моей речи Лео Гаттерером и застряло у меня в горле, как S-образный крюк из коробки из-под сигар грабителя.

«Хайль Гитлер. Господа, криминалисты, уважаемые иностранные гости, коллеги, если последние десять лет что-то и доказали, так это то, что многие разочарования, испытанные немецкой полицией во время Веймарской республики, уменьшились до такой степени, что их больше не существует. Уличные драки и угроза коммунистического восстания, характерные для периода до избрания национал-социалистического правительства, остались в прошлом. Увеличена численность полиции, модернизировано наше оборудование, и, как следствие, значительно повысилась эффективность органов государственной безопасности.

«С того времени, когда Германией, и в частности Берлином, фактически управляли преступные группировки и проклинали одно неэффективное правительство за другим, теперь существует сильное централизованное, бесклассовое государство, где фракционная политика обеспечивала то, что раньше существовала только анархия. Когда к власти пришли национал-социалисты, один или два полицейских вроде меня относились к партии и ее намерениям с умеренным скептицизмом; но это было тогда. Сейчас все совсем по-другому. Здоровое уважение к закону и его институтам теперь является естественным наследием каждого истинного немца».

Пока я говорил, Гиммлер, который несколько мгновений назад снял очки, чтобы протереть линзы аккуратно сложенным носовым платком, улыбнулся и положил в рот мятную конфету. Он не показал никаких признаков того, что помнит нашу первую и единственную встречу в замке Вевельсбург в ноябре 1938 года, когда он ударил меня ногой по голени за то, что я сообщил неприятные новости об одном из своих коллег по СС. Даже в ботинках это не было тем опытом, который я хотел бы повторить. Тем временем Кальтенбруннер нахмурился и осмотрел свой маникюр; у него был вид человека, которому уже хотелось выпить. Я опустил голову и пошел дальше.

«Меня зовут Бернхард Гюнтер, и я работаю берлинским полицейским с 1920 года. Более пятнадцати лет я был членом Берлинской комиссии по расследованию убийств, которая, как объяснил генерал Небе, представляет собой группу детективов, которым помогают такие эксперты, как медицинский юрист и фотограф. Краеугольным камнем комиссии являются комиссары по уголовным делам, некоторые из которых также являются немецкими юристами. Под каждым комиссаром находится штат из восьми человек, которые, разумеется, делают всю работу. Комиссию контролирует комиссар Фридрих-Вильгельм Людтке, которого многие из вас знают. Всем, кто хочет узнать больше о берлинской полиции и, в частности, о ее знаменитой комиссии по убийствам, возможно, следует прочитать книгу под названием « Континентальные преступления» Эриха Либермана фон Зонненберга, который сам был директором Крипо до своей смерти в прошлом году, и криминального директора Отто Треттина. . Описывая истории, вошедшие в эту книгу, Джордж Дилнот, знаменитый английский криминальный репортер, сказал: «В этих историях достаточно драмы и волнения, чтобы удовлетворить самый ненасытный аппетит».

(Конечно, это была ложь: правда заключалась в том, что Дилнот ненавидел эту книгу, считая ее штампованной и наивной. Многие недостатки книги, возможно, неудивительны, учитывая, что она подвергалась цензуре Министерства правды и пропаганды и многие из наиболее интересных дел, расследованных комиссией, в том числе дело Фрица Ульбриха, были сочтены слишком сенсационными для публичного ознакомления.Но Дилнот, англичанин, не был рядом, чтобы возражать мне, или, точнее, Гаттереру.)

— Боюсь, я не могу обещать много драмы и волнения. Дело в том, что сегодня Либерман фон Зонненберг или Отто Треттин почти наверняка лучше справились бы с вами; как и комиссар Людтке или инспектор Георг Хойзер, которые недавно ловко задержали Огожова, убийцу городской железной дороги, здесь, в Берлине. Дело в том, что даже по грубым меркам этого города я простой оратор. Но я всегда считал, что работа требует определенного количества откровенных разговоров, поэтому, если вы простите мою нехватку риторических красок, я сделаю все возможное, чтобы описать одно конкретное преступление, которое в то время, когда я взял на себя его расследование , дело стало нераскрытым и в целом было симптомом разрушительного отсутствия морального духа, которое затронуло берлинскую полицию при предыдущем правительстве.

«Действительно, еще в 1928 году, через пять лет после событий, которые я собираюсь вам описать, дело было почти забыто, и когда оно было поручено мне тогдашним берлинским комиссаром полиции Эрнстом Энгельбрехтом в Полицейском президиуме на Александерплац , это было с расчетом, что я приду с пустыми руками. По правде говоря, это дело стало чуть ли не средством поставить высокомерных молодых сыщиков вроде меня на место, как это обычно делают более опытные полицейские. И тот факт, что я, в конце концов, задержал преступника, во многом обязан моей удаче, как и любому судебному решению с моей стороны. Удача — это не то, что следует сбрасывать со счетов в уголовном расследовании. Большинство детективов полагаются на удачу гораздо больше, чем они хотели бы, чтобы вы поверили, включая Энгельбрехта, который был чем-то вроде героя и наставника для меня. Энгельбрехт как-то сказал мне, что хороший сыщик должен верить в удачу; он сказал, что это единственное объяснение, почему преступникам все сходит с рук».

(В моей речи не было упомянуто, что Эрнст Энгельбрехт был вынужден уйти из берлинской полиции из-за некоторых вещей, которые он сказал о СА в своей документальной книге «По следам преступности», опубликованной в 1931 году . )

«Помимо нескольких голых фактов, появившихся в то время в газетах, полные подробности этого дела так и не были обнародованы. Вскоре после нашумевшего дела Фрица Хаарманна, дюссельдорфского вампира, тогдашнее правительство решило, что подробности дела Горманна слишком неприятны и непристойны, чтобы излагать их перед широкой публикой, хотя некоторые могли бы с полным основанием сказать, что эти убийства были неизбежным следствием небрежной либеральной политики, проводимой целым рядом неэффективных веймарских правительств.

«Фриц Горманн работал банковским служащим в Dresdner Bank на Беренштрассе. Это был тихий, непритязательный человек, который жил со своей пятнадцатилетней женой и тремя детьми на западе Берлина. Его высоко ценили его работодатели, и к тому же ему хорошо платили, он казался респектабельным членом общества и был постоянным прихожанином в своей местной лютеранской церкви. Он никогда не опаздывал на работу, не пил алкоголь, даже не курил. Я знаю детективов, в том числе и меня самого, которые не смогли бы соответствовать явно высоким моральным стандартам Фрица Горманна.

«Дядя Горманна был кинематографистом-любителем, и когда он умер в 1920 году, он оставил племяннику свою киностудию и операторское оборудование в Лихтерфельде. Горманн вообще ничего не знал о кинопроизводстве, но ему было настолько интересно, что он посещал вечерние курсы по ремеслу, и вскоре он начал снимать короткометражные немые фильмы. Набравшись опыта на съемках и монтаже безобидных маленьких фильмов, Горманн теперь обратил внимание на свое настоящее увлечение — создание эротических фильмов. С этой целью в 1921 году Горманн разместил объявление в газете Berliner Morgenpost, приглашая начинающих моделей на чай в кафе Palmenhaus на Харденбергштрассе.

«Его первым заявителем была Амалия Цитен, двадцати пяти лет, недавно прибывшая в Берлин из Котбуса; у нее была хорошая работа в парфюмерном магазине Треу и Нуглиша на Вердерштрассе, и она считалась отличным сотрудником. Но, как и многие молодые женщины ее возраста, она мечтала стать киноактрисой. Горманн казалась доброй, даже добродушной, и объяснила, что такие студии, как UFA-Babelsberg, все время искали девушек, но, поскольку конкуренция была настолько высокой, было необходимо, чтобы она устроила собственный кинопроб. Он объяснил, что этот же экранный тест должен попытаться ответить на как можно больше вопросов, в том числе о том, как девушка выглядит обнаженной и когда она наслаждается экстазом. Умно он добавил, что именно поэтому он всегда встречался с девушками в кафе, а не в студии, чтобы они не чувствовали давления и имели время как следует все обдумать. Амалии действительно не нужно было дважды думать о том, что предлагал Горманн. Она всю жизнь хотела сниматься и уже снялась в обнаженном виде для нескольких журналов, в том числе для обложки журнала Die Schönheit , посвященного культуре обнаженных тел .

«Она и Горманн покинули кафе на машине Горманна и поехали в Лихтерфельде, где после появления в порнографическом фильме Горманна она была задушена отрезком электропроводки. Впоследствии тело было брошено в Грюнвальдском лесу, недалеко к северу от того места, где мы сейчас находимся. Если это все, что случилось с бедной фройляйн Цитен, то это уже достаточно плохо. Лишь намного позже, после того как мы наконец арестовали Горманна, просмотр его коллекции фильмов показал, какие мучения пришлось пережить Амалии и нескольким другим девушкам, прежде чем Горманн покончил с собой. Достаточно сказать, что он был современным Торквемада.

«Как это типично для убийц похоти, у каждой девушки сценарий был ужасно одинаковым; Горманн снимал ее в студии в Лихтерфельде до тех пор, пока она не заходила настолько далеко, насколько позволяло ее собственное чувство скромности, после чего он накачивал ее наркотиками, а затем подвергал секс-машине с педальным приводом, которую он изготовил специально для него в Дрездене. . Затем он несколько часов пытал девушку, прежде чем, наконец, заняться с ней сексом, и именно во время самого акта полового акта он, наконец, задушил ее лигатурой, сделанной из проволоки Куло. Он даже изобрел гениальное часовое устройство, которое позволяло ему вращать камеру и которое позволяло ему появляться перед объективом, чтобы он мог снимать себя в момент совершения убийства, — устройство, которое он позже запатентовал и продал немцу. кинокомпания.

«В период с 1921 по 1923 год таким образом исчезли по крайней мере девять девочек, а их задушенные тела были найдены в таких отдаленных местах, как Трептов и Фалькензее. Комиссия по расследованию убийств знала, что всех погибших девушек объединяет одно: все они были задушены проволокой Куло, поэтому в Полицейском президиуме на Александерплац эти убийства долгое время назывались убийствами Куло.

«Несколько хороших детективов — Тегтмейер, Эрнст Геннат, Нассе, Треттин — пытались раскрыть убийства Куло. Не раскрывая общественности слишком много подробностей, Комиссия по убийствам стремилась заручиться огромным общественным интересом, который был в этом деле. В одном знаменитом случае несколько берлинских мебельных магазинов — Gebruder-Bauer на Бельвюштрассе и JC Pfaff на Курфюрстендамм — каждый пожертвовал витрину, где можно было выставить различные экспонаты убийств в надежде, что представители общественности смогут их узнать: одежду. , кусок занавески, в которую было завернуто одно из тел, проволока, которой душили девочек, и фотографии мест, где были найдены тела. Но витрины вызвали огромные скопления людей перед витринами, и полиция была вынуждена вмешаться, в результате чего владельцы магазинов потребовали убрать товары, поскольку они мешали их бизнесу. Другие обращения за информацией не увенчались успехом. Детективы были даже приглашены из Скотленд-Ярда в Англии и из Сюрте в Париже, чтобы помочь, но все безрезультатно.

«Тем временем конкретная партия проволоки, которой были задушены девушки, была обнаружена на киностудии УФА, в Бабельсберге; это, а также тот факт, что две из убитых девушек сказали друзьям, что собираются встретиться с Рудольфом Мейнертом для кастинга, заставили Комиссию по убийствам на время сосредоточиться на киноиндустрии. Чтобы встретиться с некоторыми из своих жертв, Горманн использовал это имя, зная, что существует настоящий Рудольф Мейнерт, начальник производства в УФА. На самом деле детективы несколько раз допрашивали Мейнерта. Как и другие продюсеры и режиссеры Уфимских киностудий. Через некоторое время были опрошены все, кто имел хоть какое-то отношение к немецкому кинематографу. Детективы даже видели объявление Горманна в газете и говорили с ним; но он казался никому не нужным подозреваемым в деле об убийстве. Он был старейшиной церкви; человек, получивший Железный крест и раненный во время войны; он даже дал деньги в благотворительный фонд прусской полиции.

«Горманн также показал детективам некоторые из снятых им фильмов — безобидные фильмы с кастингом, которые были в миллионе километров от тех фильмов, которые он предпочитал снимать; и он направил детективов к некоторым из снятых им девушек, которые свидетельствовали о его доброте и щедрости. Те девушки, которых он не задушил. Но что никто не подумал проверить, так это отношения Горманна с киностудией; отношений не было. Что касается студии, Горманн был просто еще одним просителем в длинной череде просителей, которых чаще всего игнорировали.

«Затем, в 1923 году, когда Горманна отвергли как подозреваемого, убийства полностью прекратились. По крайней мере, те убийства, которые носили клеймо Горманна. Любой детектив скажет вам, что самое ужасное в расследовании серии убийств вожделения заключается в том, что убийца прекращает убивать до того, как его поймают. Это самое ужасное чувство на земле — обнаружить, что желаешь, чтобы было совершено еще одно убийство, в надежде, что это может дать ключ к разгадке дела. Подобные моральные парадоксы иногда так усложняют работу и заставляют детективов по расследованию убийств проводить много бессонных ночей. В подобных обстоятельствах я даже знал детективов, которые винили себя в смерти жертвы. Как это ни парадоксально, желать смерти в надежде, что вы можете спасти жизнь, — такая же острая дилемма, как и вне военного времени. Бесполезно рассказывать полицейскому, как философ Кант утверждает, что для того, чтобы действовать нравственно правильно, люди должны действовать из долга. Или — опять же по Канту — что не последствия действий делают их правильными или неправильными, а мотивы человека, совершающего действие. Большинство полицейских, которых я когда-либо встречал, не могли даже произнести слово «категорический императив». И я знаю, что каждый день, когда я иду на работу, я сам не дотягиваю до его абсолютного морального стандарта.

«Но вернемся к Фрицу Горманну. Когда в 1928 году ко мне пришло дело об убийствах Кухло, я взял файлы с собой домой и провел несколько ночей, полностью их читая. А потом я прочитал их снова. Видите ли, почти всегда случается так, что, когда вы, в конечном счете, производите арест, улики все время смотрели вам прямо в лицо; и, имея это в виду, иногда лучшее, что вы можете сделать, — это устроить обзор всех доступных доказательств в надежде, что вы сможете увидеть что-то, что не было замечено в первый раз. Видите ли, нераскрытое дело — это не что иное, как все ложные и вводящие в заблуждение доказательства, которые за прошедшие годы стали считаться правдой. Другими словами, вы начинаете с терпеливого оспаривания почти всего, что, как вам кажется, вы знаете; даже личности жертв.

«Вы можете разумно подумать, что было бы невозможно ошибиться в личности убитой девушки. Вы были бы неправы. Оказалось, что одна из девяти убитых девочек была кем-то другим: девочка, которая, как мы думали, была у нее, после года жизни в Ганновере оказалась в целости и сохранности. Между тем меня поразило, сколько работы было проделано в ходе расследования и сколько людей удалось опросить сыщикам из Комиссии по расследованию убийств. Но к тому времени, когда я закончил, я знал это дело не хуже любого детектива, который занимался этим делом с самого начала.

«Теперь, прежде чем присоединиться к Комиссии по убийствам, я был сержантом, работающим в Vice. Следовательно, многих моих информаторов можно было найти в менее чем благотворных местах, в том числе в месте под названием «Хундегустав Бар». Ранее известный как подвал Borsig, это было настоящее погружение. В «Хундегуставе» у них было несколько отдельных комнат, где показывали то, что называлось фильмами Минетт — фильмы, в которых откровенно снимались обнаженные девушки. В Веймарской республике такие порнографические фильмы не только терпели, но невероятно, что они активно поощрялись как способ утверждения полной свободы, характерной для современного общества, которое оставило позади устаревшие понятия, такие как мораль и принятые стандарты поведения. Это одна из причин, почему Германия в первую очередь потребовала нацистской революции.

— В любом случае, я был там по полицейскому делу — ну, я бы так сказал, не так ли? — и мне довелось посмотреть один из этих фильмов, и что-то в девушке в фильме показалось мне знакомым. Я уже где-то ее видел. Но прошло несколько дней, прежде чем я подумал проверить материалы дела Куло, и когда я это сделал, оказалось, что девушка в фильме была не кем иным, как Амалией Цитен, самой первой девушкой, которую задушил Горманн.

«Я вернулся в клуб со своим комиссаром, чтобы допросить вора по имени Пес Гюстав, который владел баром «Хундегустав». Мы посмотрели пленку и были поражены, обнаружив имя девушки, выцарапанное на ведущем фильма, а также фактическую дату ее смерти. Гюстав сказал нам, что заплатил за фильм наличными; человек, который продал его ему, конечно, не оставил имени, но описал его достаточно хорошо. Респектабельный мужчина с галстуком-бабочкой, жестким воротничком, хромой, возможно, с раненой рукой, в котелке и с Железным крестом на лацкане. У меня был друг-художник, который нарисовал подобие этого человека в точном соответствии с инструкциями Гюстава. Затем я отправился в другие клубы в поисках такого человека, который мог бы продать им фильм с Минетт. Но я всегда рисовал пустым.

«Несомненно, многие из вас знакомы с выражением Media vita in morte sumus . Я думаю, что у всех детективов по расследованию убийств это написано на внутренней стороне их шляп. И вы можете услышать это чувство в стихотворении великого немецкого поэта Рильке, которого я люблю, в котором говорится: «Смерть стоит перед нами великая, Мы все его, Даже наш самый беззаботный смех принадлежит ему, и среди о радости жизни, Смертельные слезы - самые бессмертные песни ». [1]

Я поднял взгляд, когда Генрих «Гестапо» Мюллер достал блокнот и начал делать записи серебряной ручкой. Был ли он, — подумал я, — таким же поклонником Рильке, как и я? Или была другая, более зловещая причина, почему он сделал заметку? Напоминает ли он себе, что рано утром несколько его головорезов придут в мою квартиру на Фазаненштрассе и арестуют меня? В этом была особенность Мюллера; как полицейский он был настоящим проволочным щеткой: трудно было представить, чтобы у него были какие-либо, кроме зловещих, причины делать что-либо вообще.

«Поскольку детективы из комиссии по убийствам живут со смертью так же, как и все остальные, возможно, естественно, что они часто должны полагать, что убийцы останавливаются только потому, что их поймают или потому что они мертвы. Почти все детективы из комиссии по расследованию убийств, участвовавшие в первоначальном расследовании, верили в то, во что хотели верить: убийца был охвачен угрызениями совести и покончил жизнь самоубийством. Но учитывая тот факт, что убийцей мог быть человек в котелке, который продал Гюставу фильм Минетт, теперь было также возможно, что это более раннее объяснение того, почему убийца просто остановился после последнего убийства Куло — объяснение Лишен Ульбрих — был неправ. Поэтому я спросил себя, по какой другой причине душитель отказался от занятия, которое, казалось, ему очень нравилось? Что-то еще случилось с убийцей Куло? Что-то, что заставило его перестать убивать? Если он не умер, возможно, он уехал из Берлина? Вернувшись к длинному списку допрошенных свидетелей, я начал выяснять, какие драматические события в жизни любого из этих мужчин произошли пять лет назад, что могло положить конец карьере убийцы из похоти. И, наконец, я составил список возможных подозреваемых, во главе которого стояло имя Фрица Горманна.

«Горманн был награжден Железным крестом второй степени в 1917 году, когда служил командиром поезда в полку полевой артиллерии. Он хромал, что было результатом травмы, полученной в 1916 году. Как я уже упоминал, Горманн был подозреваемым, пока детективы не отказали ему на том основании, что банковский служащий — теперь управляющий банком — считался слишком мягким. манерный когда-либо убить кого-то. Это была ерунда, поскольку его военный послужной список ясно показал, что медаль Горманна была присуждена за мужество под огнем.

«Дальнейшие исследования показали, что за день до сорокалетия своей жены летом 1923 года Фриц Горманн посетил ювелирный магазин Брауна на Старой Якобштрассе, 74. Магазин был ограблен дважды - в январе 1912 года и снова в августе 1919 года. Горманн не знал, что когда он пришел в магазин, чтобы купить своей жене брошь, магазин был ограблен в третий раз. Горманн вошел в магазин и обнаружил герра Брауна, владельца, лежащего мертвым на полу, и человека, приближающегося к нему из задней комнаты с пистолетом в руке, требуя наличные деньги, которые Горманн принес с собой для покупки броши. Горманн отказался и был застрелен, но не раньше, чем ему удалось поразить убийцу наполненной свинцом дубиной, которую Браун оставил для самообороны. Впоследствии грабитель был схвачен и казнен, а сам Горманн шесть месяцев лечился от раны в больнице Шарите.

— Но в результате ранения он потерял правую руку, что, я уверен, вы все согласитесь, является значительным недостатком для душителя. Поняв, что его карьере убийцы похоти пришел конец, Горманн продал свою студию в Лихтерфельде и снова стал уважаемым членом берлинского банковского сообщества. Это кажется невероятным, но это было так просто.

«В то время в газетах появилось изображение Горманна как героя Старой Якобштрассе. Итак, я отнес эту фотографию в бар Hundegustav, где Гюстав сам подтвердил, что Горманн действительно был тем человеком, который продал ему порнографический фильм Minette. Но был ли он убийцей? Одно дело продавать эротический фильм, в котором есть настоящее убийство, но это не обязательно делает продавца убийцей.

«На следующий день я отправился в Dresdner Bank в доме номер 35 на южной стороне Берен-штрассе и Фридрихштрассе, чтобы поближе познакомиться с моим подозреваемым. Я еще не был вполне удовлетворен тем, что наш человек был у нас, и это чувство еще больше усилилось, когда мы после его ареста обыскали его дом и ничего не нашли. Ни одной банки пленки. Ни одного отрезка провода Куло. Ни какой-либо материал для штор, который соответствовал бы тому, что у нас было. Ничего. И, конечно, сам Горманн все отрицал. Вернувшись в полицейский президиум на берлинской Александерплац, я начал чувствовать себя немного дураком. На самом деле все было еще хуже. Я чувствовал себя достаточно подавленным, чтобы думать, что, возможно, я не создан для того, чтобы быть детективом. Я не против сказать вам, что я почти сдал свой диск с ордером прямо здесь и сейчас.

«Это темные моменты, которые преследуют каждого детектива. Тени теней, как я иногда думаю о них, когда вещи легко принять за что-то другое. Когда зло маскируется под добро, а ложь оказывается правдой. Но иногда после теней приходит свет.

«Опыт учит терпению. Вы учитесь полагаться на рутину. О привычках. О доверии своему собственному способу выполнения нескольких дел одновременно. Я часто думаю, что быть детективом немного похоже на диспетчерскую вышку, которая стоит в центре берлинской Потсдамской площади: мало того, что ее огни должны контролировать движение с пяти разных направлений, она также показывает время и, в плохую погоду , обеспечивает столь необходимое убежище для сотрудника дорожной полиции.

«В районе Шлахтензее, где жил Горманн, я разговаривал с одним из его соседей, который рассказал нам, что несколько лет назад он видел, как Горманн что-то закапывал в своем саду. Так вот, в Шлахтензее в этом нет ничего необычного, по крайней мере, когда у человека две руки. Но однорукий человек, закапывающий предмет в своем саду, пожалуй, более необычен, даже в Берлине, всего через десять лет после ужасной войны, изувечившей так много людей. Короче говоря, можно разумно предположить, что однорукий человек, который закапывает предмет в своем саду, может скрывать что-то важное. Итак, мы получили постановление суда, раскопали его и обнаружили накрытый брезентом ящик с несколькими десятками банок с пленкой.

«Горманн по-прежнему все отрицал. По крайней мере, так было, пока мы не обнаружили, что в одном из более поздних фильмов он действительно появился в нескольких кадрах; и с помощью этих доказательств мы, наконец, добились полного и подробного признания. Он рассказал нам все — каждый ужасный факт. Его образ действий. Даже его мотив: он обвинил женщину в том, что она побудила его пойти добровольцем в армию в 1914 году, что, по его словам, травмировало его на всю жизнь. И он продал пленку в бар Hundegustav, чтобы иметь возможность увидеть одну из своих жертв, когда пожелает. Остальные он планировал уничтожить. Три месяца спустя Горманн был обезглавлен в Бранденбургской тюрьме. Я сам присутствовал на казни и не испытываю удовольствия, говоря, что он умер нехорошо. Кстати, если вам так хочется, вы можете увидеть посмертную маску, которую сделали из его отрубленной головы, в нашем полицейском музее на Александерплац.

«Точное число жертв Горманна подсчитать нелегко. Он и сам не мог вспомнить, скольких он убил. Он уничтожил большую часть своей фильмотеки после того, как студия была продана. Кроме того, веймарское десятилетие было временем, когда так называемые убийства из похоти были обычным явлением, и это было время, когда причудливые серийные убийства регулярно появлялись на первых полосах немецких газет. Эти случаи захватили и потрясли немецкую общественность, и именно этот крах моральных устоев страны заставил многих призвать к восстановлению закона и порядка в форме национал-социалистического правительства. Убийства такого рода сегодня встречаются гораздо реже. Действительно, можно честно сказать, что это случается редко; Пол Огожув, убийца на городской железной дороге, чьи преступления ужаснули весь город в прошлом году, был даже не немцем, а поляком из Масурена».

Гораздо больше было сказано о расовой неполноценности Пола Огожова как о причине его преступности — упрощенно-евгеническое объяснение, данное статс-секретарем, которому я не собирался отдавать свой голос; кроме того, Мазурен был частью Восточной Пруссии, а Огожов, который вырос и говорил по-немецки, был славянином не больше, чем я. Вместо этого я решил закончить на более личной, проницательной ноте — на чем-то таком, что, подобно торту на дереве из знаменитого кафе «Бухвальд», имело смысловые слои, которые не сразу были очевидны. Я, конечно, заговорил без обиняков, что наверняка встревожило бы Гаттерера; впрочем, никто, даже статс-секретарь пропаганды, не собирался перебивать меня теперь при всех наших высоких иностранных гостях.

— Господа, как детектив я не могу сказать, что многому научился за двадцать лет службы. Честно говоря, чем старше я становлюсь, тем меньше я, кажется, знаю и тем больше я осознаю это».

К моему небольшому удивлению, Гиммлер начал кивать, хотя я точно знал, что ему еще не было сорока двух, и он не выглядел из тех, кто признает свое невежество в чем бы то ни было. Небе сказал мне, что в портфеле Гиммлера всегда была копия индуистского стихотворного писания под названием Бхагавадгита. Я сам редко читаю подобные вещи и не знал, думаю ли я, что это сделало его мудрым человеком; но я ожидаю, что он думал так.

«Но в чем я уверен, так это в том, что именно обычные люди, такие как Фриц Горманн, совершают самые невероятные преступления. Дамы, играющие экспромт Шуберта на пианино, отравляют вам чай, преданные матери душит всех своих детей, банковские клерки и страховые агенты насилуют и душат своих клиентов, а скаутские начальники зарубают топором целые семьи. . Докеры, водители грузовиков, механизаторы, официанты, фармацевты, учителя. Надежные мужчины. Тихие типы. Любящие отцы и мужья. Столпы сообщества. Уважаемые граждане. Это ваши современные убийцы. Если бы у меня было пять марок за каждого убийцу, который был обычным фрицем, который не причинит вреда мухе, то я был бы богатым человеком.

«Зло не приходит в вечернем платье и не говорит с иностранным акцентом. У него нет шрама на лице и зловещей улыбки. У него редко когда-либо есть замок с лабораторией на чердаке, и у него нет сросшихся бровей и щербатых зубов. Дело в том, что злого человека легко распознать, когда видишь его: он похож на тебя или на меня. Убийцы никогда не бывают монстрами, редко бесчеловечными и, по моему собственному опыту, почти всегда заурядными, унылыми, скучными, банальными. Здесь важен человеческий фактор. Как указывал сам Адольф Гитлер, мы должны признать, что человек так же жесток, как и сама природа. Так что, возможно, это Человек по соседству, тот зверь, которого нам лучше остерегаться. По этой причине, возможно, лучше всего его поймает и тот, кто находится по соседству. Очень обычный человек, как я. Спасибо и хайль Гитлер».

Мужчины, сидящие передо мной, начали аплодировать; они, вероятно, испытали облегчение от того, что смогли выбраться из этой душной, прокуренной комнаты и выпить кофе на террасе. Некоторые из других ораторов, которым еще предстояло выступить, — Альберт Видманн, Пауль Вернер и Фридрих Панцингер — смотрели на меня со смесью зависти и презрения. Презрение, к которому я привык, конечно. Как напомнил мне Небе, моя собственная карьера застопорилась навсегда; я был просто воздухом и ни для кого не представлял угрозы; но у них все еще были впереди свои собственные устные испытания, и вскоре я узнал, что мне удалось установить планку довольно высоко. Когда я сел, Небе издал несколько протяжных одобрительных возгласов у кафедры и рассказал всем, как я скромно не упомянул полицейскую награду, которую получил за поимку Горманна, и каким ценным приобретением я был для всех в Крипо на Вердершер Маркт. . Для меня это было новостью, так как я никогда не переступала порог нового шикарного здания полиции на Вердершер Маркт и, кроме самого Небе, почти никого не знала, кто там работал. Это звучало очень похоже на похвалу, но с тем же успехом он произносил панегирик Эберту на ступенях Рейхстага. Тем не менее, с его стороны было мило побеспокоиться; в конце концов, были такие, как Панцингер и Видманн, которые с радостью увидели бы меня на пути в концлагерь Бухенвальд.


Восемь

Генерал Шелленберг передает свои комплименты и спрашивает, не могли бы вы присоединиться к нему снаружи на террасе. Есть кое-кто, кто очень хочет с вами познакомиться.

Я прятался в оранжерее у мраморного фонтана, наслаждаясь тихой сигаретой вдали от цветной капусты снаружи; человек, обратившийся ко мне сейчас, был майором, но майоры, работавшие на Вальтера Шелленберга, обычно предназначались для более высоких целей, и я не сомневался, что какая-нибудь его собственная цветная капуста вскоре заменит четыре значка на петлицах его серого мундира. . Ему было около тридцати, и, как я узнал позже, он был бывшим юристом где-то под Ганновером. Его звали Ганс Вильгельм Эгген, и это был офицер, которого я видел выходящим из офиса Stiftung Nordhav на первом этаже.

Я взглянул на дымящуюся сигарету в руке. Маноли, на вкус даже лучше, чем те, что я украл раньше. Несомненно, кто-то считал важным произвести хорошее впечатление на всех наших иностранных гостей, и, по моему опыту, нет более эффективного способа сделать это в военное время, чем снабдить сигареты хорошим дымом. Мой собственный портсигар снова был полон. Дела пошли вверх. Такими темпами ко мне скоро вернется кашель курильщика. Я сделал еще одну затяжку и раздавил ее конец о хрустальную плиту, которая сошла за пепельницу.

— Конечно, сэр, — солгал я. "Я бы с радостью."

Следуя за майором Эггеном на террасу виллы, я молился, чтобы меня не представили одному из тех, кого в шутку называли «большой тройкой»: Гиммлеру, Кальтенбруннеру и Мюллеру. Я не думал, что мои нервы были готовы к разговору с кем-либо из них, по крайней мере, без серебряного распятия в моем кармане. Но мне не стоило волноваться. Когда я вышел на улицу, я увидел, что Шелленберг был с тем же самым швейцарским офицером, которого я видел выходящим из офиса Нордхава с майором Эггеном. Я уже встречался с Шелленбергом раньше на Принц-Альбрехтштрассе, когда он тесно сотрудничал с Гейдрихом. Он был красив и гладок, как шелковое белье английского дворецкого, а после кончины Гейдриха руководил отделом внешней разведки СД. Большинство людей, включая самого Шелленберга, считали, что Шелленберг сменит Гейдриха, когда тот будет убит. Он был достаточно в состоянии. Но шумихой в мужском туалете РСХА было то, что Гиммлер считал Шелленберга слишком умным для работы Гейдриха; и если рейхсфюрер предпочитал Кальтенбруннера, то только потому, что ему нужен был человек, которого было бы легче контролировать, особенно с хорошим бренди в таком дефиците.

Швейцарец был на голову выше невысокого Шелленберга и столь же красив, сколь и самоуверен. По его поведению я подумал, может быть, он владел небольшим банком, но, как выяснилось, это был просто большой замок. Вообще говоря, что-то подобное производит тот же самый сверхпривилегированный эффект, что меня ничто не тронет. Сапоги на нем выглядели так, словно их начистил «Карл Цейсс», а бедра его штанов для верховой езды были так расклешены, что он мог получить разрешение на взлет из Темпельхофа. Его рука была внутри его серой туники, в наполеоновском стиле, хотя она, возможно, просто держала ручку метлы, которая удваивалась как позвоночник. Но его улыбка была достаточно искренней; он был рад меня видеть, я думаю.

— Это капитан Пауль Мейер-Швертенбах, — сказал Шелленберг. «От швейцарской военной полиции».

Швейцарец сухо поклонился. — Капитан Гюнтер, — сказал он. — Это большая честь, сэр.

«Капитан Мейер — известный швейцарский писатель, — объяснил Шелленберг. «Он пишет приключенческие и детективные рассказы под псевдонимом Вольф Швертенбах».

— Я не так уж много читаю детективов, — признался я. — Или что-нибудь еще. Это мои глаза, ты понимаешь. Они не видят так хорошо, как раньше. Но когда-то я знал швейцарского детектива. По крайней мере, я несколько раз разговаривал с ним по телефону. Товарищ по имени Генрих Ротмунд.

«Сейчас Ротмунд возглавляет Федеральную полицию Швейцарии, — сказал Мейер.

— Тогда мне интересно, почему его здесь нет, — сказал я, оглядываясь по сторонам.

-- Он собирался прийти, -- сказал Шелленберг. — Но боюсь, его виза не пришла вовремя.

— Это бы объяснило, — сказал я, хотя едва ли это объясняло, почему простому капитану была выдана виза для посещения Германии раньше детектива масштаба Генриха Ротмунда. "Жалость. Я хотел бы поговорить с ним снова.

— Должен признаться, что я ваш большой поклонник, — сказал Мейер.

— В наши дни это настоящее признание.

«И как автор детективов, и как криминалист. Прежде чем стать писателем, я был юристом. Каждый юрист в Цюрихе помнит, что читал о знаменитом деле Горманна».

«Как я уже сказал, мне повезло. Ну, почти. Знаешь, может быть, я здесь единственный Фриц, который никогда не был адвокатом. Я взглянул на Шелленберга. — Как насчет этого, генерал?

— Да, я изучал право.

— Майор Эгген?

Эгген кивнул. «Виновен в соответствии с предъявленным обвинением», — сказал он.

«Мне понравилось ваше выступление, — сказал Мейер. — Пока я в Берлине, мне очень хотелось бы поговорить с вами наедине, капитан Гюнтер. Возможно, вы потакаете вопросам восторженного любителя. Как вы понимаете, для целей моего исследования.

— Ты пишешь еще один роман?

«Я всегда пишу очередной роман, — сказал он.

"Это хорошо. В Германии всегда найдется место для нового романа, пока мы продолжаем их сжигать».

Шелленберг улыбнулся. «Капитан Гюнтер — редкость в Управлении безопасности Рейха. Человек, который является очень бедным нацистом. Что иногда делает его довольно интересным для остальных из нас.

— Это включает вас, генерал? Я давно подозревал, что, как и Артур Небе, Вальтер Шелленберг был тепловатым нацистом и больше всего интересовался собственной прибылью и продвижением по службе.

«Это может подойти. Но нас сейчас волнуют не мои развлечения. Это капитана Мейера.

«Он совершенно прав, — сказал мне Мейер. «Как автор, мне нечасто выпадает шанс узнать, где начинается и где заканчивается вдохновение настоящего детектива».

Я думал о нескольких вопросах, которые мог бы сам задать капитану; вопросы о Stiftung Nordhav, возможно, или Export Drives GMBH.

— Я мало что знаю о вдохновении, капитан Мейер. Но я буду рад помочь вам, чем смогу. Ты остановился здесь, на вилле Мину?

— Нет, в отеле «Адлон».

— Тогда ты в очень хороших руках.

«Почему бы вам не встретиться там, чтобы выпить?» предложил Шелленберг. "Этим вечером? Я уверен, что вы сможете уделить немного времени капитану, Гюнтеру.

«На самом деле у меня есть билеты в Немецкую оперу, — сказал Мейер. « Снайпер Вебера . Но раньше можно было бы. Или после».

— В немецкой опере нет после, — сказал я. «Есть только вечное настоящее. Кроме того, опера слишком далеко от Адлона, чтобы было удобно поднимать занавес. Возможно, нам лучше встретиться в Гранд-отеле на Кни.

— Гюнтер прав, — согласился Шелленберг. «Гранд был бы более удобен для вас, Пол».

— Скажем, в шесть вечера? — спросил капитан Мейер.

Я кивнул; мужчины возвращались на виллу для следующей лекции, но прежде чем это произошло, майор Эгген отвел меня в сторону.

«Генерал хотел бы, чтобы вы особенно позаботились о капитане Мейере и лейтенанте Лейтхарде».

— Он тоже швейцарец?

"Да. Это он там. Эгген кивнул высокому молодому человеку с суровым неулыбчивым лицом, который легко мог бы найти себе место в гестапо. — Ступай в контору генерала на Беркерштрассе и возьми машину. Я позвоню заранее, чтобы вас ждали. Вернуться сюда. Отвезите их в «Гранд-отель» выпить, в оперу, а потом куда они захотят. Покажи им, как хорошо провести время».

— В Немецкой опере? Я улыбнулась. «Я не уверен, что что-то подобное вообще возможно».

"До. Во время перерыва. После. Затем отнесите их обратно к Адлону. Просто убедитесь, что они счастливы, хорошо?

— Это слишком много, тебе не кажется? Они швейцарцы. Особенно тот молодой. Он действительно выглядит очень швейцарским. Я мог бы сделать наручные часы счастливее, чем он».

"Может быть и так. Но сейчас ты энтузиазм капитана Мейера, и все, что капитан Мейер хочет, капитан Мейер получает. Понял?"

Он вручил мне горсть банкнот и купоны на еду и напитки.

«Готов поспорить, это ты сегодня следил за тем, чтобы коробки из-под сигарет были полными», — сказал я.

"Извините?"

— Вы простите меня за вопрос, сэр, но кто вы, черт возьми, такой? Я не под вашим командованием. Кем именно вы работаете? Внешняя разведка? Фонд Нордхав? С этим маникюром я знаю, что ты не полицейский. Это генерал Небе попросил меня быть здесь сегодня. Я уверен, что ему не очень понравится, если я уйду с фермы до того, как мы закончим заготавливать здесь сено, и ускользну в город, как вы просите. Нехорошо произносить речь, а затем уходить до того, как кто-то из моих коллег успел выступить за кафедрой».

«Я работаю в Министерстве экономики Рейха, — объяснил он. — А если я улажу это с Небе, вы сделаете то, что просит генерал Шелленберг?

«Ну, я очень не хочу тащить себя с этой криминальной конференции. Обычно я очень хорошо умею скрывать свою скуку. Но если с Небе все в порядке, то и со мной все в порядке. Честно говоря, я уже наслушался достаточно козьего дерьма для одного дня. Я знаю. Я мог бы отвести его в пару магазинов, чтобы посмотреть, сможем ли мы найти какие-нибудь из его книг. Книжный магазин Марги Шоллер, возможно. Я полагаю, ему бы там понравилось, как писателю.

Магазин Марги Шоллер на Кудамм был единственным книжным магазином в Берлине, который до сих пор отказывался продавать нацистскую литературу.

«Мне все равно, куда вы его ведете, главное, чтобы он хорошо проводил время. Понял?"

Через полчаса я снова шел по Am Grosser Wannsee, только на этот раз с легкой пружинистостью. Откровенно говоря, я был рад покинуть виллу Мину, хотя это означало, что я пропустил обед из яиц с горчицей и свиной рульки с гороховым пюре, не говоря уже о новых бесплатных сигаретах. Мысль о второй встрече с Гиммлером была слишком пугающей; мои голени не выдержали бы этого. Улыбка на моем лице продержалась ровно сто метров, по крайней мере, до тех пор, пока я не прошел мимо садоводческой школы СС, где трое недоедающих молодых людей трудились на солнце граблями и мотыгами. Я подошел к кованым воротам и посмотрел, как они работают. Я тоже хорош в этом. Но я никогда особо не любил садоводство, даже тогда, когда на балконе размером с саркофаг возле моей гостиной стоял хорошо заполненный оконный ящик. У меня зеленые пальцы только тогда, когда я окунаю их в берлинер-вайссе с сиропом из ясменника — северное шампанское. Трое не подняли глаз. Они даже не вытерли брови, а голубое небо могло бы быть серым, несмотря на весь интерес, который они испытывали, глядя на него.

В мундире караула, похоже, не было, поэтому я свистнул одному из мужчин, и, увидев мой мундир, он подбежал к воротам, сорвал с себя фуражку, а потом склонил голову, как кто-то в Эсэсовцы научили его этому маленькому показуху с носком ботинка и концом камзола. Теперь, когда он был рядом, я мог видеть, что он был не более чем мальчиком; лет пятнадцати-шестнадцати.

— Еврей?

"Да сэр."

— Из Берлина?

"Да сэр."

«Кем ты был, сынок? Я имею в виду, до того, как они заставили вас выполнять такую жизненно важную военную работу для вашей страны?

«Я готовился к Abitur, — сказал он.

"Какая школа?"

«Еврейская школа на Кайзер-штрассе».

"Я знаю это. Раньше я хорошо это знал». Я неловко сглотнул и, вынув кулак из кармана бриджей, протолкнул его через прутья кованых ворот. — Бери быстро, — сказал я. «Пока тебя никто не увидит».

Он с изумлением посмотрел на банкноты и сигареты, которые я бросила ему в руку, и быстро сунул их в карман. Слишком удивлённый, чтобы сказать спасибо, он просто стоял с кепкой в костлявой руке, неприятно потея, с пустыми, как полупустая катакомба, глазами.

«Abitur в наши дни не очень хорош, если ты в конечном итоге носишь форму, подобную этой. Поверь мне на слово, мой мальчик. По крайней мере, у тебя в ноздрях пахнет этими прекрасными цветами. Не как я. Я весь день чувствую запах дерьма. А иногда мне даже приходится его есть».


Девять

Я сел на городскую железную дорогу на север до станции Грюневальд и пошел на юго-запад по Фонтанештрассе на Гогенцоллерндамм. Шестой отдел РСХА располагался в современном четырехэтажном здании на Беркэрштрассе, больше похожем на квартиру, чем на штаб-квартиру Службы внешней разведки, с одним только флагштоком на плоской крыше и несколькими служебными автомобилями, припаркованными перед изогнутой крышей. фасад, чтобы предположить, что он чем-то отличался от окружающих его сонных жилых домов из кирпича и раствора. За исключением того, что внешняя разведка СД управлялась из задней комнаты в маленьком пригородном театре, номер 22 не мог бы быть более анонимным и ненавязчивым и представлял собой полную противоположность величественным, устрашающим зданиям, которые зловещие хозяева Шелленберга предпочтительно. Просто глядя на него сейчас, я многое понял о Шелленберге. Немцу, который не заботится о показухе, есть что скрывать, и, подходя к скромному неохраняемому входу, я удивлялся, как же Шелленберг избежал службы в одной из смертоносных оперативных групп Гейдриха. Это тоже было умно. Пришлось отдать ее Вальтеру Шелленбергу; казалось, что у него гораздо лучше получалось притворяться нацистом, чем у меня.

Капитан СД по имени Хорст Янссен спустился в приемную, чтобы вручить мне связку ключей от одной из машин, припаркованных снаружи.

«Хорошее место у вас здесь», — заметил я, следуя за ним на улицу.

«Раньше это был еврейский дом престарелых», — сказал он без тени смущения; потом он только что вернулся из Киева, где, вероятно, совершил нечто еще более ужасное, чем вышвырнул на улицу несколько стариков, — это было видно по его голубым глазам, — то, что люди, подобные мне и Шелленбергу, аккуратно обошел стороной. Международная криминальная конференция может так обострить ваши инстинкты.

— Это объясняет, почему здесь так тихо, — сказал я.

— Сейчас они все в Люблинском гетто, — сказал Янссен и бросил мне ключи. «Вон тот», — сказал он, указывая на «Мерседес 170».

— Бензин есть?

— Конечно, у нас есть бензин. Вот почему мы вторглись на Кавказ».

«Юморист. На что ему нравится работать? Шелленберг».

— Он в порядке.

"Где он живет? Где-то здесь, я полагаю. На какой-нибудь шикарной большой вилле. Как дом Гейдриха в Шлахтензее.

"Нисколько. Он очень скромный человек, наш генерал. Слушай, ты не мог бы подбросить меня до Вест-Энда?

"Конечно. Где конкретно?

— Военный суд в Шарлоттенбурге, — сказал он. — Я свидетель в суде.

"Ой?"

«Эсэсовец, обвиненный в трусости».

— Это не должно занять много времени.

Но Янссен был не из болтливых. По дороге в суд он ничего не сказал, и если не считать того, что он задал ему прямой вопрос о Шелленберге и Stiftung Nordhav, я понял, что с ним все кончено.

Я высадил Янссена возле двора на Витцлебенштрассе, всего в паре кварталов к югу от Немецкого оперного театра, и провел остаток утра и большую часть дня, просто катаясь по Берлину. Давненько у меня не было возможности ездить по городу без определенного места, хотя у меня действительно было место, где я должен был быть; с другой стороны, это лучший способ увидеть любой город — я имею в виду, когда вы должны делать что-то еще. Украденное удовольствие побеждает что угодно.

Около пяти я поехал обратно на виллу. В главном зале они были заняты, слушая чье-то длинное соло о современной полиции, и я воспользовался этой возможностью, чтобы снова подняться наверх, чтобы проверить офис Stiftung Nordhav. Дверь, конечно, все еще была заперта, но быстрый взгляд снаружи показал, что если я выйду на изогнутый балкон, занимавший пространство над входом в стиле греческого возрождения, я могу попасть туда через окно третьего этажа. Пару минут спустя я сидел за маленьким деревянным столом и рылся в ящиках в поисках полезной вкусной информации о продаже виллы Мину, которую я мог бы скормить доктору Хекхольцу и его очаровательной клиентке фрау Мину.

Было много файлов об IKPK, которые я в основном игнорировал, за исключением того, что Международная комиссия уголовной полиции [2] теперь была активной частью гестапо. И было много переписки между Export Drives GMBH, которая, как оказалось, принадлежала майору Эггену, и базирующейся в Цюрихе компании Swiss Wood Syndicate, некоторые из которых были подписаны Полом Мейером. Также было много документов о сделке, заключенной при посредничестве Министерства экономики, между государственной компанией German War and Munitions AG и цюрихской компанией Luchsinger о поставке швейцарцам 275 пистолетов-пулеметов и двухсот тысяч патронов к ружьям. боеприпасы. Но никаких документов о продаже виллы Minoux фонду Stiftung Nordhav обнаружено не было. Нет даже заплесневелого свидетельства о праве собственности.

Оглядываясь на это сейчас, кажется невероятным, что у меня в руках было так много важной информации, но я не думал что-то с ней делать, потому что она не касалась виллы. Но, в конце концов, это было мое задание от Хекхольца и фрау Мину. Откуда мне было знать, что гораздо позже швейцарский лесной синдикат окажется важным? Конечно, это детективная работа для вас. Если бы мне пришлось читать эту дурацкую лекцию еще раз, я мог бы добавить, что иногда работа похожа на общение с красивой женщиной, в которую ты влюблен: ты никогда не знаешь, что у тебя есть, пока она не уйдет.

Я спустился вниз, налил себе еще сигарет и выпил большую порцию шнапса из бутылки на серебряном подносе в библиотеке — лучшего сорта, приготовленного из лучших фруктов, в данном случае груш, и, наверное, австрийского, как лучший шнапс. обычно так и есть, и это все равно, что съесть самую вкусную грушу, которую вы когда-либо ели, только чтобы обнаружить, что это была замечательная, волшебная груша и что эффект распространяется далеко за пределы рта во все уголки человеческого тела, как мягкое заклинание ведьмы. Я быстро налила еще и почувствовала, как улыбка расползается по моему лицу, как облако, удаляющееся от солнца. Бутылка была слишком хороша, чтобы оставлять ее лежать в таком месте. Если что-то и нужно было спасти от нацистов, так это эту бутылку.

Последняя в этот день лекция подошла к концу, и делегаты начали расходиться из главного зала. Я проглотил шнапс и, немного поговорив, проводил капитана Мейера и его мрачного спутника к машине.

«Боюсь, после вашего отъезда все пошло под откос, — заявил Мейер. «Действительно, очень скучно».

"Мне жаль."

«Я не против сказать вам, что я с нетерпением ждал встречи с вами весь день».

Я работала над своей улыбкой и быстро развернула ее, когда открыла дверцу машины.

«Но всегда приятно вернуться в Берлин», — вежливо добавил он.

— А вы, лейтенант?..

— Лейтхард, — глухо сказал мужчина.

— Тебе нравится Берлин?

— Нет, — сказал он. «Раньше мне здесь особо не нравилось. И теперь мне это нравится еще меньше».

Капитан Мейер рассмеялся. — Обычно Ули говорит то, что у него на уме.

«Это не рекомендуется в Берлине».

Мы поехали на север, прямо по старой автомагистрали AVUS, а затем на восток по Бисмаркштрассе, где возле Гранд-отеля на Кни я припарковал машину и жестом пригласил двух швейцарцев внутрь.

"А не ___ ли нам?"

Лейтенант Лойтхард угрюмо посмотрел на высокий фасад отеля с двумя колокольнями и крутым голландским фронтоном, закурил и посмотрел на часы. Я отметил в уме размер его рук и плеч и решил не иметь с ним никаких разногласий. Он мог быть швейцарцем, но не был похож на человека, на нейтралитет которого можно положиться.

«Этот отель лучше, чем «Адлон»?» он спросил.

"Нет. По-моему, нет».

— Что заставляет тебя так говорить?

— До войны я работал в «Адлоне», — сказал я.

— Мой отец занимается гостиничным бизнесом, — сказал он. «Я подумал, что мог бы заняться этим сам. После войны."

— С твоими дипломатическими способностями ты наверняка добьешься успеха.

Лойтхард улыбнулся терпеливой улыбкой.

— Если вы меня простите, — сказал он, — я наслушался вафли на один день. Я иду на прогулку. Чтобы размять ноги. Увидимся в фойе оперного театра через час, капитан. Сэр." Затем он надел на голову кепи и пошел по Берлинерштрассе на восток, в сторону Тиргартена.

«Извините, — сказал Мейер. «Ули — сложный персонаж даже в лучшие времена. Немного вспыльчиво, если честно. Но я думаю, что он хороший полицейский.

Мы сели у входа в отель под большим тентом, закрывавшим бар под открытым небом, и заказали пива, за что я счел необходимым заранее извиниться.

«Лучшее пиво в дефиците», — сказал я.

«Поверьте, в Швейцарии дела обстоят так же плохо. Как вы знаете, мы страна, не имеющая выхода к морю, и наше выживание полностью зависит от доброй воли Германии. Что нелегко поддерживать, учитывая некоторые недавние события».

Я пожал плечами, не подозревая, о каких недавних событиях он мог иметь в виду.

«Я говорю о Морисе Баво, — объяснил Мейер. «Швейцарский студент-теолог, который пытался застрелить Гитлера в 1938 году. Он был казнен в прошлом году».

Я пожал плечами. «Говоря за себя, я не собираюсь держать подобную мелочь против вас всех».

Мейер усмехнулся. «Шелленберг был прав. Вы отличный детектив, но очень плохой нацист. Я удивляюсь, как ты так долго оставался в живых.

«Это Берлин. В большинстве случаев люди не замечают, когда вы обзываете ребенка неприятными словами. Нас ненавидит не только лейтенант Лойтхард. Это тоже наши хозяева. Так было со времен Бисмарка. Мы конституционно неуправляемы. Немного похоже на парижскую мафию, но с более уродливыми женщинами».

Он посмеялся. — Вы очень забавный человек. Я уверен, что моя жена, Патриция, хотела бы с вами познакомиться. Если вы когда-нибудь будете в Швейцарии, вы должны найти нас.

Он дал мне жесткую карточку, на которой было больше имен и больше адресов, чем у мальтийского доверенного лица.

"Конечно. Я часто бываю у тебя в лесу. На самом деле, мои банкиры в Цюрихе считают, что я должен переехать туда навсегда. Но мне здесь нравится. Во-первых, это наш знаменитый эфир. Я бы скучал по этому. Не говоря уже обо всех наших с таким трудом завоеванных свободах.

— А если серьезно, — сказал он. — Есть одно старое дело об убийстве, которым я давно увлечен. Произошло это в месте под названием Рапперсвиль. Женщина была найдена мертвой в лодке. Местный детектив мой друг. Я уверен, что он хотел бы воспользоваться вашей проницательностью. Мы оба хотели бы.

«Единственное понимание, которое я могу предложить вам в настоящий момент, заключается в том, что проведение международной конференции по преступности в Германии похоже на предложения готов и вандалов о новых способах борьбы с преступлениями против собственности во время разграбления Рима. Но было бы, конечно, стыдно ехать в Швейцарию только для того, чтобы сказать вам это».

Принесли пиво, и оно оказалось лучше, чем я ожидал. Но очень дорого.

— Вы действительно писатель? Я спросил.

"Конечно. Почему ты спрашиваешь?"

«Я никогда раньше не встречал писателя. Особенно тому, кто был полицейским.

Мейер пожал плечами. «Я больше занимаюсь разведкой, — объяснил он.

— Это объясняет, почему вы знаете Шелленберга. У него большой интеллект. Может быть, этого достаточно, чтобы пережить войну. Посмотрим."

"Мне он нравится. И, кажется, я ему нравлюсь».

— Как вы познакомились?

«В Бухаресте. На Генеральной ассамблее IKPK 1938 г. было предложено перенести штаб-квартиру IKPK из Вены в Женеву. Шелленберг был только за. По крайней мере, так было до тех пор, пока ваш генерал Гейдрих не передумал в его пользу.

«Он мог быть очень убедительным человеком, когда хотел».

— По словам Шелленберга, именно Гейдрих вернул вас в Крипо, не так ли? После пяти лет на морозе.

"Да. Но было не так холодно. По крайней мере, я так не думал».

— Шелли говорит, что было еще несколько убийств, которые он хотел, чтобы вы раскрыли. В 1938 году. О каких-то еврейских девочках».

«В этом городе было убито много евреев».

— Но вы знаете тех, о ком я говорю. Это было как раз перед печально известной ночью битого стекла, не так ли?

Я кивнул.

— Не могли бы вы рассказать мне о них?

"Все в порядке."

Из кармана своей туники Мейер достал блокнот и карандаш. "Вы не возражаете?"

— Нет, иди прямо. Только тебе лучше подождать, пока я умру, прежде чем писать об этом. Или, что еще лучше, подождите, пока другой студент богословия не придет с пистолетом в руке.

Мы разговаривали минут сорок, а потом я проводил его по Бисмаркштрассе до Немецкого оперного театра, где снаружи уже ждал Лойтхард, выглядевший еще более бандитским, чем прежде. Вы бы не удивились, если бы увидели его в опере — опере Вагнера, полной головорезов с мечами и крыльями на шлемах, — но посещение такой оперы было чем-то еще. На спине его туники была трава, как будто он лежал в Тиргартене. Он шел ко мне с какой-то улыбкой на лице и программой в руке, но я так же легко мог ожидать, что у него будет пистолет.

"Что ты сделал?" — спросил его Мейер.

— Ничего особенного, — сказал Лойтхард. «Полежала на солнышке и немного поспала».

— Встретимся в отеле после шоу, — сказал я. — А потом мы можем пойти поужинать. Или я отвезу тебя обратно в Адлон. Оба, если хотите.

«Я уверен, что мы могли бы достать вам билет», — сказал Мейер.

«Одна вещь, с которой вы не можете столкнуться в опере, — это музыка; жаль только, что они так долго играют».

"Что вы будете делать?"

«Не беспокойтесь обо мне. Я живу недалеко отсюда».

"Ты знаешь? Я хотел бы увидеть дом настоящего берлинского детектива.

— Нет, ты бы не стал. Там нет ни химического набора, ни персидской туфельки, где я храню свой табак. Даже скрипки нет. Обыденность этого ужаснула бы писателя. Вы можете больше никогда не написать ни слова из-за разочарования. Кроме того, сейчас мы не принимаем посетителей в связи с тем, что ждем новую гостевую книгу от Либманна.

"Ну тогда. Алекс. Я хотел бы видеть вокруг знаменитого Алекса.

«Шелленберг исправит это для вас. А теперь я иду домой. Увидимся здесь в десять часов.

Я пошел обратно к Гранду; но я не пошел домой. Я не собирался возвращаться домой. Прямо за углом находилась муниципальная купальня, где два раза в неделю Кирстен Хандлёзер — школьная учительница, с которой я познакомился в лодке на Ванзее, — купалась. По крайней мере, так она мне говорила. С женщинами никогда не знаешь. То, что они говорят вам и то, что они вам не говорят, — это очень длинный мост через очень широкую реку со всевозможной рыбой.

Баня представляла собой большое здание из красного кирпича с керамическими дельфинами на стене. Внутри была красивая стеклянная крыша над бассейном длиной около тридцати или сорока метров, а над часами в северной части красовалась красивая фреска с изображением какой-то прибрежной идиллии: пара цапель наблюдала за бородатым мужчиной в красной тоге, пытающимся чтобы привлечь внимание обнаженной девушки, сидевшей на травянистом холмике. Она выглядела так, будто сомневалась в том, что он предлагал, но с того места, где я сидел, ей уже казалось слишком поздно менять свое мнение о чем-либо, кроме, пожалуй, того, на каком автобусе она сядет домой.

Я быстро прогулялся вокруг бассейна, но Кирстен там не было, и у меня определенно не было желания плавать самому. Намокнуть внутри казалось лучшим выбором. Я вспомнил, что доктор Хекхольц хвастался превосходным шнапсом. Его офис был недалеко, на Бедеутен-штрассе, и было еще достаточно рано, чтобы найти в его офисе трудолюбивого юриста. Кроме того, у меня для него были новости о Stiftung Nordhav: я завел расследование настолько далеко, насколько это было возможно, не навлекая на себя неприятностей.

Я шел по Вальштрассе и инстинктивно проверял, горит ли свет в офисе Хекхольца. Не то чтобы они должны были быть: было еще светло; и не то, чтобы они были; если бы было темно, отключили бы электричество, но старые привычки трудно умирают. Поэтому я позвонил в звонок и стал ждать, а когда ничего не произошло, я позвонил им всем, что редко срабатывает, только на этот раз получилось.

Лифт был, но я, как и прежде, поднялся по белой мраморной лестнице на третий этаж и прошел по начищенной лестничной площадке к двери из матового стекла, которая по-прежнему была слегка приоткрыта, только на этот раз доктора Хекгольца не было. ожидая меня. Он никого не ждал. Уже нет. Он лежал на полу, как будто подслушивая людей в офисе прямо под ним. Но он не услышал бы никого и ничего, потому что был совершенно мертв. Он не мог бы выглядеть более мертвым, если бы лежал на краю траншеи под Верденом с пулей в голове.


Десять

Лужа крови на белых половицах была прямо под разбитым яйцом, которое было черепом мертвого адвоката, и была размером с велосипедное колесо. Под кровью и костью были видны его мозги, и мне было ясно, что кто-то очень сильно ударил его несколько раз бронзовым бюстом Гитлера, который прежде стоял на столе адвоката, а теперь лежал брошенным на столе. пол. На торжественном лице Гитлера была кровь, а на макушке вождя — крошечные пряди волос доктора Хекхольца. Я чуть не рассмеялся, как будто уже слышал, как говорю полицейским в президиуме Берлин-Шарлоттенбург, что жертва была убита Гитлером. Вместо этого я налил себе немного шнапса из бутылки на серебряном подносе у окна. В любом случае, мои отпечатки пальцев были на дверных ручках и на рабочем столе, так что не имело значения, что они будут и на стекле. Кроме того, если вы не можете помочь себе выпить, когда смотрите на человека с проломленной головой, тогда я не понимаю, зачем вообще изобрели эту гадость. И Хекхольц был прав; это был превосходный шнапс, по крайней мере не хуже того, что я пил на вилле Мину. Я налил еще. Так много шнапса, только на этот раз, так мало поводов для улыбки.

Я еще раз внимательно рассмотрел тело. Было так много крови. Всегда забываешь, сколько всего внутри у взрослого мужчины, особенно в голове. Вы никогда не забудете первый раз, когда видите человека с выстрелом в голову, особенно когда делаете это сами. Иногда кажется, что из человека исходит естественный источник красного цвета; и есть, конечно, только тот природный источник, который называется его жизнью. И как только это прослушивается, очень трудно остановиться. Правая рука Хекхольца, лежавшая у его лица, была окружена этим веществом, и выглядело так, как будто он окунул палец в собственную кровь и попытался написать ею что-то — возможно, личность своего убийцы — но что бы это ни было, я не мог разобраться. Я наклонился, чтобы коснуться лужи крови, и на пробу растер ее между пальцами; оно было еще довольно вязким, как будто бедняга Хекхольц умер совсем недавно.

Я достал из нагрудного кармана его костюма носовой платок и вытер руки. Из кармана брюк на пол вела цепочка для ключей, как тело золотой змеи, но ключа на конце не было; это было в сейфе, который был широко открыт, как кунжут Али-Бабы, и я сразу понял, что мотивом убийства был не грабеж. Что бы ни пропало из сейфа, это были не деньги, потому что на верхней полке лежало несколько пачек банкнот, таких же, как те, что он прислал мне в «Алексе». Я взял двести марок, которые мне обещали, а остальные оставил мальчишкам-убийцам в местном президиуме. Это было прямо за углом на Бисмаркштрассе. Они, вероятно, построили его там на случай, если у них возникнут проблемы с публикой в Немецкой опере. Они были грубыми фанатами оперы и балета, как, вероятно, мог бы засвидетельствовать Нижинский.

Через некоторое время я сел в конференц-зале, где всего несколько дней назад ел эти вкусные блины. Мне нужно было о многом подумать. Мне, конечно, пришлось сообщить в полицию. Вопрос заключался в том, собираюсь ли я вовлекать в это дело фрау Мину. Если бы я это сделал, то выяснилось бы, что я был причастен к выплате Артуру Мюллеру, частному детективу, которого Берлинская газовая компания наняла для слежки за ней и выяснения, не цепляется ли она за какие-либо из активов своего мужа. имущества, на которое они могли бы предъявить претензии. Если бы это случилось, Мюллер попал бы в тюрьму, и я тоже; Фрау Мину тоже, если кто-то из нас решит дать показания против нее. Я не видел причин делать что-либо из этого. Кроме того, я полагал, что у нее и так хватает дел: муж на цементном заводе в Бранденбурге. Говорить очень мало было похоже на лучший вариант; это всегда был лучший вариант, когда за все отвечали нацисты.

Я свернул за угол в президиум на Кайзер-штрассе — уменьшенную версию «Алекса» — и вернулся примерно через полчаса с парой детективов в штатском, из которых я знал только одного. Криминальный комиссар Фридрих Хайменц был пожилым человеком с трубкой и манерами, неторопливыми, как шахматный ход, которым он прятал тот факт, что почти ничего не смыслит в детективной работе, и меньше всего в том, как расследовать убийство. Прежде чем получить повышение в Шарлоттенбурге, он был инспектором на станции Грюнвальд, и в последний раз я видел его, когда мы оба расследовали смерть авиационного аса Эрнста Удета. Я полагал, что повышение было наградой за согласие с вымыслом о том, что смерть Удета была самоубийством, а не убийством. Маленький человек с маленькими руками, он выглядел так, будто только что закончил вытирать посуду. И тут же дал понять, что ищет у меня бесплатного проезда, надеясь, что я побелю его тумбу, чтобы он не споткнулся о собственные ноги в затемнении, которым был его разум.

— Полагаю, вы сами захотите заняться этим делом, герр комиссар, — сказал он.

"Мне? Что натолкнуло вас на эту идею? Это ваша юрисдикция, не моя. Я даже не при исполнении служебных обязанностей».

— Все-таки вы более опытный человек.

«Возможно, я нашел это тело, но мне все еще не рады мальчишки-убийцы на Вердершер Маркт. Кроме того, это было бы неправильно. Я не мог сказать, что точно знал этого человека. Но он прислал мне это письмо, приглашая меня к себе в кабинет. И мы говорили по телефону. Это было вчера, а теперь я здесь. Потенциальный свидетель.

Я передал недатированное письмо, которое Хекхольц прислал мне, Алексу и пяти Альбрехтам, которые я взял из его сейфа. Но конверт с почтовым штемпелем я припрятал.

"Кто знает?" – провокационно добавил я. — Может быть, даже подозреваемый.

Хайменц прочитал письмо и кивнул. — Он сказал, о чем хотел с тобой поговорить?

«Он сказал, что у него есть предложение для меня и что в нем будет еще сотня, если я появлюсь».

"Вот и все?"

"Вот и все."

Хейменц кивнул и размахивал деньгами, которые я ему дал. — Мне придется оставить это на некоторое время, — сказал он. "В качестве доказательств."

"Будь моим гостем."

— Вы, конечно, получите квитанцию.

Стало темнеть. Другой сыщик, такой же старый сержант — все менты помоложе были в форме — рассеянно включил свет в тщетной надежде, что он осветит их обыденные мысли.

— На вашем месте я бы этого не сделал, — сказал я. — У тебя будет RLB за спиной.

RLB была эскадрильей защиты от воздушных налетов.

— Конечно, — сказал он и снова выключил свет.

Хейменц посмотрел на тело с явным отвращением, прежде чем найти свой носовой платок и прижать его ко рту, как будто его вот-вот вырвет. Потом он отвернулся и открыл окно. — Ужасно, — прошептал он. — Вы бы не подумали, что будет так много крови.

"Нет я сказала. — Судя по огромному количеству материала, я полагаю, что он прошел сквозь половицы. Завтра утром потолок в офисе внизу будет выглядеть как бубновый туз. Или туз червей.

— Это приемная дантиста, — сказал сержант.

— Это даст им пищу для размышлений, пока они ждут, когда им вырвут зубы, — сказал я.

Хайменц не упомянул о возможности того, что Хекхольц пытался написать что-то собственной кровью, и я тоже. Он задал мне еще несколько вопросов, и через некоторое время я посмотрел на часы и сказал ему, что мне пора идти.

— Я буду у «Алекса», если понадоблюсь, — сказал я. «В кладбищенскую смену».

Шупо оцепили вход в здание на Бедеутен-штрассе, и несколько соседей вышли из своих нор, чтобы посмотреть, из-за чего поднялась суета . Это всего лишь мертвое тело, хотел я им сказать; таких вокруг десятки тысяч, если знать, где их искать.

Я вернулся в оперный театр. Внутри я услышал звук аплодисментов. Люди начали выходить из зала. Они выглядели довольными тем, что опера закончилась, но не больше, чем лейтенант Лейтхард. Он держался за поясницу и зевал.

— Тебе понравилось? Я спросил.

— Ни в малейшей степени, — сказал он. «Честно говоря, я не помню, чтобы мне когда-нибудь было так скучно».

«Он проспал весь третий акт», — сказал Мейер.

— Боже, мне нужно выпить, — сказал Лойтхард.

— Я тоже, — сказал я. "Ну давай же. Так случилось, что я знаю лучший бар в Тиргартене.

Я отвез их в маленькое место на Нойер-Зее, где было кафе под открытым небом и много лодок.

— Я был здесь раньше, — сказал лейтенант Лойтхард. «Им нечего было пить. Даже с купоном».

— Я уже думал об этом, — сказал я и достал из бардачка бутылку грушевого шнапса и три стакана.

Мы сели за стол, и я налил три стакана. Мейер поднял один, посмотрел на гравировку SS на стекле и ухмыльнулся.

«Ты украл это? С виллы Мину?

«Конечно, украл. Это напомнило мне об еще одной ценной заметке для вашей записной книжки, капитан Мейер. Хороший детектив всегда должен быть честным, но не слишком честным. Не слишком честен для его же блага. И не слишком любознательный. Есть вещи, о которых лучше не знать. Это я точно знаю. И ты можешь поместить это в свою следующую книгу».


Одиннадцать

Это был хороший совет, и в большинстве случаев я бы прислушался к нему. Какое мне дело до того, кто убил доктора Хекхольца? Я встретил его всего один раз и был совершенно уверен, что больше никогда не увижу фрау Мину. В Вене она была в безопасности, и как только она узнала, что ее адвокат умер, я подумал, что она, вероятно, останется там на какое-то время, по крайней мере, до тех пор, пока она не сочтет безопасным приехать и забрать свои вещи со склада в Лихтенберге. Вот что бы я сделал, будь я на ее месте. Беда была в том, что мне нравился доктор Хекхольц. Как можно не любить мужчину, который готовит тебе блины? Она мне тоже нравилась, но, конечно, по-другому. Более того, я взял их деньги, и, может быть, я чувствовал, что, пока у меня все еще есть машина, вряд ли имеет значение, если я поеду в Бранденбургскую тюрьму, пока у меня есть завтрак. И очень рано на следующее утро я поехал на Кёнигштрассе, дом 58, в Ванзее, где шофер герра Мину, герр Гантнер, сказал мне, что он живет с Катрин, горничной на вилле. К этому времени у меня сложилось сильное впечатление, что, несмотря на всю свою очевидную жадность, Мину, должно быть, был достойным работодателем, раз поощрял такую лояльность, а это лишь доказывает, что все люди не так уж плохи.

Было все это, а потом было это: иногда нужно что-то знать, потому что именно так ты устроен, и что действительно важно, так это то, что ты с этим делаешь потом. Или не делайте этого. Это зависит от того, что вы в конечном итоге знаете. И если это похоже на булочку и пять пфеннигов, которые за нее заплатили, то я просто скажу это. Мы, немцы, к этому привыкли. С 1933 года наша жизнь состоит из двух несовместимых вещей: мира и немецкой гордости.

Ванзее находится на пути к Бранденбургу, и в приличной машине, в одиночестве на гоночной трассе AVUS, я нажимаю на педаль газа, как будто ощущение скорости может стереть беспокойство, которое я испытывал по поводу посещения самой большой и самой охраняемой тюрьмы в Европе. В течение долгого времени я часто чувствовал, что однажды он также предложит мне комнату и питание.

Дом торговца углем на Кенигштрассе представлял собой скромную виллу между аптекой и заправочной станцией, со ставнями и маленьким деревянным балкончиком. У входа стоял припаркованный «Хорьх», а на маленьком участке лужайки в палисаднике лежала собака. Собака подозрительно посмотрела на меня краем глаза и тихо зарычала, когда я подошел к входной двери. Я не винил животное. Если бы я увидел человека в серой форме СД где-нибудь возле моей входной двери, я бы, наверное, укусил его, особенно в такой час. Я постучал и подождал, и в конце концов дверь открылась, и я увидела женщину лет тридцати пяти в халате и с целой копной светлых волос на макушке. Немного пафосно, но приятно. Она зевнула мне в лицо и немного почесалась; Я все еще чувствовал запах ее секса, который пах для меня просто прекрасно. Мне нравится запах секса по утрам.

— Простите, что беспокою вас так рано, — сказал я. — Но мне нужно поговорить с герром Гантнером. Он здесь?"

— Ты был бы Гюнтером, — сказала она.

Я кивнул.

— Тогда вам лучше войти.

Я вошел в гостиную, опрятную, как ящик швейцарского банкира, и подождал, пока она пошла за Гантнером. Собака последовала за мной и пошла на кухню искать что-нибудь попить; по крайней мере, так это звучало. Либо так, либо у них была очень громкая золотая рыбка. Я закурил и прошелся по комнате, что заняло около двух секунд. Там был буфет, похожий на алтарь собора, а рядом с ним красиво вырезанное кресло для таверны, которым было гораздо интереснее любоваться, чем сидеть на нем. На стене красовалась большая акварель с изображением вышибалы на углу, опирающейся на свою местную пивную. Трудно было сказать, ждал ли он, чтобы пойти в пивную, или уже вышел, что, учитывая нехватку пива в Берлине, является проблемой в наши дни для большинства из нас. Через некоторое время я услышал шаги на лестнице, а потом передо мной стоял Гантнер в одних брюках и в подтяжках. Должно быть, это было раньше, чем я себе представлял.

"Как дела?" Он потер лицо, такое же грубое, как чешуя латимерии, и такое же уродливое, а затем исследовал рот большим желтым языком.

«Доктор. Хекхольц мертв, — сказал я. «Убит. Я пришел к нему вчера около восьми вечера и нашел его лежащим на полу в кабинете с проколотой головой. Дело было не в деньгах. Его сейф был открыт, и там было много наличных денег. Так что я полагаю, что это было связано с бизнесом. Может быть, то же самое дело, из-за которого он и фрау Мину попросили меня посмотреть, что я могу узнать о продаже виллы Stiftung Nordhav. В этом случае вы сами можете оказаться в опасности. Я замолчал, ожидая какой-то реакции. "Конечно. Не упоминай об этом».

Он вздохнул. — Хотите кофе, герр Гюнтер?

"Нет, спасибо. Я решил съездить в Бранденбург и поговорить с герром Мину. Получите все это из уполномоченных уст, так сказать. И, может быть, спасу тебя от путешествия на Хорьхе с хлебом и джемом.

Он кивнул на сигарету в моей руке. — У тебя есть еще один такой же гвоздь?

Я дал ему одну из своего чемодана и закурил. Он курил ее с большим интересом, чем это казалось уместным в данных обстоятельствах. С другой стороны, возможно, он просто искал нужные слова.

«Он был хорошим человеком, доктор Хекхольц, — сказал Гантнер.

Немного обескураженный такой реакцией, я пожал плечами. "Он мне понравился."

— Есть идеи, кто это сделал?

«У меня есть пара идей. Stiftung Nordhav, как я уверен, вы знаете, это компания, в совете директоров которой пять высокопоставленных деятелей СС. Так что я не думаю, что у нас здесь будет не хватать подозреваемых. Я предупредил его и фрау Мину, что, вероятно, лучше оставить это в покое. Мне просто жаль, что я оказался прав. Я получаю это много в эти дни. В любом случае, может быть, герр Мину сможет пролить больше света на то, что случилось с доктором Хекхольц. В любом случае, кто-то должен сообщить ему новости, и это мог бы быть я, потому что здесь нужно учитывать мою собственную позицию.

— Что это за должность?

«Это может показаться немного запоздалым, учитывая, что кошка уже здесь в канализации, но я хотел бы узнать немного больше, как она туда попала. Короче говоря, я хочу немного больше узнать о том, во что вы меня втянули, чтобы я знал, как лучше всего выбраться из этого».

"Справедливо."

— Кстати, вас это тоже касается, герр Гантнер. Все, что вы можете сказать мне. Когда ты видишь опасность, ты можешь убежать от опасности, верно?»

— Я мало что могу тебе сказать. Я, я просто водитель. Когда я на днях снова увидел вас возле станции, я подумал, что вы именно тот человек, который им поможет. Ты вообще в СД, и знаешь босса и все такое. Вы ему всегда нравились, герр Гюнтер. Послушайте, подробностей я не знаю, кроме названия компании, которую вы упомянули. Фонд Нордхав. Плюс тот факт, что Мину проводит время со своим немецким Майклом за то, что делают многие другие, только хуже, если вы спросите меня».

«Что, вы ждете честности от этих людей? Так устроен мир в наши дни, тупой ты Фриц. Нацистский мир, который мы создали для себя. Если вы не заметили, лицемерие вырывается из каждого отверстия в этом големе, который мы называем страной. Проснуться." Я покачал головой. — А еще лучше, принеси мне хлеба с вареньем, а потом возвращайся в постель. Какая у тебя красивая девушка, сынок. Вернись и наслаждайся ею. Черт, я бы хотел».

Через пять минут я уже ехал на запад вдоль «Хавеля» с завтраком Мину на пассажирском сиденье.

Для туристов, посещающих Бранденбург, есть три примечательных здания: собор, Екатерининская церковь и старая государственная ратуша со знаменитой статуей племянника Карла Великого, Роланда, который, по словам Бедекера, является символом гражданской свободы. Но в эти дни единственная причина, по которой кто-либо приезжал из Берлина в Бранденбург, заключалась в том, чтобы навестить одного из четырех тысяч человек, запертых в самой печально известной тюрьме нацистской Германии. Вот вам и Роланд. Тюрьма в квартале Гёрден в Бранденбурге существует с 1820 года, но только в 1931 году было возведено новое здание, а еще через пару лет оно стало тем, чем является сейчас: так называемым Домом дисциплины и место казни, где до двух человек в день отправляются на гильотину, которая, по общему мнению, находится в старом гараже рядом с не менее занятой виселицей. Я не уверен, как решается, кого возглавить, а кого подстричь. Это приятная деталь, которую они, вероятно, могли бы лучше объяснить в народном суде на Эльсгольцштрассе, в Шёнеберге, и, весьма вероятно, так и делают. Говорят, что председатель суда Роланд Фрейслер — сам бывший член Больших — выкрикивает смертные приговоры во весь голос, без сомнения, чтобы избежать любых подозрений относительно собственной лояльности.

Серый каменный Ноев ковчег здания Бранденбург-Гёрден полон существ, столь же отчаянных. Окруженный лесами и плохо ухоженными озерами, летом вокруг полно комаров, которые усугубляют ежедневные мучения заключенного. И если этого было недостаточно, всего в паре миль к северу есть аэропорт, куда в любое время ночи прилетают и улетают немецкие бомбардировщики и самолеты снабжения. Как будто местным воздухом правит Вельзевул.

Я припарковал машину и пошел в начало очереди посетителей. По крайней мере, для этого униформа подходила. Тюремный охранник отвел меня в мрачную комнату с прекрасным видом на тюремный двор. Минут через десять ввели Фридриха Мину. Невысокого роста, с топорным лицом и небольшими усиками, он всегда был худощавым, но теперь выглядел исхудавшим, и при виде его первой моей мыслью было, что даже если его кто-то привел завтракать каждый день, он не собирался его готовить; сочетание плохого питания и каторжного труда убьет его так же верно, как и любая гильотина.

— О, это ты, — сказал он, как будто мы виделись только накануне. На самом деле это было все шесть лет.

— Вы хорошо выглядите, герр Мину.

Мину фыркнул. — Боюсь, даже ведьма с хорошим зрением сочла бы, что именно этот Гензель слишком худ, чтобы его есть. Но это мило с твоей стороны, что ты так говоришь. Однако я не должен жаловаться. Здесь есть кое-кто… — Он сделал паузу и, казалось, на мгновение задохнулся от эмоций. — Сегодня утром казнят Зигфрида Голя. Отказник от военной службы по соображениям совести. Он покачал головой. «Мы живем с такими вещами каждый день».

Мину глубоко вздохнул и выкурил сигарету из портсигара, который я толкнул через стол. Он зажег одну и с благодарностью вдохнул. Мне не хотелось говорить ему, что сигарету, которую он курил, украли из его собственной серебряной пачки на вилле Мину.

— Я принес тебе завтрак, — сказал я, протягивая ему бумажный пакет, который уже обыскал охранник. — Поскольку я приехал сюда, чтобы увидеть вас, я решил сэкономить герру Гантнеру поездку.

"Спасибо. Я сохраню это на потом, когда у меня будет время, чтобы насладиться этим. Ты не представляешь, как долго я могу готовить завтрак. Иногда до ужина.

— Но главная причина, по которой я пришел к вам сегодня, заключалась в том, чтобы сообщить вам, что доктор Хекхольц мертв. Прошлой ночью кто-то зашел к нему в офис и проломил ему голову.

— Мне очень жаль это слышать.

— На самом деле это я его нашел. Я надеялся, что вы могли бы пролить больше света на то, что именно он задумал. Я имею в виду, у меня есть приблизительное представление, но я полагал, что вы можете рассказать мне больше, чем я уже знаю, что на самом деле немного. В данных обстоятельствах я предпочел бы не связываться с вашей женой. Полиция не знает о ее причастности, и я думаю, что лучше оставить все как есть. Разве ты не согласишься?

Фридрих Мину пожал плечами. "Почему вы спрашиваете меня?"

«Я что-то здесь пропустил? У меня почему-то сложилось впечатление, что их усилия были направлены на то, чтобы вытащить тебя отсюда. В таком случае все, что вы можете мне сказать…

«Я не знаю, чего ты ожидаешь от меня. Я, конечно, никогда не нанимал Хекхольца. Как я мог? У меня нет денег. Все, что у меня было, было поглощено штрафами, судебными исками и компенсацией за «Берлин газ».

"Действительно? Он сказал мне, что вы его наняли.

«Тогда мне также жаль говорить, что он солгал».

— А твоя жена тоже лжет?

— Боюсь, это вам решать. Для чего бы ни наняла его моя жена, все было сделано без моего ведома. Но это не должно быть сюрпризом для вас, учитывая нашу совместную историю. Лилли и я никогда не были очень близки, как я уверен, вы помните. Она сама по себе женщина, со своими деньгами и своими эгоистичными планами. Для нее нормально поднимать эти вещи, пока она живет в роскоши в Гармише. Но она совершенно не думала о том, как ее действия могут повлиять на меня, пока я остаюсь в тюрьме. Никак нет. И я никоим образом не санкционировал втягивать вас в это дело. Это было столь же неразумно, сколь и опрометчиво. Послушайте, мне очень жаль, что вы потратили впустую дорогу из Берлина, но позвольте мне кое-что прояснить для вас, герр Гюнтер. У меня нет абсолютно никакого интереса оспаривать приговор суда. Или, если на то пошло, в оспаривании условий продажи виллы Мину в Ванзее фонду Нордхав. Я был должным образом осужден за мошенничество с Берлинской газовой компанией, и приговор мог быть намного суровее. И я получил очень справедливую цену за виллу Мину. Теперь вам все ясно?

Он пытался казаться крутым, но руки у него дрожали, а сигарета, которую он курил, теперь лежала заброшенной в маленькой пепельнице из фольги. Никто никогда не оставляет недокуренную сигарету, когда они в цементе.

— Совершенно ясно, герр Мину.

Он встал и постучал в дверь, чтобы вызвать охрану.

«И пожалуйста. Не желая показаться грубым, я был бы признателен, если бы вы больше не приходили сюда. Никогда не. То, что вы здесь, раздуваете вещи, которые не нужно раздувать, может уменьшить мои шансы на условно-досрочное освобождение. Губернатор обязан вести учет всех моих посетителей, даже тех, кого я не приглашал».

Я взял портсигар со стола, сунул его в карман и молча кивнул в знак согласия. И затем, не сказав больше ни слова, он ушел в гулкую серую пустоту, которая была Бранденбург-Гёрден. Я не мог найти в себе силы злиться на него. Он был напуган, я это видел. В таком месте я бы и сам испугался.


Двенадцать

Заместителем начальника тюрьмы был бывший полицейский из Алекса по имени Эрнст Кракауэр. Он был юристом, а затем комиссаром Щупо в течение двадцати лет, и, хотя он был несгибаемым нацистом, у него была репутация жесткого, но справедливого, если такое возможно в таком месте. Я зашла к нему в кабинет и в одиночестве ждала, пока он вернется с одной из своих многочисленных обязанностей. У желтой стены стояла складная крыша, а у окна — стол для партнеров; на нем была чернильница из дуба и латуни, которая больше походила на габсбургский гроб, а на стене висела тиргартенская сцена семьи Вильгельминов у эстрады; в моем воображении они, вероятно, слушали «Песню Крумме-Ланке». Пыльное офисное окно было огромным, как церковный триптих, но в комнате по-прежнему нуждалась в настольной лампе-рояле, чтобы видеть во мраке. Снаружи какие-то заключенные возделывали большой огород, на котором стояло чучело, но это мог быть другой заключенный.

Когда Кракауэр вернулся, я приветливо поприветствовал его, но он ничего не сказал; вместо этого он снял пенсне, достал бутылку из буфета на откидной полке, налил два стакана бренди и молча протянул мне один. Пиджак его серого костюма больше походил на занавеску перед местом преступления, чем на что-либо, что мог бы сшить портной. Он был полноват и явно находился под давлением, но не так сильно, как стул из красного дерева за столом партнеров, который зловеще скрипел, когда он садился.

«Мне это нужно», — сказал он и влил бренди в горло, как будто это был фруктовый ликёр.

"Я могу сказать."

«Часть моих обязанностей здесь состоит в том, чтобы присутствовать на казнях. Прямо сейчас это один каждый день. Иногда больше. Можно подумать, я к этому уже привык. Но я не думаю, что к этому можно когда-либо привыкнуть».

«Зигфрид Голь».

«Мои нервы натянуты, как струны на цитре. Что, черт возьми, такое христадельфианин?»

«Братья во Христе, я полагаю. Думаю, они не верят в бессмертие души». Я глотнул бренди. Это было вкуснее, чем мой завтрак.

«Тогда в этом отношении они совсем как нацисты». Он покачал головой. — Я имею в виду, если бы нацисты верили в бессмертие души — в рай и в ад — тогда… — Он пожал плечами.

— Они не могли делать то, что делают, — предположил я.

"Да." Он налил себе еще, как будто мысль о встрече с создателем беспокоила его.

Мы поговорили по-старому несколько минут, и он даже умудрился улыбнуться, когда сказал мне, что по понятным причинам заключенные называют его «поляком», но меня это не обмануло; очевидно, этот человек научился ненавидеть свою работу.

«Видите этот телефон», — сказал он, указывая на один из двух телефонов, стоявших на его столе. — Он связан с офисом Франца Шлегельбергера.

Шлегельбергер был последним рейхсминистром юстиции.

— Думаю, он скоро уйдет на пенсию. Отто Тирак должен стать новым министром. Не то чтобы Шлегельбергер был на этой работе очень долго. В любом случае, этот телефон должен звонить, если смертный приговор когда-нибудь заменят пожизненным заключением. Но за все годы, что я здесь, он звонил всего один раз, и это был кто-то, кто подумал, что это отель «Шварцер Адлер». Он посмеялся. — Господи, я бы хотел, чтобы это было.

«Вы не одиноки в этом желании, я не должен удивляться».

— Что я могу сделать для тебя, Берни?

— Я только что навещал одного из ваших заключенных. Фридрих Мину».

«Мошенник из газовой компании. Я знаю. Я должен записать ваше имя в список людей, которые его видели. Он открыл файл. — Вот этот журнал.

«Мину не очень хорошо».

«Лучше, чем его партнеры. Макс Кесслер и Ханс Тимессен делают в Луккау пятикратную растяжку, и, насколько я слышал, у них тяжелые времена».

— Ему шестьдесят пять лет, Эрнст. Я не уверен, что смогу отсидеть пять лет в этом месте».

— Я ничего не могу сделать, Берни. Я не могу облегчить ему жизнь. Многие люди со стороны следят за тем, чтобы к нему не относились по-особенному из-за богатства его жены. Возможно, когда внимание к нему немного уляжется, я посмотрю, что можно сделать, а пока у меня связаны руки».

— Спасибо, Эрнст. Я пожал плечами. "Еще кое-что. Когда я только что увидел его, он казался чем-то обеспокоенным. Даже испугался».

"Испуганный?"

— Как ты думаешь, над ним издеваются?

Кракауэр покачал головой. «Дисциплина в этом месте хорошая. Если бы над ним издевались, поверь мне, я бы знал об этом. Наказание за такие вещи, мягко говоря, суровое».

«А как насчет давления извне? Были ли у него посетители, кроме шофера Гантнера, который каждый день приносит ему завтрак? Возможно, кто-то, кто мог ему угрожать?

— Это официально?

"Нет."

— Тогда ты знаешь, что мне не разрешено говорить тебе. Но вот что я вам скажу. Я не буду записывать твое имя в этом файле. Как это?

«Спасибо, Эрнст. Я ценю это." Я улыбнулась. — Как жена и дети?

"Отлично. Отлично. Мой старший только что вступил в Люфтваффе.

— Ты, должно быть, очень гордишься им.

"Я. Послушайте, не могли бы вы извинить меня на минутку? Мне нужно воспользоваться мужским туалетом. Налей себе еще выпить, если хочешь. Он неопределенно указал на бутылку на столе. Оно лежало рядом со все еще открытым досье Фридриха Мину.

— Спасибо, — сказал я. "Я думаю я сделаю."

Я подождал, пока он выйдет из комнаты, и налил себе еще бренди, а пока я это делал, я просмотрел досье Мину, как, конечно же, хотел от меня Кракауэр. Не было времени сделать что-то большее, чем проверить журнал посетителей. Накануне утром Мину принял двух посетителей: Гантнера, принесшего ему завтрак, и капитана Хорста Янссена из RSHA.

Я сел и закурил, а через несколько минут вернулся Эрнст Кракауэр.

— Ну, мне пора, — сказал он, потирая руки. — Надеюсь, ваш визит сюда был удовлетворительным?

— Да, Эрнст. Спасибо. И береги себя».

О многом задумавшись, я медленно поехал обратно в Берлин, в офис отдела внешней разведки РСХА на Беркерштрассе. Янссен, который, вероятно, уже был массовым убийцей, работал на Шелленберга, который был директором Stiftung Nordhav. Янссен поставил Шрека на Мину? Это казалось весьма вероятным. Мало того, разве я не высадил его у военного суда в Шарлоттенбурге в тот же день? И это тоже нужно было учитывать. Витцлебенштрассе находилась в пятнадцати минутах ходьбы от офиса Хекхольца на Бедейтенштрассе. Он мог бы дать показания в суде, а затем убить Хекхольца по дороге домой на день. Все это будни для такого человека, как Янссен. Он определенно понравился мне в убийстве Хекхольца больше, чем мой единственный подозреваемый, которым был лейтенант Лойтхард. Мне больше нравился Янссен за это, потому что, вопреки его воле, мне нравился Лойтхард. Любой мужчина, который мог заснуть во время оперы, был для меня приемлем. Кроме того, если вы только что хладнокровно убили человека, не так просто вздремнуть, даже в Немецкой опере. Это говорило о чистой совести. Напротив, было слишком легко увидеть, как капитан Янссен убивает доктора Хекхольца по приказу Шелленберга. Я немного разбирался в том, как самому делать чужую грязную работу. Я сделал свою долю работы для Гейдриха и Небе.

Я прошел с ключами в офис и встретил Янссен, спускавшуюся по лестнице.

— Ты закончил возить этих двух швейцарцев по Берлину на моей машине? он сказал.

"Законченный."

— Что ты вообще с ними делал?

«Взял их в Немецкую оперу».

"Опера? Это мило."

«Возможно, но за углом на Бедеутен-штрассе произошло убийство, и полицейские сирены мешали музыке. По крайней мере, я так думаю. Я никогда не слишком уверен в современной опере. Какому-то адвокату размозжили голову куском свинцовой трубы. Я имею в виду, по-настоящему. Этого не было в опере».

Я никогда не был большим карточным игроком, но я могу немного блефовать, и я могу сказать, когда, хотя бы на секунду, человек проверяет свой рот.

"Это так?" Янсен нахмурился. — Только, судя по тому, как я сегодня утром услышал всплеск, убийца использовал бюст Гитлера, чтобы размозжить мужчине голову. Довольно забавно, если подумать. Убит Гитлером вот так. И жертва даже не была евреем».

— Весело, когда ты так выразился. Я улыбнулась.

— Вы следователь?

"Нет. Так случилось, что я покидаю Крипо и РСХА. У меня новая работа. На следующей неделе я присоединяюсь к Бюро по расследованию военных преступлений.

"Ты удивил меня. Я не знал, что такое бывает».

— Вы имеете в виду такое понятие, как военное преступление? Или бюро, которое их расследует?

"Оба."

— У меня такое чувство, что это будет важнее, чем ты думаешь. Я терпеливо улыбнулась. — В любом случае, спасибо за машину.

— Могу я вас куда-нибудь подбросить?

«Нет, я пойду пешком. Примерно в это время дня мне обычно нужен воздух. Особенно, когда я в форме».

«Сегодня довольно тепло, — сказал он.

Я вернулся на станцию Грюневальд. Я сказал себе, что зашел так далеко, как только мог в своих исследованиях, и не стал таким, как Фридрих Мину или даже доктор Хекхольц, и почувствовал огромное облегчение от того, что могу просто уйти от всего этого. Какое мне дело, кто получал прибыль от Stiftung Nordhav? Или Export Drives GMBH? Это определенно не мое дело. Я бы и сам не прочь отведать немного настоящих денег. И так случилось, что у статс-секретаря Вильгельма Штукарта в Министерстве внутренних дел было еще меньше шансов выслушать их показания о должностных преступлениях и правонарушениях, чем я даже предполагал. Поскольку с тех пор я узнал, что Штукарт был также почетным генералом СС.

Как и многое из того, что случилось с нацистами, все это лучше оставить в покое. Жизнь была уже слишком коротка, чтобы совать свой нос в дела таких людей, как Вальтер Шелленберг и Вернер Бест. Если повезет, никто не узнает, что я когда-либо был замешан. Теперь имело значение только то, что я был вдали от «Алекса» и из РСХА и работал на людей, для которых честь не была просто словом на церемониальном поясе. Это не было похоже на Комиссию по убийству — по крайней мере, на ту, что существовала, когда Бернхард Вайс руководил Крипо; и я, честно говоря, не думал, что какое-либо из дел, которые мне могут предложить вести, будет иметь большое значение на весах Юстиции, но на данный момент этого вполне достаточно.


Интерлюдия

Французская Ривьера, 1956 год.

На экране Далия расстегнула свой красивый красный рот, обнажив ряд идеальных зубов, засмеялась и посмотрела в камеру своими большими голубыми глазами, и я снова влюбился. Спустя более десяти лет мы как будто и не расставались. Ну, почти. Кино такое жестокое. Настолько жестоко, что его, должно быть, изобрел немец или, по крайней мере, вообразил. Ницше, возможно, с его идеей вечного возвращения; Я не могу придумать более кинематографичной идеи, потому что, честно говоря, весьма вероятно, что по понятным причинам я буду смотреть этот фильм еще не один раз. А почему бы не? Я почти чувствовал ее запах.

И все же, как ни мучительно, я не мог прикоснуться к ней и, по всей вероятности, никогда не прикоснусь к ней снова. Одна только мысль об этом заставила меня внезапно почувствовать себя такой слабой и больной, как будто я потерял волю к жизни. Вам никогда не удастся полностью заполнить пространство женщины, которую вы любили. Но помнила ли она меня? Был ли хоть один момент в течение дня, когда что-то приходило ей в голову, чтобы напомнить ей о Гюнтере и о том, что случилось с нами обоими? Я несколько сомневался в этом, как и она, в конце концов, сомневалась во мне. Она никогда не могла поверить, что я возьму на себя часть ее вины. Вероятно, она не верила в это, пока благополучно не вернулась домой. Откровенно говоря, я сам удивился в то время, и я был полностью готов умереть за то, что я сделал; может быть, без нее я даже этого хотел больше всего на свете. Умереть. Вернувшись из Беларуси, я устал выживать любой ценой. Обычно я, конечно, не такой благородный, но любовь делает с мужчиной забавные вещи. Глядя на нее сейчас, на экране напротив Рекса Харрисона, человека, олицетворявшего все, что я больше всего ненавижу в англичанах, — самодовольную, самодовольную, снобистскую, лишь смутно гетеросексуальную, — я пришел к выводу, что, скорее всего, я был всего лишь маленькой сноской. к ее более печально известным отношениям с Йозефом Геббельсом, которые, справедливости ради, Далия всегда отрицала, но которые продолжали преследовать ее по пятам. Югославским властям она неуклонно утверждала, что, хотя руководитель пропаганды Гитлера определенно преследовал ее, она никогда не поддавалась, и в качестве доказательства приводила тот факт, что она пережила последние годы войны в Швейцарии, а не согласилась на роли в кино. что Геббельс предложил ей в качестве руководителя киностудии УФА в Бабельсберге.

Поверил ли я этим опровержениям? Я хотел бы сделать. Даже тогда у меня были сомнения, хотя вряд ли можно было винить Далию в интересе к ней приапического доктора. Не совсем. Женщина может выбирать только тех, кого она пытается влюбить в себя, а не тех, кто на самом деле это делает. И я уж точно не винил Геббельса в том, что он был одурманен ею, ибо во многих отношениях он ничем не отличался от меня. Мы оба ценили красивое лицо — двое на очень красивое — и было легко оказаться одержимым такой женщиной, как Далия Дреснер. Часа в компании женщины было достаточно, чтобы влюбиться в нее. Это звучит как преувеличение, и, возможно, для кого-то это так, но не для меня. Я влюбился в нее почти сразу же, как только увидел ее, что, пожалуй, неудивительно, поскольку в то время она была совершенно обнаженной в своем саду Грибницзее. Но я забегаю вперед. У историй должно быть начало, у них должна быть даже середина, но я никогда не уверен, что у подобных историй действительно есть конец; не тогда, когда я все еще чувствую это к женщине, которую не видел, не прикасался и не разговаривал с ней тысячу лет.


Тринадцать

Прошел почти ровно год после криминальной конференции на вилле Мину, когда меня снова вызвали в министерство правды и пропаганды. На этот раз речь шла не о встрече с госсекретарем Лео Гаттерером, а о встрече с самим министром. Махатма Пропаганди. По правде говоря, мы встречались раз или два раньше. Я недавно вернулся из Беларуси, где по его личной просьбе был его глазами и ушами во время следствия по Катынскому лесу. Тела четырех тысяч польских офицеров и унтер-офицеров были обнаружены в братской могиле под Смоленском, и, как офицер, работавший на немецкое Бюро по расследованию военных преступлений, я помогал содействовать международному расследованию, пропагандистское значение которого Геббельс все еще активно использовал. в надежде, что это может вбить клин между Советами, убившими поляков, и их смущенными британскими и американскими союзниками. Это была слабая надежда, но в целом Геббельс был доволен тем, чего я помог добиться. Я, в меньшей степени, хотя это становилось чем-то вроде профессиональной опасности. Поработав на Гейдриха время от времени в течение трех лет, я привык к ощущению, что меня используют во благо люди, которые сами по себе не были хорошими. Если бы у меня было немного больше воображения, возможно, я придумал бы способ прекратить работу или даже исчезнуть; в конце концов, в нацистской Германии пропало немало других людей. Хитрость заключалась в том, чтобы выяснить, как не делать этого постоянно.

Я уже бывал в офисе Джои раньше, но забыл, насколько он велик. Генри Мортон Стэнли дважды подумал бы о том, чтобы организовать экспедицию, чтобы попытаться найти туалет. И на этом огромном пространстве с толстым ковром и плотной мягкой мебелью можно было бы совсем не заметить крохотного министра, занимавшего маленький уголок деревенского дивана, как какое-то злобное и по понятным причинам брошенное дитя. На Геббельсе был безукоризненный летний костюм-тройка с лацканами шириной с алебарду швейцарского гвардейца; его белая рубашка была ярче восхода солнца с горы Сапо, а вместо галстука на нем был полосатый аскот с жемчужной булавкой. Это сделало его похожим на сутенера. С другой стороны, возможно, узел на галстуке был слишком похож на петлю. Он отложил роман Кнута Гамсуна, который читал, и встал. Министру, возможно, не хватало роста, но ему не хватало ни обаяния, ни манер. Он был весь в улыбках, комплиментах и благодарностях за хорошо выполненную работу. Он даже пожал мне руку рукой, которая была меньше и чуть более влажная, чем моя.

— Садись и устраивайся поудобнее.

Я сидел на противоположном конце дивана, но я не чувствовал бы себя менее комфортно в этом огромном кабинете, если бы на одной из шелковых подушек свернулась габонская гадюка.

"Расслабляться. Угостите себя сигаретой. К кофе. Я принесу что-нибудь выпить, если хочешь.

— Кофе в порядке, спасибо.

На маленьком подносе стоял серебряный горшок с ручкой от кастрюли и несколько мейсенских чашек; Я налил себе черную, но пить не стал. Мой мочевой пузырь уже играл со мной в игры, и кофе был не тем, что ему было нужно. Я взял сигарету, но просто покрутил ее между пальцами. Отдых еще никогда не был таким напряженным. Но тогда моим хозяином был человек, который считал себя близким другом Адольфа Гитлера; мало того, еще и умный человек; человек, который мог бы уговорить стайку скальных пингвинов пойти в сауну.

— Когда я давал тебе работу в Катыни, я знал, что она будет не из приятных.

Казалось, у доктора был дар как преуменьшать, так и преуменьшать. Каждое утро, просыпаясь, я все еще чувствовал запах этих четырех тысяч польских трупов.

— И если ты помнишь, я обещал тебе, что взамен предложу тебе возможность работать на меня в частном порядке. Что-то, что было бы очень к вашей выгоде и выгоде. Вот почему я попросил вас прийти сюда и увидеть меня сегодня. Чтобы предложить вам именно такую возможность.

— Спасибо, герр доктор. И не думай, что я не благодарен. Только с тех пор, как я вернулся в Берлин из Смоленска, мои обязанности в Бюро по расследованию военных преступлений сильно загрузили меня. Мне нужно заполнить гору документов и провести пару срочных расследований.

Это было правдой; казалось, что какие-то сверхсекретные планы пропали из армейского отдела стратегического планирования в Бендлерблоке, и, не желая вмешиваться в гестапо, мой начальник, судья Гольдше, друживший с высшими бонзенами, спросил меня, не хочу ли я изучить их . причина. Но секция планирования была поражена бомбой Королевских ВВС, и вполне вероятно, что эти недостающие планы были уничтожены.

"Ерунда. Я уверен, что они могут оставить вас в Бендлерблоке на несколько дней из-за меня. Я поговорю с судьей Гольдше и попрошу его одолжить вас мне. Когда вы окажете мне эту услугу, у вас будет достаточно времени, чтобы заняться бумажной работой. Работа не лишена удовольствия, но это задача, требующая особых навыков. Словом, требуются услуги настоящего детектива. Нет, это нечто большее. Для этого требуются услуги детектива с проверенной репутацией».

К этому моменту я уже начал догадываться, кому из двух присутствующих в комнате на самом деле была выгодна эта работа; и не было похоже, что это буду я.

«Прошло много времени с тех пор, как меня так описывали».

"Действительно? Насколько я помню, только в прошлом году вас предлагали различным гостям на международной конференции криминальной полиции как берлинский ответ Шерлоку Холмсу. Или вы забыли ту речь, которую произнесли на вилле Мину? Единственный госсекретарь Гаттерер помогал вам писать.

«На самом деле я забыл об этом. У меня также сложилось впечатление, что это будет последнее место, где преувеличения доктора Гаттерера относительно моих способностей как полицейского будут восприняты всерьез».

— А ты, ей-богу? Геббельс резко рассмеялся. — Что ж, ты ошибаешься. Все сомнения, которые у нас могли быть относительно ваших уникальных талантов, рассеялись, когда вам удалось так хорошо раскрутить вещи в Катыни. Я не ошиблась насчет тебя, Гюнтер. Я понимаю, что тогда у нас могло быть одно или два различия. Возможно, я даже оставил вас в неловкой ситуации. Но ты хороший человек в затруднительном положении. И это то, чем я сейчас занимаюсь».

— Мне жаль это слышать, — сказал я очень неискренне. Слишком мало для человека с ушами, которые так тщательно настроены на смысл, как у Махатмы.

Он оторвал крошечный кусочек нити от брюк своего костюма и бросил его на толстый ковер, как будто это был я.

— О, я знаю, что ты не нацист. Я читал ваше досье из гестапо, которое, между прочим, такое же толстое, как сценарий Демилля, и, наверное, такое же занимательное. Откровенно говоря, если бы вы были нацистом, вас бы держали в лучшем свете в штаб-квартире РСХА, и тогда вы бы ни хрена мне не помогли. Дело в том, что я хочу, чтобы это дело не было официально оформлено. Это означает, что я определенно не хочу, чтобы об этом узнали такие ублюдки, как Гиммлер и Кальтенбруннер. Это личное дело. Я ясно выражаюсь?»

"Вполне понятно."

— Тем не менее они попытаются выяснить, чем мы занимаемся. Они могут сколько угодно говорить себе, что в интересах страны знать личные дела каждого в правительстве. Но это не так. В их интересах получить компромат на всех, чтобы они могли использовать это, чтобы укрепить свои позиции в глазах лидера. Не то, чтобы здесь были какие-то нарушения, понимаете. Просто они могут легко предположить, что есть. Инсинуация. Слух. Слух. Шантажировать. Это вторая натура таких людей, как Мюллер и Кальтенбруннер. Возможно, вы не сможете послать их к черту, но я уверен, что вы из тех парней, которые могут их перехитрить. С полным усмотрением. Именно поэтому я готов заплатить тебе из своего кармана. Как звучит сто рейхсмарок в день?

"Честно говоря? Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. В конце концов, это твоя привычка.

Геббельс нахмурился, словно не мог решить, держу я наглость или нет. "Что вы сказали?"

"Ты слышал меня. Вы простите меня, сэр, но в случае, если я в конечном итоге буду работать на вас, я должен быть честным. Поверьте мне, если эта работа действительно требует осмотрительности, о которой вы говорите, тогда вы не хотели бы этого по-другому. Я еще ни разу не встречал клиента, который хотел бы, чтобы я положил немного сиропа поверх куска твердого сыра».

— Да, — сказал он неуверенно. А затем с большей уверенностью добавил: «Да, вы правы. Я не привык, чтобы люди были со мной откровенны, вот и все. Правда в наши дни довольно дефицитна, когда приходится полагаться на немецких государственных служащих. Но потом даже британцы стали экспертами в искажении фактов. Их сообщения о ночном налете на город Дрезден были торжеством лжи и запутывания. Можно подумать, что не было ни одной жертвы среди мирного населения, что этот город бомбили без единой жертвы среди гражданского населения. Но это другое дело. Спасибо за урок прагматизма. А раз говорят, что деньги решают, то, может быть, будет лучше, если я заплачу вам вперед.

Геббельс сунул руку под куртку и вынул мягкий кожаный бумажник, из которого он начал пересчитывать на стол перед нами пять банкнот по сто марок. Я оставил деньги там, на данный момент. Я, конечно, собирался взять деньги, но в первую очередь мне нужно было позаботиться о своей гордости; это остаточное чувство собственного достоинства, которое было не более чем маленьким осколком самоуважения, нуждалось в осторожном обращении в последнюю минуту.

«Почему бы вам не сказать мне, в чем проблема, а потом я скажу вам, что можно сделать?»

Геббельс пожал плечами. "Как хочешь." Он сделал паузу, а затем закурил сигарету. — Я полагаю, вы слышали о Далии Дреснер.

Я кивнул. Все в Германии слышали о Далии Дрезнер. А если и не слышали, то наверняка слышали о « Святом, которого никогда не было» , одном из самых нашумевших фильмов, в которых она снялась. Далия Дрезнер была одной из крупнейших кинозвезд УФА-Бабельсберг.

«Я хочу, чтобы она была в Siebenkäs , моей следующей картине для UFA. По мотивам классического романа Жана Поля « Жизнь в браке, смерть и свадьба Зибенкяса, адвоката бедняков ». Вы читали его?"

— Нет, нет. Но я понимаю, почему вы сочли необходимым изменить название».

«Она идеально подходит на главную роль Натали. Я это знаю, она это знает, режиссер — Вейт Харлан — знает. Беда в том, что она этого не сделает. По крайней мере, до тех пор, пока ее разум не успокоится насчет отца, с которым она, похоже, потеряла связь. Я полагаю, что они давно разошлись, но ее мать умерла совсем недавно, и она решила, что хочет снова установить с ним контакт. На самом деле, это довольно типичная история нашего века. В любом случае, она настаивает на том, что ей нужен детектив, чтобы найти его. И поскольку это Далия Дреснер, это не может быть просто детектив. Он должен быть лучшим. И пока она не поговорит с таким мужчиной и он не сделает все, что она от него хочет, ясно, что ее мысли будут заняты другими вещами, а не созданием этого фильма».

— И ты не хочешь, чтобы этим занималось гестапо.

"Правильный."

"Могу я спросить, почему?"

— Я действительно не понимаю, что это твое чертово дело.

«И так оно, безусловно, может остаться. Откровенно говоря, чем меньше я буду знать о ваших личных делах, тем лучше я буду себя чувствовать. Я, конечно, не просил об этой работе. Я не просил прийти сюда и получить возможность получить выгоду и выгоду. Если бы меня интересовала любая из этих вещей, то, по вашему собственному признанию, я бы не сидел рядом с вами на этом диване. Но я не буду работать на вас с повязкой на одном глазу и одной рукой, связанной за спиной. Если я собираюсь перехитрить таких, как Кальтенбруннер и Мюллер, то со мной нельзя обращаться как с вашим пуделем, герр доктор. Лисы так не действуют».

"Ты прав. И я должен кому-то доверять. Недавние события сказались на моем здоровье, и я был вынужден отменить столь необходимый отпуск. Мне тоже вся эта история не помогает. Я должен привести себя в форму, но я не вижу возможности для этого. Честно говоря, все это оставило меня в довольно подавленном состоянии».

Он скрестил ноги, а затем нервно прижал к себе правое колено, так что я мог хорошо рассмотреть его знаменитую деформацию правой ступни.

— У вас есть возлюбленная, герр Гюнтер?

— Иногда я вижу девушку.

— Расскажи мне о ней.

«Ее зовут Кирстен Хандлёзер, и она работает школьной учительницей в гимназии Фихте на Эмзерштрассе».

— А ты в нее влюблен?

"Нет. Я так не думаю. Но в последнее время мы стали довольно близки».

— Но вы были влюблены, герр Гюнтер?

"О, да."

— А как вы относились к влюбленности?

«Я думаю, что быть влюбленным — это как отправиться в круиз. Это не так уж плохо, если вы плывете по гладкому морю. Но когда дела идут плохо, легко начать чувствовать себя паршиво. На самом деле удивительно, как быстро это может произойти».

Геббельс кивнул. «Вы очень хорошо выразились. Большинство полицейских, которых я встречал, были тупыми инструментами. Но я вижу, у тебя есть более тонкая сторона. Мне нравится, что. Дело в том, что я влюблен. Для меня это не необычная ситуация. Мне нравятся женщины. Всегда есть. И, похоже, я им нравлюсь. Я, конечно же, женат, у меня несколько детей. Иногда забываю сколько. Но до войны была другая актриса. Ее звали Лида Баарова. Вы, наверное, тоже о ней слышали.

Я кивнул и, наконец, зажег сигарету в пальцах. Не каждый день имперский министр пропаганды рассказывает вам о своей личной жизни, и я хотел уделить этому все свое внимание.

«Я хотел бросить жену и жить с ней, но вождь и слышать об этом не хотел. Видите ли, Лида — славянка, и считается, что она неполноценна в расовом отношении. Как и Далия Дреснер. Он кивнул. — Ради Далии я старался не слишком с ней связываться. Гиммлер и Кальтенбруннер были бы очень рады доставить мне неприятности, если бы смогли сказать вождю, что я связан с другой славянской женщиной. И, конечно, он будет в ярости. Лидер очень смутно относится ко всему, кроме полной моногамии. Поэтому я старался держать дистанцию. Но я влюблен в нее. И в том-то и дело, что она очень напоминает мне Лиду.

«Теперь, когда вы упомянули об этом, есть определенное сходство».

"Точно. Я даже пытался продать ее как немецкую Гарбо, чтобы Гитлер забыл об этом. Я имею в виду сходство между ней и Бааровой. Просто чтобы отвести любые подозрения, что именно поэтому я продвигаю карьеру Далии.

«А ты? Поэтому ты делаешь из нее звезду?

«Возможно, немного, да. Видишь ли, когда я с Далией, я понимаю, что мне не нужен отпуск. И прямо сейчас все, что я хочу сделать, это сделать ее счастливой».

— Я могу понять что-то подобное.

"Хороший. Потому что вы также должны понимать, что я очень негативно отнесусь ко всему, что может смутить ее или меня.

— Я могу держать рот на замке, если вы это имеете в виду, герр доктор.

"Это. Я хочу, чтобы это дело было рассмотрено как можно тише».

«Именно так я и планировал с этим справиться».

— Итак. Я хочу, чтобы вы встретились с ней, выяснили, в чем проблема, и вернули ей улыбку. Мне нужна эта улыбка. И картинка тоже нужна. Нам это нужно, чтобы мы могли начать работу над этой картиной до конца лета. У меня есть контракты с Вейтом Харланом и Вернером Крауссом, и это обходится студии в целое состояние. И не только это, но и эта хорошая погода для нас идеальна, только мы ни черта не можем стрелять, пока она не получит то, что хочет.

Я покачал головой. — Ты все еще кое-что мне не говоришь. Что на самом деле меня не удивляет».

Геббельс рассмеялся. — Боже мой, но ты наглый малый.

— Думаю, это тоже есть в моем деле. Так зачем так удивляться этому? Как вы сами сказали, если бы я был хорошим национал-социалистом, я бы уже кое-что сделал в РСХА, и тогда я был бы вам не нужен.

Геббельс терпеливо кивнул. Я оттолкнул его настолько далеко, насколько мог, а потом еще немного. Это единственное, что я знаю о людях, обладающих властью и деньгами; когда у вас есть что-то, что они хотят, они берут в ухо почти что угодно, чтобы убедиться, что они это получат.

"Ты прав. Но я бы предпочел, чтобы она сама рассказала тебе. Итак, не могли бы вы пойти и увидеть ее? Хотя бы послушай, что она хочет сказать?

Я взял его деньги со стола. Казалось, самое меньшее, что я мог сделать, это увидеть его девушку. Как я уже сказал, не каждый день рейхсминистр пропаганды открывает вам свое сердце и, что более важно, свой кошелек. И не каждый день выпадает шанс встретить кинозвезду.

"Все в порядке. Где я могу найти ее?

«В Потсдаме. На Грибницзее, недалеко от киностудий. Недавно в мое владение попал дом на Кайзер-штрассе. Мой секретарь сообщит вам все подробности. Адрес, телефон, все. Когда мне сказать ей, что ты приедешь?

Я пожал плечами и взглянул на часы. "Сегодня днем? Я не знаю. Есть ли поблизости станция S-Bahn? Я плохо знаю Потсдам.

«Ной-Бабельсберг», — сказал Геббельс. «Я считаю, что это довольно далеко от станции. Но вы могли бы пойти сейчас и быть там до обеда, если бы вы взяли мою машину.

"Конечно."

Он бросил мне связку ключей. «О машине есть одна вещь», — добавил он, как будто уже пожалел, что дал мне ее одолжить. «Нагнетатель немного скулит при запуске. И вы должны дать маслу нагреться, прежде чем отпустить сцепление».

Я пошел к двери. «Я доверяю тебе две вещи, которые люблю больше всего в этой жизни. Моя машина. И моя ведущая леди. Надеюсь, это достаточно ясно».

— Совершенно ясно, герр доктор. Кристально чистый."


Четырнадцать

Я должен был быть в лучшем настроении. Я был за рулем ярко-красного Mercedes-Benz 540K Special Roadster с обтекаемым кузовом и запасным колесом в багажнике. У меня был опущен верх, ветер трепал волосы, и я давил ногой на газ. Мне нравилось водить машину, особенно на спидвее AVUS, и я должен был улыбаться от одной мочки уха до другой, но пока Геббельс не задал мне этот вопрос в своем кабинете, я не понимал, что не влюблен в Кирстен, и, скорее всего, тоже не было. Что заставило меня задуматься, правильно ли я вообще поступаю, встречаясь с ней. Даже такой красивой машины, как 540K, было недостаточно, чтобы компенсировать такое чувство. В конце концов, любовь редка, и обнаружить, что вы не влюблены, почти так же огорчительно для человеческого разума, как обнаружить, что вы влюблены.

Я стал регулярно видеться с ней по возвращении из Смоленска после того, как она резко наговорила мне в очереди за хлебом из-за моей формы. Она обвинила меня в том, что я перепрыгнул черту, что было неправдой. Позже в тот же день я увидел ее в бассейне на Шлахт-штрассе, и она извинилась. Она объяснила, что была расстроена тем, что СД пришел в ее школу, задавая вопросы, пытаясь выяснить, почему ни один из детей в ее школе не решил эвакуироваться из Берлина в лагерь KLV из-за бомбардировки. Она сказала СД, что все в Берлине знают о плохой репутации этих лагерей, что родители не хотят, чтобы их дочерей использовали в своих интересах мальчики из Гитлерюгенда, которые также находились в этих лагерях. Кирстен беспокоилась, что она сказала слишком много, и, по правде говоря, так оно и было, но я посоветовал ей не волноваться и что, если она попадет в беду, я заступлюсь за нее, хотя, по правде говоря, это вряд ли имело бы значение. помог ее делу.

Я понял, что когда я закончу с какой-либо услугой, которую Геббельс и Далия Дреснер хотели, чтобы я оказал им, мне придется переговорить с Кирстен и сообщить ей плохие новости. Для меня это были, конечно, только плохие новости; она была привлекательная девушка, и ей не составит труда найти другого мужчину, может быть, даже ровесника ее, если предположить, что после окончания войны еще кто-то из них останется.

Я съехал с AVUS и притормозил, чтобы проехать через Ванзее. Несколько человек повернулись и уставились на красную машину; они, должно быть, думали, что я Тацио Нуволари. Я знаю, что я сделал.

До прибытия туда 540K Потсдам был тихим городком с населением около восьмидесяти пяти тысяч человек, всего в тридцати милях к юго-западу от Берлина, хотя с таким же успехом он мог бы располагаться на Палатинском холме в Риме. Большинство королей Пруссии сделали это место своей летней резиденцией, что немного похоже на утверждение, что Людовик XIII владел охотничьим домиком в Версале. Потсдам с несколькими красивыми парками и дворцами, окруженный рекой Гафель и ее озерами, теперь является домом для некоторых из самых богатых людей Германии. Из них самые богатые, вероятно, живут на краю Грибницзее в так называемой колонии вилл на Кайзер-штрассе, где дома немного меньше, чем средний дворец, но гораздо более уединенные, что в наши дни можно купить за настоящие деньги. Это плюс двадцать пять комнат и подъездов, как в Парфеноне, и достаточно сада, чтобы припарковать эскадрилью Дорнье.

Навершия кованого забора перед адресом, который мне дали, были похожи на дубы; в палисаднике были поменьше. Я никогда не видел Альгамбру, но думаю, что некоторые ее части — возможно, гостевой дом — напоминали то место, на которое я сейчас смотрел. Построенный из кремового камня, с деталями из красного кирпича и церковными окнами, он имел даже башни и зубчатые замки, не говоря уже о машине, припаркованной на гравийной подъездной дорожке, которая была точной копией той, которую я только что оставил на улице. Это был именно тот дом, где вы ожидали встретить кинозвезду, поэтому маленький шрам размером с ромб на правой стороне дверного косяка от того места, где когда-то была прикреплена мезуза к дверному косяку, заставил меня остановиться . Не нужно было быть местным раввином или присутствовать на бар-мицве в саду, чтобы знать, что этот большой эксцентричный дом когда-то принадлежал еврейской семье.

Я повернул старомодную серебряную ручку дверного звонка и услышал громкий звонок в коридоре. Я подождал и снова повернул его, и, когда ничего не произошло, я какое-то время вглядывался в стекло двери, но, не видя ничего, кроме дерева в холле и скамейки с зеркалом размером с киноэкран, я прошел к задней части, где лужайка мягко катилась к берегу озера. В воде было установлено несколько оранжевых маркерных буев, чтобы напомнить всем непрошенным посетителям с лодками, что жильцы дома никогда не были дома для посетителей. Но я смотрел не на воду, я смотрел на зеленую суконную лужайку и на то, что было на лужайке, потому что именно там, лежа на большом белом льняном покрывале, я впервые увидел Далию Дреснер во плоти, которых было больше на выставке, чем я ожидал. Она была обнажена, как штык потсдамского гиганта, и так же опасна для мужчин, как я собирался обнаружить. У Тиресия, по крайней мере, хватило такта прикрыть глаза, когда он случайно застал Афину, принимавшую душ. Я не. В конце концов мои собственные хорошие манеры убедили меня в том, что — определенно через пять минут — я должен был заявить о себе или, по крайней мере, откашляться.

«Когда доктор Геббельс попросил меня зайти к вам, я понятия не имел, что он имел в виду».

Она быстро села и накрылась льняным покрывалом, но не раньше, чем убедилась, что я все видела.

— О, — только и сказала она.

— Прости, — сказал я, хотя совсем не сожалел. «Я позвонил в звонок, но никто не ответил».

— Сегодня я дал горничной выходной.

— Если она не вернется, я возьмусь за работу.

— Ты, конечно, Гюнтер. Детектив. Йозеф сказал, что ты придешь.

— Я Гюнтер.

«Студия заставляет нас вот так лежать на солнце. Чтобы получить загар. Я не могу представить, что это очень хорошо для моей кожи, но Йозеф настаивает на том, что это то, чего хочет публика».

— У меня нет с этим возражений.

Она застенчиво улыбнулась.

— Может быть, мне следует подождать в доме.

"Все в порядке. Оставайся здесь. Я пойду и оденусь. Я ненадолго.

Она встала и пошла в дом. — Угостись лимонадом, — сказала она, не оборачиваясь.

Только сейчас я заметил садовые стулья и стол, а также стоявший на нем кувшин с лимонадом. Если бы в саду был розовый слон, я бы, наверное, и этого не заметил. Я расстегнул тунику, сел, закурил сигарету и подставил лицо теплому июльскому солнцу. Теперь на нем была улыбка, хотя на самом деле ее не должно было быть. В конце концов, я уже видел Далию Дреснер обнаженной. Миллионы видели ее обнаженной. Это был единственный кульминационный момент фильма «Святой, которого никогда не было» , фильма Джуда Зюсса — в обратном направлении — о женщине по имени Гипатия, греческом философе четвертого века. В конце фильма, также снятого Вейтом Харланом, Гипатию, которую играет Далия Дреснер, раздевают догола и забивают камнями до смерти александрийские евреи. До этого момента это был очень скучный фильм, и некоторые женщины, которых я знала, говорили, что Гипатия это придумала, что игра Дрезнера была не очень хороша. Другим, менее критичным по отношению к актерам и игре, и в основном мужчинам, таким как я, фильм понравился тем, чем он был — хорошим предлогом, чтобы увидеть красивую женщину, раздевающуюся. В любом случае Геббельс знал половину своей аудитории. Улыбка на моем лице сохранилась; но вместо того, чтобы прокручивать в своем воображении последовательность кадров обнаженного тела фройляйн Дрезнер, я должен был спросить себя, как, если она знала, что я иду в дом на Кайзер-штрассе, она так тщательно подготовилась к моему приезду… в конце концов, на столе рядом с кувшином с лимонадом стояли два стакана — ведь она была голой, как осколки, в своем саду.

Через несколько минут она вернулась в темно-синем цветочном платье. Коричневые ковбойские сапоги были эксцентричным, индивидуальным штрихом. Я никогда не видел немку в ковбойских сапогах, тем более с босыми ногами. Мне понравились ее ноги. Они были длинными, коричневыми и мускулистыми и были прикреплены к ее задней части, что казалось мне правильным. Ее золотисто-светлые волосы теперь были собраны в пучок. На ее сильном запястье был золотой «Ролекс», а на безымянном пальце — сапфир размером с монету в пять пфеннигов. Ее ногти были красиво ухожены и покрыты розовым лаком, как идеально сформированные лепестки маленьких гераней. Она села и уставилась на меня самым прямым взглядом, который я когда-либо получал от женщины; когда она смотрела на меня, это было похоже на кошку с голубыми глазами. Из тех кошек, которые играют с мышью до тех пор, пока мышь не выдержит игры еще минуту, а потом еще.

— Йозеф сказал, что вы известный детектив. Голос у нее был низкий и мягкий, как подушка из гагачьего пуха. «Я всегда думал, что это будут мужчины с навощенными усами и трубками».

«О, я выкурю трубку, когда достану табак. И вы самая знаменитая, фройляйн Дрезнер. Не я."

— Но вы детектив .

Я показал ей свой пивной жетон — свою маленькую медную пластинку с ордером.

— Расскажите мне о себе, — сказала она.

— Важные вещи?

"Конечно."

Я пожал плечами. «Мне сорок семь. Я слишком много курю. Я пью слишком много. Когда я смогу."

— Боюсь, все, что у меня здесь есть, — это немного лимонада.

— Лимонад подойдет, спасибо.

Она налила два стакана и протянула один мне.

— Почему ты слишком много пьешь?

«У меня нет жены и детей. Сейчас я работаю в армии, потому что полиции — настоящей полиции — я больше не нужен. Видите ли, в этой стране нет места людям, которые хотят знать правду обо всем. Такие люди, как я, т. У меня есть один хороший костюм и пара ботинок, которые зимой приходится набивать газетами. У меня есть кровать со сломанной ножкой. Это в крошечной квартирке на Фазаненштрассе. Я ненавижу нацистов и ненавижу себя, но не всегда в таком порядке. Вот почему." Я печально улыбнулась. — Я открою вам секрет, фройляйн. Я не знаю, почему, но я буду. Бывают моменты, когда я думаю, что хотел бы быть кем-то другим».

Она улыбнулась, обнажив ряд идеальных зубов. Все в этой женщине казалось идеальным. Я начал ценить ее.

— Это то, о чем я немного знаю. ВОЗ? Кем бы ты хотел быть?»

«На самом деле не важно, кто. Важно то, что».

"Что тогда?"

"Мертвый."

«Это должно быть достаточно легко исправить в Германии».

— Вы бы так подумали, не так ли? Но видите ли, есть два вида мертвых. Есть обычные мертвецы, а есть мертвые нацисты. Худший вид — мертвые нацисты. Я не хочу умирать, пока не увижу, как последний нацист сделает это первым».

— Ты не похож на детектива. Ты говоришь как человек, который потерял всю свою веру. Который полон сомнений обо всем».

«Вот что делает меня хорошим детективом. Это и определенный романтический шарм, который у меня может быть».

— Значит, ты романтик. Вы начинаете меня интересовать, герр Гюнтер.

"Конечно. Я обычный герой с сентиментальной тоской по старым временам. Почти одиннадцать лет назад, если быть точным. Вы бы видели, как я гуляю по берегу моря. Я могу быть очень чувствительным ко многим вещам. Рассвет, гроза, цена рыбы. Но в основном я специализируюсь на помощи девицам, попавшим в беду.

— Ты сейчас смеешься надо мной.

— Нет, я имел в виду то, что сказал. Особенно часть о девицах в беде. Служитель Истины сказал мне, что у вас проблемы и что вам нужна моя помощь. И вот я здесь."

— А сейчас? Что еще он сказал обо мне?»

— Что он был влюблен в тебя. Конечно, он мог соврать. Это будет не в первый раз. Я думаю, что он был влюблен. Я думаю, он всегда говорит правду, по крайней мере, в таких вещах. И теперь, когда я встретил тебя, легко понять, что кто-то может чувствовать то же самое.

— Он также сказал тебе, что я замужем?

«Он упустил эту конкретную деталь. А вот влюбленные мужчины часто так и делают. Я думаю, это то, что поэты называют жалким заблуждением».

— Вы говорите из опыта?

"Да. Я был частным детективом около пяти лет. Я нашла много пропавших без вести, в основном мужей. По той или иной причине».

— Тогда ты говоришь как единственный человек, который мог бы мне помочь.

– Держу пари, ты сказал то же самое… Йозефу.

— Он предупредил меня, что ты крутой парень.

«Только когда я стою рядом с доктором».

Она улыбнулась. — Знаешь, я не думаю, что он настоящий врач.

— Я бы не стал раздеваться перед ним, если ты это имеешь в виду. Но он настоящий доктор, все в порядке. По крайней мере, у него есть докторская степень Гейдельбергского университета по литературе девятнадцатого века. Я думаю, именно поэтому они поставили его ответственным за сожжение книг. Ничто так не заставит вас ненавидеть литературу, как университетское образование».

— Что за книга сожжена?

Я улыбнулась. — До твоего времени, я думаю. Внезапно я чувствую свой возраст. Не возражаете, если я спрошу, сколько вам лет, фройляйн Дрезнер?

"Двадцать шесть. И я совсем не против».

— Это потому, что тебе двадцать шесть. Через десять лет вы начнете думать по-другому. Так или иначе, в далеком 1933 году, когда тебе, кажется, было шестнадцать, добрый доктор помог организовать акцию против негерманского духа. Во всяком случае, так они это называли. Они сожгли целую кучу книг прямо здесь, в Берлине, на Оперной площади. Книги написаны евреями и более или менее всеми, кто был противником нацистов, но в основном людьми, которые умели просто писать. Такие люди, как Генрих Манн».

Она выглядела испуганной. «В то время я не жил в Германии, поэтому понятия не имел. Они действительно это сделали? Они сжигали книги?

"Конечно. И не из-за того, что был конец Великого поста, или из-за того, что публичные библиотеки пытались освободить место, или даже из-за суровой зимы. Это было в мае. Они устроили настоящее шоу. Осветил весь город. В тот вечер мне пришлось задернуть шторы пораньше».

Далия покачала головой. «Вы говорите самые странные вещи. Интересно, как Йозеф вообще знает кого-то вроде вас, герр Гюнтер.

— Я задавал себе тот же самый вопрос.

«Я имею в виду, что в этой форме ты выглядишь как нацист. Но вы ясно даете понять, по крайней мере мне, что вы их не одобряете.

«Очевидно, я недостаточно ясно выразился. Это гораздо больше, чем неодобрение. Я ненавижу их."

— Знаешь, я думаю, что знал, только я научился быть одной из мудрых обезьян, когда слышу подобные подрывные речи. В конце концов, если ты хороший гражданин, ты должен что-то с этим делать, не так ли? Позвони в гестапо или еще куда-нибудь.

"Будь моим гостем."

— Но тогда ты не смог бы мне помочь. И тогда, где бы я был? Все еще в беде».

— Я бы не стал вас обнадеживать, фройляйн Дрезнер. Еще нет. В конце концов, ты так и не сказал мне, в чем проблема. У меня есть привычка разочаровывать людей».

— Может быть, мне лучше рассказать вам обо всем этом.

— Может быть, тебе следует, и тогда мы узнаем, смогу ли я тебе помочь.

Я подождал немного, но она ничего не сказала, как будто еще не совсем была готова говорить. Это случается часто. Как правило, вам просто нужно подождать, пока они не станут хорошими и готовыми открыться.

— Йозеф сказал, что уверен, что ты сможешь, — неуверенно сказала она.

«Йозеф — министр пропаганды. Не министр прагматизма. Мне решать, подставлю ли я свою шею ради тебя. В конце концов, это моя шея.

— Я не прошу тебя подставлять свою шею ради меня.

«Иосиф был».

— Не понимаю, как.

Я рассказал ей о Кальтенбруннере и Мюллере и о том, как они стремились найти какой-нибудь скандал вокруг маленького доктора, который поставил бы его в неловкое положение перед вождем.

— Вот что я имею в виду, говоря, что высовываюсь. Эти люди склонны играть грубо».

«Я не сделала ничего такого, за что кому-то из нас нужно было бы стыдиться», — настаивала она.

— Я уверен, что это не мое дело, если вы это сделали.

— Я с ним не спала, если вы это имеете в виду, — сказала она с негодованием и тут же вздрогнула.

— У него репутация дамского угодника.

— А я должен быть святым после того ужасного фильма о Гипатии, в котором я снимался. Но это не значит, что я больше, чем он ловелас, как вы выразились, или дьявол.

Я позволил этому уйти.

«Интересно, что ты вообще можешь такое подумать. Он совсем не мой тип. И, как я уже сказал, я женат».

«И это обычно предотвращает подобные вещи».

Она немного расслабилась и снова улыбнулась. — Что, ты не веришь, что люди могут быть счастливы в браке?

"Конечно я согласен. Просто история показывает, как время от времени люди решают, что хотят быть счастливы в браке с кем-то другим».

— Ты такой циник, — засмеялась она. "Мне нравится, что."

«Я думаю, может быть, это настоящая причина, по которой я нравлюсь доктору».

"Может быть это."

— Только, похоже, ты ему нравишься больше.

— Ты не можешь винить меня за это.

— Говоря как полицейский, я не мог ни в чем вас винить. Даже если бы вы были одни в запертой комнате с телом на полу и орудием убийства в окровавленной руке.

"Почему ты это сказал?"

"Я говорил тебе. Я романтик. Худший вид.

— Неизлечимый случай?

"Терминал."

Далия Дрезнер закурила сигарету и скрестила ноги. Она некоторое время смотрела, как я смотрю на них, а потом улыбнулась. — Ты странный человек.

— Я полагаю, ты заставляешь многих мужчин чувствовать себя так же.

— О, я к этому привык. Нет, я имею в виду, что ты почти заставляешь меня чувствовать себя нормальным человеком. Для меня это редкость, герр Гюнтер. Для всех, кто занимается кинобизнесом. У меня не так много друзей. Как я мог? Вы только посмотрите на этот мавзолей дома. Король Сиама чувствовал бы себя немного ошеломленным этим местом. При встрече со мной большинство фрицев становятся косноязычными и застенчивыми и падают себе под ноги, пытаясь зажечь мою сигарету или найти мне стул. Но ты что-то другое. Во-первых, ты знаешь, что сказать, чтобы заинтересовать меня. А во-вторых, ты знаешь, как меня рассмешить. Любой мужчина может открыть мне дверь или сделать красивый комплимент. Но очень мало мужчин, которые знают, как сделать так, чтобы мне было комфортно в их компании. Мне нравится это в тебе. Может быть, это потому, что ты немного старше большинства мужчин, которых я знаю.

"Все в порядке. Не нужно его портить. Я обычный Дитрих из Вероны. Так что, может быть, теперь ты чувствуешь себя достаточно комфортно, чтобы рассказать мне, что мешает тебе идти на работу по утрам.

— Да, я думаю, что теперь я готов.


Пятнадцать

Мое настоящее имя Драгица Джуркович, и я родилась в стране, которую довольно романтично называли Королевством сербов, хорватов и словенцев. Это было слишком много даже для сербов и хорватов, поэтому в 1929 году мы стали называть себя Королевством Югославия, что, вероятно, стало похоронным звоном для бедного короля. Мой отец был бывшим католическим священником из маленького сербского городка Баня-Лука. После войны он потерял веру, оставил церковь и женился на моей матери, актрисе и хорватке, говорящей по-немецки. Я ходил в школу в месте под названием Нови-Сад. Но он и моя мать не поладили, и она вернулась в свой родной город Загреб, где я пошел в школу, а мой отец, сожалея о своем решении отказаться от своей веры и оставить церковь, ушел жить во францисканский монастырь обратно. в своем родном городе Баня-Лука. Политика в Югославии всегда была, мягко говоря, капризной. Король Александр был убит в Марселе во время государственного визита во Францию македонцем в октябре 1934 года».

Я кивнул. Я вспомнил, что видел кинохронику его убийства. Все сделали. Вероятно, это был первый раз, когда что-то подобное видели в немецких кинотеатрах. Король был застрелен в своем лимузине, как и эрцгерцог Фердинанд. Что только подтверждает: если вы король или эрцгерцог, арендовать машину с жесткой крышей выгодно.

«После убийства короля Александра моя мать решила, что для Югославии это конец, и вскоре после этого мы навсегда покинули страну, чтобы жить с ее братом в Цюрихе, где я поступила в среднюю школу для девочек. Я сдал экзамен на аттестат зрелости на высшие баллы и получил место в политехническом институте для изучения математики, и я думаю, что именно в этом заключаются мои настоящие таланты. Я всегда больше всего интересовался наукой и математикой. Думаю, в другой жизни мне хотелось бы быть изобретателем. Может быть, я все еще буду им, когда люди устанут видеть мое лицо на экране. Однако из-за моей матери меня всегда подталкивали к театру, и я начал играть как хобби, только чтобы обнаружить, что люди думали, что я действительно хорош в этом. Я играла Корделию в «Короле Лире» в знаменитом цюрихском Театре на Ноймаркте; а в 1936 году я была Леной в «Леоне и Лене» Бюхнера , и именно тогда меня открыл, как говорят в кино, Карл Фрёлих, большой шум на студиях УФА и второй по значимости после самого Йозефа. Карл устроил мне кинопробы в Берлине, по результатам которых мне предложили семилетний контракт. По его предложению я сменила имя на Далия Дреснер — потому что оно звучало более по-немецки — и брала всевозможные уроки актерского мастерства и манер, и в целом готовилась к славе, хотя, откровенно говоря, меня больше интересовало поступление в политехникум и завершение образования. Не знаю, знаете ли вы об этом, но Альберт Эйнштейн был студентом Цюрихского политехнического института; и он всегда был немного моим героем. В любом случае, в актерской игре нет ничего сложного или умного. Это работа. Это могла сделать собака. На самом деле собаки часто так делают. Одной из самых больших звезд Голливуда была немецкая овчарка по имени Рин Тин Тин.

«Конечно, моя мать хотела контракта с УФА больше, чем я, и поэтому мы оба переехали в Берлин в 1937 году. Моя мать в целом получила то, что хотела. Она всегда была довольно властной фигурой в моей жизни, и когда вы встретили ее, было легко понять, почему она заставила моего отца вернуться в объятия священства. Наверное, поэтому я вышла замуж за своего собственного мужа, Стефана. Он швейцарско-сербский юрист, который живет и работает в Цюрихе. Он намного старше меня, но очень любит меня и помог мне избавиться от власти моей матери надо мной. Когда я не работаю, я живу там, с ним. Но в основном я здесь, в Бабельсберге, и делаю по три-четыре картины в год.

Она покачала головой. — Если я так же откровенен в этом, как и вы раньше, герр Гюнтер, то безразлично, мягко говоря. Посмотрим правде в глаза, что-либо, поставленное Вейтом Харланом, не будет бесспорным, если не сказать больше. Я едва избежала роли Доротеи в «Юде Зюссе» . К счастью, Харлан отдал эту роль своей жене. Но у «Святого, которого никогда не было» была антисемитская сторона. Не евреи забивали камнями Гипатию, а христиане. По крайней мере, так говорят книги по истории, хотя вполне возможно, что многие из этих христиан сначала были евреями».

Она сделала паузу.

— В любом случае, моя мать недавно умерла.

"Мне жаль."

«Не будь. Она была непростой женщиной. Но даже так, я скучал по ней. И вдруг, почувствовав себя очень одинокой, несмотря на мужа, я поняла, что просто обязана снова попытаться связаться с отцом. Когда вы потеряли одного из родителей, тот, кто выживает, независимо от того, насколько далеким он или она стал, начинает казаться более важным. Конечно, с тех пор, как я покинул Югославию, политическая ситуация сильно ухудшилась, и, короче говоря, моя страна была захвачена немецкими, итальянскими и венгерскими войсками в апреле 1941 года. Независимое государство Хорватия было создано как нацистское государство. , управляемая фашистской милицией, известной как усташи. С другой стороны две фракции: югославские партизаны под руководством коммунистов и четники-роялисты. Партизаны, вероятно, являются крупнейшей армией сопротивления в оккупированной Западной Европе. И, наверное, не будет преувеличением сказать, что за пределами Хорватии и вне влияния держав Оси Югославия сейчас находится в полном хаосе. Все это, вероятно, объясняет, почему я не могу связаться с отцом. Я послал несколько писем, без ответа. Я встретился с министром иностранных дел фон Риббентропом, чтобы узнать, может ли он помочь. Я даже тайком побывал в Кёльне у кардинала Фрингса, чтобы узнать, может ли он помочь.

— Почему тайно?

— Потому что Йозеф не одобрил бы. На самом деле он был бы в ярости. Он категорически против римско-католического духовенства в Германии. Или где-нибудь еще, если уж на то пошло. Но и кардинал не мог помочь. Честно говоря, я бы вернулся в Югославию и сам искал отца, но Йозеф просто не хочет об этом слышать. Он говорит, что это слишком опасно.

— Наверное, в этом он прав, — сказал я. «Красивых кинозвезд в наши дни не хватает».

«Все, чего он действительно хочет, — это чтобы я как можно скорее начал эту дурацкую картину».

— Я только предполагаю, но почему-то не думаю, что это все, чего он хочет.

«Нет, возможно, это не так. Но поверь мне, я легко с ним справлюсь. Если вождь когда-нибудь услышит о том, что вытворяет жена Йозефа, Магда, — о ее «ответных делах», — придется заплатить ад».

— Ты хочешь сказать, что скажешь ему?

«Если бы мне пришлось, я бы сделал это. Во всяком случае, косвенно. Я не хочу стать еще одним из многочисленных завоеваний Йозефа.

«Я почти рад, что сам не женат».

«Если бы я только мог точно знать, что мой отец жив. Если бы он только мог прочитать письмо, которое я ему написала. Я уверен, что чувствовал бы, что сделал все возможное. Но до тех пор мои мысли в другом месте. Я просто не могу сосредоточиться на чем-то столь легкомысленном, как фильм вроде Зибенкяс. Я имею в виду, вы читали роман?

"Нет я сказала. — И почему-то я не думаю, что собираюсь.

Она покачала головой, как будто книга не вызывала презрения. «Я знаю, что просить кого-то о многом — поехать в Югославию из-за меня — но если бы я только знала, что все, что можно было сделать, чтобы найти его, было сделано, я бы чувствовала себя намного лучше. Вы понимаете? Тогда я действительно смогу сделать эту дурацкую картину».

Я кивнул. «Позвольте мне прояснить ситуацию, фройляйн Дрезнер. Вы хотите, чтобы я был вашим почтальоном. Поехать в Югославию и лично передать письмо твоему отцу, если я смогу его найти.

— Верно, герр Гюнтер. Чтобы напомнить ему, что у него есть дочь, которая хотела бы снова его увидеть. Я подумал, что Йозеф мог бы организовать для него визу для поездки в Германию, и я мог бы встретиться с ним здесь, в Берлине. Это так много значило бы для меня».

— И министр готов это сделать? Чтобы облегчить мое путешествие туда и твоего отца сюда?

"Да."

«Этот монастырь в Баня-Луке. Это последний известный адрес вашего отца?

Она кивнула.

"Расскажи мне об этом."

«Баня-Лука находится в Боснии и Герцеговине, примерно в двухстах километрах к югу от Загреба. Это большой город в руках усташей. Так что вполне безопасно для немцев, я думаю. Вы, вероятно, могли бы доехать туда за день, в зависимости от состояния дорог. Петричевацкий монастырь Пресвятой Троицы управляется францисканцами. Я был там только один раз, когда был маленьким ребенком. Это, наверное, самое большое здание в Баня-Луке, поэтому я не думаю, что вы могли его пропустить».

"Как его зовут?"

«Антун Джуркович. Когда он присоединился к ордену, он взял Ладислав в качестве своего религиозного имени. После святого. Теперь он называет себя отцом Ладиславом. У меня дома есть несколько его фотографий, не могли бы вы взглянуть на них.

"Конечно. Но мне, возможно, придется взять их с собой, если я собираюсь его искать.

— Значит ли это, что ты это сделаешь? Что ты поедешь в Югославию?

— Не торопите меня, фройляйн Дрезнер. Это считается нормальной практикой, когда ты собираешься засунуть голову в пасть льва, чтобы сначала подумать об этом, даже в цирке. Не в последнюю очередь, чтобы проверить льва. Посмотри, накормлен ли он. Какое у него дыхание. Что-то в этом роде.

— Что именно?

— Это означает, что я, вероятно, пойду и поговорю с некоторыми из наших людей во внешней разведке сегодня днем. Люди, которые знают страну и могут рассказать мне, как там дела. И есть судья из моего отдела — судья Дорфмюллер — который занимался многими расследованиями в Югославии. Я ожидаю, что он тоже скажет что-то полезное. После этого я вернусь сюда и скажу вам, что я предлагаю сделать. Как это звучит?"

— Звучит неплохо, если ты позволишь мне приготовить тебе ужин в то же время. Я отлично готовлю, учитывая, что мне никогда не разрешают готовить. Скажем, в восемь?

Я задумался на минуту. По пути в бюро по расследованию военных преступлений на Блюмешхофе я мог зайти на Беркэрштрассе и поговорить с кем-нибудь из отдела внешней разведки Шелленберга, который хоть что-нибудь знал о Югославии. Конечно, мне придется вернуть машину Джоуи и вернуться к ее дому на городской железной дороге, но это ничего. С другой стороны, может быть, я смогу уговорить Джоуи позволить мне оставить машину на ночь. Кроме того, уже давно ни одна хорошенькая девушка не делала мне ни одной чашки кофе.

— Не говори «да» слишком рано, — сказала она. — Я начну думать, что я тебе действительно нравлюсь.

— О, ты мне нравишься. Я просто пытался решить, смогу ли я делать то, что мне нужно, то есть говорить с нужными людьми, а затем вернуться сюда в чистой рубашке и узнать что-то полезное».

— И какой вывод?

«Что я должен уйти. Но я вернусь сюда в восемь. Если ты готовишь так хорошо, как ты говоришь, то я ни за что не буду скучать по ней, как по твоему купальному костюму. Я определенно хотел бы увидеть это снова когда-нибудь».


Шестнадцать

Я взял 540K обратно в Берлин. Это было похоже на вождение новенького «мессершмитта». И Джоуи был прав; нагнетатель скулил, когда вы его запускали. Но когда поехал, машина была великолепна. Идеальная машина для вождения.

В шестом отделе на Беркерштрассе я попросил поговорить с одним из людей Шелленберга о ситуации в Югославии и оказался наверху, в присутствии самого маленького генерала. Это был не такой большой кабинет, как у министра. А вид из окна казался неумолимо провинциальным. Но было легко понять, почему он предпочитал быть здесь, а не где-то ближе к Принцу Альбрехтштрассе; человека можно было оставить одного здесь, в зарослях, и никто вроде Гиммлера не побеспокоил его. Он встал и подошел к своему современному столу. В его аккуратно причесанных волосах была седина. Он выглядел тоньше, чем когда я видел его в последний раз — его униформа была по крайней мере на размер больше, — и он признался, что страдает от проблем с печенью и желчным пузырем.

«В последнее время мне кажется, что я только набираю вес», — сказал я. «Хотя я думаю, что это в большей степени на моей совести, а не на моей талии».

Шелленбергу это понравилось. Мы хорошо начали.

«Это будет второй раз в этом году, когда я должен вернуться к Холтеру и перешить свои костюмы и униформу», — сказал он. «Я даже встречаюсь с массажистом Гиммлера. Кажется, он единственный, кто заставляет меня чувствовать себя лучше. Но, кажется, он ничего не может сделать с моей потерей веса».

Для такого человека, как Шелленберг, это было настоящим признанием. В отделе, полном убийц, каждый из которых желал бы получить место начальника внешней разведки СД, то, что он сказал мне, было почти расценено как признание слабости и, если бы не знание того, что его должности когда-то были старым люди дома и сильное подозрение, что он, должно быть, был причастен к убийству доктора Хекхольца прошлым летом, я мог бы даже пожалеть его. Хорста Янссена, человека, который, как я полагал, действительно совершил убийство, не было видно, и когда я спросил Шелленберга о нем, он сказал: «На данный момент благополучно вернулся в Киев».

— Делать что?

Шелленберг покачал головой, словно не желая это обсуждать, и потер голубой камень на своем золотом кольце с печаткой, словно надеялся, что этот человек исчезнет навсегда. И, возможно, вскоре это сбылось: ходили слухи, что Курская битва складывалась для немецких войск не очень хорошо; если мы проиграем этот фронт, Киев обязательно будет следующим.

— Так что это за военное преступление, которое вы расследуете в Загребе? он спросил. «Вы должны быть избалованы выбором в таком месте, как Хорватия».

Меня очень устраивало, что Шелленберг считал, что мои дела в Загребе ведутся от имени Бюро по расследованию военных преступлений немецкой армии; но в то же время вряд ли мне хотелось говорить ему прямую ложь. В конце концов, я все еще был офицером СД.

— Простите, сэр, но я не могу сказать, что это такое.

"Я уважаю это. Мне нравится мужчина, который может держать язык за зубами. Жаль, что таких, как ты, больше нет, Гюнтер. Раньше я думал, что вы человек Гейдриха. Но я думаю, что теперь знаю другое. Он был мастером рассуждений, основанных на прецедентах, и умственной оговорки. Скорее иезуит. Для него цель всегда оправдывала средства. Не думаю, что у тебя когда-либо был выбор, кроме как работать на него. Но у меня другой подход. Я никогда не могла доверять человеку, которого заставила работать на меня».

— Я запомню, как вы это сказали, генерал.

"Пожалуйста, сделай. Знаете, меня впечатлила ваша лекция на прошлогодней конференции ИКПК. На самом деле, вы сказали кое-что, что я даже записал. О том, что быть детективом немного похоже на диспетчерскую вышку, которая стоит в центре берлинской Потсдамской площади: мало того, что ее огни должны контролировать движение с пяти разных направлений, она также показывает время и, в плохую погоду, обеспечивает столь необходимый приют для сотрудника ГАИ. Это довольно хорошая аналогия того, чем я занимаюсь в этом офисе».

«Вы давно видели Потсдамскую площадь? Трафика почти нет. Ни у кого нет бензина, чтобы тратить его на поездки по Берлину».

Никто, кроме Геббельса, кажется.

— Ты меня впечатляешь, Гюнтер. Кстати говоря, вы произвели впечатление и на капитана Мейер-Швертенбаха. Ты помнишь? Тот швейцарец, которого вы встретили на конференции? Он сказал, что считает вас человеком, которому можно доверять. И я тоже. Теперь мне приходит в голову, что вы можете оказать мне небольшую услугу, когда будете в Загребе.

— Я боялся этого.

— О, ничего особенного. И вы не обязаны этого делать, если не хотите. Можешь назвать это одолжением, если хочешь. Мне просто нужен мужчина, чтобы что-то доставить — кто-то, на кого я могу положиться. Поверьте мне, его здесь довольно мало, учитывая, что шпионы Кальтенбруннера повсюду. Вы не поверите, какой параноик этот человек. Но прежде чем я скажу вам, что я хочу, чтобы вы сделали, позвольте мне сначала рассказать вам о ситуации в Загребе, о которой вы пришли сюда, чтобы спросить. Ситуация чертовски ужасна и может стать еще хуже, если — что кажется вероятным — чертовы итальянцы капитулируют по эту сторону Рождества. Как обычно, нам придется идти и убирать за ними. Прямо как в Греции. Но я думаю, вы не против пойти туда пока. Что касается выезда куда-либо еще, например, в Баня-Луку, то здесь действительно невозможно сказать, насколько это будет безопасно. Можно, конечно, посоветоваться с Великим муфтием Иерусалима — Хадж Амином аль-Хусейни. Он живет недалеко отсюда, в очень хорошем доме на Гетештрассе, который обходится фон Риббентропу в семьдесят пять тысяч рейхсмарок в месяц.

— Какое ему дело до Югославии?

«В Югославии много мусульман. Гиммлер сделал Хаджа Амина генералом СС, чтобы он мог организовать создание боснийской исламской дивизии Ваффен-СС. Их целая куча сейчас проходит обучение во Франции и Бранденбурге. И Геббельс заставил его дать несколько радиопередач в арабских странах, призывающих мусульман убивать евреев».

«Из Дома Радио? На Масуреналле?

— Нет, у него в доме есть собственный передатчик. Все это звучит безумно, я знаю».

«Иногда я задаюсь вопросом, насколько безумными могут быть вещи, прежде чем все это закончится».

«Больше безумия, чем я надеюсь, вы можете себе представить. Но что касается Югославии, вам, вероятно, лучше получить оценку ситуации в стране в целом от моего человека на местах, парня по имени Кооб. Штурмбаннфюрер Эмиль Кооб. На самом деле он больше специалист по Болгарии, но в целом хорошо разбирается в Балканах. Я хочу, чтобы ты отнес ему несколько американских долларов, вот и все. Мы находимся в процессе настройки системы беспроводной связи в Загребе: она называется I-Netz, она может связываться с институтом Ванзее. В случае, если Балканы будут захвачены союзниками, нам нужны люди, которые смогут действовать в тылу врага. Я пошлю Кубу сигнал ожидать тебя. Вы найдете его в отеле «Эспланада». Это единственное приличное место для отдыха в Загребе. Так вот, это иностранная разведка, которую действительно стоит иметь. Думаешь, ты справишься с этим?

"Без проблем. И спасибо за отзыв об отеле.»

«Послушай, приходи и поговори со мной, когда вернешься в Берлин. Я хотел бы сам оценить последнюю ситуацию в Хорватии. Ты сделаешь это?

"Конечно, сэр."

Перед тем, как я ушел, Шелленберг дал мне портфель, в котором был небольшой сверток, который, как он сообщил мне, был полон денег. А потом я снова был в пути.

В Бендлерблоке я отправился на поиски Ойгена Дорфмюллера, судьи, который, как и я, был одним из временных сотрудников, завербованных в Бюро по расследованию военных преступлений. Дорфмюллер имел значительный опыт расследования военных преступлений в Югославии. Он был примерно того же возраста, что и я, и, возможно, столь же циничен.

— Это простое расследование пропавших без вести, — сказал я ему. «Если повезет, я смогу быть там и вернуться в кратчайшие сроки. Мне просто нужен совет о том, как далеко я засуну свою шею, поехав туда. Я не люблю торчать без необходимости. В связи с тем, что моя голова прикреплена к нему. Что важно, когда я киваю.

"Совет? Мой совет таков. Если вы поедете в Хорватию, постарайтесь держаться подальше от усташей. Неприятный лот. Жестокий."

«Я ищу священника, так что, надеюсь, мне не придется слишком часто с ними контактировать».

— Священник, да? В Хорватии их много. Это очень католическая страна». Он покачал головой. «Я мало что знаю о Баня-Луке. Но сейчас там в основном эсэсовцы. Добровольческая дивизия Ваффен-СС под названием «Принц Ойген» под командованием высокопоставленного румынско-немецкого генерала по имени Артур Флепс. Честно говоря, он немного ублюдок даже по меркам СС. Тебе тоже лучше держаться от них подальше. Но я не обязан вам об этом говорить, конечно. Вы были в Смоленске, не так ли? Катынская резня, не так ли? Господи, расследовать там массовое убийство русских — ну, это было все равно, что осел, называющий осла «большими ушами».

«Это было как-то нелепо».

«Вообще-то хорошо, что ты едешь туда, в Хорватию, — сказал он. «Я хочу, чтобы вы подтвердили решение бюро, принятое в начале года, о прекращении расследования военных преступлений в Югославии».

— Почему мы остановились?

— Поскольку их было так много, это едва ли имело значение. Кстати, вот интересную вещь, которую я обнаружил буквально на днях. Все файлы бюро по военным преступлениям в Югославии пропали. Все показания, которые я взял, все мои записи по делу, все мои наблюдения, все. Сотни страниц документов, все исчезли. Как будто меня там никогда не было. Будь осторожен. В Югославии могут пропасть не только файлы, Берни. Это тоже мужчины. Особенно таких мужчин, как ты. Мой совет вам, когда вы там внизу, таков: вообще ничего не говорите о том, что вы в настоящее время находитесь на приписке к Бюро по расследованию военных преступлений. Выполняйте эту работу для Министерства правды — чем бы она ни была — и возвращайтесь сюда как можно быстрее, а потом забудьте, что вообще слышали имя Хорватии.

Последним моим портом захода было министерство, чтобы вернуть великолепную машину Джоуи и попытаться удержать ее до вечера. Мне снова понравилось иметь машину. Наличие автомобиля позволяет легко передвигаться. Вы просто включаете двигатель, а затем наводите прицел на конец капота, куда хотите.

В Министерстве правды секретарь сказал мне, что Джоуи ушел в свой городской особняк на углу Герман-Геринг-штрассе. Это было в нескольких минутах езды от Вильгельмплац, и любой берлинец мог бы найти это место с закрытыми глазами: бывший дворец маршалов прусского королевского двора, старое здание было снесено и заменено дорогим новым домом, спроектированным Альбертом. Шпеер. Я думал о том, чтобы пригласить Шпеера к себе, чтобы посмотреть, что он может сделать с моим домом на Фазаненштрассе. У Геббельса был весь Тиргартен вокруг его городского дома и совсем немного на стенах; Я никогда не видел столько дубовых панелей. Дворецкий с лицом, похожим на растаявшего слона, провел меня в уютную маленькую комнату с гобеленом размером с поле битвы и непрерывным видом на долапсарийный Берлин; просто трава, а над деревьями вдалеке золотая дама на вершине Колонны Победы. Многие говорили, что она была единственной девушкой в Берлине, которую Геббельс не смог переправить.

Он разговаривал по телефону и был в плохом настроении. Насколько я мог судить, Гитлер решил посмертно наградить главнокомандующего японским флотом Рыцарским крестом с дубовыми листьями и мечами; Единственная проблема заключалась в том, что, похоже, японский император возражал против идеи о награждении японского офицера «варварами», под которыми, как я полагаю, он имел в виду нас.

«Но это большая честь, — сказал Геббельс. «Впервые этой наградой награжден иностранный военный. Пожалуйста, убедите Тодзё и его императорское величество, что лидер просто желает признать уважение, с которым он относился к адмиралу, и что это никоим образом не предназначено для того, чтобы превзойти ваш собственный Орден Хризантемы. Да. Я понимаю. Спасибо."

Геббельс выключил телефонную трубку и злобно посмотрел на меня.

"Хорошо? Что ты хочешь?"

— Я могу вернуться, если хотите, герр доктор, — сказал я.

Геббельс покачал головой. "Нет нет. Скажи мне, что ты думаешь." Он указал на стул, и я сел.

Наконец он улыбнулся. — Красивая, не правда ли?

-- Да, я полагаю, что да, -- сказал я с поддразнивающим скептицизмом. а затем: «Удивительно так. Она прекрасна в фантастическом, неземном смысле, как в твоих мечтах».

"Это верно. И ее лицо. Вы заметили, как он имеет очень яркое качество? Как будто у него есть свой ключевой свет. Увидев, что я сбит с толку, Геббельс добавил: «Это техническое, кинематографическое название для сценического света, который светит только на одного человека. Обычно звезда картины».

"Да, я сделал." В сложившихся обстоятельствах я счел за лучшее больше ничего не говорить о том, насколько привлекательной я считаю Далию Дрезнер. Я уже сказал слишком много. «Я могу поехать в Югославию, как только вы захотите, при условии, что я смогу попасть в отель «Эспланада», — сказал я. «Но сначала я хотел бы сбежать в Бранденбург и поговорить с отрядом боснийских мусульман СС о ситуации в их стране. Если я собираюсь поехать в Баня-Луку, я хочу убедиться, что полностью осведомлен о местной ситуации. Что, по всем имеющимся у меня сведениям, мягко говоря, неясно. Судя по тому, что я слышал, я собираюсь заработать каждый пфенниг из того, что вы мне заплатили, герр доктор.

«Да, да, конечно. Пожалуйста, сделайте это. И я попрошу кого-нибудь организовать для вас поездку в Загреб на ближайшем доступном самолете.

«Просто Бранденбург находится в шестидесяти километрах отсюда, и мне понадобится машина, чтобы добраться туда и обратно».

"Конечно. И да, вы можете взять родстер до завтра. Только верни его сюда до десяти. Завтра я планирую устроить пикник в Шваненвердере.

Я встал, чтобы уйти, и начал долгий путь к двери.

На полпути он сказал: — То, что вы только что говорили о фройляйн Дрезнер. Мне нравится. Мне это очень нравится. Она, как вы говорите, красива фантастически, неземно, как в ваших снах. Но это все, что может быть для кого-то вроде тебя, Гюнтер. Она может существовать только в ваших снах, герр Гюнтер. И только во сне. Понимаем ли мы друг друга?»

— Как всегда, герр доктор, вы очень ясно излагаете свои мысли.


Семнадцать

Для немцев не было ничего необычного в том, что слова доктора Геббельса звучали у них в ушах, когда они занимались своими повседневными делами. Конечно, он часто выступал по радио, произнося какую-нибудь важную речь из Спортпаласта или Дома радио. Все еще с содроганием вспоминали его февральскую речь, призывавшую к «тотальной войне», которая как-то умудрялась казаться даже более пугающей, чем та война, с которой мы уже устало свыклись. По большей части мы научились не обращать особого внимания на то, что говорит Джоуи. Но речь, которую он произнес, когда я покидал его городской особняк, была другой; эта конкретная речь была только для меня. Речь, которая должна была напугать меня не меньше, чем речь о тотальной войне.

Вернувшись домой, надев чистую рубашку и свой лучший домашний костюм, я запрыгнул обратно в машину, отогнал парней, которые смотрели на нее так, словно она прибыла с другой планеты, и завел двигатель. И теперь, думая, что лучше бы Геббельсу не знать, что я вообще еду не в Бранденбург, а на ужин с женщиной, которую он любит, я решил сделать несколько крюков по пути, на случай, если за мной будут следить. Но чаще всего я просто нажимал на педаль газа, когда у меня был билет на спидвей AVUS, потому что 540K мог обогнать почти любую другую машину на дороге.

Я вернулся в дом на Грибницзее незадолго до восьми и припарковал машину через несколько улиц, на случай, если кто-нибудь заметит, что на подъездной дорожке стоят два одинаковых красных родстера. Я проверил улицу на наличие машин, но она была пуста; если Геббельс и наблюдал за ней, то только из окна одного из тех огромных домов. Без этих значков на лацкане моей униформы я подумал, что меня будет сложнее опознать, но я все равно натянул поля шляпы на глаза, на всякий случай. Когда пытаешься изо всех сил украсть девушку министра, нужно быть немного осторожным. Я купил цветы в магазине Гарри Леманна на Фридрихштрассе и, держа их в руках, как влюбленный юный поклонник, снова нажал на дверной звонок. На этот раз служанка ответила. Она медленно покачала меня вверх-вниз, как будто я был чем-то, что кошка принесла к двери, а затем скривилась.

— Так это ты, — сказала она. «Причина, по которой мой выходной пришлось сократить, чтобы Ее Королевское Высочество могла сыграть Арсена Авиньона на кухне».

"Кто он?" — спросил я, входя в холл.

— Вы бы его не знали. Он французский повар. Повара в Ритце. Это дорогой отель, если ты тоже этого не знал. Что это ты держишь? Какой-нибудь дешевый зонт?

— Pour votre maîtresse, — сказал я.

«Я думал, что все кладбища закрыты в это время ночи. Они маленькие, не так ли?

Далия появилась за плечом своей горничной. На ней было переливающееся темно-синее вечернее платье из тафты со стеганым воротником и подолом, вырез которого располагался очень близко к линии ее бедер, где мой взгляд задержался более чем на мгновение или два.

— Это для меня? она спросила. «О, Гарри Леманн. Как мило. И как продуманно».

«Я бы принес хорошую сочную кость, если бы знал, что за тобой присматривает такая свирепая собака».

Далия взяла у меня цветы и передала их своей служанке.

— Агнес, положи это в воду, пожалуйста?

— Я думала, ты сказал, что он красивый, — кисло сказала Агнес. — И офицер, вдобавок. Вы проверили его зубы? Этот выглядит староватым для той говядины, которую ты приготовила, принцесса.

Я взял руку Далии и поцеловал ее.

— Послушайтесь моего совета с этим, принцесса, — сказала Агнес. «Посмотри, прежде чем прыгнуть. Ибо змеи среди сладких цветов ползают».

Агнес пошла по коридору в одну сторону, мы с Далией – в другую.

— Она всегда такая дружелюбная?

— На самом деле, ты ей нравишься.

"Как вы можете сказать?"

«Телепатия. Я предупреждал тебя, что я умный, не так ли? Вы должны услышать ее, когда Джоуи появится в дверях. Можно подумать, она разговаривала с угольщиком.

«В следующий раз, когда это произойдет, я бы хотел занять переднее место».

«Она сказала Вейту Харлану, что он должен написать сцену самоубийства с собой в качестве звезды».

В фильмах Харлана было много самоубийств; его жена, шведская актриса Кристина Сёдербаум, всегда снимала свою жизнь в его фильмах, что, должно быть, заставляло ее задуматься, не пытается ли он ей что-то сказать.

— Я начинаю понимать, почему ты держишь ее рядом. Она не просто рычит. Она тоже кусается.

"Да, она делает. Но не так сильно, как я».

В гостиной была лебединая гостиная в стиле бидермейер, обитая белой кожей, несколько элегантных столов и высокий комод, только мебели особо не замечаешь из-за картин на стене. Ярко раскрашенные, они также были узнаваемы, за что мне нравится мое современное искусство. Она сказала мне, что они были созданы немецким художником Эмилем Нольде и висели на стенах городского особняка Джоуи, пока их не увидел Гитлер.

«Он сказал Йозефу, что они дегенераты и что нужно избавиться от них, так что теперь они здесь. Они мне больше нравятся, а вам?

— Да, теперь ты рассказал мне эту историю. На самом деле, Эмиль Нольде только что стал моим любимым немецким художником».

На каминной полке стояли черные часы в форме лиры и рояль из красного дерева, на котором нельзя было много играть, потому что фотографий Далии на крышке было столько же, сколько крылатых лошадей на ковре. На большинстве фотографий она была с такими знаменитостями, как Эмиль Яннингс, Вернер Краусс, Виктория фон Балласко или Лени Рифеншталь. Она указала мне на ведерко со льдом и бутылку Pol Roger, и мне удалось открыть ее, не напугав домашнего белого кролика, который прыгал по полу.

«Если это ужин, то, на мой вкус, он выглядит немного недоваренным».

Она сделала вид, что ругает меня, а затем усадила меня рядом с собой на диван, что меня очень устраивало. Это был совсем небольшой диван.

— Итак, что ты обнаружил сегодня днем? она спросила.

«О Югославии? Только то, что многие люди советовали мне не ходить туда, фройляйн Дрезнер. И быть осторожным, если я это сделаю. Я думал, что Германия может научить мир кое-чему о ненависти, но, похоже, ваши соотечественники сами кое-что знают о ненависти. Пожалуй, все, что я узнал в свою пользу, это название лучшего отеля в Загребе — «Эспланада». Где я и остаюсь, я думаю.

— Так ты идешь?

«Да, я иду. Как только Джоуи сможет посадить меня на самолет.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Я так благодарен вам, герр Гюнтер. Но, пожалуйста, зовите меня Далия. И если я буду сидеть рядом с вами на этом диване, я вряд ли смогу назвать вас герр Гюнтер. Я знал мясника в Цюрихе по имени герр Гюнтер, и если мы не будем осторожны, я попрошу у вас немного колбасы. И это совсем не годится».

— Берни, — сказал я. — Это Берни.

Мы немного поговорили — такая быстрая и элегантная беседа, которая выглядит как беседа, но на самом деле представляет собой просто дуэль на коротких мечах, когда мужчина и женщина совершают нежные атаки, парирования и ответные удары. Никаких шрамов не остается, а жизненно важные органы всегда остаются в покое. Так мы провели очень приятный час, прежде чем перебрались в столовую, которая была не менее элегантной, чем гостиная, с потолком, достаточно высоким, чтобы вместить люстру размером с рождественскую елку. Текстура дерева на столе была настолько идеальной, что выглядела как один из тех тестов с чернильными пятнами, предназначенных для проверки вашего воображения. У меня все было в порядке благодаря аромату Далии, шипению ее чулок, изгибу ее шеи и частоте ее ослепительно белых улыбок. Пару раз мы склоняли головы и сигареты под одну и ту же спичку, а однажды она позволила мне потрогать свои светлые волосы, такие тонкие, как у ребенка. Тем временем Агнес подала ужин, который, как заверила меня Далия, она приготовила сама, хотя мне было все равно, приготовила она это или нет. Я был там не для того, чтобы хорошо поесть — хотя я тоже не ел по крайней мере год — и не больше, чем я был там, потому что я был поклонником ее картин: я не был. В последнее время я редко хожу в кино, потому что мне не нравится, когда мне говорят, что евреи похожи на крыс, что великие народные песни не сочиняются, а падают с неба, и что Фридрих Великий был лучшим королем, который когда-либо существовал. жил. Кроме того, есть и кинохроника: все эти неумолимо положительные новости о том, как хорошо наши войска действуют в России. Нет, я был там, ел еду Далии Дреснер и пил ее шампанское Pol Roger, потому что Геббельс был прав: лицо этой женщины-сирены постоянно освещалось не чем-то таким грубым, как электрическая лампочка, поставленная на сцену ловким оператором, а ее собственный особый свет — солнце, или луна, или какая-то другая звезда, проносившаяся в это время по небу. Каждый раз, когда она смотрела мне в глаза, эффект был сокрушительным, как будто мое сердце останавливала какая-то прекрасная Медуза.

Сама Далия почти ничего не ела; в основном она просто курила, потягивала шампанское и смотрела, как я превращаюсь в свинью, что было несложно. Но, наверное, я завел разговор, потому что знаю, что она много смеялась над некоторыми моими шутками. Некоторые из них были также довольно слабыми, что должно было насторожить меня против того, чего бы она ни хотела. Может быть, это был я, в конце концов; с другой стороны, я не ловушка, и, оглядываясь назад, я понимаю, что она просто надеялась убедиться, что я сделал все возможное, чтобы найти ее отца, когда я добрался до Югославии. То, что можно назвать стимулом. Но что касается поощрения, то, что произошло потом, когда мы вернулись в гостиную выпить кофе — настоящего кофе — и бренди — настоящего бренди — должно было заслужить немалую критику.

«Ну, Берни Гюнтер, я думаю, если ты не поцелуешь меня в ближайшее время, я умру. Вы сидели и думали, стоит ли вам это делать, а я сидел здесь, желая, чтобы вы это сделали. Послушайте, что бы там ни говорил вам Йозеф, я свободный агент, а не его собственность. Благодаря ему уже давно ни у кого не хватило духу меня поцеловать. Я думаю, ты как раз тот человек, который может это исправить, не так ли?

Я скользнул к ней на белый диван и прижался губами к ее губам, и она отдалась мне. Вскоре мои губы предвкушали более интимные ощущения и изысканный тайный кисло-сладкий вкус другого пола, знакомый только мужчинам.

— Отвратительная тайна, — сказала она с придыханием.

"Что такое?"

«Сексуальное поведение. Так называл это Дарвин. Отвратительная тайна. Мне это больше нравится, а вам? Это означает, что мы очень мало можем контролировать то, что с нами происходит».

«Конечно, именно так я сейчас к этому отношусь».

Она снова поцеловала меня, а затем начала нежно жевать мочку моего уха, а я принялся лакировать ее надушенную шею, и я вспомнил, что нет ничего лучше ощущения кожи и плоти моложе, чем твоя собственная. Только что сорванные свежие фрукты, в отличие от тех, что лежат на полке гораздо дольше, как у меня.

— Я часто думала, — сказала она, — что предстоит проделать важную научную работу, касающуюся математики фатального влечения. Мужские и женские гаметофиты. Пыльцевое зерно. Зародышевый мешок. Непреодолимое влечение к яйцеклетке. Альтруистическое самопожертвование клетки пыльцевой трубки, которая взрывается, чтобы доставить сперматозоиды в зародышевый мешок».

— Держу пари, ты говоришь это всем фрицам, которых знаешь.

«Конечно, это просто чистая органическая химия, а где химия, там и математика».

«Я никогда не был хорош в математике. Или химия.

«О, я не знаю. Я думаю, у тебя неплохо получается, Берни. На самом деле, я думаю, ты становишься лучше с каждой минутой.

Я снова поцеловал ее, согревая свое предназначение, а почему бы и нет? Ее было легко целовать. Дело в том, что вы никогда не забудете, как это сделать. Через некоторое время она мягко оттолкнула меня и, взяв за руку, повела из гостиной к изогнутой железной лестнице. "А не ___ ли нам?"

"Вы уверены?"

— Нет, — просто сказала она. «Но это то, что делает его захватывающим, не так ли? Никто никогда не может быть уверен. Быть по-настоящему человеком — это риск, а не уверенность. По крайней мере, я всегда так на это смотрю».

Она положила руку на полированный деревянный поручень и медленно повела меня на площадку второго этажа.

— Кроме того, я уже говорила тебе, Берни Гюнтер, — мне нравится произносить твое имя, — я умная девушка. Вам не нужно беспокоиться о том, что вы используете меня».

«Может быть, все наоборот», — услышал я свой собственный голос.

«Дай мне знать, когда захочешь, чтобы я вызвала тебе такси», — сказала она. «Мне бы не хотелось чувствовать, что я заставил тебя провести ночь со мной против твоей воли».

Я почувствовал, как мое сердце немного подпрыгнуло, когда она сказала это. Но теперь, когда она это сделала, я знал, что пути назад нет. Примерно на полпути вверх по лестнице я подумал о Геббельсе и о предупреждении, которое он мне дал. Это не сработало. Жизнь казалась слишком короткой, чтобы заботиться о завтрашнем дне; если бы я оказался лицом к лицу с расстрельной командой на холме в Мюрелленберге, где приводились в исполнение все смертные приговоры имперского военного суда, то это того стоило. Если ты собираешься умереть, ты можешь умереть со сладкими воспоминаниями о такой женщине, как Далия Дреснер, в своей голове.

У дверей ее спальни мы встретили Агнес, которая ничего не сказала и даже не посмотрела мне в глаза, но было ясно, что она была там, чтобы подготовиться к нашему приходу. Тяжелые шторы были задернуты; из радио доносилась тихая музыка группы, и свет был приглушен; огромная кровать была разложена; пеньюар лежал на верхней простыне; цветы, которые я купила, теперь стояли в вазе на туалетном столике; на подносе с напитками стояло несколько графинов и два стакана для коньяка; портсигар у кровати был открыт; стояло кресло с газетой на подушке; а в соседней ванной была набрана ванна. Я понял, что все это было спланировано заранее — не то чтобы меня это особенно заботило. В теле человека ровно столько крови, и явно недостаточно для его мозга и того, что делает его мужчиной. Что, вероятно, так же хорошо, как я не вижу, как человеческая раса собирается выжить каким-либо другим способом. Я просто надеялся, что она не съест меня после того, как все закончится, как богомол. Опять же, вероятно, это был хороший путь.

Далия подняла свое неглиже. Ей не нужна была моя помощь, она была не очень тяжелой. — Угощайтесь выпивкой и сигаретой, — сказала она. "Расслабляться. Я ненадолго.

Она пошла в ванную. Я налил себе выпить, закурил сигарету и сел в кресло, чтобы посмотреть газету. Я не чувствовал бы себя менее расслабленным, если бы Геббельс сидел в постели и смотрел на меня. Я не читал газету, потому что был слишком занят, слушая, как она залезает в ванну и плещется. Это было определенно лучше, чем все, что я слышал по радио. Через некоторое время я заметил, что на туалетном столике лежит картина, лежавшая лицом вниз, и, как человек любопытный, подобрал ее. Я не узнала мужчину на фотографии, хотя догадалась, что это муж Далии, потому что они с ней разрезали свадебный торт. Он был старше и седее меня, что меня чрезвычайно обрадовало. Во всех разговорах о Геббельсе она не упомянула своего мужа, и я уж точно не собирался его сейчас упоминать. Я положил картинку лицевой стороной вниз и вернулся к своей газете. Вероятно, было лучше, если он не видел того, что, как я все еще с трудом верил, должно было случиться.

Когда она вышла из ванной, на ней было пеньюар. По крайней мере, я думаю, что она была. Откровенно говоря, она была такой тонкой и прозрачной, что я мог видеть сквозь нее бренди. Но я не беспокоился, что выпитый алкоголь помешает мне заняться с ней любовью. Геббельс и ее муж — Стефан? — мог бы ударить меня кувалдой по голове, и я бы этого не заметил. Теперь меня ничто не остановит.

"Нравится это?" — сказала она, пару раз оборачиваясь, чтобы я мог оценить ее почти незаметную одежду и очень красивое содержимое.

— Мне это нравится, и ты мне нравишься, — сказал я. "Очень. Мне нравится любая девушка, которая знает, чего хочет. Вы идете за ним, и ничто не мешает вам его получить. У меня прекрасное чувство, что вы планировали это с тех пор, как я ушел отсюда этим утром.

— О, я знала, что это произойдет, как только увидела тебя, — сказала она как ни в чем не бывало. — Этим утром, когда ты застал меня загорающей в обнаженном виде, я знал, что если бы ты взял меня прямо сейчас и там, я бы позволил тебе делать все, что ты хочешь. Собственно, этого я и хотел сам. Не могли бы вы сказать? Я был уверен, что ты сможешь.

«Вы знаете, в Белоруссии были такие женщины в российской армии. Стрелки и снайперы. Винтовочные бабушки , как мы их называли. Мертвые выстрелы всех из них. Как только они попали в поле вашего зрения, вы уже попали в цель, потому что они редко когда-либо промахивались. У них всегда есть свой мужчина, так мы говорили. Это ты мне напоминаешь. Я чувствую, что мне только что попали в голову».

Это было правдой лишь отчасти; когда этих женщин поймали, немецкая армия назвала их «стрелковыми шлюхами» и повесила, но в данных обстоятельствах я не думаю, что ей нужно было столько подробностей. Никто этого не сделал.

Она улыбнулась. — Думаю, это ответ на вопрос, который я собиралась задать тебе, — сказала она.

"Который был?"

— Откуда у тебя эти большие грустные голубые глаза?

«Хотите знать, почему они грустные? Потому что они не видели тебя годами.

Она села ко мне на колени и поцеловала мои веки.

— Кроме того, — добавил я. "Мои глаза. Сейчас они не такие грустные. На самом деле, я только что подумал, что это первый раз за очень долгое время, когда я почувствовал, что жизнь действительно стоит свеч. Что я действительно могу изобразить улыбку, не смазанную сарказмом».

— Я рада этому, — сказала она.

«Мне могло бы понравиться здесь, с тобой».

"Хороший. Я надеюсь, что вы придете снова. Кстати, я налил тебе ванну на всякий случай, если ты захотел. Хочешь, я тебя помою?»

— В Берлине есть несколько слов для таких девушек, как ты.

Она нахмурилась. "Ой? Такой как?"

"Удивительный. Удивительный. Поразительно».

Она улыбнулась. «Это был простой вопрос, Берни Гюнтер. Хочешь, я тебя вымою?»

— Думаешь, мне нужно купаться?

«Нужда здесь абсолютно ни при чем», — промурлыкала она. «Хотение — это все, что имеет значение сейчас. То, что вы хотите, чтобы я сделал для вас, что доставит вам удовольствие».

Далия взяла мою голову в свои надушенные руки и начала покрывать ее крошечными поцелуями размером с ее розовые ногти. Сквозь неглиже я мог видеть и чувствовать каждую частичку ее восхитительного тела. Я провел рукой по ее груди и попке; теперь, когда я действительно держал его в руках, он был еще более совершенным, чем я думал. Она подвинулась и слегка раздвинула бедра, чтобы мои пальцы могли немного доставить ей удовольствие.

«Это все, что имеет значение, когда ты со мной, Берни Гюнтер». Теперь каждое ее слово сопровождалось поцелуем. «Все, что вы когда-либо хотели от женщины, это именно то, что вы получите. Поэтому, пожалуйста. Постарайся расслабиться и вникнуть в свою прекрасную большую голову, что, когда ты здесь, в этой комнате, доставлять тебе удовольствие — вот для чего я. Больше удовольствия, чем ты когда-либо получал от женщины.

"Ты что-то знаешь? Я думаю, что, учитывая все обстоятельства, мне бы очень хотелось принять ванну.


Восемнадцать

Самолет связи Fieseler Fi-156 Storch упал в теплом воздухе в направлении аэродрома Боронгай к востоку от Загреба. Трехместный Storch был хорошо назван; своими длинными ногами и большими крыльями самолет напоминал аиста, только этот рожал не детей, а только меня и вспыльчивого австрийского генерала полиции СС по имени Август Мейснер. Генерал прибывал в Югославию после недельного отпуска в Берлине, чтобы принять командование антипартизанским наступлением в Боснии, и считал мою миссию — в чем бы она ни заключалась — незначительной или нулевой, и во время полета он совершенно ясно дал понять, что что я не должен говорить с ним, если не обратиться непосредственно. Это меня очень устраивало, поскольку мешало мне упомянуть, что в берлинских полицейских кругах было хорошо известно, что у Мейснера — отъявленного антисемита — был брат Рудольф, который как раз женился на знаменитой еврейской падчерице знаменитого композитора. и дирижер Иоганн Штраус II.

С воздуха сельская местность, окружающая Загреб, была в основном лесистой местностью с большими полями, которые были разделены на длинные узкие полосы, как будто земля все еще обрабатывалась в соответствии с феодальными принципами земледелия. Это было не так уж далеко от истины. Когда «Шторх» приблизился к земле, генерал Мейснер забыл, что пытался игнорировать меня, и объяснил, что большинство югославов были «швабскими крестьянами» и имели «не больше представления об огораживаниях и севооборотах, чем об исчислении одной переменной». Я ничего не говорил. В кабине я схватился за сиденье перед собой и закрыл глаза, когда порыв ветра задел крылья, и самолет неуверенно закачался, что никак не сказалось ни на моих нервах, ни на моем нижнем белье. Несколько полетов на самолете внушили мне невольное уважение к Гейдриху, который за несколько месяцев до своей смерти служил в Люфтваффе, сначала в качестве бортового стрелка на «Дорнье», а затем в качестве летчика-стажера-истребителя. , пока не произошел крах, а затем Гиммлер вынудил его уйти. Я мог бы служить в наших военно-воздушных силах не больше, чем перелететь через Рейхенбахский водопад в пивной бочке.

Мы приземлились, и я выдохнул, и все окно рядом со мной запотело. Через минуту или две я, неуверенно выбрался из самолета как раз вовремя, чтобы увидеть, как генерал исчез в единственном транспорте, который, казалось, был предоставлен — «Хорьхе», которым управляла местная полевая полиция, которых легко было узнать по ордерам на серебряные ошейники. которые висели у них на шее. Я взял свою сумку и пошел к зданию аэропорта, где, прождав почти полчаса, я смог добраться до города от неожиданно болтливого немецкого пилота «Шторха», который, как гид, объяснил мне, как обстоят дела. в современной Югославии.

Гостиница Эспланада на Михановицева была построена в прошлом веке как железнодорожная гостиница для венско-загребского перегона Восточного экспресса. В нем был целый карьер черно-белого мрамора, несколько потолков в стиле ар-деко, бальный зал размером с цирковой шатер и формальная вежливость, которая казалась более подходящей для Вены и нелепо чрезмерной для города с населением всего в сто тысяч человек. Это было все равно, что найти водителя трамвая в белом смокинге. Если подумать, в наши дни подобная старосветская формальность кажется неуместной и для Вены. Но это австро-венгерское имперское прошлое тяжело умерло в Загребе; на самом деле, возможно, это было то, за что усташи ошибочно воображали, что они сражаются.

И все же — по словам моего водителя — давнюю вражду между хорватами и сербами нельзя было просто списать на конфликт двух несуществующих империй. Если хорваты ненавидели своих ближайших сербских соседей, то это было не только из-за их османского прошлого. Хорваты могли быть антисемитами, но они были терпимы к исламу. Иначе зачем бы им строить мечеть на одной из своих главных площадей?

Зарегистрировавшись, я отправился к местному офицеру СД Шелленберга, штурмбаннфюреру Эмилю Коубу, но его не было дома, поэтому я оставил ему сообщение на стойке регистрации отеля. Потом я поискал офицера связи местной армии, у которого тоже был офис на Эспланаде. Он был лейтенантом вермахта и, как и Мейснер, еще одним австрийцем. Его звали Курт Вальдхайм. Очень худощавый и высокий, с носом, похожим на секач, я предположил, что ему было около двадцати пяти, и он больше чем немного напоминал мне Гейдриха. Я показал ему свои полномочия — которые, конечно, были безупречны — и объяснил свою миссию.

«Мне нужно установить контакт с местным СД, а затем отправиться в место в Боснии под названием Баня-Лука», — сказал я. — Я ищу этого человека. Я показал ему фотографию отца Ладислава, подаренную мне Далией Дреснер. «В последний раз о нем слышали в Петричевацком монастыре Пресвятой Троицы, которым управляют францисканцы. Доктор Геббельс хочет, чтобы я передал ему важное сообщение и, если он того пожелает, способствовал его приезду в Берлин на каком-то будущем этапе. Буду признателен за любую помощь или совет, которые вы можете мне дать».

«Я не очень хорошо знаком с этой частью страны, и на самом деле это моя последняя неделя в качестве связного группы армий с 9-й итальянской армией здесь, в Югославии. После небольшого отпуска я отправляюсь в Грецию, чтобы занять позицию в группе армий «Юг» в качестве офицера связи 11-й итальянской армии. Но что я могу вам сказать, так это то, что дороги между этим местом и Сараево не так уж плохи, особенно сейчас, когда температура достигает двадцати-тридцати градусов. Побомбил немного, конечно. Зимой совсем другая история. До Баня-Луки почти двести километров. Я думаю, ты сможешь добраться туда за день. Большинство партизан действуют к юго-востоку оттуда, в Зеленгорских горах. Но они довольно живучи и передвигаются по стране с пугающей скоростью, так что лучше всегда быть начеку. По крайней мере, в Боснии. Вы найдете СД в штаб-квартире гестапо на улице короля Петра Кресмира. Возможно, они смогут организовать для вас транспорт на юг. Я полагаю, что-то вроде легкового автомобиля или фургона. Я мог бы сам отвезти вас туда, если хотите. По такой жаре далеко ходить.

— Спасибо, лейтенант, буду признателен.

Вальдхейм был неплохим парнем. Он был в Югославии с прошлого лета, после того как был ранен на Восточном фронте и уволен с боевой службы; с тех пор он служил только офицером связи с итальянцами, потому что говорил на их языке. Но он смутно смотрел на перспективы нашего главного союзника по Оси.

«Каждый может видеть, что теперь, когда союзники вторглись на Сицилию, Муссолини поставили крест на стене. Я очень удивлюсь, если ему удастся удержаться у власти до конца месяца. Во всяком случае, не без помощи Германии».

— Тебя посылают, да? Я сказал.

Вальдхайм неуверенно усмехнулся, когда мы проезжали мимо новой городской мечети. С тремя высокими минаретами, все еще строящимися, это казалось невероятным сооружением в одной из самых католических стран Европы. Вальдхейм объяснил, что мечеть должна была открыться следующим летом, всегда предполагая, что Анте Павелич — лидер фашистских усташей — продержится столько же, поскольку мечеть была построена по его собственной инициативе.

— Скажите мне, лейтенант Вальдхейм, вы говорите только на итальянском или вы говорите на том же языке, на котором говорят здесь? Хорват, кажется. Потому что, когда я доберусь до Баня-Луки, думаю, мне понадобится переводчик».

«Я говорю по-чешски и немного по-хорватски. Но, как я уже сказал, я скоро уйду в отпуск. А потом, боюсь, направляюсь в Грецию.

— И, как вы уже сказали, от Загреба до Баня-Луки всего день езды. И снова сутки пути. До отъезда в Грецию еще много времени. Кроме того, если я не ошибаюсь, 9-й итальянской армии на этом театре больше нет. В связи с тем, что все они вернулись, чтобы защитить свою родину от союзников. Или с большей вероятностью сдастся как можно быстрее. И кто мог их винить?»

Вальдхайм нахмурился. — Очень лестно с вашей стороны спросить, но мой командир, генерал Лёр, не может сейчас пощадить меня.

Вальдхайм остановился перед огромным современным зданием. Улица, обсаженная кленами, сбрасывающими кору, была закрыта для всех транспортных средств, за исключением тех, кто работал по делам гестапо. Перед главным входом стояла шеренга закамуфлированных немецких машин. Позади них был причудливый небольшой парк с розарием и бронзовой статуей обнаженной танцующей девушки, которая составляла очень приятную альтернативу конным статуям забытых хорватских королей, которые, казалось, были расставлены по всему городу, как гигантские собачьи какашки.

— Вот и мы, сэр. Штаб-квартира гестапо».

— Я могу спросить его, если хочешь? Генерал Лёр. Я мог бы попросить его позволить тебе поехать со мной в Баня-Луку. Ведь эта миссия является приоритетной для Министерства правды и пропаганды. Я уверен, что ваш генерал хотел бы убедиться, что у меня есть все необходимое для успеха. Доктор Геббельс не любит неудач».

Вальдхейм выглядел очень неловко и, вероятно, жалел, что никогда не видел меня.

«Послушай, — сказал он, — а что, если я найду тебе кого-нибудь другого? Кто-то, кто говорит по-хорватски намного лучше меня?

"Это возможно?"

"О, да. Мой хорват совсем не так хорош. Он отдал честь. — Предоставьте это мне, сэр. И я посмотрю, что я могу сделать».

Я смотрел, как лейтенант Вальдхейм быстро уезжает с улыбкой на лице; не так много профессий, которые хотя бы приблизились к тому, чтобы быть представителем Бога на земле, но прибытие в такое место, как Загреб, с письмом Джоуи в кармане моей туники было одной из них. Это читать:

Кого это может касаться: отправителю этого письма, капитану Бернхарду Гюнтеру, комиссару полиции РСХА в Берлине, следует оказать всяческое содействие и оказать ему любезность. Он мой личный посланник в Загребе, и к нему всегда следует относиться так, как если бы он был мной, и его миссия имеет первостепенное значение для моего служения. Подпись: доктор Йозеф Геббельс, имперский министр правды и пропаганды.

С таким письмом я собирался повеселиться в Югославии. Или я так думал.

В штаб-квартире гестапо было милосердно прохладно после палящего уличного зноя. Фотографии Гитлера, Гиммлера и Анте Павелича на стене вестибюля вряд ли стали неожиданностью, как и гигантская карта Югославии, но в данных обстоятельствах портрет Бенито Муссолини — тот самый, на котором он был в черном шлеме. и более чем похожий на циркового сорвиголову, которого вот-вот расстреляют из пушки, что, может быть, было не так уж далеко от истины, — казался уже неуместным в этой компании.

И все же эта картина дала мне надежду — надежду на то, что однажды такие люди, как молодой лейтенант Курт Вальдхайм, будут предсказывать неминуемую кончину Адольфа Гитлера.


Девятнадцать

На следующее утро, после беспокойной ночи из-за множества трамваев, которые почти непрерывным потоком светло-голубого проносились под открытым окном моей удушающе жаркой комнаты на втором этаже, я рано встал и ждал возле отеля, готовый покинуть Загреб. в открытом «Мерседесе-190», который штурмбаннфюрер СД Эмиль Кооб охотно одолжил мне после того, как я передал ему посылку с деньгами от Шелленберга. Вальдхайм также был там, чтобы познакомить меня с двумя офицерами СС, недавно вернувшимися из Германии и направлявшимися в Сараево, а затем в Савник, чтобы присоединиться к их дивизии. Баня-Лука находится почти на полпути из Загреба в Сараево, и двух офицеров заверили, что в штаб-квартире усташей этого древнего боснийского города их будет ждать транспорт. Я мог бы пожелать себе более подходящих компаньонов, чем эсэсовцы, но Вальдхайм заверил меня, что оба мужчины были этническими добровольцами — хорватскими немцами, которые знали страну так же хорошо, как и язык. Кроме того, добавил он, ходят слухи, что партизаны вырвались из юго-восточной Боснии и направляются к побережью Далмации через тот самый район, куда мы направлялись. Все это означало, что трое вооруженных мужчин в машине определенно лучше, чем один.

Из двух офицеров первым прибыл сержант. Он небрежно отсалютовал и сказал, что его зовут Оэль. Левая сторона его лица была сильно обожжена, что, вероятно, объясняло Железный крест 2-й степени, который он носил на тунике, и его молчаливые манеры; Я и сам был бы немного неразговорчив, если бы половина моего лица выглядела как плантационный ставень. Волосы на макушке были короткими и седыми и точно соответствовали коротким седым волосам на его огромном подбородке; его узкие голубые глаза больше походили на убийственные дыры в стенах неприступного замка. Глядя на него, мне казалось, что я только что встретил могущественную гориллу и в то же время обладал последним в мире бананом.

— Где капитан Гейгер? Вальдхейм посмотрел на часы.

— Мы собираемся забрать босса по пути из города.

"Где он сейчас?"

— Ты не хочешь знать.

"Все в порядке."

Я обменялся рукопожатием с Вальдхеймом и пожелал ему удачи в Греции, а сержант бросил свое снаряжение на заднее сиденье машины и, держа папу под мышкой, забрался на переднее сиденье и закурил.

— Вам лучше поехать, сэр, — сказал он мне. — Если у нас возникнут проблемы, мне, возможно, придется подмести этим дорогу.

Папой был токаревский ППШ российского производства — Папаша, что значит «папа». У отца Оэля был барабанный магазин, вмещающий семьдесят один патрон, а не вдвое меньше, чем в коробчатом магазине.

Я завел машину и поехал, а Оэль давал мне указания.

— Это вообще вероятно? Я спросил.

— Думаю, у нас все будет хорошо, пока мы не перейдем реку Сава. После этого, черт возьми, все возможно. Из окружения вырвалась Первая пролетарская бригада. И в том же районе есть четники. Пролы - коммунисты. Люди Тито. Четники - роялисты. Некоторые из них дружелюбны. Некоторые нет. Некоторые четники на самом деле пролы, притворяющиеся дружественными четниками, чтобы убить вас. Единственный способ узнать, кто они, — это если они начнут стрелять в вас».

Его голос звучал смутно раздраженно и устало. Я узнал этот звук; это то, как ты говоришь после того, как люди пытались убить тебя какое-то время.

— Вы видели здесь много драк?

Он вздохнул почти так же громко, как двигатель машины, на которой я ехал, и терпеливо ухмыльнулся, словно пытаясь не подчиниться своему первому побуждению, которое заключалось в том, чтобы ткнуть мне в лицо начищенный деревянный зад своего отца. Пистолет-пулемет был единственной действительно чистой вещью в нем.

«Здесь нет боя, — сказал он. «Они убивают нас, когда мы этого не ожидаем, и мы убиваем их, когда они этого не ожидают. Вот как это работает с партизанами. Это просто убийство. И еще убийства. Вот только их больше, чем нас. Двадцать тысяч в партизанах. Наверное, больше. Это определенно кажется тем из нас, кому приходится убивать».

По его просьбе мы остановились перед зданием возле новой мечети на улице Франье Раког; на противоположном конце улицы виднелись двойные шпили загребского католического собора. У входа в здание толпились люди в черной форме и фуражках. Эл сказал, что они усташи и что наши вещи будут в безопасности в машине, пока мы поедем за капитаном Гейгером.

"Мы?"

— Мне может понадобиться твоя помощь, чтобы вытащить его.

— Ты уверен в наших вещах? Оружие?"

«Никто, блядь, не посмеет украсть немецкую машину за пределами штаб-квартиры усташей», — сказал он. — Вот почему мы оставляем его здесь. Грохочущая хижина всего в минуте отсюда.

Мы прошли за угол и подошли к кремовому зданию с имитацией дорического входа и над дверью укрепленным двойным балконом размером с броневик, где несколько полуодетых девушек уже наслаждались жарким хорватским солнцем. Мы поднялись на второй этаж и вошли в лабиринт комнат. Солдат в одних штанах сидел за маленькой фисгармонией и пытался сыграть «Bolle Lied» — традиционную берлинскую песню о парне по имени Болле из Панкова, который идет на ярмарку, теряет ребенка, напивается и убивает пятерых человек. с ножом, приходит домой со сломанным носом, порванной одеждой и отсутствующим глазом и, после того как его жена отполировала ему череп скалкой, задыхается от собственной рвоты. Это веселое маленькое число, которое знает и любит каждый берлинец, но которое показалось странным образом подходящим для Хорватии.

Я последовал за Оэлем через лабиринт комнат, которые были заняты еще полуголыми девушками и несколькими солдатами, пока мы, наконец, не нашли высокого мертвого мужчину, сидящего в кресле и курящего сигарету. Он был полностью одет в форму СС, но явно пьян. У его ноги была бутылка облачного спирта и все его снаряжение, включая еще одного папу. Он посмотрел на нас полузакрытыми глазами и кивнул.

— Где, черт возьми, ты был, сержант?

— Это капитан Гюнтер, — сказал Оэль. — Он собирается отвезти нас в Баня-Луку.

«Он сейчас? Это очень порядочно с его стороны.

— Я сказал тебе прошлой ночью. Тот лейтенант на Эспланаде устроил нам поездку на юг вместе с ним. Он из Берлина.

— Мы были в Берлине на прошлой неделе, — сказал капитан. «Или это было за неделю до этого? Мы пошли только потому, что думали, что там будут женщины. Ну, все знают о берлинских женщинах. Мы думали, что будут ночные клубы. Но это было совсем не так. Так или иначе, мы остановились на какой-то скучной эсэсовской вилле в месте под названием Ванзее. Ты знаешь это?"

«Вилла Мину? Да, я знаю его."

"Это было очень скучно. В Загребе больше ночной жизни, чем в Берлине».

— Судя по свидетельствам этого места, это, вероятно, правда.

Гейгер приветливо улыбнулся и протянул бутылку, и едва ли желая начать то, что, как я надеялся, будет нашим коротким общением не с той ноги, я взял ее и глотнул содержимое: это была раки, или молоко храбрых, и поверьте мне, нужно было быть храбрым, чтобы пить эту дрянь.

«Я могу сказать, что вы впервые в Хорватии», — сказал он. — То, как ты пил раки.

"Первый раз." Подумав, что лучше дать им понять, что я не совсем зеленый клюв, я добавил что-то о том, что только что приехал из Смоленска.

«Смоленск, а? Это лучше, чем Смоленск. Вокруг не так много солдат Вермахта, с их чувством чести, честной игрой и прочим дерьмом».

«Я уже люблю это».

«Возьми его снаряжение, — сказал мне Оэль, — а я поставлю его на ноги».

Я вернул бутылку Гейгера, закинул его рюкзак себе на спину, а потом взял папу.

«Посмотрите на это», — сказал Гейгер. «Триггер немного легковат. Вы бы не хотели стрелять в кого-нибудь, не так ли? По крайней мере, пока мы не пересечем границу с Боснией. Тогда действительно не имеет значения, кого ты, блядь, застрелишь». Он рассмеялся, как будто шутил, и только позже в тот же день я обнаружил, что это не шутка.

Эль маневрировал капитаном Гейгером вниз по лестнице позади меня, а капитан все еще давал советы о том, как обстоят дела в Югославии.

«Важно помнить, что вы стреляете в них до того, как они стреляют в вас. Или хуже. Поверьте мне, вы бы не хотели попасть в плен к этим первым пролетарским ублюдкам. Нет, если только вы не хотите узнать, каков на вкус ваш собственный член. Видишь ли, они любят его отрезать и заставляют съесть до того, как ты истечешь кровью. Яйца тоже, если они будут в настроении быть щедрыми на вашу провизию.

— Хорошего мяса везде не хватает, — сказал я.

Гейгер громко расхохотался, когда мы вышли на улицу. — Он мне нравится, сержант. Гюнтер, ты сказал? Что ж, капитан Гюнтер, вы не такой мудак, как кажетесь. Что вы думаете, сержант?

— Как скажешь, босс.

— У этого Тито есть вторая пролетарская бригада? Я спросил.

«Хорошее замечание, — сказал Гейгер. "Я не знаю. Но заставляет задуматься, а? Даже когда ты грёбаный проул, есть какое-то классовое деление. Маркс был бы разочарован».

Еще не было девяти часов, но уже было так жарко, что моя туника прилипла к спине, и когда мы подошли к «мерседесу», я бросил на заднее сиденье комплект Гейгера и снял гимнастерку. Гейгер тоже снял свой, и я увидел огромный толстый шрам на его груди, как будто кто-то провел по нему ножом. Его прикрытые впалые глаза поймали мой взгляд на это, и он улыбнулся тонкой улыбкой, не чувствуя необходимости предлагать какое-либо объяснение того, как он к нему пришел. Но я знал, что он получил это не от помощи старушкам на оживленных дорогах. Высокий, худощавый, белокурый, даже знатный — в другой жизни он мог бы быть принцем-студентом или актером; но сейчас у него был такой разочарованный, испорченный вид, что он больше всего напоминал мне падшего ангела. Он стряхнул руки Оэля, немного покачнулся, обильно вырвало в сточную канаву, а затем залезло на заднее сиденье машины, где издало громкий стон, а затем закрыл глаза.

— Сюда, — сказал Оэль, указывая на лобовое стекло. «Проезжайте мимо чертовой мечети, а потом мимо штаб-квартиры гестапо».

Мы быстро оставили город позади. Солнце было сильным, земля, казалось, сжалась под его яростным воздействием. С откинутым за спиной капотом, словно мехи аккордеона, мы ехали на юго-восток от Загреба, в Славонию. Земля была очень плоской и очень плодородной из-за Паннонского моря, существовавшего здесь около полумиллиона лет назад. Судя по всему, море существовало в течение девяти миллионов лет, что, вероятно, должно было представить то, что произошло в течение следующих нескольких дней, в какой-то перспективе; но я знал, что чем скорее я покину это место и благополучно вернусь в Берлин, тем лучше. И все, о чем я мог думать, это снова переспать с Далией Дреснер. Особенно сейчас, когда я встретил двух своих попутчиков. Каждый раз, когда я смотрел на них, у меня возникало плохое предчувствие по поводу этой конкретной поездки. Сержант Гейгера держал пулемет над краем двери, как бортовой стрелок в «Дорнье», и выглядел так, будто ему не терпелось его использовать. Через полчаса Гейгер открыл глаза и закурил одну сигарету за другой, как будто чистый деревенский воздух оскорблял его легкие. Автомат на его коленях мог быть портфелем, он выглядел таким расслабленным с ним. Улыбка на его лице не была счастливой улыбкой. Это было больше похоже на улыбку Болле, прямо как в берлинской песне, потому что, несмотря на все ужасные вещи, которые он делает и которые с ним случаются, Болле все еще чертовски чудесно проводит время.


Двадцать

Фабрики, гаражи, склады металлолома и лесопилки уступили место домам, которые были наполовину достроены или наполовину разрушены, трудно было сказать, какие именно. Деревни, которым сотни лет, были почти заброшены. Машина рванула по пустой дороге. Я изо всех сил старался объезжать выбоины, а иногда и явно пробоины от снарядов. Через некоторое время дорога сузилась и ухудшилась в качестве, так что скоро мы ехали не больше тридцати километров в час. Мы ехали дальше, мимо небольших владений, коз, привязанных к заборам, и мужчин, вспахивающих поля или копающих канавы. Кое-где мы видели дорожные знаки, все изрешеченные пулями, но в основном это была просто пыльная дорога через эту богом забытую страну. Несколько человек, которых мы видели, почти не обращали на нас внимания. Моей миссией была вселенная вдали от жизней тех, кто влачил существование здесь. Время от времени тележка, до невозможности нагруженная травой, или арбузами, или зерном, давала мимолетную связь с реальностью. Ее тянула измученная лошадь, а управляли люди, которые лишь отдаленно напоминали людей, их лица были покрыты муравьиной щетиной и почти ничего не выражали, словно они были вырезаны из тех самых дубов, что росли вдоль дороги. Эти люди не нуждались ни в каком оправдании своего пребывания там, ни вероисповедании, ни извращенной идеологии, чтобы оправдать свое незащищенное существование в этом месте. Это был их дом; это всегда было их домом и всегда будет. Такие люди, как я, Гейгер и Оэль, просто проходили мимо на нашем пути в частный ад, который мы создали для себя сами. Мне нравилось видеть этих худощавых стоических мужчин; они заставляли меня думать, что я принадлежу миру, где все еще существовали такие простые и честные вещи, как выращивание табака и сахарной свеклы и животноводство; но это чувство никогда не длилось долго. Время от времени Гейгер стрелял из папочки в корову в поле и спугнул ее, как кролика, а однажды «Фокке-Вульф-190» пролетел низко над нашими головами, разорвав небо огромным залпом масла и металла.

Никто толком не говорил, пока мы не наткнулись на тушу лошади, лежавшую рядом с сгоревшей итальянской танкеткой. Судя по виду и запаху мертвого животного, ему было несколько дней; но двое моих товарищей настояли на том, чтобы рассмотреть их поближе, разумеется, с ружьями наизготовку. Пока Оэль шел разведать дорогу впереди, Гейгер посмотрел на седло лошади и заявил, что оно принадлежало сербу.

"Как вы можете сказать?"

«Только серб был настолько глуп, чтобы надеть такое седло. Кроме того, на коже что-то написано кириллицей.

«Я не понимаю, почему вы так ненавидите сербов. Не может быть, чтобы они были частью Османской империи, иначе зачем усташам строить эту чертову мечеть в Загребе? Вы даже говорите на одном языке».

"Кто тебе это сказал?"

— Лейтенант Вальдхейм.

— Что, черт возьми, он знает об этом? — сказал Гейгер. «Языки похожи. Я предоставлю вам это. Но с важными отличиями. Сербский язык написан кириллицей, а хорватский — латинским алфавитом. И серб просто звучит более глупо, чем хорват».

— Да, но почему вы ненавидите друг друга?

«История. Это главная причина, по которой кто-то кого-то ненавидит, не так ли? История и раса. Сербы глупы и ленивы и заслуживают того, чтобы их отправили на расовую свалку».

«Это не совсем Гегель».

«Хотите Гегеля, тогда возвращайтесь в Берлин. Здесь просто убивают».

— Поверь мне, я это сделаю, как только смогу.

«Хорошо, тогда сербы предатели и убийцы. Как тебе это? Есть Степан Радич, хорват, который был застрелен в федеральном парламенте депутатом-сербом Пунишей Рачичем в 1928 году. А до этого был, конечно, эрцгерцог Фердинанд. Если бы не гребаные сербы, у нас, возможно, не было бы Великой войны. Подумай об этом, Гюнтер. Всех хороших парней, которых вы когда-то знали в Берлине, которые могли бы быть живы и сегодня, если бы не один тупой серб по имени Гаврило Принцип и его Черная Рука. Это верно. Если бы вы могли спросить своих мертвых приятелей, что они думают о сербах, держу пари, вы бы получили пыльный ответ. Видите ли, у сербов есть привычка начинать войны, которые они не заканчивают. Они всегда не на той стороне. В последней партии они были на стороне русских, а мы, хорваты, были на вашей стороне. Хорваты больше похожи на вас, немцы, и некоторые из нас , конечно, немцы . Сербы просто крестьяне и коммунисты. Если показать сербу туалет, он, наверное, помоет в нем руки. Мы ненавидим их, потому что они всегда держатся вместе со словенцами, независимо от того, в чем могут заключаться интересы страны. Брат словенец, брат серб, так говорим мы, хорваты. Хотите больше причин, почему мы их ненавидим? Тогда вот что: они двуличные ублюдки. Сербу можно доверять не больше, чем гребаному еврею. Всегда можно положиться на серба, который тебя подведет».

— Я рад, что спросил.

Он нахмурился. — Какого хрена ты вообще здесь делаешь, Гюнтер? Капитаны СД обычно так не выходят на поле боя. По крайней мере, не без специального отряда убийц за их спиной. Фрицы и фридолины, вроде вас, обычно предпочитают оставить такие вещи добровольцам СС, как я и сержант Оэль.

— Убийство не имеет никакого отношения к тому, почему я здесь, капитан Гейгер. У меня особое задание рейхсминистра правды и пропаганды. Мне нужно найти священника в Баня-Луке, чтобы передать ему письмо от доктора Геббельса.

«Эта хромая маленькая крыса. Что ему нужно от ебаного священника? Он ненавидит священников. Все это знают. Вот почему последний Папа издал энциклику против нацистов».

«Он не говорит мне, почему он голоден, просто чтобы принести ему завтрак».

— А тебе не просто любопытно, почему он послал тебя искать священника в Баня-Луке?

«Когда я был с СД еще в Смоленске, я узнал, что обычно лучше не подвергать сомнению мои приказы».

"Истинный."

Я вернулся к машине и принес несколько фотографий отца Ладислава.

— Но поскольку вам интересно...

— Нет, — сказал Гейгер. «Я не узнаю его. Все священники для меня одинаковы. Но я скажу вам одну вещь. Если он священник в Баня-Луке, то ему нечем заняться. Некоторое время назад там было очень кроваво. И это о чем-то говорит в этой стране, поверьте мне».

Мы ехали дальше, через деревни со странными названиями, которые представляли собой не более чем пару разрушенных домов. Впереди небо было серым, как дохлая скумбрия. По обеим сторонам дороги стояли высокие поля созревающей кукурузы с колосьями, которые были длиннее пивных стаканов и почти такими же толстыми, кучи еще дымящегося навоза, сливы, лещины, тяжелые от орехов, потом деревья и еще деревья. Стая скворцов проносилась над нашими головами в форме библейской чумы. Стадо коров так небрежно сидело у реки, что я почти ожидал, что они принесут корзину для пикника. Троица пони стояла в тени древнего дуба. Это была богатая сельскохозяйственная страна, и все же мы могли бы быть в прошлом веке.

Мы увидели струйку дыма на горизонте и уловили легкий запах пороха в воздухе. Затем мы услышали звук артиллерийской стрельбы откуда-то впереди. Я замедлился до остановки, и мы прислушались на мгновение.

«Наш?» Я спросил.

Гейгер посмотрел на Оэля, который кивнул и сказал: «Гочкисс», а затем закурил сигарету, как будто это было все, что нужно было сказать.

«Гочкис» был танком французского производства, и после 1940 года у нас их было более пятисот.

Мы поехали дальше и въехали в маленькую деревушку недалеко от боснийской границы, и здесь, на детской площадке пустой школы, мы увидели «Гочкис» и остановились, чтобы посмотреть, как экипаж усташей из двух человек стреляет из тридцатидевятимиллиметровой пушки французов. танк у полуразрушенного здания на дальнем склоне холма. Несколько солдат усташей спали в поле на краю детской площадки, когда танк стрелял над их головами, что добавляло происходящему нотку безумия. Другие, казалось, делали ставки на меткость стрелка Гочкиса. Все они выглядели так, словно были подростками. Никто из них не обратил на нас ни малейшего внимания.

— В кого стреляют? Я спросил. «Пролы? Четники?

Оэль что-то сказал одному из бородатых матросов танка, и тот, широко ухмыляясь, произнес одно слово: «Гаданье».

— Учебная стрельба, — сказал Оэль.

Гейгер вручил мне бинокль, и, когда танк выстрелил снова, я с ужасом посмотрел, как неподходящая французская пуля со слабым свистом просвистела в ясном голубом небе и попала в здание, разбив часть красно-желтой кирпичной кладки.

— Это церковь, — сказал я в ужасе.

Хуже было то, что в церкви были люди; два тела лежали в развалинах. Один из хорватов зааплодировал и начал аплодировать, а человек, сидевший рядом с ним, протянул ему банкноту, как будто он выиграл пари.

«Какого хрена они используют церковь для стрельбы по мишеням?»

«Должно быть, это сербская православная церковь», — сказал Гейгер. «Они точно не стали бы стрелять в католика».

«Но церковь есть церковь», — настаивал я.

Оэль жестоко рассмеялся. — В Югославии нет.

— Но разве мы не можем приказать им остановиться?

«Это была бы плохая идея, — сказал Гейгер. — Поверьте, вам не захочется портить им удовольствие. То, что мы на их стороне, не означает, что они не могут стать противными. Только в Загребе и Сараево ваше звание составляет полпенни разницы между вами и ними. Здесь, на черной земле Славонии, нет никакой разницы. Такие вещи, как Женевская конвенция и правила войны, что-то значат только в Берлине. Здесь, внизу, они ни хрена не значат. Единственное правило, когда дело доходит до общения с усташами на поле, заключается в том, что вы не должны вставать между этими парнями и их игрой».

Оэль задавал вопрос одному из мужчин на траве. Затем он повернулся к нам и сказал: «Он говорит, что в конце улицы есть что-то вроде гостиницы. Мы могли бы выпить там кофе.

Оставив усташей на их забаву, мы проехали немного вверх по улице к гостинице «Суня», где на мое впечатление о месте сильно повлиял тот факт, что прямо перед гостиницей и на единственном в деревне газовом фонаре , было тело человека. По крайней мере, я думал, что это должен быть мужчина; мух на его голове было даже больше, чем на дохлой лошади. Гейгер и Оэль совершенно не обратили внимания на повешенного, как будто не было ничего необычного в том, чтобы увидеть человека, повешенного перед отелем, и вошли внутрь, а через минуту или две я последовал за ним.

В отеле было темно. Одно из маленьких окон было забито куском дерева. Постепенно я разглядел несколько покрытых пылью столов и стульев и что-то вроде бара, где Гейгер стучал ладонью по прилавку и звал на обслуживание. Наконец из задней комнаты появился мужчина. На нем была черная фетровая шляпа с красной гвоздикой на полях, грязно-белая рубашка и черный жилет. Красная гвоздика показалась мне нелепым украшением для трактирщика, когда в дверях его дома красовался повешенный.

Гейгер обращался к нему трижды, и каждый раз мужчина качал головой, прежде чем, наконец, сказал что-то, что Гейгеру показалось очень забавным; он все еще смеялся, когда вернулся к столу, где мы с Оэлем ждали, и сел.

«Три раза я просил кофе у этого словенского ублюдка, — сказал он. «Однажды по-хорватски кава . Затем по-боснийски, то есть kahva , и в третий раз по-сербски, то есть kafe . И каждый раз он говорит нет, верно? Как вы видели? Сейчас я думаю, что он ненавидит хорватов или ненавидит немцев. Может быть, это его чертов брат висит на фонарном столбе снаружи, верно? Так что я сказал ему: «В чем проблема, почему нет гребаного кофе? Я тебя вежливо спросил, не так ли, ублюдок? И он сказал: «У нас есть кофе, хорошо, у нас просто нет воды, чтобы его приготовить».

Гейгер снова начал смеяться, как будто это была самая смешная вещь, которую он когда-либо слышал; и, судя по его лицу, может быть, так оно и было. Я никогда не встречала более непредсказуемого человека. Его улыбка, казалось, так же предвещала что-то ужасное, как и что-то забавное или приятное. Я закурил сигарету и ничего не сказал. К настоящему времени я начал осознавать цену, которую придется заплатить за ночь с Далией Дреснер. Возможно, это была цена, которую Фауст платит за ночь, проведенную с Еленой Троянской.

«Посмотрите, не найдете ли вы чего-нибудь попить, сержант», — сказал Гейгер. «Я зажгу немного света в пещере этого неандертальца, чтобы мы могли видеть, что мы делаем». И пока Оэль скрылся в задней части отеля, Гейгер встал, разбил стул, на котором сидел, на множество кусков и бросил их в камин вместе со старыми газетами. Он зажег спичку и попытался разжечь огонь, но безуспешно. Он все еще пытался зажечь ее, когда Оэль вернулся с хлебом, сыром и тремя высокими глиняными бутылями.

«Сливовая ракия», — сказал он. “Домашнее”.

«Тебе никогда не разжечь огонь», — сказал я Гейгеру. «Не обошлось без палочек поменьше или древесной стружки».

Оэль открыл одну из бутылок, попробовал ее, вздохнул и протянул ее Гейгеру. «Чертов ад. Это хороший материал. Думаю, в нем больше алкоголя, чем было в моем старом дедушке в день его смерти.

«Чепуха, — сказал мне Гейгер, — я улажу это всего за несколько секунд», — и, не колеблясь ни секунды, набрал огромный глоток спирта и выпил все это в камин, после чего вся стена и часть пола — не только камин — вспыхнула огненным шаром, как будто огнемет выстрелил горящим маслом и бензином во вражескую траншею.

Я отпрыгнул в сторону, но не сразу, так как почувствовал, что мои брови обожжены, к большому удовольствию Гейгера.

— Что ты пытаешься сделать, сумасшедший? Я крикнул. — Если не будешь осторожен, ты подожжешь все это место.

— Я же говорил тебе, что разожгу этот огонь, не так ли?

Оэль улыбнулся и протянул мне свою фляжку. -- Вот, капитан, -- сказал он, -- садитесь и выпейте. Добро пожаловать в Хорватию. Это настоящая ракия. Не та молочная моча шлюхи, которую мы пили ранее. Лучше всего, когда мы переправимся через реку Сава, у тебя внутри будет настоящий напиток.

Я выпил, чтобы успокоить нервы и помешать мне ударить Гейгера по лицу.

— Вы правы, сержант, — сказал он, все еще смеясь. «Это хороший материал. Должно быть восемьдесят доказательств. Если вы дадите армии достаточно этого, вы сможете завоевать мир».

— Или просто сжечь, — сказал я.

Гейгер нахмурился. "То же самое."


Двадцать один

Река Сава была быстрее и крупнее, чем я ожидал, по крайней мере, тридцать метров в поперечнике и такая же коричневая, как мой кожаный ремень. Мост — единственный на многие мили не разрушенный — представлял собой железный мост со сквозными фермами, на котором был возведен большой усташский контрольно-пропускной пункт с двумя 20-миллиметровыми зенитными орудиями и полугусеницей немецкого производства. От десяти или пятнадцати человек, развалившихся на солнышке на мешках с песком, окружающих 20-миллиметровую стрелу, Гейгер и Оэль узнали, что вдоль Приедорской дороги, которая была более прямым и южным маршрутом, действует банда боснийских партизан-мусульман. до Баня-Луки — и нам настоятельно советовали идти на восток, по дороге на Градишку, прежде чем повернуть на юг.

«Боснийские партизаны-мусульмане», — сказал я, когда, следуя совету усташей, мы поехали через мост, а затем от него на восток. «Разве они не должны быть на нашей стороне? Если они мусульмане?»

— Вы бы так подумали, не так ли? — сказал Гейгер. — Но это не так. Можно подумать, они ненавидели евреев, как и мы. Но это не так. Здесь все не так, как должно быть.

— Ничего, — сказал Оэль.

«Так что, если мы увидим каких-нибудь гребаных мусульман между здесь и Баня-Лукой, мы сначала стреляем, а потом задаем вопросы. Понял?"

Я мог бы спорить с ними об этом, пока оба мужчины не открыли болты на своих папочках и не указали ими за борт «Мерседеса». Когда вы находитесь далеко от дома, вы узнаете, когда лучше держать рот на замке. Несмотря на это, Гейгер, казалось, почувствовал мое беспокойство и почувствовал себя обязанным дать объяснение.

«На прошлой неделе мы с сержантом были в Берлине-Бабельсберге, помогали обучать хандшаров. Боснийско-мусульманская дивизия СС, которая должна находиться под контролем Великого муфтия Иерусалима. Только это не так. Этот круглоголовый не мог контролировать свой собственный ветер. Видите ли, многие из этих мусульманских ублюдков даже не хотят служить в СС. И уж точно не хотели покидать свои дома в Боснии. Половина из них вызвались только для того, чтобы заложить ботинки и форму. Сейчас они уехали во Францию, большинство из них, для дальнейшего обучения, но, по нашему мнению, на них нельзя полагаться. Ни один из них. У них нет любви к католикам, а к усташам еще меньше. Та самая мечеть, которую вы упомянули. Это ничего не значит. Поглавник — так называет себя Анте Павелич; это немного похоже на вашего фюрера — он построил эту мечеть только для вида, правда. Чтобы попытаться расположить к себе мусульман, и потому, что он и Гиммлер считали себя чистыми арийцами, и потому, что они ненавидели евреев. Но их нет и нет. Более того, в усташской администрации мусульман нет и, скорее всего, не будет. Многие отряды усташей сожгли мусульманские деревни, потому что некоторые мусульмане встали на сторону сербов. Мусульмане это знают. Поэтому многие из них сейчас воюют с партизанами».

— Не верь никому, кто не носит форму, — пробормотал Оэль, — вот что я говорю.

Гейгер похлопал по колену пистолет-пулемет. «Но мы готовы к ним, если они хотят, чтобы мы отправили их на небеса. Вот во что они верят, видишь ли, Гюнтер. Если их убьют в бою, сражаясь за Аллаха, они немедленно попадут в присутствие Бога. В рай. Рай с вкусной едой и напитками и семьюдесятью двумя спутницами».

«После той недели в Бабельсберге я буду счастлив угодить любому из них, кто хочет получить свой билет наверх», — сказал Оэль. — И это правда.

«Может быть, здешний капитан не верит в рай, — сказал Гейгер. — Как насчет этого, Гюнтер? Ты веришь в рай?»

Я задумался на минуту. Я не мог придумать лучшего определения Рая, чем то, что Далия Дрезнер принимала ванну в неглиже.

— О да, — сказал я. "Я был здесь. На самом деле, я был там только прошлой ночью. Но была только одна спутница. Честно говоря, мне достаточно одной спутницы в раю. И я скорее думаю, что если Бог существует, он будет похож на нее. По крайней мере, он будет на моем небе.

— Вам повезло, — сказал Оэль. «Я никогда даже не был влюблен. И это похоже на тебя».

«Он типичный немец», — усмехнулся Гейгер. «Романтический дурак, если я когда-либо слышал».

«Сейчас я думаю, что я скорее дурак, чем романтик», — признался я.

— Вот вам и гребаная Босния, — сказал Оэль.

Гейгер рассмеялся. «Мы увидим, насколько вы романтичны, когда пробудете здесь неделю. Этой страны достаточно, чтобы заставить любого чувствовать себя отталкивающим и безразличным. Вы только посмотрите на сержанта Оэля. Он писал стихи, не так ли, сержант?

"Это верно. Я сделал. У меня был к этому дар, так говорили мои школьные учителя».

«Трудно поверить, я знаю», — сказал Гейгер. «И кажется, что его дар убивать даже больше, чем его дар стихосложения».

Оэль ухмыльнулся. Я впервые увидел, как он улыбается, и был поражен тем, насколько ровными и белыми были его зубы. В этой седой голове его розовый рот и белые зубы явно были волчьими.

Двигаясь теперь на восток, с рекой Сава слева от нас, густым лесом справа от нас, и дорога не намного больше, чем грунтовая дорога, наше продвижение снова замедлилось. Вы бы никогда не подумали, что дорога в никуда может быть такой ровной или такой прямой. И все же, несмотря на все, что я видел, я не мог чувствовать себя менее циничным. Я пытался напомнить себе, что с каждым пройденным километром я не отдалялся от Берлина и Далии, а приближался к ее неизменно хорошему мнению обо мне, ибо разве она не была бы благодарна, когда я наконец нашел ее отца и передал ему его давно потерянное письмо дочери? Даже более благодарной, чем в ночь перед моим отъездом из Берлина в Загреб? Можно даже сказать, что я уже тогда был немножко в нее влюблен, ибо что еще есть любовь, как не постоянное занятие ума одного человека мыслью о другом?

Сейчас было очень тихо. Мы, казалось, дрейфовали сквозь густую жару, как пылинки в луче яркого солнца. Все было неподвижно. Но не тишина успокаивала. Стояла сверхъестественная тишина, как будто лес или какие-то скрытые существа жадно смотрели на Гензеля и Гретель. Все, что вы могли слышать, это звук двигателя автомобиля и случайные проклятия одного из нас, когда колесо автомобиля врезалось в очередную выбоину. Вероятно, так мы и оказались со спущенной шиной. Я направился к обочине дороги, хотя не было другого движения, которому мы могли бы помешать.

— Дерьмо, — сказал я, выключая двигатель и оглядываясь по сторонам. В воздухе витал запах горящего дерева, что, казалось, указывало на чье-то присутствие поблизости, но сквозь густую завесу деревьев никого не было видно. И даже дуновение ветра, чтобы все охладить. Листья на ветвях над нашими головами оставались совершенно неподвижными, как будто все вокруг нас затаило дыхание. Даже птицы замолчали.

«Лучше сделать это как можно быстрее», — сказал Гейгер. «Это не лучшее место для замены колеса».

«Это не лучшее место для замены колеса», — сказал я, выходя из машины.

Вместо того, чтобы помочь мне вытащить запаску из удобного места на крышке багажника, двое других мужчин прошли шагов тридцать по дороге в противоположных направлениях, закурили и, стоя на коленях на одной ноге, внимательно следили за автоматом. пушки наготове, оставив меня менять шину. Им не нужно было ничего говорить. Лучше бы один человек сменил колесо, а двое других остались на вахте.

Я снял рубашку и быстро принялся за работу, надеясь, что пение пчел поможет мне оставаться таким же спокойным, каким они казались, пока собирали пыльцу. Но мое сердце колотилось в груди. Я знал, что мои товарищи были правы. Здесь было негде остановиться. На деревьях у дороги можно было спрятать целую дивизию партизан. Даже сейчас я чувствовал невидимые глаза на моей голой спине.

Прошло некоторое время с тех пор, как я менял шину, но я справился с этим в два раза быстрее. Я уже собирался крикнуть, что закончил, когда понял, что ни Гейгера, ни Оэля больше нет, и что я один на этой тихой дороге. Где они были? В деревьях? Вниз по течению? Я ждал долгое время, едва осмеливаясь окликнуть, чтобы не предупредить партизан о нашем присутствии. Но через некоторое время я взял свой пистолет и быстро пошел к берегу, чтобы вымыть руки и наполнить флягу. Я почти вернулся к машине, когда услышал впереди громкую очередь. Означало ли это, что на нас напали, я не мог сказать, поэтому опустился на колени у машины и стал ждать. Прошла минута, и я решил вернуться в машину и завести ее на случай, если нам понадобится быстро уехать. Еще через минуту я включил передачу и медленно пополз по дороге туда, откуда велась стрельба.

Гейгер увидел меня раньше, чем я его. Он и Оэль стояли на небольшой лесной полянке, глядя на что-то в кустах.

— Все в порядке, — сказал он. "Ложная сигнализация."

Я заглушил двигатель и вышел посмотреть. Тела двух мужчин беспорядочно лежали в кустах, словно потерянное белье, сохнущее на солнце. Большие красные пятна в центре их грудей, казалось, становились больше с каждой секундой. Ни один из них не был старше шестнадцати, и оба были необычайно красивы, что, казалось, делало их случайное убийство еще хуже. Лишь постепенно я стал воспринимать их как однояйцевых близнецов. Рядом с их телами скулила от горя собака и пыталась вернуть к жизни одного из близнецов. Одноствольное ружье древнего вида валялось на земле в нескольких метрах от него.

"Ложная сигнализация?" Я сказал. — А как насчет пистолета?

— Думаю, просто охотники. Вышли за свой горшок. Не мусульманские партизаны, это точно».

Я уставился на близнецов; в их одежде не было ничего, что отличало бы их от мужчин, которых я видел работающими на новых минаретах в Загребе.

"Как вы можете сказать?"

— Собака, — сказал Оэль. «Ни один мусульманин не стал бы держать домашнюю собаку».

«Бедные ублюдки оказались не в том месте и не в то время. Наверное, заснул, спрятавшись в кустах, поджидая голубя, а потом мы случайно оказались рядом. Я что-то услышал в кустах, увидел пушку и открыл огонь. Просто как тот."

— Жаль, — заметил Оэль. «Приятные парни. Близнецы, я думаю.

Затем, пока мы все еще смотрели, один из близнецов чудесным образом переместился и застонал одновременно, как будто собака совершила какое-то богохульное чудо. Но не на долго. Какая-то остаточная цивилизованная часть меня как раз собиралась предположить, что ему можно помочь, когда Гейгер убил и человека, и собаку еще одной короткой очередью из своего автомата.

— Он был совсем ребенком, — сказал я.

— Пойдем, — сказал Гейгер. «Нельзя тратить время на глупые сентименты. Давайте снова двигаться, пока выстрелы не заставили кого-то провести расследование. Если повезет, мы доберемся до Баня-Луки до заката.


Двадцать два

Занимая возвышенность в паре километров к северу от Баня-Луки, францисканский монастырь в Петричевце был хорошо виден. Пристроенный к внушительной римско-католической церкви, чьи шпили-близнецы возвышались над окрестностями, как высокие шляпы двух древних волшебников, сам монастырь — с шатровой крышей и двумя большими мансардными окнами — был скорее элегантным загородным особняком, чем средневековым монастырем. Пара старых автомобилей была припаркована на усыпанной гравием подъездной дорожке, и общее отсутствие какого-либо земледелия свидетельствовало о том, что это были монахи, для которых созерцание не включало в себя взгляд на лопату или уход за виноградником. Несколько деревьев служили только для того, чтобы скрыть узкую дорогу, ведущую к монастырю, а это означало, что я объехал это место несколько раз, прежде чем нашел подход к входу. Никто — ни курица, ни собака — не пришли нас встречать. Возможно, они уже знали лучше, чем говорить с тремя эсэсовцами.

Я подал сигнал и вышел из машины. Гейгер закурил сигарету и откинулся на спинку автомобильного сиденья, чтобы выглянуть из своего развратного лица в последние лучи дневного солнца. Я посмотрел на многочисленные окна монастыря, но не увидел ни одной любопытной головы. Место оказалось безлюдным. И все же в воздухе витал смутный запах готовки.

«Возможно, они трапписты, — сказал Гейгер.

— Это францисканцы, — сказал я. «Не цистерцианцы».

"Какая разница?"

«Не спрашивайте меня, но есть разница».

«Возможно, как СС и СД», — предположил Оэль.

«Что ж, кем бы они ни были, — сказал Гейгер, — возможно, они дали обет молчания».

— Будем надеяться, что нет, — сказал я. — В противном случае мы могли бы задержаться здесь на какое-то время. Я собрал папку с фотографиями отца Ладислава и пошел к главной двери.

«Если ничего не поможет, — сказал Гейгер, следуя за мной, — я могу выстрелить в воздух».

Я повернулась и увидела, что он все еще несет папу.

«Ради всего святого, оставьте эту штуку в машине».

«Поверьте мне, когда дело доходит до прекращения обета молчания, вы не сможете победить ни одного из этих ублюдков».

"Тем не менее. Пожалуйста."

Гейгер покачал головой и передал папочку Олю, а затем последовал за мной по короткой лестнице из известняка к черным деревянным двустворчатым дверям с эллиптической фрамугой. На стене у дверей висел большой железный крест и изображение спящего монаха, держащего в руках череп, которого я принял за святого Франциска, с путто, играющим на лютне над его головой. Я дважды дернул большую колокольню и в то же время вглядывался в светло-зеленые боковые огни.

«Это не мое представление о видении», — сказал Гейгер, глядя на картинку. «Я не часто засыпаю с черепом в руке».

«Я думаю, дело может быть в том, что мы все однажды заснем и умрем. Как тот парень, которого ты подстрелил сегодня на дороге.

— Пока мы здесь, я зажгу за него свечку, если тебе от этого станет легче.

"Вы делаете это. Но мальчику от этого лучше точно не станет. Увидев движение за стеклом, я добавил: «Мы хотим увидеть настоятеля».

Дверь открылась, и я увидел мускулистого мужчину в коричневой одежде, с лысой головой и большой седой бородой. Свободно говоря на штокавском языке, который, как объяснил мне Гейгер, является диалектом хорватского, боснийского, сербского и черногорского языков, Гейгер сказал ему, что нам срочно нужно увидеть аббата.

Монах вежливо поклонился, попросил нас сопровождать его, и мы вошли в монастырь. Это было неуютное, глухое место долгих эхов, полумрака, скрытых глаз, осязаемой тишины и кислого запаха хлеба. Мы шли по длинному, не покрытому ковром коридору, который больше походил на тюрьму, чем на место, где люди живут по своему выбору, который шел между сырыми стенами, выкрашенными в два институциональных тона зеленого и бежевого, и мимо дверей из простого дерева, которые не были закрыты. украшение любого рода. Голые лампочки свисали с простого потолка. Другой монах подметал тростниковой метлой нелакированные половицы, и где-то колокольчик в часах отбивал час. Дверь в какой-то далекой комнате с грохотом захлопнулась, но когда мы с Гейгером шли за бородатым монахом, наши ботфорты были самым громким звуком в этом здании и звучали почти богохульно. Мы прошли мимо открытой двери едва обставленной трапезной, где сорок или пятьдесят человек молча ели хлеб и суп, а в дальней комнате мужчина начал громко читать монотонную молитву на латыни, которая казалась скорее суеверной, чем святой. У меня не сложилось впечатление, что я нахожусь в месте уединения и созерцания, скорее похожем на какую-то холодную прихожую чистилища, которое было очень далеко от рая. Я не хотел бы оставаться там. Просто быть в этом месте означало чувствовать, что ты уже мертв, или в подвешенном состоянии, или еще хуже.

Монах провел нас в простую комнату с несколькими удобными, но потертыми креслами, снова поклонился и попросил подождать, пока он пойдет за аббатом. Он не вернулся. Гейгер сел и закурил. Я смотрел в грязное окно на сержанта Оля, который, похоже, уснул на заднем сиденье «мерседеса». Через некоторое время я сел рядом с Гейгером и тоже закурил. Если сомневаетесь, курите; это путь солдата.

Наконец к нам пришел настоятель. Это был крупный мужчина лет шестидесяти — возможно, и старше — с длинными седыми волосами, покрытыми инеем бровями, большими, как меховые накидки, лицом ищейки и боксерской перчаткой черной бороды. Проницательные голубые глаза смотрели на нас с вполне оправданным подозрением. Эсэсовцы, возможно, были сторонниками хорватского фашистского государства, которое само поддерживало Римско-католическую церковь, и тем не менее никто из тех, кто отдал свою жизнь служению Христу, не мог серьезно поверить, что служение Адольфу Гитлеру было лучшей альтернативой.

Он поднял руку в знак благословения, прочертил воздух над нашими головами и сказал: «Боже, благослови всех здесь».

Я вежливо встал. Гейгер продолжал курить в своем кресле.

«Спасибо, что приняли нас, отец аббат. Меня зовут капитан Гюнтер. А это капитан Гейгер.

«Что наш скромный орден может сделать для вас, джентльмены?» — спросил он на безупречном немецком языке. Его голос был размеренным и тихим, в нем не было никаких человеческих эмоций, как будто он терпеливо разговаривал с детьми.

— Я ищу священника, который, как мне кажется, принадлежит к вашему ордену, — сказал я. «Монах по имени Отец Ладислав. Также известен как Антун Джуркович. У меня есть для него важное письмо, которое мое начальство в Берлине приказало мне передать ему лично. Сегодня мы проделали весь путь из Загреба только для того, чтобы быть здесь».

— Загреб? Он произнес название города так, как если бы это был Париж или Лондон. «Прошло много лет с тех пор, как я был в Загребе».

«Это почти то же самое, что и всегда», — сказал Гейгер.

"Действительно? Я слышал, что в Загребе сейчас есть мечеть. С минаретами. И муэдзин, призывающий правоверных к молитве».

— Верно, — сказал Гейгер.

Отец Аббат покачал головой.

— Могу я попросить вас о сигарете? — спросил он Гейгера.

«Конечно, — сказал Гейгер.

Аббат радостно затянулся сигаретой и сел.

— Эти пистолеты вы носите, джентльмены, — сказал он, явно наслаждаясь своей сигаретой. — Я предполагаю, что они заряжены.

«Если бы их не было, не было бы особого смысла носить их с собой», — сказал Гейгер.

Отец настоятель помолчал минуту или две, а затем сказал: «Сигареты и пули. Они оба такие маленькие, но такие эффективные. Если бы мы только использовали больше времени, используя один больше, чем другой, жизнь была бы намного проще, не так ли?»

«Возможно, это менее опасно», — сказал Гейгер.

"Но. Чтобы ответить на ваш вопрос. Правда, некоторое время здесь жил человек по имени отец Ладислав. И я полагаю, что его настоящее имя Джуркович. К счастью, он больше не является членом нашего ордена и уже несколько лет не живет в этом монастыре. Даже по меркам этой несчастной страны его взгляды были, мягко говоря, крайними. Большинство из нас в этом ордене исповедуют свою католическую веру с молитвенниками и крестом. Я боюсь, что Джуркович считал необходимым практиковать это с пулями и штыками, поэтому я попросил его покинуть этот монастырь, а также почему все письма, которые для него здесь поступали, я приказал уничтожить. Следовательно, он мертв для нас. Конечно, его жизнь как священника закончилась.

«Насколько мне известно, он присоединился к усташам после того, как покинул нас, и его нынешнее местонахождение мне неизвестно, как и его нынешнее занятие. Я полагаю, что вам лучше всего навести справки о нем в их штаб-квартире в Баня-Луке. Чтобы найти усташское здание в центре города, достаточно поискать сербский православный собор Святой Троицы, который в настоящее время голыми руками сносит карцер из евреев, сербов и цыган».

«Снесено?»

— Вы не ослышались, капитан. Мягко говоря, раса и религия — больной вопрос в этой части мира. После некоторого ущерба, нанесенного собору немецким истребителем, правительство усташей решило закончить работу и приказало полностью его разрушить. И если этого было недостаточно, епископа Баня-Луки Платона Йовановича увезли и хладнокровно убили. Да, это то, что я сказал. В этой стране христианский священник был замучен за то, как он поклонялся Богу».

«По пути сюда из Загреба я видел, как отряд усташей обстреливал сербскую православную церковь, — сказал я. "Почему?"

Отец аббат развел руками, как будто этот вопрос был выше его понимания.

«В Петричевце мы стараемся держаться особняком и не интересуемся политикой. Но определенный фанатичный элемент в бывшей Югославии относится к Сербской православной церкви и ее пророссийским сторонникам с неослабевающей враждебностью. Несомненно, они частично мотивированы тем фактом, что сам этот монастырь был разрушен османскими сербами в середине прошлого века. Я сам хорват, но я не из тех, кто верит в око за око. Как напоминает нам сам святой Франциск, к Господу есть много путей, и мы молимся о всех так жестоко угнетенных и об их избавлении от рабства. Если у вас есть люди, которые исключат любое из Божьих созданий из-под прибежища сострадания и жалости, у вас также будут люди, которые будут поступать так же со своими ближними».

— Аминь на это, — сказал я.

— Я рад, что вы так говорите, капитан Гюнтер. Ты и двое твоих друзей, конечно, останетесь ужинать.

— Мы были бы рады, — сказал я.

— А если вы проделали весь путь из Загреба, может быть, вы тоже ищете место для ночлега. Вы можете остаться на ночь в наших скромных помещениях. Это истинный долг монаха. Ибо Библия напоминает нам: «Не забывай угощать странников, ибо так некоторые увлекли ангелов, не подозревая об этом». Евреям, глава тринадцатая, стих второй».

«Я обещаю вам, мы очень далеки от того, чтобы быть ангелами», — сказал я ему.

«Только Бог знает истину человека, сын мой», — сказал отец аббат.

На ужин мы остались в Петричевце, но там не ночевали. Несмотря на цивилизованные слова отца-аббата, что-то в этом месте — и в нем — мне не нравилось. Этот человек был таким же неприступным, как северный склон Эйгера. У него был уставший от жизни вид Великого инквизитора, и, несмотря на то, что он сказал, я не удивился бы, если бы нашел его ответственным за стойку или набор винтов с накатанной головкой. С другой стороны, я просто не очень люблю священников. Большинство из них являются фанатиками другого, менее мирского божества, чем Адольф Гитлер, но, тем не менее, они фанатики.

Как только мы поели, мы сели обратно в «Мерседес» и поехали в Баня-Луку, где, как и обещал отец настоятель, быстро нашли искомое здание штаба усташей. Это было большое, кремового цвета, квадратное здание с османскими чертами — сплошь коринфские колонны и арочные окна — напоминало театр или оперу. Усташский флаг безвольно висел над главной дверью, занятой людьми в черной форме и с еще более черными усами. На другой стороне большой дороги пожилые люди в плоских кепках и ковровых туфлях играли в шахматы в маленьком парке, который можно было найти летним вечером почти в любом провинциальном европейском городке. Но не в каждом провинциальном городке есть карцер из собственных граждан, которому поручено разрушить собор. В этом конкретном аду на земле было возведено железное облако из колючей проволоки вокруг того, что осталось от стен собора, чтобы гарантировать, что бедняки, отправленные на рабский труд, не сбегут. Однако работа еще не прекратилась, и из-за кучи рыхлого щебня на меня, когда я выходил из машины, безнадежно смотрели изможденные лица ходячих кариатид, согнувшихся под своим желтым кирпичным бременем. Ужас и восхищение приковали меня к месту, и я не знаю почему, но я сорвал с себя шапку, как будто часть меня узнала что-то в этой груде камней, которая все еще была церковью. А может быть, на это меня побудило зрелище стольких человеческих страданий — уважение к людям, явно недолгим для этого мира. Но я не задержался надолго, чтобы посмотреть, что делается с одной церковью от имени другой в этом убогом, богом забытом месте; усташский охранник, наступавший на меня с ружьем в руках, уговорил меня отвернуться и идти по своим делам. Но бесчеловечность человека по отношению к человеку долгое время не вызывала у меня большого удивления, и я мог бы так же легко отвернуться, потому что стал черствым. Должен признаться, все, о чем я сейчас заботился, это найти отца Ладислава, передать ему письмо его дочери, а затем как можно быстрее уехать из Независимого Государства Хорватия.

«На вашем месте я бы не слишком расстроился по этому поводу, — сказал Гейгер, следуя за мной в здание штаб-квартиры. «Если бы вы когда-нибудь видели, что их сторона сделала с нашей в этой войне, вы бы ни на минуту не пожалели их».

— Я полагаю, ты прав, — сказал я. — Но все же мне их жаль. Я скорее думаю, что без жалости мы могли бы быть животными».

«Я не понимаю, как ты когда-либо присоединился к СД».

— Для меня это тоже загадка.

В здании штаба, уставленном полированным мрамором и хрустальными люстрами, я вручил свои полномочия угрюмому усташскому офицеру разведки, чье сообразительность не сводилась к тому, чтобы говорить по-немецки, и который, казалось, был больше заинтересован в том, чтобы ковырять в носу и заканчивать замысловатые каракули. на промокашке, чем слушая меня. Глядя на сложный гордиев узел перевернутого рисунка, он казался идеальным изображением политики Югославии, которую невозможно разгадать.

Обеспечив транспорт для себя и сержанта Оэля и установив последнее местонахождение капитана дивизии СС «Принц Ойген», Гейгер теперь пришел мне на помощь и далее установил, что человек, ранее известный как отец Ладислав, теперь более известен как полковник Драган.

— Думаю, это своего рода шутка, — сказал он. «Полковник Драган. Это значит, дорогой полковник. Шутка в том, что, судя по тому, что говорит этот парень, полковника в этих краях очень боятся и он весьма известен. В настоящее время его можно найти в месте под названием Ясеновац, примерно в сотне километров от дороги, по которой мы только что ехали. Это место, где делают кирпичи».

«Кирпичи? Боже мой, я думал, у них полно таких снаружи.

— Вы, конечно, так думаете.

«Как монах-францисканец стал усташским полковником?» — спросил я вслух.

Гейгер пожал плечами. — В этой стране есть только один путь, — сказал он. «Будучи эффективным убийцей сербов».

— Спросите его, что еще он знает об этом полковнике Драгане, — сказал я.

Гейгер снова заговорил, и постепенно усташский офицер оживился.

«Этот человек, которого вы ищете, Гюнтер, — великий герой», — сказал Гейгер, предлагая мне синхронный перевод. «Обожаемый даже и чем-то вроде живой легенды в Боснии и Герцеговине. Некоторое время он был болен лихорадкой — очевидно, болота в Ясеноваце полны комаров — и боялись, что он умрет. Но многие добрые католики молились Богу и зажигали много свечей, так что теперь он снова полностью здоров и, если уж на то пошло, стал сильнее, чем раньше, и внушает больше страха, чем когда-либо. Но даже усташи боятся полковника и не зря. Потому что с ним нельзя договориться. Так говорят его люди. Как только он принял решение, его уже не изменить. Его разум неприступен — так говорит этот парень. Но что нельзя судить такого человека, как полковник Драган, как обычного человека. Он совсем не обычный. Возможно, это потому, что он был священником, как отец Томислав, который также прикреплен к усташским войскам в Ясеноваце. Может быть, это Бог дает полковнику силы делать то, что он делает. Что значит быть человеком, который может делать такие ужасные вещи. Возможно, именно его особые отношения с Богом делают его сильным. Это делает его таким решительным и источником вдохновения для его людей. Всем усташам, которые хотели бы видеть эту страну свободной от угрозы коммунизма, евреев и мусульман и крестьянской глупости Сербской православной церкви».

«А я думал, что монополия на такое козье дерьмо принадлежит нацистам».

Гейгер открыл свой портсигар и предложил мне одну. Потом, взяв меня за руку, мы вышли на улицу покурить. Летнее солнце уже скрылось за облаками, и небо над Баня-Лукой было кроваво-красного цвета. В сербском православном соборе работы по сносу прекратились на день, но не из-за жестокости. Я слышал женский плач. Зачем я пришел в это адское место?

— Знаете, мне кажется, я слышал об этом парне, полковнике Драгане, во время моей первой командировки сюда. Об обоих этих мужчинах. Твой отец Ладислав и этот отец Томислав. Я слышал довольно ужасные вещи. Такие вещи могли произойти только здесь, в Югославии. Эта страна полна ненависти — в этом отец аббат был прав.

«Что ты слышал, Гейгер? Какие вещи?"

«Ужасные вещи. Кое-что о двух монахах, которые работали с усташами. Просто имя, на самом деле. Раньше их называли жрецами смерти Анте Павелича. Это верно. Жрецы смерти. Я слышал, что они убили много людей. Не только в бою. И не только партизан — людей, которых нужно убивать, — но и женщин и детей».

— Потому что они были сербами?

«Потому что они были сербами. Послушай, Гюнтер, меня не касается, чем ты занимаешься. Но в этой стране ты как рыба в воде. В Берлине ты, наверное, знаешь, что делаешь, но здесь, в этой форме, ты просто еще одна мишень. Мой вам совет: держитесь подальше от этого полковника Драгана и от Ясеноваца. Оставь письмо министра у этого парня, возвращайся в Загреб и садись на ближайший самолет домой.

«Я думал об этом. Не думай, что нет. Но у меня есть личная причина убедиться, что письмо попадет в его руки. Кроме того, министр не будет слишком доволен мной, если я скажу ему, что мог встретиться с этим типом, а потом все испортить. Он может не подписать мои расходы, и тогда где я буду?»

"Живой. Слушай, я не шучу. Этот полковник настоящий монстр. Дело в том, что даже эсэсовцы не ходят в Ясеновац, если мы можем избежать этого. До войны здесь был кирпичный завод, а сейчас концлагерь. Для сербов. Я полагаю, что в Ясеноваце в начале войны было несколько евреев, но сейчас они все мертвы. Убит усташами».

После Смоленска я задумался, как плохо может быть в Ясеноваце. А ведь я только доставляла письмо. Конечно, я мог бы сделать это в кратчайшие сроки. Кроме того, я уже встречался с дьяволом раньше; на самом деле я был почти уверен, что когда-то работал на него. Гейдрих был моим лучшим предположением о том, что на самом деле представляет собой дьявол. И я не мог себе представить, что хорватские массовые убийцы могут быть хуже, чем немецкие массовые убийцы вроде него или Артура Небе. Но что я собирался сказать Далии Дреснер? Что ее отец был чудовищем? Я не думал, что ей будет приятно услышать что-то подобное.

— Не беспокойся обо мне, — сказал я. «Я круче, чем выгляжу».

— Нет, ты выглядишь достаточно крутым. Это не проблема. Проблема в том, что я заглянул внутрь твоей души, Гюнтер. Там еще осталась крупица приличия. Вот твоя гребаная проблема. Что говорит Ницше? Человек может думать, что может смотреть в бездну, не упав в нее, но иногда бездна смотрит в ответ. Иногда бездна оказывает странное влияние на ваше чувство равновесия. Возьми это у того, кто знает».

Я пожал плечами. «Я все еще еду в Ясеновац. Кроме того, как ты сказал, он на обратном пути в Загреб.

«Ты мне нравишься, Гюнтер, — сказал Гейгер. «Не знаю почему, но знаю. Может быть, это та капля порядочности в тебе. Я тебе завидую. Я по локоть в крови. Но ты. Вы другие. Я не знаю, как вам это удалось в SD, но у вас получилось, и я восхищаюсь этим. Итак, вы не оставляете мне другого выбора, кроме как отправиться с вами в Ясеновац. Думаю об этом. Вы не говорите по-хорватски. Или боснийско-сербский. Кроме того, предположим, вы столкнетесь с некоторыми пролами? Или какие-то враждебно настроенные качки?

Мусульманами Эл обычно называл мусульман.

"Я говорил тебе. Эти ублюдки любят заставлять тебя сосать свой собственный член. Тебе нужны я и сержант, едущий с дробовиком по дороге с тобой. Кроме того, у нас теперь есть еще одна машина. С водителем. Так что вы будете в еще большей безопасности, чем раньше».

Я должен был признать, что он был прав.

— Как насчет того, чтобы вернуться в ваше подразделение СС? Я сказал.

Гейгер пожал плечами. — На это уйма времени. Кроме того, сейчас мы здесь, в Баня-Луке, я знаю хорошее место, где можно поесть и переночевать. Сегодня ты мой гость. И мы уйдем первым делом утром.


Двадцать три

Это был прекрасный теплый день, и мы отлично продвигались по узкой дороге обратно в Ясеновац. Мне удалось убедить себя, что, оказавшись там, я буду на полпути обратно в Загреб, а затем в Германию, что каким-то образом все уладит. Вы можете стоять, чтобы увидеть почти все, если вы знаете, что это не будет длиться очень долго. Пропахший алкоголем Гейгер дремал на пассажирском сиденье рядом со мной, а Оэль и еще один эсэсовец следовали за ним в машине сзади. Пару раз мы видели усташские грузовики, ехавшие в обратном направлении, но люди в них не обращали на нас особого внимания. Раз или два мы услышали вдалеке звуки выстрелов из стрелкового оружия и из предосторожности остановились на некоторое время, чтобы покурить. Но если это были Пролы, то мы их не видели. Наш новый компаньон, хорватский капрал СС по имени Швёрер, был мальчиком немногим старше того, кого Гейгер застрелил накануне. Его волосы были похожи на тонкую золотую нить, а цвет лица был светлым, как у школьницы. Он мало что сказал. Это было не место для разговоров. Он пытался сопоставить нам дым с дымом, но в итоге его вырвало на обочине дороги после того, как он позеленел от табака, что Гейгеру показалось очень забавным. Мы снова тронулись в путь и через пару часов притормозили, чтобы пересечь деревянный мост у слияния рек Савы и Уны. Под легким туманом, висевшим над водой, как дыхание какого-то вонючего подводного существа, что-то привлекло мое внимание. Я остановил машину, вышел посмотреть и быстро закурил, когда услышал скулящий комар. Мне никогда не нравилось, когда меня что-то сильно кусало, даже если это была женщина. На короткое мгновение я подумал, что объект в воде — это кто-то плавающий. Но, как я уже собирался обнаружить, мы были далеко от Ванзее и Гавела и всего такого невинного, как плавание.

"Что это такое?" — спросил Гейгер.

"Я не уверен."

Я указал на реку и подождал, пока медленная грязно-коричневая вода приблизит объект, но у меня уже было сильное подозрение, что это такое. Это было женское тело, все еще одетое в цветочное платье, и оно проплыло прямо под мостом, на котором мы стояли, — достаточно близко, чтобы было видно, что ее руки связаны за спиной, глаза выколоты, и большой кусок ее голова отсутствовала. Недалеко от нее в воде было второе тело, а затем и третье, и это тоже были женщины, тоже изуродованные. Швёрер бесстрастно смотрел на эти тела, и у меня сложилось стойкое впечатление, что, несмотря на его невинное лицо, он уже был знаком с подобными зрелищами.

«Эта река проходит прямо через Ясеновац, прежде чем попасть сюда», — сказал Гейгер.

— Возможно, на пути к Аиду. И это означает, что вы думаете, что именно там они были убиты. В Ясеноваце».

"Вероятно."

"Дерьмо."

— Я же предупреждал тебя, что это не место для нас. Я полагаю, что раньше в Ясеноваце был офис СС, пока они не закрыли его год назад, после того как там были убиты последние евреи. Это официальная причина. Нет больше евреев, нет больше интереса к немцам. То, что УНС делает с сербами, это их личное дело. Но из того, что я слышал, пятеро оставшихся там немцев не выдержали и ушли без разрешения. Значит, должно было быть плохо. Насколько это плохо, я думаю.

«УНС?»

«Усташская надзорная служба. Специальная полиция, которая охраняет эти лагеря. И это напоминает мне, Гюнтер. Когда мы доберемся до кирпичного завода, было бы очень желательно, если бы вы сдерживали свое очевидное отвращение. В этой части мира исчезают не только сербы, евреи и цыгане. Это любой, кто, по мнению UNS, им не нравится. И это может легко растянуться, чтобы включить меня и вас. Насколько мне известно, те пятеро немцев, которые там находились, вовсе не исчезли, а были убиты. Видите ли, эти ублюдки из UNS убивают не из идеологических соображений, как я и сержант, а потому, что им нравится убивать, и потому что они получают удовольствие от жестокости, и вы не хотите раздражать их своим берлинским видом и грацией. Что касается меня, я мог бы время от времени получать удовольствие от компании такого цивилизованного человека, как ты, но эти мальчики так не думают. Здесь лучших ангелов нашей природы просто не существует. Здесь просто зверь, и зверь ненасытный. Еще в Баня-Луке этот офицер разведки сказал что-то о вашем злобном друге полковнике Драгане, чего я не упомянул. Пару раз он называл его Маэстровичем, а однажды даже назвал его маэстро, что, я уверен, вы знаете, является почетным уважительным титулом. Ну, вы можете себе представить, что здесь вызывает уважение. И это не игра на чёртовой виолончели. Так что, пожалуйста, постарайся помнить об этом, когда будешь доставлять свое чертово письмо.

Я молча кивнул.

«Сербка она или нет, но я не вижу смысла убивать женщину, если только она не шлюха с ружьями Прола, и она на тебя накинулась», — сказал Оэль. — И даже тогда, пока ты не повеселишься с ней.

— Ты имеешь в виду изнасиловал ее, — сказал я.

— Это не изнасилование, — сказал Оэль. «Я никогда не трахал винтовочную шлюху, которая не хотела, чтобы я ее трахал. Действительно. Даже проул попытается заставить вас трахнуть ее, если она думает, что ее застрелят. Это не изнасилование. Они хотят, чтобы ты их трахнул. Иногда они хотят, чтобы ты их трахнул, даже если они знают, что ты собираешься убить их сразу же после этого. Как будто они хотят умереть, а внутри них все еще бурлит какая-то жизнь, если вы понимаете, о чем я. Но эти девушки не выглядят так, будто их даже трогали».

Размышляя о том, что юридические тонкости того, что представляет собой согласие, скорее всего, ускользнет от внимания такого человека, как Оэль, я закурил сигарету от окурка другого. — Лагеря, — сказал я. — Ты сказал лагеря, Гейгер.

«Кирпичный завод в Ясеноваце — самый большой из по крайней мере пяти или шести концентрационных лагерей в этом районе. Но может быть и больше. Здесь, в этом болоте, кто знает? Я слышал, что у них есть специальный лагерь только для цыган, где все обычные жестокости доведены до адского уровня». Он пожал плечами. «Но в этой стране вы слышите всякие вещи. Не все из них могут быть правдой».

«Я не думаю, что усташи могут многому научить эсэсовцев, когда дело доходит до жестокости», — сказал я. — Не после того, что я видел в Смоленске.

«Не так ли? Насколько я слышал, СС в Польше сейчас убивает евреев отравляющим газом из гуманных соображений». Гейгер мрачно рассмеялся. «В Югославии никого не травят газом. Как видите сами».

Пока мы там стояли, по меньшей мере девять или десять тел проплыли мимо, как коряги. Большинству проломили головы или перерезали горло.

«Они разбивают себе головы большими молотками, — сказал Гейгер. «Как будто они стучали в колышки палатки. Так много для человечества».

Я вздохнул, дважды затянулся сигаретой и покачал головой. «Для экономии пуль, я полагаю», — услышал я свой собственный голос.

— Нет, — сказал Гейгер. «Я думаю, что UNS просто нравится раскалывать сербам черепа».

«Почему они так бросают их в реку?» — спросил я, как будто действительно ожидал ответа, который можно было бы счесть хоть сколько-нибудь разумным. И на самом деле это был вовсе не вопрос, а наблюдение, порожденное бесконечной печалью и абсолютной уверенностью, что мне здесь не место. Я снял кепку, бросил ее в машину и яростно потер голову ладонью, как будто это могло помочь мне что-то понять. Это не так.

«Экономит усилия по их захоронению», — сказал Швёрер. «Я ожидаю, что они думают, что рыба все уберет. Они правы и в этом. В этой реке водятся жерехи, которые вырастают не менее метра в длину. Я рыбачил немного, так что я знаю. Был у друга однажды в Саве жерех весом двенадцать килограммов. Помяни мои слова, через месяц или два ты и не узнаешь, что эти тела были здесь. Это было то, что он сказал с тех пор, как покинул Баня-Луку.

— Почему ты не присоединился к усташам? Я спросил его.

«Я, сэр? Я не хорват. Я этнический немец, я. И чертовски горжусь этим.

В свете того, что я уже видел, я не чувствовал гордости за то, что я человек, не говоря уже о немце, поэтому я оставил это.

Мы сели обратно в машины и поехали через густой темный лес на большую заболоченную равнину, где впервые увидели лагерь, а вскоре после этого остановились на блокпосту и были обязаны объяснить охранникам, чем занимаемся. . Вдалеке, параллельно реке, виден поезд, направляющийся в лагерь. Охранник снял трубку, сказал несколько слов и махнул нам рукой.

«Вам повезло, — сказал Гейгер. «Кажется, полковник Драган здесь. Он был не вчера». Он посмеялся. — Судя по всему, он был в Загребе.

«Это определенно похоже на мою удачу», — сказал я. «Я бы ни за что на свете не пропустил бы это».

Наконец мы подошли к главному входу в то, что называлось Лагерем III. Было легко понять, почему это был кирпичный завод; все это место было обнесено огромной кирпичной стеной около трех метров в высоту, отлично построенной, и сотни метров в окружности. Там была входная арка, тоже из кирпича, с большой вывеской, а наверху усташский щит с буквой U и хорватским красно-белым флагом. Внутри арки стоял необычайно богато украшенный коучинговый фонарь из кованого железа. Оставив Оэля, Шверера и две машины, мы с Гейгером подошли ко входу. Хорватская охрана провела нас, и только сейчас я осознал истинные размеры лагеря, раскинувшегося на огромной плоской равнине. Влажный, болотный воздух был насыщен гнилым запахом смерти и адским визгом комаров, и я вдыхал его с большим отвращением. Когда сам воздух содержит человеческую гниль, он застревает в горле. Параллельно реке Саве на востоке шла единственная железнодорожная колея, по которой уже сейчас черный паровоз, который мы видели ранее, медленно и с трудом пробирался к концу пути.

Перед нами на северо-западе располагались лагерные постройки, над которыми возвышалась одноэтажная казарма длиной пятьдесят или шестьдесят метров; за ними было несколько высоких дымоходов и несколько сторожевых башен. Вдалеке мы почти могли видеть озеро, где даже сейчас сотни заключенных работали, добывая глину для изготовления кирпичей. Все казалось неестественно спокойным, но уже мой взгляд уловил тело, свисающее с гвоздя на телеграфном столбе, а затем и настоящую виселицу, на которой висели еще два тела. Но все это было ничто по сравнению с тем зрелищем, которое ожидало нас в маленьком огороженном частоколом саду перед каменной виллой, куда нас теперь препроводили. Там, где кто-то в Германии мог бы выставить некоторые растения в терракотовых горшках, альпинарии или даже серию керамических садовых гномов, здесь был фактический частокол из отрубленных человеческих голов. Поднимаясь по ступенькам к входной двери, я насчитал не меньше пятнадцати. Охранник отправился за полковником, а ожидая его внутри виллы, мы открыли истинный ужас того, как именно были получены головы в саду. Рядом с почти обязательным портретом Муссолини на аккуратно оклеенной стене были обрамлены фотографии обезглавленных мужчин и женщин, предположительно сербов, которым отрезали головы ножами, топорами и, на одной особенно тошнотворной фотографии, поперечной пилой для двух человек. Это было достаточно плохо, но больше всего меня беспокоили улыбающиеся лица большой команды усташей, творивших эти жестокости. На этих картинках военные бедствия Гойи выглядели как набор иллюстрированных салфеток. Я сел на плохо пружинящий диван и с несчастным видом уставился на носки своих ботинок.

«Постарайтесь вспомнить, что я вам говорил», — сказал Гейгер. — Тебе нужно держать рот на замке, если мы собираемся выбраться отсюда живыми. Это не наше гребаное дело. Не наше гребаное дело. Просто имейте это в виду. Здесь. Выпить."

Гейгер достал серебряную фляжку. Он был наполнен ракией из отеля Sunja. С благодарностью я откусил кусочек и наслаждался тем, что это вещество сожгло покрытие с моих внутренностей; это была та выпивка, которую я заслужил, — выпивка из девятого круга ада, — и достаточно было ее проглотить, чтобы на несколько минут замолчать, как будто какой-то адский чертенок влил тебе в горло жидкий огонь.

Мы ждали полчаса. Я старался не смотреть на фотографии на стене, но мой взгляд продолжал тянуться туда. Каково было стоять на коленях перед человеком, который собирался отрезать тебе голову ножом? Трудно представить себе худшую судьбу, чем эта.

— Где этот ублюдок вообще? Я спросил.

«Охранник сказал, что он на другом берегу реки. В Донья Градина. Маленький остров, называемый местом вздохов. Он пожал плечами. "Звучит хорошо. Почти расслабление, правда. Но у меня ужасное предчувствие, что ничего подобного.

Наконец мы услышали голоса, и в комнату вошел высокий темноволосый мужчина в элегантном сером мундире, черных ботинках и Сэме Брауне.

— Я полковник Драган, — сказал он. — Я понимаю, что ты хотел меня видеть.

Он прекрасно говорил по-немецки с почти австрийским акцентом, как и большинство этнических немцев. Было легко понять, откуда у Далии такая красота. Полковник Драган был неулыбчив, но красив как кинозвезда. На лацканах его гимнастерки и фуражке красовалась золотая буква U , но я бы пожалел, что у него на лбу не было клеймо с буквой U. После войны я надеялся, что кто-нибудь еще подумает об этом и возьмет на себя обязательство подвергнуть его остракизму, а затем и смерти.

Гейгер и я встали и представились; в конце концов, он был полковником.

«Могу ли я спросить, были ли вы ранее известны как отец Ладислав в монастыре Петричевац в Баня-Луке, а до этого как Антун Джуркович?»

— Давненько меня так никто не называл, — сказал полковник. "Но да. Я это он.

— Тогда, — сказал я, — у меня к вам письмо от вашей дочери, — и, открыв портфель, отдал ему письмо Далии.

Он взглянул на написанные от руки имя и адрес на обратной стороне конверта с некоторым недоверием, как будто они были отправлены на Венеру. Он даже поднес его к носу и подозрительно понюхал.

"Моя дочь? Вы говорите, что знаете мою дочь, Драгику?

"Я знаю ее. Я уверен, что ее письмо объяснит любые ваши вопросы.

«В последний раз, когда я видел ее, она была еще ребенком, — сказал он. — Должно быть, она сейчас молодая женщина.

— Она, — сказал я. «Очень красивая».

«Но как же посреди войны у Драгицы есть два мальчика на побегушках из СС? Она настолько важна? Фрау Гитлер, наверное? Последнее, что я слышал, она жила в Швейцарии. Думаю, в Цюрихе. Или швейцарцы уже не нейтральны? Искушение вторгнуться в это нелепое место стало слишком сильным для вашего Гитлера?

— Она кинозвезда в Германии, — сказал я ему. «В УФА-Бабельсберге в Берлине. Доктор Геббельс является не только министром правды и пропаганды, но и главой киностудии. Я здесь по его прямому указанию. Я подожду, пока ты прочтешь это письмо, и посмотрю, есть ли ответ.

"Я понятия не имел. Она всегда была красивой. Как ее мать. Но кинозвезда, говоришь?

Я кивнул. Я подумал, что лучше не упоминать, что его бывшая жена умерла. Лучше оставить это письмо Далии.

«В последний раз, когда я ходил в кино, я был мальчиком, — сказал полковник. "Должно быть. Это был немой фильм». Он нахмурился. "Как вы меня нашли?"

— Твой старый отец-аббат из Петричевца в Баня-Луке. По-видимому, это был ваш последний известный адрес.

«Отец Марко? Я не могу поверить, что кто-то не убил этого человека. Он слишком откровенен для своего же блага. Даже для католического священника. Есть и другие, которым повезло меньше, чем ему».

— Он мне скорее нравился, — солгал я.

«Он указал нам направление на штаб-квартиру усташей в городе, — объяснил Гейгер. — И там нам сказали, что ты, скорее всего, здесь. В Ясеноваце. Изготовление кирпичей».

— Простите меня, джентльмены, вы проделали долгий путь. Может быть, ты хочешь пообедать? Немного пива? Какая-то ракия? Немного хлеба и колбасы?

Я уже собирался отказаться, когда ответил Гейгер. — Это было бы очень любезно с вашей стороны, полковник Драган.

Полковник ушел, чтобы приказать своим людям принести нам что-нибудь и, вероятно, прочитать его письмо. Я снова сел на диван. И когда еще через двадцать минут принесли еду и питье, Гейгер с жадностью набросился на них. Я смотрел, как он ест, с чем-то, близким к презрению, но ничего не сказал. Мне не нужно было. Мое лицо, должно быть, было похоже на письмо Эмиля Золя.

— Не ешь? — спросил Гейгер. Он ужасно ухмылялся, пока ел.

«Как ни странно, похоже, я не привез с собой свой аппетит».

«Солдат учится не обращать особого внимания на аппетит. Вы едите, когда есть еда, голодны вы или нет. Но, как это бывает, я голоден. И ничто не мешает мне и моей личинке». С набитым хлебом и колбасой ртом он встал, чтобы рассмотреть фотографии. «Даже эти головы и эта маленькая стена усташских героев. Никогда раньше не видел человека с отпиленной головой. Знаете, в стиле дровосека. Я видел ужасные вещи на этой войне. Делал тоже раз-два. Но я никогда не видел ничего подобного».

Он повернулся и посмотрел в окно.

«Почему бы вам не спросить полковника Драгана, можно ли вам устроить демонстрацию?»

— Знаешь, я могу это сделать, Гюнтер. Должно быть достаточно легко. Я не думаю, что у тех людей, которые были в поезде, есть что-нибудь лучше, чем развлечь меня. В конце концов, я думаю, что они все равно все умрут.

— Вы имеете в виду, что в этих фургонах есть люди?

Я подошел к окну и выглянул. Как и сказал Гейгер, товарные вагоны уже были открыты, и несколько сотен человек слезали с поезда и гнались к реке, к барже, которая уже приближалась, чтобы переправить их навстречу их наиболее вероятной судьбе.

«Сербы?» Я сказал.

"Вероятно. Как я уже сказал, все евреи в этой части мира мертвы. Но осталось еще много сербов, которых нужно убить».

По его тону трудно было понять, одобряет Гейгер происходящее в Ясеноваце или нет.

Я взял бутылку ракии, которую принес усташский охранник, и налил себе полный стакан. Он был не так силен, как вещество во фляжке Гейгера, но это не имело значения.

— Чем скорее мы уедем из этого богом забытого места, тем лучше, — сказал я.

— Я склонен согласиться с вами, Гюнтер. Хотя я скорее думаю, что Бог может не согласиться. Не Бог оставляет нас, а человек оставляет Бога. Его присутствие здесь было бы более очевидным, конечно, если бы вместо высокой стены, чтобы заключать в тюрьму, а затем истязать людей, они построили бы большой собор. Как торжество славы Божьей и достоинства человека. Так же, как и другие люди, подобные этим, — может быть, их прапрадеды — построили в Загребе прекрасный собор из кирпичей. Однако в этом случае они построили это место, чтобы отметить, где и что был человек. Чтобы свидетельствовать о том, что у всех нас есть внутри — о способности к смерти и разрушению, которой обладают все люди. Видишь ли, на каждую Сикстинскую капеллу приходится сотня подобных мест, Гюнтер. И позвольте мне спросить вас вот о чем: действительно ли одно из них менее значимо как выражение человеческих усилий, чем другое? Нет, конечно нет. Лично я думаю, что Бог всегда рядом, даже от этого постыдного ужаса. Возможно, в конечном счете именно это и делает ужасы по-настоящему ужасными. Знание того, что Бог все видит и ничего не делает».

Пару дней спустя, с письмом полковника Драгана к его дочери Далии в кармане моей туники и с циничными словами Гейгера, все еще звучащими в моих ушах, я снова был на Эспланаде в Загребе, и мне нечем было заняться до тех пор, пока я не смог с благодарностью улететь обратно в Берлин, я стал немецким туристом. С тем же успехом я мог бы остаться в своей комнате на Эспланаде и напиться до беспамятства флягой ракии, которую привез с собой. Это то, что мне хотелось делать. Я бы тоже так сделал, если бы не страх, что, начав так пить, уже никогда не остановлюсь. Среди стольких других, опьяненных жестокостью, кто заметил бы одного человека, опьяненного пьянством? Итак, я выпросил у консьержа карту и отправился исследовать город.

В Загребе казалось, что римско-католических церквей втиснуто в одно маленькое пространство больше, чем в телефонном справочнике Ватикана. У одного из них, Святого Марка, была сказочная крыша, которая, казалось, была сделана из тысяч конфет Haribo. На фасаде каждого второго здания были атланты, словно это место было отягощено собственной историей. Это было. Между ними Габсбурги и Римско-католическая церковь уничтожили все завтрашнее из этого места, так что все, что осталось, было прошлым и для большинства людей очень неопределенным будущим. Это было такое место, где вы ожидали найти доктора Франкенштейна, внесенного в телефонную книгу, хотя в последний раз золотушные граждане бунтовали не для того, чтобы сжечь замок какого-нибудь сумасшедшего ученого, а для того, чтобы сжечь магазины и дома невинных сербов. Большинство косоглазых местных жителей по-прежнему выглядели так, будто держат за кухонной дверью горящий факел и вилы. Я шел по неровным мощеным улицам с горчичными домами, вверх и вниз по головокружительным деревянным лестницам и мимо крутых садовых террас с городскими виноградниками, по открытым площадям размером с русские степи с общественными зданиями, многие из которых были забытого оттенка желтого, как старая сахарная пудра. Подойдя к старым городским воротам, я услышал низкий человеческий звук, а когда свернул за угол, то очутился в сводчатой арке, где около сотни женщин с ястребиными лицами и пузатых небритых мужчин бормотали свое поклонение святыне Богородицы. Марии, занимавший место за железной оградой в стиле барокко. Но для меня это выглядело и звучало как сатанинская месса. Позже я увидел приближающуюся банду шумных молодых людей. Я задумался, когда увидел, что все они одеты в черное. Я думал, что это головорезы усташей, пока не увидел их ошейники и не понял, что все они священники; а потом я спросил себя: «А какая разница?» После того, что я увидел в Ясеноваце, католицизм казался не столько верой, сколько своего рода проклятием. Фашизм и нацизм были достаточно плохи, но этот более древний культ казался почти таким же злом.

Я прошел к городскому собору и нашел там других немецких солдат, которые уже искали передышку от дневной жары или, возможно, как и я, искали чего-то духовного. Когда он вошел в дверь, один солдат благоговейно перекрестился и преклонил колени в направлении алтаря. Монахиня с худощавым лицом строго велела ему закатать рукава рубашки из уважения к Богу, и он кротко повиновался, как будто Бог действительно заботился о таком обряде в стране, где менее чем в ста километрах от него его священники резали женщин и дети. Произнеся отповедь, монахиня удалилась в часовню, которая была маленькой Гефсиманской церковью мерцающих свечей, и принялась обтирать Христа на кресте длинной тряпкой из перьев. Он и глазом не моргнул. Я ожидаю, что это сделало долгожданную замену римскому копью в его боку. Я задавался вопросом, что любой из них — Христос или монахиня — сделал бы из того, что я видел в Ясеноваце. При всей их языческой жестокости я сомневаюсь, что римляне могли придумать что-нибудь более кровожадное, чем сцены, которые я видел в этом болоте. С другой стороны, возможно, усташи принадлежали к гораздо более древней традиции преследований, чем я предполагал.

Перед тем, как мы покинули малярийный безумный Ясеновац, полковник Драган с гордостью показал мне свою особую перчатку — на самом деле больше похожую на кожаную рукавицу и правильно используемую для стрижки пшеничных снопов — с острым, как бритва, изогнутым лезвием, пришитым к нижней стороне, так что что он мог перерезать глотки с большей скоростью и эффективностью. Этим Србошеком — своим сербским закройщиком — неописуемый полковник хвастался перед нами тем, что за один день перерезал более тринадцати сотен сербских глоток.

Но я не мог больше сдерживаться и на это ответил: «Что такая красивая женщина, как Драгика, могла иметь такого отца, как ты, просто не верится».

В этот момент Гейгер подтолкнул меня обратно к машине, и мы быстро уехали, прежде чем безумный хорватский полковник успел что-то сказать или сделать.

Теперь, когда я сидел в соборе, дверь исповедальни открылась, и из будки вышел молодой офицер СС, и мне стало интересно, в чем же он только что исповедовался. Убийство, наверное? И можно ли когда-нибудь простить то, что мы, немцы, пустили в ход в этой стране? Римские католики, вероятно, думали, что это возможно. Это была вера, которой они жили. Что касается меня, то я в этом сомневался. Позже я подошел к жемчужине парка, лег, тупо уставился на блестящую траву и подумал, что муравьи и пчелы больше заслуживают Божьей милости, чем я. Разве я не был немцем? И разве мы, немцы, не поставили к власти таких страшных чудовищ, как усташи и полковник Драган? Опять же, может быть, Гейгер все-таки был прав. Может быть, все мужчины были так или иначе виноваты. Бельгийцы совершили ужасные вещи в Конго, как и англичане в Индии и Австралии. Испанцам нечем было гордиться из-за того, как они изнасиловали Южную Америку. Простит ли когда-нибудь армяне турок? И русские — ну, их тоже вряд ли можно было исключить из уравнения зла. Сколько миллионов смертей приказали Ленин и Сталин? Доказательства этого я видел в Катыни. Неужели немцы так сильно отличались от всех остальных? И будет ли достаточно извинений? Только время покажет. Однажды в будущем мертвые будут говорить из прошлого о том, что делается здесь, в настоящем.


Двадцать четыре

Геббельс внимательно слушал то, что я говорил.

Мы были только вдвоем, снова в его огромном кабинете в министерстве. Учитывая, кем он был, было трудно представить, что я говорю, а он просто слушает, но так оно и было. Обезьяна инструктирует шарманщика. Я задавался вопросом, рассказывал ли ему когда-нибудь кто-нибудь об ужасных вещах, которые творились от имени Германии. Хотя я как бы говорил только о том, что происходило в бывшей Югославии, я также косвенно имел в виду то, что происходило на нашем Восточном фронте. Я, конечно, не стал бы и не мог упоминать об этом более прямо. А Геббельс был слишком умен, чтобы этого не осознавать. Если кто и знал, когда слова могут значить больше, чем кажется, то это был он. Имея докторскую степень в Гейдельберге, Геббельс был, пожалуй, самым умным нацистом, которого я когда-либо встречал; определенно умнее Гейдриха, а это о чем-то говорило. Я полагаю, что он, должно быть, позволил мне говорить так десять или пятнадцать минут без перерыва. Начальник киностудии дал мне эту роль второго плана, и теперь он был обязан увидеть и услышать, что я из этого сделал. Но в конце концов он наклонился вперед на диване и поднял одну из своих тонких женских рук, чтобы сказать что-то:

«Нет никаких сомнений в том, что в этой войне совершаются ужасные вещи с обеих сторон. Давайте проясним это. Прошлой ночью был исключительно сильный налет на Гамбург с самыми тяжелыми последствиями для гражданского населения. Пятьсот британских самолетов без разбора атаковали и бомбили город. На данный момент никто не может подсчитать, сколько немецких женщин и детей было убито. Но я могу сказать вам, что их сотни, возможно, тысячи. Мало того, почти двести тысяч человек только что остались без крова, и я не знаю, как мы решим эту проблему. Особенно сильно пострадала Альтона. Это настоящая катастрофа, как и то, что происходит в Хорватии, тоже катастрофа. Я признаю это. Но эта дурацкая историческая вражда между славянами — полная интермедия настоящей войны. война Германии. Так что наши первые мысли должны быть о том, что происходит здесь, дома. Если наши люди когда-нибудь потеряют волю к сопротивлению, мне не нужно говорить вам, что произойдет. Самый серьезный кризис, с которым когда-либо сталкивалась эта страна. Русские сделают с этой страной и с нашим народом то, что сейчас делают усташи в Хорватии. В этом не может быть никаких сомнений. Я знаю, ты не хочешь этого, Гюнтер. Никто не делает."

Когда Геббельс по-птичьи двигал головой, я понял, что своими черными волосами и крючковатым носом он больше всего напоминает мне ворону-падальщика.

— Я согласен с вами, — продолжил он. «Этот парень, полковник Драган, звучит как настоящее чудовище. Убийственный зверь из самой глубокой ямы ада. Должен признаться, я понятия не имел, что что-то подобное может произойти. В конце концов, он был священником. Вы же не ожидаете, что священники станут убийцами, не так ли? Хотя, конечно, Сталин выучился на священника, прежде чем стать грабителем банков. Нет, если бы я знал, что такое вообще возможно, я бы никогда не послал тебя туда. И я вижу, тебе было ужасно тяжело, Гюнтер. Я сожалею о том, что. Но теперь ты вернулся домой, и теперь вопрос в том, что мы собираемся сказать бедной Далии? Ведь нам — вам, наверное, — придется ей что-то сказать. Но что? Как и большинство актрис, она чувствительна. Темпераментный. Эмоциональный. Ну, вы это уже знаете. Кстати, она очень хорошо отзывалась о вас. Действительно очень высоко. Кажется, вы произвели на нее большое впечатление. Учитывая, что ваше знакомство было таким коротким.

Я закурил сигарету и задумался, много ли знает Геббельс о том, что произошло между его звездой и мной. Я ни на минуту не подумал, что Далия сказала бы ему, что мы спали вместе; но он был умен, и даже подозрение с его стороны, что между нами что-то есть, было бы для меня гибельно. Тот факт, что в министерстве не было головорезов, не означал, что Геббельс не мог позвонить на Принца Альбрехтштрассе и отправить меня в камеру гестапо за то время, которое ему понадобилось, чтобы расшнуровать хирургический ботинок.

— Я думал, вы хотели, чтобы я произвел на нее впечатление, сэр. Вы сказали, что кто-то с особыми навыками. Вы сказали, детектив с проверенной репутацией.

"Я это сказал?"

— Вы не из тех, кто имеет привычку быть расплывчатым в том, что он говорит. Или не помнить об этом. Я думаю, мы оба знаем, что леди нуждается в очень осторожном обращении. У меня была идея, что вы хотели, чтобы я заставил ее поверить, что я не просто какая-то марионетка министерства, посланная вами, чтобы сгладить ситуацию, чтобы вы могли вернуть ее к работе над этой картиной. Что я действительно был настоящим детективом и что у меня есть реальный шанс выследить этого парня. Что я и сделал. Могу добавить, несмотря на значительные трудности и немалую опасность для себя.

— Сад действительно был украшен человеческими головами?

«Как будто его спроектировали Саломея и Синяя Борода. От одного только присутствия у меня зачесалась шея».

«Я не думаю, что есть возможность пригласить такого человека сюда, в Берлин. В этом суть его письма к ней, по-видимому. Он хочет приехать и навестить ее в студии».

— Ты читал?

«Я перевел его с хорватского. Да, я прочитал это. Полковник Драган говорит, что хочет навестить ее как можно скорее. Что ж, вряд ли можно винить мужчину за то, что он хочет увидеть свою отчужденную дочь, я полагаю. Особенно, когда она известная киноактриса».

Я скривился.

"Что?" он спросил.

«Этот человек — маньяк-убийца. Я не думаю, что буду рад известию о том, что мой отец был самым ужасным военным преступником, который получает удовольствие, перерезая сотни глоток в один день. Не говоря уже о том, что он появился на моем пороге.

«Нет, — сказал Геббельс. «Я бы тоже. Нужно учитывать и рекламную ценность. Если выяснится, что ее отец был массовым убийцей, это легко может отразиться на ее карьере актрисы, не говоря уже о нынешней картине. Немцы любят, чтобы их главные дамы выглядели добродетельными, безупречными, чистыми. Я знаю, что. Они не хотят, чтобы у них была фигура Игоря в верхней башне. Все это убеждает меня, что, возможно, нам не следует отдавать ей и его письмо.

«Это зависит от вас. К счастью, мне не нужно принимать это решение. О его письме или что ей сказать.

— Тем не менее, раз ты собираешься снова ее увидеть — это профессиональный поступок, не так ли? Вот что бы вы сделали, если бы были частным детективом? Вы пойдете и поговорите с клиентом?

"Да. Я так полагаю.

«Тогда, ввиду этого, ваш вклад был бы очень признателен. Мы должны собраться и решить, что делать ради нее. Как мы собираемся сказать ей то, что мы собираемся сказать ей, не подвергая риску этот фильм».

"Тогда все в порядке. Примерьте эту шляпу на размер. Я отправился в монастырь в Баня-Луке, чтобы найти Антуна Джурковича, также известного как отец Ладислав. Далия уже отправила туда несколько писем. Но на них не ответили. Так как насчет того, чтобы сказать, что на них не ответили, потому что он мертв? Отец аббат, с которым я разговаривал, сказал то же самое. Не знаю, каким священником он был, но отец Ладислав теперь полковник Драган. И было бы добрее, если бы она никогда этого не знала.

— Итак, капитан Гюнтер, вы советуете солгать этой женщине о ее собственном отце? Геббельс рассмеялся. — Если ты забыл, это Министерство Правды.

Я, конечно, не забыл; в своем белом летнем костюме Геббельс выглядел почти как человек, которому можно доверять; но, учитывая количество лжи, состряпанной в этом месте, я не думал, что еще одна ложь — в хорошем смысле — могла бы что-то изменить в схеме вещей. И все же я не собирался говорить ему об этом. В общем, неразумно напоминать дьяволу, что он дьявол, особенно когда мы так хорошо ладили.

— И ты думаешь, что можешь сказать это Далии так, чтобы она не догадалась, что это ложь? Не каждый может солгать и остаться безнаказанным. Как только вы солгали, вы должны придерживаться этого. Вы должны продолжать лгать, даже рискуя показаться смешным. Так же часто приходится снова лгать, чтобы защитить того, кого ты сказал в первый раз. Ложь похожа на кроликов. Одна ложь рождает другую. Поверь мне, Гюнтер, я знаю, о чем говорю. И она умная женщина. Ты уверен, что сможешь убедить ее? Вы достаточно изобретательны?»

— Могу я быть честным, сэр?

"Можешь попробовать."

«Дело в том, что последние десять лет я вру».

Геббельс рассмеялся. "Я понимаю что ты имеешь ввиду. С тех пор как нацисты пришли к власти. Это то, что ты имеешь в виду, не так ли?

«Так было легче остаться в живых. По крайней мере, для человека, который раньше был социал-демократом. Но тогда вы должны это знать. В конце концов, именно поэтому вы выбрали меня для этой работы. Потому что я не нацист. Как ты сказал, все это есть в моем деле.

Он кивнул. «Вы знаете, у нас еще слишком много обывателей в партии. Должен сказать, я бы предпочел, чтобы вы были на борту в качестве коллеги, чем некоторые из тех, с кем мне предстоит встретиться. Возможно, немного запоздало, но я собираюсь обеспечить вам членство в Национал-социалистической партии. Поверьте, это пойдет вам на пользу. И ты можешь оставить все это мне. Я все еще берлинский гауляйтер. Вам не придется ничего делать. Разве что подписать бумаги.

"Спасибо, сэр."

Геббельс снова рассмеялся. «Ваша благодарность переполняет меня. Ты мне нравишься, Гюнтер. Не знаю почему, но знаю».

— И она мне нравится, сэр, — сказал я, быстро меняя тему. "Она мне очень нравится. Достаточно, чтобы хотеть защитить ее от чего-то подобного. Потому что альтернативой является то, что я скажу ей правду, и ей придется жить с этим знанием до конца своей жизни. Трудно сказать, что это сделает с человеком».

На мгновение мне стало интересно, что несколько детей Геббельса подумают о преступлениях своего отца, когда однажды нацисты станут историей.

Геббельс кивнул. "Ты прав. Никто не должен идти по жизни с таким крестом. Ложь, конечно, была бы добрее в этом случае. И ей может быть трудно играть главную роль в этом фильме, зная, что ее отец был таким монстром, как этот человек, которого вы встретили». Он задумался на мгновение. — Она сейчас в Цюрихе. Со своим бесполезным гребаным мужем. Вам придется пойти туда и поговорить с ней лично.

— Какой он?

«Доктор. Обренович? Богатый. Очень богат. Старый. По крайней мере — намного старше ее. В нем есть все, что можно ожидать от швейцарского адвоката, кроме того факта, что он отдаленно связан с бывшим королем Сербии. Геббельс щелкнул пальцами. "Ты знаешь?"

"Я знаю. Александр Первый. Тот, на кого убили в Марселе.

«Нет, на самом деле это был другой Александр. Александр Югославский. Я говорю об Александре Сербском. Но так случилось, что в 1903 году ему также удалось убить себя какими-то армейскими офицерами. Что за люди для убийств, а? Как что-то из Италии при Борджиа.

— Вы хотите, чтобы я поехал в Цюрих?

— Ну, я вряд ли смогу пойти сам. Я думаю, что швейцарское правительство могло бы что-то сказать по этому поводу. Кроме того, это может стать для вас хорошим отдыхом после Загреба. В Цюрихе есть несколько прекрасных отелей. Это то, что швейцарцы делают очень хорошо. Во всем остальном они такие же кровавые помехи, как сербы и хорваты. Если бы не швейцарцы, мы могли бы без раздумий предложить Муссолини и Кессельрингу нашу немедленную поддержку в нынешнем кризисе. В нынешнем виде нам придется послать войска в обход через Австрию и Францию.

— Я никогда не был в Швейцарии, — сказал я. «Но это должно быть лучше, чем Хорватия».

«Я поговорю с министерством иностранных дел», — сказал Геббельс. «Пусть они починят его, чтобы вы немедленно отправились туда. Нет, подождите минутку. Никто из них не кажется мне особенно компетентным. На днях я познакомился с новым заместителем министра — человеком по имени Стенграхт фон Мойланд. Еще один проклятый аристократ. Совершенно посредственно. Нет, я поговорю с Вальтером Шелленбергом из внешней разведки СД. В конце концов, ты тоже SD. Он умен. Он знает лучший способ доставить вас в страну. И лучший отель тоже, наверное. О Шелленберге я скажу одно: он много путешествовал, учитывая, что мы на войне.

— Может, это и неплохо, — сказал я.

— Есть только одна проблема, как я ее вижу. Геббельс усмехнулся. — Тебе придется выйти замуж.

Я услышал, как сглотнул. "Женатый? Кажется, я не понимаю».

«О, это довольно просто. Единственный способ, которым наше правительство может быть абсолютно уверенным, что любой гражданин вернется сюда откуда-то вроде Швейцарии, - это если у него есть семья в Германии. Что вы не делаете. По крайней мере, пока».

— Не думаю, что это скоро изменится, — сказал я.

— Не говори так, Гюнтер. Поверь мне, любовь милой женщины — одно из величайших удовольствий в жизни».

«Возможно, это правда, но нет женщины, которая была бы достаточно мила, чтобы взять меня прямо сейчас».

Геббельс встал и почти исчез, пока хромал за своим столом, где начал перелистывать страницы папки. — А как насчет этой женщины, с которой ты встречался? Он вытащил страницу из папки и снова обошел стол. «Учитель гимназии Фихте на Эмзерштрассе. Кирстен Хандлёзер».

"То, что о ней?"

— Ты не мог жениться на ней? Она не замужем.

— Дело в том, что она не любит меня. И то, что я не влюблен в нее. Откровенно говоря, сэр, я не хочу замуж.

"Возможно. Но это нужно учитывать. Важнее. Во всяком случае, для нее. А именно, что вы сделаете ей одолжение.

— Как это?

— Не говоря уже о том, что ее патриотический долг — выйти замуж и родить детей, как и моя жена Магда, — вы также убережете ее от неприятностей.

Я напрягся. Что бы ни происходило вокруг горы, мне явно не нравилось. Я начал понимать, что в реальной жизни Геббельс действовал так же шизофренически, как и в своих публичных выступлениях: соблазнительно и убедительно в одну минуту, запугивая и принуждая в следующую.

— Что за беда? Я спросил.

Геббельс издал резкий смех.

— В Германии есть только одна беда, Гюнтер. Серьезный вид. Кажется, неделю или две назад в ее школе появились какие-то эсэсовцы, чтобы провести своего рода опрос. Они задавали вопросы о том, почему ни одна из девочек в ее школе не выбрала эвакуацию из Берлина в лагерь KLV. Спастись от бомбежки. KLV не были так популярны, как можно было бы разумно предположить. Как бы то ни было, кажется, фройляйн Хандлёзер не слишком хвалила мальчиков, которых можно найти в этих лагерях. Она даже предположила, что любой порядочный родитель любой ценой будет избегать отправки своих девочек в KLV. Я боюсь, что ее снова будут расспрашивать обо всем ее общем отношении. Кое-кто может счесть то, что она сказала о гитлеровской молодежи, антиобщественным поведением в соответствии с Декретом о национальных вредителях 1939 года. Согласно Декрету о военных преступниках, то, что она сказала, может даже считаться подрывом военных действий. Она легко могла провести шесть месяцев в Бранденбургской тюрьме, не говоря уже о потере работы в школе. Конечно, если бы на ней женился человек из СД и член партии, пусть и новый член партии, это было бы несомненно в ее пользу. Да, даже если бы СД был ты, Гюнтер. Это продемонстрирует вашу добрую веру в нее. Тем более, что я сам непременно послал бы письмо в СД, чтобы сообщить им о своем доверии к вам, а также благословить ваш союз. Что будет считаться рекомендацией для вас обоих. И тем самым исключить любую возможность тюремного заключения».

— А если она не хочет замуж? А что, если шесть месяцев тюрьмы она считает меньшим из двух зол?

«Я сказал шесть месяцев? Это может быть даже хуже, чем это. Война сейчас идет не так хорошо. Может быть, какой-нибудь судья вроде Роланда Фрейслера решит поставить ее в пример. В последнее время он стал довольно суров. Вы слышали, что случилось с этими идиотскими студентами в Мюнхене. И Максу Сиверсу.

Я кивнул.

— Значит, ты должен убедить ее, не так ли?

Я тщательно подбирал следующие слова. — Как мило с твоей стороны интересоваться моими личными делами. Но есть только одна проблема, насколько я понимаю. И это, возможно, одна из причин, почему я раньше не женился. Рискуя подвергнуться судебному преследованию за антиобщественные высказывания лично, есть такая дурацкая штука под названием «Школа невест», которую обязаны посещать все невесты СС и СД, чтобы мужчины не женились на неподходящих женщинах. Помимо того факта, что неподходящие женщины — единственные, кто меня действительно интересует, есть еще тот факт, что женщины, посещающие школу, должны изучать уход за детьми, шитье, послушание в браке, и, в конце этого, есть выдается свидетельство, без которого брак считается недействительным. Во всяком случае, что-то в этом роде. Видимо все это занимает несколько месяцев. Я не понимаю, как я смогу выйти замуж за достаточное время, чтобы поехать в Швейцарию так быстро, как ты хочешь.

Геббельс скрестил руки на груди и выглядел задумчивым, как я видел, когда он произносил речь в кинохронике.

— Да, теперь я вспомнил. Еще о безумных идеях Гиммлера о крови и супружестве. Как всегда, он заставляет гонку мастеров звучать как вопрос получения правильных значков в бойскаутах. Послушай, я поговорю и с Шелленбергом об этом. Я уверен, что есть способ обойти эту чушь. Он ухмыльнулся. — Кроме того, мужу Далии — доктору Обреновичу — будет намного спокойнее, если такой красивый парень, как вы, встретится с его женой, зная, что вы счастливо женатый мужчина. И я тоже. Да. Я еще сделаю из вас респектабельного парня, капитан Гюнтер. Нет ничего невозможного, когда вы к этому стремитесь». Он посмеялся. "Нет ничего невозможного. Постарайтесь запомнить это, когда будете в Цюрихе. Просто убедись, что вернешь Далию. Даже если тебе придется ее похитить.


Двадцать пять

На следующий день я сел на S-Bahn до Западного Берлина, чтобы увидеть Вальтера Шелленберга. Он сидел за аккуратно расставленным письменным столом, улыбаясь своей сардонической улыбкой, поглаживая собственное гладкое лицо или теребя блестящий Железный крест на нагрудном кармане, и был похож на смышленого школьника, пробравшегося через заднюю дверь здания СД на Беркерштрассе. , примерил выброшенный мундир и обнаружил, что, хотя он явно слишком велик, никто не собирался оспаривать цветную капусту генерала на лацканах. Уж точно не в Германии, где никогда не было большой помехой выглядеть так, будто ты физически не подходишь для высокого поста. Геббельс был живым доказательством этого, и никто не выглядел более нелепо в военной форме, чем он, за исключением, пожалуй, Толстяка Германа, хотя это было больше связано с его белым павлиньим мундиром, чем с самим человеком. Шелленберг был ненамного крупнее Геббельса, но, как и подобает начальнику внешней разведки, говорил, пожалуй, гораздо тише, чем рейхсминистр, и при этом был красив. Теперь, когда я узнал его немного лучше, я понял, что он, вероятно, был таким же циником, как Гейдрих, за исключением того, что в его характере было что-то — возможно, это было французское воспитание, поскольку Шелленберг провел большую часть своей ранней жизни в Люксембурге — что заставило вас позвонить это прагматизм.

Майор Эгген тоже был там, потому что хорошо знал Швейцарию, которая наверняка включала в себя лучшие ювелирные магазины в Цюрихе и Женеве, учитывая присутствие на его запястье красивого золотого Ролекса. В целом крупнее генерала Эгген имел вид преуспевающего хирурга или массажиста — возможно, того, кто лечил и Гиммлера, и Шелленберга. Двое мужчин сделали символическое усилие, чтобы не радоваться моему затруднительному положению, но это было бесполезно. Вскоре они начали смеяться и подшучивать над моим счетом. Меня это устраивало; У меня всегда, казалось, было бесконечное количество острого дискомфорта.

— Я слышал о браке по расчету, — сказал Шелленберг. — Я даже слышал о браке по расчету. Но я не думаю, что когда-либо слышал о неудобном браке. А ты, Ганс?

— Я так не думаю, сэр.

— Ты не скажешь этого, когда увидишь ее, — сказал я, пытаясь извлечь из этого пользу. «Она на самом деле очень красивая. Вы можете спросить генерала Небе. Он встретил девушку. Кроме того, я уверен, что она мне откажет, и тогда я не смогу поехать в Швейцарию с этим дурацким поручением.

— О, пожалуйста, не говори так, — сказал Шелленберг. — Оказывается, у меня есть важная миссия для вас в Швейцарии.

— Знаешь, Гюнтер, это нормально, когда мужчина берет свою невесту с собой в медовый месяц, — сказал Эгген.

«Но намного дешевле, если вы этого не сделаете», — добавил Шелленберг. — И в этом случае, наверное, целесообразно. Кроме того, я все устроил. По моему личному заверению, что в Швейцарии есть миссия, жизненно важная для СД, рейхсфюрер согласился отказаться от обычных строгих требований к браку СД. Итак, вам разрешено путешествовать в нейтральную страну. Как только вы поженитесь, вы должны забрать новый «Мерседес» с завода в Генсхагене и доставить его в замок Пауля Мейера-Швертенбаха на швейцарско-немецкой границе».

— Это подарок, — сказал Эгген. «Подсластитель в важном экспортном контракте».

— Полагаю, из «Экспорт Драйвс ГМБХ», — сказал я. — В Swiss Wood Syndicate, что бы это ни было.

— Что вы знаете об этих двух компаниях? Тон Эггена был жестким.

"Немного. Я подозреваю, что прошлым летом капитан Мейер мимоходом упомянул мне эти имена. Ты знаешь? Когда я развлекал его после конференции IKPK».

— Конечно, — сказал Эгген. — Да, должно быть, тогда.

«Вы можете доставить машину после того, как встретитесь с этой актрисой в Цюрихе», — сказал Шелленберг. «Миссия рейхсминистра как кинорежиссера должна стоять на первом месте. Я уверен, что мы все умираем от желания увидеть киноверсию Зибенкяс. Но Мейер очень ждет новой встречи с вами. И еще поговорить с вами о вашей детективной работе.

«Я сам с нетерпением жду этого. Мне лучше взять с собой в поездку мой любимый коктейльный шейкер и мою маленькую белую собачку. Не говоря уже о знаменитой монографии Гюнтера о пятнах от пива на манишке. Меня считают в некотором роде экспертом в этом вопросе».

— Замок Вольфсберг находится в Эрматингене, — объяснил Эгген, даже не заметив моей попытки пошутить. — Это примерно в часе езды к северо-востоку от Цюриха. Это очаровательное место. Довольно восхитительно. В Цюрихе вы остановитесь в отеле Baur au Lac. Это лучшее в городе. Вам там должно быть очень комфортно. Итак, вы поедете из Генсхагена и пересечете границу в форте Ройенталь в кантоне Аргау. Там вас встретит сержант Блейкер, детектив городской полиции Цюриха, который даст вам визу, а затем сопроводит вас через границу. Вы, конечно, будете в гражданской одежде. И пожалуйста, не бери пистолет. Даже не маленький. Швейцарцам не нравится, когда мы носим оружие. В Цюрихе вас встретит в отеле инспектор полиции Альберт Вайзендангер, который будет отвечать за вашу безопасность; он будет вашим первым контактным лицом, если у вас возникнут какие-либо проблемы».

— Да, на вашем месте я бы держался подальше от посольства Германии в Цюрихе, — сказал Шелленберг. «Сотрудники министерства иностранных дел там более или менее бесполезны. Остальные — головорезы из гестапо, которым больше нечего делать, кроме как совать свой нос туда, где они не нужны. Но я не удивлюсь, если вы найдете их на своем хвосте. Они и швейцарская служба безопасности.

— Я думал, Мейер работал в швейцарской службе безопасности, — сказал я.

— Нет, он работает на разведку швейцарской армии. Его босс, парень по имени Массон, любит работать независимо от швейцарской службы безопасности. Не доверяет им. Немного похоже на нас здесь, в шестом отделе, и в абвере. Он сделал паузу на мгновение, а затем добавил с улыбкой: «И гестапо. И СС. И люди в аппарате партийной канцелярии. Не забывая о Кальтенбруннере. Мы, конечно, не доверяем ему».

Эгген рассмеялся. — В наши дни нельзя доверять никому.

— Какое совпадение, — сказал я. — Это именно то, что я тоже слышу.

«На самом деле, — сказал Шелленберг, — вся Швейцария является очагом интриг. Шпионский рай. Швейцарцы могут выглядеть достаточно безобидно, но их нельзя недооценивать. Особенно их спецслужбы. И не будем забывать, что в качестве нейтральной страны нужно учитывать и американцев, и русских, и британские спецслужбы. Все они высокоэффективны. Американцы в частности. Там новый ответственный человек. Имя Аллена Даллеса. Он резидент УСС в Берне, но любит погулять. Академический тип, но очень эффективный. И он очень любит роскошные отели, когда его нет дома на Херренгассе.

«Да, Швейцария очаровательна, — сказал Эгген. «Как очень сложный часовой механизм. На первый взгляд все достаточно просто и понятно. Только когда вы заглянете внутрь корпуса, вы увидите, насколько это выходит за рамки любого нормального понимания. У тебя, конечно, будет много денег. Министерство экономики разделит ваши расходы с Министерством правды. Так что мне нужно много квитанций, Гюнтер.

«Лучшие отели. Красивая актриса. Новый Мерседес. Много денег и никакого оружия. Скажу вам, что после Югославии все это звучит восхитительно».

«Да, Югославия, — сказал Шелленберг. — Ты собирался рассказать мне о том, что там произошло.

Но прежде чем я успел сказать хоть слово, он начал рассказывать анекдот, который, казалось, раскрывал почти наивные амбиции молодого человека — я не думаю, что ему могло быть намного больше тридцати.

«Три года назад, — сказал он, — у меня возникла мысль, что отсутствие докторской степени может помешать моей карьере в СД. Так или иначе, я подумывал о том, чтобы попытаться получить степень доктора права в университете здесь, в Берлине, и подумывал написать диссертацию о правительстве в Югославии».

— Повезло, что ты не стал заниматься этим, — сказал я. «Потому что в Югославии нет правительства. По крайней мере, никто из тех, кого любой немецкий юрист узнал бы под этим именем». Я рассказал ему — с несколькими примерами — что, по моему мнению, в стране царит полный хаос. «Это место представляет собой одну гигантскую зону убийства. Как будто что-то из Тридцатилетней войны.

— Конечно, не может быть так мрачно, — сказал Эгген.

«На самом деле, я думаю, что ситуация, вероятно, намного хуже, чем мрачная. И уж точно не знаю, с чем еще сравнить, когда хорватские священники перерезают глотки сербским детям. Детей убивают сотнями. К черту это.

"Но почему?" — спросил Шелленберг. — В чем причина такой свирепости?

— Если вы спросите меня, — сказал я, — это отчасти и наша вина. Они научились на нашем примере на востоке. Но исторически и культурно это вина Римско-католической церкви и итальянских фашистов».

Шелленберг, недавно вернувшийся из Италии, чтобы доложить Гиммлеру об ухудшении состояния Бенито Муссолини, признался, что он тоже грустит по поводу итальянцев:

«Италия является ужасным предупреждением для Германии», — сказал он. «После двадцати лет фашизма страна, породившая Микеланджело, Леонардо да Винчи и Ренессанс, находится в состоянии полного краха. В Венеции даже гондолы не работают. Представь это. Пытался купить жене инкрустированную музыкальную шкатулку, но не нашел. Швейцария выглядит намного лучше, в чем вы сами убедитесь. Пятьсот лет демократии и нейтралитета сослужили им хорошую службу. И они тоже будут работать на нас. В стране может не быть других природных ресурсов, кроме воды, но ей удается производить гораздо больше, чем просто часы с кукушкой. В Швейцарии все работает. Могу добавить, те же самые вещи, которые работали в Германии. Поезда, дороги, банки. И никто в Швейцарии не ложится спать по ночам и не беспокоится о том, что произойдет, когда Иван появится на пороге. Они беспокоятся о том, что мы нападем на них, это правда. Но между вами и мной, я считаю жизненно важным не допустить их к войне. Как и Гиммлер. Как и все, кроме Гитлера. Он все еще питает надежду привлечь их к войне на нашей стороне.

Мы все замолчали после этого упоминания имени лидера.

— Что вы выбрали в конце концов, герр генерал? — вежливо спросил я, чтобы нарушить молчание. «За докторскую».

«О, я решил не заморачиваться с его получением. Первоначально я думал, что у меня должна быть степень доктора юридических наук, потому что она есть у половины старших офицеров СД. Такие люди, как Олендорф, Йост, Поль. Даже некоторые офицеры моего отдела, такие как Мартин Сандбергер. Затем мы вторглись в Россию, и несколько из этих офицеров отправились командовать силами СД, которым было поручено убивать евреев на Украине и в Польше. И я подумал, какой смысл иметь степень доктора права, если вы, как Сандбергер, в конечном итоге просто убьете пятнадцать тысяч евреев и коммунистов в Эстонии? Какой смысл в докторской степени, если это то, к чему она вас приведет?»

Эгген посмотрел на меня. — Ты ведь тоже не юрист, Гюнтер?

"Нет я сказала. «У меня дома уже есть хорошая пара перчаток, чтобы согреть руки зимой».

Эгген нахмурился.

— Я имею в виду, что вы не поймаете меня с руками в чужих карманах. Это шутка."

Они оба улыбнулись без особого удовольствия. Опять же, они оба были юристами.


Двадцать шесть

На следующее утро я встал рано, оставил форму СД дома и пошел за покупками.

Перед войной Рохштрассе, в нескольких кварталах от Алекса, была заполнена евреями. Я до сих пор помнил там несколько булочных и вкусный запах бабки, бубликов и бялыса, который когда-то наполнял улицу. Будучи молодым полицейским, я часто заходил в один из этих магазинов позавтракать или быстро перекусить и поболтать; они любили поговорить, эти пекари, и иногда я думаю, что именно там я научился своему чувству юмора. Чего бы я сейчас не отдала за свежий бялы — как рогалик, только бы дырка была заполнена карамелизированным луком и кабачками. На Рохштрассе еще был утренний рынок, где продавались фрукты и овощи, но я искал апельсины не больше, чем биалис. Не то чтобы я нашел там апельсины: в те дни корнеплоды были почти всем, что можно было есть даже в пять утра. Я искал что-то, что было почти так же трудно найти, как биалы или апельсин. Искала качественные украшения.

На Мюнцштрассе, под номером 11, стояло шестиэтажное здание из красного кирпича с эркером на углу каждого этажа. Прошло всего год или два с тех пор, как магазин на первом этаже был занят ювелирным магазином, принадлежавшим евреям. Сейчас он, конечно, был закрыт и заколочен, но на верхнем этаже находился человек, которого я знал, помогал некоторым евреям, жившим в подполье где-то в Берлине, и у которого можно было купить приличные украшения по хорошим ценам, которые может помочь семье выжить. Этот человек сам был не евреем, а бывшим коммунистом, который провел некоторое время в Дахау и на собственном горьком опыте научился ненавидеть нацистов. Таким я его знал, конечно. Его звали Манфред Бух.

После обмена любезностями я дал ему сигарету, а он показал мне небольшой бархатный поднос с кольцами и позволил мне не торопиться.

— Ты уже спросил ее?

"Нет."

— Тогда, если ты не совершишь сделку с этой маленькой дамой, ты вернешь мне этого Чмока . Никаких вопросов не было задано."

— Спасибо, Мэнни.

«Для вас это не проблема. Слушай, дело в том, что я могу продать эту штуку в три раза дороже. Большая часть шмуков, которые вы найдете в модных магазинах, таких как Margraf, некачественная и дорогая. То, на что ты смотришь, это последнее из хорошего. По крайней мере на данный момент. Большая часть качественных товаров уже продана или отложена до зимы, когда, как принято считать, все станет намного хуже».

«Из того, что я слышал, это справедливая оценка».

«И, конечно же, вы можете быть совершенно уверены, что все, что вы покупаете, поможет людям, которые действительно в этом нуждаются. Не спекулянты и бандиты. То есть, если вы можете увидеть разницу между ними и нашими любимыми лидерами».

"Как насчет этого?"

«Это хорошая группа. Золото хорошего качества. Восемнадцать карат. Красивый и толстый. Она будет любить тебя всю оставшуюся жизнь, если ты подаришь ей это. А если нет, ты всегда можешь напоить ее и, пока она спит, намазать ей палец мылом, и я гарантирую, что ты продашь его вдвое дороже, чем я прошу.

«Внутри есть надпись. На иврите».

«Она антисемитка?»

"Нет."

«Тогда вы должны думать об этом как о гарантии абсолютного качества. Ни один еврей не наденет ей на палец дешевое кольцо».

— Да, но что это значит?

Манфред взял кольцо, поднес к глазу бинокль и внимательно изучил надпись.

— Это из книги Иеремии. Там сказано: «Ибо я знаю мысли, которые думаю о тебе».

Это казалось уместным.

В тот вечер я договорился встретиться с Кирстен в «Кемпински» на Курфюрстендамм. Необычно то, что, несмотря на то, что оно было арианизировано и в меню было немного, это место все же умудрялось ощущаться как приличный ресторан. Я решил сделать ей предложение выйти за меня замуж, ничего не упомянув о том, что сказал мне Геббельс; она была милой девушкой, и я решил, что она заслуживает того, чтобы думать, что я обращаюсь к ней по всем правильным причинам, а не из желания уберечь ее от рук гестапо. Я как раз собирался задать ей этот вопрос, когда завывание сирен воздушной тревоги заставило нас бежать к ближайшему укрытию; и именно там я, наконец, созрел для того, чтобы сделать предложение руки и сердца.

«Я знаю, что я не совсем добыча», — сказала я, когда стены вокруг нас завибрировали, а пыль упала с потолка на наши волосы. «Вы почти наверняка найдете кого-нибудь помоложе. С лучшими перспективами. Но я честен. Насколько это возможно, в наши дни. И вполне возможно, что я буду тебе хорошим мужем. Потому что я люблю тебя, Кирстен. Я вас очень люблю."

Я добавил немного о любви, потому что, вообще говоря, это то, что девушка хочет услышать, когда мужчина предлагает ей выйти за него замуж. Но это было неправдой, и мы оба это знали. Я гораздо лучший лжец, чем актер.

— Я предполагаю, что ваше предложение как-то связано с этим, — сказала она.

Она открыла свою сумочку и показала мне желтовато-коричневый конверт, который она получила тем же утром. На нем не было марки, только почтовый штемпель, и совершенно очевидно, что он был из гестапо.

Я вынул письмо из конверта, отметил адрес на Бургштрассе и кивнул. Адрес я, конечно, знал. Он был частью старой берлинской фондовой биржи. А официальное письмо представляло собой формальный вызов комиссару Хартмуту Цандеру объяснить ее «антиобщественные» высказывания. Теперь меня беспокоило только то, что она могла подумать, что я все это устроил, чтобы убедить ее выйти за меня замуж. Это была такая грязная уловка, которую проделывали многие гестаповцы, просто чтобы взглянуть на нижнее белье милой девушки.

— Это очень мило с твоей стороны, Берни, — сказала она, — но ты не обязан этого делать. Я не мог позволить тебе.

«Послушай, ты должен мне поверить, ангел, я ничего не знал об этом письме. Но теперь, когда я это увидел, вот что я думаю. Ты в затруднительном положении. В этом нет никаких сомнений. Я бы пошел с тобой, но мне нельзя. Вам даже не разрешено присутствие адвоката на допросе. Но женись на мне, и я думаю, что смогу заставить все это уйти. На самом деле я в этом уверен. После этого тебе больше никогда не придется меня видеть, если ты не захочешь. Я забуду о кольце, которое у меня в кармане, и о шумном вечере, который я запланировал после того, как мы поженимся. Мы просто назовем это браком по расчету и остановимся на этом. Это будет похоже на деловую договоренность. Мы встретимся за чашечкой кофе через год и хорошенько над этим посмеемся. Ты можешь спокойно развестись со мной, и все будет, как прежде».

— Зачем ты это делаешь, Берни?

«Скажем, в последнее время меня начало смущать собственное отсутствие благородства. Да, скажем так. Мне срочно нужно сделать что-то хорошее для кого-то другого. За последние недели я видел слишком много плохого, и факт в том, что ты мне очень нравишься, Кирстен, и я не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Это так просто, на самом деле».

«Может ли со мной случиться что-то плохое?»

— Если то, что ты мне сказал, правда, то тебя ждет тяжелая поездка. О, не так грубо. Просто словесная перепалка. И вы даже можете найти выход из этого. Некоторые делают. Может быть, вы из тех, кто отдает столько же, сколько получает. Ничего не признавай. Это лучший способ справиться с этими комиссарами гестапо. С другой стороны, также возможно, что вы развалитесь, и в этом случае вы можете ненадолго оказаться в тюрьме. Скажем, полгода. Обычно это не так уж и плохо. Но в последнее время дела с цементом стали намного жестче. Даже на улице еды мало. В Бранденбурге на несколько сотен калорий меньше. Тощая маленькая штучка, как вы могли бы найти это трудно. По крайней мере, вы можете потерять работу. А работу трудно получить, когда теряешь ее из-за гестапо. Может быть неудобно получить еще один.

Она тихо кивнула. «Кольцо, Берни. Могу я посмотреть, пожалуйста?

"Конечно." Я пошарил в кармане жилета, натер штанину и отдал.

Она мгновение смотрела на него, улыбнулась очаровательной улыбкой, а затем осторожно надела его на палец левой руки.

На следующий день мы поженились, и во время простой церемонии Кирстен надела кольцо на палец правой руки, как будто она действительно имела это в виду, как настоящая немецкая жена. Это был небольшой, но важный жест, который не остался незамеченным мной.


Двадцать семь

Поезд скоростной железной дороги до Генсхагена, примерно в часе езды к югу от Берлина, был битком набит автомобильными рабочими и директорами заводов, возвращавшимися туда после посещения родственников, а также чиновниками Немецкого трудового фронта, СС и Люфтваффе. Подслушивая их уютные разговоры, я не мог отличить их друг от друга, и это заставило меня задуматься о давних и тесных отношениях нацистов с Daimler-Benz AG. Якоб Верлин, один из директоров компании, был личным другом Гитлера еще до путча 1923 года, и, по данным Munich Post , после освобождения лидера из тюрьмы Ландсберг в 1924 году именно Верлин подобрал его у ворот и отвез в его увезли на новом «Мерседес-Бенц», который он впоследствии подарил Гитлеру. Так что, возможно, именно поддержка Гитлера компанией «Даймлер-Бенц» помогла убедить нацистов отменить налоги на немецкие автомобили вскоре после того, как они сформировали правительство — хорошая расплата за всю их поддержку. Но Daimler-Benz поставляла нацистам не только автомобили. Также имелось огромное количество авиадвигателей для немецких истребителей и бомбардировщиков; компания сыграла решающую роль в военных действиях страны. Я надеялся, что однажды какой-нибудь вдумчивый историк укажет на тесную связь между автомобилем «Мерседес-Бенц» и любимым диктатором Германии и что Господь найдет способ отплатить этим ублюдкам за их помощь в приведении нацистов к власти и удержании их там. .

Один из директоров компании, Макс Вольф, встретил меня у поезда и отвез прямо на завод. Ему было за пятьдесят — он был одним из тех очень чопорных усатых прусских лютеран из Швибуса в Польше — и человеком, для которого компания «Даймлер-Бенц» была образом жизни. Маленький золотой партийный значок, блестевший, как крошечная диадема сатрапа, на лацкане сшитого на заказ костюма, по-видимому, указывал на то, что его особенный образ жизни до сих пор устраивал его. Он не мог казаться более самодовольным, если бы он был самцом моржа в конце успешного брачного сезона.

«Директор завода герр Карл Мюллер — личный друг генерала Шелленберга, — сообщил он мне. — Герр Мюллер поручил мне оказать вам всю необходимую помощь в выполнении ваших приказов, капитан.

— Это ужасно мило с его стороны и с вашей стороны, герр Вольф.

«Как вы, наверное, знаете, мы здесь, в Генсхагене, занимаемся в основном авиационными двигателями, — объяснил он в машине. «Автомобиль «Мерседес-Бенц» производится в Зиндельфингене, недалеко от Штутгарта. Там сейчас машина генерала Шелленберга. Я должен предоставить вам экспортные документы на этот автомобиль, а затем одолжить вам другой автомобиль, на котором вы сможете поехать на юг, в Зиндельфинген, где вы сможете забрать новый и отправиться в Швейцарию.

Я немного поморщился; всякий раз, когда люди используют слово «автомобиль», оно всегда напоминает мне о напыщенных гаишниках, которых, как я теперь понял, больше всего напоминал мне Вольф.

Мы въехали на заводской комплекс размером с приличный город, окруженный новейшими 88-миллиметровыми зенитными орудиями. Очевидно, они были эффективны, так как не было видно больших повреждений от бомб. Я также заметил присутствие нескольких женщин-солдат СС. Волк видел, как я обращаю на них внимание.

— Боюсь, учитывая состав рабочей силы, охранники СС — досадная необходимость. Половина наших двенадцати тысяч автомобильных рабочих — иностранцы, многие из них — рабы — в основном евреи, и все женщины — из близлежащих концлагерей Заксенхаузен и Равенсбрюк. Но они сыты и, я думаю, вполне довольны здешними условиями.

«Полагаю, именно поэтому охранники носят кнуты», — сказал я. «Чтобы они улыбались в течение дня».

— Мы не потерпим никакого жестокого обращения с нашими рабами, — сказал Вольф без тени смущения. «Наши немецкие рабочие этого не потерпят. Что ж, вы можете догадаться, на что похожи эти ребята. Большинство из них — бифштексные нацисты — знаете, коричневые снаружи и красные внутри. Наши евреи много работают, и у меня нет претензий ни к одному из них. Откровенно говоря, они лучшие работники, каких только можно пожелать. Конечно, иногда мы замечаем, как наши немецкие рабочие дают евреям дополнительный хлеб и делят их кофе, но это не так просто остановить на фабрике такого размера».

«Достаточно легко, я бы подумал. Вы могли бы дать еврейским рабочим больше еды во время обеда».

Волк неловко улыбнулся и покачал головой. "О, нет. Это действительно не мне говорить. Политика в отношении рабского труда устанавливается в Берлине рейхсминистром Шпеером и проводится в жизнь СС. Я просто делаю то, что мне говорят. Это все, что я могу сделать, чтобы обеспечить достаточное количество переводчиков, чтобы сборочная линия продолжала работать эффективно. У нас работают поляки, русские, французы, венгры, норвежцы, чехи и голландцы, и даже несколько англичан, как мне сказали. Они самые ленивые, знаете ли, наряду с французами. Ваш лучший работник - русская еврейка. Она будет работать весь день и полночи, если ты скажешь ей. Только на этом заводе мы выпускаем почти четыре тысячи авиадвигателей в год. Так что, должно быть, мы что-то делаем правильно».

— Ты, должно быть, очень гордишься, — заметил я.

— О, мы. Мы. Если хотите, приглашаем вас присоединиться к нам на обед в представительской столовой. Вы обнаружите, что у нас есть все виды. Рабочие чиновники, офицеры вроде вас…

Я подумал об этом примерно на миллисекунду: я, конечно, был голоден, но после Ясеноваца я не мог придумать ничего хуже, чем обедать с такими людьми, как Макс Вольф, особенно когда немецкие рабочие тайком продавали хлеб еврейским рабам. Еда застряла бы у меня в горле.

— Это мило с вашей стороны, сэр, но мне лучше уйти как можно быстрее. Мне предстоит долгая дорога».

— Это у вас есть, — сказал он.

Он отвез меня прямо туда, где стояла моя машина. Это был 190-й, с закамуфлированной окраской, точно такой же, как тот, на котором я ездил в Хорватии. Он передал мне ключи и документы. Я полагаю, что он очень хотел избавиться от меня. Но не так стремился, как я должен был избавиться от него.

— Вы, конечно, захотите поехать в Мюнхен, — сказал Вольф. «Оттуда вы можете добраться до Штутгарта. На карте это выглядит дольше, но, конечно, это не так. Благодаря вождю у нас есть автобаны — лучшие дороги в мире. На Mercedes-Benz вы можете добраться до Мюнхена менее чем за шесть часов из Берлина и еще за два часа до Штутгарта. Если вы попытаетесь ехать отсюда прямо в Штутгарт, это займет у вас не менее одиннадцати или двенадцати часов. Поверьте мне, я делал это обоими способами и знаю, о чем говорю».

"Спасибо. Я ценю совет».

И я сделал. Я хорошо провел время на автобане. Это просто доказывает, что даже самые отвратительные нацисты, толкающие ручки с девяти до пяти, иногда могут указать вам верный путь именно туда, куда вы хотите.

После дорог в Хорватии это была мечта. Я почти наслаждался путешествием. На автобанах была запрещена всякая реклама, что делало дороги приятным убежищем от, казалось бы, бесконечных пропагандистских плакатов, от которых так страдали города. Единственное, что меня беспокоило, это то, что, двигаясь на высокой скорости по однородно прямой дороге, где почти не на что смотреть, я мог бы поддаться гипнозу шоссе, который Фриц Тодт — до Шпеера, ведущий инженер Германии и человек, который больше всего сделал для строительства этих автобанов — предупредил, хотя, честно говоря, ограничение скорости было намного ниже, чем раньше; чтобы сэкономить на топливе, это было всего восемьдесят километров в час. Но с двумя полосами движения по обе стороны от средней полосы, посаженной дубами, автобан по-прежнему шел прямо, как взлетно-посадочная полоса; и именно поэтому местами участки этих медиан были превращены во вспомогательные взлетно-посадочные полосы, а самолеты, которые их использовали, иногда прятались в близлежащих лесах. Другой транспорт состоял в основном из грузовиков с деталями танков и моторными лодками, хотя однажды я проехал мимо целой подводной лодки, что показалось мне немного сюрреалистичным.

По указанию Шелленберга я не был одет в униформу, и, поскольку любое невоенное движение на автобанах разрешалось только в исключительных случаях, Орпо пару раз останавливал меня, чтобы проверить мои документы, что, по крайней мере, нарушало монотонность путешествия. Примерно на полпути к Мюнхену я остановился на заправочной станции в альпийском стиле, чтобы заправиться, выпить кофе и размять ноги. Но затем я снова оказался в дороге, так как надеялся добраться до швейцарской границы до наступления темноты.

Где-то по пути на юг я думал о своей новой невесте и о нашем несостоявшемся браке, хотя этот конкретный факт казался менее важным. После церемонии мне казалось, что я бы воспользовался Кирстен в тех обстоятельствах, тем более, что эти обстоятельства, безусловно, включали в себя сильное намерение с моей стороны снова переспать с дамой из Загреба, либо в моем отеле в Цюрихе, или в ее супружеском доме в Кюснахте. Но в основном я просто был рад, что Кирстен не попала в руки гестапо. Геббельс дал мне слово, что СД ее больше не побеспокоит, и, хотя я не хотел ему доверять, альтернативы у меня не было. Конечно, быть одному в такой машине в течение нескольких часов подряд означает, что вы много времени проводите внутри собственного черепа, и через некоторое время вы видите отметки на белой стене, которых, возможно, на самом деле нет; У меня была сумасшедшая идея, что, возможно, Геббельс знал, что я спала с Далией, и что мое принуждение жениться на Кирстен было его способом отплатить мне — дважды, если он все-таки решил не сдержать свое слово.

Еще одна сумасшедшая идея, которая у меня была, заключалась в том, что меня преследовали на всем пути от Генсхагена. За исключением того, что это вовсе не было сумасшествием. С таким небольшим автомобильным движением нелегко преследовать кого-то незамеченным на автобане. Очередной Мерседес 190 в зеркале заднего вида, совпадающий с вашей скоростью на шестьсот-семьсот километров, сложно не заметить. Шелленберг предупредил меня, что в Швейцарии меня может преследовать гестапо. Полагаю, я не очень удивился тому, что они решили последовать за мной и в Германии.

Я прибыл на фабрику в Зиндельфингене незадолго до шести вечера. Моя сменная машина — еще одна 190-я, в гражданской покраске, черного цвета — ждала получения, и вскоре я снова отправился в путь, хотя и с меньшим удовольствием, чем раньше. Я, конечно, запускал двигатель, но это не должно было сделать новую машину более тяжелой и неповоротливой, чем ее предшественница. И вскоре после отъезда из Зиндельфингена я остановил машину и открыл багажник, чтобы убедиться, что у меня нет ничего противозаконного. Я ничего не нашел, но это все еще беспокоило меня всю дорогу до форта Ройенталь на южном берегу реки Рейн, где швейцарская таможня более тщательно обыскала машину и, к моему большому облегчению, также не обнаружила ничего противозаконного.

Форт назывался не просто так. Были дзоты, танковые баррикады, пехотные казармы и артиллерийские огневые точки, в том числе две 75-миллиметровые скорострельные противотанковые пушки. Увидев все это впервые, я понял, насколько серьезно швейцарцы относились к делу защиты своих границ от любого иностранного потенциального агрессора, а именно от Германии.

Сержант Блейкер, следователь из городской полиции Цюриха, встретил меня с моей визой и швейцарскими деньгами, которые я купил на золотые рейхсмарки, которые дал мне Эгген: швейцарцы не любили брать наши бумажные деньги и даже с головой Гитлера на них предпочитали стомарочные монеты. Полагаю, золото звенит, когда вы считаете свои деньги. Швейцарскому детективу было за сорок, это был высокий тихий мужчина с небольшими усиками. На нем был коричневый фланелевый костюм и коричневая фетровая шляпа с широкими полями. У него было крепкое рукопожатие и спортивный тип. Но общительным он не был. У меня были более длительные разговоры с попугаем.

— Какая у вас там крепкая крепость, — сказал я, когда мы наконец тронулись в путь.

— Не говорите мне, — сказал он. «Расскажи своим друзьям-нацистам в Германии».

«Когда он был построен? Выглядит современно».

«Девятнадцать тридцать девять. Как раз к началу войны. Иначе кто знает, что могло бы произойти?»

"Верно. И кстати, для протокола, теперь, когда я в Швейцарии, у меня нет друзей-нацистов в Германии».

— Я очень надеюсь, что это не означает, что вы собираетесь просить убежища здесь, капитан Гюнтер. Потому что лодка полная. И я ненавижу, если ты тратишь свое время, пытаясь остаться, а потом попадаешь в неприятности со своими людьми, когда нам снова приходится отправлять тебя домой.

"Нет нет. Я только что женился. Так что я должен вернуться. Собственно, они на этом и настаивали. Брак, значит. Вы слышали о скорой свадьбе. Моя связана с угрозой падения топора».

«Поздравляю».

— Так что можете расслабиться, сержант. Наш лидер Адольф Гитлер не любит, когда его граждане предпочитают не возвращаться домой».

Сержант Блейкер фыркнул. — Я даже не мог назвать вам имя нашего лидера. Или что-нибудь о нем.

После этого он почти не разговаривал, разве что давал указания с пассажирского сиденья, и это происходило всю дорогу до Цюриха, за что я ему благодарен, так как большинство дорог были узкими и ветреными.

Мы въехали в отель Baur au Lac со стороны Тальштрассе после наступления темноты. Блейкер наблюдал за моей регистрацией, важно поклонился и сказал, что инспектор Вайзендангер приедет в отель и встретит меня за завтраком первым делом утром.

Измученный после долгой дороги, я поужинал и лег спать. Но не раньше, чем я позвонил даме из Загреба.


Двадцать восемь

Утром я встал очень рано и совершил короткую прогулку по берегу Цюрихского озера, наблюдая, как пассажирский паром причаливает к берегу, тихие люди в очках, одетые в еще более спокойные костюмы, высаживаются и направляются на работу в банки и конторы. Я не был уверен, что завидую их размеренной жизни, но в швейцарской жизни в целом была приятная предсказуемость. Вода была сладкой, а воздух — свежим, хотя это могло быть только потому, что берлинский воздух и вода всегда были полны бомбовой пыли и постоянного запаха пороха. Иногда, после тяжелой ночи с Королевских ВВС, знаменитый берлинский воздух пах серной шахтой.

Я бы не сказал, что любил Цюрих, но трудно не любить город, который не бомбят день и ночь и где никто не собирается арестовывать тебя, если ты пошутишь о лидере своей страны. Не то чтобы в Цюрихе был кто-нибудь, кто мог бы назвать вам имя швейцарского премьер-министра, не больше, чем кто-то, кто знал бы анекдот. При управлении прямой демократией идея лидера просто не имела значения. Такую страну надо любить, особенно когда ты немец. Было также что-то очень обнадеживающее в городе с таким количеством банков, где пиво и колбаса по-прежнему были на вкус как пиво и колбаса, где последним человеком, произносившим речь, был Джон Кальвин, где даже самым красивым женщинам было наплевать на своей внешности не носить очки. Еще одна причина для успокоения заключалась в том, что меня забронировали в одном из лучших отелей Европы. Это еще кое-что, что швейцарцы делают очень хорошо: отели.

Окна моей комнаты выходили на красивый канал у Лиммата, реки, протекавшей через Цюрих и впадающей в озеро. Baur au Lac немного походил на Adlon в Берлине, поскольку все знаменитости, казалось, останавливались там, включая Рихарда Вагнера, кайзера и, совсем недавно, Томаса Манна. Согласно Гансу Эггену, барон фон Маннергейм, глава финского государства, находился в настоящее время в резиденции и, недавно подписав перемирие с Советским Союзом после нескольких лет войны, также пытался договориться о независимости своей страны от Германии. к ярости Гитлера.

Несмотря на войну, атмосфера отеля оставалась элегантной. Шампанское все еще стояло на недавно построенной террасе на крыше. В павильоне подавался послеобеденный чай, а за ужином регулярно устраивались танцы. Но еды было предсказуемо мало. Лужайка перед отелем, простиравшаяся до самого берега озера, теперь превратилась в большое картофельное поле. Этот картофель был защищен мотками колючей проволоки, которая когда-то служила для защиты самого отеля, хотя от кого было не очевидно, поскольку невозможно было представить, чтобы любящее роскошь немецкое верховное командование относилось к лучшему отелю Цюриха с чем-либо, кроме величайшего уважения. Имелось также бомбоубежище на случай, если нейтралитет Швейцарии будет внезапно нарушен немецкими люфтваффе.

Инспектор Вайзендангер присоединился ко мне в ресторане за завтраком. Он двумя руками вручил мне визитную карточку, как будто давал мне ключи от города, и нелепо отказался отпустить ее, пока не увидит, что я прочитал то, что на ней напечатано.

— Мой адрес и номер телефона здесь, — серьезно сказал он. — И я в вашем распоряжении на время вашего пребывания в Цюрихе.

Как и Блейкер, он очень хорошо говорил по-немецки — по крайней мере со мной, — но когда он говорил с другими швейцарцами, он использовал диалект йодль-немецкого языка, называемый алеманнским, который было бы трудно понять в лучшие времена, но из-за седо-черных усов что, соединенное с его бакенбардами, было размером с боа из перьев шлюхи, казалось совершенно непостижимым.

«Я понимаю. Я должен использовать эту карту, если попаду в беду, верно? Я могу вызвать такси по этому адресу. Или найдите телефон и наберите этот номер. Это будет очень полезно».

«Я не знаю, как обстоят дела с полицией в Берлине, — сказал он. «Но обычно лучше предположить, что у любого швейцарского полицейского, которого вы встретите, нет чувства юмора».

— Спасибо за подсказку, инспектор. Я постараюсь запомнить это».

"Пожалуйста, сделай. Мое начальство требует, чтобы я встречался с вами в этом отеле один раз в день, чтобы убедиться, что вы соблюдаете условия вашей визы. Если вы не явитесь на это собрание, вы будете подвергнуты немедленному аресту и депортации обратно в Германию. Вам это ясно, капитан Гюнтер?

— Значит ли это, что завтра мы снова завтракаем?

"Боюсь, что так. Скажем, в восемь?

«Думаю, девять мне больше подошли бы. Я подумал, что мог бы найти хороший бар и провести там поздний вечер.

«С таким же успехом можно сказать восемь. В Цюрихе мы не слишком любим поздние ночи. А в полиции нам нравится начинать раньше».

«Думаю, это означает, что Германия должна попытаться вторгнуться после отключения света».

Вейзендангер вздохнул. «Пожалуйста, постарайтесь вспомнить, что я говорил о чувстве юмора, капитан. Это не переводится с немецкого на алеманнский.

Мы позавтракали вареными яйцами, кофе и тостами, после чего я с благодарностью попрощался с ним, забрал свою машину из гаража отеля и поехал вдоль северного берега Цюрихского озера в сторону муниципалитета Кюснахт и швейцарского дома Далии Дреснер. . Я очень ждал, когда снова увижу Далию, тем более что ее муж, доктор Обренович, был в Женеве.

Пятнадцать минут спустя я дважды пропустил тихий вход в дом на Зеештрассе, настолько хорошо был спрятан номер на каменном столбе ворот. Только когда я вел «Мерседес» по гравийной дорожке, которая проходила через долину высокой живой изгороди из самшита и огибала его перед домом, где длинная аккуратная лужайка переходила в сверкающее голубым сапфиром озеро Цюрих, я правильно понял как Кюснахт прятался от глаз, как затворническая устрица. Показывая острое понимание человеческой психологии, психиатр Карл Юнг жил и работал в Кюснахте. Несомненно, он хорошо понимал, что у изнеженных жителей муниципалитета те же неврозы и фобии, что и у всех остальных, и у них гораздо больше денег, чтобы их потакать. Но единственный способ по-настоящему понять Кюснахт — это увидеть его с берега озера. Это показало, что он немного похож на Ванзее, только с гораздо большими домами и большими набережными. Даже эллинги выглядели как элегантные особняки. К некоторым эллингам были пристроены домики поменьше, где, вероятно, жили их лодочники. Большинство домов в Ванзее не скрывают своего размера. Дома на Зеештрассе скрывали все, кроме номеров на столбах ворот и газеты в почтовом ящике. Гербом городка была золотая подушка на красном бархатном фоне, и, увидев дом доктора Обреновича, трудно было понять, что это могло быть чем-то иным, кроме разве что толстого мешка с золотыми монетами. Как и большинство немцев, я люблю дом, но представления мужа Дали о доме и мои имеют не больше общего, чем Цюрихское озеро и ведро воды.

Я позвонил в дверь и ждал, пока кто-нибудь обратит на это внимание; такой громкий, как церковный колокол, трудно представить, чтобы кто-то его проигнорировал. Я с удивлением обнаружил, что на него ответил доктор Обренович, который представился мне с готовностью пожилого человека, имеющего гораздо более молодую жену, как будто встреча со всеми друзьями и знакомыми Далии была необходима для его душевного спокойствия; или нет. Большое богатство не защитит мужчину от того, чтобы стать жертвой ревности, а только от боли, когда поведение его жены обсуждается широким кругом друзей. У таких людей, как доктор Обренович, нет широкого круга друзей, только внутренний круг доверенных сотрудников. Почти сразу же, как я почувствовал, как его пронзительные голубые глаза устремлены на меня, я понял, что он знает — или, по крайней мере, подозревает, — что между мной и Далией что-то произошло, что-то, выходящее за рамки обычных профессиональных отношений между детективом и клиентом. Для меня это было странным ощущением, как будто я снова увидел отца в тот день, когда чуть не провалил аттестат зрелости. Но это, конечно, не вызывало у меня чувства вины или даже неловкости, просто я был неоправданно молод, то есть более чем на десять лет моложе человека, которому, вероятно, было за шестьдесят, и, возможно, мне было любопытно, почему такая красивая женщина, как Далия, вышла замуж за такого же скрипучего ворота, как и он. Это не могли быть деньги; будучи юной звездочкой УФА, Далия много зарабатывала; с другой стороны, для некоторых женщин много никогда не бывает достаточно. Кажется, об этом есть французский роман.

Я вошел внутрь, снял шляпу и последовал за ним по коридору, который был таким же широким, как Польский коридор, и в нем было больше старых мастеров, чем в подвале Германа Геринга.

— Моя жена просто переодевается, — сказал он, ведя меня в гостиную. — Она сейчас спустится.

"Я понимаю."

— Значит, вы — детектив, который искал ее отца, — сказал он так, что я подумал, что его почти забавляет сама мысль.

"Это верно. Я только что вернулся из Хорватии».

"Как это было?"

— Мне до сих пор снятся кошмары об этом месте. Я продолжаю мечтать, что я снова там».

— Настолько плохо, а?

«Хуже, чем плохо. Ужасный. Как будто из фильма ужасов».

«Она сказала вам, что я серб? Что я из Сараево?

— Она могла упомянуть об этом, — сказал я, не уверенный, что это Далия или Геббельс рассказали мне, откуда взялся Обренович. — Я действительно не помню.

«Конечно, я давно там не живу. С тех пор, как король был убит.

Он не упомянул, какой, и я, конечно, не спрашивал. Насколько я мог видеть, югославские короли немного походили на такси; это не могло быть задолго до того, как во главе ранга появился еще один.

— Если и есть что-то, что доказывает европейская история, так это то, что нет ничего более одноразового, чем король, — сказал я.

"Ты так думаешь?"

«Похоже, они не в дефиците».

Высокий, как памятник Вольки в Лейпциге, Обренович имел пышную седую голову, пару очков в невидимой оправе, голос басового тенора и уши размером с велосипедное колесо. Он ходил как старик, как будто его бедра были негнущимися — так, как я ходил первым делом с утра, до того, как день придал им большую гибкость.

— Вы, очевидно, не знаете, кто я.

— Тебя зовут Обренович. Кроме того, что вы доктор чего-то и женаты на фройляйн Дрезнер, я понятия не имею, кто вы такой.

"Это так?"

Немного испугавшись размера и роскоши комнаты, я молча кивнул. Я всегда удивляюсь, когда встречаю таких людей, как Обренович, которым, кажется, принадлежит так много: хорошая мебель, прекрасные картины, знакомые изделия из бронзы, инкрустированные шкатулки, сверкающие графины, украшения, люстры, коврики и ковры, одна-две собаки и, Французские окна, роллс-ройс. Не имея ничего особенного, я больше всего близок к тому, чтобы чувствовать себя богатым человеком, даже если это тот богач из евангелий, который на самом деле последовал совету Иисуса и продал все свое имущество раздайте деньги бедным. Совершенство, подобное моему, еще никогда не казалось таким жалким, и, для разнообразия, оно сделало меня еще более наглым. Но с тем же успехом это могло быть вызвано разочарованием от осознания того, что я не собираюсь заниматься любовью с Далией — по крайней мере, пока.

— Итак, капитан Гюнтер, — сказал он, наливая себе чашку кофе из серебряного кофейника на маленький поднос. «Ты нашел его? Это то, что мы умираем, чтобы узнать».

Я подождал немного, пока не убедился, что кофе мне не принесут, и спросил: «Кого я нашел?»

Он нахмурился и поднес чашку к губам. Даже с того места, где я стоял, пахло лучше, чем кофе в отеле. Что не менее важно, это выглядело горячо, как мне нравится.

— Папа Далии, конечно. Отец Ладислав. Вы нашли его в Баня-Луке?

«Не в Баня-Луке, нет».

— Может быть, в Загребе?

— Там тоже нет.

— Понятно, — терпеливо сказал он. — Значит, в Белграде.

«Я не попал в Белград. Или Сараево. Или побережье Далмации. А жаль, так как я считаю, что пляжи там очень хорошие в это время года. Наверное, мне не помешал бы отпуск.

— Ты мне многого не рассказываешь.

— Я определенно не собирался.

— Моя жена не говорила мне, что у вас такие плохие манеры.

— Тебе лучше обсудить это с ней, а не со мной.

— Не думаю, что мне следует так сильно удивляться. Вы, немцы, не славитесь своей любезностью.

«Быть членом расы господ имеет некоторые социальные недостатки, это правда. Но вы можете поверить мне на слово, доктор Обренович, я такой же грубый в Германии, как и в Швейцарии. Я получаю много жалоб от начальства. Я мог бы оклеить ими свои стены. Но если бы вы только что проделали весь путь от Цюриха до Берлина, я мог бы хотя бы предложить вам чашку кофе.

— Угощайтесь, — сказал он и отошел от подноса.

Я не двигался, только повертел шляпу в руках.

— Ты ведь ничего мне не скажешь?

— Теперь ты понял.

— Могу я спросить, почему?

«То, что я должен сказать, касается только меня и вашей жены. Я не знаю вас от премьер-министра Швейцарии».

Он нахмурился. — Я думал, ты хочешь кофе.

"Нет. Я не это сказал, доктор. Я пил кофе в отеле. Это было предложение, которое меня больше интересовало».

— Ну, должен сказать — я не привык, чтобы со мной так разговаривали. Особенно в моем собственном доме».

Я пожал плечами. — Я могу подождать в машине, если хочешь.

— Да, я думаю, это будет лучше всего.


Двадцать девять

Я вернулся к двери и в сопровождении одной из собак вышел на улицу. Мне было все равно, если он выйдет из дома. Это была не моя собака. Я закурил сигарету и сел на блестящий капот машины, почти не заботясь о том, что я испачкал новую краску. Это была не моя машина. Утро было уже теплым; Я бросил куртку на заднее сиденье «Мерседеса» рядом с флягой домашней ракии, которую привез Далии в подарок из Боснии, и бросил несколько камней в декоративный пруд, полный карпов кои. Это был не мой пруд. Я немного подождал и, когда большая дверь снова открылась, бросил сигарету в сад. Это был не мой сад. Далия подошла ко мне и молча встала перед передней пассажирской дверью. Она не была моей женой, но я определенно хотел бы, чтобы она была вместо той, которую я уже имел в Берлине. Ее золотые волосы были собраны в небольшой пучок на затылке, и это придавало царственность ее шее Нефертити, хотя это вполне могло быть связано с сапфировым и бриллиантовым ожерельем, обернутым вокруг нее. На ней было темно-синее платье; Я мог бы назвать простое темно-синее платье, если бы не тот факт, что ничто из того, что было надето на даме из Загреба, никогда не выглядело бы просто. Она улыбнулась легкой грустной улыбкой, а затем взялась за ручку двери автомобиля.

— Мы куда-то идем? Я спросил.

— Нет, — сказала она. — Теперь, когда тебя выгнали из дома, я подумал, что мы могли бы просто сесть в машину и немного поговорить.

Я открыл дверь, и она вошла. Я обошел ее с другой стороны.

— Что ж, здесь уютно, — сказал я, закрывая за собой дверь.

— Заткнись и дай мне сигарету.

Я зажег ее, и она сильно затянулась.

— Извини, — сказала она. «Я не ожидала, что Стефан вернется домой раньше завтрашнего дня. Он просто появился среди ночи».

— Я так и предполагал.

— Что ты ему сказал?

"Немного."

— Он говорит, что ты был груб.

— Только потому, что он был груб со мной.

«Это не похоже на Стефана. Его манеры обычно безупречны. Я скажу это за своего мужа».

"Они? Я видел, как он налил себе кофе, не предложив мне чашку».

"Ах я вижу. Итак, это все. Вы должны понять, Стефан - аристократ. Своей рукой он мог бы обслужить вас не больше, чем подмести пол.

— Он открыл дверь, не так ли?

«Мне было интересно, кто на него ответил. Я думал, что это Агнес, моя служанка. Я дал Альберту выходной. Потому что ты собирался. Я хотел, чтобы мы были одни в доме. Я ни о чем другом не думал с тех пор, как вы позвонили прошлой ночью.

— Альберт?

"Дворецкий."

"Конечно. Обычно я сам открываю дверь, когда мой собственный дворецкий полирует оловянную посуду или чинит капающий кран в моей продуваемой мансарде.

— У тебя это звучит довольно романтично.

«Моя жизнь в Берлине — это Богема , верно. Вплоть до кашля и мерзлых рук зимой».

«Все равно, я бы хотел, чтобы мы были там прямо сейчас, Берни. Голый. В постели."

— В моем номере в отеле «Бор-о-Лак» особо не на что смотреть. Но она все равно больше моей квартиры. Ванная больше моей квартиры. Мы могли бы пойти туда прямо сейчас, если хотите. Стойка регистрации, скорее всего, сообщит о нас швейцарской полиции, но я думаю, что переживу скандал. На самом деле, я думаю, мне это тоже может понравиться».

— Я приду, — сказала она. — Но это должно быть сегодня днем. Около двух часов?

«Конечно, я не могу придумать ничего другого, чем бы я хотел заняться в Цюрихе».

— Только на этот раз я хочу, чтобы ты делал то же самое, что делал со мной в прошлый раз, когда мы были в постели, в два раза дольше. Или, в качестве альтернативы, вы можете сделать что-то, чего никогда раньше не делали. Любой женщине. Вы понимаете? Возможно, вы могли бы сделать то, о чем когда-либо только мечтали. В самых смелых мечтах. Пока ты заставляешь меня чувствовать то, что должна чувствовать женщина, когда мужчина занимается с ней любовью.

"Я хотел бы, что. И два часа звучит хорошо. Но сначала я должен кое-что тебе сказать, Далия. Это о твоем отце.

«О боже, я догадывалась, что это не будет хорошей новостью, когда Стефан сказал мне, что ты не расскажешь ему о папе».

«Мне жаль говорить вам это, но я более или менее уверен, что ваш отец мертв».

Я бы чувствовал себя гораздо более виноватым из-за этой вопиющей лжи, если бы отец Далии не был таким чудовищем. Тем не менее я чувствовал себя виноватым.

"Ой. Я понимаю. Вы пошли туда? Лично? В монастырь в Баня-Луке?

«М-м-м. На машине. Всю дорогу из Загреба, а это путешествие я бы никому не рекомендовал. Я провел несколько часов в монастыре, обедая с монахами. Отец-настоятель сказал мне, что ваш отец ушел из монастыря и присоединился к усташам. Боюсь, у меня сложилось впечатление, что отец аббат категорически не одобрял твоего отца, Далию. Может быть, потому, что он оставил францисканский орден, но, скорее, из-за некоторых вещей, которые сделали усташи. Как и во всех гражданских войнах, я думаю, что обе стороны совершали жестокие поступки. После этого я отправился в штаб усташей в Баня-Луке и именно там узнал, что отца Ладислава теперь зовут полковником Драганом и что-то вроде местного героя; а потом, что он умер. Убит партизанами-коммунистами в перестрелке в Зеленгорских горах. Позже это подтвердили в Загребе. В Хорватии и Боснии сейчас довольно тяжело, из-за войны и всего остального. Я видел, как несколько человек были убиты, пока я был там. Люди, с которыми я путешествовал, — этнические немцы из СС — были немного счастливы. Вы знаете, типа «сначала стреляй, а потом задавай вопросы». Откровенно говоря, это хаос, и получение точной информации опасно. Но я настолько уверен, насколько это возможно, что он мертв. И мне очень жаль».

«Должно быть, это было ужасно для тебя, Берни. Мне жаль. Но я тоже благодарен. Очень благодарен. Похоже, это было опасно».

Я пожал плечами. «Определенная доля опасности является частью работы».

«А Йозеф знает? О моем отце».

"Конечно. Он послал меня сюда, чтобы сказать тебе и вернуть тебя в Берлин. Или, по крайней мере, уговорить тебя пойти работать в студию».

«Ну, я должен был попробовать. Вернее, кто-то сделал. Вы видите это, не так ли?

"Конечно, я делаю. Поверьте, ничего более понятного быть не может. Когда твоя мать мертва, вполне логично, что ты снова захотел найти своего отца.

«Ведь это она поссорилась с ним, а не я. Отец должен что-то значить. Даже такой, какой ты не видел целую вечность. Она еще раз яростно затянулась сигаретой. «Я думал, что больше расстроюсь. Но не я. Вам это не кажется немного странным?

"Нет, не совсем. В конце концов, вы, должно быть, подозревали, что он мертв, учитывая, что на ваши предыдущие письма так и не ответили.

— Да, я так полагаю.

— И мне кажется, что тебе не хуже, чем раньше. По крайней мере, теперь ты знаешь. Конечно. Ты можешь оставить все это позади и жить дальше».

— Есть над чем подумать, да.

"Что вы будете делать? О фильме, я имею в виду.

«Я действительно не знаю. Если я вернусь в Берлин, то, может быть, увижу тебя, конечно. Это с одной стороны. Откровенно говоря, Берни, ты единственная веская причина, по которой я сейчас возвращаюсь в Германию. С другой стороны, я не особо хочу работать над этим дурацким фильмом с Вейтом Харланом. Я не могу себе представить, что в долгосрочной перспективе моя карьера пойдет на пользу созданию фильма с таким отъявленным антисемитом, как он. Достаточно того, что я был в «Святом, которого никогда не было» . Я просто знаю, что мне уже предстоит тяжелая работа, чтобы смириться с этим. В том числе и то, что Йозеф Геббельс хочет сделать меня своей любовницей. Поверьте мне, он сделает все возможное, чтобы найти способ сделать это возможным. Он коварный и беспринципный, и вы даже не представляете, с какими трудностями я уже столкнулась, не давая этому маленькому Мефисто выманить меня из нижнего белья. Это одна из причин, по которой я пришел сюда. Чтобы убежать от него.

— У меня довольно проницательное представление о том, на что он способен. Я и сам подвергался немалому давлению, ангел.

— Да, я полагаю, у вас есть.

— На самом деле ты и половины не знаешь.

"Возможно, нет. Но послушай, я должен тебе кое-что сказать. Я не знаю, что это очень важно в схеме вещей. Но я влюбился в тебя, и сильно. Пока ты был в Хорватии, я думал о тебе день и ночь».

"Я тоже."

— И теперь, когда ты вернулся, ничего не изменилось. У меня тяжелая работа — удерживать улыбку на лице».

— Стефан не знает о нас, не так ли?

"Нет. Но подозрительность к каждому мужчине, которого я знаю, является его состоянием по умолчанию. Даже если в нем нет абсолютно ничего». Она опустила окно и бросила сигарету на гравий. — Да, ты слышал, что я сказал. О, не смотри так потрясенно, Берни. Ты точно не мой первый любовник. Где сказано, что женщины должны вести себя так, а мужчины иначе? Что соус для гуся, то соус для гусака. Кроме того, согласно телеграмме Йозефа, это ты только что вышла замуж. Когда ты собирался мне сказать? В постели сегодня днем? Или это просто вылетело из головы?» Она рассмеялась и взяла меня за руку. — Я ничуть не сержусь, дорогая. В конце концов, я вряд ли в состоянии читать вам лекции о вашей морали. Хотя я немного завидую, наверное. Это правда, что я сказал о влюбленности в тебя. В данных обстоятельствах это звучит гораздо более рискованно, чем сказать: «Я люблю тебя». Хотя это тоже было бы немного правдой».

«Мой брак. Это не то, что ты думаешь». Я чувствовал себя немного не в своей тарелке из-за откровенности обоих ее признаний.

— Я думаю, что, наверное, да. Большинство людей обычно женятся по тем же двум причинам. Стефан женился на мне по любви. Это одна из причин. Но я вышла за Стефана, потому что он был богат, и потому что это сделало меня баронессой. Это другое. Он это знает. Перед тем, как мы поженились, я сказала ему, что иногда заведу любовницу, и он казался вполне оптимистичным по этому поводу. Во всяком случае, в начале. За исключением браков по расчету и династических союзов между двумя королевскими семьями, это, вероятно, исчерпывает объяснения большинства современных браков. Разве ты не согласишься?

«Сомневаюсь, что даже король Генрих Восьмой когда-либо знал, почему я женился», — сказал я и рассказал ей о Кирстен, ее проблеме с СД и о том, как Геббельс шантажом заставил меня жениться на ней.

— Это самая романтичная вещь, которую я когда-либо слышала, — жалобно сказала она. «Я беру все обратно. Я думал, что такие люди, как ты, существуют только в историях, в которых фигурируют круглые столы и сияющие доспехи. Ты действительно святой, ты знаешь это?

«Нет, просто иногда мне приходится делать святые вещи, чтобы немного сбалансировать ситуацию».

Она сжала кулак и покачала головой. «Боже, какое дерьмо этот человек. Знаете, я действительно не думаю, что вернусь в Германию. Не для него и его глупого фильма. Кто-то еще из Уфы может это сделать. Одна из тех бутылочных блондинок в припеве, которых он всегда трахал.

«Не говори так. Дело в том, что я тоже влюбился в тебя. И мои шансы вернуться в Швейцарию до окончания этой войны так же малы, как и мои шансы выжить невредимым.

— Теперь моя очередь возражать против твоего выбора слов.

«Прежде чем станет лучше, станет намного хуже. Русские в этом позаботятся». Я пожал плечами. «А как же твоя карьера? Ты кинозвезда. Ты бы действительно отказался от этого?

"Я уже говорил тебе. Я действительно не очень заинтересован в актерстве. Я лучше изучу математику. Я все еще могу занять это место в Цюрихском политехническом институте. И что будет со всеми, кто связан с немецкой киноиндустрией, когда появятся русские?»

"У вас есть точка там."

— Это тоже нужно учитывать. Если я вернусь. В чем я серьезно сомневаюсь. Геббельс и близко не отнесется к моим слабостям так, как мой муж. Если бы я связалась с Йозефом или если бы он узнал, что ты мешаешь его отношениям со мной, он мог бы сделать твою жизнь очень неприятной, Берни.

Казалось, она все предусмотрела.

— Это того стоило бы, — сказал я.

— Нет, любовь моя, — сказала она. «Вы не знаете, что говорите. Но смотри, может быть, любовь найдет выход. А у нас еще Цюрих и сегодня днем. В вашем гостиничном номере в Baur au Lac. Что может быть романтичнее? Теперь, когда ты здесь, пожалуйста, Берни, пожалуйста, умоляю тебя, давай воспользуемся этим по максимуму.


Тридцать

Я медленно уехал из Кюснахта, чувствуя одновременно приподнятое настроение и подавленность. В восторге от мысли, что Далия любит меня, и в депрессии от осознания того, что увидеть ее в Германии будет так проблематично, если не невозможно. Она была права, конечно. Едва ли я мог винить ее. Какая женщина в здравом уме добровольно подвергла бы себя опасности стать любовницей Мефисто? Но мне, конечно, было интересно, что я скажу Геббельсу, когда снова окажусь в его кабинете. И мне было ясно, что он не обрадуется, когда узнает, что его любимая актриса отказывается возвращаться в Берлин. Я все еще мог слышать его слова, говорящие мне вернуть ее любой ценой. Карлу Юнгу пришлось бы нелегко убедить Далию передумать.

Я въехал в Цюрих, думая, что мне, вероятно, придется послать Геббельсу телеграмму, сообщающую ему об исходе моей встречи с Далией. Может быть, он мог бы придумать что-нибудь, что вернет ее к работе. Возможно, больше денег. Это было то, что все киноактрисы, казалось, очень хорошо понимали. Говорили, что Александр Корда заплатил Марлен Дитрих 450 000 долларов за роль в его фильме « Рыцарь без доспехов» . Конечно, Далия могла бы командовать не меньше, чем Дитрих. Она, конечно, была красивее. И ее фильмы были более популярны. По крайней мере, они были в Германии.

Я еще думал об этом, когда въехал на стоянку Баура, сразу к западу от отеля и по другую сторону канала. Я вышел из машины и запирал дверь, когда из машины, припаркованной рядом со мной, вышел мужчина и попросил прикурить. Ничего не подозревая, я потянулся за зажигалкой, и тут же обнаружил у себя в животе большой автоматический кольт и еще одного мужчину, обыскивающего меня в поисках пистолета. Следующее, что я помню, это то, что меня приглашают сесть на заднее сиденье моего собственного «Мерседеса», а рядом со мной сидит человек с пистолетом. Тот, кто меня обыскивал, забрал мой паспорт и ключи от машины и теперь сидел за рулем. Минуту или две спустя мы уже выезжали с парковки отеля, а другая машина следовала за нами.

Думаю, они преследовали меня всю дорогу от Кюснахта. На меня было не похоже не заметить хвост, но, когда я так много думал, я просто не заметил его. Их было четверо — двое в моей машине и двое в машине сзади. Я повернулся, чтобы посмотреть внимательнее, но человек, сидевший рядом со мной, многозначительно щелкнул кольтом по мочке моего уха и велел смотреть вперед.

"Кто ты?" Я спросил. — Вы не из гестапо. Только не с этими костюмами и этим одеколоном.

Человек с пистолетом ничего не сказал. К этому времени я знал только то, что мы едем на север. Это легко, когда река находится на западе и слева от вас. Через пять минут мы свернули в унылый, тихий район, полный высоких белых домов с двускатными крышами, и остановились перед угловым домом в несколько этажей со шпилем. Один из мужчин в машине открыл дверь гаража, и мы въехали внутрь. Затем меня повели наверх и ввели в дверь едва обставленной угловой квартиры на самом верхнем этаже — я представлял себе конспиративную квартиру с прекрасным видом из ничего особенного. За обеденным столом сидел мужчина, куривший трубку и одетый в костюм-тройку. Его волосы были тонкими и белыми, и у него были широкие седые усы. На нем был пятнистый галстук-бабочка и очки в проволочной оправе. Он продолжал что-то писать перьевой ручкой на листе бумаги, пока меня проводили к стулу посреди комнаты. Я сел и стал ждать, чтобы узнать, кто эти люди. До сих пор их акцент заставлял меня думать, что они не швейцарцы и не немцы, и я быстро предположил, что они англичане или американцы.

В конце концов человек за обеденным столом бегло заговорил по-немецки, слишком хорошо для американца.

— Как вы сегодня, генерал? он спросил.

«Спасибо, я в порядке, но боюсь, вы выбрали не того человека. Я не генерал. В прошлый раз, когда я смотрел в свою платежную книжку, там было написано «капитан».

Человек с трубкой ничего не сказал и продолжал писать.

— Если вы потрудитесь проверить мой паспорт, то увидите, что я не тот человек, за которого вы, вероятно, меня принимаете. Меня зовут Бернхард Гюнтер».

-- В нашей профессии никто из нас никогда не бывает тем, кем кажется, -- сказал человек с трубкой. Он говорил спокойно, как профессор или дипломат, как будто объяснял какой-то философский вопрос скучному студенту.

«В нацистской Германии не быть тем, кто ты есть, — это обычный образ жизни для всех. Поверь мне на слово».

Трубочный дым был сладким и действительно пах настоящим, чистым табаком, что заставило меня подумать, что он, должно быть, американец. Англичане были так же бедны табаком, как и немцы.

— О, я думаю, мы знаем, кто вы, хорошо.

— А я говорю вам, что вы совершили ошибку. Полагаю, вы думаете, что я генерал Вальтер Шелленберг. Ведь я вожу его машину. Он попросил меня привезти его сюда, с автозавода «Мерседес» в Зиндельфингене. И теперь, когда я встретил тебя, я начинаю понимать, почему. Я предполагаю, что он ожидал, что что-то подобное может произойти. Похищен на улице американскими шпионами. Вот кто ты, не так ли? Я имею в виду, ты не немец. Я знаю, что ты не швейцарец. И ты не можешь быть англичанином. Только не в этих костюмах.

Курильщик трубки снова начал писать. Мне было нечего терять, разговаривая. Итак, я говорил. Может, я смогу выпутаться из этого.

«Послушайте, у меня важная встреча в гостинице в два часа. С дамой. Итак, я расскажу вам все, что вы хотите знать. Что немного. Держи машину. Это не мое. Но я бы не хотел пропустить эту встречу.

«Эта дама. Как ее зовут?"

Я ничего не говорил.

— Если вы сообщите нам ее имя, мы сообщим в ваш отель, что вас неизбежно задержали.

— Значит, ты тоже можешь похитить ее?

— Зачем нам это делать, когда у нас есть вы, генерал?

— Я бы предпочел не говорить, как ее зовут. Мы любовники, понятно? Но дама замужем. Я полагаю, вы могли бы узнать, но я бы не хотел говорить, как ее зовут.

— А как бы отнеслась к этому ваша жена, Ирэн?

«Я думаю, что с Айрин все будет в порядке, поскольку я не женат на ней».

— Боюсь, вы пробудете здесь некоторое время, — сказал мужчина. — Так что можешь свыкнуться с этой идеей. Ты не придешь на встречу со своей подругой. Вы поможете нам с ответами на некоторые важные вопросы, которые у нас есть, генерал Шелленберг. И для нас обоих было бы несчастьем, если бы ваши ответы не были правдивыми.

— Смотри, — сказал я. — Вы знаете имя жены генерала Шелленберга. Поздравляем. Но вы, очевидно, очень мало знаете о другом, потому что если бы знали, то знали бы, что он совсем не такой, как я. Он короткий. Я высокая. Он моложе меня. Думаю, тридцать три. Выглядит лучше, хотя я согласен, что это маловероятно. Он свободно говорит по-французски. В связи с тем, что он жил в Люксембурге. Я почти не говорю об этом ни слова. И он змея, поэтому я здесь вместо него. Смотрите, есть человек — швейцарец — который поручится за то, что я говорю. Он тоже офицер разведки — капитан по имени Пауль Мейер-Швертенбах. Он работает на военную разведку. Его босс человек по имени Массон. Мейер знает, кто я, потому что он встречался с настоящим генералом Шелленбергом. И он встретил меня в Берлине. В прошлом году он приехал на конференцию международной комиссии по расследованию преступлений. Я достаточно хорошо его узнал. Он живет в замке в Эрматингене, называемом замком Вольфсберг. Почему бы тебе не позвонить ему? Он расскажет вам, как выглядит Шелленберг и как я выгляжу, и мы сможем во всем этом разобраться за несколько минут. Мне нечего скрывать. Я не шпион. Я действительно не в состоянии сказать вам что-то очень много. Я был комиссаром по уголовным делам Крипо в Берлине, а до недавнего времени работал в Бюро по расследованию военных преступлений в штабе армии. Меня послал сюда с частной миссией доктор Геббельс в качестве главы киностудии УФА в Бабельсберге. Здесь, в Цюрихе, живет актриса... он хочет, чтобы она снялась в его следующем фильме. Вот так, господа. Мне жаль вас разочаровывать, но на этот раз вам досталась обезьяна, а не шарманщик.

«Эта конференция. Где это проходило?»

«Вилла Мину в Ванзее. Это что-то вроде гостевого дома, принадлежащего СС».

— Кто еще там был?

Я пожал плечами. "Обычные подозреваемые. Гестапо Мюллер, Кальтенбруннер, Гиммлер. Генерал Небе. И Шелленберг, конечно. Это он познакомил меня с капитаном Мейер-Швертенбахом.

— Ты вращаешься в очень высоких кругах для простого капитана.

«Я иду туда, куда мне говорят».

— Вы когда-нибудь были в Швейцарии раньше?

"Нет. Никогда."

Курильщик трубки безлико улыбнулся, ничего не выразив своих эмоций, так что я не мог определить, считает ли он то, что я сказал, правдой или ложью, смешной или недостойной презрения. Трое других мужчин в комнате были головорезами — гестаповцы с лучшими стрижками и более приятным дыханием.

«Скажите мне, генерал, какие планы у Германии насчет вторжения в Швейцарию?» он спросил.

"Мне? Я действительно понятия не имею,. С тем же успехом вы могли бы спросить меня, когда Гитлер собирается сдаться и сдаться. Но из того немногого, что я слышал, наш дорогой лидер все еще верит в возможность вторжения в Швейцарию. Вот только у немецкого руководства нет на это аппетита. Геббельс сам сказал мне это. Дело в том, что каждый в немецкой армии живет в страхе перед вторжением в эту маленькую страну, потому что швейцарская армия пользуется репутацией непревзойденной меткой стрельбы. Это и тот факт, что Альпы означают, что даже люфтваффе не сможет рассчитывать на многое в попытке подчинить себе это место. Это того не стоит».

Человек с трубкой писал это несколько минут. Я взглянул на часы и увидел, что уже полдень.

— Можно сигарету? Я спросил.

«Дай ему папиросу», — сказал курильщик трубки, и один из его людей, не колеблясь, бросился вперед с открытым портсигаром. Я выбрал один, отметил имя — вице-король — на бумаге и положил его в рот. Он зажег меня и снова сел. По скорости, с которой двигался человек, я сделал вывод, что человек с трубкой не был обычным шпионом; возможно, это был сам американский шпион. Он определенно подходил под описание, данное Шелленбергом.

— Так вы американец , — сказал я. — УСС, я полагаю. Я улыбнулся курильщику трубки. — А возможно, вы даже и есть сам мистер Аллен Даллес из УСС в Берне.

Курильщик трубки продолжал загадочно улыбаться.

— Вы знаете, мистер Даллес, швейцарцы очень рассердятся на вас, когда узнают, что вы со мной сделали. Они очень серьезно относятся к своему нейтралитету. Ваше отношение ко мне — немецкому гостю с визой — легко может вызвать дипломатический инцидент. В конце концов, кто-то из швейцарской полиции или разведывательных служб должен был сказать вам, что я был в Цюрихе. Это не понравится людям в нашем посольстве, когда они узнают, что произошло. Что они, конечно, сделают, когда я не доложу в Берлин.

-- Генерал, все это кончится быстрее, если мы ограничимся тем, что я буду задавать вопросы, а вы будете давать ответы. И когда вы сделаете это к моему полному удовлетворению, вы выйдете отсюда свободным человеком. Даю слово. Ни абвер, ни ваш босс, Генрих Гиммлер, никогда не поумнеют. Он человек, который командует сегодня в Шестом отделе, не так ли? Я имею в виду, после смерти генерала Гейдриха. Вы специальный полномочный представитель Гиммлера и подотчетны только ему.

«Послушайте, я даже не член нацистской партии. Как мне убедить вас, что я не генерал Шелленберг?

"Все в порядке. Посмотрим, сможешь ли ты. Ты не отрицаешь, что водишь его машину. Все документы в бардачке подтверждают, что Вальтер Шелленберг является экспортером автомобиля. И компания-импортер как Swiss Wood Syndicate. Тогда есть бронирование в вашем отеле. Это было сделано компанией Export Drives GMBH, дочерней компанией другой компании Stiftung Nordhav, одним из директоров которой является Вальтер Шелленберг, а председателем правления ранее был Райнхард Гейдрих. Эта же компания также оплатила счет в Baur au Lac за Ганса Эггена, когда в феврале этого года он посетил Цюрих. Он поехал в Швейцарию одновременно с Вальтером Шелленбергом, у которого тоже была комната в Бауре, но он там не останавливался. Двое мужчин пересекли границу на машине в форте Ройенталь».

— Если это так, то кантональная полиция Цюриха легко сможет подтвердить, что я не Шелленберг. Вы можете спросить сержанта Блейкера или инспектора полиции Вайзендангера. Кажется, у меня в бумажнике есть визитная карточка инспектора, если вы захотите ее поискать.

«Я уверен, что вы знаете, генерал, что только после вашего предыдущего визита полковник Мюллер из швейцарской службы безопасности — так сказать, ваш коллега — настоял на том, чтобы вы находились под наблюдением цюрихской полиции всякий раз, когда вы находитесь в Швейцария. Он хотел бы узнать, чем вы занимались почти так же, как и я. Вероятно, поэтому вы сейчас используете псевдоним. Помимо того факта, что вы и Эгген встречались с Мейером и Роджером Массонами из швейцарской военной разведки, о вашей деятельности в Швейцарии известно очень мало. Возможно, вы хотели бы воспользоваться этой возможностью, чтобы просветить меня. Что ты здесь делаешь сейчас? А что ты тогда делал? В конце концов, вы оба были здесь почти две недели. Что вы обсуждали с Массоном и Мейером?

— Может быть, проще спросить их?

«Я сомневаюсь, что швейцарцы захотят поделиться со мной какой-либо информацией. Они закрывают глаза на то, что мы делаем здесь, в Швейцарии, так же, как они делают все возможное, чтобы игнорировать то, что вы, немцы, делаете. Посмотрим правде в глаза: их слежка за вами вряд ли угнетает, не так ли? Что вы можете рассказать мне о Swiss Wood Syndicate?

— Ничего.

"Мне трудно в это поверить."

Я пожал плечами.

— Ну же, генерал. Не нужно так скромничать по этому поводу. SWS производит деревянные бараки. Предположительно, СС и немецкая армия используют деревянные казармы».

"Если ты так говоришь."

«Только некоторые из этих бараков в конечном итоге используются в концентрационных лагерях, не так ли?»

— Я действительно не знаю. Слушай, я только что кое-что вспомнил. Кто-то еще, кто мог бы подтвердить, кем я себя называю. Генрих Ротмунд из отдела полиции Министерства юстиции и полиции Швейцарии. Когда я работал детективом на Крипо в Берлине, у меня было несколько бесед с Ротмундом. Дело о пропавших без вести, которое так и не было раскрыто. Я бы не сказал, что мы старые друзья, но он точно знает, о чем мы тогда говорили.

«Но, как вы сами сказали, швейцарская полиция негативно относится к любому вмешательству в дела дипломатического сообщества в их стране. Я едва ли могу попросить герра Ротмунда прийти сюда и опознать вас, не предупредив его о том, что вас держат против вашей воли. Боюсь, меня скоро попросят навсегда покинуть Швейцарию».

— Я уверен, что вы сможете придумать способ проверить меня, не вызывая у него подозрений. В конце концов, вы работаете в разведывательном сообществе, а не в местном универмаге. Даже ваш разум должен быть в состоянии изобрести какие-то средства, чтобы вне всяких сомнений установить, что я тот, за кого себя выдаю. Я пожал плечами. — Послушайте, мистер Даллес, я просто пытаюсь сэкономить нам обоим немного драгоценного времени здесь.

«Это напомнило мне, генерал, когда у вас запланирована следующая встреча с инспектором полиции Вайзендангером?»

"Сегодня вечером. В шесть."

«Мы оба знаем, что это не может быть правдой. По условиям вашей визы он обязан встречаться с вами только один раз в день. Чтобы убедиться, что вы избегаете неприятностей. Поскольку сегодня утром вы двое завтракали, я должен сделать вывод, что ваша следующая встреча должна состояться завтра. Но было бы полезно знать, в какое время это будет. Ты завтра опять будешь завтракать?

"Да."

— Так что до тех пор нам нужно узнать друг друга получше.

Аллен Даллес — я так и думал — посмотрел на свои наручные часы и встал.

— Увидимся сегодня днем, генерал, — сказал он. «У меня назначен обед, здесь, в Цюрихе. В мое отсутствие о тебе позаботятся. И вы могли бы воспользоваться своим временем, чтобы обдумать наш разговор. В отсутствие вашего сотрудничества я не хотел бы говорить моим сообщникам, чтобы они обращались с вами грубо, так же как я должен сожалеть о том, что мне пришлось предоставить немецкой разведке доказательства наших разговоров. Вы мне не поможете, если мне придется сжечь вас, генерал. Я бы предпочел, чтобы мы могли установить надлежащие рабочие отношения в будущем.

— Ты имеешь в виду, что хочешь, чтобы я шпионил за тобой. Я улыбнулась. — Ну, почему ты не сказал? Мне не нужно быть генералом Шелленбергом, чтобы сделать это. Берни Гюнтер мог быть таким же полезным шпионом, как и он. Я не такой дорогой, как генерал. И ведь, как вы говорите, я иногда вращаюсь в высоких кругах. Поскольку я никогда не был нацистом, я искренне желаю, чтобы война закончилась как можно скорее. Это достаточно прямо для вас? Поскольку мою страну захватила кучка бандитов, у меня нет причин не предавать ее, а тем более их, таким людям, как вы. Итак, во что бы то ни стало, давайте поговорим о том, как я стал американским шпионом. Где подписать?"

Аллен Даллес проверил чашу своей трубки, осторожно раскурил ее и уставился на меня глазами, которые медленно сузились за очками.

— Мы еще поговорим сегодня днем.

Он уже собирался покинуть комнату, когда один из его сотрудников УСС передал ему фотографию, на которую он несколько секунд смотрел сквозь задумчивые клубы трубочного дыма.

«Вот это интересно, — сказал он. «Пока мы разговаривали, один из наших самых прилежных аналитиков подобрал эту фотографию. Возможно, вы захотите это прокомментировать.

Даллес передал мне фотографию. На этикетке, прикрепленной к нижней части отпечатка, была подпись, которую мне вряд ли нужно было читать, так как я сразу узнал картинку. Оно гласило: Фотография сделана в пражском цирке «Кроне» в октябре 1941 года для местной чешской газеты. Два офицера на переднем плане — генералы Гейдрих и Франк. Также изображены жена Гейдриха, Лина, жена Франка, Карола, три адъютанта Гейдриха, предположительно Плётц, Помм и Клакхольн, и неизвестный мужчина, который также считается старшим офицером СД.

— Это ты, не так ли? — сказал Даллес. — Этот «неизвестный» немецкий офицер с генералами Гейдрихом и Франком?

— Да, это я, — признал я. «Я не вижу смысла отрицать это. Но я не знаю, мистер Даллес, много ли это вам говорит. Ведь ни у кого из нас нет униформы. Это, конечно, не говорит вам, что я оберштурмбаннфюрер СС, что, я думаю, является званием, которое примерно в то время имел Вальтер Шелленберг.

«Это говорит мне о том, что вы довольно хорошо знали Гейдриха, если ходили в гребаный цирк с ним и его женой».


Тридцать один

Они заперли меня в спальне. На окне не было решеток, но это было в башне — той, которая снаружи выглядела как церковный шпиль, — и обрыв прямо на наклонную землю составлял не менее пятнадцати метров. Три Толедо не совершили бы такого прыжка, если бы знаменитый Эрвинго был там, чтобы поймать их. Я точно не собирался пробовать.

Там был стол с выдвижным ящиком и стул; Я открыл ящик и нашел несколько листов Prantl, которые пригодились бы, если бы я планировал сбежать через окно на бумажном самолетике. Я лег на удивительно чистую постель, потянулся за сигаретами и тут же вспомнил, что их конфисковали вместе со всем остальным, кроме моих наручных часов. Один час превратился в час тридцать, а затем в час сорок пять, и я почувствовал, что мое настроение начало падать еще больше, когда я представил Далию, прибывающую в Баур-о-Лак и обнаружившую, к своему удивлению, что меня там нет. Как бы она себя чувствовала? Как долго она будет ждать, прежде чем решит, что я не приду? Пятнадцать минут? Полчаса? Некоторое время я думал о том, чтобы быть с ней в постели, и об удовольствиях, которых мне явно не хватало, но это не помогло. Мне просто захотелось выбить дверь или разбить окно.

Ровно в два часа я подошел к окну и попытался открыть его, но краска на раме оставила окно запечатанным. Я думал о том, чтобы разбить стекло и закричать на улицу, но, пока я стоял и смотрел на улицу, я никого не видел на улице. Даже не собака или кошка. В Цюрихе и в лучшие времена было тихо. Но в этом районе было тихо, как в швейцарских часах. Я также представлял себе, что в ту минуту, когда я начну кричать в окно, американец, сидевший по другую сторону двери — я слышал его шаги по полу и запах его сигарет — войдет и заденет меня в зубы. Меня уже били кулаками, и я не возражал против того, чтобы меня били снова, но я решил, что мне придется проявить всю свою сообразительность, если я когда-нибудь собираюсь убедить Даллеса, что я не генерал Шелленберг.

Казалось, что у меня есть время до утра, чтобы сделать это. А если я его не уговорила, то что? Неужели меня отпустят? Если все дело заключалось в том, чтобы сделать шпионом главу внешней разведки СД, то как они намеревались скомпрометировать его настолько, чтобы заставить его восстать против своих нацистских хозяев? Ничто из сказанного Алленом Даллесом не наводило меня на мысль, что у них очень много информации о настоящем Шелленберге. Поскольку они не знали, как он на самом деле выглядит, все это походило на плохо спланированную рыбалку. По крайней мере, так было до тех пор, пока вы не рассмотрели другую, более неудобную возможность, которая заключалась в том, что они намеревались допрашивать меня так долго, как могли, прежде чем убить меня или каким-то образом вывезти меня из страны и вернуть в США для дальнейшего допроса. Вывезти меня из страны, не имеющей выхода к морю — ведь Швейцария была окружена Германией, фашистской Италией, вишистской Францией и нацистской Австрией — казалось сложной задачей даже для американцев. Убить меня казалось лучшим вариантом. Если бы они действительно считали меня высокопоставленным нацистским генералом, тогда убийство меня тоже имело бы смысл. Несмотря на гладкие заверения Даллеса, пуля в затылок оказалась настоящей судьбой, которая меня уготовила. Убийство генерала, отвечавшего за внешнюю разведку СД, было бы не менее полезно для военных действий союзников, чем убийство Гейдриха или фельдмаршала Роммеля, которые, как известно, чудом избежали покушения британских коммандос в ноябре 1941 года.

В два тридцать я подошел к двери и внимательно прислушался. Ами с другой стороны, казалось, читала газету. Мне показалось, что я услышал, как он пукнул, и через несколько секунд я был в этом уверен.

— Я бы не отказался от сигареты, — сказал я, удаляясь на безопасное расстояние. «Ты никогда не остаешься наедине с сигаретой».

— Извините, — сказал мужчина по-немецки. «Приказы босса. Никаких сигарет, на случай, если вы подожжете комнату. И тогда, где бы мы были? Объясняемся перед пожарной службой Цюриха.

— Как насчет чашки кофе? Я сказал. — Есть ли у вас приказ не давать пленнику еды и питья?

"Нет. На самом деле, я подумал, что мог бы принести вам кофе. Но до того, как я это сделал, я просто пытался думать о немецком языке: «Никаких фокусов, ты, нацистский ублюдок, или я прострелю тебе гребаную ногу».

— Я думаю, вы прекрасно себя поняли.

«Как вам кофе?»

«Черный. Много сахара, если он у вас есть. Или сахарин.

"Все в порядке. Жди там."

— Знаешь, я думаю, что буду.

Я спрыгнул на деревянный пол и заглянул под дверь как раз вовремя, чтобы увидеть пару крепких на вид коричневых туфель с крылышками, громко удаляющихся, и окурок выброшенной им сигареты, в котором еще оставалось много хорошего табака… на самом деле он все еще горел. Я быстро вернулся к ящику стола, достал лист бумаги и сунул его под дверь, а затем окурок. Минуту спустя я счастливо лежал на кровати и пыхтел, возвращая к жизни вице-короля Ами. Ни одна сигарета не была вкуснее этой. Это было похоже на маленькую изящную победу — временную, но не менее приятную при всем том, что, конечно же, является воплощением удовольствия.

Я надеялся, что Ами вернется с кофе как раз вовремя, чтобы он увидел сигарету в уголке моего рта. Но я выкурил его до окурка, напоминая себе, как сильно я предпочитаю европейские сигареты, а он все не возвращался. Услышав приглушенный шум, я повалился на живот и снова уставился под дверь.

Я все еще мог видеть башмаки с крыльями, но теперь они были направлены в потолок, и пока я пытался понять почему, я услышал выстрел. А потом еще один. Швейцарская полиция? Я не мог себе представить, чтобы кто-то еще пытался меня спасти; с другой стороны, казалось маловероятным, что швейцарцы стали бы стрелять в иностранцев и рисковать самим своим нейтралитетом. Раздались еще выстрелы. И тут я услышал шаги за моей дверью. Через несколько секунд я услышал, как в замке щелкнул ключ, и дверь распахнулась, и я увидел человека в сером костюме, который был скорее немцем, чем швейцарцем или американцем. Волосы у него были желтые, как кукуруза, на щеке красовался маленький дуэльный шмисс , и нельзя было спутать его акцент.

— Вы гауптштурмфюрер Гюнтер? — рявкнул он.

"Да."

"Пойдем с нами. Быстро."

Мне не нужно было спрашивать снова. Я вышел из спальни в башне и последовал за мужчиной к двери квартиры, где остановился и огляделся, глядя на комнату, где меня ранее допрашивали. Воздух квартиры был насыщен запахом пороха. Он явно завис в воздухе, как полтергейст. Трое амисов лежали на полу, истекая кровью; один из них был ранен в голову и почти наверняка мертв; у другого был расширяющийся пузырь крови в одной из его ноздрей, что, казалось, указывало на то, что его тело все еще дышало. Другой немец с маузером-метлой перезаряжал его на случай, если ему нужно будет подстрелить еще кого-нибудь.

— Мой паспорт, — сказал я. «Мои ключи от машины».

«У нас есть все», — сказал мой спаситель. "Ну давай же. Мы должны убраться отсюда, пока не появились копы. Даже швейцарцы не собираются игнорировать стрельбу».

Мы сбежали вниз и наружу, где у обочины дороги был припаркован черный «ситроен». Другой мужчина — человек, которого я видел с маузером, — выезжал задним ходом из гаража конспиративной квартиры Ами на моем «мерседесе».

— Садись, — сказал Лицо со шрамом, указывая на «ситроен». — Он поедет за нами на твоей машине.

На этот раз мы поехали на запад. Я знаю это, потому что мы пересекли реку, прежде чем снова повернуть на юг. Пару раз я оглянулся и увидел, что «Мерседес» следует за нами вплотную. Теперь при мне не было оружия.

— Вот, — сказал Лицо со шрамом и протянул мне сигарету.

— Спасибо, — сказал я. — И спасибо за спасение.

я зажег; после вице-короля должно было быть дурно на вкус, но для меня это было все равно, что курить лучший гашиш. Я покачал головой и улыбнулся. "Кто ты?" Я спросил. «Абвер?»

Лицо со шрамом засмеялось. «Абвер. С таким же успехом можно попросить дохлую кошку следовать за собакой. Мы, конечно, из гестапо.

«Никогда не думал, что буду рад увидеть гестапо. Вы только вдвоем?»

Он кивнул. — Тебе повезло, что после Генсхагена за тобой велась круглосуточная слежка. Вы были нашим пивом с тех пор, как поселились в отеле здесь, в Цюрихе. Мы видели, как Эмис забрал вас сегодня утром на парковке отеля. Сначала мы подумали, что это могут быть Томми, но когда мы увидели Даллеса и его водителя, выходящих из здания, мы поняли, что это Эмис. Кроме того, у Томми не хватило бы наглости сделать то, что сделали с тобой Эми. Они еще более уважительно относятся к швейцарскому нейтралитету, чем итальянцы, и это о чем-то говорит. Мы собирались дождаться подкрепления. Так или иначе, когда Даллес и его водитель вышли, мы все еще не были уверены, сколько их осталось внутри. Парень в машине позади провел последний час, подслушивая двери каждой квартиры в этом доме.

— Они думали, что я генерал Шелленберг, — сказал я.

«Небезосновательно, я бы подумал. В конце концов, ты был за рулем его машины. Ты счастливчик, Гюнтер. После допроса тебя бы точно убили. Американцам нравится стрелять в людей, которых они считают угрозой. Но только после того, как они выбьют из них все дерьмо. Думаю, они думают, что Европа похожа на Дикий Запад. В прошлом году они стояли за убийством какого-то французского адмирала Виши по имени Дарлан.

Через некоторое время мы двинулись по извилистой дороге, и вскоре я увидел внизу и позади нас Цюрихское озеро.

"Куда мы идем?"

«Надежный дом всего в нескольких километрах от Цюриха, в Рингликоне, у подножия Ютлиберга. Вы можете вернуться к Бауру, когда мы будем уверены, что все в порядке. Конспиративная квартира не представляет собой ничего особенного, но человек, которому она принадлежит, — швейцарско-немецкий фермер, владелец молочной фермы еще до последней войны.

Дом в Рингликоне представлял собой трехэтажное фахверковое здание в стиле фермерского дома рядом с полем бурых швейцарских коров. Что еще вы ожидаете найти на швейцарском поле? В сарае рядом с домом одиноко стоял большой бык. Он выглядел сердитым. Я полагаю, что он очень хотел добраться до коров. Это было чувство, с которым я был знаком. Мы припарковали машины и вошли в дом. Там было много деревянной мебели и картин, которые выглядели так, будто стояли там сто лет. Швейцарский флаг над задней дверью был приятным штрихом. Но почти сразу я заметил бутылку шнапса на кухонной полке.

— Мне бы выпить, — сказал я.

— Хорошая идея, — сказал Лицо со шрамом и принес бутылку и стаканы. — У меня до сих пор трясутся руки.

— Я благодарен вам обоим, — сказал я. — И нашему хозяину, кем бы он ни был.

— Он сейчас далеко. Доставка молока некоторым из его клиентов. Но, возможно, вы встретите Готтлоба позже. Он хороший нацист».

«Не могу дождаться».

Гестаповец протянул руку. — Вальтер Нёлле, — сказал он.

Мы обменялись рукопожатием, облили друг друга шнапсом и какое-то время вели себя как друзья. Прошло полчаса, прежде чем я сказал: «Где другой парень? Тот, кто был за рулем моей машины».

— Эдуард, он будет здесь через минуту. Вероятно, посылает сообщение по радио. Он взглянул на часы. «Обычно мы работаем примерно в это время». Он налил еще шнапса. — Так что ты сказал Эмису? он спросил.

— Ничего, — сказал я. «Я сказал им, что это был случай ошибочного опознания, поэтому я едва ли мог ответить на вопросы, которые они задавали Шелленбергу. Я думаю, что они планировали похулиганить сегодня днем. О чем не стоит думать. Нет ничего хуже, чем когда вам задают вопросы, на которые вы просто не знаете ответов. Но я уверен, что вы все знаете о чем-то подобном.

«Очевидно, что кто-то из швейцарской полиции предупредил их, — сказал Нёлле. «О машине».

Я кивнул. «Вот так это выглядит».

— Генерал Шелленберг сказал вам, почему он экспортирует машину в этот швейцарский лесной синдикат?

— Он генерал, — сказал я. — У него нет привычки объясняться с простым капитаном.

Нёлле глубоко вздохнула.

— Послушайте, Гюнтер, — сказал он, — нам придется составить полный отчет о том, что мы сделали сегодня, нашему начальству в Берне. Ты полицейский. Вы понимаете, как все это работает. Наше начальство совсем не обрадуется тому, что мы застрелили трех американцев в Цюрихе. Швейцарцы устроят настоящий скандал по этому поводу. Потому что даже без всяких доказательств американцы почти наверняка укажут на нас пальцем. Я должен дать своему боссу полное объяснение, почему мы сделали то, что сделали — спасли вас — и почему-то я не думаю, что тот факт, что вы немец, его удовлетворит. Таким образом, все, что вы можете сказать нам, будет с благодарностью оценено. Вообще ничего. Но мы должны кое-что сказать этим ублюдкам в Берлине.

Он сделал паузу.

«Хорошо, может быть, вы расскажете нам, почему Геббельс послал вас сюда, чтобы увидеть Далию Дрезнер? Он трахает ее? Это оно?"

"Мне жаль. Не думайте, что я не благодарен, но мои уста сомкнуты. Я хотел бы помочь вам здесь. На самом деле я бы. Насколько я знаю, министр хочет, чтобы она сыграла главную роль в новом фильме под названием Siebenkäs , основанном на каком-то дрянном одноименном романе. В должности начальника киностудии УФА в Бабельсберге. Больше ничего. Шелленберг смазал колеса перед поездкой. Вот и все."

— Геббельс послал вас сюда только за этим? Господи, это хорошая поездка. Он, должно быть, трахает ее».

"Твоя догадка так же хороша как и моя. Посмотрите, насколько я могу судить, швейцарцы производят деревянные казармы для немецкой армии и СС. Автомобиль предназначался для того, чтобы подсластить сделку СС со швейцарцами, вот и все.

— СС, говоришь?

"Да. Но я не думаю, что это большой секрет». Я нахмурился. "Пока не."

"Что?"

На мгновение я подумал о лагере в Ясеноваце.

«Я просто подумал, что некоторые из этих деревянных бараков, должно быть, использовались для строительства немецких концентрационных лагерей. Для СС. Такие места, как Дахау и Бухенвальд. Я имею в виду, само собой разумеющееся, что с немецкой армией в движении и живущей под парусами или в городах, которые она завоевала, им меньше необходимости иметь деревянные казармы. Концлагерям нужны деревянные бараки, верно? Мне только что пришло в голову, что швейцарцы могут быть немного смущены, если это станет достоянием общественности. Что, безусловно, помогло бы объяснить прошлогоднее убийство доктора Хекхольца.

Я представил себе сцену в конторе адвоката на Вальштрассе в Берлине-Шарлоттенбурге: тело Хекхольца лежит на белом полу, его голова окружена ореолом крови после того, как кто-то разбил ее бронзовым бюстом Гитлера. Неудивительно, что я не внимательно изучил место преступления — я был слишком занят тем, что меня забавляла мысль о том, что Гитлер убил этого человека. Я проигнорировал тот факт, что вместо того, чтобы написать имя убийцы собственной кровью, Хекхольц нарисовал ею крест на белом полу — белый крест красной кровью.

— Конечно, — снова сказал я. «Это был швейцарский флаг, который он пытался сделать собственной кровью. Его убили не люди Шелленберга. Это были швейцарцы. Вот что он пытался нам сказать. Этот Мейер, или, что более вероятно, тот другой парень, который был с ним — Лойтхард — должен был убить его. В тот вечер они пошли в Немецкую оперу, которая находится прямо за углом. Лойтхард утверждал, что проспал весь третий акт « Стрелка» Вебера . Должно быть, он убил его тогда. Чтобы помешать Хекхольцу разоблачить то, что швейцарцы замышляли в связи с Stiftung Nordhav; чтобы помешать ему обратиться в международную прессу».

— Я рад за вас, — сказал Нёлле, — но мне все это не помогает. Я должен выяснить, какого черта ты здесь делаешь. Если Шелленберг предатель. Если он пытается заключить тайную сделку с союзниками по личному указанию Гиммлера. Вот что я хочу знать. И если у Геббельса роман с Далией Дреснер. До сих пор ты говорил мне всякую фигню. Так не пойдет, Гюнтер. Это совсем не годится». Он покачал головой. — Я прошу тебя вежливо. Пожалуйста. Расскажи мне все, что ты знаешь. Учитывая тот факт, что я только что спас тебе жизнь, это меньшее, что ты можешь сделать.

«Мне ничего не известно о том, что Шелленберг выдал нас союзникам. Это вообще не имеет смысла. Послушайте, ведь тот факт, что амис похитили меня и допрашивали, предполагая, что я генерал Шелленберг, подтверждает, что они тоже ничего об этом не знают. Нет, это вообще не работает. Швейцарцы ведут дела с СС. В частности, Stiftung Nordhav — компания, принадлежащая нескольким избранным членам СС. Это секрет, за который стоит убить.

Сильное чувство облегчения от того, что я сбежал от Эмиса, а теперь осознание того, что я, скорее всего, «раскрыл» убийство Хекхольца, возможно, ослепило меня от угрозы, которая теперь была прямо передо мной; но то, как все это может в конечном итоге закончиться, теперь было отложено, поскольку другой гестаповец вошел в кухонную дверь. Он был без куртки. Рукава у него были закатаны, лицо и руки были в масле, и он выглядел так, как будто работал.

— Вам лучше подойти и посмотреть на это, босс, — сказал он.


Тридцать два

Через кухонную дверь мы вошли в большой гараж, где теперь стояла моя машина над смотровой ямой, освещенной электрическим светом, освещавшим днище. На улице было темно, и через высокое окно во двор фермы в гараж вливался более прохладный воздух, полный мотыльков и сладкий запах коровьего навоза. Табличка над дверью гласила: «Остерегайтесь быка» . Несколько кур забредали в гараж и выходили из него, чтобы посмотреть, что случилось с моей машиной, что неудивительно. Мерседес выглядел так, будто внутри него взорвалась небольшая граната. Капот, багажник и все двери были открыты настежь. Запасное колесо лежало на усыпанном сеном полу рядом с флягой ракии, которую я собирался подарить Далии. Кожаные панели были удалены с внутренней стороны дверей. Даже пороги под дверями были открыты. Теперь стало совершенно ясно, чем занимался другой гестаповец, пока я разговаривал с Нёлле.

— Что ты нашел, Эдуард?

— Золото, — сказал другой мужчина. «Эта машина выглядит так, как будто она принадлежала Румпельштильцхену».

Он потянулся к коромыслу и вынул золотой слиток. А потом еще один. Через несколько минут восемь золотых слитков лежали на полу гаража. Я подобрал один. Это было тяжело.

«Должен весить не менее десяти килограммов», — сказал я и отдал его Нёлле.

— Скорее двенадцать, — сказал он, взвешивая его в руке. «При тридцати пяти долларах за унцию каждый из этих слитков, вероятно, стоит сколько — четырнадцать тысяч долларов? Это около двухсот пятидесяти тысяч рейхсмарок».

— Два миллиона золотом, — сказал я. «Неудивительно, что руль машины казался тяжелым. И почему я использовал так много бензина. Я вез половину Рейхсбанка через швейцарскую границу».

Нёлле швырнул штангу на пол.

— Ты хочешь сказать, что ничего об этом не знал? — спросила меня Нёлле.

«Конечно, нет. Если бы я знал, я бы сейчас прятался, готовясь к новой жизни в Мексике. Но это, безусловно, объясняет, почему Шелленберг сам не хотел ехать на этой машине в Швейцарию. Зачем рисковать, если я могу это сделать? Вопрос в том, кому принадлежит золото? Это личный запас Шелленберга? Золото Stiftung Nordhav? Это та компания, о которой я тебе говорил. Или это золото Гиммлера?»

«Я не слежу за тобой, — сказал Нёлле.

«Ну, слушайте, это ваша идея, а не моя», — сказал я. «Но мне приходит в голову, что если вы и ваше начальство правы и Гиммлер использует Шелленберга, чтобы попытаться распространить мир на союзников, то для этого потребуются финансы. Нейтралитет этой страны не распространяется на деньги. Швейцарцам не нравятся наши бумажные деньги. Никто не делает. Вполне разумно, что они предпочитают золото. В качестве альтернативы золото может быть предназначено для того, чтобы убедиться, что сам рейхсфюрер хорошо застрахован на черный день. Если война пойдет против нас, ему понадобятся деньги за пределами Германии, не так ли? Я думал, что солидный депозит золота в швейцарском банке предотвратит несколько бессонных ночей рейхсфюрера».

— Ты хорошо говоришь, Гюнтер, — сказал Нёлле и полез под куртку. «Вот что говорится в вашем деле. Легко понять, почему Шелленберг выбрал вас для этой работы. И если кто-то и может найти выход из положения, то это, наверное, ты. То, как вы подхватили то, что я сказал ранее — о щупальцах мира Гиммлера — и вернули мне это, только что, с некоторой разверткой. Это было умно. Не так ли, Эдуард?

— Он достаточно умный ублюдок, — сказал другой мужчина. «Типичный Крипо. Делает лучшего преступника, чем преступники.

От моего внимания не ускользнула рукоять маузера в руке Нёлле. Не в последнюю очередь потому, что он был направлен на меня. И было три тела в квартире где-то в Цюрихе, которые сказали мне, что он был вполне готов использовать это.

— Ты мне нравишься, Гюнтер. Я действительно так делаю. Жаль, что у нас есть приказ убить тебя. Он пожал плечами. "Но у нас есть. Как только мы узнали, что, черт возьми, ты затеял в Швейцарии. Ну, я думаю, теперь у нас есть. Или, по крайней мере, теперь у нас есть что-то, что мы можем исправить. Но я действительно не думаю, что буду упоминать половину всего того дерьма, которое ты говорил в доме. Честно говоря, я и половины не мог вспомнить. Полагаю, ты прав почти во всем. Но моя зарплата не позволяет мне много думать».

«О, я не знаю. Вы довольно быстро рассчитали эти цены на золото.

«До войны я работал в банке. Но я думаю, что будет лучше, если я просто скажу начальству, что вы занимались контрабандой золота из Германии, и на этом остановимся. Откровенно говоря, что-нибудь еще, вероятно, навлечет на меня неприятности только за то, что я упомянул об этом. Что делают генералы, так это чтобы они дрались, а не такие, как я. Теперь я могу составить отчет и умыть руки.

— Я и сам очень хорошо знаю это чувство, — сказал я. «Кажется, что преступность не так уж важна, когда ее так много вокруг. Когда все полностью вышло из-под контроля. Через какое-то время вам просто захочется опустить голову и обойтись без комментариев. У тебя есть мои симпатии.

— Я рад, что ты видишь это именно так.

"Конечно. Я бы, наверное, сделал то же самое сам. Мы вырезаны из одного куска дерева, Нёлле. Мы оба обычные копы, просто пытаемся поладить. На мой взгляд, золота достаточно, чтобы мы все трое прожили остаток жизни в значительной роскоши.

«Ты действительно это сделаешь? Украсть золото?

"Почему нет? Украли у кого-то. Евреи, наверное. Что помешает нам украсть его обратно? Два миллиона золотом разделить на троих? Это семьсот пятьдесят тысяч на каждого из вас и полмиллиона на меня. Как насчет этого?

Он посмотрел на другого мужчину, который медленно покачал головой.

— Извините, — сказал Нёлле. «Но мы не можем этого сделать. Дело не в том, что мы не хотим. Но мы не такие, как ты, Гюнтер. Я думаю, что у нас просто нет мужества. Кроме того, есть Готтлоб, чтобы рассмотреть. Наш друг фермер. Его можно назвать закоренелым нацистом. Он никогда не согласится на то, что вы предлагаете.

— Значит, ты действительно собираешься меня застрелить.

Он кивнул. "Боюсь, что так. Я мог бы застрелить тебя здесь, но не хочу, чтобы выстрелы услышали соседи. Звук распространяется здесь. Особенно в ночное время. Кроме того, я полагаю, что цюрихским копам уже достаточно стрельбы для одного дня. Так что, думаю, покатаемся. Эдуард, подгони машину. И принеси бутылку. Мы выпьем последний глоток перед концом, Гюнтер. Я не хочу делать это более неприятным, чем должно быть.

— Очень заботливо с твоей стороны, я уверен.

— Ты понятия не имеешь. Готлоб, наверное, скормил бы тебя своим свиньям.

После того как Нёлле заставил меня положить золото обратно в «мерседес», мы все сели в черный «ситроен» и выехали из Рингликона вверх по извилистой горной дороге и через открытую железнодорожную ветку к вершине Ютлиберга, которая почти девятьсот метров, это самая высокая точка Цюриха. Чтобы добраться до вершины из конспиративной квартиры, потребовалось около десяти минут. В любых других обстоятельствах я был бы рад быть там. Там была гостиница — «Уто Кульм» — и тридцатиметровая смотровая башня, как будто самой вершины горы и ее многочисленных обрывистых тропинок швейцарцам было мало. Казалось почти кощунственным пытаться улучшить то, что сделала природа, но, я полагаю, это для вас швейцарцы.

Темнота и внезапный проливной дождь отпугнули обычных влюбленных и счастливых скитальцев, и казалось, что это место принадлежит нам. Мы вышли из машины, и я огляделся. На мгновение мои глаза уловили ужасные скульптуры оленей, которые больше походили на верблюдов, и я удивился, как это могло случиться, что швейцарцы позволили такому важному месту красоты иметь эти уродливые украшения. Что бы Шелленберг ни говорил о швейцарцах, они все же были способны на самые ужасные вкусовые ляпы.

Под прицелом двое гестаповцев заставили меня взобраться на башню. Я не думал, что это нужно для того, чтобы оценить захватывающий ночной вид на город или красные крыши самого отеля. Я никогда особо не любил высоту, а эта уже начинала мне надоедать.

— Это мило, — сказал я. «Мне нужно было немного воздуха».

— Здесь их много, — сказал Нёлле. «Весь воздух, который только можно пожелать».

— Полагаю, мы здесь не для того, чтобы наслаждаться видом, — сказал я, когда мы достигли вершины башни.

— Ты прав, — сказал Нёлле и достал фляжку с ракией, которую нашел в моей машине. — Это для тебя конец пути, Гюнтер, так что выпей, хороший парень.

Неохотно я сделал глоток. С пистолетом, приставленным к лицу, я не мог поступить иначе. Ракия по вкусу напоминала жидкую лаву и, вероятно, была столь же легко воспламеняющейся.

— Ты не пьешь? Я спросил.

"Не в этот раз. Что хорошо, потому что для вас будет больше. Я хочу, чтобы ты выпил все это. Все это, понимаешь?

Неохотно я сделал еще один глоток. «Я понимаю. Я напьюсь и попаду в аварию. Это оно? Как некоторые коммунисты падали в Ландвер-канал и тонули. С небольшой помощью гестапо.

-- Что-то вроде того, -- сказал Нёлле. «На самом деле, это популярное место для самоубийц. В Швейцарии один из самых высоких показателей самоубийств в Европе. Вы это знали? Конечно, это может иметь какое-то отношение к тому факту, что эвтаназия разрешена в этой стране с 1941 года».

"Очаровательный."

«Итак, то, что мы делаем, можно почти сказать, что это законно», — сказал он. «Помочь тебе совершить самоубийство. Видите ли, местной полиции гораздо больше понравится, если вы прыгнете, а не найдут вас с пулей в голове. То есть, когда они в конце концов найдут вас. Выпить. Вот и все. Можешь поверить мне на слово, деревья там довольно густые. Мы напишем тебе прекрасную предсмертную записку, когда вернемся домой, и оставим ее завтра в твоем гостиничном номере.

«Это приятное прикосновение. Одинокий немец за границей. Вдали от дома он впадает в депрессию и начинает сильно пить. Может, он как-то связан со смертью тех американцев. Это завязало бы красивый бантик на всем.

«Все понять — значит все простить», — сказал Нёлле.

— Выпей, — сказал Эдуард. «Ты не пьешь. Знаешь, ты почувствуешь себя намного лучше, если выпьешь внутри себя. Я знаю, я буду."

Он поднес бутылку к моим губам и налил еще немного мне в рот. Я глотнул огненной жидкости, и меня немного вырвало через перила. Но я уже начал чувствовать себя немного пьяным. Я опустилась на колени, сжавшись в углу у перил. Маузер был прижат прямо к моему уху. Я знал, что если выпью бутылку, то все равно умру, что им не придется сталкивать меня с башни, чтобы убить.

— Не рви, — сказал Нёлле. — Это все испортит.

Слабое дуновение ветра шевельнуло волосы на моей голове, но это было ничто иное, как действие высоты на сухожилия моего сердца. Я посмотрел через перила. Через стеклянную крышу ярко освещенного зимнего сада отеля я мог видеть людей, наслаждающихся напитками и сигаретами и читающих газеты, не имея ни малейшего представления о том, что должно было случиться со мной.

— Послушай, — пробормотал я, — если ты собираешься убить меня, ради Христа, дай мне гвоздь. По крайней мере, позволь мне в последний раз выкурить мою выпивку. Мне никогда не нравилось одно без другого.

"Конечно. Мы все выкурим сигарету. И тогда вы можете допить свой напиток. Прежде чем взлететь, так сказать.

Я встал, дрожащими руками засунул в рот папиросу, закурил, протянул им пачку, а потом набрал столько грязной ракии, сколько смог, только на этот раз не проглотил. Ни один из двух гестаповцев не смотрел на меня. Я подождал ровно столько, чтобы они взяли в рот сигарету, а затем окунули их в зажигалку, которая теперь оживала в руках Нёлле. И тогда я выплюнул полный рот ракии в устойчивое пламя между их двумя склоненными головами.

Я даже удивился тому, что произошло дальше. Я слышал ужасные истории о том, что происходило, когда Flammenwerfer шел расчищать траншеи на Западном фронте — ужасные истории о живых факелах и горящих французах — но я рад сообщить, что никогда не видел этого сам. Это было не то оружие, которое я мог бы использовать с чистой совестью. Одно дело всадить человеку в голову винтовочную пулю или даже штык в живот, но совсем другое — поджечь его. Как только ракия, которая, по словам Гейгера, была крепче восьмидесятиградусного спирта, попала в пламя зажигалки Эдуарда, она зажгла руки, плечи, куртки, лица, головы и волосы обоих мужчин; на самом деле, он поджег все, на что попала ракия из моего пьяного рта, включая перила. Безжалостный Flammenwerfer не мог бы сделать лучше. Сильный запах паленых человеческих волос и горящей плоти наполнил яркий и огненный воздух вместе с их криками. Эдуард дернул себя за горящие волосы, и прядь выпала из его горящей руки. Нёлле крутилась то в одну сторону, то в другую в отвратительном замедленном темпе, как живая римская свеча. В следующую секунду спирт сгорел, и пламя погасло. На мгновение они перестали кричать. По крайней мере, я их ослепил.

Я почти не колебался. Я наклонился, схватил Нёлле за лодыжки, поднял его и перекинул через перила, как мусор с корабля в море. Эдуард догадался, что произошло, и вслепую рванулся вперед. Я схватил его за запястье, сильно обвил его руку вокруг спины, перегнул через перила и попытался просунуть руку ему под колено. Но, как упрямый мул, он расставил ноги и оставался на месте, пока я несколько раз сильно не ударил его по яйцам, а затем почувствовал, как он немного расслабился. Кажется, его вырвало, а потом я поднял его с ног.

— Нет, не надо, пожалуйста, — закричал он, но было уже поздно. В следующую секунду он упал в воздух, крича, как раненый лис, и только когда он исчез за верхушками деревьев и упал на землю, тишина на вершине горы восстановилась.

В ужасе от того, что я сделал, и все же радуясь тому, что я жив, я сел и сделал еще один глоток ракии. Потом меня вырвало.


Тридцать три

Яростно дрожа, как будто я только что коснулся провода под напряжением, я поехал вниз с горы на «ситроене» к конспиративной квартире в Рингликоне. Ночь еще не закончилась. На краю поля стоял грузовик с бидонами для молока. В конспиративной квартире горел свет, и мужчина — фермер, как я полагаю, — двигался между кухней и двором фермы. Это был высокий сильный мужчина, одетый в черную куртку с короткими рукавами и красной окантовкой, белую рубашку и черные кожаные брюки. Наверное, это была вся мода в Цюрихе. Я не хотел навредить ему — с меня достаточно насилия для одного вечера, — но я хотел вернуть свой паспорт, бумажник и машину, и я не мог понять, как я их добуду, если у меня не будет пистолет в моей руке. Так что я несколько минут сидел в «Ситроене», пытаясь прийти в себя и размышляя, смогу ли я его блефовать, но я не мог придумать ничего, что имело бы хотя бы половину шансов. Вы не могли бы управлять убежищем для гестапо, если бы вас было немного трудно обмануть, если не сказать, что вы вероломны. Нёлле описал его как несгибаемого нациста и как человека, который скормил бы меня своим свиньям. Хотя свиней я на самом деле не видел, это определенно решило его судьбу, насколько я мог судить. Я не думала, что этот человек отпустит меня без боя. Сначала я думал подкрасться к нему сзади и ударить его чем-нибудь. Но затем швейцарский ночной воздух разорвал низкий рев, и я спросил себя, могу ли я заручиться помощью быка в сарае. Я вообще ничего не знал о быках, кроме того, что они часто были опасны. Особенно, когда над дверью во двор висела большая табличка, призывающая остерегаться одного из них. Над моей головой тоже должен был быть знак. Сытый по горло тем, как сложился день, и лишенный приятного вечера с самкой моего вида, я сам чувствовал себя немного разозленным и опасным.

Я вышел из машины и очень осторожно подергал ручку входной двери. Он не был заперт. Швейцарская деревня — не то место, где люди запирают двери. Я пошел обратно по улице и перелез через забор в поле, чтобы таким путем войти во двор. Вблизи бык оказался еще злее, чем я предполагал. Его рога были довольно короткими, но это не мешало его способности устрашать. Очевидно, фермер думал так же, потому что у быка было кольцо в его массивном розовом носу, и оно было прикреплено к короткой цепи, которая шла вверх по его морде и к петле вокруг каждого рога. Это было похоже на то, что последнее, что вы хотели бы держать в руках, когда собирались спустить воду в туалете в темноте. Едва я подошел к его стойлу, бык чуть попятился от ворот, фыркнул, махнул хвостом, опустил охапку головы и стал одним копытом подметать солому. Через некоторое время он понял, что я в безопасности за воротами, и, видимо, устав от этого, он повернулся, как будто хвастаясь своими яйцами, которые были больше, чем шелковый чулок, полный грейпфрутов. Все это казалось предназначенным для того, чтобы сказать мне только одно: быки опасны. Я огляделся, ища, чем бы его подколоть, и увидел вилы, которые казались идеальными. Поэтому я поднял его и несколько раз ткнул в него тупым концом. И когда это не сработало, я нанес ему короткий удар острым концом, из-за чего вскоре он снова посмотрел мне в глаза. На этот раз он заорал для верности и ударился головой о ворота, которые тряслись, как дешевая машина на разбитой дороге. Пришло время выполнить мой импровизированный план. Я выдернул засов на воротах, приоткрыл их на несколько сантиметров и побежал. В спешке я поскользнулся на булыжной мостовой и чуть не упал, но, благополучно перебравшись через забор и оказавшись в поле, вылез обратно на дорогу и обогнул дом. У меня было четкое представление обо всем. Бык бродил по тускло освещенному двору. Он стоял там, с намерением опустив голову, фыркая от досады, что не нашел меня рядом с собой, и был более чем похож на Бычий фонтан плодородия на берлинской Арнсвальдер-плац, куда бездетные иногда отправляются в поисках чудес.

Тем временем фермер, казалось, не замечал ничего неладного. Мне нужно было вывести его из дома во двор фермы, чтобы я могла забежать в дом и запереть за ним кухонную дверь. Поэтому я подобрал молочную бутылку с крыльца и швырнул ее во двор, где она взорвалась, как стеклянная граната. Затем еще один. Я услышал, как в доме выкрикнули вопрос, а затем захлопнули тяжелые засовы на кухонной двери. Я открыл входную дверь, подождал секунду, а затем вбежал в дом как раз вовремя, чтобы увидеть, как фермер выходит из своей ярко освещенной кухни в полумрак двора. Я бросилась на кухню и захлопнула за ним дверь. Фермер повернулся и начал стучать в дверь, все еще не осознавая, насколько ненадежным было его положение.

"Какого черта?" он закричал. «Открой эту чертову дверь. Это ты, Эдуард? Перестань трахаться, ладно? У меня был долгий день, я устал и не в настроении для глупых шуток. Ты слышишь? Открой эту чертову дверь».

Я не видел, что произошло дальше. Во-первых, я был занят поисками своего паспорта, ключей от машины и пистолета; а во-вторых, не было окна, выходящего во двор фермы. Но я слышал более или менее все, что происходило.

«О, Господи», — закричал фермер. «Ради Христа, откройте дверь. О Христос. О Господи."

Я едва мог не услышать это. Я слышал ужасные вещи в своей жизни — шум траншей будет жить со мной вечно, — но это пробежало очень близко.

Я услышал громкое мычание быка, а затем стук копыт по булыжнику. Фермер снова закричал, и в следующую секунду дверь кухни затряслась, словно в нее попал танк. А потом снова. Всего пять раз так стучали в дверь, прежде чем она остановилась, и на дворе снова стало тихо. Мне не хотелось думать о том, что произошло по ту сторону двери. И я чувствовал себя виноватым, как будто я ударил фермера вилами. Убеждая себя, что Готтлоб обязательно застрелил бы меня, если бы у него была такая возможность, я продолжал искать свои вещи и в конце концов нашел их в кухонном ящике вместе с фонариком и «Арминиусом» — пистолетом 22-го калибра, изготовленным Германом Вейраухом. компания, которая также производила велосипеды — и ящик с патронами. Arminius был лишь немного опаснее нагруженного велосипеда, но ненамного. Я засунул пистолет под пояс брюк, а коробку с патронами в карман, но только до тех пор, пока не увидел Вальтер Р38, висящий в наплечной кобуре на задней стороне входной двери. Я проверил «вальтер» и, обнаружив, что он заряжен, вернул «арминий» в ящик стола. A.38 всегда лучше лежит в руке, чем .22. Особенно, когда вы пытаетесь отстаивать свою точку зрения в споре.

Почувствовав себя немного смелее теперь, когда у меня в руках было приличное ружье, я подошел к кухонной двери, приоткрыл ее и осветил фонариком двор в слабой надежде, что фермер все еще жив и что я могу предложить ему побег. Но я мог сказать, что опоздал. Фермер по имени Готтлоб лежал, свернувшись калачиком, на булыжниках, словно заснул на земле. Он был мертв, конечно. Его лицо выглядело так, как будто его снесло разрушительным шаром. Свет поймал большой коричневый глаз быка, и он снова бросился в атаку. Я быстро закрыл дверь и запер ее как раз вовремя, сверху и снизу, даже когда зверь бил головой о бревна, которые едва держались. Сквозь доски толщиной с мою ладонь голос быка казался огромным, как слон.

Я пошел в гараж, где мы оставили «мерседес», и прикрутил пластины порогов поверх золотых слитков, а панели обратно на двери. Там был бензонасос, так что я тоже заправил бензином бак 190-го. Потом я умылся в кладовке в гараже, поправил галстук, отряхнул костюм и вообще попытался сделать себя похожим на человека, которому место в хорошем отеле в Цюрихе. Если повезет, я могу провести спокойную ночь, а затем встретиться с инспектором Вайзендангером за завтраком, как будто ничего не произошло. Я едва ли гордился своей ночной работой. Так или иначе, шесть человек — трое американцев и трое немцев — теперь погибли из-за меня. Но я ничего из этого не просил. Я бы предпочел провести день в постели с Далией Дрезнер. Любой мужчина.

В «Бор-о-Лак» старинные каретные часы на каминной полке показывали десять часов. Все было точно так же, как я оставил его ранее в тот день, и в этом оазисе спокойствия на берегу озера было трудно поверить, что такие организации, как УСС и гестапо, вообще существуют, или что мир вообще находится в состоянии войны. Русский фронт и бомбардировки Гамбурга и Берлина могли происходить на другой планете. Клерк за стойкой с аккуратной бородой был в галстуке-бабочке и в таком же черном утреннем пальто, и у него был хладнокровный, невозмутимый вид человека, для которого ничто никогда не было неожиданностью. Он отнесся к моему возвращению в элегантный, обшитый деревянными панелями холл отеля с выражением удовольствия, что о чем-то говорит для швейцарца. Полагаю, я просто не был похож на гостя, который, вероятно, удвоил годовой уровень убийств в стране всего за одну ночь. А когда я попросил ключ от номера, он также вручил мне записку, написанную на дорогих толстых бланках отеля. Если он и чувствовал запах алкоголя в моем дыхании и одежде, то не подавал виду.

— Могу ли я чем-нибудь еще помочь вам этим вечером, герр Гюнтер?

"Да. Пожалуйста, попросите обслуживание номеров прислать бутылку пива и яичницу-болтунью, хорошо? Хлеб и сыр, немного колбасы и соленых огурцов. Вообще ничего. И как можно скорее, пожалуйста. Я ужасно голоден».

Оставшись один в своей комнате, я несколько раз перечитал записку Далии, прежде чем подошел мой ужин. Потом я принял горячую ванну. Я думал позвонить по телефону, но по швейцарским меркам было уже поздно, и я решил сделать это утром, после того как позавтракал с Вайзендангером. Я пошел спать, думая о Далии сладкими мыслями. В своей записке она извинилась за опоздание — похоже, она не могла сбежать от мужа почти до четырех часов дня и предположила, что мое отсутствие в отеле как-то связано с этим — и предложила встретиться снова на следующий день. . Внизу блокнота было много написанных поцелуев и настоящий поцелуй, сделанный губной помадой. Мне снова показалось, что мне пятнадцать. В лучшем случае. Чем старше вы становитесь, тем более привлекательной начинает казаться эта идея. И когда я ее увижу, это будет даже слаще, чем могло бы быть, потому что я пережил похищение и попытку убийства.

Может быть, и верно то, что говорит Гёте, что судьба исполняет наши желания, но по-своему, чтобы дать нам нечто сверх наших желаний. Любопытно, но часто, когда я засыпаю, я чувствую, что могу быть Гёте. Это могло быть его пренебрежение к церкви и закону и, конечно же, к нацистам — он определенно ненавидел бы Гитлера; безусловно, он имеет в виду нацистов, когда говорит нам презирать тех, в ком сильно желание наказать, — но однажды я посетил знаменитого Ауэрбахского Келлера в Лейпциге, где поэт провел большую часть своих студенческих лет, попивая вино, и почувствовал близость с человеком, которого я не чувствовал ни к кому другому. С другой стороны, это могли быть просто все те картины на деревянных стенах, на которых Фауст пьет с Мефистофелем. Я тоже часто чувствовал с ним родство. Как еще я мог объяснить, что я все еще жив? Мой разум снова отошел от настоящего, и на мгновение я пил из подземных глубин средневекового подвала; затем я оказался верхом на винной бочке величиной с быка и выехал за дверь на рыночную площадь, где уже шла последняя сцена из « Юда Зюсса» , и бедняга Оппенгеймер кричал, чтобы его пощадили, когда клетка, несущая виселица была поднята на вершину башни высоко над головами горожан. Я остался смотреть, пока забвение не унесло нас обоих в свое черное бархатное лоно. Это была очень немецкая мечта.


Тридцать четыре

Обычно я рано встаю. Особенно летом, когда солнце встает раньше всех. Но в то утро ни один из нас не был полностью готов к цюрихской полиции в 5:30 утра. Вайзендангер, конечно же, был там и тихо стоял рядом, пока я одевался, а его люди обыскивали мою комнату, но ничего не нашли. Когда прошлой ночью я вернулся в «Баур», я предусмотрительно спрятал свой пистолет за рулем огромного «Дюзенберга», стоявшего под навесом на стоянке, так что волноваться не о чем.

— О чем все это, инспектор? Я опоздал на завтрак? Или сегодня утром особенно красивое предрассветное небо?»

— Заткнись и одевайся. Вы узнаете.

«В последний раз, когда меня вот так разбудили, я провел очень неприятный день в гестапо».

— Я же говорил, что мы предпочитаем пораньше начинать в швейцарской полиции.

— Я не думал, что ты имел в виду это рано. Будем надеяться, что завтрак будет лучше там, куда мы сейчас направляемся.

Мы отправились в полицейское управление Цюриха на Казерненштрассе, которое находилось примерно в пятнадцати минутах ходьбы к северо-западу от отеля и всего в двух шагах от центрального железнодорожного вокзала. Я знаю это, потому что мне пришлось идти обратно в Баур после того, как они закончили расспрашивать меня о трех амисах, которых они нашли застреленными в квартире на Хуттенштрассе. Штаб-квартира полиции представляла собой непропорционально большое полузамковое здание с большими центральными часами и двумя выкрашенными в белый цвет крыльями, а сзади было что-то похожее на огромный плац.

«Это адская фабрика дерьма для страны, в которой нет настоящей преступности», — заметил я, когда мы поднялись на четыре лестничных пролета.

«Может быть, поэтому у нас не так много преступлений, — сказал Вейзендангер. — Ты когда-нибудь думал об этом?

Мы вошли в комнату на верхнем этаже с тремя боковыми решетками на окне. Я полагаю, что они могли предотвратить самоубийство толстого человека, выбросив его на улицу — излюбленный метод допроса в гестапо, — но не более того. Из комнаты, где меня допрашивали, я мог видеть через реку нечто похожее на военные казармы и конюшни. Я закурил сигарету и сел.

"Где ты был вчера?" — спросил Вейзендангер.

«После очень приятного завтрака с вами, — сказал я, — я провел утро в Кюснахте. В доме доктора Стефана Обреновича. Я ожидаю, что вы можете спросить его. Он точно запомнит мой визит. Он меня не очень любил».

"Интересно, почему?"

«То же самое, о чем я спрашивал себя. После этого я поехал вокруг озера. Что было приятно. Красивое у вас озеро. Потом я пошла в зоопарк, где тоже пообедала. Вы могли бы спросить меня обо всем этом за яйцом всмятку и чашкой кофе.

"Зоопарк?"

— Да, это на склонах Оллменда. И лучше, чем в Берлинском зоопарке, должен признать. Много наших животных было съедено, знаете ли. Я думаю, что это недальновидная политика для зоопарка».

— Каких животных ты видел?

«Львы и тигры. Вещи с мехом. Обычный вид.

— Тогда что ты сделал?

"Давайте посмотрим. Я выпил кофе в Sprüngli на Paradeplatz. Без этого поездка в Цюрих была бы неполной. Затем пиво в Кроненхалле. Может, два или три, потому что я заснул в машине. Вернулся сюда около девяти часов.

«Служащий за стойкой сказал, что больше десяти».

— Неужели так поздно?

— Вы не были рядом с Хуттенштрассе?

«Насколько мне известно, нет. Что находится на Хуттенштрассе?

«Прямо сейчас тела трех мертвых американцев».

— И вы думаете, что я имел к этому какое-то отношение?

«В течение пятисот лет в этом городе царили демократия и мир. Затем на следующий день после твоего появления у нас будет три перестрелки за один день. Это чертовски совпадение, не так ли?

— Вы были бы так же расстроены, если бы погибли немцы?

"Испытай меня."

«Ненавижу звучать здесь как старший государственный деятель, но когда я был детективом в Берлине, я имел обыкновение искать то, что мы причудливо называли «уликами», прежде чем доставить подозреваемого на допрос. Таким образом, я мог бы поймать его, если бы он лгал. Вы могли бы попробовать это как-нибудь. Вы удивитесь, насколько эффективно это может быть в такой ситуации».

— Ты считаешь себя довольно умным, не так ли, Гюнтер? Типичный высокомерный немец.

«В последний раз, когда я смотрел, это не было преступлением. Даже в Швейцарии».

— Знаешь, я имею полное право вышвырнуть тебя из страны прямо сейчас.

— Если бы ты собирался это сделать, ты бы уже это сделал. Это очевидно. Так почему я здесь? Это не может быть вид. И дело точно не в кофе. Я знаю, что швейцарцы любят ловить рыбу, но принято подвешивать крючок в воде глубже, чем на пару сантиметров. Ты пялишься в лужу мочи, и ты это знаешь.

— Я предупреждал тебя раньше, Гюнтер. У полицейских в Цюрихе нет чувства юмора».

«Хорошо, за это у тебя есть веревка под моим ухом. Напечатай признание, и я сейчас его подпишу».

«У нас в Швейцарии по-прежнему существует смертная казнь, — сказал Вайзендангер. «За определенные преступления».

"Забудь это. Я не убивал этих Эмисов.

Я оглядел комнату. На стене висели флаг и карта Швейцарии на случай, если мы забудем, где находимся. Я не думал, что это вероятно. Вайзендангер, возможно, и говорил по-немецки, но все равно не понимал смысла. Пока что по-швейцарски. Пока не...

«Рассказать вам, что, по моему мнению, произошло? Не надейтесь, инспектор. Я не собираюсь объяснять умную теорию о тех мертвых американцах. Я ничего об этом не знаю. Но готов поспорить на хорошие швейцарские деньги, что утренний фарс был идеей политика. Не тот, кто понимает, как работают полицейские, как мы с вами. Я прав?

— Правительственный советник, отвечающий за безопасность, очень хочет, чтобы вы ушли — по крайней мере, из Цюриха.

— Я только что пришел. Почему я должен уйти? Я не нарушил никаких законов. Я тоже не собираюсь.

«Он чувствует, что вы можете быть нежелательным элементом».

"Поверьте мне. Я уже довольно привык к этому дома. Видишь ли, я не нацист. Я только выгляжу как один».

«Комиссар полиции может кому-то усложнить жизнь».

«Это звучит не очень демократично. На самом деле это звучит так, как сказал бы нацист».

— Но ведь у вас есть дела в Эрматингене, не так ли?

"Да."

«В таком случае я настоятельно рекомендую вам пойти и сделать это, пока вы можете».

"Жалость. Мне начал нравиться этот город».

— Я бы не хотел, чтобы ты был мне чем-то должен. Как твоя жизнь.

— Звучит как угроза.

— Ты не слушаешь, что я говорю, Гюнтер. Видишь ли, у меня есть предчувствие, что беда - это то, что приходит тебе на ум. И поскольку я должен защищать тебя, пока ты в Цюрихе, я просто не хочу быть тем, кто таскает твои каштаны из огня. Может быть, вы не имели ничего общего с теми тремя мертвыми американцами. Может быть. Но, возможно, найдутся и другие, которые будут думать иначе. американцы, например. Кто может совершить ту же глупую ошибку, что и я. Вы видите, что я говорю? Это тихий город. Нам это нравится».

Я подумал о мертвеце в деревне Рингликон. По крайней мере, его внезапная смерть выглядела бы как несчастный случай. Фермеров постоянно убивают быки. Это профессиональный вред. Но двое мужчин, упавших со смотровой вышки на вершине Ютлиберга, — вряд ли можно было скрыть тот факт, что у обоих были ожоги второй степени на лицах. И когда они будут идентифицированы как немцы — может быть, даже гестапо — тогда кто-то может установить связь с мертвым фермером, и швейцарская полиция начнет верить, что они ведут войну между нами и амисами. Так что Вайзендангер, вероятно, был прав. Если бы амис не попытались меня поймать, швейцарцам почти наверняка пришлось бы забрать меня снова, и тогда в чем заключалась бы моя миссия? Лучше всего я поехал в Эрматинген. Даже если это означало, что я не собираюсь спать с Далией в ближайшее время. Жаль, но ничего не поделаешь. Нет, если ее муж снова не уехал в Женеву.

Как только я вернулся в свою комнату в Бауре, я позвонил ей домой в Кюснахте. Агнес, горничная, ответила мне и сказала, что ее хозяйка перезвонит мне через пять минут. Через двадцать минут позвонила Далия.

«Дорогой, что случилось вчера? В отеле?" она спросила. — Я знаю, что опоздал, но вы наверняка догадались, почему. Ты рассердился на меня?»

"Не в последнюю очередь. Я должен был выйти. По делу. Достаточно сказать, что это был очень долгий день».

— Звучит сложно.

"Ты мог сказать это. Послушайте, я не думаю, что вы передумали возвращаться в Германию?

«Вы хотите быть в этом фильме? Нет. Быть кинозвездой меня больше не очень интересует. Я решил пойти в политехникум и изучать математику. Меня особенно интересует изучение теории множеств и континуум-гипотезы. Есть теория, которую я хотел бы доказать с помощью человека по имени Георг Кантор.

«Конечно, я знаю. Певец. Глаза банджо».

Далия рассмеялась. — Это Эдди Кантор.

"Я знаю. Но я не хотел, чтобы вы думали, что я совершенно невежественен.

«Я надеюсь, что мое решение не оставит вас в затруднительном положении с Йозефом».

— С Йозефом? Я улыбнулся, так как на секунду представил, что нахожусь в дружеских отношениях со служителем Правды. "Нет. Я уверен, что все будет хорошо».

«Ты в порядке, детка? Ты кажешься усталым. Я очень по тебе скучаю."

"Я в порядке. И я тоже скучаю по тебе. Не могу поверить, что ты так близко и в то же время так далеко. Каждый раз, когда я вижу это озеро, я знаю, что ты тоже смотришь на него. Почему бы мне просто не спуститься туда и не увидеть тебя? Прямо сейчас. Это не могло занять у меня больше пары часов. Если серьезно. Я не думаю, что ваш муж сегодня уезжает по делам. Только мне нужно уехать из Цюриха.

"Так рано? О, нет. Это очень плохо. Ты возвращаешься в Германию?

«Может случиться так. Я должен пойти куда-то в первую очередь. На швейцарско-немецкой границе. Я не уверен, когда вернусь сюда, если вообще вернусь».

— Стефан все еще здесь, и он очень подозрительный, Берни. То есть даже более подозрительным, чем обычно. Ну, вы получили мою записку в вашем отеле. Что мы будем делать? Я думаю, что умру, если не увижу тебя в ближайшее время».

«Смотрите, я иду в замок в месте под названием Эрматинген».

«Эрматинген? Это не так далеко. Около часа езды на машине. Возможно, мы встретимся там. Но Рапперсвиль был бы лучше для меня. Я мог бы легко добраться до Рапперсвиля, а в Рапперсвиле много отелей».

— Я позвоню тебе, когда доберусь до Вольфсберга. Может, встретимся в Рапперсвиле. Я не знаю. Но не сдавайся, ангел. Не сдавайся. Как вы сказали раньше. Любовь найдет путь."


Тридцать пять

Вольфсберг занимал возвышенное, выходящее на север плато между долиной Тур и Унтерзее Боденского озера. Я припарковался рядом с обширным грушевым садом и пошел к одному из нескольких зданий, и, вызванный хрустом шин моей машины по его гравию, я обнаружил Пауля Мейера-Швертенбаха, идущего ко мне, более высокого и красивого, чем я помнил, и тепло улыбающегося. На нем была неформальная одежда южногерманского джентльмена: серый охотничий жакет в стиле Трахтен с зеленым кантом и золотыми оленями на лацканах, пара таких же штанов для верховой езды и короткие коричневые ботильоны. В руке у него был хоккей. Я ожидаю, что вокруг были слуги, но, по крайней мере, в данный момент я их не видел, и Мейер показался мне типом, который притворяется, что он и его жена были простыми душами, предпочитающими заботиться о себе. Предпочитать заботиться о себе и делать это по необходимости — очень разные вещи; особенно когда у вас есть дворецкий, горничная, повар и, может быть, пара садовников, которые помогают с несколькими легкими обязанностями по дому.

— Ты сделал это, — сказал он и протянул мне стакан. "Я очень рад. Добро пожаловать в мой дом. Добро пожаловать в Вольфсберг».

«Спасибо», — сказал я и попробовал вино, которое оказалось восхитительным рислингом. «Это самое большое гостеприимство, которое я получил с тех пор, как попал в Швейцарию».

— Мы не ждали вас до завтра, — сказал он.

— Мне пришлось изменить свои планы.

«Позвольте мне показать вам окрестности», — сказал он с вполне оправданной гордостью.

— У тебя красивый дом, — сказал я избыточно.

«На этом месте стоит дом с 1272 года».

"Это мило. С такой позицией заставляет задуматься, почему они так долго ждали».

— Я рад, что ты так думаешь.

Замок состоял из старого замка и нового замка — тонкость, которую я упустил из виду, за исключением того, что это были два отдельных здания — прелестная маленькая часовня, библиотека, каретный сарай, крытая черепицей дорожка и, в конце концов, Я знал, президиум полиции и подземелье, в котором жил человек в железной маске. Мейер сказал мне, что новый замок находится в плохом состоянии — что показалось мне нелогичным — и что я буду жить с ним, его женой Патрицией и другими их гостями в старом замке. С тремя этажами и фасадом, выходящим на юг в сторону красивого французского сада, старинный замок представлял собой компактное четырехугольное здание с мансардными окнами и пирамидальной мансардной крышей, на вершине которой возвышалась колокольня с луковицей, напоминавшая вишенка на очень большом белом торте — торте, который обычно едят очень богатые люди. Это был великолепный дом, но на мой взгляд вид делал его особенно завидным, потому что посреди Боденского озера можно было увидеть немецкий остров Райхенау с его знаменитым аббатством. Мейер сказал мне, что у него есть мощный бинокль на треноге, и через него можно было видеть, как немецкие солдаты поят своих лошадей в озере. Я ни на секунду не сомневался в этом. Из замка Вольфсберг вы, вероятно, могли бы увидеть аббата Берно из Райхенау за завтраком еще в 1048 году.

Чего я никак не ожидал увидеть с террасы замка Вольфсберг, так это генерала Шелленберга. В легком летнем костюме он сидел под террасой на лужайке позади дома с женщиной, как я догадался, его женой, Патрицией, двумя собаками и, в произвольном порядке, майором Эгген. Мейер спустился по лестнице, чтобы поприветствовать их.

«Это человек, о котором я тебе рассказывал, дорогая, — сказал он жене. «Знаменитый берлинский сыщик. Берни Гюнтер».

"Да, конечно. Добро пожаловать в Вольфсберг, герр Гюнтер.

Она вежливо встала, чтобы пожать мне руку. Патриция была женщиной впечатляющей красоты, чем-то напоминавшей мне Хеди Ламарр. Высокая и стройная, с легким смехом, она носила цветочное летнее платье и белые солнцезащитные очки Persol и курила так, как будто от этого зависела ее жизнь. Я мог бы с полным основанием уделить ей больше внимания, если бы не осознание того, что Шелленберг и Эгген определенно использовали меня для контрабанды золота через швейцарскую границу — что я невольно пошел на весь риск, в то время как они путешествовали в полной безопасности.

— Все в порядке, Гюнтер? — спросил Шелленберг.

На данный момент я решил не выдавать себя за то, что знаю о золоте, и не говорить Шелленбергу, что УСС приняло меня за него, причем со смертельными последствиями. Два немца остались сидеть, тихо ухмыляясь и выглядя так, как будто они оба были очень умны. Но Р38 в наплечной кобуре, которую я носил под курткой, так и жаждал вылезти.

— Да, все в порядке, сэр, — сказал я.

— Проблемы с машиной?

"Вовсе нет."

"Хороший. И где он сейчас?

Мне хотелось сказать, что я оставил его в Цюрихе. Вместо этого я сел и позволил Патриции снова наполнить мой стакан, а после небольшой паузы сказал: «Впереди». Я немного поддразнил его ключами, а затем сунул их обратно в карман.

— Как Цюрих? она спросила.

"Мне нравится. Особенно озеро. И отель был прекрасен.»

"Где вы остановились?"

«Баур-о-Лак».

— Это самое милое, — сказала она.

— Все это очень удобно, — сказал я. — Я определенно не ожидал увидеть вас обоих здесь. Общий. Главный."

«Это было спонтанно, — объяснил Эгген. Капелька пота скатилась с его лба на костлявую переносицу. День был теплый, но не настолько, и я понял, что он нервничает — возможно, из-за меня.

«Я мог бы сидеть здесь весь день и смотреть на этот вид», — сказал я Патриции.

«Мы часто это делаем», — сказала она. «Письменный стол в кабинете Пола намеренно поставлен у стены, чтобы вид не мешал ему писать. Это совет, который он получил от Сомерсета Моэма, когда мы были на Ривьере перед войной. Хотя Пол не делал ничего столь же экстремального, как Моэм. Когда он купил виллу Мореск, он заложил окно в своем кабинете, чтобы вид не отвлекал его.

«Достаточно сложно написать роман, не глядя весь день в окно», — сказал Мейер.

«У меня такая же проблема в полицейском управлении на Александерплац в Берлине, — сказал я. «Я часто ловлю себя на том, что смотрю в окно. Интересно, что я вообще там делаю».

«Я с нетерпением жду возможности услышать об этом больше, — сказал Мейер.

— О-о, — сказала Патриция. «Я слышу, как идет писатель. Если вы меня извините, я пойду посмотрю, как продвигается ужин.

— Я приду и помогу тебе, — сказал Эгген.

Шелленберг подождал, пока они уйдут, и сказал: «Я думал, что сказал вам не привозить оружие в Швейцарию». Его острые глаза не упустили из виду тот факт, что на мне была наплечная кобура.

"Этот?" Я похлопал себя по левой груди. «Я не привозил это в Швейцарию. Приобрёл по ходу. Можно сказать, на память о моем приезде.

— Избавься от него, ради Христа. Ты заставляешь нашу хозяйку нервничать.

— Вы знаете, я не думаю, что буду, генерал. Не на данный момент. Слишком много всего произошло с тех пор, как я попал в Швейцарию. Лучше всего пока оставаться там, где оно есть. Спрятан в своей маленькой кобуре.

«Уверяю вас, — сказал Мейер, — Патриция не против оружия. Как и у большинства швейцарцев, у нас дома довольно много оружия».

— Слишком поздно для этого, — сказал я. «Немцы уже здесь».

— Я думал, ты сказал, что проблем нет, Гюнтер, — сказал Шелленберг.

«С машиной. Машина просто в порядке. Это снаружи. Со мной все было немного сложнее».

Шелленберг вздохнул с облегчением. "Такой как?"

«Нет ничего, с чем бы я не справился».

— Звучит немного зловеще.

— Это совсем не зловеще. Я закурил. "Не совсем. Видите ли, это уже произошло. Мне, во всяком случае. Я расскажу вам об этом как-нибудь, генерал. Когда я нахожусь в более ровном настроении, чем сейчас. Так будет лучше для вас. Прямо сейчас я просто хочу насладиться этим очень впечатляющим видом, этим превосходным бокалом вина и этой сигаретой. И поговорить с капитаном Мейером, конечно. Я не видел вас с прошлого июля, капитан. Нам с тобой нужно кое-что наверстать. Я улыбнулся саркастической улыбкой. — Возможно, с акцентом на слове «ловить».

«Что ты имеешь в виду? И, пожалуйста, зовите меня Пол.

«Спасибо, но пока я просто остановлюсь на капитане, если вы не возражаете. И что я имею в виду? Что ж, рискуя показаться грубым, я должен задать вам формальный вопрос. Боюсь, вопрос полицейского.

"Какого черта ты несешь?" — спросил Шелленберг.

«В последний раз, когда я видел вас, капитан Мейер, в Немецкой опере в Берлине, прямо за углом произошло убийство. Товарищ по имени Хекхольц. Доктор Хекхольц. Кто-то проткнул ему голову бюстом Гитлера. Где-то там есть шутка, но не для доктора Хекхольца. Он умер, видите ли. Не первый человек, убитый Гитлером, и уж точно не последний. Вот, я сделал это. Шутка."

— Никто не смеется, Гюнтер, — сказал Шелленберг.

"Позвольте мне закончить. Хекхольц был адвокатом семьи Мину, владевшей виллой на озере Ванзее. Где проходила конференция ИКПК. Хекхольц готовился задать несколько неудобных вопросов о фонде Нордхав, о покупке виллы и о том, кто получил все деньги от продажи. Сначала я подумал, что генерал приказал одному из своих людей заткнуть Гекгольца. В конце концов, он управляющий директор Нордхава, и довольно удобно, что он командует офисом, полным убийц.

— В самом деле, Гюнтер, вы самый необычайно дерзкий тип, которого я когда-либо встречал, — сказал Шелленберг.

«Но потом — это было только вчера, на самом деле — я понял, кто на самом деле убил его. Это был не генерал или кто-то из его людей. И я не верю, что это были вы, капитан Мейер. Ты не кажешься мне таким типом. Но я думаю, вы знаете, кто это был. Что подводит меня к формальному вопросу, сэр. Это ваш коллега, лейтенант Лойтхард, убил доктора Хекхольца?

-- Должен сказать, -- сказал Шелленберг. «Если это не бьет все. Вы оказываетесь в доме человека в качестве гостя и через десять минут фактически прямо обвиняете человека в хладнокровном убийстве. Вы меня удивляете».

— Вообще-то, генерал, я вовсе не думаю, что это было хладнокровно. Думаю, лейтенант ударил его под влиянием момента. С первым попавшимся под руку тяжелым предметом. Если бы он пошел туда, чтобы убить его, он наверняка принес бы более эффективное оружие, чем бронза Адольфа Гитлера. Это означает, что я уверен, что здешний капитан тоже не приказывал убивать Хекхольца. Нет, я бы сказал, что Лойтхард действовал намного дальше своего задания. В конце концов, капитан, вы же сами говорили мне, что Лойтхард и в лучшие времена был трудным персонажем. Немного вспыльчивый, я думаю, вы сказали.

Шелленберг встал. — Я думаю, тебе следует уйти, Гюнтер.

— В «Мерседесе»? Я улыбнулась. — Тот, в который я только что приехал? Я так не думаю, генерал. Тебе бы это не понравилось.

— Садись, Шелли, — сказал Мейер. «Сядь и помолчи немного. Капитан Гюнтер абсолютно прав. Лейтенант Лойтхард действительно убил доктора Хекхольца. Так, как он описал.

— Во всяком случае, теперь это точно известно, — сказал я.

«Летхард был гораздо больше, чем горячая голова, — сказал Мейер. «Он был бандитом. Я понятия не имел, что он за человек, когда сопровождал меня в Берлин. Армия настояла, чтобы я взял его с собой, для безопасности на тот случай, если кто-нибудь из гестапо решит похитить меня с конференции. Из опасения, что под пытками я могу раскрыть какую-нибудь государственную тайну».

— Не могли бы вы рассказать мне, что именно произошло, сэр?

-- Боже мой, Гюнтер, -- пожаловался Шелленберг, -- вы говорите точь-в-точь как деревенский полицейский.

— Я не думаю, что скажу вам, как именно вы говорите, генерал. Это может соблазнить меня потянуться за этим пистолетом. В конце концов, это нейтральная страна».

— Нет, нет, Шелли, Гюнтер совершенно прав. В конце концов, он был первым на месте преступления. Хекхольц угрожал разоблачить коммерческую сделку между Swiss Wood Syndicate и дочерней компанией Nordhav — Export Drives GMBH — в швейцарских газетах».

— Вы имеете в виду сделку по поставке деревянных казарм для СС и немецкой армии?

— Откуда ты знаешь об этом? — спросил Шелленберг.

— Совершенно верно, — сказал Мейер. «Две тысячи из них. Первые пятьсот были отгружены в прошлом году. Вся сделка стоит больших денег для довольно осажденной экономики Швейцарии. Около двенадцати миллионов швейцарских франков, если честно. Не то чтобы это был первый совместный бизнес наших двух стран. Еще в 1939 году ведомство майора Эггена закупило у нас большое количество пулеметов. Конечно, не все швейцарцы довольны тем, что их страна заключает деловые сделки с вашей. Особенно если это военная техника. Но те, кто против таких сделок, не говорят нам, как эта страна должна выжить экономически, оставаясь при этом нейтральной страной, окруженной Германией и ее союзниками. Дело в том, что мы должны экспортировать, чтобы выжить. Нам нужны немецкие деньги, и чтобы оставаться нейтральными, нам нужно вести дела с Германией. Но это очень деликатная тема, и было бы бесполезно писать об этом в швейцарских газетах. Это так просто. Шелли очень помог в заключении таких сделок. Он очень твердо верит в швейцарский нейтралитет. На самом деле, именно поэтому он здесь, прямо сейчас.

— Вы говорите ему гораздо больше, чем ему действительно нужно знать, — сказал Шелленберг. — Он на самом деле не так уж и важен.

«Доберитесь до роли Лойтхарда во всем этом», — сказал я Мейеру.

«Вскоре после того, как мы зарегистрировались в «Адлоне», я получил сообщение от Хекхольца с просьбой о встрече. Итак, пока мы с тобой болтали на солнышке возле отеля, я послал Лойтхарда в офис Хекхольца, чтобы он кое-что устроил. Его там не было. Так что он снова вернулся во время оперы, и на этот раз он был. Все, что он должен был сделать, это организовать встречу. Я, конечно, не ожидал, что он врежет человеку мозги. Я был в ужасе, когда он рассказал мне, что произошло. Как только я вернулся в Швейцарию, я организовал перевод Лейтхарда из моей секции».

— Значит, вы говорите, что Хекгольца убили не для того, чтобы спасти Швейцарию от смущения по поводу конечных пользователей этих деревянных бараков, — сказал я.

Мейер выглядел озадаченным. «Помимо того факта, что деревянную казарму собираются занять немецкие солдаты, — сказал он, — я действительно не вижу, чтобы кто-то мог сильно жаловаться на окровавленную хижину. Не то чтобы мы продавали пулеметы вашей стране. Вот почему мы это делаем. Хижина - это просто хижина. Гораздо менее эмоциональный, чем оружие, уверяю вас.

— Это справедливо, — сказал я. «Тем не менее, интересно, что бы сказали швейцарцы, если бы они точно знали, для чего СС использует некоторые из этих хижин».

"Я не понимаю."

«Их отправляют в концлагеря. Я полагаю, вы слышали о них.

— Ты этого точно не знаешь, Гюнтер, — сказал Шелленберг. — Ты просто угадываешь.

«Две тысячи из них? Думаю, справедливо предположить, что многие из них оказались в том или ином Казахстане».

-- Заткнись, Гюнтер, -- сказал Шелленберг, -- ты совсем запутался.

— Я к этому привык, как ни странно.

— Ты даже не представляешь, чего мы здесь пытаемся достичь.

— Конечно, они не для солдат, капитан Мейер. Они за еврейский рабский труд. Евреев и всех остальных, которых Третий Рейх считал недочеловеками и, следовательно, расходным материалом. Я хотел бы рассказать вам о них подробнее, но, боюсь, я мало что знаю о том, что происходит в этих местах, хотя и могу догадываться.

"Я понимаю." Мейер мрачно посмотрел на Шелленберга. — Ты знала об этом, Шелли?

— Если он не знал, то уж точно так же подозревал. И если такой умный и со связями человек, как здешний генерал, что-то заподозрит, то можете поспорить, что не пройдет много времени, прежде чем он сделает своим делом все знать об этом. В конце концов, это работа Шелли. Чтобы узнать, где другие спрятали правду.

«Черт возьми, Гюнтер, как ты посмел ходить здесь в своем сорок пятом размере и попирать все месяцы хорошей работы, которую мы с майором Эггеном проделали».

— Но иногда он также делает своим делом не знать, о чем он подозревает, — сказал я. — Точно так же, как ему очень осторожно удалось избежать убийственной работы, которую вынуждено было выполнять большинство его несчастных подчиненных. Это так, генерал? Твои маленькие белые ручки совсем чистые, не так ли?

Шелленберг выглядел готовым взорваться от гнева. Как и многие маленькие люди, оказалось, что он довольно лает.

— Ты правда думаешь, что ты другой? — сказал он сквозь стиснутые зубы. — Если я избежал попадания крови на свои маленькие белые руки, то это только потому, что я прятался в том же туалете, что и ты, Гюнтер. Мы оба прятались в конце стойла, живя в страхе, что нам придется сделать что-то, чтобы остаться в живых, из-за чего выживание кажется высокой ценой за то, что мы должны были сделать. Не так ли? Так что, черт возьми, дает тебе право судить меня? Вы думаете, что капитаны менее виновны, чем генералы, не так ли? Или вы думаете, что моя душа уже заплатила более высокую цену из-за того, кто и что я такое? Ну, ты ошибаешься. Если я дошел до того, что я есть, и у меня осталась хоть капля самоуважения, то это потому, что я лучше хожу по канату, чем ты. Вы когда-нибудь думали об этом? И ты не можешь заглянуть в мое сердце и узнать меня больше, чем я могу заглянуть в твое. С моей точки зрения, мой долг попытаться спасти эту страну и, как следствие, мою страну от полного уничтожения. Итак, позвольте мне объяснить это очень просто, так, чтобы даже вы могли понять, Гюнтер. Только в том случае, если Швейцария останется нейтральной, Германия сможет вести мирные переговоры с союзниками. Это так просто. Американцы здесь. Англичане здесь. Даже русские здесь. Все, что нам нужно сделать, это найти тихое место с красивым круглым столом, а затем сесть и поговорить. Мне потребовались месяцы, чтобы убедить рейхсфюрера Гиммлера в том, что это единственный путь вперед для Германии. Вы понимаете? Наш долг положить конец этой войне. И для этого нам нужна эта страна».

— Хорошая речь, генерал. Если бы не все остальные тупые генералы, которые портят дела обычным фрицам, я мог бы начать думать, что совершенно недооценил вас. Генералы в Вердене, Аррасе и Амьене. Не говоря уже обо всех тех некомпетентных генералах, которые много раз безуспешно пытались убить Адольфа Гитлера. Вы меня извините, если я не поцелую вас в щеку и не вручу вам Рыцарский крест с дубовыми листьями.

Несмотря на то, что я сказал, меня немного тошнило от того, что я, возможно, отбросил назад важные переговоры, которые могли бы быстро положить конец войне.

— Это правда, Шелли? — спросил Мейер. «Эти бараки, которые мы экспортируем в Германию, используются для размещения еврейского рабского труда?»

"Вероятно, да. Но это не должно тебя беспокоить, Пол. Я действительно думал, что тебе лучше не знать, исходя из того принципа, что то, чего ты не знаешь, не может причинить тебе вреда. Послушайте, все, что вы сказали, в основе своей остается правдой. Если Швейцария собирается выжить как нейтральная страна, ей нужны немецкие деньги, чтобы расплатиться. Послушай меня, Пол. Здесь есть большее благо. Это то, что вы должны помнить. Поверьте мне. То, что мы запланировали, все еще может быть достигнуто».

— После того, что только что сказал мне капитан Гюнтер, как я могу теперь доверять вам? — спросил Мейер.

«Потому что я могу доказать вам свою верность как другу, — настаивал Шелленберг, — и как другу этой страны. Внутри «Мерседеса» Гюнтера спрятано довольно много золота. В знак добросовестности рейхсфюрера. И не только это. Внутри выхлопной трубы есть нечто, что должно вызвать у вас очень хорошее впечатление у генерала Массона, да и вообще у всех в швейцарском разведывательном сообществе. Даже рейхсфюрер Гиммлер ничего об этом не знает. Я принес тебе, так сказать, драгоценности короны, Пол. Точнее, у Гюнтера. Та машина, которую он только что пригнал сюда с завода в Германии, содержит секретные планы, составленные верховным командованием сухопутных войск по приказу Гитлера, для возможного вторжения в Швейцарию. Я предал свою страну, чтобы спасти ее. Вот что я сделал, Гюнтер. Можешь ли ты честно сказать то же самое?»


Тридцать шесть

Я должен был признать, что Шелленберг вел меня туда. Насколько мне известно, я никогда не совершал измены. Но все бывает в первый раз.

«Для Германии и для вас, генерал Шелленберг, я являюсь добровольцем, — сказал я. "Чем могу помочь?"

— Можешь начать с того, что расскажешь мне, что, черт возьми, происходит? Он раздраженно покачал аккуратно причесанной головой. «Очевидно, что что-то происходит. Ваше отношение. Тот пистолет. Ваши загадочные замечания о машине. Скажи мне, что золото все еще там.

«Он все еще там. Я говорил тебе. Машина в порядке».

"Но?"

Чувствуя себя немного пристыженным за то, что так глубоко ошибся в оценке Шелленберга, я рассказал ему все, пока он, я и Мейер шли обратно к машине.

— Ничего не поделаешь, — сказал Шелленберг. «Их трое компенсируют наши троицы. Так обычно работают эти дипломатические штучки. Если повезет, все это закончится, и мы сможем приступить к сложному делу переговоров. Планы? Они тоже все еще там?

«Гестапо нашло золото, но больше ничего. Но это все есть. Все. Не волнуйся."

— А вы уверены, что у них не было времени отправить в Берлин сообщение о том, что они нашли?

«Совершенно уверен».

«Потому что это будет именно то доказательство, которое нужно Кальтенбруннеру, чтобы свергнуть Гиммлера. И, соответственно, я. Но он, безусловно, согласился бы на меня, если бы не смог пригвоздить Гиммлера».

«Почему-то я не вижу в рейхсфюрере миротворца, — сказал я.

«Вы когда-нибудь слышали об американском гангстере по имени Арнольд Ротштейн?» он спросил.

— Думаю, смутно.

«В 1919 году Ротштейн сделал крупную ставку на то, что «Чикаго Уайт Сокс», которые были подавляющим фаворитом, проиграют Мировую серию. И он выиграл это пари, потому что подкупил некоторых игроков Уайт Сокс, чтобы те проиграли. Пару лет спустя Ротштейн поставил огромную сумму на широко известную скаковую лошадь по имени Sporting Blood после того, как убедился, что другой фаворит был вычеркнут из гонки в самую последнюю минуту. Я хочу сказать, что в мистере Ротстайне не было ничего спортивного. Как любой игрок с высокими ставками, он предпочитал верную вещь. Гиммлер ничем не отличается. Только в этом случае он ставит на обеих лошадей. Если победит Гитлер, победит Гиммлер. И если Гитлер проигрывает, Гиммлер снова побеждает». Шелленберг пожал плечами. «Конечно, если Гитлер все же победит, то рейхсфюреру нужно будет доказать свою лояльность вождю. Что означает, что я мертв. Понимаете? Я не только полезный эмиссар во всем этом деле, я полезный козел отпущения, если что-то пойдет не так. Мне. Эгген. И ты, Гюнтер, если нас когда-нибудь узнают.

— Дело принято, сэр.

«Загони «мерседес» в гараж», — сказал Шелленберг.

У Мейера не было смотровой ямы, но у него был гаражный пандус, и как только мы извлекли золотые слитки из-под пластин коромысел, я повел «мерседес» вверх по пандусу. Мейер передал Шелленбергу ножовку, и тот начал резать часть выхлопной трубы автомобиля.

— Между прочим, капитан Гюнтер, — сказал Мейер. — Назовите это профессиональным любопытством, но пока я не забыл, вы сказали, что только вчера узнали, кто убил доктора Хекхольца. Как вы выяснили, что Хекхольца убил Лойтхард, а не люди Шелли?

Я описал, как умирающий Хекхольц сделал швейцарский флаг из лужи собственной крови на белом полу.

— Это было умно с твоей стороны, — сказал он.

"Не совсем. Видите ли, мне понадобился целый год, чтобы подумать об этом. Что мало говорит о моих способностях к обнаружению. Иногда глупый человек всего в паре верных предположений отделяет себя от умного. То же самое верно и в обратном порядке, конечно. Но вот эта метка против меня, а теперь еще и это. Я имею в виду, как я и предполагал, генерал здесь был во всем этом для себя. Я к этому привык, видишь ли. Дело в том, что сегодня в Германии каждый следит за собой. Я в том числе. Это стало национальным развлечением. В любом случае, Пол, правда в том, что я чувствую себя таким же умным, как человек с мозгами картошки. Так что в следующий раз, когда вы будете писать детективный рассказ, подумайте, сможете ли вы придумать способ выставить своего героя глупым. Так будет намного реалистичнее».

«Глупый детектив? Это никогда не сработает. Читателям это не понравится. Это слишком похоже на реальную жизнь для читателей детективных историй. Писатели тоже. Никто не хочет реализма, Берни. Им достаточно этого дома и когда они читают газеты. Они читают книги, чтобы уйти от реальной жизни, чтобы не вспоминать о ней. Поверьте мне на слово, реализм очень плохо играет в современной художественной литературе».

Я ухмыльнулся. — Я думаю, ты знаешь свое дело. Но я тоже знаю свою».

— Ты много читаешь, Берни?

"Некоторый. В эти дни в Германии больше нечего делать ночью. При условии, что электричество работает».

«Что вам нравится читать?»

«История, в основном. Но не так сильно, как мне нравится смотреть, как генерал пачкает руки.

Через несколько минут Шелленберг удалил часть выхлопной трубы, из которой затем извлек тщательно обернутую бумагой трубку длиной около метра.

Тубус с бумагами мы отнесли в дом. На письменном столе в кабинете Мейера и под взглядами довольно строгого семейного портрета, похожего на фламандца, мы попытались разложить планы на его узком столе; но вскоре мы перенесли их на пол, где их было легче держать в горизонтальном положении и смотреть, что к чему. Время от времени я оглядывался вокруг. В доме было полно грубых деревянных потолков, полов из орехового дерева, готических шкафов, старых гобеленов, изразцовых керамических печей и дорогих произведений изобразительного искусства. Благодаря последней книге Бернарда Беренсона о старых мастерах я знал, что они дороги, потому что у них были золотые рамы, которые были даже больше, чем картины. Вот что называется знатоком. Но не нужно было быть знатоком, чтобы понять, что самой красивой вещью в доме была сама Патриция. Вполне возможно, что она была второй женой Мейер-Швертенбаха — уж точно она была достаточно молода. И это то, что называется цинизмом. Хотя я не могу себе представить, чтобы там был человек, включая меня самого, который видел собак с намордниками у нее на коленях и с положенными ушами, который ничуть им не завидовал. Она пришла с Эггеном, застала нас в кабинете ее мужа и внимательно выслушала, как Шелленберг рассказывал, что было в немецких планах.

«У меня были украдены эти планы по заказу отдела стратегического планирования Бендлерблока, — сказал Шелленберг. «На следующий день после того, как в здание попала бомба Королевских ВВС. Таким образом, я не думал, что их пропустят. Или, по крайней мере, ненадолго».

— Так это был ты, да? Я сказал. "Умный. Вы знаете, они попросили меня расследовать кражу некоторых планов. Чтобы избежать вовлечения гестапо».

— Какой вывод вы сделали?

— Что они сгорели в огне.

Шелленберг кивнул. "Хороший."

«Мне сказали не слишком беспокоиться, потому что оказалось, что копии чертежей хранятся в Логове Волка, в Растенбурге. Поэтому я бросил это».

«Этот план имел кодовое название «Операция „Рождественская елка“», — пояснил он, — и датирован октябрём 1940 года. Он был представлен на рассмотрение генералу Риттеру фон Леебу из группы армий «С» в ответ на директиву генерала Гальдера из Оперативного отдела Генерального штаба. . Немецкие войска — синие стрелки — будут атаковать из оккупированной Франции на западе, из Германии на севере и из Австрии на востоке. Черные стрелки обозначают итальянские силы, которые будут атаковать с юга. Количество немецких дивизий — двадцать одна — указывает на ожидаемый уровень сопротивления. Фон Лееб подсчитал, что четыреста семьдесят тысяч швейцарских солдат могут противостоять нашим. Но настоящая причина, по которой план был отменен, заключалась в том, что Гитлер принял решение напасть на Россию весной следующего года. Возможно, даже раньше, поскольку из приложенной здесь записки следует, что «Рождественская елка» была отменена еще одиннадцатого ноября 1940 года».

«Итак, — сказал Мейер, — если бы не вторжение русских, мы могли бы сейчас жить под властью нацистов».

«Швейцарское вторжение все еще может произойти», — сказал Шелленберг. — Как доказывает этот более поздний план. Операция «Провинция в ожидании» была подготовлена летом 1941 года полковником Адольфом Хойзингером, начальником оперативного отдела Генерального штаба армии. Именно Хойзингер планировал операцию «Барбаросса» для вторжения в Советский Союз».

«В 1941 году он был занятым человеком, — сказал я. — Разве он не был?

«Здесь вы можете увидеть, чем «Провинция в ожидании» отличается от «Рождественской елки». Во-первых, будет переход через Рейн в сумерках или тумане. Гидросамолеты с легковооруженными войсками приземлялись на основных швейцарских озерах, включая Цюрих, Люцерн и Женеву. Идея заключалась в том, что эти войска будут атаковать швейцарские пограничные укрепления с тыла, делая укрепления бесполезными. Гиммлер называет этот план швейцарским проектом, и до недавнего времени он оставался наиболее вероятным для реализации в том случае, если Гитлер решит, что ему нужна быстрая победа для восстановления веры немецкого народа в его руководство. Гиммлер даже назвал имя человека, который возглавит нацистское полицейское государство, которым станет Швейцария: генерал-майор СС по имени Готлоб Бергер. Он всегда был очень энергичным нацистом, со всеми вытекающими отсюда последствиями».

— Этот человек — абсолютная свинья, — сказал я. «Он руководит главным офисом СС в Берлине».

— Вы сказали «до недавнего времени», — заметила Патриция. — Мы наконец в безопасности?

-- С сожалением вынужден сказать "нет", -- сказал Шелленберг. «Недавние события в Италии сделали Швейцарию стратегически важной как никогда раньше. Теперь, когда крах Муссолини и итальянских фашистов неизбежен, ответственность за защиту Италии теперь лежит на немецкой армии. Это означает, что итальянские маршруты поставок имеют решающее значение. Это означает, что новые планы формулируются прямо сейчас, пока мы говорим. Мне стало известно, что другому генералу СС, Герману Бёме, который также является главой австрийской военной разведки, Гиммлер поручил разработать к концу года новый план вторжения для его реализации летом 1944 года. ”

— Иисусе Христе, — сказал я. «И это человек, который хочет протянуть руку помощи союзникам».

— Как я уже сказал, Гиммлер любит верные вещи.

— Но, — вмешалась Патриция, — вы часто говорили, Шелли, что наши войска пользовались большим уважением в вермахте. Эта швейцарская меткость и наш боевой дух помогут их сдержать».

— Это правда, Патриция. Тем не менее, теперь мы должны помочь сдержать их еще больше».

«Это трудная задача для людей, которых не останавливал сам масштаб задачи вторжения в Россию».

— Именно поэтому, Гюнтер, я сейчас здесь, в Вольфсберге, — настаивал Шелленберг. «Вся война опирается на шпионов, которые собирают информацию, раскрывающую истинные намерения врага. Но этого никогда не было достаточно. Обман так же важен. Бонапарт был мастером обмана. Он назвал это маневрами с тыла. В битве при Лоди он приказал части своей армии переправиться через реку По, чтобы убедить австрийского командующего де Болье, что он нападает на него; но на самом деле он переправил большую часть своей армии дальше вверх по реке, что позволило ему атаковать де Болье с тыла и победить его. Я начальник внешней разведки СД. Моя работа - раскрывать истинные намерения врага. Но моя работа также состоит в том, чтобы изобретать обман. У русских есть для этого хорошее слово, которое мне очень нравится. Это маскировка , и, по моему мнению, никто не может придумать эффективную и убедительную маскировку лучше , чем писатель-беллетрист. Особенно детективная фантастика. Такой человек, как Пауль Мейер-Швертенбах, обладающий непревзойденным воображением. Вместе мы составили план, который я собираюсь отвезти в Германию и представить верховному командованию. Конечно, это будет полная фантастика. Но, как и во всей лучшей художественной литературе, в ней будет сильный элемент правды. Такая правда, в которую некоторые немецкие генералы, вроде бедняги Иоганна де Болье, просто захотят поверить.


Тридцать семь

В элегантной столовой служанка с конским лицом подавала ужин из холодного филе кролика со сливочным хреном, щуки и окуня с перечным соусом на мейсенской посуде того же цвета, что и салфетки, и бело-голубые занавески. Виртуальный рог изобилия из груш, красной смородины и сливы занимал центральное место между двумя канделябрами. Серебряная сервировка сверкала, а хрустальные бокалы слегка звенели, когда Мейер наливал восхитительный шпетбургундер из старинного на вид и, вероятно, очень дорогого винного кувшина. Патриция вставала и спускалась со стула из красного дерева с почти такой же прямой спинкой, как у нее, и помогала служанке нести к столу супницы с овощами и рыбой, миски с редисом и маринованными огурцами, хлебные корзинки и соусники. На стене висела фотография дамы в платке высотой с цирковой шатер, которая смотрела вниз на наш простой швейцарский ужин и облизывала губы, увидев так много еды. Вероятно, она была немкой.

— Ганс говорил мне, что вы поженились незадолго до приезда в Швейцарию, — сказала Патриция. — Что ты даже не успел поехать в свой медовый месяц.

Я взглянул на Эггена и посмотрел на него своими лучшими голубыми глазами.

— Верно, фрау Мейер.

«Расскажи мне о ней? Она очень красивая?»

«Ее зовут Кирстен, и да, она красивая. Она моложе меня. Ее отец владеет небольшой гостиницей в Дахау. Откуда она родом. Но она учительница в женской школе в Берлине.

— Это было внезапно? она спросила.

— Это было скорее.

— Что ж, желаю тебе удачи во всем мире.

— Спасибо, но нам столько не понадобится. Кроме того, я думаю, что генералу самому понадобится немало удачи, если он собирается осуществить этот план, о котором говорил. Если можно, я хотел бы услышать об этом еще кое-что».

Шелленберг кивнул. — Да, я думаю, ты заслужил это. Он пожал плечами. «Сделки, заключенные Nordhav Foundation с Swiss Wood Company, были предназначены не только для того, чтобы обеспечить Швейцарию столь необходимой иностранной валютой и продемонстрировать мою добросовестность разведке швейцарской армии. Они также были задуманы как полезное прикрытие для меня. Чтобы я мог работать над операцией «Ной» с Полом, не вызывая особых подозрений. Хотя, похоже, это не сработало в том, что касалось тебя, Гюнтер.

Я кивнул, но только сейчас начал понимать всю сложность существования Шелленберга и то, как осторожно он должен действовать. По контрасту с этим моя собственная жизнь казалась почти беззаботной, чтобы не сказать несколько беспомощной. В то время как маленький генерал посвятил себя обеспечению сохранения нейтралитета Швейцарии, чтобы наконец начать мирные переговоры между союзниками и странами Оси, я развлекался с красивой актрисой. И казалось, меньшее, что я мог сделать, это оказать ему уважение, которого он заслуживал.

"Да сэр. Я сожалею о том, что. Теперь я это вижу».

«Завтра я уезжаю в Берлин, а потом в Растенбург, — сказал он. «С приближением свержения Муссолини, боюсь, нельзя терять ни минуты. Пока Пол в Берне представляет эти подлинные планы своим хозяевам в разведке швейцарской армии, я собираюсь быть в Волчьем логове и отдать эти фальшивые планы своим. Вполне возможно, самому Гитлеру. Что бы о нем ни говорили, Гитлер всегда прислушивается к своим генералам. Даже я, должен признаться. А так как я намного моложе других, мне позволено говорить свободно».

«Гитлер — чудовище?» — спросила Патриция. «Каждый всегда воображает, что он должен быть».

«Честно говоря, Патриция, он самый необыкновенный человек, которого я когда-либо встречал, — сказал Шелленберг. «Если бы он умер в 1940 году, он был бы величайшим из когда-либо живших немцев. Если бы только он больше интересовался дипломатией, он мог бы лучше обслуживаться дипломатически, и мы могли бы вообще избежать войны. Не помогает и то, что фон Риббентроп был министром иностранных дел Германии. Мужчина дурак. Не то чтобы это когда-либо имело большое значение для Гитлера, который, кажется, всегда предпочитал военные решения почти любой проблемы. Вот что вы должны помнить о Гитлере. Он предпочитает получать желаемое насильственными средствами. Это означает, что говорить с ним — давать ему советы — это перспектива, которая всегда заставляет меня нервничать. Я немного похож на того парня Франца Райхельта, который прыгнул с Эйфелевой башни, чтобы продемонстрировать свое новое изобретение: парашют. К несчастью для него, это не сработало, и он был убит. Я до сих пор помню, как маленьким мальчиком видел кадры из кинохроники, где парижские газетчики измеряли линейкой глубину дыры в земле, проделанной его телом».

— Пожалуйста, будь осторожен, — сказала Патриция, касаясь его руки. — Мы очень полюбили тебя, Шелли. А ты, Ганс. Не так ли, Пол?

Мейер кивнул. "Абсолютно. Учитывая, что он мой враг, он также один из моих лучших друзей.

— Спасибо, Пол.

«Прежде чем вы сброситесь с Эйфелевой башни, генерал, я хотел бы услышать еще об этих фальшивых планах», — сказал я.

— Хорошая идея, — сказал Эгген. «Я думаю, что здоровая степень берлинского скептицизма — это то, что нам здесь нужно».

— Похоже, вы не уверены, что этот план сработает, сэр, — сказал я. "Ты? Как вы думаете, это сработает?»

«Если кто и может заставить это работать, так это Шелли», — сказал Эгген. «По моему опыту, лучше него в практике маскировки нет никого ».

— О, я не знаю, — сказал Шелленберг. «Я думаю, что сам капитан Гюнтер неплохо скрывает, кто он на самом деле».

— Я не об этом спрашивал, сэр, — сказал я Эггену. — Я спросил тебя, думаешь ли ты, что его план сработает.

«Тогда позволь мне сказать вот что. Думаю, Гитлер и его генералы поверят планам, да. Я думаю, что планы операции «Ной» вполне правдоподобны. Что сделали Пол и Шелли, так это создали довольно блестящий сценарий, в котором вообще было бы глупостью и безумием вторгаться в эту страну. Беда в том, что глупость и безумие правят сейчас. Глупость и безумие продолжения этой войны еще на неделю очевидны для всех в лице нашего лидера Адольфа Гитлера. Гитлер не живет в реальном мире. У него абсурдная вера в немецкую армию. Он по-прежнему верит, что невозможное может быть достигнуто. Это настоящая проблема с этими планами. Не то, чтобы они были неправильными, или неадекватными, или даже слишком надуманными, но что Гитлер неправ и неадекватен. Он может подумать, что разрушение этой страны — это цена, которую стоит заплатить за то, что она осмелилась противостоять его воле. У меня ужасное чувство, что он имеет в виду что-то подобное для Германии, если мы посмеем его подвести».

«Тем не менее, — сказал я, — я хотел бы услышать больше об операции «Ной». Мне все еще немного стыдно, что я не верил в вас больше, генерал.

— Вера никогда не была твоей сильной стороной, не так ли, Гюнтер?

«Вера для людей, которые верят во что-то. Я ни во что особо не верю. Уже нет. В конце концов, посмотрите, куда привела нас сейчас вера».

Шелленберг и Мейер переглянулись. — Ты хочешь сказать ему? — спросил швейцарец.

— Ты рассказчик, Пауль, — сказал Шелленберг. "Ты говоришь ему."

"Все в порядке. Ну, как заметил сам Наполеон...

Шелленберг усмехнулся. «Поль — великий ученик Бонапарта».

«Он сказал, что природа предназначила Швейцарии стать союзом государств и что ни один мудрый человек не попытается завоевать ее».

«Тогда это освобождает Гитлера», — сказал Эгген. «Он не вел себя как мудрец с лета 1940 года».

«У нас всегда был самый большой процент солдат в мире по сравнению с общей численностью населения — шестьсот тысяч солдат из всего четырехмиллионного населения. Вполне возможно, что мы могли бы мобилизовать все население в нашу защиту. Все в этой стране умеют стрелять. Гитлер на своем опыте знает, насколько упорным был народ России в защите своей страны. Швейцария всегда утверждала, что мы будем не менее упрямы. Вы можете видеть это в том, как мы построили оборону ключевых горных перевалов нашей страны: Саргана на востоке, Готарда на юге и Сен-Мориса на западе. В каждой области есть ряд огромных укреплений, протянувшихся через одни из самых суровых и непроходимых горных местностей в Европе. Любого захватчика встречал сильный артиллерийский огонь на многие километры. Короче, это не танковая страна. Эти оборонительные сооружения больше не уязвимы для атак люфтваффе. И как будто всего этого мало, так еще и угроза, что мы взорвем эти горные перевалы, чтобы лишить их врага. Другими словами, то самое, ради чего стоит вторгнуться в эту страну, а именно как легкий путь в Италию, окажется бесполезным. Победа Германии была бы пирровой победой эпических масштабов. И, пожертвовав многими тысячами солдат, чтобы обезопасить Швейцарию, немецкая армия оказалась бы не имеющей выхода к морю, и ей некуда было бы идти. И не просто не имеющих выхода к морю, а буквально увязших в трясине. Видите ли, вся земля, которую вы видите между этим местом и Боденским озером, когда-то была болотистой местностью, и для ее осушения была построена система каналов. Но эти же каналы могут сбрасывать всю эту воду обратно в пойму. Три года назад — и к большому раздражению местных фермеров, в том числе и меня, — швейцарская армия фактически опробовала это в качестве эксперимента. Это тоже было очень успешно. Стало ясно, что вторгшаяся немецкая армия вскоре не сможет двигаться.

«Мы с Шелли просто решили продвинуть эти планы дальше. Что мы сделали, так это создали несколько вымышленных, но вполне осуществимых и убедительных планов — под кодовым названием «Операция Ной», — которые представляют собой не что иное, как швейцарский сценарий конца света, основанный на взрыве динамита крупнейших ледниковых озер Швейцарии, включая Женевское, Цюрихское, Невшательское. , Маджоре, Люцерн, Лугано и Констанция. Идея состоит в том, что, уничтожив конечные морены всех этих ледниковых озер, мы превратим единственный крупный природный ресурс Швейцарии — воду — в оружие, которое опустошит всю страну, почти так же, как Королевские ВВС добились этого несколько месяцев назад, когда они разбомбили и прорвали ваши плотины Мёне и Эдерзее, вызвав катастрофические наводнения в Рурской долине. Морена — это своего рода ледниковая пробка, которая удерживает всю воду в озере. В Швейцарии насчитывается более пятидесяти озёр, занимающих площадь более одного квадратного километра. По нашим подсчетам, если бы была разрушена конечная морена только самого большого озера — Женевского, то на окружающую территорию вылилось бы почти девяносто кубических километров воды. Если бы морены десяти крупнейших озер были взорваны одновременно с основными перевалами, то мы могли бы превратить Швейцарию в одно огромное европейское море. Ни одна армия на земле не смогла бы справиться с чем-то такого масштаба».

«Хитрость, — добавил Шелленберг, — будет состоять в том, чтобы убедить Гитлера, что швейцарцы действительно согласятся с таким планом. Я не думаю, что есть какие-либо сомнения в том, что генералы в Берлине считают, что швейцарцы пойдут вперед и взорвут перевалы, поэтому операция «Ожидающая провинция» была отложена. Но с уходом Муссолини мне ясно, что нам понадобится что-то еще, чтобы разубедить их окончательно — что-то еще более решительное, что убедит их в том, что любая посадка немецких гидросамолетов на озеро будет самоубийством, и не только для них. , но и для швейцарца тоже. Итак, я просто скажу Гитлеру и генералам, что мой самый смелый и находчивый агент — под кодовым именем Чуди, — который работает в военно-технической части швейцарского генерального штаба в Берне, — украл эти планы из кабинета полковника фон Ваттенвиль. Планы, которые могли бы сделать всю русскую кампанию похожей на прогулку в Тиргартене.

«Мы составили технико-экономическое обоснование операции «Ной», — сказал Мейер, — как будто оно было написано самим полковником фон Ваттенвилем. Я встречал этого человека. Он член одной из самых знатных семей Швейцарии; он также очень одаренный военный тактик. У нас также есть меморандум начальника швейцарского генерального штаба генерала Анри Гизана, в котором эта операция описывается как часть концепции национального редута или горной крепости, которую он изложил в обращении к швейцарскому офицерскому корпусу в 1940 году. донесения морского отделения армии на Цюрихском озере, которые якобы указывают на подводную минирование конечной морены озера в Цюрихе и планы частичной эвакуации города, который, конечно же, будет затоплен. В отчете описывается прежний эффект прорыва морены, которая проходит между Пфеффиконом и Рапперсвилем и которую можно увидеть в мелководной верхней части — Оберзее — и нижней части — Унтерзее».

«Мы, конечно, надеемся, что предусмотрели абсолютно все, — сказал Шелленберг. — Если нет, то я чувствую, что им не понадобится линейка, чтобы измерить глубину ямы в земле, которую я проделываю в лесу в Растенбурге. Эта свинья Эрнст Кальтенбруннер сам выроет мне могилу.


Тридцать восемь

На следующий день Шелленберг и Эгген вернулись в Германию. Мейер и я отвезли их к небольшому частному причалу в обширном грушевом саду в поместье Мейера. Моторная лодка швейцарской армии ждала их, чтобы незаметно переправить обратно через Боденское озеро на остров Райхенау, где штабная машина СС была готова отвезти генерала на аэродром в Констанце. Из Констанца Эгген ехал по дороге в Штутгарт, чтобы сесть на поезд обратно в Берлин, а генерал договорился лететь прямо в Волчье логово в Растенбурге. Я не завидовал Шелленбергу в этом путешествии. Не говоря уже о моем страхе летать, которому почти не помог сильный электрический шторм, с которым мы столкнулись на обратном пути из Загреба, обман Гитлера и всех его штабных генералов был задачей, которая заставила бы любого обычного человека серьезно задуматься. Обман мужа Далии, Стефана Обреновича, казался мне чем-то более достойным. Ему и, может быть, министру пропаганды, на которого я, конечно, еще работал; в противном случае я мог бы сопроводить Эггена обратно в Германию. После событий в Ютлиберге мне надоела Швейцария. Но оставалось еще подумать о будущем Далии, потому что, хотя она, казалось, дала мне окончательный ответ на вопрос о своем собственном возвращении в Германию, я знал, что это был вопрос, который я был обязан задать ей снова, хотя бы из-за того, кем был мой клиент. Геббельс был не из тех людей, которые позволили бы мне поверить Далии на слово. Теперь я почти слышал его едкий сарказм, вытирающий мной пол, как тряпкой, с его насмешливым вестфальским акцентом, за то, что он даже не пытался отговорить ее от этого.

— Какие у тебя теперь планы, Берни? — спросил Мейер.

«Я не могу вернуться в Цюрих. Не после того, что сказал мне этот глупый коп из полицейского управления. Я не совсем уверен, что я собираюсь делать сейчас. Все зависит от телефонного звонка, который мне нужно сделать. У меня есть своя, более приземленная миссия, которую нужно выполнить.

— Пожалуйста, воспользуйтесь нашим телефоном. И остаться здесь, в Вольфсберге. Сколь угодно долго».

— Поверь мне, ты и твоя жена не хотели бы меня так долго.

— Шелли очень хорошо отзывалась о вас прошлой ночью, когда вы легли спать. Он говорит, что, по его мнению, ты был бы хорошим человеком, если бы был рядом в трудной ситуации.

"Может быть. Но в последнее время пятна, кажется, становятся все более плотными».

— Я бы очень хотел, чтобы вы остались, чтобы я мог задать вам еще несколько вопросов о ваших старых делах. Ты знаешь? Для моей следующей книги. Я думаю об истории швейцарского копа со связями в Берлине. До войны, конечно.

"Конечно. Когда еще было какое-то настоящее преступление. Я тонко улыбнулась. Почему-то идея помочь Мейеру с его книгой привлекала меня гораздо меньше, чем возможность снова увидеть Далию. — И несколько настоящих детективов тоже.

"Точно."

— Это мило с твоей стороны, Пол, но я не могу. Я подумал, что поеду в Рапперсвиль и отправлю телеграмму Геббельсу, а потом буду ждать дальнейших указаний. Я действительно не могу покинуть Швейцарию, пока это не произойдет. Я слышал, что Рапперсвиль очень хорошенькая. С замком и всем остальным.

«О, это так. Очень живописно. Но знаешь, я мог бы отвезти тебя туда сам. Так случилось, что в Рапперсвиле произошло нераскрытое убийство. Местный инспектор полиции — мой друг. Возможно, вы даже помните, как я упоминал об этом, когда был в Берлине в прошлом году.

Я этого не делал, и, конечно же, меня совершенно не интересовало какое-то старое дело об убийстве, но мне пришло в голову, что, если я действительно поеду в Рапперсвиль, было бы полезно иметь на своей стороне инспектора швейцарской полиции, особенно если я собирается тайно встретиться с женой известного местного бизнесмена. Кроме того, поскольку УСС, вероятно, все еще убеждено, что я Вальтер Шелленберг, не будет никакого вреда, если полицейский поможет мне, если они снова попытаются похитить меня или того хуже.

— Буду откровенен с вами, Пол. Ты мне нравишься. Я благодарен за ваше гостеприимство и не хотел бы смущать вас. Но есть дама, которую я должен увидеть, когда буду там.

«Эта актриса, которой интересуется доктор Геббельс. Та, которую он хочет вернуть к работе на студии UFA. Конечно, я понимаю».

— Нет. Дело в том, что он не единственный, кто ею интересуется. Если вы понимаете, о чем я? Она и я — это сложно. У нее есть муж. В Кюснахте. Который находится прямо на берегу озера от Рапперсвиля, верно?

Мейер кивнул.

«Мы с ней как бы планировали найти хороший отель. Только во второй половине дня.

«Берни, я детективный писатель, а не монах».

«Вы удивитесь, на что способны монахи. Поверьте мне, вы могли бы написать чертову книгу об одном конкретном монахе, которого я встретил в Хорватии».

«Послушайте, я знаю место для вас обоих. В Рапперсвиле. Пансион дю Лак. Я заселюсь в соседний отель «Шванен», чтобы никто из вас не смущался. Мы поедем сегодня днем. Поужинайте сегодня вечером с инспектором Лойенбергером. Поговорите о деле. Ты можешь увидеть свою подругу завтра. А потом поедем обратно. Что может быть проще?»

— Давай я сначала позвоню ей.


Тридцать девять

Рапперсвиль был очаровательным городком с часами с кукушкой на северном берегу Цюрихского озера, над которым возвышался замок типа Вильгельма Телля со сторожевой башней и, вероятно, несколькими арбалетами напрокат. Я бы точно не отказался от швейцарцев, защитивших свою страну от немецкого вторжения с помощью арбалетов.

Был теплый полдень, и вода выглядела такой же прохладной и манящей, как огромный стакан джина с тоником. Солнце, освещающее спокойную голубую воду, побудило стайку воробьев искупаться. Я бы и сам не прочь искупаться. Дорога длиной около километра, включая разводной мост, соединяла Рапперсвиль с Херденом на южном берегу озера и отделяла собственно Цюрихское озеро от Оберзее. Мейер объяснил, что эта дамба была построена на старой морене, которая была пробита много веков назад.

«До тех пор, — добавил он, — Цюрих, вероятно, вообще не был на озере».

Будучи жителем мегаполиса, я обычно нахожу такие места, как Рапперсвиль, на мой вкус слишком причудливыми, но после Загреба и Цюриха мне это место очень понравилось. Мне продолжало нравиться это место, даже когда оса упала с липы и ужалила меня в нос, когда я пытался стряхнуть ее с лица. После всего, через что я прошел в Хорватии, казалось почти смешным, чтобы кто-то серьезно относился к такой травме, но по настоянию Мейера мы отправились в соседний отель «Шванен», чтобы найти немного уксуса, чтобы промокнуть мой покрасневший нос. Это уменьшило боль, но до конца своего пребывания в Швейцарии я выглядел как клоун Грок. Я не знал, что теперь обо мне подумает Далия. Я собирался позволить ей посмеяться над моим счетом. Впрочем, могло быть и хуже; оса могла залезть на штанину и нанести ущерб в другом месте. В великой экономии вселенной — даже если вы планируете заняться любовью с красивой женщиной — красный нос не такая уж и проблема.

Отправив сообщение Геббельсу с местного телеграфа на Банхофплац и получив в его быстром ответе мои новые указания, я присоединился к Мейеру у необработанного сапфира на берегу озера, где он рассказал мне о нераскрытом убийстве в маленьком городке. Но пока он говорил, мой разум на секунду блуждал, и я начал задаваться вопросом, почему такой человек, как Мейер, вообще так заинтересован в убийстве. Со мной это была просто работа. Жить в таком красивом месте, как замок Вольфсберг, с такой прекрасной женой, как Патриция, — думаю, я бы оставил тему убийства в покое. Настоящее убийство липнет под вашими ботинками и становится уродливым в ваших ноздрях и желудке. А летом я предпочитаю запах липового цвета — если только в нем нет осы. Более того, я сам убил достаточно людей, чтобы понимать, что в этом нет ничего интересного. Так что же такого было в загадочных убийствах, что делало их такими увлекательными для таких людей, как Мейер? Может быть, в конце концов это было потому, что в художественной литературе справедливость всегда восторжествует. Что, конечно же, является самой сутью вымысла и ничего общего с реальной жизнью не имеет. Жизнь не имеет аккуратно завязанных концовок. И даже когда это происходит, на завязывание банта часто уходит несколько лет; У меня были доказательства убийств Куло, подтверждающие эту точку зрения. Но какой аккуратно завязанный финал, служивший справедливости, мог удовлетворить русских, британцев, американцев и французов? Не говоря уже о евреях, гомосексуалистах, свидетелях Иеговы, цыганах и сербах? Хотел бы я увидеть сыщика, который собирался собрать в библиотеке всех подозреваемых Германии и сказать им, кто виновен, а кто нет. Я думал, что потребуется немного больше, чем одна глава. Может быть, аккуратно завязанный финал будет включать виселицу или две.

Мейер прервал мои размышления. «Как я уже говорил, пару лет назад водолазы швейцарской инженерной фирмы исследовали мелководную верхнюю часть озера, которая называется Оберзее. Это часть справа от Seedamm, которую вы видите здесь. Это была обычная проверка безопасности, но именно их работа натолкнула меня на идею операции «Ной». Как бы то ни было, на затопленном уступе они нашли затонувшую лодку — я думаю, вы бы назвали ее джентльменским катером — и тело женщины. Тело привязано за шею к якорю. В самой глубокой части озеро имеет глубину почти сто пятьдесят метров, но лодка остановилась на уступе, глубина которого меньше пятидесяти метров. Если бы не уступ, они, вероятно, никогда бы его не нашли. Местный судак съел большую часть ее лица. Патологоанатом сказал, что, по его мнению, тело находилось в воде не менее года. Женщину до сих пор не опознали. Но ясно, что женщина была убита, потому что, по словам местного судостроителя, кингстоны были открыты, а в обшивке лодки было просверлено несколько отверстий, что соответствует тому, что лодка была затоплена. На полу кабины осталась даже дрель. У женщины был перелом черепа, как будто кто-то ударил ее по голове, и вполне возможно, что она умерла до того, как лодку намеренно потопили. Кроме того, название лодки было удалено с носа и кормы паяльной лампой. Ни одна женщина в этом районе никогда не числилась пропавшей без вести. Также нет никаких сообщений о том, что лодка была потоплена или украдена. Такого в Рапперсвиле просто не бывает».

Я закурил, бросил спичку в озеро и почти сразу пожалел об этом, когда старая швейцарка громко цокнула и посмотрела на меня с отвращением. Только тогда я заметил, насколько чистой была вода. Вероятно, поэтому воробьи купались в нем.

— Что ты думаешь, Берни?

"О чем?"

«Об этом убийстве».

— Признаюсь, это не очень похоже на самоубийство, — сказал я. — Но не видя ни лодки, ни тела, я не уверен, что могу многое сказать. Звучит как идеальное убийство. Я обязательно подумаю об этом, если когда-нибудь захочу убить свою жену.

«Тело давно похоронили, — сказал Мейер. — Но мы все еще можем увидеть лодку, если хочешь.

Я подавил зевок. "Все в порядке. Я взгляну. Но по моему опыту, с таким холодным делом, как это, действительно очень мало что можно сделать. То, что я поймал Горманна, было абсолютной случайностью. Я не мог сказать этого на конференции прошлым летом по понятным причинам. Но это было. Я мог бы сказать об этом больше, но это не понравилось бы моему начальству в РСХА. Они привержены идее немецкой эффективности и всеведения полиции. Вот это я называю фантастикой».

Мы шли вдоль Страндвега к ветхой верфи, на раздвижной двери которой большими буквами было написано слово RAPPERSWIL на случай, если возникнут какие-либо сомнения относительно того, где мы находимся. Вывеска, рекламирующая прокат лодок, валялась полузабытой у стены; оглядывая двор, трудно было увидеть лодку, которая могла бы сохранить ваши ноги сухими. Миниатюрный бородатый человек, смуглый, как испеченный в духовке орешек, с трубкой из шиповника на лице осторожно вытаскивал из озера во двор начищенную моторную лодку. В его корпусе была дыра. Большинство других лодок на верфи находились в таком же состоянии. Через двор другой человек с кислородно-ацетиленовой горелкой снова приваривал руль направления. В ободе большой автомобильной шины спала маленькая собачка, а по радио играла музыка немецкой группы. Бородатый мужчина, казалось, узнал Мейера и на мгновение перестал вытягивать лодку, чтобы поболтать на странном немецком языке, на котором говорят люди в Цюрихском озере и вокруг него. Я давно отказался от попыток понять это. Мы последовали за мужчиной в угол двора, осторожно пробираясь между лодками, трейлерами, наборами инструментов, мотками веревки, кранцами и буями, бочками с маслом, деревянными досками и подвесными моторами. Покуривая трубкой и, возможно, вернувшись к жизни, он откинул брезент, чтобы открыть лодку длиной около девяти метров, шириной около двух метров и маленькой каютой сзади. Лодочник нашел нам несколько ступеней, и мы встали на них и заглянули в полуразрушенный салон лодки, который мне абсолютно ничего не сказал. Не то чтобы я ожидал, что лодка мне что-то скажет. Меня начало смущать то, что Мейер, казалось, считал меня кем-то вроде великого сыщика, одним из тех других всезнающих сыщиков из популярной фантастики. Я хотел сказать ему, что эти сыщики были не более реальными, чем боги, которым они, казалось, подражали, и, возможно, столь же фальшивыми в той преданности, которую они, казалось, внушали.

«Женщина была найдена в позе эмбриона на полу», — сказал Мейер. — Это говорит о том, что ее убили и поместили туда до того, как началось трупное окоченение. Узел на веревке вокруг ее шеи был немного необычным. Немного похоже на узел на галстуке. А на даме было розовое платье-фартук, дорогие туфли, шелковые чулки и, что самое интересное, хорошее кольцо с бриллиантом. И я имею в виду хороший бриллиант. По крайней мере три карата размером и стоит кучу денег. Я имею в виду, трудно представить кого-то, кто не забрал бы это кольцо перед тем, как избавиться от тела. Вот что заставило газеты обратить на это внимание. Размер алмаза. Что еще? Красно-белые чехлы на сиденья лодки. В этом нет ничего необычного. Швейцарцы любят красный и белый цвета нашего национального флага. Думаю, это все».

«Я не понимаю, — сказал я Мейеру. «Тело женщины было найдено в озере. Ну и что? Почему это вас интересует? Пол, это 1943 год. Если вам нужны трупы, я отвезу вас на Украину и покажу вам тысячи».

«Это Швейцария, Берни. Таких убийств здесь просто не бывает. В мирное время у нас один из самых низких показателей убийств в Европе. Большинство убийств совершаются на бытовой почве, и в половине этих случаев используется огнестрельное оружие. Менее десяти процентов наших дел об убийствах остаются нераскрытыми. Но именно кольцо пробудило интерес публики. Я имею в виду, кольцо в три карата размером с птичье яйцо. Значит, она должна была быть кем-то, верно? Вот что меня интересует. Однажды я хочу написать книгу об этом случае. Я подумал, что мог бы назвать его Леди в озере . Хорошее название, не так ли?»

"Да, конечно. Но послушай, Пол, каждый человек — это кто-то. Даже когда они никто. Это первое, что вы говорите себе, когда присоединяетесь к комиссии по убийствам. Неважно, будь то бездомный старик, десятилетний ребенок, Вальтер Ратенау или король Югославии. Все они оценивают расследование. По крайней мере, так было до того, как наше правительство начало убивать».

Это звучало хорошо, но правда заключалась в том, что после того, что я увидел в Катынском лесу ранее в том же году, я вряд ли был склонен думать о смерти одной женщины как о чем-то важном. Смерть погубила столь многих с начала войны, что еще одно убийство казалось неуместным.

«Конечно, конечно, я просто подумал, что тебе может что-то прийти в голову, вот и все», — сказал Мейер. «В своей прошлогодней речи вы сказали, что нераскрытое дело — это не что иное, как все ложные и вводящие в заблуждение доказательства, которые за несколько лет стали считаться правдой. Другими словами, вы начинаете с того, что терпеливо подвергаете сомнению почти все, что, как вам кажется, вы знаете».

Я кивнул. Я не хотел быть грубым с Мейером после его радушного гостеприимства, но это было все, что я мог сделать, чтобы не сказать ему, что он тратит впустую свое и мое время. Судя по тому, что я видел до сих пор, это дело было таким же холодным, как Ипрский выступ. И не его вина, что ему удалось пережить войну, не увидев ни единого тела. Я завидовал ему так же сильно, как завидовал его прекрасному замку в Вольфсберге и его красивой жене. Кроме того, у меня болел нос, и у меня действительно было место только для одной мысли, а именно для того, чтобы снова увидеть Далию. Особенно теперь, когда я получил телеграмму от Геббельса. По крайней мере, после нашего свидания в отеле я смогу сказать ему, что снова ее видел. Может быть, я мог бы проводить ее до телеграфа в Рапперсвиле и попросить ее послать ему телеграмму; таким образом я был бы в стороне.

Ужин в отеле «Шванен» с Мейером и инспектором полиции Лойенбергером был не более интересным, чем моя послеобеденная поездка на верфь в Рапперсвиле. Очень задумчиво швейцарский полицейский принес к столу несколько цветных фотографий, но я их не рассматривал, а ведь есть темы получше послеобеденных разговоров, чем женщина, которую наполовину съел какой-то судак, особенно когда это то, о чем идет речь. меню. Несмотря на все, что я теперь знала об их питании, я люблю судака. Но рислинг был хорошим трокеном, и я выпил его слишком много, или, по крайней мере, достаточно, чтобы задать несколько вопросов о даме в озере, и из них я понял только, что полиция Рапперсвиля была совершенно невежественна. Казалось, даже один из лучших детективов из Берна объявился и заявил, что совершенно сбит с толку.

«Может быть, это она придумала», — предположил я, когда мы допили вино и принялись за шнапс. «Возможно, никто не вышел вперед, потому что люди были рады видеть эту даму мертвой. Так бывает, знаете ли. Убивают не только хороших, невинных людей. Не такие невинные тоже. Возможно, кто-то разбил ей голову, потому что она это заслужила. Вы думали об этом по мотиву? Что кто-то оказал миру услугу?

Инспектор Лойенбергер нахмурился. «Я не верю в это ни на секунду. Никто не должен умирать таким образом. И очень жестоко говорить о женщине, которую ты не знаешь.

Я чуть не рассмеялся. "Жестокий? Да, наверное, я стал жестоким. Что не удивительно, на самом деле. Я узнал от экспертов. Но то, что я говорю, остается в силе. Если никто не заявил об исчезновении этой дамы, то это может быть только потому, что ее никто не пропустил. И если ее никто не пропустил, то, возможно, потому, что люди были рады видеть ее сзади. Слушай, забудь о даме в озере, подумай о том кольце с бриллиантом. Это тоже никто не пропустил. Это должно вам что-то сказать. Нужно много ненависти, чтобы преодолеть любовь к хорошему бриллианту, особенно к тому, что размером с птичье яйцо. Либо так, либо много денег. Судя по тому, что вы мне сказали, вы искали убийцу среди тех людей, которые совершают убийства. Мошенники и гангстеры. Обычные подозреваемые. Но это все неправильно. Вы хотите что-то узнать? Думаю, я уже могу дать вам идеальное описание человека, убившего эту женщину. На самом деле, я в этом уверен. Поверьте, убийцу распознать легко. Они почти всегда порядочные люди, инспектор. Вам лучше поискать кого-нибудь законопослушного».

«Он прав, — сказал Мейер Лойенбергеру. — Горманн работал в банке, не так ли, Берни? Он был респектабелен».

Я кивнул и закурил сигарету.

— Так что, возможно, нам стоит поискать подозреваемого в другом месте. Кто-то респектабельный.

— Конечно, это кто-то респектабельный, — сказал я. — Этот убийца все это время жил прямо у вас под носом, а вы не замечали. Это ваш ближайший сосед. Ваш босс. Ваш дантист. Ваш врач. Местный банкир. Вот так они и отделались. Вот так они все сходят с рук. Вот почему, когда полиция, наконец, уводит парня в местную дерьмовую контору, остальные соседи будут стоять на улице с ошеломленным видом и говорить: «Кто бы мог подумать, что старый такой-то был убийцей? Глядя на него, можно было подумать, что он и мухи не обидит».

Мейер сейчас делал записи, и как бы я ни был хорошо смазан, я наконец проникся своим предметом.

— Может быть, вы не смогли опознать свою даму. Так что, может быть, вам стоит попытаться опознать Чмока — я имею в виду кольцо на ее пальце. Вы показывали его некоторым дилерам? Вы когда-нибудь помещали его фотографию в газету?

"Нет."

— Почему, черт возьми, нет?

Лейенбергер цветной. «Потому что мы не хотели иметь дело со многими пожирателями времени, утверждающими, что это их, когда это не так. Вот почему нет.

Я снова засмеялся. — Работа с пожирателями времени — вот в чем суть этой работы, инспектор. Вот почему они платят нам. Чтобы тратить наше время. Я совершенно серьезно. В основном это работа полиции. Пустая трата времени. Всякий раз, когда я слышу, как полицейский говорит: «Мне платят не за то, чтобы я тратил время зря», я говорю: «Именно за это они вам и платят». Инспектор, на вашем месте я бы отнесла это кольцо каждому торговцу алмазами в этом кантоне. А потом следующий кантон. Конечно, девяносто девять процентов ваших усилий будут потрачены впустую. Но вполне возможно, что один процент из них будет полезен. Просто посмотрите, не ошибаюсь ли я. Меня поражает, что вы провели только половину этого расследования. Большая часть реальной полицейской работы еще не сделана. Тело и лодка, пожалуй, наименее важные части всего этого дела.

«Возможно, вам следует возобновить дело», — сказал Мейер.

— Возможно, — сказал Лойенбергер. — Я должен спросить комиссара. Я не уверен, что он согласился бы. Повторное открытие дела — это не то, чем мы очень часто занимаемся в Швейцарии. Люди здесь предпочитают спокойную жизнь. Чтобы возобновить дело, мне нужны реальные доказательства. А чтобы получить это, мне нужно было обосновать бюджет перед своим боссом. Чего я не могу сделать прямо сейчас. С деньгами здесь туго».

Я налил себе еще стакан шнапса и снова засмеялся, наслаждаясь явным дискомфортом инспектора. Иногда единственное удовольствие от приезда из большого города состоит в том, чтобы заставить людей, приехавших откуда-то из маленького города, почувствовать себя еще меньше.

«Я не виню тебя. И честно, инспектор. Что это значит? Почти в любой стране за пределами Швейцарии убийства перестали быть очень шокирующими. И вы можете поверить мне на слово. Из того, что я слышал, убийство - это образ жизни в Польше. Человек, убивший вашу даму в озере, был отъявленным дилетантом по сравнению с некоторыми людьми, на которых я работаю.

— Я полагаю, для вас сейчас военное время, — сказал он.

— Да, — сказал я. — Это военное время. Было ясно, что он понятия не имеет, о чем я говорю; и я не был очень склонен сказать ему. Мне было достаточно стыдно за то, что я немец.

-- Тем не менее, -- сказал Лойенбергер, -- говорить то, что вы говорите, капитан Гюнтер, и даже так, как вы это говорите, значит ни во что не верить. А христианство? А как насчет любви к ближнему? А как насчет прощения наших врагов?»

«О, я полностью намерен простить их. Как только я пинал их по комнате и стрелял им в голову.

— Ты говоришь как нигилист.

«Нет, я просто не думаю, что жизнь имеет большой смысл».

«Чтобы быть нигилистом, — продолжал он, — ну, я думаю, человек должен чувствовать себя очень одиноким, чтобы верить абсолютно ни во что, как вам кажется».

«Я не против одиночества. Быть одиноким — это профессиональный риск. Мужчинам нашей профессии нужно побыть в одиночестве, чтобы мы могли не обращать внимания на рев невежества и глупости наших коллег и думать сами. Но я не так без ума от одиночества . Есть разница между этим и одиночеством. Одиночество заставляет меня жалеть себя, и я не могу этого вынести. Я заканчиваю тем, что делаю то, что не должен делать. Как будто слишком много выпил. Кража чужих жен. Пытаясь остаться в живых любой ценой. И ищет в этой жизни хоть маленькое счастье. Знаете, я часто думаю, что если бы я не был полицейским, я мог бы быть действительно хорошим человеком».

— Ну же, Берни, ты хороший человек, — сказал Мейер. — Ты просто пытаешься нас шокировать.

«Я? Интересно, хотя больше всего меня интересует женщина, которую я увижу завтра. Дама на озере. Возможно, если бы она не была сделана так похожей на искушение, мне было бы легче сопротивляться подобным вещам. Опять же, я думаю, именно поэтому женщины имеют такую форму. Если бы они были сформированы по-другому, я думаю, человечество было бы гораздо менее успешным».

— Почти во всем, что вы говорите, есть жало, капитан, — заметил инспектор.

«Я пришел к этому естественно. Моя мать была скорпионом. Слушай, я скажу тебе еще кое-что о человеческой природе, а потом пойду спать, пока не выпил слишком много и не сказал что-нибудь действительно циничное. Леди, которую я увижу завтра, определенно не поблагодарит меня, если я не смогу встать. Она любит хорошие манеры. С другой стороны, может быть, если я выпью достаточно, она не заметит, что мой нос покраснел. Итак, слушайте. Это настоящая мудрость для твоей следующей книги, Пол. Хорошие люди никогда не бывают такими хорошими, как вы, вероятно, думаете, а плохие не так уж плохи. Вполовину не так плохо. В разные дни у нас все хорошо. А в другие дни мы злые. Это история моей жизни. Это история жизни каждого».


Сорок

Далия начала раздеваться, как только вошла в дверь. Это было почти так, как если бы она не верила себе, что не передумает, или, возможно, мне не начать говорить о Геббельсе и роли в кино, которая ждала ее в Берлине. Это тоже сработало. Как только она скинула свою соломенную шляпу Борсалино и синий льняной блейзер и начала расстегивать белую хлопчатобумажную блузку, которая была на ней, я почувствовал себя обязанным немедленно прийти к ней на помощь; ее пальцы слишком медленно проталкивали пуговицы через сильно накрахмаленные отверстия. Буквально за несколько минут я балансировал ее обнаженной грудью в своих руках, после чего уже невозможно было думать ни о чем другом, кроме нее. После этого время пролетело быстро, как всегда в таких обстоятельствах. Все, что сжато желанием, немного сжимается. Гете однажды составил список того, что нужно было сделать, чтобы восполнить чувство прекрасного, которое Бог вселил в человеческую душу; и к списку, который включал в себя прослушивание музыки, чтение стихов и созерцание прекрасной картины каждый день своей жизни, я бы добавил только созерцание обнаженного тела красивой женщины, такой как Далия Дреснер, в течение долгих получаса перед тем, как заниматься с ней любовью. На самом деле, я думаю, что мог бы поместить это в самый верх списка.

— Не останавливайся, — прошептала она, когда мои губы и пальцы уловили ее очень видимое удовольствие.

Я не собирался останавливаться, даже когда, давным-давно позади нее, я кончил и был немногим больше, чем таз, судорожно толкающийся в пространство между ее бедрами, как последние толчки умирающего сердца, пытающегося отсрочить неизбежную нашу встречу. разделение.

Мы лежим некоторое время, не шевелясь вообще. И, наконец, она сказала: «Твое лицо похоже на светофор. Что случилось с твоим носом?

«Меня ужалила оса».

Далия изо всех сил старалась подавить смешок. "Больно?"

«Теперь ты здесь, я совсем не чувствую боли».

"Хороший. Я подумал, может, тебя кто-то ударил».

«Кто хотел бы сделать что-то подобное?»

«Я могу думать о ком-то».

— Ваш муж, я полагаю. Я боялся, что он помешает тебе прийти.

— Вы были правы, беспокоясь. Я чуть не попал сюда. Стефан взял мою машину. Его Роллс-Ройс в магазине. По крайней мере, так он говорит.

"Как вы сюда попали?"

«Моторная лодка пришвартована к пристани прямо снаружи».

"Никогда об этом не думал."

«У всех в Цюрихе и его окрестностях есть лодки. Это главный смысл жизни здесь. Я люблю лодки. На самом деле, я довольно рад, что мне пришлось взять лодку сегодня. На Зеештрассе ведутся дорожные работы, и лодка, безусловно, была быстрее машины. Меньше получаса. Кроме того, озеро прекрасно в это время года. Сейчас вода гораздо более гладкая, чем дорога».

Она нежно поцеловала меня в голову, крепко толкнула меня обратно на кровать, а затем поцеловала в грудь и живот, прежде чем взять меня в рот, чтобы «очистить меня», как она выразилась. Мне никогда не нравилось чувствовать, что мне так сильно нужна уборка.

— Я скучала по тебе, — сказала она, когда закончила.

— Я тоже скучал по тебе, ангел.

— Я бы тоже пришел прошлой ночью, но не мог уйти. На обед пришел кто-то из политехникума. Рассказать о моем курсе математики. Кажется, я могу начать в сентябре, как только сдам вступительный экзамен. Хотя, чтобы посмотреть, равен ли я этому, он спросил меня, могу ли я сложить в уме все числа от одного до ста. Это на самом деле довольно просто. Все, что вам нужно сделать, это сложить числа попарно — первое и последнее, второе и предпоследнее и т. д., и вы быстро поймете, что вы просто получите пятьдесят лотов из ста одного, то есть пять тысяч пятьдесят».

«Нет необходимости объяснять. Я имею в виду, что ты остаешься здесь, в Швейцарии. Не математика. У меня просто голова болит, когда я слушаю все это. Это все, что я могу сделать, чтобы сложить два плюс два и получить пять».

— Ненавижу говорить тебе, но два плюс два — четыре.

«Не в Германии. Два плюс два — пять — это простая нацистская арифметика, описанная вашим другом Йозефом. Что напоминает мне. В наши дни никому не достаются мозги и красота. Конечно, нет. Так в какой линии вы были, когда родились?

«Два плюс два равно пяти — это не сумма. Это молитва о чуде. Дорогой Господь, позволь, чтобы это было так. Это немного похоже на нас с вами, вам так не кажется? Она улыбнулась, безо всякой искусственности, и поцеловала меня в плечо. "Так. Что ты делал прошлой ночью? Без меня."

«Я встретился с участковым инспектором полиции. Парень по имени Лойенбергер. И человек, владеющий замком Вольфсберг, — тот парень, о котором я тебе говорил.

«Детективный писатель».

"Да. Пауль Мейер-Швертенбах. Он друг инспектора.

«Боже мой, в Рапперсвиле было преступление? Вы меня изумляете.

"Не совсем. Нет, мы ужинали в соседнем отеле «Шванен».

«Думаю, я предпочитаю это место. На самом деле, я никогда не хочу покидать эту комнату. Мы останемся здесь навсегда, да? И ты можешь заниматься со мной любовью каждый день.

— Я бы тоже этого хотел.

"О чем ты говорил? Ты и двое твоих друзей?

«Я думаю, Мейер хочет, чтобы я помог ему написать книгу о старом деле об убийстве. Леди в озере , как он это называет. Пару лет назад какая-то женщина была найдена убитой в лодке, намеренно затопленной в Оберзее недалеко отсюда. На самом деле, он был настоящим занудой».

"Умышленно? Как они могли сказать что-то подобное? Я имею в виду, лодки тонут, не так ли? Я должен знать, я сам потопил несколько.

«От того, что доски в корпусе были похожи на швейцарский сыр. Убийца даже оставил там свою дрель.

— Я помню тот случай, — сказала она. — Это было во всех швейцарских газетах, не так ли?

Я кивнул. — Во всяком случае, полиция подумывает о том, чтобы открыть его снова.

— Были какие-то новые доказательства?

"Нет." Я вздохнул.

— Почему такое длинное лицо?

«Потому что прошлой ночью я вел себя плохо — как я дразнил того полицейского. Я не думаю, что он полный идиот, которым я пытался заставить его считать себя. Не знаю, может, я слишком много выпил. Сейчас, в Берлине, мне нечасто выпадает шанс. Выпить, я имею в виду. В любом случае, если вы спросите меня, это пустая трата времени. Они до сих пор даже не знают, кем она была. Хотя на ней был большой бриллиант, который, очевидно, является ключом ко всему. Они могут не знать, кем она была, но я чертовски уверен, что они смогли опознать этого придурка по ее пальцу.

Далия кивнула. — Я люблю тебя, — сказала она. — Я полагаю, ты это знаешь.

— И я люблю тебя, ангел.

«Можете ли вы остаться здесь, в Швейцарии? Навсегда?"

«Я бы хотел, но не думаю, что швейцарцам это понравится. На самом деле, я в этом уверен. И еще одно. Если я не вернусь, нацисты, вероятно, сильно осложнят жизнь моей жене. Это единственная причина, по которой в наши дни кто-либо возвращается в Германию. Если кто-то другой, скорее всего, пострадает за это, если они этого не сделают».

"О, да. Я забыл о ней. Жена, на которой, как вы говорите, вам пришлось жениться, чтобы уберечь ее от когтей гестапо. Кирстен, не так ли? Я очень ей завидую».

«В этом нет необходимости. Я не влюблен в нее. Можно даже сказать, что это был брак по расчету».

— Я не этому завидую, дорогая. Я завидую, что ты не смог сделать для меня что-то столь же благородное. Никто никогда не делал для меня ничего столь благородного. Кто-то должен посвятить вас в рыцари за это. Или дать медаль. Железный крест на красивой ленте. Или что бы там ни давали за такие бескорыстные поступки.

«Я не знаю, было ли это настолько самоотверженным, как вы, кажется, думаете», — признался я. «Если бы я не женился на ней, Геббельс никогда бы не позволил мне приехать в Швейцарию, чтобы увидеть вас».

— Да, я понимаю, что вы имеете в виду. Она ударила меня по руке. — Ты сейчас все испортил.

"Как?"

«Рассказав мне это. Я предпочитаю думать, что ты делаешь что-то благородное.

— Я не очень хорош в благородстве, — сказал я. «Честно говоря, в наши дни не так много запросов на это. Не в Германии».

«Насколько я понимаю, есть. И я действительно думаю, что ты недооцениваешь себя. Я думаю, что вы ничуть не менее благородны, чем один из тех крестоносцев-тевтонских рыцарей средневековой истории. Каков был их девиз снова? «Помоги, защити, исцели». Короче говоря, это ты, Гюнтер. Когда я снова вернусь в Берлин, тебе будет не до работы.

— Я думал, ты останешься здесь, чтобы научиться быть Карлом Фридрихом Гауссом.

«О, я ожидаю, что вы сочтете меня ужасно капризной, но у меня есть сильное ощущение, что если я останусь здесь, Стефан станет еще более трудным, чем сейчас. В последнее время он стал гораздо более собственническим. Не говоря уже о бессовестной ревности. Что совсем не было нашей договоренностью. Я уверен, что с его чертовой машиной все в порядке. Думаю, он просто искал предлог, чтобы забрать мою, чтобы я сегодня никуда не пошла. Дело в том, что я начинаю думать, что с Геббельсом было бы легче справиться. Ведь он намного меньше. И, по крайней мере, у него есть другие вещи на его тарелке. Как выиграть войну, в которой невозможно победить. Кроме того, скоро должна появиться еще одна актриса. Тот, который ему нравится больше, чем мне. Если повезет, я даже могу достать его для него. На самом деле, я думаю, что знаю только эту девушку.

"Это ты имеешь ввиду?"

Она задумалась на минуту. "Я так думаю."

"Это хорошие новости. Я думал, что мне придется похитить тебя и отвезти обратно в Германию в багажнике моей машины. Именно этого хочет от меня Геббельс. Вчера он прислал мне телеграмму. Я должен использовать все доводы, какие только придут в голову, чтобы убедить вас вернуться. В том числе деньги. Он предлагает вам вдвое больше, чем вам предлагали раньше. И больше, чем Зара Леандер получила в прошлом году за «Великую любовь» . Что бы это ни было. А также в любой валюте, которую вы хотите».

— Больше, чем Зара Леандер, — сказала Далия. "Это интересно. Я заплатил больше, чем она. Дива Третьего рейха. До меня дошел слух, что Заре платили в шведских кронах. Может быть, мне могли бы платить в американских долларах. Эй, возможно, я мог бы даже поделиться с вами некоторыми из них.

— А если это не удастся, я посажу тебя к себе на колено и буду очень сильно шлепать по голому заду, пока ты не согласишься.

— Ты выдумываешь это.

«Насчет порки, да. Но не деньги. Мало того, вы сохраните за собой дом в Грибницзее». Я пожал плечами. — Даже Фаусту не предлагали такой дом.

— Он дьявол, не так ли?

«Если вы заключите с ним сделку, просто убедитесь, что у вас есть пара ангелов, которые вмешаются от вашего имени, когда он придет, чтобы забрать сделку».

— Вот тут-то ты и придешь, конечно.

«Мои земные силы слабы по сравнению с его».

Она улыбнулась. «Я бы так не сказал. Не на основании того, что только что произошло в этом гостиничном номере.

С этими словами она взобралась на меня, как валькирия на восьминогого коня Одина, и мы снова занялись любовью. Конечно, мне следовало уделить больше внимания истории с Мефисто, но в свою защиту скажу, что трудно ясно мыслить, когда девушка, сжигающая себя на тебе, — голая кинозвезда. Не каждый дьявол сделает в постели абсолютно все, о чем вы когда-либо мечтали, и заставит вас почувствовать себя богом.

Позже она спросила меня, не отвезу ли я ее обратно в Берлин.

— А моторная лодка снаружи? Я спросил.

— Я не имел в виду прямо сейчас, дорогая, я имел в виду сегодня вечером. В твоей машине. Нет, подождите, лучше с утра. В шесть утра Стефан не встанет с постели. Агнес может упаковать мне сумку на ночь, а затем через несколько дней приехать поездом в Берлин с остальным багажом.

«Мне нужно вернуться в замок Вольфсберг и самому собрать кое-что. Но я могу сделать то, о чем вы просите, да.

«Возможно, мы могли бы даже найти гостиницу на полпути. В Мюнхене. Баварский Хоф. Там меня знают и не будут задавать лишних вопросов, пока мы снимем отдельные комнаты. Это будет блаженно, ты так не думаешь? Мы сможем провести всю ночь вместе. Я могу проснуться в твоих руках. Тебе бы тоже этого не хотелось?»

«Ты действительно хочешь это сделать? Я вижу, тебе удается держать Геббельса в страхе. Вот-вот. По понятным причинам доктор не так быстро встает на ноги, как вы. Если кто-то может это сделать, вы можете. Но что случилось с ненавистью ко всей дурацкой индустрии? Что случилось с нежеланием работать с таким антисемитом, как Вейт Харлан? И что ты скажешь Стефану?

«Если я буду такой же могущественной, как Зара Леандер, любовь моя, тогда я точно смогу убрать Вейта Харлана из кадра», — сказала она. — Я попрошу Джоуи назначить другого кинорежиссера. Кто-то менее спорный. Рольф Хансен, возможно. Он поставил «Великую любовь». Он может направить меня. На самом деле, я думаю, он проделал бы хорошую работу. Любой, кто может заставить Зару Леандер выглядеть женственной, должен быть хорошим. Эта женщина великан. На этой фотографии им пришлось использовать эсэсовцев в костюмах, потому что они не могли найти ни одной хористки, которая была бы такой же высокой, как она. Я не шучу." Она пожала плечами. «Что касается Стефана, я просто скажу ему, что деньги были слишком хороши, чтобы от них отказываться. Это то, что он, безусловно, может понять».

«Тогда все решено. Я заберу тебя утром. В шесть."

Пару часов спустя мы вышли на берег озера, где жители Рапперсвиля прогуливались в предвечернем солнце, ели мороженое и изучали воду, как будто ожидая, что из нее что-то выйдет: женская рука, держащая меч. , возможно. В кафе перед отелем «Шванен» люди пили кофе и наблюдали, как процессия уток величественно направляется к воде. Если бы на сцене оказался какой-нибудь французский живописец из более редкого жанра, интересующийся светом больше, чем бренди, он бы развернул мольберт и тотчас же принялся за работу, и я бы ничуть его не упрекнул, если бы он повернулся. один из тех пестрых шедевров, которые заставляют вас думать, что вам нужны очки получше. На церковной башне звонил большой колокол, и все казалось, что это был обычный летний день. Мне так не казалось. Это не обычный день, когда красивая женщина позволяет вам пробежаться по своему обнаженному телу.

Далия провела меня на небольшое расстояние от местных паромов и островных водных такси к L-образному понтону, к которому были пришвартованы небольшие катера, в том числе искусно отполированный быстроходный катер из красного дерева с небольшим красно-и -белый хорватский флаг на корме. Он был похож на плавающий спортивный автомобиль. Далия нежно поцеловала меня, немного приподняла подол своей юбки, и я держал ее за руку, пока она садилась в лодку.

— Не мог бы ты развязать меня, дорогой? — сказала она и втянула крылья.

"Конечно."

— Увидимся завтра утром в шесть утра, — сказала она.

Я кивнул и демонстративно понюхал пальцы. Она знала, что я не мылся — я хотел чувствовать ее запах на себе еще долго после того, как она ушла, — и покраснела.

— Перестань, — сказала она. — Ты заставляешь меня стесняться.

"Мне нравится, что. Это напоминает мне, что ты на самом деле человек, а не что-то, что только что сошло с Олимпа на один день.

— Не подходи к подъезду завтра. Оставайтесь на дороге, и я приду и найду вас. Все в порядке?"

Я снова кивнул.

— Ты меня не подведешь, не так ли, Гюнтер? Я не очень люблю фильмы, когда девушку встают».

— Я буду там, хорошо. Никогда не сомневайтесь в этом. Тевтонские рыцари всегда вовремя. Особенно, когда речь идет о девице.

Далия села за белый кожаный руль, закурила, надела солнцезащитные очки и поправила стройный зад на подушке сиденья, которая соответствовала флагу на корме. Она повернула ключ на приборной доске, большой двигатель закашлял, и из двойных хромированных выхлопных труб, которые были по обе стороны от названия лодки, написанного золотой краской: «Гретхен», брызнула вода . Я аккуратно смотал мокрые веревки и бросил их на прорезиненный пол лодки. К этому времени на нее смотрели несколько человек, и я должен признать, что Далия не могла бы больше походить на кинозвезду, если бы она шла по красной ковровой дорожке с Эмилем Дженнингсом под одной рукой и Лени Рифеншталь с другой. И если бы это было все, на что она была похожа, я мог бы ощутить прилив гордости, учитывая то, что только что произошло между нами. Я бы сказал: «Гюнтер, старик, если бы ты рассказал кому-нибудь из этих людей, что вы с ней только что делали в номере отеля, они бы тебе не поверили». Я сам с трудом мог в это поверить, так же как не мог принять очевидные свидетельства своих собственных глаз, а именно, что она — или кто-то очень близкий ей — вполне вероятно убила даму Мейер-Швертенбаха в озере. Дело было не только в чехле подушки с красно-белыми квадратами в шахматном порядке, который, казалось, точно совпадал с тем, что был найден на затонувшем корабле, или в том, что в ее большом особняке в Кюснахте был очень удобный эллинг, из которого отправлялась экспедиция в затопить лодку в озере можно было легко спустить на воду; это было не кольцо с большим бриллиантом, которое я видел на собственном пальце Далии, которое напомнило мне, что только тот, у кого было такое большое кольцо, как то, что было найдено на руке мертвой женщины, и, весьма вероятно, еще несколько человек, мог когда-либо позволили себе не брать его до того, как потопили лодку; она даже не умело управлялась со своей моторной лодкой, покидая понтон. Очевидно, она много знала о лодках. Нет, это было то, как она включила пятипфенниговую статью о возвращении в Германию почти в ту минуту, когда я сказал ей, что инспектор Лойенбергер планирует возобновить дело дамы по озеру. Она была так непреклонна, что не хотела снова работать на Геббельса, когда мы говорили об этом раньше; и теперь она собиралась вернуться со мной в Берлин утром. Просто так. В этом не было никакого смысла, если только она не имела никакого отношения к убийству и теперь не хотела уехать из Швейцарии до того, как инспектор Лойенбергер найдет что-то компрометирующее Далию и ее мужа.

Я смотрел на моторную лодку, пока она не превратилась в серебряное пятнышко, мчащееся по темно-синей нити горизонта. Мои глаза, может быть, и сузились от ослепительного солнца, но они все еще могли видеть, что она, вероятно, использует меня. Не то, чтобы я сильно возражал по этому поводу. Иногда, когда тебя используют, это нормально, если ты знаешь, что это происходит. Вы соглашаетесь с этим. Особенно, когда ты мужчина, а употребляет красивая женщина. Эксплуатация может казаться намного хуже, чем что-то подобное человеческому. Это, безусловно, то, что я чувствовал по этому поводу. Мы все используем кого-то другого для чего-то, если мы действительно честны в этом. Какая-то сделка или сделка лежит в основе большинства человеческих отношений. Карл Маркс знал об этом все. Он написал очень большую книгу на эту тему. Конечно, та часть меня, которая все еще была полицейским, хотела пойти в отель «Шванен», найти Пауля Мейера-Швертенбаха, отвести его за угол в полицейский участок в Рапперсвиле, где я бы описала подушку сиденья в лодке Далии инспектору Лойенбергеру. , а затем предложить ему обыскать ее дом в Кюснахте. По крайней мере, ей и Стефану Обреновичу нужно было серьезно все объяснить. Это определенно то, что я мог бы сделать до войны, когда такие вещи, как убийство и работа полицейским, закон и правосудие, казалось, имели значение. Как наивно мы думали, что такие вещи всегда будут иметь значение. Возможно, однажды они снова будут иметь значение, но прямо сейчас часть меня, которая была мужчиной, говорила совсем другое о том, как я должен относиться к этому последнему открытию, и, хотя эта древняя часть — часть полицейского — все еще говорила, я сказал: поднес пальцы к ноздрям и вдохнул самый драгоценный, интимный аромат наслаждения Далии, и тотчас же я был уверен, что никогда не буду подговаривать ее за убийство, о котором все остальные в Швейцарии, казалось, и так забыли. Я знал так же твердо, как Генрих Штайнвег знал, как сделать хорошее пианино, которое я буду ждать в машине возле дома в Кюснахте в шесть утра следующего дня. Если не считать инспектора Вайзендангера, объявившегося в замке Вольфсберг, или целого грузовика агентов УСС, снова похитивших меня, у меня не было и снежного кома шансов, что меня там не окажется.


Сорок один

Бар Kon Tiki в подвале отеля Bayerischer Hof должен был выглядеть как экзотический полинезийский остров, но было немного мрачно убеждать кого-либо, что мы находимся в южной части Тихого океана, а не в центре Мюнхена. Я не знаю, были ли тотемные столбы и племенные маски, висящие вдоль стен, и рыба-фугу, свисающая с бамбуковых потолков, настоящими, но вкус коктейлей был вполне реальным (хотя они были в основном из сахара), особенно после того, как Далия произвела бутылка рома из сумочки из кожи горбатого аллигатора, чтобы придать им дополнительный шик. Она была полна таких сюрпризов. Мы определенно были в настроении выпить несколько напитков после долгой поездки из Кюснахта, и, имея несколько напитков за плечами, мы, вероятно, не заметили бы, если бы все Королевские ВВС позвонили, пока мы были там, особенно когда бар удвоился как бомбоубежище отеля. Но на этот раз выдалась тихая ночь — редкость для полнолуния — и мы решили прогуляться, подышать мюнхенским воздухом и вообще попытаться немного протрезветь перед сном. Сразу за отелем — лучшим в Мюнхене — на Променадештрассе находилась улица, на которой Курт Эйснер, первый премьер-министр Баварии после упразднения монархии, был убит антисемитом в 1919 году. мотивированные убийства. И, возможно, именно сочетание этого и нескольких коктейлей с ромом побудило меня упомянуть деликатную тему убийства, пока мы шли по мощеным улочкам до печально известного Хофбройхауса. Мы не заходили в пивную, где Гитлер провозгласил программу нацистской партии в 1920 году, поэтому к этому месту относились как к святыне, с нацистскими флагами и охранявшим их полицейским. Ром и разбавленное пиво, которое они, вероятно, подавали, не смешиваются больше, чем веселый духовой оркестр в вашем ухе и шепотом полуобвинение в убийстве. Вместо этого мы стояли под сводами входа, некоторое время всматривались через стеклянную дверь в некоторых мужчин в кожаных штанах и необычных тирольских шляпах, а затем отошли на более безопасное расстояние.

— Знаешь, это на самом деле не мое дело, и, честно говоря, я не могу заставить себя наплевать на это так или иначе. Я уверен, что у вас были свои причины для того, что произошло, и веские причины, но вчера, когда мы были в Рапперсвиле, у меня возникла странная мысль, что это вы или кто-то из ваших близких убил ту девушку, которую нашли на дне. Цюрихского озера».

— Что заставляет тебя говорить такие вещи, Гюнтер? Она взяла сигарету из портсигара в моем кармане и закурила так спокойно, словно разыгрывала сцену в кино. «Честно говоря, я немного озадачен тем, что ты вообще мог такое сказать».

— Я бы точно никому в швейцарской полиции не сказал, ангел. Вам не нужно беспокоиться на этот счет. Настоящая полицейская работа меня уже давно перестала сильно интересовать. И я упоминаю об этом только сейчас, потому что хочу, чтобы вы были высокого мнения обо мне. Я знаю, то, что я говорю, звучит странно, но дело в том, что твое мнение обо мне внезапно стало важнее, чем вчера. Так что подожди, пока я закончу, и тогда ты сможешь поговорить.

— Когда вы рассказали мне, как вчера вечером сделали арифметику в уме для своего друга из политехнического института, я был впечатлен. Потом я сел с карандашом и бумагой, подсчитал для себя и увидел, что все именно так, как вы сказали, — что каждое первое и последнее число составляют сто один, и что их пятьдесят лотов. Потом я подумал, что я недостаточно умен для тебя. Не то, чтобы я особенно возражал против этого. Я встречал много женщин, которые были умнее меня. Обычно мне так нравится. Меня держит в тонусе присутствие умных женщин. Это избавляет от необходимости объяснять себя. Но я понял, что для меня важно, чтобы вы поняли, что я, по-своему грубо, тоже умен. Может быть, не такой умный, как ты, ангел, но все же достаточно умный, чтобы сообразить в моей голове, что ты как-то связан с дамой в озере. Я не уверен, что смогу объяснить, как и что все это складывается так же аккуратно, как то, как вы вчера объяснили эти числа. Я даже не могу вам сказать, хорошее ли это число, например, пять тысяч пятьдесят, но все, что находится под моей линией роста волос, говорит мне, что вы знали ее и что только вы можете сказать мне, как она оказалась на дне Цюрихского озера в поисках чьего-то лишнего меча. ».

— Вы простите меня, если я попрошу услышать, как вы это уладили, — сказала она, все еще выглядя скептически.

"Да, конечно. Вот, позвольте мне показать вам.

Я взял ее маленькую, но удивительно сильную руку, разжал ее и, как цыганка, читающая ладонь, взял каждый палец, начиная с ее мизинца, и объяснил, почему я так думал. Но настоящим доводом был ее указательный палец. Я долго придерживался этого мнения, пока объяснял, что наволочка на затонувшей лодке была красно-белым хорватским флагом, идентичным флагу на ее собственной моторной лодке — «Гретхен», — которую я видел под ее собственным задом . накануне и как, если бы они действительно обратили внимание на то, что делали, даже швейцарская полиция, вероятно, смогла бы сопоставить одно с другим.

«Красное и белое», — сказала она. — В Швейцарии не такое уж необычное сочетание цветов, Гюнтер. Они даже делают маленькие перочинные ножи красного и белого цветов. Я куплю тебе одну на твой день рождения, если ты вспомнишь, когда это было.

«Нет, это совершенно верно. Красный и белый. Я понимаю. Но подушка на «Гретхен» — как и на затонувшей лодке — изогнута спереди и прямая сзади, с двадцатью пятью красно-серебряными квадратами. Они выглядят белыми, но мальчики-геральдисты любят описывать их как серебряные. Тринадцать красных и двенадцать серебряных. Я посчитал их. Шахматная доска — так ее называют, не так ли?

— Шаховница , — пробормотала она. "Да."

"Верно. Так что в этом нет никаких сомнений, ангел. Это хорватский флаг. Я провел достаточно времени в Загребе и в нескольких адских дырах к югу от него, каждый день видя этот проклятый флаг, зная его как свои пять пальцев, и искренне желая никогда больше его не видеть. Подобно собаке Павлова, я не думаю, что когда-нибудь снова увижу флаг Хорватии, не связав его с убийством. Так что, когда я увидел его под твоим прекрасным задом, ангел — задом, который я не так давно закончил так нежно целовать в пансионе дю Лак — ну, это как бы привлекло мое внимание.

Она улыбнулась, когда дверь пивной открылась, и мы услышали, как группа в Хофбройхаусе заиграла «So Long Old Peter», которой было достаточно, чтобы вызвать улыбку на лице любого.

— Хорошо, я впечатлена, — сказала она. — Давай договоримся, что ты не так глуп, как кажешься. Что из этого?"

Я взял ее за руку и повел подальше от пивной в тихий переулок.

— Если я собираюсь показать тебе выездку, ангел, мне нужно знать, что произошло. Вот и все. Видишь ли, когда ты детектив и узнаешь, что кто-то убил кого-то другого, на первой странице инструкции для полиции написано, что ты должен что-то с этим делать. Это просто хорошее профессиональное поведение. Как я уже сказал, это было тогда. Но мне все равно приходится каждое утро смотреть на себя в зеркало для бритья. И мне не стоило бы терять из-за этого все свое самоуважение. Не то, чтобы его осталось много, понимаете, но, может быть, еще достаточно, чтобы я могла встретиться со своим собственным взглядом. Любой детектив скажет вам то же самое. Выяснение обстоятельств, раскрытие дела, раскрытие преступлений — даже если это не намного больше, чем разгадывание кроссворда в сегодняшней газете — это то, чем занимаются сыщики, ангел, даже когда мы решаем ничего не предпринимать после этого. Это все, что я говорю. У меня зуд, и я хочу, чтобы ты помог мне почесать его. После этого мы можем забыть обо всем этом. Честный. Но мне нужно знать, понимаете?

Она вздохнула, затянулась сигаретой и бросила на меня угрюмый взгляд.

— Поговори со мной, — сказал я, взяв ее за локоть. — Ты знал ее. Скажи мне, что произошло."

— Хорошо, — сказала она, снова отдергивая локоть. — Но это было не убийство, Гюнтер. Вы ошибаетесь. Обещаю тебе, я не хотел ее убивать. Это был несчастный случай."

"Кем она была? Женщина в лодке».

— Это имеет значение сейчас?

"Я так думаю."

"Все в порядке. Она была моей старой подругой. Тот, кто жил в Цюрихе. Однажды ночью она пришла к нам в дом в Кюснахте, напилась до упаду, и мы поссорились. Может быть, я тоже был немного пьян, я не знаю. Мы спорили о человеке. Что еще? Она собиралась пойти и увидеть этого мужчину, и я сказал, что она не должна. Может быть, я был немного более сильным, чем это. Так или иначе, спор немного разгорелся, и я не знаю почему, но она замахнулась на меня и промахнулась, а затем я ударил ее в ответ. Я ударил ее, надеясь привести ее в чувство. Это не так. Я ударил ее слишком сильно и попал прямо в подбородок, и она упала, как Шмелинг в первый раз. Ударилась головой о большую чугунную пожарную собаку, и все. Она была мертва. Агнес раньше была медсестрой и проверяла у нее пульс, но это было бесполезно. Весь ковер был в крови, и всем было очевидно, что она мертва. Вы когда-нибудь убивали своего лучшего друга? У него есть свои минусы. Я долго сидела, плакала и думала, что делать. Мне жалко ее, но, наверное, больше жалко себя. Ну, в то время я еще не была замужем за Стефаном — мы просто жили в одном доме. Швейцарцы могли депортировать меня в любой момент. Во всяком случае, когда он пришел домой, он взял на себя ответственность за все. Это Стефан предложил избавиться от тела. Что это точно не поможет ни моей кинокарьере, ни ему, если мы задействуем полицию. К тому времени я немного успокоился. Итак, посреди ночи мы отнесли ее к эллингу и вывезли на этой старой лодке, которая была пришвартована там. Стефан вел ту лодку, а я следовал за ней в «Гретхен» . Мы немного проплыли по берегу озера, а затем затопили ее. Вот и все. Прежде чем вы спросите, я вышла замуж за Стефана на следующей неделе. Она пролежала в воде почти год, прежде чем ее нашли, но к тому времени, конечно, ее было почти невозможно опознать. Итак, я решил, что я был в чистоте. По крайней мере, до вчерашнего дня, Гюнтер. Она бросила сигарету и топнула ногой. — Почему ты должен был… — Она вздохнула. «Быть таким чертовски умным? Я ненавижу, когда ты это знаешь. Я могу убить тебя, Гюнтер. На самом деле я мог.

«Хорошее тихое место. Никого вокруг. Может быть, сейчас твой шанс.

"Что? О чем ты говоришь?"

Я вынул вальтер из наплечной кобуры, сдвинул затвор, чтобы вставить один в патронник, вложил его ей в руку и поднял ее руку так, чтобы пистолет был направлен прямо мне в сердце.

— Вы сами сказали, что никто никогда не делал для вас ничего благородного. Ну, теперь я это делаю. Приношу себя в жертву твоему счастью. Прямо как один из тех тевтонских рыцарей.

"Будь осторожен. Я сделаю это. Ты просто смотри на меня».

— Давай, — сказал я. "Будь моим гостем. Это P38, который вы держите. Он стреляет восемью патронами калибра девять миллиметров Люгер. Но на таком расстоянии более чем достаточно, чтобы проделать во мне приличную дыру.

— Не будь так уверен, что я этого не сделаю, ты, большая глупая обезьяна.

— В этом и есть смысл всего упражнения, любовь моя. Месяц или два назад я бы сказал, что ты сделаешь мне одолжение или что-то в этом роде. Но с тех пор, как я встретил тебя, я изменил свое мнение.

"Ты пьян."

— Не настолько пьян, чтобы не понимать, что делаю. Все, что вам нужно сделать, это нажать на курок, бросить пистолет и быстро уйти. Это верно. Думаю об этом. Когда меня нет, никто в Германии не узнает, что ты убил ту девушку. Вы можете продолжать быть кинозвездой, ни о чем не заботясь. Никто никогда не сообразит такую красивую женщину, как ты, для стрелка. Тем более не в Мюнхене. В отличие от пруссаков, баварцы немного старомодны. Иди и стреляй».

— Перестань, Гюнтер.

«Ты можешь это сделать, если хочешь. Ты сказал, что хочешь убить меня. Поверьте мне, темной ночью, на тихой улице, с заряженным ружьем в руке, у вас никогда не будет лучшего шанса, чем этот.

— Перестань, — сказала она. — Конечно, я не хочу тебя убивать, Гюнтер. Я просто говорил это. Зачем мне желать твоей смерти, идиот? Я сказал тебе, что люблю тебя, не так ли? Ну, я знаю.

Она опустила пистолет и повернулась лицом к стене. Я отобрал у нее пистолет и осторожно опустил курок. Предохранитель все еще был включен — он был все это время — но она не должна была об этом знать. В P38 хорошо то, что он всегда был очень безопасным для ружья. Вы можете безопасно держать его в камере все время, не беспокоясь о том, что вам оторвут ухо. Я вернул P38 в наплечную кобуру, взял ее на руки, а затем поцеловал ее лицо, которое теперь было мокрым от слез.

— Только теперь я в этом уверен, — тихо сказал я. — И это действительно все, что имеет значение, не так ли?

— Ты сумасшедший, — сказала она. — А если бы я тебя застрелил?

— Вы этого не сделали. И если бы ты меня застрелил, это все равно не имело бы значения. Дело в том, что мне действительно не нравится идея продолжать свою жизнь без тебя. Ты бы сделал мне одолжение, ангел.

«Я в это не верю, — сказала она.

Я снова поцеловал ее. «Конечно, знаешь».

"Что происходит сейчас? О другом?

— Леди в озере?

Она кивнула.

"Ничего. Может быть, вы не слушали. В наши дни убийство не является преступлением, это карта так называемых протекторатов и марионеточных государств Германии с количеством убитых, гордо доставленных и объявленных в качестве подарков на день рождения лидера. Нет никаких причин, почему вы должны понимать, что я имею в виду, или почему кто-то должен вам рассказывать. Может быть, однажды я объясню это, но не сейчас. Так что забудь обо всем этом, и мы сделаем так: что бы ни случилось, что бы ты ни сделал, мне наплевать. Все, что имеет значение сейчас, это сегодня. И это все, что будет иметь значение завтра. И на следующий день. Твоя тайна в безопасности со мной. И каждый раз, когда ты прикажешь мне пойти и бросить кого-то или что-то в озеро для тебя, ангел, я твой человек.


Сорок два

Что, черт возьми, случилось с твоим носом?

— Думаю, я слишком громко дунул. Либо так, либо в Берлине намного холоднее, чем я думал».

Геббельс улыбнулся. — Вы действительно привезли ее из Швейцарии?

— Я оставил ее пить кофе дома, в Грибницзее, час назад. Она в порядке. Читаю ее сценарий. С нетерпением жду начала работы в понедельник».

— Но я не понимаю, почему она мне не позвонила?

— Не знаю, сэр.

«Может быть, мне стоит спуститься в дом с букетом цветов. Возможно, с украшением. Интересно, может быть, у Марграфа на Каноньерштрассе что-нибудь есть?

«Я думаю, она сказала, что собирается принять ванну. Это далеко от Мюнхена, сэр. И это жаркий день. Возможно, она намерена позвонить вам позже. После того, как она немного освежится.

— Да, я полагаю, вы правы. Гюнтер, я поражен. Из-за бомбежки и этой неудачной истории с ее отцом я думал, что она никогда не вернется в Берлин. В последний раз, когда мы разговаривали по телефону, она практически отправила меня к черту. Я даже начала искать другую актрису на ее замену. На картинке, я имею в виду. Он улыбнулся. «Она действительно там сейчас? В Грибницзее?

«Как только я увидел, что она благополучно прошла через парадную дверь, я сразу же пришел сюда, чтобы сказать вам. Я бы позвонил, но подумал, что должен сказать тебе лично.

«Я просто знал, что это будет великий день, — сказал Геббельс. «Вчера по пути сюда из аэропорта Темпельхоф я размышлял о глупости людей, которые ведут войну, когда природа так прекрасна. Трудно себе представить что-то подобное в такой прекрасный день, не так ли? А теперь это. Ваши фантастические новости. На самом деле, я не мог быть более рад.

Геббельс усмехнулся, открыл серебряную пачку сигарет и немного подпрыгнул на диванной подушке. — Угостите себя сигаретой, капитан. Заполни свой кейс.

Я тонко улыбнулась, расстегнула нагрудный карман гимнастерки и достала чемодан. Я снова был в форме. Мой костюм все еще валялся на полу спальни Далии в доме на Грибницзее, куда она поспешно бросила его перед тем, как мы легли спать. Я забыл повесить его, и теперь какая-то часть меня волновалась, что костюм все еще будет на месте, если под влиянием момента министр правды решит примчаться туда, чтобы поприветствовать свою любимую актрису в Берлине. Хорошее ведение домашнего хозяйства не было сильной стороной Далии, и без Агнес, которая помнила бы эти вещи, я не был уверен, что костюм не будет лежать там, когда войдет Геббельс. И не только мой костюм, но и мое грязное нижнее белье и наплечную кобуру с Р38, которую я позаимствовал у фермера в Рингликоне. Пистолет я мог бы объяснить, но не нижнее белье.

В своем собственном белом летнем костюме Геббельс выглядел точь-в-точь как медбрат в сумасшедшем доме, что, возможно, было не так уж далеко от истины. Ведение войны — тотальной войны — было одной из самых известных мантр Махатмы, и то, что он лирически расхваливал безрассудства войны, меня удивило. Что он мог знать о мире и природе?

Я также был удивлен, что он принял меня без предварительной записи. В министерстве было полно статс-секретарей и стенографисток, бегающих по дворцу, как сумасшедшие. Ясно, что произошло что-то очень серьезное, но никто из тех, кого я спрашивал, не был склонен говорить, что это было. На несколько славных мгновений мне показалось, что все правительство бежит из Берлина, о чем ходили слухи на улицах с тех пор, как усилились бомбардировки Королевских ВВС. В Гамбург снова попали и должны были лежать в руинах. И не было никаких сомнений в том, что некоторые берлинские государственные учреждения были эвакуированы. Считалось, что министр внутренних дел Вильгельм Фрик вывез в деревню весь свой департамент. Каждый настоящий берлинец, которого я знал, стремился увидеть их спину. Но Геббельс уж точно не был похож на человека, который вот-вот сбежит из гитлеровской столицы. На самом деле он выглядел таким довольным известием, которое я ему сообщил, и таким расслабленным, что скрестил ноги, давая мне четкое представление о своей деформированной правой ступне, свисающей перед моим лицом, чего я никогда не видел, чтобы он делал; Я заметил, что он обычно пересекал их слева направо.

— Как ты это сделал? он спросил. — Ты должен рассказать мне все, потому что от самой Далии я точно не добьюсь правды. Она расскажет мне какую-нибудь чушь о том, что не хотела всех подводить. Я, Вейт Харлан. Остальной актерский состав. Женщина — искусная лгунья. Возьми это у того, у кого нюх на правду. Что ты ей сказал?

Я вынул из заправленного портсигара сигарету, свернул ее под нос, чтобы насладиться сладким ароматом хорошего табака, который, в отличие от большинства немецких сигарет, крепко держался в бумаге и не выпадал в кармане, и закурил. настольная зажигалка. — Деньги, сэр. Я направил дым в высокий потолок и пожал плечами. «Я рассказал ей о деньгах и о доме, который вы предлагали ей подарить за то, что она снялась в картине. Вы упомянули об этом в своей телеграмме.

«Она всегда знала, что на картах больше денег», — сказал он, качая головой. «Вот как эти люди работают, знаете ли. Актеры. Женщины особенно безжалостны. Они ждут, пока вы не окажетесь между челюстями своих плоскогубцев, прежде чем начать выжимать из вас последнюю копейку. Но деньги никогда не были для нее проблемой. У нее богатый муж. Дома и деньги не так важны для Далии. Нет, должно быть что-то еще, Гюнтер. Что-то ты мне недоговариваешь. Она вернулась в Берлин не ради денег. Но что?"

Я не думал, что он хочет слышать о даме в озере или о том, что, возможно, ее присутствие в Берлине имело какое-то отношение ко мне, поэтому я сделал долгую затяжку, проглотил весь дым на этот раз, а затем сказал: «Я сказал ей, что она получит даже больше денег за этот фильм, чем Зара Леандер, когда она снялась в « Большой любви ».

«Великая любовь». Геббельс нахмурился. «Фильм назывался «Великая любовь» . Но если подумать, The Big Love звучит намного современнее. Больше американского. В любом случае, дело в том, что в моей телеграмме ничего не было о Заре Леандер. Все, что я сказал, было то, что я удвоил бы то, что фройляйн Дрезнер предложили прежде. Что уже чертовски много, скажу я тебе, Гюнтер. Ты понятия не имеешь, что эти люди называют дневной зарплатой.

"Нет, сэр. Это правда. Боюсь, я взял на себя смелость добавить немного о Заре Леандер, просто чтобы подсластить ваше предложение. И, как оказалось, фройляйн Дрезнер была довольна, когда я заметил, что она будет зарабатывать больше, чем Леандер. Особенно она обрадовалась, когда я предложил ей стать самой высокооплачиваемой актрисой немецкого кино. Всегда. Я полагаю, вы могли бы даже назвать это политикой. В результате я думаю, что мог доставить вам проблемы с Зарой Леандер. Возможно, тебе придется стать арбитром в борьбе за власть между этими двумя.

«Великолепно», — сказал Геббельс и громко хлопнул в ладоши. «Великолепно. Какого черта я не подумал об этом? Да, конечно. Все эти актрисы патологически ревнивы друг к другу. Далия ненавидит Зару, которая ненавидит Марику Рёкк. И все ненавидят Марлен. Как ты это узнал?"

— Я этого не сделал. Но когда я занимался физикой в школе, я узнал о так называемом законе Кулона, который гласит, что сильно заряженные частицы, заряды которых имеют один и тот же знак, отталкиваются друг от друга. Иногда жестоко. То же самое часто бывает и с женщинами. Когда есть одна женщина, которая привлекает всех мужчин в комнате, то некоторых других женщин это вполне может оттолкнуть. По крайней мере, это был мой собственный опыт. Иногда мне кажется, что женщины уделяют друг другу больше внимания, чем мужчинам».

— Разве это не правда? сказал Геббельс. — Но не только женщин, позвольте мне сказать вам. Актеры-мужчины такие же. Хайнц Рюманн не может находиться в одной комнате с Фердинандом Марианом. Имейте в виду, что никто другой не может находиться в одной комнате с Фердинандом Марианом. Его бывшая жена - еврейка, знаете ли. У них даже есть дочь-полуеврейка. Его вторая жена тоже была замужем за евреем. Невероятно, не так ли? Не будучи евреем, вы думаете, что он был бы немного осторожнее в таких вещах, не так ли? Я имею в виду, он из всех людей.

Я неопределенно кивнул; Фердинанд Мариан был актером, сыгравшим еврея Зюсса в одноименном фильме.

— Но то же самое и на Вильгельмштрассе. Все пытаются привлечь внимание лидера. Да, они совсем как актрисы, некоторые из этих людей, а Борман и Шпеер самые худшие из них. Ты молодец, Гюнтер. Действительно очень хорошо. Не могу передать, как я доволен».

"Спасибо, сэр." Я уже смотрел на выход, гадая, когда же, наконец, мне удастся избежать удовольствий доктора и вернуться домой, в свою квартиру. Проехав все утро из Мюнхена, я устал. Особенно после бессонной ночи в постели с Далией. Как любовница она оказалась весьма ненасытной.

— Ты пропадал в Бюро по военным преступлениям, Гюнтер. Вы должны прийти и работать на меня здесь. Мне нужен находчивый человек. Тот, кто может думать сам. Я полагаю, это то, что удерживало вас в выбранной вами карьере. Я имею в виду, что очень трудно ладить, когда ты такой независимый мыслитель. Но я могу это использовать. А теперь, если подумать, есть еще одна работа, которую ты должен сделать для меня. Да, боюсь, вы еще не можете повидаться со своей новой женой. Извините за это, но это гораздо более срочно. Можно даже сказать, что это ваша вина — результат вашей прежней хорошей работы. Это может быть несправедливо. Но на самом деле ничего не поделаешь. Да, с этим нужно разобраться как можно скорее». Он посмотрел на свои часы. "Чем скорее, тем лучше.

«Теперь, когда Муссолини ушел — да, я боюсь, что это так, Гюнтер, дуче подал в отставку, и Бадольо принял власть в Италии. Вот из-за чего вся эта суета. Там. В коридорах власти, так сказать. Почему все бегают как безголовые индюки. Вся ситуация по-прежнему очень неясна. Я только что вернулся из штаб-квартиры вождя в Растенбурге, где провел с ним многочасовую беседу. Так или иначе, здесь все находится в постоянном движении, в Италии, конечно, и в Хорватии. Хорватский поглавник Анте Павелич уже находится в Берлине, чтобы получить гарантии от фон Риббентропа. Не то чтобы фон Риббентроп мог дать кому-то какие-либо гарантии. Боюсь, что наш прославленный министр иностранных дел дипломатически безграмотен и не смог бы успокоить простого школьника, если бы его карманы были полны леденцов».

Я глубоко вздохнул, прежде чем подсказать ему. Все, что я действительно хотел сейчас сделать, это вернуться домой. — Итак, что это за работа, которую вы хотите, чтобы я сделал для вас, сэр?

"О, да. Ну, это наша проблема, понимаете? Тот самый, который мы создали всего несколько дней назад в этом самом кабинете, вы и я. Да, я свободно признаю, это тоже моя вина. Но в свою защиту, Гюнтер, я должен сказать, что это была твоя идея. Поправьте меня, если я ошибаюсь, но вы сами придумали. Поглавник привел с собой некоторых своих людей. Его глава внутренней безопасности Евгений Кватерник; Лоркович, его немецкий министр связи; Перик, его министр иностранных дел; и различные телохранители и усташские офицеры. А вот и настоящие волосы в супе. Похоже, что один из этих офицеров не кто иной, как наш старый друг полковник Драган. Да все верно. Отец Далии. Отец — как его зовут?

«Отец Ладислав. Он здесь, в Берлине? Господи, как это случилось?»

«Во всем виноват фон Риббентроп. Он просто пошел дальше и выдал визу всем в делегации Поглавника, не посоветовавшись ни с кем в этом министерстве, или даже в Министерстве внутренних дел. Ну, я полагаю, вам придется найти кого-нибудь в Министерстве внутренних дел. В любом случае, он сейчас здесь, и кажется более чем вероятным, что он попытается установить контакт с Далией, если сможет, ты так не думаешь? Я уже вызвал охрану киностудии, чтобы убедиться, что его не пропустят через ворота.

— Он не пойдет в студию, — сказал я. — Ему это не понадобится. Ее адрес в Грибницзее был в письме, которое я дал полковнику, когда встретил его в Ясеноваце. Я не могу представить, что он потерял бы его. Когда я дал ему письмо, он положил его в нагрудный карман, на сердце.

«Это прискорбно».

«Дом должен быть его первым портом захода».

— Я вижу, вы понимаете проблему. Я знал ты бы. Так что теперь ты должен убедиться, что он никогда ее не увидит. В конце концов, он должен быть мертв. По крайней мере, это то, что ты сказал ей, не так ли? Что отец настоятель монастыря в Баня-Луке сказал вам, что его убили на войне сербы, что ли? Если бы они встретились сейчас, это было бы совсем не то. После всех усилий, которые мы приложили, чтобы вернуть ее в Берлин. Скорее всего, она отправится прямо в Швейцарию. И тогда мы вернемся к исходной точке».

Я кивнул. Я уже мог слышать, как Геббельс раскрутил бы это, если бы Далия когда-нибудь явилась и потребовала от него объяснений:

— Я могу понять, почему ты расстроена этим, Далия. Но ты не должен винить меня. И даже не думай возвращаться в Швейцарию. Дело в том, что этот ужасный тип Бернхард Гюнтер солгал нам обоим. Он сказал мне, что твой отец тоже умер. Я понятия не имею, почему он это сделал. Это непростительно, я согласен, но я тут ни при чем, поверьте мне.

— Для начала подъезжай к дому на Грибницзее и убедись, черт возьми, что полковник Драган не пролезет в чертову дверь. Скажи Далии, что он самозванец, скажи ей, что он убийца, — скажи ей все, что тебе чертовски нравится, и застрели его, если придется, но только убедись, что они никогда не встретятся. Если они это сделают, она узнает, что мы оба солгали ей. Ты и я. И никакие мольбы этого не исправят, Гюнтер. В конце концов, он ее отец, даже если он психопат.

«Где остановилась хорватская делегация?»

«По всему городу. Павелич и Кватерник в Адлоне с телохранителями. Перик в посольстве. Большинство усташских офицеров находятся на вилле Мину в Ванзее. Но некоторые, включая папу Далии, остановились у великого муфтия на его вилле на Гетештрассе.

— Господи, это на полпути к Бабельсбергу.

«Несомненно, он и муфтий обмениваются сведениями об этом полку СС боснийских мусульман, который Хадж Амин убедил Гиммлера создать, чтобы они могли пойти и убить еще несколько евреев. Как они называются?"

— Хандшар, — сказал я.

«Безумие, если вы спросите меня, но когда что-то вроде здравого смысла когда-либо останавливало Гиммлера? Хорошо? У вас есть яркие идеи? О том, что делать с этим бессовестным беспорядком, который нам удалось устроить?

— Думаю, лучше всего будет, если я увезу ее из города на несколько дней. Пока делегация из Хорватии не уедет из Берлина».

«Это отличная идея. Но не в Швейцарии, а? Мы только что вернули ее. Где-нибудь в Германии было бы лучше. Но где бы вы предложили?

«Лучше бы это было не в Берлине. Далия слишком известна, чтобы останавливаться в берлинских отелях. Почему ты не можешь отвезти ее в Растенбург?

— Ты шутишь, да?

"Извини." Я задумался на минуту. — Слушай, а у тебя нет убежища? Куда вы идете, когда не хотите, чтобы вас нашли?

«Я женатый человек, у меня шестеро детей. Семь, если считать сына моей жены Харальда. За кого ты меня принимаешь, Гюнтер?

«Я всегда могу взять ее в свою квартиру».

— Нет, я не думаю, что это было бы уместно, а вы? Он задумался на минуту. «На самом деле я знаю одно место. У меня есть небольшой коттедж недалеко от Потсдамского леса в Виртхаус-Мурлейк, немного юго-западнее Пфауэнинзеля. Вы могли бы взять ее туда, я полагаю. Скажи ей, скажи ей, что министерство авиации сообщило нам сведения о том, что на киностудию будет совершена бомбардировка, чтобы подорвать боевой дух немцев.

— У него есть телефон? Я спросил. «Этот коттедж».

"Да, конечно. Или вы могли бы сказать ей, что еврей, который когда-то владел этим домом в Грибницзее, сбежал и, как полагают, возвращается в Берлин. Что он может попытаться напасть на любого, кто там живет. Да, это может сработать. Бывает, знаете ли. Не все евреи мирятся с процессом арианизации».

— Тогда я отведу ее в коттедж. Вы можете позвонить мне снова, когда это будет безопасно.

— Или просто скажи, что возникла угроза моей собственной жизни и жизням тех, кто мне близок. Это тоже сработает, ты так не думаешь?

Я начал задаваться вопросом, насколько близки они были на самом деле. У меня было только слово Далии о том, что они с Геббельсом не были любовниками. Но его разговоры о цветах и покупке драгоценностей у Марграфа начинали убеждать меня в обратном.

— Вы лучше скажите мне, где этот коттедж, сэр. И дайте мне номер телефона».

Он назвал мне адрес и показал мне, где он находится, на карте, которую он достал со своего стола.

— Я хорошо знаю этот район, — сказал я ему. «Однажды я обедал там с генералом Небе. Там хорошо, в это время года. Действительно красиво на озере. И очень осторожно, я думаю. И очень романтично, конечно». Я улыбнулась. — Вы часто бываете там, сэр?

Геббельс одарил меня ледяным взглядом, отчего я почувствовал себя намного спокойнее. Я точно знал, где я был с ним таким образом. — Я найду для тебя ключ, — сказал он. — Позвони мне, как только приедешь.


Сорок три

Я позвонил домой в Грибницзее с кремового телефона в министерстве, но ответа не последовало. Это меня не беспокоило. Далия, вероятно, принимала ванну. Я никогда не знал женщину, которая так долго находилась в ванной. Мытье и сушка ее волос может занять больше часа. В мюнхенском отеле Bayerischer Hof, где она сняла номер почти такого же размера, как Tiergarten, она использовала шесть больших полотенец всего за один вечер, что шокировало бы многих немцев, умудрившихся растянуть одно полотенце на целый вечер. неделю, но почему-то это показалось мне забавным. Большую часть времени Далии удавалось жить так, как будто война существовала только для других людей. Я восхищался ею за это. Какой смысл притворяться таким же несчастным, как и все остальные, когда у тебя уже было все, о чем можно было мечтать в мирное время? Я просто хотел быть рядом с таким человеком как можно дольше и наслаждаться этим беззаботным существованием, хотя и опосредованно. Это было похоже на долгожданный перерыв в черно-белом фильме ужасов, которым была моя жизнь. Конечно, мы оба жили настоящим моментом, хотя и по совершенно противоположным причинам: Далия потому, что не видела причин отказывать себе в любых земных удовольствиях, которых ей хотелось; что касается меня, то мне казалось, что во всех земных удовольствиях мне могут отказать в них в любое время. В моем мире головы обычно удаляли в Бранденбургской тюрьме или в Ясеноваце. Но в ее случае отрезать нужно было только головы на розах.

По крайней мере, так я говорил себе.

Я направлялся к мраморной лестнице, когда заметил кинозал, где госсекретарь Леопольд Гаттерер велел мне прочитать речь, которую я должен был сделать позже на конференции IKPK в Ванзее. Может быть, это был красный нос моего клоуна, но, хотя я и беспокоился о Далии, после той встречи с Геббельсом я был настроен на небольшой саботаж. Я вошел в комнату, закрыл за собой дверь и подошел к большому радио Telefunken, которое стояло у стены. Судя по его размеру, можно было подумать, что это органы управления круизным лайнером, на котором можно было направить Вильгельмштрассе на север, к Балтийскому морю. Как и у всех радиоприемников в Германии, у этого на пластиковой ручке настройки была небольшая предупреждающая табличка, напоминающая вам, что прослушивание запрещенных радиостанций является правонарушением, караемым смертью. Поскольку радио еще не было включено, мне потребовалось всего несколько секунд, чтобы быстро настроить его на BBC. Я отрегулировал громкость до максимума, прежде чем, наконец, включить его и быстро покинуть комнату. Как и большинству радиоприемников — даже такому, у которого было десять или двенадцать ламп, — Telefunken требовалось почти минуту, чтобы прогреться, и к тому времени я был уже в безопасности от места преступления. Что касается актов сопротивления, это было немного, но, по крайней мере, это заставило меня посмеяться. Что касается нацистов, то иногда юмор — лучшее оружие.

Я вышел из министерства и быстро вернулся к «мерседесу». Мне будет не хватать этой машины, когда придет время вернуть ее Шелленбергу. Я нажал на педаль газа и начал быстро ехать через Тиргартен, мимо Колонны Победы и в западную часть города, прежде чем повернуть на юг по трассе AVUS. Гетештрассе была на пути к Грибницзее, и имело смысл сначала там остановиться. Если бы я нашел полковника Драгана, я бы рассказал ему о том, что мы поедем на киностудию в Бабельсберге, чтобы он мог поговорить со своей давно потерянной дочерью. Вместо этого я отвезу его вглубь Потсдамского леса, а потом просто оставлю его там, брошенного, как Белоснежку, за много миль отовсюду, а сам вернусь в дом на Кайзер-штрассе, а затем отвезу Далию в коттедж недалеко от Пфауэнинзеля. Вероятно, мы могли бы затаиться там по крайней мере на неделю, или пока Геббельс не дал бы мне сирену "все чисто".

Гетештрассе была мощеной улицей Голд-Коста с большими машинами и дорогими домами; это действительно выглядело так, как будто великий муфтий приземлился на свои кожаные сандалии. Элегантная вилла мандаринового цвета на углу Шиллерштрассе не была одной из самых больших, но, возможно, самой красивой. Это было то место, которое я бы выбрал для жизни, если бы у меня был такой хороший друг, как Адольф Гитлер. Я припарковал машину в тени высокой березы, заглушил двигатель и вышел на мощеный тротуар. Все это было далеко от Иерусалима. Шесть лет назад — должно быть, это был сентябрь 1937 года — еврейский отдел СД отправил меня в Палестину и Египет в компании двух унтер-офицеров СД в рамках миссии по установлению фактов. В Каире я присутствовал в номере отеля «Националь», когда два немца, с которыми я был, встретили великого муфтия, чья ненависть к евреям была не чем иным, как патологической, и теперь я искренне надеялся, что мне удастся избежать встречи с ним. опять этот сумасшедший мулла. Не то чтобы я думал, что он помнит меня. И я не думал, что теперь, когда он живет в Берлине, он мне понравится больше.

Я дал ложное имя угрюмому Хандшару, охранявшему ворота, на случай, если полковник снова попытается найти меня. Я определенно не собирался забывать его пристрастие к перерезанию глоток и отрубанию голов. Мне до сих пор снились дурные сны о его палисаднике в Ясеноваце. На Хандшаре было что-то похожее на серую феску с нацистским орлом и мертвой головой эсэсовца спереди. Черная кисточка свисала с вершины, как адский колокольчик. Он не казался особенно османом — во-первых, он хорошо говорил по-немецки. И он не мог бы выглядеть более скучающим, будь он образцом жизни в классе слепых рисовальщиков.

— Доброе утро, сэр, — вежливо сказал он, когда я представился у ворот. "Могу я чем-нибудь помочь?"

— Я надеюсь увидеть полковника Драгана, — сказал я. — Он в составе делегации Пога из Хорватии. Я полагаю, что он гость Великого муфтия. Мне нужно поговорить с ним по срочному личному делу.

"Я понимаю."

— Он сейчас здесь?

"Я не знаю. Люди приходят и уходят из этого места все время. Мне никто ничего не говорит. Я всего лишь собака у ворот».

Ворота оставались закрытыми, и времени стало казаться мало. Но вряд ли мне хотелось начинать выкрикивать ему приказы. У него был вид человека, который хотел лаять в ответ.

— Ты далеко от дома, не так ли, сынок? Босния, не так ли? Откуда вы, ребята, из мусульманских СС?»

Хандшар задумчиво кивнул, словно скучал по своей стране.

— Я был там несколько недель назад, — сказал я. “Место под названием Баня-Лука.”

— Вы были в Баня-Луке? Он представил это так, будто я провел сумасшедшие выходные в Париже.

"Это верно."

«Хотел бы я оказаться в Баня-Луке, — сказал он. «Мой дом находится в Омарске. Который рядом. Он грустно покачал головой. «Я не знаю, почему я здесь. Но я. На следующей неделе нам предстоит отправиться на стажировку во Францию. Но я очень не хочу ехать на стажировку во Францию. Я просто хочу домой, сэр.

— Ты вернешься домой раньше, чем успеешь, — сказал я. «Есть что рассказать. Не говоря уже о паре хороших ботинок, которые можно продать.

Он улыбнулся и открыл мне ворота. «Здесь остановились усташи», — подтвердил он. «Но я думаю, что, возможно, некоторые из них ушли. Вам лучше спросить в доме.

Я прошел по короткой гравийной дорожке между аккуратно подстриженными газонами, мимо круглого фонтана и поднялся по лестнице к портику с четырьмя дорическими колоннами, где громко постучал в большую дверь из красного дерева, а затем обернулся, чтобы посмотреть на сад. . Справа от дома была общественная тропинка, ведущая через небольшое озеро. В большом белом доме напротив несколько десятков окон сияли ослепляющим гламуром. Где-то за деревьями я слышал, как быстро растет трава и громко дышат белки, и я чувствовал тишину так сильно, как будто она ударила меня по ушам. Природа выглядела достаточно респектабельно, но меня оскорбляло, что такой фанатик, как муфтий, должен был жить в таком милом районе Берлина, как Целендорф. Если бы я жил через дорогу от такого зверя, я бы каждую ночь устраивал вечеринку с кучей алкоголя и полуголыми девушками, просто чтобы досадить ему. Но теперь, когда я подумал об этом, я не мог понять, почему такая вечеринка в любом случае не была хорошей идеей.

В отличие от охранника у ворот, человек, открывший дверь, был арабом. На нем была белая джалабия и красная тарбуш. В его руке был набор четок, и от него слегка пахло семенами кардамона и турецкими сигаретами. Его лицо было сильно изрыто морщинами, а из-под длинной рубашки торчала колония уродливых коричневых ногтей на ногах, которая выглядела так, как будто ее следовало хранить в конуре для насекомых в Берлинском зоопарке. Позади него я увидел большой круглый зал и мозаичный стол с глазурованной глиняной вазой с лилиями в персидском стиле. На одной стене висел большой черный флаг с серебристо-белыми арабскими надписями, которые, возможно, были созданы Хьюго Боссом для СС. С другой стороны, возможно, это должно было быть изображение змеиной ямы. С современным искусством в наши дни трудно сказать. На другой стене висел портрет Адольфа Гитлера, что заставило меня задуматься, почему он ненавидел евреев, а не арабов. В конце концов, некоторые евреи — это просто мусульмане, у которых портной лучше.

— Я ищу полковника Драгана, — объяснил я. — Я полагаю, он остается здесь?

— Да, он остановился здесь, — сказал швейцар. — Но он ушел, я полагаю. Около двадцати минут назад.

— Он сказал, куда направляется?

— Он не сказал мне, сэр.

«Он был пешком? Или в машине?

— Он одолжил велосипед, сэр.

"Велосипед?"

— И карту Берлина.

«Что за карта? Фарус или Шаффман?

"Я не знаю. Это была просто карта».

— «Фарус» идет дальше на юг, — сказал я. «Имеет значение».

Швейцар пожал плечами. — Должен ли я сообщить полковнику, который звонил, сэр?

— Капитан Гейгер, — сказал я. «Мы оба служили в Хорватии».

Я повернулся, чтобы вернуться вниз по ступенькам, но остановился. В задней комнате я мог слышать мужской голос, ищущий нужную музыкальную ноту и никогда не находящий ее. Опять же, это могла быть какая-то молитва.

"Что это значит?" — спросил я, указывая через плечо швейцара на черный флаг на стене. «Арабская надпись на вашем флаге. Что это значит? Мне это интересно."

Швейцар на секунду взглянул на него. «Это Шахада . В нем говорится: «Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, и свидетельствую, что Мухаммед — Посланник Аллаха».

Я кивнул. «И как это переводится как «Убить всех евреев»?»

"Я не понимаю."

«Конечно, знаешь. Что вы имеете против евреев? Я имею в виду, есть ли в вашей книге ненависть к ним? Как у нас?

"Ваша книга?"

«Книга Гитлера. Моя Борьба . Ты знаешь?"

«Насколько мне известно, вы первый немец, задавший этот вопрос».

Я пожал плечами. — Ну, я очень любопытный тип.

— Я понял это, просто взглянув на вас, сэр.

Я коснулась своего носа и улыбнулась. Это больше не причиняло мне боли, но я продолжал забывать, как комично я выгляжу. Но я не чувствовал себя очень комично. Если раньше я волновался, то сейчас я беспокоился еще больше. От Гетештрассе до места, где жила Далия, на Грибницзее, было всего двенадцать километров. Двадцать минут езды. Немного дольше на велосипеде, но, вероятно, не намного дольше. Берлин очень плоский город и отлично подходит для велосипедистов. Можно пройти от Бранденбургских ворот до Потсдама — расстояние почти в тридцать километров — и не встретить ни одного холма. Дело в том, что полковник мог уже сидеть в гостиной с дочерью.

«Да, в нашем священном Коране сказано убивать всех неверующих, включая евреев».

Я кивнул. "Я только хотел узнать. Для дальнейшего использования, как вы понимаете.

Я побежал обратно к машине и завел ее.


Сорок четыре

Пока я вел машину, я репетировал некоторые объяснения, которые мог бы дать Далии за столь вопиющую ложь. «Я всего лишь выполнял приказы» не принесет мне никакой пользы, это было очевидно. Было также очевидно, что Геббельс был прав: если полковник уже был с Далией, то никакие специальные мольбы не изменят ее мнения, что я ее жестоко обманул. Попытка оправдать то, что я сделал во имя ее чувств, просто не изменит ситуацию к лучшему. Возможно, позже мне представится случай найти оправдание своему поведению, но чем ближе я подходил к дому на Грибницзее, тем больше я понимал, что если Драган уже был там, то лучшее, что я мог бы сделать, это уйти. тихо и оставить их до их воссоединения. Мне также становилось ясно, что, хотя у меня и были самые лучшие намерения, с моей стороны было очень неправильно лгать ей. В конце концов Далия была взрослой, а не ребенком; ей следовало дать возможность составить собственное мнение о том, что за человек был ее отец. Защитить взрослую женщину от правды не было решением в мире, которым уже правила ложь. Вот что значит дышать одним воздухом со служителем Истины; через некоторое время правда становится просто еще одним пасхальным святым днем, который вы можете перенести в соответствии с календарем. Я почувствовал отвращение к себе.

Я припарковал машину на Кайзер-штрассе и пошел к большому кремовому дому. В саду не было ни следа велосипеда, ни прислоненного к входной двери. Похоже, мне удалось попасть туда раньше полковника Драгана. Окно спальни Далии было открыто, и из зубчатой башни высовывалась сетчатая занавеска, как будто там была девица, подавая сигнал своему рыцарю с носовым платком, чтобы тот пришел и спас ее. Все выглядело точно так же, как когда я покинул это место пару часов назад. Я вздохнул с облегчением и посмотрел на улицу, чтобы увидеть приближающегося велосипедиста, но там не было никого, даже садовника.

Я обошел заднюю часть дома и подошёл к кухонной двери, которую почти никогда не запирали. Далия предпочитала оставлять ее открытой, чтобы в дом поступал поток прохладного воздуха. В той части Берлина не так много преступности, и я не могу винить ее за то, что она хочет подышать свежим воздухом. Было почти тридцать градусов, и в глубине сада я мог видеть несколько лодок, плывущих вверх и вниз по реке в лучах солнца. Это был идеальный день. Геббельс был прав и в этом. Небо казалось таким большим и голубым, а несколько облаков выглядели такими красивыми, что я почти ожидал увидеть над головой край позолоченной рамы. Вместо этого я увидел велосипед, лежащий на лужайке под самыми низкими листьями плакучей ивы.

Я быстро подошла к кухонной двери и вошла внутрь. Белые тарелки и блюдца занимали прорези на деревянной сушильной доске, словно скелет какого-то окаменелого животного. На плите стоял кофейник. На ощупь было холодно. Из-под крана в раковину буфетной капала холодная вода. Я медленно начал подниматься по скрипучей деревянной лестнице. В течение нескольких секунд я слышал повышенные голоса в комнате над головой, а затем звук одиночного выстрела. Выстрел остановил меня; затем я услышал еще семь.

С пистолетом в руке я взбежал по кухонной лестнице в холл. Офицерская фуражка с буквой « У» вокруг хорватского флага лежала рядом с нераспечатанным постом Далии на столе. В доме витал сильный запах пороха. После восьми выстрелов кто-то был мертв. Но кто? Я увидел свое отражение в большом зеркале на дереве в холле, где шляпа, которую она носила в Мюнхене, висела рядом с некоторыми из ее многочисленных сумочек. У меня был тревожный, озадаченный вид. Где она была? Она была в порядке?

— Далия? Я крикнул. — Это я, Гюнтер. Где ты?"

Я услышал, как что-то твердое упало на пол. Возможно, это был пистолет. Я побежал в гостиную.

Черные лирообразные часы на каминной полке громко тикали, словно напоминая мне, что время не повернуть вспять и что за десять секунд, которые понадобились для восьми пистолетных выстрелов, все изменилось навсегда. Раньше я не обращал внимания на картины Эмиля Нольде, но одна из них теперь казалась мне зловещей: ухмыляющиеся, ярко раскрашенные гротескные маски, больше похожие на хэллоуинские, чем на африканские. И меня поразило сейчас, что они смеялись надо мной. О чем вы думали? Как ты мог быть таким глупым? Вот до чего доводит вас ваша невнимательность. Как вы думали, что это может закончиться хорошо?

В простом белом летнем платье, которое подчеркивало ее загар, Далия сидела на табурете у пианино спиной к пианино и лицом к белому кожаному дивану в стиле бидермейер «Лебедь», где мы с ней впервые поцеловались. Она закуривала сигарету от каминной спички. Р-38, который я оставил в ее спальне, теперь лежал пустой, но все еще дымился на полу примерно в метре от мертвого тела полковника Драгана. Его светло-серая парадная форма была залита кровью от нескольких выстрелов, которыми она выстрелила в его тело, хотя выстрел в правый глаз сам по себе наверняка убил бы его. Все глазное яблоко свисало с его щеки, как небрежно поданное яйцо-пашот.

Она увидела, как я смотрю на фотографию, и улыбнулась грустной улыбкой. «Я не уверена, что Гитлер был неправ, когда сказал Джоуи избавиться от этих картин, — сказала она. «Дело не в том, что они дегенераты. Я не знаю, что это значит в контексте чего-то вроде искусства. Дело в том, что цвета художника кажутся частью человеческой души. Кажется, что они намного больше, чем просто цвета. Если вы понимаете, о чем я? Если бы не эта картина, я не знаю, стал бы я стрелять в него. Видите ли, это напомнило мне о том, кем и чем он был. Я знаю, для такого человека, как ты, это не звучит как объяснение. К полицейскому. Это не очень логично, признаю. Но глядя на эту фотографию сейчас, я чувствую именно это. Где-то в цветовой гамме между раем и адом».

Ее подход к оценке искусства был более убедительным, чем мой.

— Прости, что я солгал тебе, — сказал я. «О твоем отце. Когда я сказал вам, что он мертв, я хотел только избавить вас от знания того, кем и чем он был. Чтобы защитить тебя от правды.

— Он уже мертв, — сказала она. — По крайней мере, я на это надеюсь. Я имею в виду, это определенно было моим намерением. Убить этого злобного ублюдка.

Я предположил, что она застрелила его, потому что она точно поверила тому, что я ей сказал, а именно, что ее отец мертв, и что она решила, что мужчина в ее доме был самозванцем. Должно быть, он напугал ее. Что-то вроде того. Я не знаю. Людей убивали за гораздо меньшее. Я встал на колени с той стороны тела, где на ковре было меньше всего крови, и прижал пальцы к еще теплой на ощупь шее мертвеца. Горячий металл, скопившийся в его груди, заставил рубашку под туникой немного тлеть. Темная артериальная кровь быстро растекалась под ним, как будто он был животным, лежащим на полу скотобойни.

— Он мертв, — сказал я, снова вставая.

Я должен был признать, что она отлично справилась с этой задачей. Полковник Драган перерезал себе последнюю глотку и поместил последнюю человеческую голову на скалу в Ясеноваце. Если мне было совсем грустно из-за того, что произошло, то только потому, что никто никогда не должен оказаться в положении, когда он в конечном итоге убьет своего собственного отца, каким бы ужасным он ни был. Вы никогда не преодолеете подобное. И если этого было недостаточно, я мог видеть, что теперь у меня была ужасная задача сказать женщине, которую я любил, неприятную правду: что человек, которого она только что застрелила, действительно был ее собственным папой.


Сорок пять

Жизнь движется со скоростью света, когда над мертвым телом все еще витает дым от оружия. Буквально за несколько секунд пушка навсегда меняет время и все остальное, что за этим следует. Почему я оставил его там? Это была моя вина. И я не видел никакого способа сделать это лучше сейчас.

— Хорошо, — сказала она. — И тебе не о чем беспокоиться. Он точно не мой отец.

— Вы не понимаете, — сказал я. "Мне жаль. Слушай, я знаю, что говорил тебе, что твой отец мертв, но это не так. Или, по крайней мере, не был. Это отец Ладислав. Это человек, которому я передал ваше письмо в Ясеноваце.

— Это ты не понимаешь, — сказала она. — О, я не сомневаюсь, что он тот, за кого вы его выдаете. Что этот человек — Антун Джуркович — был отцом Ладиславом, более известным теперь как полковник Драган. Но я могу заверить вас, что он не был моим отцом. Я знаю это, потому что я также знаю, что это человек, который убил моего отца. Не говоря уже о Бог знает скольких других в Югославии с тех пор».

— Тысячи, — пробормотал я, все еще не понимая.

«Значит, вы с ним познакомились», — сказала она.

"Да. Когда я был в Хорватии, я попал в концлагерь, где он и еще один священник убивали сербов ради удовольствия. Я сказал тебе, что он мертв, потому что решил, что тебе лучше не знать, каким чудовищем он был. Никто не должен знать ничего подобного».

— Это было мило с твоей стороны. Быть может, добрее ко мне, чем к тебе. Принеси мне выпить, Гюнтер? Думаю, бренди. По крайней мере, я должен вам сказать правду.

Я налил нам обоим выпить, а потом сел на диван и терпеливо ждал, когда из нее выйдет правда. Она залпом выпила бренди, вытерла слезу с глаз и закурила еще одну сигарету. Я заметил крошечную каплю крови на подоле ее платья.

— Поверь мне, Гюнтер, я давно хотел убить этого человека. Мечтал убить его. Много раз и разными способами. Но теперь, когда он мертв, я с удивлением обнаруживаю, что я далеко не так счастлив, как я себе представлял. Как вы думаете, почему это так?»

— Убить человека — это ад, — сказал я. «Всегда кажется, что пули проходят сквозь двух человек: того, в кого стреляют, и того, кто стреляет. Я знаю, что ты чувствуешь. Но если ты сомневаешься в том, что ты сделал, ангел, то позволь мне заверить тебя, что этого человека нужно было пристрелить, как бешеную собаку или сумасшедшую свинью. Ты еще не слышишь их, но десять тысяч колоколов звонят на небесах в связи со смертью этого человека, и только в самом темном уголке ада скорбят о том, что один из них получил по заслугам».

— Мне просто жаль, что это было так быстро. Я всегда хотел, чтобы он больше страдал за то, что он сделал. Я имею в виду, я думаю, что он был мертв после первого выстрела, но я продолжал стрелять. Я не знаю, как».

— Это вам автоматический пистолет. Кажется, у него есть собственный разум, и он не ошибается. Иногда Бог или дьявол просто берут на себя спусковой крючок, и вы ничего не можете с этим поделать. Сколько раз я хотел сделать только один выстрел, а в итоге делал два или три. Это разница между жизнью и смертью».

Я сделал глоток бренди и позволил ей подойти к объяснению по-своему.

— У тебя есть носовой платок? она спросила.

Я передал ей свой. Она высморкалась и, нервно засмеявшись, извинилась за громкий звук, который она произвела. "Извини."

"Забудь об этом. И не торопись, ангел.

— Он не был моим отцом.

"Я это понимаю. Хотя я не знаю, как».

— Прошлой ночью в Мюнхене вы спросили меня, имею ли я какое-то отношение к смерти дамы в озере, и я рассказал вам о ней все, кроме одного. Ее имя. Помнишь, когда мы сидели в этой комнате, и я сказал тебе, что мое настоящее имя Драгица Джуркович? Ну, это не София Бранкович. Драгица Джуркович — женщина, которая была в озере. Вы понимаете? Все, что я рассказал вам о том, как она там оказалась, правда. Я имею в виду, что это несчастный случай. Это было. Мы с Драгикой были друзьями. Хорошие друзья, на время. Но дело в том, что Драгица Джуркович была дочерью этого человека».

"Я понимаю."

— Нет. Еще нет. В 1930 году мой настоящий отец, Владимир Бранкович, был убит человеком, которого вы видите лежащим на полу, — Антуном Драганом Джурковичем. Моего отца убили, потому что он был видным сербским политиком. Почти никто, кроме моей матери, не знал, кто это сделал, и, опасаясь за свою жизнь, мы с мамой бежали из Хорватии в Швейцарию, где я стала Далией Дреснер. Мы начали новую жизнь и старались не обращать особого внимания на то, что происходило в Югославии. Что было достаточно легко в Цюрихе. Нейтралитет Швейцарии не только политический, но и темпераментный. Через некоторое время до нас дошли новости, что Джуркович раскаялся в содеянном и стал монахом-францисканцем в Баня-Луке, но поскольку он был армейским капелланом во время Великой войны, моя мать сказала, что его покаяние не продлится дольше. чем короткое лето и что леопард не может изменить свои пятна. Она была права, конечно.

«Примерно восемь лет спустя я была на вечеринке, устроенной моим будущим мужем в Цюрихе, и именно там я встретила настоящую дочь Джурковича, Драгицу. Мы дружили в школе в Загребе, но какое-то время даже не узнавали друг друга. Она жила под фамилией Степинац, и оказалось, что она приехала жить в Женеву к бабушке, чтобы сбежать от отца, которого она ненавидела за то, что он бил ее мать и пытался ее изнасиловать. Когда моя собственная актерская карьера пошла в гору, я принял решение снова подружиться с ней и попытаться помочь ей. И у нас было много общего; нам нравились одни и те же книги, одна и та же музыка, одни и те же фильмы, у нас были одинаковые вкусы в одежде — мы даже немного были похожи друг на друга. Потом ее бабушка умерла, и Драгица начала сильно пить. Несколько раз я платил ей за то, чтобы она сходила в клинику и просохла. Но когда новости о деятельности ее отца среди усташей стали доходить до Швейцарии, ее пьянство ухудшилось. Едва ли я мог винить ее за это. Он покинул свой монастырь и, по слухам, был частью отряда убийц, который теперь убивал тысячи евреев и сербов. Так и возник наш спор. Драгица договорилась вернуться в Югославию, и за ночь до отъезда она пришла в дом в Кюснахте и объяснила, что собирается вернуться, чтобы попытаться убедить его изменить свой образ жизни. Я не знаю, как она думала, что собирается это сделать, но, тем не менее, мы спорили об этом, и, поскольку она была пьяна, она попыталась ударить меня, но вместо этого я ударил ее, и она упала, ударилась головой и погибла. А мы со Стефаном спрятали ее тело в озере.

«Прошло время, и в конце концов тело, конечно же, нашли. Мы со Стефаном на некоторое время затаили дыхание и стали ждать, но вскоре стало ясно, что никто и никогда не узнает, кто она такая. Все в Цюрихе думали, что Драгица вернулась в Югославию, а из-за войны было невозможно доказать, что это не так. Никто даже не предполагал, что она пропала. Тем временем мы стали больше слышать о зверствах полковника Драгана в Хорватии, и, будучи хорошими югославами, мы — Стефан и я — решили попытаться что-то с этим сделать. Штефан — серб и довольно патриот, знаете ли, и давно хотел сделать что-то, чтобы помочь своей стране. Но со мной это всегда была просто месть. Я тоже серб, и месть глубоко проникает в нас.

«План состоял в том, что я воспользуюсь своей новой дружбой с Геббельсом, который явно был одержим мной. Казалось, нет ничего, чего бы он не сделал для своей последней звездочки. Вряд ли кто-нибудь в Берлине знал, что мое настоящее имя София Бранкович. Все, что их, казалось, заботило, это то, что я не был евреем. Геббельс поверил мне на слово и сам организовал мой малоарийский сертификат. И тогда я спросил его, может ли он помочь мне найти моего отца. Вот где вы входите. Я сожалею об этом. Я не сожалею о том, что встретил тебя, Берни, но о том, что я солгал тебе. План состоял в том, что я притворюсь Драгикой. Мы были одного возраста. Оба из Загреба. И Драгика была такой же хорошенькой, как и я — я имею в виду, что она сама легко могла бы стать кинозвездой. После того, как вы найдете полковника, мы попросим Геббельса организовать приглашение министерства иностранных дел для него приехать в Берлин в надежде, что он сможет примириться со своей давно потерянной дочерью Драгикой. Письмо побуждало его сделать именно это. И план состоял в том, что, когда он появится в Берлине, мы встретимся где-нибудь в милом и уединенном месте — таком месте, где вы могли бы организовать частную встречу — и пока мы там разговариваем, Стефан убьет его.

— Но потом вы вернулись из Хорватии и сказали нам, что полковник Драган убит. Детали, которые вы представили, кажутся весьма убедительными. Сейчас из Югославии поступает не так много новостей, которые бы противоречили тому, что вы сказали. В любом случае было ясно, что Драган не собирался в ближайшее время приезжать в Берлин на воссоединение семьи. Я испытал облегчение, если честно. Если смерть Драгики и научила меня чему-то, так это тому, что я не могу иметь такие вещи на своей совести. А теперь это.

— Когда в дверь позвонили, я, конечно, подумал, что это ты. Но это был он. Минуту он просто стоял там, а потом начал плакать. Я позволила ему обнять меня, что было отвратительно. Кажется, он действительно думал, что я могу быть Драгикой. В конце концов, она была всего лишь ребенком, когда он видел ее в последний раз, так что он действительно не должен был знать, что я не она. Но времени на обдумывание не было. Я знал, что если не убью его сразу, то никогда этого не сделаю. Не только это, но у меня никогда не будет лучшего шанса сделать это. Я вспомнил, что ты оставил свой пистолет на спинке стула в моей спальне. Так что я попросил его подождать здесь, в гостиной, а потом пошел наверх, чтобы принести его. И как только я вернулся в гостиную, я увидел эту картину и начал снимать. Потом ты появился».

«Итак, я вижу. Ты сделал хорошую работу. Судя по телу, все пули в магазине, должно быть, попали в него. Если бы у меня была золотая рыбка, я бы отдал ее тебе, малышка.

Я почувствовал огромное облегчение от того, что не был причастен к такому ужасному делу, как убийство дочери собственного отца. Я почти снова почувствовал себя прилично. И теперь мне было ясно, где лежит истинный путь к моему собственному будущему. Возможно, я мог бы сделать что-то благородное для разнообразия.

— Ты бы остановил меня? она спросила.

"Возможно нет. Он добился этого с фанфарами трубы и красной ковровой дорожкой».

— О, дорогой, — вздохнула она. — В Германии людям головы отрубают, не так ли? За убийство?

Я не ответил. На краткий миг я вспомнил Горманна-душителя и тот ужасный момент, когда люди в черных цилиндрах подсунули его, брыкающегося и кричащего, под лезвие падающего топора. Если я никогда не делал ничего другого в своей жизни, я собирался не допустить, чтобы это случилось с Далией. Даже если это означало, что я подставлю свою шею под лезвие. Что еще должен был делать тевтонский рыцарь? Если бы у меня был меч, я бы встал на колени и дал ей клятву верности.

— Думаешь, мне за это головку отрубят? Как та бедная девочка в феврале? Софи Шолль, не так ли? Я не могу представить, что Пог будет очень доволен. Или Гитлер. Или фон Риббентроп. Или Геббельс, если уж на то пошло. Они собираются казнить меня за это, не так ли?

— С твоей головкой ничего не случится, слышишь? Я не позволю ничему подобному случиться. Поверь мне, ангел. Ты будешь в порядке. Но если ты собираешься держать голову на плечах, ты должен сначала убедиться, что не потеряешь ее. Это означает, что вам придется делать именно то, что я вам говорю. Без аргументов».

Она улыбнулась. «Мой тевтонский рыцарь спешит на помощь». Она покачала головой. «Помоги, защити, исцели. Но я думаю, что его уже невозможно вылечить, тебе так не кажется?

"Да это он."

Потом она начала плакать. Я сел рядом с ней на табуретку у пианино и обнял ее за плечи.

— Но я все еще могу помочь и защитить тебя, не так ли?

— Я боюсь, — сказала она.

«Не нужно быть. Все будет хорошо. Я обещаю."

— Даже ты не можешь мне сейчас помочь, Берни Гюнтер.

— Да, могу, если ты будешь слушать. Когда Геббельс сказал мне, что Драган в Берлине, мы договорились, что я должен отвести тебя в безопасное место. Где-то, о чем знал только он, и что он позовет меня туда, когда все будет в безопасности — когда у нас будет время убрать Драгана с дороги. Вот почему я пришел сюда. Рассказать тебе. Туда я и пойду, когда мы закончим наш разговор.

— Я пойду с тобой?

«Нет, ангел. На этот раз ты не можешь пойти со мной. Я хочу, чтобы ты сел в этот чудесный большой «Мерседес» и поехал домой, в Швейцарию. Прямо сейчас. Ты знаешь дорогу. Вы знаете, сколько времени это займет. Может быть, десять или двенадцать часов. Только на этот раз вы не собираетесь останавливаться в Мюнхене. Вы будете продолжать движение, пока не пересечете границу в целости и сохранности. И ты никогда не вернешься. Никогда, слышишь? Нет, пока нацисты все еще у власти. Ты собираешься поступить в Цюрихский политехнический институт и будешь изучать математику, как и планировал. Не беспокойтесь о копах в Цюрихе. Я серьезно сомневаюсь, что они возобновят расследование дела леди из озера. А даже если и найдут, то не найдут руки в карманах пальто».

"А вы?"

— Я остаюсь здесь, в Берлине, как я и сказал.

— Почему бы тебе не пойти со мной?

— Потому что кто-то должен остаться здесь, в Берлине, и солгать нашему маленькому служителю Правды. Я должен позвонить ему из его коттеджа и сказать, что ты там. Если я этого не сделаю, он может прислать кого-нибудь сюда. А мы этого не хотим. Во всяком случае, не раньше завтрашнего дня.

— А если он захочет поговорить со мной? По телефону?"

— Я скажу ему, что ты спишь. Не волнуйся, с тех пор, как я начал работать на него, я стал довольно опытным лжецом. Кроме того, швейцарцы не собираются пускать меня обратно в вашу страну. Не после того, как я вел себя в прошлый раз.

— Нет, Берни, нет.

— Ты должна меня выслушать, Далия. Как только я поговорю с Геббельсом, я полагаю, что смогу задержать его до завтрашнего утра. К этому времени вы будете благополучно дома. Как только вы будете в Кюснахте, я хочу, чтобы вы позвонили по этому номеру». Я протянул ей визитную карточку, которую дал мне Геббельс, с номером коттеджа, написанным на обороте. «Позвоните по этому номеру всего два раза, а затем повесьте трубку. Так я буду знать, что ты в безопасности. Я ухмыльнулся. «После этого я могу расслабиться».

"Что насчет нас?"

"Нас? Послушай, ангел, я думал, что говорил тебе раньше. Я женатый мужчина. Или вы забыли? Пора мне вернуться к любимой жене. Она будет задаваться вопросом, где я.

Я видел, что она этому не верит; Мне самому было трудно поверить в это.

«Берни, тебя отправят в концлагерь. Или хуже."

«Я буду в порядке. Я выживший. Слушай, я просто скажу Геббельсу правду. Вы застрелили полковника, и это вы сняли. Я скажу ему, что я полагал, что он будет так же рад, как и я, увидеть, как тебе это сойдет с рук. Он не обрадуется, это правда. И ему придется переделывать свой дурацкий фильм. Но как только он подумает об этом, он увидит, что для всех будет лучше, если ты не предстанешь перед судом за это. Ему, больше всего. Последнее, чего хочет служитель Правды, — это чтобы рассказали правду о том, что здесь произошло. Я предполагаю, что он захочет, чтобы все это дело замяли как можно быстрее. Полковник выстрелил в себя восемь раз. Это определенно было моим опытом внезапной смерти и нацистов. Это был явный случай самоубийства».

Я надеялся, что все это было правдой. Но у меня было ощущение, что все станет намного хуже для меня, прежде чем станет лучше.

Она обняла меня. — Отведи меня в постель, — сказала она. «Отведи меня в постель в последний раз и скажи, что любишь меня так, как я люблю тебя».

Я взял Далию за руки и поставил на ноги.

«На это нет времени. Не сейчас. Вы должны уйти. И ты должен уйти немедленно. Кто-то скоро будет скучать по полковнику. Насколько я знаю, твое письмо лежит у него на прикроватной тумбочке. Или, может быть, он сказал другому офицеру усташей, что идет сюда. Вскоре кто-нибудь появится и найдет его мертвым. Я бы отвел его к озеру и бросил в воду, но там так много людей, наслаждающихся солнцем, что меня могут увидеть. И они наверняка скоро его увидят. Кроме того, я думаю, что для тебя достаточно одного тела в озере.

Я перевел ее из гостиной в нижнюю часть лестницы. — Собирай сумку, — сказал я ей. «Сделай это быстро. И смени это платье. На нем кровь».

Через пятнадцать минут я уже открывал дверь гаража, а Далия ехала на своем «Мерседесе» по подъездной дорожке к улице. Я наклонился к окну и коротко поцеловал ее.

— Я увижу тебя снова? — спросила она со слезами на глазах.

«Конечно, будешь».

"Когда?"

"Я не знаю. Прости, ангел, у меня нет лучшего ответа для тебя прямо сейчас. По крайней мере, не тот, который вы хотите услышать. Слушай, тебе лучше идти. Пока эта твоя машина не начала привлекать внимание. Если повезет, когда его увидят на дороге, люди решат, что это просто Фауст, вылетающий из погреба Ауэрбаха на винной бочке».

— До свидания, — прошептала она. "И благодарю вас."


Сорок шесть

Когда я добрался до коттеджа возле Пфауэнинзеля, я позвонил Геббельсу и сказал ему, что все в порядке. Он звучал с облегчением. Потом нашел в шкафу бутылку «Корна» и коробку сигарет, заварил кофе и стал ждать. Тринадцать часов спустя телефон звонил дважды. Я, конечно, хотел на него ответить, но не стал. Я знал, что это только усложнит жизнь нам обоим. Потом я снова позвонил Геббельсу. Я не слышал, чтобы он так кричал с момента его речи о тотальной войне в Спортпаласте в феврале. Думаю, если бы я был с ним, он бы приказал кому-нибудь застрелить меня.

Меня, конечно, арестовали и отвезли в полицейский участок в Бабельсберге, недалеко от Потсдама, но мне было все равно, потому что я знал, что Далия в Швейцарии в безопасности. Два дня меня держали в камере, прежде чем отвезли в отель «Линден». Это был не совсем отель. Именно так жители Потсдама называли это место, потому что оно находилось на Линденштрассе. На самом деле это большое кремово-белое здание с окнами из красного кирпича было тюрьмой гестапо. Там меня заперли в камере с большим количеством замков на двери, чем в банковском хранилище, и оставили меня одного, но с едой и сигаретами. Мне нужно было много прочитать. Стены моей камеры были покрыты граффити. Один остался со мной очень долго после этого: он гласил: «Да здравствует наша священная Германия». Вот это было благородно — дать человеку надежду, в отличие от маленькой грязной светской тирании, которую Гитлер навязал моей прекрасной стране.

Через пять дней после того, как Далия навсегда покинула Германию, ко мне пришла гостья. К моему небольшому удивлению, это был статс-секретарь Гаттерер из министерства правды. Он немного прибавил в весе с тех пор, как я видел его в последний раз, но по-прежнему оставался высокомерным; все же я был рад его видеть. Я был бы рад увидеть кого-нибудь, проведя почти неделю в одиночестве. Даже мужчина в черном цилиндре.

— Тебе очень повезло, что ты не собираешься оставаться здесь надолго, — сказал он. — Тебе повезло, что у тебя есть влиятельные друзья.

Я кивнул. — Звучит многообещающе.

«Как только это будет устроено, вы уедете из Берлина», — сказал он. — Ты можешь провести пару недель на острове Рюген со своей женой, а потом присоединишься к армейской разведке на линии «Пантера — Вотан». Это незначительный участок линии обороны, которая проходит между Чудским озером и Балтийским морем на нашем Восточном фронте. Ты будешь лейтенантом 132-й пехотной дивизии, входящей в состав группы армий «Север», где человек с твоими ничтожными талантами будет оценен по достоинству. Сейчас, я думаю, там неудобно жарко. Много комаров. Но вы не удивитесь, узнав, что зимой здесь очень холодно. До которого всего пара месяцев. И, конечно же, давайте не будем забывать, что русские идут. Они должны занимать вас до тех пор, пока вам удается остаться в живых.

Я кивнул. — Свежий воздух, звучит хорошо, — сказал я. «И остров Рюген с моей женой. Было бы здорово. Спасибо. Ей это понравится.

Гаттерер сделал паузу. "Что? Никаких шуток, лейтенант Гюнтер?

"Не в этот раз."

"Я разочаровался в тебе. Нет, правда.

— В последнее время — не знаю почему — я потерял чувство юмора, герр государственный секретарь. Полагаю, это немного давит на меня, конечно, в отеле «Линден». Это не место для веселья. Это и то, что я только что спустился на землю с громким стуком и понял, что я больше не бог. Дело в том, что я вдруг перестал чувствовать себя так, как будто я расписан золотом и живу на горе Олимп».

— Я мог бы сказать тебе это, Гюнтер.

«На короткое время она заставила меня чувствовать себя так. Я ходил ростом с самого высокого человека, дышал чистейшим воздухом и испытывал нелепое удовольствие от самого себя. Мне даже удалось посмотреть на себя в зеркало для бритья. Я подумал, если она может смотреть на меня с удовольствием, то, может быть, и я смогу. Но теперь мне придется снова привыкать к обыкновенности. Короче говоря, я точь-в-точь как ты, Гаттерер: подлый, бесчеловечный, ограниченный, бесплодный, безобразный, с умом, как нож для бумаги».

— Ты вообще ничего не понимаешь, ты знаешь это, не так ли?

— Осмелюсь предположить, что человек с вашими большими способностями к словесному искусству мог бы написать эту речь лучше для меня, герр государственный секретарь. Но вы простите меня, если я скажу, что вы никогда не могли чувствовать ничего из этого. Не через тысячу лет. Ты никогда не был тевтонским рыцарем Священной Римской империи. Вы никогда не сражались и не побеждали тролля или дракона. Ты никогда не жертвовал собой ради благородного дела. Ты никогда не клялся женщине в верности своим мечом. Что действительно важно в жизни».

Гаттерер усмехнулся.

— Позвольте мне сказать вам кое-что, — сказал он. — И вы можете взять это в Министерстве правды. Она совсем забудет о тебе, Гюнтер. Может быть, не сегодня, а может быть, и не завтра, но со временем я могу это гарантировать. Ты уж точно больше никогда о ней не услышишь. Мое министерство позаботится об этом абсолютно точно. Любые письма, отправленные или полученные из ее дома в Швейцарии, никогда не дойдут. Телеграммы будут игнорироваться. Ничего. Помяни мои слова, к Рождеству она даже не вспомнит твоего имени. Ты будешь просто маленьким сентиментальным приключением, которое у нее было однажды летом, когда она играла Лили Марлен с твоим солдатом, который скоро умрет. Сноска в жизни второстепенной киноактрисы незначительного таланта. Подумай об этом, когда сидишь в холодном окопе на Днепре и ждешь позорной смерти. Подумай о ней, закутанной в лисью шубу и в объятиях другого мужчины, может быть, ее мужа, или еще какого-нибудь дурака вроде тебя, который думает, что он больше, чем просто ее любимая игрушка.

Гаттерер встал, чтобы уйти.

— О, я чуть не забыл кое-что важное. Он бросил на стол перед нами официальный вид конверта и неприятно улыбнулся. — Это тебе два билета в кино. Последний подарок от доктора Геббельса. «Святой, которого никогда не было» с Далией Дрезнер в главной роли играет в Kammerlichtspiele в Café Vaterland. Министр подумал, что они могут вам понравиться, чтобы вы могли увидеть ее и знать, что больше никогда ее не увидите.

«Милый с его стороны. Но это делает нас двоих, не так ли?

Когда Гаттерер вышел из моей камеры, я вспомнил граффити на своей камере и по непонятной мне причине произнес это вслух.

«Да здравствует наша священная Германия».

Я не думаю, что он понял, что это значит. На самом деле, я вполне в этом уверен.


Эпилог

Я не уверен, что окончание моего рассказа когда-либо удовлетворило бы настоящего писателя, такого как Пауль Мейер-Швертенбах. Не было восстановления нравственного порядка — по крайней мере, я не видел; такое казалось невозможным, пока нацисты оставались у власти. Не говоря уже о том, что детектив помог убийце скрыться. Дважды. Это было бы уже достаточно плохо, но в моей истории полицейский так медленно соображал, что ему понадобилась помощь убийцы, чтобы понять, что произошло у него на глазах. И я почти забыл, что детектив сам убил двух человек. Три, если считать смерть от фермерского быка. Это тоже было нехорошо. Детективы должны раскрывать убийства, а не совершать их. В общем, я подумал, что это довольно плохой повод для детективной истории. На самом деле, единственное убийство, которое было правильно раскрыто — убийство доктора Хекхольца, и даже это было не более чем хорошей догадкой — было немедленно проигнорировано. Возможно, поэтому был наказан только сам сыщик. По крайней мере, так мне казалось. Я не знаю, как еще описать это, когда ты встречаешь девушку, влюбляешься в нее по-крупному и никогда больше не видишь ее, кроме как на экране кинотеатра, который, как я уже говорил, сам по себе является очень тонкий вид наказания. Это немного похоже на то, что случилось с тем полубогом Танталом, для которого еда и вода были навсегда и дразняще недоступны.

В эти дни я много читаю. Зимой на Лазурном берегу делать больше нечего. Греческие и немецкие философы — я люблю это дерьмо. Я не вижу смысла читать книгу того, кто глупее тебя, что, по моему скромному мнению, составляет большую часть современной художественной литературы. Платон говорит о том, что называется анамнезом , когда что-то давно забытое всплывает на поверхность человеческого сознания. Теперь я признаю, что это просто звучит как причудливое слово для запоминания чего-то, но на самом деле это нечто большее, потому что при запоминании нет необходимости что-либо забывать, что делает тонкое различие. Вот что делает кино. На поверхность всплывают давно забытые вещи. Когда меньше всего этого ожидаешь — именно так ты выходишь из довольно плохого фильма в La Ciotat со слезами на глазах. Геббельс был очень искусным мучителем, когда заставил Гаттерера вручить мне те билеты в кино в отеле «Линден» в Потсдаме. С тех пор я избегала смотреть фильмы Далии; боль была слишком сильной. Но спустя более десяти лет я подумал, что с этим покончено, и для меня было немного шоком обнаружить, что я все еще могу плакать, как ребенок, когда вижу ее на экране. К счастью, это был утренник, и больше меня никто не видел. Не то чтобы я думал, что есть что-то плохое в том, что кто-то плачет в кино. Если фильм не может заставить вас плакать, то ничто не может. Когда я увидел Дамбо , я думал, что никогда не перестану плакать.

Я вышел из «Эдема» и пошел вдоль набережной к бару, в который часто ходил летом после окончания работы в отеле «Мирамар». Но сейчас была зима, и гостиница закрывалась, и мне было интересно, как мне дожить до весны. В ноябре в Ла-Сьота приезжали только серьезные яхтсмены, хотя некоторые бары оставались открытыми круглый год, чтобы заняться своим делом. Это тоже может стоить того. Если вы можете позволить себе яхту, вы можете позволить себе многое. Пока я пил кофе и шнапс, я одолжил бинокль у владельца бара и наблюдал за очень серьезной на вид яхтой, которая швартовалась. Если у вас своеобразное чувство юмора, как у меня, вы можете посмеяться, наблюдая, как какой-нибудь парень царапает свою очень дорогую игрушку, а затем ругает за это кого-то, обычно свою жену. Но с этим они знали, что делали. Это была лодка с деревянным корпусом, оснащенная шхуной, около тридцати пяти метров в длину и тонн в сто, а то и больше, с французским флагом на корме. Хозяин и его команда сошли на берег и прошли прямо мимо моего столика в дымке сигарет, дорогих духов и разнообразных акцентов.

К моему удивлению, один из них остановился и уставился на меня. Я посмотрел в ответ. Я никогда не забываю лица, и я хотел бы забыть это, но его имя все еще ускользало от меня. Он говорил со мной по-немецки.

— Гюнтер, не так ли?

— Не я, — сказал я по-немецки. «Меня зовут Вольф, Уолтер Вульф».

Мужчина повернулся к своим друзьям. — Я тебя догоню, — сказал он и сел.

Когда они ушли, он предложил мне сигарету, от которой я отказался, и махнул рукой владельцу бара. — Что вы пьете, герр Вольф?

— Шнапс, — сказал я.

— Два шнапса, — сказал он. «Лучше принеси бутылку. Пусть это будет хороший материал, если он у вас есть». Он закурил сигарету и улыбнулся. — Кажется, я припоминаю, что ты любишь шнапс.

— Боюсь, у тебя память лучше моей. У вас есть преимущество передо мной, герр…

«Лойтхард. Ули Лойтхард».

Я кивнул.

Хозяин бара вернулся с бутылкой хорошего «Корна» и двумя стаканами и оставил их на столе.

«В последний раз мы делали это в июле 1942 года». Лойтхард налил два стакана. «В Тиргартене. Разве ты не помнишь, сейчас? Вы украли бутылку и стаканы с виллы Мину в Ванзее. Я был впечатлен вашей предприимчивостью. Но тогда я был молод».

«Теперь я думаю об этом, я действительно помню. Это была ночь, когда вы разбили мужчине голову бюстом Гитлера, не так ли? Хекхольц. Доктор Хекхольц. Это было его имя.

— Я знал, что ты вспомнишь.

— Что заставило тебя убить его?

— Это действительно имеет значение сейчас?

"Нет. Я полагаю, что нет.

Лойтхард на мгновение помрачнел. — Поверь мне, я не горжусь тем, что убил его. Честно говоря, с тех пор меня это беспокоит. Но это нужно было сделать. У меня были свои заказы. Мой генерал сказал мне заткнуть Хекхольца навсегда, что я и сделал. Я бы застрелил его, если бы мне разрешили носить оружие в Германии, но я не имел права, поэтому мне пришлось импровизировать. А ведь это было военное время. Даже для Швейцарии. Возможно, мы не воевали, но это было не из-за отсутствия желания Германии захватить нашу страну. Итак, мне пришлось убить его. Швейцарскому правительству было бы неловко, если бы всем стало известно, сколько дел мы ведем с правительством Германии и, в частности, с СС. Не сказать, что компромиссно, дипломатично. Наш нейтралитет был поставлен на карту».

«Я уверен, что мне все равно. Нет, правда. Это не мое дело. Это была война. Собственно, это все, что нужно сказать об этом».

«Ты сменил имя, потому что ты был эсэсовцем? Я имею в виду, давай будем честными, Гюнтер. Держу пари, у тебя тоже есть прошлое, верно?

— Нет, причина была не в этом. Но ты прав. У меня есть прошлое. На самом деле его довольно много. И каждый год кажется, что этого чуть больше, чем, возможно, будущего».

— Я слышал, как вы решили, что это я убил этого адвоката. Пол Мейер сказал мне. Это было умно с твоей стороны.

"Не совсем. Как он? Твой друг Мейер.

«Все еще пишу книги. Но мы никогда не были настоящими друзьями. Он был очень зол из-за того, что произошло той ночью».

"Он мне понравился."

— Ты ему нравился. И ваш друг — закоренелый нацист генерал Шелленберг.

«Этот нацист тоже помог спасти Швейцарию».

"Действительно?" Лойтхард выглядел менее чем убежденным в этом аргументе, но я не чувствовал особого желания спорить с Шелленбергом. — Я где-то читал, что он мертв, не так ли?

"Это верно. Четыре года назад."

— Ему было не больше сорока.

"Сорок два. У него было заболевание печени. Такой же, как у меня, я думаю. Это то, что вы получаете, когда продолжаете использовать свою печень для переработки очень больших количеств алкоголя».

«Кстати говоря». Лойтхард поднял свой стакан. — За что будем пить?

— Как насчет отсутствующих друзей?

«Отсутствующие друзья».

Мы выпили, а потом Лойтхард налил еще два.

"Что вы делаете в эти дни?" он спросил.

— Я работаю в отеле неподалеку отсюда.

«Хороший ли он? Я говорю как человек, который предпочел бы сегодня спать на суше.

"Не совсем. К счастью для вас, он просто закрыт на зиму, что избавляет нас обоих от проблем с моей рекомендацией, которая была бы неправдой.

— Это моя яхта на понтоне.

— Да, я видел, как он пришвартовался. Очень впечатляюще. Я не видел имени».

« Зака. Это очень красиво, но кровати немного жестковаты. Мне предстоит их замена. Либо так, либо куплю себе новую яхту. Ты раньше работал в другом отеле, не так ли? Отель Адлон, не так ли? В Берлине?

Я кивнул. "Это верно. Я был домашним детективом. Я сам пытался управлять гостиницей после войны, но ничего не вышло».

"Ой? Что пошло не так?"

«Это было не в том месте. Для отеля это всегда важнее, чем вы думаете.»

«Это тяжелый бизнес. Особенно зимой. Я должен знать, я сам управляю отелем. Он принадлежит кому-то другому. Но я помогаю управлять этим местом. Гранд-отель Сен-Жан-Кап-Ферра. Возможно, вы слышали об этом.

Я улыбнулась. «Все на Ривьере слышали о Grand Hôtel du Saint-Jean-Cap-Ferrat. Это все равно, что спросить немца, слышали ли они о Конраде Аденауэре».

— Собственно говоря, он остался с нами прошлым летом.

«Я не ожидал ничего другого от хорошего христианского демократа».

«Что еще вы слышали? Я имею в виду отель?

«Это лучшее место на Лазурном берегу».

— Вы не так высоко оцениваете павильон Эден-Рок на мысе Антиб? Или кто-то из других столько же?»

«В павильоне есть бассейн побольше, но обслуживание подводит, а декор немного устарел. И, возможно, они немного негибки с кредитом. «Гранд-ин-Кап-Мартен» сейчас не в лучшем состоянии; Ходят слухи, что вскоре весь отель закроют и превратят в апартаменты. Кстати, слух правдив. Находясь прямо на главной дороге, Carlton в Каннах слишком шумный, как и Majestic. Мало того, люди могут заглянуть в комнаты с видом на море, когда гости оставляют французские окна открытыми, что не очень уединенно для более именитых гостей. В «Негреско» в Ницце работает лучший бармен на Ривьере, но новый шеф-повар не справляется. Я слышал, он пьет. Hôtel de Paris в Монако полон мошенников и американцев — мошенники следуют за американцами, так что вам лучше следить за своим кошельком — и слишком дорого для того, что он стоит. Не случайно Альфред Хичкок выбрал именно этот отель для съемок своего очень красочного фильма. В ресторане работает больше воров, чем в казино. Пятьдесят франков за омлет – это дорого, даже для Ривьеры. Нет, если бы это были мои деньги и у меня их было бы достаточно, я бы остановился в вашем отеле. Но я бы все же попросил зимний тариф.

Лойтхард улыбнулся. "И здесь? Где бы ты остановился здесь?

Я пожал плечами. — Как я уже сказал, сейчас не сезон. Но если вы действительно хотите спать на суше, я бы выбрал Rose Thé на авеню Уилсон. Это не самый модный отель, но он чистый и удобный, и на одну ночь это должно быть хорошо. Хороший ресторан тоже. Лучше, чем большинство. Вы должны съесть красную кефаль. И пить местное розовое Бандоль. О, и кстати, я бы оставил кого-нибудь присматривать за твоей лодкой. Некоторые местные жители могут быть немного легкомысленными в это время года, когда их перспективы трудоустройства иссякают. Вы не можете винить их за это».

"Я впечатлен."

«Не будь. После того, как ты двадцать лет проработал берлинским копом, информация просто прилипает к твоим рукам, как белая ворсинка к паре черных брюк. Было время, когда я мог сказать вам, можно ли положиться на осведомителя. Или если человек был вооружен только тем, как он застегивал пальто. Теперь я могу только сказать вам, какая служба такси самая надежная. Или о том, собирается девушка или нет».

«Как ты это скажешь? Мне это интересно."

"Здесь? Они все в процессе».

— Надеюсь, вы не включаете жен?

«Особенно жены».

Лойтхард улыбнулся. — Скажи мне, Гюнтер…

«Волк, Уолтер Вульф».

«Помимо немецкого, на каких языках вы говорите?»

"Французский. Испанский язык. Русский. Мой английский становится лучше».

«Ну, русских на Ривьере не так много, и, благодаря их социалистическому правительству, у англичан нет денег. Но мне кажется, что я могла бы использовать такого человека, как ты. Человек с особыми способностями».

— Мне скоро шестьдесят. Мои детективные дни закончились, герр Лойтхард. Я не мог найти пропавшего человека в телефонной будке».

«Мне нужен хороший консьерж, а не детектив. Кто-то, кто говорит на языках, кто хорошо разбирается в информации. Думаю, хороший консьерж должен быть немного похож на детектива. Ожидается, что он что-то знает. Как исправить положение. Иногда ему даже приходится знать то, чего он знать не должен. И делать то, что другие не хотели бы делать. Угодить гостям может быть непростой задачей. Особенно те, у кого много денег. Обращение с гостями, которые слишком много выпили или которые только что отшлепали своих жен — я уверен, вы могли бы делать это во сне. Пришлось отпустить последнего консьержа. На самом деле нас трое. Но Арманд был нашим главным консьержем.

"Расскажи мне о нем."

«Честно говоря, он был ленив. Больше интересует игра в слоты в Монако. И была женщина».

«Всегда есть женщина».

"А ты?"

«Женщина была, да. Элизабет. Она вернулась в Берлин».

"Что пошло не так?"

«Ничего особенного. Скажем так, мой разговор перестал быть таким стимулирующим, как раньше. Когда-то держать рот на замке было необходимостью. Теперь это моя определяющая характеристика. Ей было скучно, бедняжке. И ей так и не удалось выучить французский. Я думаю, она чувствовала себя изолированной здесь внизу. Так она вернулась домой. Я люблю читать. Играю в шахматы — это единственная игра, в которую я играю. Нет это не правда. Я играю в нарды и выучил бридж. Я люблю ходить в кино. Обычно я просто избегаю неприятностей. Избегайте полиции и преступников, хотя на Ривьере они часто одни и те же».

— Ты тоже это заметил. Он откинулся на спинку кресла. «Знаете, говорят, что из швейцарцев получаются лучшие отельеры, но это правда лишь отчасти. Лучшие отельеры - швейцарцы-немцы. Я думаю, что это немецкая часть, которая важна. Отели в Берне и Цюрихе намного лучше, чем в Женеве. Французы ленивы. Даже в Швейцарии. Вот почему я избавился от своего консьержа. Адлон закрыт навсегда. Но пока он был там, это был, наверное, лучший отель в Европе. Может быть, я мог бы использовать часть этого немецкого превосходства в моем отеле».

Я улыбнулась.

— Я совершенно серьезно.

«Я не сомневаюсь в этом. Я видел, что можно сделать с бронзовым бюстом Гитлера».

«Плата хорошая. Советы отличные. И это прекрасное место для работы. Конечно, вам придется надеть фрак. Но ведь после эсэсовской формы можно привыкнуть носить что угодно, правда?

Я терпеливо улыбнулась. "Верно."

— Пойдем, Гюнтер. Что ты говоришь? Вы бы помогли мне из пятна. Я собираюсь в отпуск, и мне очень нужен мужчина, чтобы взяться за работу. Как можно скорее, было бы хорошо».

— Ах, ну, есть кое-что, чего ты никогда не захочешь услышать. Человек, который просит вас помочь ему выйти из положения. Как можно скорее."

«Что вы собираетесь делать в Ла-Сьоте до начала следующего сезона? Каждый день ходить в кино?»

«На этой неделе я мог бы».

"Ну давай же. Скажи да."

— Скажи мне, держу пари, в твоем отеле останавливаются всевозможные кинозвезды.

«О, конечно. Шарль Буайе - завсегдатай. А вот и Чарли Чаплин. Благоразумие запрещает мне называть какие-либо другие известные имена. Мы очень тщательно охраняем нашу конфиденциальность».

Я пожал плечами. "А почему бы не? Вы не первый убийца, на которого я работал, герр Лойтхард. И ты можешь быть не последним». Я на мгновение подумал о даме из Загреба и улыбнулся. «Казалось бы, некоторые из самых хороших людей в мире способны практически на все».


Примечание автора и благодарность

Фридрих Мину умер от голода, когда союзники освободили его из Бранденбургской тюрьмы в апреле 1945 года. Он так и не восстановил свое здоровье и умер в Берлине-Лихтерфельде 16 октября 1945 года. Он был похоронен в Альтер Фридхоф на Линденштрассе в Ванзее.

Вальтер Шелленберг свидетельствовал против других нацистов на Нюрнбергском процессе. В 1949 году он был приговорен к шести годам лишения свободы и написал свои мемуары под названием « Лабиринт» . Он был освобожден в 1951 году из-за ухудшения состояния печени и переехал в Швейцарию, где обратился за помощью к Роджеру Массону. Глава швейцарской разведки пытался помочь своему старому другу, но национальные власти Швейцарии не позволили ему это сделать. Получив финансовую помощь от такой фигуры, как Коко Шанель, Шелленберг поселился в Турине, Италия, где и умер в 1952 году.

Ганс Эгген оказал несколько героических услуг Швейцарии в конце войны, помогая эвакуировать многих швейцарцев из Германии. Роджер Массон пригласил Эггена в Берн, чтобы поблагодарить его лично. У Эггена не было визы, и он был арестован швейцарской полицией. Он находился в заключении в Швейцарии до сентября 1945 года, а затем был выслан из страны. Роджер Массон был вынужден уйти в отставку с поста начальника разведки из-за его связей с Шелленбергом и немецким РСХА. Он вышел на пенсию в возрасте пятидесяти трех лет.

Пауль Мейер-Швертенбах продолжал писать романы как Вольф Швертенбах. В 1960-х годах Эгген безуспешно пытался вымогать у него 250 000 швейцарских франков. Мейер умер в 1966 году. Замок Вольфсберг был продан в 1970 году швейцарскому банку UBS, который превратил замок в то, чем он остается сегодня: центр обучения и конференций для руководителей.

Я в долгу перед доктором Тони Шёненбергер, генеральным директором Вольфсберга, и Реа Райхен, главой отдела культуры Вольфсберга, за их помощь в моих исследованиях, не говоря уже о вкусном обеде в самом прекрасном замке. Прогуливаясь по тому, что когда-то было домом другого писателя, я почувствовал большое родство с этим чрезвычайно патриотичным и, на мой взгляд, весьма замечательным человеком. Я пытался отследить копии его романов, но безуспешно.

Швейцарцы действительно планировали взорвать основные горные перевалы, чтобы отказать Гитлеру в своей стране, который еще в 1944 году все еще вынашивал планы вторжения в Швейцарию.

Образ Далии Дрезнер основан на образе двух звезд UFA: Полы Негри и Хеди Ламарр . Всем, кто сомневается в том, что старлетка УФА могла быть еще и талантливым математиком, следует прочитать биографию Ламарра. Она была одним из изобретателей технологии, которая стала ключевым компонентом всех современных систем беспроводной передачи данных. В то время правительство США сочло изобретение Ламарр настолько важным для национальной обороны, что ей запретили научную публикацию. Она пыталась вступить в Национальный совет изобретателей, но ей сказали, что она может лучше использовать свой статус знаменитости для продажи военных облигаций.

Образ полковника Драгана/отца Ладислава основан на двух или трех реальных фигурах усташей. Петер Брзика был студентом францисканского колледжа в Герцеговине и одним из охранников в Ясеноваце; он выиграл там соревнование за то, что сможет убить наибольшее количество жертв за один день с помощью Srbosjek , изогнутого жатвенного лезвия, описанного в книге. Его судьба неизвестна. Мирослав Филипович был римско-католическим военным капелланом францисканского ордена и был монахом в монастыре, описанном в книге. Он преуспел в садизме, и сокамерники также называли его «дьяволом Ясеноваца»; Хорватские войска называли его «славным». Он был повешен в мантии францисканского ордена после осуждения его югославским гражданским судом в 1946 году. Хотя он был исключен из францисканского ордена, он так и не был отлучен от церкви. Другой священник-францисканец, Звонимир Брекало, помогал Филиповичу с убийствами; однажды эти два католических священника устроили убийство пятидесяти двух маленьких детей. В Ясеноваце было зверски убито от восьмидесяти до ста тысяч евреев, сербов и цыган. Это был не концлагерь и не лагерь смерти вроде Освенцима, а лагерь смерти, где садисты вроде этих трех священников могли оттачивать свою жестокость. Ясеновац теперь является открытым для публики мемориалом с центром для посетителей. Из лагеря нечего видеть, кроме поезда, который вез этих несчастных на смерть. Однако недалеко от границы Хорватии и Боснии и Герцеговины находится подлагерь Стара Градишка, где погибло много людей, и который обеспечивает гораздо более атмосферное место для созерцания. Я не уверен, хочу ли я жить в многоквартирном доме, который там тоже есть.

В Хорватии мне терпеливо и мужественно помогала неутомимая Зденка Ивковчич, о которой я не могу говорить достаточно хорошо как о гиде и как о переводчике. Место загребской мечети можно увидеть и сегодня; это хорватский культурный центр. Вы также можете посетить Петричевацкий монастырь Пресвятой Троицы в Баня-Луке, хотя, когда я приехал, они не вышли.

Курт Вальдхайм стал генеральным секретарем ООН.

Великий муфтий Иерусалима был скверной работой. В феврале 1943 года, когда инициатива Красного Креста сделала возможной эвакуацию пяти тысяч еврейских детей в Палестину, Хадж Амин аль-Хусейни настоятельно советовал Гиммлеру против этого; дети были отправлены в Освенцим и отравлены газом. Великий муфтий имел звание группенфюрера СС.

Что касается «Хандшара» — 13-й горнострелковой дивизии Ваффен СС, — я хотел бы упомянуть тот факт, что большинство этих молодых людей были выходцами из бедных семей и «добровольцами» поневоле, и что многие из них ни в малейшей степени не были антисемитами. . В сентябре 1943 года в Вильфранш-де-Руэрг во Франции группа мусульманских офицеров и унтер-офицеров подняла мятеж против своих немецких хозяев из СС; восстание было подавлено, и впоследствии было расстреляно или казнено до 150 человек. В конце концов более восьмисот боснийцев были исключены из дивизии и отправлены в Германию в качестве рабов. Двести шестьдесят пять из них отказались работать и были отправлены в концлагерь Нойенгамме, где многие из них погибли. Не все мусульмане ненавидят евреев.

Летом 1942 года на вилле действительно проходила конференция международной комиссии по расследованию преступлений — всего через несколько месяцев после более известной конференции под председательством Гейдриха, призванной решить судьбу европейских евреев.

Всем, кто хочет посетить виллу, следует доехать на городской железной дороге до станции Ванзее. А еще лучше взять напрокат велосипед и довезти его до S-Bahn. От виллы я легко доехал до дома великого муфтия на Гетештрассе и до киностудий в УФА-Бабельсберге, где до сих пор снимают отличные фильмы. Как всегда, я останавливался в Берлине в превосходном отеле Adlon и хотел бы воспользоваться этой возможностью, чтобы поблагодарить прекрасную Сабину Хельд из Kempinski Hotel Group за ее неизменную доброту.

Я также должен поблагодарить Ивана Хелда из Penguin Putnam за то, что он активно подтолкнул меня к написанию « Дамы из Загреба» . После десяти «Берни» мне иногда кажется, что, может быть, людям надоел этот персонаж, но Иван был непреклонен в том, что это не так, и настойчиво уговаривал меня еще раз взяться за перо. Именно ему посвящена эта книга. Я также хотел бы поблагодарить моих редакторов Мэриан Вуд и Джейн Вуд (не родственников), моего находчивого и всегда добродушного публициста Майкла Барсона, моих агентов Карадока Кинга, Роберта Букмана и Линду Шонесси, а также моего превосходного адвоката в Мюнхене Мартина Дисбаха. Я также хотел бы поблагодарить мою жену, автора Джейн Тинн, за ее помощь в исследовании.

Для тех, кому небезразличны такие вещи, Берни Гюнтер вернется в 2016 году с фильмом «Другая сторона тишины» .

Филип Керр, Лондон, октябрь 2014 г.


Спасибо, что скачали книгу в соответствующей электронной библиотеке Royallib.com

Оставить отзыв о книге

Все книги автора

Примечания

1

Авторский перевод стихотворения Рильке Schlussstück .

2

После 1956 года ICPC стал более известен как Интерпол.


Филип Керр

Другая сторона тишины

Он погубил меня, и я родился заново

Отсутствие, темнота, смерть: вещей, которых нет.

-ДЖОН ДОНН, «Ночь в день святой Люси»


ФРАНЦУЗСКАЯ РИВЬЕРА

1956 г.

Вчера я убил себя.

Так сильно, как в том, что я хотел, чтобы боль была обширна. Элизабет, моя жена, недавно ушла от меня, и я очень скучала по ней. Это был один из источников боли, и, должно быть, довольно серьезно. Даже после войны, в которой погибло более четырех миллионов солдат, трудно найти устойчивых женщин. Но еще одной серьезной болью в моей жизни была, конечно, сама война, и то, что случилось со мной тогда, а потом в советских лагерях для военнопленных. Что, возможно, сделало мое решение покончить с этим случаем в стране, как трудно было не умереть в России; но остаться среди людей всегда было для меня скорее привычкой, чем активным выбором. В течение многих лет при нацистах они встречаются исключительно из кровожадности. Поэтому я выбрал себя ранним весенним утром, почему бы не убить себя? Для такого любящего Гёте прусака, как я, чистая причина такого вопроса была почти неопровержима. Кроме того, жизнь уже не была такой прекрасной, хотя, по правде говоря, я не уверен, что она когда-либо была такой. Завтра и долгие-долгие пустые годы после этого меня мало интересуют, особенно здесь, на Французской Ривьере. Я был сам по себе, мне было шестьдесят, и я работал в гостинице, хотя в последнее время мне это не попадалось. Большую часть времени я был несчастен. Я жил где-то, где мне не было места, и это было похоже на холодный угол в аду, поэтому я не ощущал, что любой, кто наслаждается солнечным днем, будет скучать по темному облаку, которое было моим лицом.

Было все, что нужно для выбора смерти, плюс прибытие гостей в гостиницу. Гость, которого я узнал и пожалел, что не видел. Но я подойду к нему через минуту. Перед этим я должен объяснить, почему я все еще здесь.

Я зашел в гараж под своей маленькой квартиркой в Вильфранше, закрыл дверь и стал ждать в машине с работающим двигателем. Отравление угарным газом не так уж и плохо. Ты просто закрой глаза и ложись спать. Если бы машина не заглохла или, возможно, просто закончилась бензин, меня бы сейчас здесь не было. Я подумал, что могу попробовать еще раз, если ситуация не улучшится и если я куплю более надежный автомобиль. С другой стороны, я мог бы вернуться в Берлин, как моя бедная жена, которая выглядела бы похожей на тот же результат. Даже сегодня убил себя так же легко, как раньше, и если бы мне пришлось вернуться в бывшую немецкую столицу, я не думаю, что прошло бы много времени, чем кто-то был достаточно любезен, чтобы исследовать мою внезапную смерть. Та или иная сторона на меня напала, и на то есть веские причины. Когда я жил в Берлине и был копом или бывшим копом, я успел обидеть почти всех, за исключением разве что британцев. Тем не менее, я очень скучаю по городу. Я скучаю по пиву, конечно, и по колбасе. Я скучаю по работе по копу, когда был берлинским полицейским Больше всего я скучаю по людям, которые использовали же кислые продукты, как и я. Даже немцы не любят берлинцев, и на это обычно реагируют взаимностью. Берлинцы никого особенно не любят, особенно женщин, что почему-то делает их только более привлекательными для таких тупиц, как я. Нет ничего более привлекательного для мужчин, чем красивая женщина, которая на самом деле все равно, жив он или мертв. Я скучаю по женщинам больше всего. Было так много женщин. Я думаю о хороших женщинах, я знаю, и о многих плохих тоже, которые я никогда больше не увижу, и иногда я начинаю плакать, а оттуда всего лишь небольшая короткая поездка в гараж и удушье, особенно если я выпил. Что, дома, большая часть времени.

Когда мне не жалко убить себя, я играю в бридж или читаю об игре в бридж, что могут обнаружить многие люди довольно веской причиной обнаружения себя. Но это игра, которую я нахожу стимулирующей. Бридж помогает мне развить ясность ума и заниматься чем-то другим, кроме домов и обо всех женщинах, конечно. Оглядываясь назад, кажется, что многие из них должны были быть блондинками, и не только потому, что они были немцами или близки к тому, чтобы быть немцами. поздно в жизни я обнаружил, что есть тип женщины, который меня привлекает, и это неправильный тип, и часто бывает так, что это включает в себя оттенок цвета волос, который просто создает проблемы для такого мужчины, как я. Рискованный поиск партнера и сексуальный каннибализм более широко распространены, чем вы думаете, хотя и более распространены среди пауков. По-видимому, самки оценивают питательную среду самца, а не носительство самца в качестве партнера. Что более или менее подытоживает всю мою личную жизнь. Сколько раз съедали заживо, что я показал, что у меня восемь ног, хотя сейчас их, наверное, только три или четыре. Я знаю, что это не очень большое озарение, и, как я уже сказал, это вряд ли имеет значение сейчас, но даже если это Исход в конце жизни, определенная степень самосознания должна быть лучше, чем вообще ничего. Во всяком случае, так мне говорила моя жена.

Самосознание, безусловно, работало на первое утро, и это стало известно, почему она была скучной и разочарованной во Франции, и на следующий день вернулась домой. Я не могу сказать, что виню ее. Ей так и не удалось выучить французский язык, оценить еду даже по настоящему солнечному излучению, а это единственное, чего здесь имеется в изобилии и бесплатно. По случаю, в Берлине ты всегда знаешь, почему ты случился. В этом суть берлинского люфта : попытка свистом выбраться из мрака. Здесь, на Ривьере, можно было бы подумать, что здесь есть о чем свистеть и нет причин никаких хвастаться, но каким-то образом мне это удалось, и она больше не могла этого выносить.

Полагаю, я был несчастен в основном потому, что мне чертовски скучно. Я скучаю по жизни моего старого детектива. Я бы все отдал, чтобы пройти через дверь полицейского президиума на Александерплац — судя по всему, его разрушили так называемые восточные немцы, то есть коммунисты, — и поднялся наверх к моей столу в комиссии по расследованию футбола. Сейчас я консьерж в Гранд Отеле Сен-Жан-Кап-Ферра. Это похоже на работу полицейского, если твоя идея быть полицейским - управлять движением, и я должен знать. Прошло ровно пять лет с тех пор, как я впервые был в официальном дежурном по дорожному движению на Потсдамской площади. Но я знаю старый гостиничный бизнес; Я работал следователем в знаменитом берлинском отеле «Адлон». Быть консьержем очень отличается от этого. В основном речь идет о бронировании столиков в ресторанах, оплате такси и лодок, о случаях услуг носильщиков, прогоне проституток — что не так просто, как кажется; в наши дни только американцы могут проявить себя проститутками и представляются действительно безмозглым туристам, которые не умеют читать карты и не говорят по-французски. Только изредка случается неугомонный гость или кража, и я мечтаю помочь ощутить Сюрте раскрыть серию дерзких ограблений драгоценностей, сделанных тем, что я видел в фильме Альфреда Хичкока « Поймать вора» . Конечно, это все: мечта. а потому, что я живу по фальшивому паспорту, и не просто фальшивому паспорту, а тот, который дал мне не иной, как Эрих Мильке, который в настоящее время является заместителем начальника Штази, полиция безопасности Восточной Германии. Это своего рода услуга, за которую иногда приходится платить высокую цену, и часто я ожидаю, что он позвонит и заставит меня за свой ответ. Вероятно, это будет тот день, когда мне снова отправится в путешествие. По сравнению со мной Летучий Голландец был Гибралтарской Скалой. Я подозреваю, что моя жена знает об этом, потому что она тоже знает Мильке, и даже лучше, чем я.

Хотя я слышал, что Северная Африка идет навстречу немцам, разыскиваемым в розыске. Через день из Марселя в Марокко проходит пароход Fabre Line. Это как раз то, что следует знать консьерж, хотя куда более вероятно, что состоятельных постояльцев отеля, сбежавших из Алжира, гораздо больше, чем желают туда поехать. После резни мирных жителей pied-noirs в Филиппвиле в прошлом году война против FLN в Алжире идет не так хорошо для французов, и, по общему мнению, колонией управляют еще более жестко, чем когда-либо, когда нацисты ее покинули. на нежную милость наказания Виши.

Я не уверен, что не принужденно красивый темноволосый мужчина, которого я видел в одном из лучших номеров отеля за день до того, как я решил задушить себя, был в каком-либо списке разыскиваемых, но он определенно был немцем и преступником. Не то чтобы он выглядел менее состоятельным, чем банкир или голливудский кинопродюсер, и он так прекрасно говорил по-французски, что, наверное, только я знал, что он немец. Он использовал имя Гарольд Хайнц Хебель и дал адрес в Бонне, но в настоящее время его имя было Хенниг, Гарольд Хенниг, и в последние несколько месяцев он был капитаном СД. Он носил прекрасный серый легкий костюм, сшитый специально для него, и черные туфли ручной работы, блестевшие, как новый сантим. Такие вещи обычно замечаешь, когда работаешь в таких местах, как Гранд Отель. В эти дни я могу обнаружить костюм Сэвил-Роу с другой стороны вестибюля. Его манеры были такими же гладкими, как шелковый галстук Гермеса на шее, который подходил ему лучше, чем петля, которого он вполне заслуживал. Он дал щедрые чаевые всем носильщикам из пачки новых банкнот толщиной с кусок хлеба, и после этого мальчики обратились с ним и его багажом Louis Vuitton с большей заботой, чем с ящиком мейсенского фарфора. Вероятно, вывезли из города. Это было в январе 1945 года, где-то во время страшной осени под Кенигсбергом. Он оказался на борту немецкого пассажирского корабля « Вильгельм Густлофф », который впоследствии был торпедирован российской подводной лодкой, в результате чего погибло более девяти тысяч мирных жителей. Это было очень жаль, потому что он помог его разрушить.

Если Гарольд Хенниг и меня узнал, он этого не показал. В наших черных утренних плащах персонал отеля, конечно же, выглядит одинаково. Это и тот факт, что сейчас я немного тяжелее, чем раньше, с дешевизной волос, не говоря уже о легком загаре, который, как говорила моя жена, мне идет. Для человека, который только что говорил с собой, я в удивительной достоверности. Элис, одна из служанок, к которым я привязался с тех пор, как ушла Элизабет, говорит, что я легко могу уйти за мужчину на десять лет моложе меня. И это к лучшему, поскольку у меня есть душа, которая, по ощущениям, меньше пятисот лет. Он так много раз смотрел в бездну, что кажется Тростью Данте.

Гарольд Хенниг смотрел прямо на меня, и хотя его я не выдерживал взгляда на последнюю секунду или две, в этом не было нужды — заслуженным бывшим полицейским, я никогда не забываю лица, особенно когда они принадлежат массовому убийце. Девять тысяч человек — мужчины и женщины и очень много детей — это много причин запоминает такое лицо, как у Гарольда Хайнца Хеннига.

Но я должен увидеть его снова, выглядящего таким благополучным и с таким грубым здоровьем, я люблю себя очень сильно. Одно дело знать, что есть такие ужасные люди, как Эйхман и Менгеле, любители сошли с рук самые необычные случаи. Другое дело, когда несколько жертв были твоими друзьями. Было время, когда я, возможно, пытался провести какую-то грубую доставку, но те дни давно прошли. В наши дни месть — это то, о чем мой партнер и я легко говорю в конце или, может быть, в начале игры в бридж в La Voile d'Or, который является хорошим отелем в Кап-Ферра. У меня даже нет пистолета. Если бы я, я бы сейчас здесь точно не знал. Я лучше стреляю, чем водитель.


ДВА

Между Ниццей и Монако Кап-Ферра представляет собой усаженный соснами отрог, уходящий в море образовавшийся высохшим и почти бесполезным половым органом какой-нибудь старой французской бродяги — вполне уместное сравнение, почтение Ривьеры как места, где старость скороспелые красавицы идут рука об руку с морщинистой рукой вручную, обычно потом на пляже, в магазинах, в банке, на постель, хотя и не всегда в таком благопристойном порядке. Ривьера часто напоминает мне о том, каким был Берлин сразу после войны, за исключением того, что женское общение обойдется вам заметно, чем плитка шоколада или несколько сигарет. Здесь, внизу, говорят деньги, даже если им нечего сказать, кроме как voulez vous или s'il vous plait. Большинство женщин проводят время с месье Гато, а не с мистером Райтом, хотя и неудивительно, что это часто случается очень часто и тем же. Конечно, если бы у меня было немного больше денег, я тоже мог бы найти себе хорошенькую компаньонку, с которой можно было бы дурачиться и вообще баловаться. Я уже достаточно слабоумный идиот, чтобы быть совершенно уверенным, что у меня нет того, что поиск почти всех женщин на Латинском берегу, если только это не направление в Болье-сюр-Мер или название лучшего ресторана. в Каннах (это Да Буто) или, может быть, пару запасных билетов в Муниципальную оперу в Ницце. Мы часто видим мсье Гато и твердую, зеленоватую зеницу ока его слезящегося глаза в Гранд-отеле, но у него есть свои собратья в близлежащем La Voile d'Or, меньшем природном окружении, расположенном на высоком полуострове с видом на голубую лагуну. это живописный рыбацкий порт Сен-Жан-Кап-Ферра. Эта трехэтажная французская вилла, ранее называвшаяся Park Hotel, была построена в 1925 году английским чемпионом по гольфу от имени капитана Пауэлла, что, вероятно, замедлит старые деревянные ключи на стенах; либо так, либо у них есть очень сильное влияние на интерьер отеля. Обычно там я сажусь, пью буравчики и играю в бридж с моими друзьями два раза в неделю, обязательно.

Честно говоря, большинство людей не назвало бы их друзей. В конце концов, это Франция, и настоящих друзей мало, особенно когда ты немец. Кроме того, вы играете в бридж не для того, чтобы сохранить друзей или сохранить их, и иногда помогает, если вы активно не любите своих противников. Мой партнер по бриджу Антимо Спинола, итальянец, работает управляющим муниципального казино в Ницце. К счастью, он гораздо лучший игрок, чем я, что для него печально. Наши внешние противники — супружеская пара англичан, мистер и миссис Роуз, у которых есть несколько небольших вилл на холмах над Эзом. Я бы не сказал, что мне не нравится ни один из них, но я думаю, что они типичные английские муж и жена, в том смысле, что они, кажется, никогда не отличались особыми эмоциями, меньше всего друг к другу. Я видел сиамских бойцовых рыб, которые были более ласковыми. Мистер Роуз был ведущим кардиологом на лондонской улице. Спинола говорит, что ему нравится играть с Роузом, потому что, если бы у него случился сердечный приступ, если бы Джек знал, что делать, но я в этом не уверен. У него вообще есть сердце, что, несомненно, является необходимым условием для работы. Его жена Джулия была его медсестрой-регистратором и намного лучше говорила, с настоящим чувством стола и памятью, как у слона, на которой она больше всего похожа, хотя и не из-за своего размера. Она была бы очень красивой женщиной, если бы ее большие уши не были прилеплены под прямым углом к голове. Важно отметить, что она никогда не обсуждает только то, что сыгранные руки, как будто ей не хочется давать Спиноле и мне какие-либо подсказки, как играть против них.

Это хороший пример, когда дело доходит до обсуждения войны. Вероятно, всем известно, что Вальтер Вольф — под этим именем я живу во Франции — был капитаном канцелярии генерал-интенданта в Берлине и использовался для питания армии. Этого можно ожидать от человека, проработавшего большую часть жизни в хороших отелях. Джек Роуз совершенно убежден, что помнит меня по приезду в отель «Адлон». Иногда мне интересно, если бы они обнаружили, что их противник когда-то носил форму СС и был почти доверен лицом таких людей, как Гейдрих и Геббельс.

Не думаю, что Спинола сильно удивился бы, обнаружив, что у меня есть тайное прошлое. Он говорит почти так же хорошо, как и я, и я или менее уверен, что он был более чем офицером 8-й армейской службы в России, и, возможно, был одним из тех счастливчиков Италии, что удалось выбраться в 1943 году после того, как разгрома в битве при Николаевке. О войне он, конечно, не говорит. В этом и есть прелесть бриджа. Никто особо ни о чем не говорит. Это идеальная игра для людей, в которых есть что скрывать. Я пытался научить эту Элизабет, но вы сами не захватили терпения на упражнениях, которые я хотел показать и сделали бы ее лучшим игроком. Еще одна причина, по которой она не приняла участия в игре, заключалась в том, что она не говорит по-английски — это язык, на том, что мы играем в бридж, потому что это говорит единственная игра на языке, на которой говорят Розы.

Через день или два после приезда Хеннига в «Гранд-отель» я приближаюсь к La Voile d'Or, чтобы сыграть в бридж со Спинолой и Розами. Они, как обычно, опоздали, и я застал Спинолу сидящим у стойки и тупо уставившимся в обои. Он был в мрачном настроении, постоянно курил Gauloises в коротком черном мундштуке и пил американо. Их темными кудрявыми встречаются, легко встречаются и мускулистой внешности, он всегда немного напоминает мне киноактера Корнела Уайльда.

"Что делаешь?" — спросил я, обращаясь к нему по-русски. На практике мы говорили друг с другом по-русски, так как мало кто из русских ездил в отель или в казино.

«Наслаждаемся видом».

Я был возвращен на террасу, а за ней — вид на порт.

«Вид оттуда».

«Я видел это раньше. Кроме того, я предпочитаю этот. Это не напоминает мне ничего, чего я предпочел бы не помнить».

— Такой день, да?

— У них у всех здесь такой день. Вы не находите?

"Конечно. Жизненное дерьмо. Но никому не говори здесь, в Кап-Ферра. Разочарование убьет их".

Он покачал головой. «Я знаю все о разочаровании, поверьте мне. Я видел эту женщину. А теперь нет. жаль. Но я должен был этим покончить с. Она была замужем, и это стало все труднее. В случае возникновения, она восприняла это очень плохо. Угрожала застрелиться».

— Это очень по-французски. Стреляй в себя. Это вид французской меткой стрельбы, на которую можно положиться.

— Ты такой очень немец, Уолтер.

Он купил мне выпить, а потом получилось прямо на меня.

«Иногда я смотрю в твои глаза через стол для игр в бридж и вижу гораздо больше, чем просто сдачу карт».

«Вы говорите мне, что я плохой игрок».

«Говорю вам, что вижу человека, который никогда не был в армейском общепите».

— Я вижу, ты никогда не пробовал мою стряпню, Антимо.

— Уолтер, как давно мы знаем друг друга?

"Я не знаю. Пара лет."

— Но мы же друзья, верно?

"Я надеюсь, что это так."

— Итак. Спинола — не мое настоящее имя. Во время войны у меня была другая фамилия. Честно говоря, с таким именем, как Спинола, я бы долго не прожил. Я никогда не был таким итальянцем. Это еврейско-итальянское имя.

— Для меня не имеет значения, кто ты, Антимо. Я никогда не был таким немцем».

— Ты мне нравишься, Уолтер. Вы не говорите больше, чем нужно. И я считаю, что ты можешь быть уверен.

— Не говори мне ничего, что тебе не нужно, — сказал я. «В моем возрасте я не могу себе потерять друга».

"Понял."

«Если уж на то могу пошло, я тоже не могу себе потерять людей, предметы я не нравлюсь. Я действительно был одиноким».

На барной стойке рядом с моим буравчиком стояла коробка из-под сигара Партагас, которого Спинола положил к руке.

— Мне нужна услуга, — сказал он.

"Назови это."

«Там есть кое-что, о чем я хотел, чтобы ты позаботился обо мне. На английском время."

"Хорошо."

Я огляделся в поисках бармена и, увидев, что он в безопасности снаружи на террасе, поднял коробку и заглянул внутрь. Но еще до того, как я открыл крышку, я знал, что там. Это были не сигары. В полицейском пистолете Вальтер весом в двадцать три унции есть что-то такое, что я узнаю во сне. Я подобрал его. Это было полностью заряжено и, по случаю, на мой взгляд, только что выстрелил.

— Не то чтобы это меня касалось, — сказал я, закрывая коробку из-под сигар, — но от этого пахнет так, словно она была занята. Я стрелял сам в людей, и это тоже никого не касалось. Это просто то, что иногда случается, когда задействовано оружие».

— Это ее пистолет, пояснил — он.

«Должно быть, она совсем девчонка».

"Она. Я снял это с самого себя. Просто чтобы быть уверенным, что она не сделала ничего глупого. И я не хочу, чтобы он был дома на случай, если она случится.

«Конечно, я позабочусь об этом. Трудно найти хорошего партнера по бриджу. Кроме того, мне не удалось обнаружить пистолет на этом месте. Дом кажется пустым без огнестрельного оружия. Яложу его в машину, хорошо?

— Спасибо, Уолтер.

Я вышел на улицу, запер пистолет в перчаточном ящике и вернулся в отель как раз в тот момент, когда Розы подъехали на своем кремовом кабриолете «Бентли». Я подождал немного, а затем чувствительно открыл тяжелую дверцу машины, чтобы миссис Роуз вышла. Он всегда отвозил их в «Золотую вуаль», но она всегда отвозила их обратно, позволив себе всего две порции джина с тоником рядом с его шестью или семейными порциями виски.

"Миссис. Роза, — любезно я сказала и галантно подняла зеленый шифоновый шарф, который уронила на землю, вышла из машины. моей игры — Как приятно снова тебя видеть.

Она ответила, улыбаясь, но я почти не обращала на нее внимания; мои мысли все еще были сосредоточены на пистолете подруги Спинолы, в то время как мои глаза теперь были прикованы к персоналу, спорившему на противоположном концентом террасы отеля. Один из них был англичанином с румяным лицом, который часто околачивался возле «Золотой вуали». Другим был Гарольд Хенниг. Я машинально открыла перед миссис Роуз переднюю дверь, чем прежде обнаружила себе еще разверток на Хеннига и англичанина, из чего приняла, что это было, возможно, не столько спор, сколько тот случай, когда улыбающаяся Хенниг говорит англичанину, что делать, и англичанину . не очень нравится. У него было мое сочувствие. Мне никогда самому не нравилось подчиняться приказам Гарольда Хеннига. Но я быстро выбросил это из головы и вышел за Джеком и Джулией Роуз вошел, и вошел за долгое время мы со Спинолой победили их, что превзошло все, пока я не вернулся в Гранд, чтобы заменить нашего ночного портье, который d беспокоил больной летней простудой , что бы это ни было. У меня была зимняя простуда в советском лагере для военнопленных около двух лет, и этого было достаточно. Летний холод звучит просто ужасно.

Я не против поздних смен. Здесь прохладно, а звук цикад успокаивает так же, как и ночная жимолость, украшающая стены за исхудавшими сосудами возле входной двери. Кроме того, стало меньше гостей с проблемами и проблемами, которые необходимо решить, и я провел первый дежурный час, читая Nice-Matin , чтобы улучшить свой французский. Примерно в час дня мне пришлось пойти и помочь очень богатому американцу мистеру Билтмору подняться в квартиру на его четвертом этаже. Он пил бренди всю ночь и успел опустошить бутылку и бар со своими неприятными замечаниями, которые в основном были связаны с войной и тем, что французы не совсем справились со своей задачей, и что Виши был нацистом. правительство во всем, кроме названия. Я бы не стал этим спорить, если бы я не был французом. Как Наполеон мог бы сказать, но не сказал: «Французская история — это версия событий прошлого, с которой французы решили согласиться». Я нашел Билтмора, сгорбившегося в кресле и без сознания, как я предпочитаю гостиничных пьяниц, но почти он начал немного шуметь и буянить, когда я подошла, чтобы вежливо его разбудить. Затем он замахнулся на меня, а затем еще раз, так что мне пришлось ударить его кулаком по подбородку, ровно настолько, чтобы ошеломить его и спасти нас от легкой травмы. Это оставило у меня другую проблему, потому что он был таким большим, как секвойя, и его так трудно было сложить на моем плече, и мне достались почти все мои силы, чтобы забрать его в лифте, а вытащить его оттуда. из клетки и на свою кровать. Я не раздевал его. Как консьерж, новость, что вы хотите, чтобы пьяный американец пришел в сознание, когда вы спустили ему штаны на полпути. Эмис не любит, когда раздевают, особенно с его другим мужчиной. В такой ситуации можно потерять не только зубы, но и работу. На Ривьере консьержа — даже хорошего, со всеми его зубами — можно заменить в мгновение ока, но ни один отель не хочет терять таких гостей, как мистер Билтмор, особенно когда он платит более полутора тысяч франков за ночь. , что составляет около четырех сотен долларов, чтобы остаться в номере, который он забронировал на точность три недели. Никто не может потерять себе энергию тысячи франков плюс накопление за бар и чаевые.

К тому времени, как я спустился вниз, я был теплым, как гладильная ткань китайца. Так что я вернулся в бар и попросил бармена сделать мне ледяной буравчик из источников — 57-процентного хорошего джина Plymouth Navy Strength, который дает морякам на атомных подводных катерах, — чтобы просто помочь четырем выбросам, которые я уже выпил. в La Voile d'Or, чтобы снять напряжение. Я поторопился с ужином, который состоял из пары оливок и горсти кренделей.

Когда на стойке регистрации появилась еще одна гостья. И это был настоящий подарок: слегка надушенный, трезвый, плотно завернутый в черный, что оказывало довольно хорошее представление о том, что находится под бумагой, и с милым ромбовидным бантиком спереди. Я не очень разбираюсь в моде, но вы знаете, что-то вроде корсажа балерины, с участием плеча и, теперь, когда я снова рассматриваю его, на талии, где не бывает бантика, а маленький бриллиантовый цветочек. В соответствии с черных перчатках и туфлях она выглядела ничуть не хуже банковского счета Кристиана Диора. Миссис Френч была одной из наших обитателей завсегдатаев, богатой и занимательной англичанки лет сорока, отцом которой был творческий художник, когда-то жившим и работавшим на Ривьере. По общему мнению, она сняла местный дом в Вильфранше, но большая часть свободного времени продолжается в Гранд-отеле. Она много плавает в нашем бассейне, читает книгу в баре, много разговаривает по телефону, а потом поздний ужин в ресторане. Часто она одна, но иногда с друзьями. Несколько недель назад миссис Френч, казалось, подыгрывала министру национальной обороны Франции месье Буржу-Монури, который гостил здесь, но это ни к чему не относится. Наблюдается, что министр думал о других вещах, как исламская угроза, исходящая от алжирского FLN, не говоря уже о снижении цены на Египет Гитлеру, Гамале Абдель Насере и, возможно, анонимной женщине, которая находилась в комнате рядом с ним. Я полагаю, он неплох на вид малый; темноволосая, темноглазая, возможно, немного маслянистая, немного маленькая и, откровенно говоря, на пару лиг ниже того, где играет миссис Френч. Я думал, что такая милая брюнетка, как она, могла бы достичь большего. С другой стороны, Морис Бурж-Монури считает мнение премьер-министра Франции.

— Добрый вечер, миссис Френч, — сказал я. — Надеюсь, вам понравился ужин.

— Да, это было неплохо.

«Это звучит не так хорошо, как должно быть».

Она вздохнула. «Могло быть и лучше».

«Это была еда? Или, может быть, служба?

«Честно говоря, ни один из них не был виноват. И все же чего-то не встречается. Боюсь, что с моей книгой в компании это не было чем-то, что можно было бы легко исправить здесь, в «Гранд-отеле».

— Тогда могу я спросить, что вы читаете, миссис Френч? Мои манеры чрезвычайно опасны с тех пор, как я снова начал работать в отелях. Иногда я звучу почти цивилизованно.

Она открыла свою сумку из крокодиловой кожи и показала мне свою книгу «Тихий американец » Грэма Грина. Глаза моего полицейского быстро заметили бутылку мистикума, пачку французских франков, золотую пудреницу и маленькую лиловую баночку с завинчивающейся крышкой, в которой могла быть пуховка для пудры, но, скорее всего, в ней была ее диафрагма.

— Я не читал ни одной, — сказал я.

"Нет. Но я думаю, что вы, вероятно, забыли больше о том, как сделать американца своим приемлемым тихим, чем Грэм Грин. Она улыбнулась. на твой кулак.

— О, ты видел это. Жалость. Я думал, что бар был пуст.

«Я сидел за колонной. Но вы очень хорошо с этим справились. Как эксперт. Я бы сказал, что вы пробовали такие вещи раньше. Профессионально».

Я пожалел плечами. «Гостиничный бизнес всегда представляет собой ряд интересных задач».

"Если ты так говоришь."

— Может быть, я могу порекомендовать вам что-нибудь еще почитать, — приглашаю я, торопясь сменить тему.

«Почему бы и нет? Вы консьерж, в конце концов.

Я упомянул книгу Альбера Камю, которая завершила меня впечатлением.

— Нет, он мне не нравится, — сказала она. — Он слишком француз, на мой вкус. К тому же слишком политический. Но теперь, когда я думаю об этом, может быть, вы могли бы порекомендовать книгу о бридже. Мистер Вульф.

— Я был бы счастлив одолжить вам несколько возможных книг, миссис Френч. Я думаю, возможно что-нибудь от Теренса Риза или С.Дж. Саймона».

— А еще лучше, ты мог бы научить меня игре сам. Я был бы счастлив за несколько случайных уроков.

— Боюсь, мои обязанности здесь не позволяют этого, миссис Френч. Если подумать, я думаю, что вам, вероятно, лучше всего начать с книги Иэна Маклеода « Бридж — это легкая игра ».

Если она и была разочарована, то не заказывала этого. «Звучит правильно. Принесешь завтра?»

"Конечно. Сожалею, что меня его не будет здесь, чтобы отдать вам лично, миссис Френч, но я обязательно оставлю его одному из моих коллег.

— Ты завтра не работаешь? Жалость. Мне нравятся наши маленькие беседы».

Я дипломатично улыбнулась и поклонилась. — Всегда рад быть комментарием, миссис Френч.

Вкратце это то, что мы назвали No Bid.


ТРИ

Что ж, это приятный сюрприз. Странно встретить тебя здесь."

Всего в нескольких километрах к западу от Кап-Ферра Вильфранш-сюр-Мер — любопытный старый город Ривьеры, полные туристов, обитающих на его скрытых лестницах Эшера, высокими многоквартирными домами и темными извилистыми мощеными улочками. Это немного похоже на галльскую версию фильма Фрица Ланга, сумрачную, секретную и полную неуклюжих ракурсов с рыбьим глазом, идеально подходящую для обездоленного разыскиваемого человека, живущего тихого и под вымышленным именем. Так что было неожиданно встретить миссис Френч возле бара на улице Обскура, которая полностью сводчата, как склеп, и больше всего напоминает мне часть старого Берлина, и, вероятно, поэтому я иду туда. там. Один. Бар La Darse — ветхое, могильное место с опилками на полу и липическими столами власти, вероятно, существует, со времен Карла В, но домашняя роза, требуемая в глиняных кувшинах, почти пригодна для питья, и я Меня часто можно найти там, если кто -нибудь когда-либо был склонен искать меня. Никто никогда не был склонен искать меня, и поэтому я не мог не чувствовать, что миссис Френч нашла меня на улице Обскура не совсем счастливая случайность, как она утверждала. На ней были розовые капри, такой же платок на голове, свободный черный свитер, а на шее — нитка жемчуга и еще более дорогая «Лейка». У него был такой беззаботный, небрежный вид, который женщины проводят много времени перед зеркалом, чтобы выглядеть идеально.

— Вы живете где-то здесь, мистер Вульф? она указана.

"Так сказать. У меня есть дом на набережной Кордери. На берегу моря". Лойтхарда, мой начальник и, как я узнал, друг миссис Уилсон.

— Ты же понимаешь, что мы почти соседи? Мой дом находится на авеню де Гесперид.

Я улыбнулась. Мой дом напоминал местную ошибку. Дома на авеню де Гесперид были большими, хорошо обставленными холмами на нескольких этажах, раскидистыми садами и дорогами, не прерывающимися на море. Описывать нас как соседей было все равно, что встречали морского ежа с гигантским осьминогом.

— Думаю, да, — сказал я. — Но что происходит на этой улице, миссис Френч? Его не зря называют неясным».

«Фотографировать, как и все. Когда я не пишу, я фотографирую. Я даже продал несколько. И зовите меня Энн, пожалуйста. Мы сейчас не в Гранд Отеле.

«Это точно. Я бы никогда не подумал, что здесь достаточно света для картин».

«В этом весь смысл просмотренных картин. Работать с заметным светом и тенью. Найти определение и смысл в черно-белом, где ничего не кажется очевидным. И, возможно, чтобы осветить тайну.

Она сделала это похоже на детектива.

— Ну, не угостишь ли ты меня выпивкой? она указана.

— Там?

"Почему бы и нет?"

— Если бы вы когда-нибудь проходили через эту дверь, вы бы знали ответ на этот вопрос. Нет, пойдем куда-нибудь еще». Я на секунду наклонил голову к ее уху и для эффекта громко вдохнул. «Это Мистикум, и я предпочел бы насладиться им, потому что ты носишь, а не потому, что он скрывает запах рыбы».

"Я впечатлен. Что ты знаешь мои души.

«Я консьерж. Моя работа - знать эти вещи. Кроме того, вчера вечером я видела бутылку в твоей сумочке, когда ты заказала мне свою книгу.

— У тебя зоркие глаза.

— Боюсь, не очень много.

Она усерда. «Я не буду спорить о том, чтобы пойти куда-нибудь еще. Здесь действительно пахнет рыбой.

"Хороший."

"Куда нам идти?"

«Это Вильфранш. В этом городе больше баров, чем почтовых ящиков. Это, вероятно, замедлит, почему пост такой медленный».

— У меня есть идея получше. Почему бы нам потом не пойти к тебе домой, а ты отдашь мне ту книгу по бриджу?

— Думаю, я ввел вас в заблуждение, миссис Френч. Когда я сказал, что это дом, я на самом деле видел горшок с омарами».

— А ты лобстер, да?

"Безусловно. Там нет места для чего-то большего, чем я и рука местной рыбака".

"Хорошо. Почему бы тебе не пойти домой, не принести книгу и не принести ее ко мне домой? Авеню де Гесперид, номер восемь. Мы можем выпить там, если хочешь. пор, как арендовал это место.

«Разве в саду Гесперид не было золотых яблок, которые охранялись никогда не спящим стоголовым драконом по имени Ладон?»

«У нас была сторожевая собака, но она умерла. У меня есть кошка. Его зовут Робби. Я не думаю, что вам нужно Общаться о нем. Но если ты не хочешь...

— Это так, миссис Френч, чтобы вы меня не перепутали. Мы могли бы легко стать друзьями. Но предположим, что после этого мы снова поссоримся? Ты хочешь, чтобы я научил тебя играть в бридж. Есть дрели. Домашнее задание. я сказал бы, что вы не были прилежным учеником? Что тогда? А что, если бы мне пришлось быть с вами грубым, когда вы все неправильно разыграли? Поверьте, это известно. Я пожалел плечами. — Просто я, как и все лобстеры, боюсь попасть в горячую воду. Персоналу не рекомендуется дружить с людьми, которые останавливаются в отеле, и я не хотел бы терять работу. Это не очень хорошая работа, но это все, что у меня есть сейчас. Кинобизнес здесь немного замедлился с тех пор, как Альфред Хичкок уехал из города».

— Ну, тогда все в порядке. Я никогда не остаюсь там. Я ненавижу останавливаться в отелях. Особенно гранд-отели. На самом деле это очень уединенное место. Во всех комнатах есть замки на дверях, и я всегда нахожу это довольно клаустрофобным».

— Ты очень стойкий.

— Я определенно не хотел бы, чтобы вы оказались некомфортно, мистер Вульф.

Она вздрогнула, и я цветочек, что это я приучил ее чувствовать себя неловко, а мне стало плохо. Это проблема, с которой я иногда сталкиваюсь; Мне никогда не нравится заставлять людей чувствовать себя плохо, особенно когда они похожи на Энн Френч.

«Уолтер. Пожалуйста, позовите меня Уолтер. И да, конечно, я бы хотел приехать. Скажем, через вечер? Это даст мне время принести книгу и сменить рубашку. Для омара это самый безболезненный способ изменить цвет».

— Я думаю, тебе подойдет розовый, — сказала она.

«Моя мама, конечно, так думала, когда я был ребенком. Вплоть до того момента, как она узнала, что я мальчик.

— Трудно представить, что у тебя были родители.

— У меня их было два, на самом деле.

— Я имею в виду, что вы кажетесь очень серьезным человеком.

— Не позволяйте этому одурачить вас, миссис Френч. Я немец. И, как всех немцев, меня легко сбить с пути».

Вернувшись домой, я сделал намного больше, чем заменил рубашку. Я умылся и расчесал волосы. Я даже плеснул на немного Пино Сильвестра, которого гость оставил в номере своего отеля. Так я получаю много вещей. Он пахнет смесью нафталина и рождественской елки, но он отпугивает комаров, которые здесь имеют настоящую проблему, и это лучше, чем мой естественный запах тела, который в эти дни всегда немного кисловат.

Вилла миссис Френч занимала прекрасный сад, представлявший собой серию террас с лужайками, которые висели на краю скалы над Вильфраншем и выглядели так, как будто их благоустроил кто-то из Вавилона, стремящийся к высоте. Полудеревянный дом с розовой лепниной имел круглую угловую башню и пиковую террасу первого этажа с навесом. Там был бассейн, теннисный корт с грунтовым покрытием, вилла для гостей и дом смотрителя с пустой собачьей конурой, которая немногим была меньше того места, где я жил. Я взглянул на корзину и собачью миску и подумал о том, чтобы подать заявку на вакансию. Мы сидели на террасе, в американском аквамариновом бассейне, и она протянула мне бутылку Тавеля, которая подошла к цвету к штукатурке и помогла перебить вкус моего одеколона.

Внутри этого места было полно этих книг и мышц искусства, которые нужно собирать или собирать всю жизнь, в зависимости от того, есть ли у вас вкус или талант, и, поскольку у меня нет ни того, ни другого, я просто стоял перед всем и кивал. глупо, осторожно, чтобы не признать, что я думал, что все это немного похоже на Пикассо, и что она могла бы разумно воспринять как комплимент, если бы не мог тот факт, что я могу терпеть не Пикассо. В эти дни все его лица создают жемчужно уродливыми, как и мои, и, видимо, маловероятными, что мое лицо должно быть каким-либо интересом для женщин, которое появлялось на десять лет моложе меня. Я не был уверен, что она задумала; по случаю пока нет. Возможно, она действительно хотела, чтобы я научил ее играть в бридж, но для этого есть школа и учитель даже на Ривьере. Может быть, я просто циничен, но она не проявила существенного интереса к книге, когда я дал ей ее, и она осталась неоткрытой на столе столько времени, сколько нам понадобилось, чтобы допить одну бутылку и открыть лекарство.

Мы не убиваем ни о чем зараженном, в этом вопросе я в отношении к роде эксперт. А фраза через время она пошла на кухню, чтобы приготовить что-нибудь нам перекусить, оставив мне одного покурить и пойти в дом порыться среди ее книг. Я сделал одну попытку на террасу и по-французски время читал ее. Но, наконец, она вышла, и вскоре после этого, к делу.

«Полагаю, вам интересно, почему я так стремлюсь научиться играть в бридж», — сказала она.

— Нет, ни в минуту. В эти дни я стараюсь как можно меньше удивляться. Гости, как правило, предпочитают именно такой вариант».

— Я же сказал вам, что я писатель.

«Да, я заметил все книги. Они должны пригодиться, когда вы будете думать, что написать».

— Некоторые из них задержались от моего ума. Она взяла за стол книгу, которую я прочитал, и бросила ее обратно. «В том числе и тот. Русская слава , Филип Джордан. О чем это?"

«Это своего рода панегирик Сталину и русскому народу, а также порокам капитализма».

— Зачем ты это читал?

«Это похоже на встречу с довольно наивным старым другом. Некоторое время во время войны это была единственная книга, которая была мне доступна».

— Звучит неудобно.

«Это было.

«Что вы знаете об Уильяме Сомерсете Моэме? Писатель."

— Достаточно, чтобы знать, что вы ему не интересны, миссис Френч. Во-первых, ты недостаточно молод. А во-вторых, ты не того пола».

Это правда. Вот почему я хочу играть в бридж.

— Почему ты хочешь с ним встретиться?

«Я большой поклонник его творчества. Он, возможно, воспроизводится сценаристом из ныне живущих. Безусловно, самый популярный. Вот почему он может себе позволить жить здесь, в большой лепии, на вилле Мореск.

— Ты и сам не так уж плох.

«Я сдаю это место. я не владею им. Хотел бы я это сделать.

— Какова настоящая причина, по которой ты хочешь с ним встретиться?

«Я не знаю, что вы имеете в виду. Может быть, вы этого не заметили, но у меня есть целая коллекция его первых изданий, и мне бы очень хотелось, чтобы он закрыл их все перед смертью. Он очень старый. Что, конечно, сделало бы их подозрительными. Я полагаю, что это так.

— У нас становится теплее, — сказал я. — Но держу пари, это все еще не настоящая причина. Ты не похож на красивые книги. Только не в этих штанах».

Энн Френч немного возмутилась.

«Хорошо, это потому, что у меня есть предложение от американского издателя по имени Виктор Вейбрайт написать его биографию», — сказала она. — Пятьдесят тысяч долларов, если быть точным.

— Это отличная лучшая причина. Или, если быть более точным, пятьдесят тысяч из них.

«Я бы очень хотел с ним познакомиться, но, как вы заметили, я не того пола».

«Почему бы тебе просто не написать ему и не узнать о книге?»

— Потому что это ни к чему меня не приведет. Сомерсет Моэм Неизвестно. Он ненавидит мысль о том, что о нем пишут, и до сих пор сопротивлялся всем биографам. Это одна из причин, почему деньги так хороши. Никому не удалось это сделать. Я подумал, что если я научусь играть в его бридж, то удастся проникнуть в круг и подцепить разговор и немного цвета. Он бы никогда не встретился со мной, если бы знал, что я пишу о нем книгу. Нет, единственный способ - дать ему повод пригласить меня. Судя по всему, он играл с Дороти Паркер. Совсем недавно с королевой Испании и леди Довердейл.

— Бридж — это не та карточная игра, которую можно просто взять и сыграть, миссис Френч. Нужно время, чтобы стать хорошим. Вероятно, я слышал, Сомерсет Моэм играл всю свою жизнь. Я не уверен, что я даже был бы в его лиге».

«Я все еще хотел бы попробовать. И я был бы готов зайти сюда, чтобы ты пришел и научил меня. Как звучит сто франков за урок?

— У меня есть идея получше. Какой вы повар, миссис Френч?

«Если это только я, я обычно иду в отель. Но я умею готовить. Почему?"

— Так что я заключу с тобой встречу. Жена ушла от меня Я скучаю по приготовленной еде. Готовь мне ужин два раза в неделю, и я научу тебя играть в бридж. Как это?

Она усерда. "Согласовано."

Так что это была моя сделка. А в бридж дилер имеет право сделать первый колл.


ЧЕТЫРЕ

В течение нескольких недель моя договоренность с Энн Френч работала хорошо. Она быстро училась и проходила игру как новую колоду и башмак крупье. Она неплохо приготовила, и мне даже удалось набрать несколько лишних килограммов. Лучше всего то, что она сделала адский буравчик, который можно ощутить на вкус и ощущать в течение нескольких часов после этого. Может быть, даже поэтому, раз или два, я подумал, что она хочет, чтобы я поцеловал ее, но мне удалось устоять перед искушением, что необычно для меня. Искушение — это могу не то, чего я легко избегаю, когда оно приходит с Mystikum за ушами из лепестков роз, и вы можете видеть его меньшее белье, все еще висящее на веревке за кухонной дверью. Дело не в том, что я не находил ее привлекательной, или в том, что я не мог обнаружить немного нежности, или в том, что мне не нравилось ее нижнее белье, - но меня кусали столько раз, что я имел пугливы, как дикие свиньи, которые с наступлением темноты забирались на деревья в конце ее сада и рыскали вокруг в поисках еды. Застенчивый и склонный думать, что кто-то может приставить винтовку к моему уху. Тем временем я продолжал ходить в La Voile d'Or для моей игры раз в две недели, и моя жизнь продолжалась по тому же монотонному пути, что и раньше. Лучше всего жизнь ценится, когда у тебя есть постоянная работа и хорошая зарплата, и ты можешь не думать о чем-то более важном, чем то, что происходит в Египте. По случаю, так я говорил себе. Но однажды вечером Спинола был пьян — слишком пьян, чтобы играть в бридж, — и я был даже доволен, потому что это дало мне повод для поездки Я был разочарован, обнаружил, во-первых, что ее нет дома, а во-вторых, что я был более разочарован, чем я оценил себя уместным, что все, что я сказал себе и ей о том, не связался с заключени отеля . Тем временем Розы отвезли Спинолу домой на своего «Бентли», и я остался один на террасе с глотком и сигаретой, раздумывая, не поехать ли мне в дом Анны в Вильфранш и найти ее на случай, если она не услышала телефонный звонок или не выбрала не ответить на него. Конечно, это было неправильно, и я все-таки собирался это сделать, когда со мной заговорил англичанин с маленькой собачкой.

— Я часто тебя здесь вижу, — сказал он. «Игра в бридж два раза в неделю. Я говорю, вы не консьерж в Гранд Отеле?

— Иногда, — сказал я. «Когда я не играю на мосту».

«Это довольно затягивает, не так ли?»

Ему было, наверное, около сорока, но он выглядел старше. полный и немного вспотевший, он был одет в двубортный льняной блейзер, белую рубашку с растянутыми натянутыми манжетами и золотыми завязками, которая выглядела как скромный день на Клондайке, серые кавалерийские брюки из саржи, шелковый галстук цвета южной америки ягуар и такой же шелковый носовой платок, который вываливался из его верхнего кармана, как будто он собирал букет искусственных цветов, как весенний фокусник. Это был тот самый человек, которого я видел спорящим у входа в отель с Гарольдом Хеннигом.

«Здравствуйте, я Робин Моэм».

«Уолтер Вульф».

Мы обменялись рукопожатием, и он поманил официанта к нам. — Угостить вас выпивкой?

"Конечно."

Мы заказали выпивку, воду для собак, закурили, заняли место на террасе, захватной к порту, и вообще старались вести себя нормально или, по крайней мере, абсолютно нормально, насколько это возможно, когда один не гомосексуален и знает, что другой человек есть , и другой человек полностью осознает, что первый человек все это понимает. Возможно, это было немного неловко, но не более того. Иногда я встречаюсь с нравственным порядком, но от нацистов тоже часто встречаю, и их представление о человеческом сознании проявляет себя в концентрационных учреждениях гомосексуалистов, чего было более чем достаточно для того, чтобы я изменил свое мнение. После оргии разрушения, которого Гитлер устроил в Германии, вероятно, возникает заботиться о том, что один мужчина делает с кем-то в своей.

— Вы немец, не так ли?

"Да."

"Все нормально. Я не из тех англичан, которые не немцев. Я встречал много твоих парней на войне. Твердые мужчины, большинство из них. я так скажу. мы так его назвали.

"Почему?"

«Ой, это было кодовое название нашей оборонительной позиции на линии Газала: Найтсбридж. И просто для того, чтобы оплачивать свой собственный счет в баре, так сказать. офицерская болтовня.

Все это звучит как долгий день на поле для крикета.

— А ты, Уолтер?

«Я был далеко за указанными линиями и в безопасности в Берлине. Боюсь, человек без чести. Слишком стар для всего этого. Я был капитаном в канцелярии генерал-интенданта. Кейтеринговый корпус».

«Ах. Я начинаю видеть наблюдаемость».

Я уверен. «До войны я работал в отеле «Адлон».

"Верно. Всешло в Адлоне. Гранд Отель . Фильм, я имею в виду. Вики Баум, не так ли? Австрийский писатель".

"Да, я так думаю."

"Так и думал. Я сам писатель. Книги, пьесы. Работаю над пьесой. Комедия по мотивам шекспировского « Короля Лира». Это сейчас о мужчине, у которого три дочери».

«Есть совпадение».

Моэм рассмеялся. "Довольно".

— Я полагаю, это было бы слишком большим совпадением, если бы вы не были родственниками другого Моэма, живущего поблизости.

«Он мой дядя. На самом деле, он был знаком с Вики Баум, когда жил в Берлине перед первой войной.

Принеси напитки, и Робин Моэм с явным проявлением пьяницы схватил свой напиток белого вина с жестяного подноса официанта. я должен знать; мое зеленоватое стекло приобретено ауру святого Грааля.

«Ему тоже нравятся немцы. Вилли. Так мы называем старика. Говорит на нем бегло. В связи с тем, что в медицинской школе он провел год в Гейдельбергском университете. Дядя Вилли любит Германию. Он особенно любит Гёте. До сих пор читает на немецком. Что кое-что для англичанина, я вам скажу.

— Значит, у нас есть что-то общее.

— Ты тоже, а? Весьма неплохо."

Было легко понять, что Робин Моэм был драматургом. У него была легкая манера говорить о нем, болтливая, шутливая болтовня, которая скрывала столько же, сколько и открывала, как персонаж, как вы знали, что, как вы знали, должно быть известно о значительном количестве населения, чем он казался, хотя бы в силе его сти в театр. отчет.

— Знаешь, что с мостом и немцем, может быть, ты захочешь организовать четвертьку на вилле Мореск предыдущей ночью. Старик всегда интересно знакомится с новыми людьми. Конечно, он известный скрытый человек, но я рискую привлечь внимание, что консьерж в Гранд Отеле, не говоря уже о том, кто работал в знаменитом Адлоне, ну, этот человек, должен был приобрести некоторые секреты, что?

— Я был бы рад приходу, — сказал я. — И тебе не нужно думать о моем рту.

Я подумал об Анне Френч и о том, что она могла сказать, когда я сказал ей, что меня привлекли к виллу Мореск. Возможно, она воспримет приглашение как подтверждение собственной стратегии: воспроизведение в бридж, чтобы встретиться с Сомерсетом Моэмом. Но в равной степени допустимо, что она воспримет это как какое-то предательство. Я думал, что я просто не сказал ей об этом, чтобы пощадить ее чувства, мне кажется, что присутствие здесь может быть разрешено только ее собственной инициативе. В качестве альтернативы, я мог бы быть ее шпионом и сообщить о том, как на самом деле обстоят дела на вилле Мореск, дать ей нужный цвет для ее книги.

— Но я должен прочитать один из его романов, — сказал я. «Не хотелось бы признаться, что я ничего не читал. Какой из них вы бы порекомендовали?»

«Короткий. Мой собственный фаворит — «Луна и Шестипенсовик» . О жизни Поля Гогена. Если хочешь, я одолжу тебе свой собственный экземпляр.

Робин Моэм просмотр на часах. «Знаешь, мне приходит в голову, что мы могли бы еще поужинать на вилле. Это если вы еще не обедали. Вилли держит очень хороший стол. Аннет, наш итальянский повар, замечательная. Сегодня Вилли был в хорошем настроении. Довольно абсурдно, но приглашение на предстоящую свадьбу Ренье и Грейс Келли в Монако, вероятно, состоялось в таком восторге, как если бы он сам женился».

«Я сам получил приглашение, но, к сожалению, мне пришлось выбирать. Это портло бы найти все мои украшения и купить новый костюм, который я с трудом могу себе позволить».

Робин неуверенно ложится.

Я смотрю на свои часы.

«Но конечно. Пойдем. Я не пресекаю употребление алкоголя какой-нибудь едой».

"Хороший." Робин осушил свой бокал, подобрал терьера и предложил на конец террасы. "А не ___ ли нам?"

Я забрался в машину и растворился за красной «альфа-ромео» англичанина вверх по холму и из города. Это был прекрасный теплый вечер с легким морским бризом и кораллово-розовым краем на голубом небе, как будто какой-то ближайший Везувий оказался в огненном извержении. Позади нас легко проникли мирмидоны Гермеса заполнила интересы сторонников и узких улочек, в то время как крупная Троя, которая была маленьким портом Кап-Ферра, ощетинилась бесчисленными интенсивными мачтами и сотнями вторгшихся белых лодок, которые боролись за волнообразное положение на почти невидимом стекле. воды, как будто было чертовски важно, куда кто идет и откуда кто пришел. Это, конечно, не имело значения для меня.


ПЯТЬ

Подъезжая по узкой извилистой дороге, окаймленной соснами, вилла Мореск стояла на самой вершине Капа и за широкими коваными воротами с белыми гипсовыми столбами, на одном из них было вырезано название дома и то, что я взял знакомое от сглаза, красное. Это не замедлило меня, и я проехал через ворота в пыль Робина Моэма, как будто у меня были самые красивые голубые глаза во Франции. Это место не образовалось бы более уединенным, если бы король Эстонии Леопольд II жил там со своим питомцем-пигмеем, обнаруженным любовницами и собственным зоопарком, не говоря уже о многих миллионах, ему удалось украсть из Конго. По общему мнению, у него тоже была немалая коллекция продуктов рук, он отрубал руки туземцам, чтобы побудить других отправиться в джунгли и собирать каучук, и я думаю, что король мог бы научить нацистов кое-чему о жестокости и бегстве. империя. В отличие от Гитлера, он умер в возрасте семидесяти четырех лет. Когда-то он владел всем Кап-Ферра, и вилла Мореск была построена для одного из его доверенных лиц, человека по имени Шарметон, чье алжирское назначение было привило ему вкус к мавританской архитектуре. Я знал это, потому что такие детали должны знать консьерж в Гранд Отеле.

По словам Робина Моэма, его дядя владелец виллы более тридцати лет. Это было то место, о том, что легко можно было бы написать романисту, но никто бы этого не поверил, потому что дом казался еще более изысканным — внутри и снаружи — чем я мог ожидать. Энн Френч сняла красивую виллу. Это было великолепен и подчеркивал международную известность Моэма, огромное богатство и ориентирующийся вкус. Он был выкрашен в белый цвет, с зелеными ставнями и покрытыми двустворчатыми дверями, подковообразными окнами, входом в мавританскую арку и большим куполом на крыше. Там был теннисный корт, большой бассейн и красивый сад, полный гибискусов, бугенвиллей и лимонных деревьев, которые придавали вечернему воздуху резкий цитрусовый аромат парикмахерской. Внутри были полы из черного дерева, высокие потолки, тяжелая испанская мебель, позолоченные деревянные люстры, фигуры чернокожих, ковры Савоннери и, среди многих других, картина три раунда с Джерси Джо Уолкоттом. Над камином висел беркут с распростертыми крыльями, что напомнило мне о моих прежних работодателях в Берлине, а все книги на круглом столе в стиле Людовика XVI были отмечены и присланными из лондонского магазина под названием Хейвуд-Хилл. Толстые полотенца были такими же мягкими, как шелковые подушки на креслах Директории. Гранд-отель казался более дешевой еврейской общиной, чем можно было захватить на вилле Мореск. это было место, где время и внешний мир не приветствовались; такое место, которое трудно себе представить, увеличилось в экономике продовольственных пайков, которая восстанавливалась после ужасной войны; такое место, которое, вероятно, было похоже на разум человека, занимающего его, пожилого человека в двубортном синем пиджаке, который выглядел так, как будто он был сшит тем же лондонским портом, что и Робин, с лицом, похожим на дракона Комодо. ящерица. Он встал и подошел, чтобы пожать мне руку, когда его племянник обнаружил меня, и когда он облизал губы своего тонкого, широкого, отвисшего розового рта, я не удивился бы, увидев раздвоенный язык.

— Где ты был, Робин? Мы отложили ужин для вас, и вы знаете, я ненавижу это. Это совершенно неуважительно по соседству с Аннет.

«Я зашел в Вуаль и встретил своего друга. Уолтер Вольф. Он немец, он увлеченный игрок в бридж, и он был в затруднительном положении, поэтому я подумал, что лучше взять его с собой.

«Он действительно? Я так рад". , служит хорошим предзнаменованием на будущее».

— Боюсь, вы неправильно поняли, сэр. Я здесь не на сезон. Я работаю в Гранд Отеле. Я консьерж.

— Все равно пожалуйста. Итак, вы играете в бридж. Самая занимательная игра, которую придумало человеческое искусство, не так ли?»

«Да сэр. Я, конечно, так думаю».

«Робин, тебе лучше Аннет, что у нас на ужин лишний гость».

— Еды всегда много, дядя.

"Не в этом дело."

«Я думал, что мы могли бы сделать четыре с Аланом позже».

— Превосходно, — сказал Моэм.

Пока Робин шел говорить с кухаркой, Моэм сам повел меня под темно-зеленую гостиную руку в стиле барокко, где будто из воздуха материализовался дворецкий в белом жакете и согласился делать мне буравчик в точном соответствии с моими природными условиями. а затем мартини для старика с капелькой абсента.

«Мне не нравятся люди, которые не точны в том, что они хотят пить, — сказал Моэм. «Нельзя опросился на человека, который смутно говорит о любимом напитке. Если он не точен в том, что собирается погибнуть, тогда ясно, что он не будет точен ни в чем».

Мы предлагаем сигарету из коробки на столе. Я покачал головой и закурил, что вызвало еще большее его одобрение, только теперь он говорил по-немецки, хотя и с легким заиканием, как говорил по-английски, вероятно, просто для того, чтобы показать, что он может это делать, но приятно Прошло, вероятно, время с тех пор, как он сделал это, я все еще был впечатлен.

«Мне также нравится мужчина, который предпочитает курить свои сигареты, а не мои. К курению нужно подойти серьезно. Это не вопрос для эксперимента. Я сам не мог выкурить альтернативную марку сигарет так же, как не мог участвовать в марафонском беге. Скажите, герр Вольф, вам нравится работать консьержем в Гранд Отеле?

"Нравиться?" Я ухмыльнулся. — Это роскошь, которую я просто не могу себе позволить, герр Моэм. Это работа, вот и все. После войны найти работу в Германии было не так-то просто. Часы обычные, и отель - хорошее место. Единственная причина, по которой я это делаю, это деньги. День, когда они перестанут управлять мной, — это день, когда я выпишусь».

"Я согласен. У меня нет времени на мужчину, который говорит, что его не интересуют деньги. Это значит, что он не уважает себя. Я сам пишу только за деньги в эти дни. Уж точно не ради удовольствия. В его глазах появилась слеза «Нет, это уже давно вышло из головы. -то еще имеет значение. Мне восемьдесят два года, герр Вольф.

— Вы сейчас над чем-нибудь работаете, сэр?

«Книга эссе, то есть ничего особенного. Эссе похожи на политиков. Они сильно что-то меняют, а меня не очень интересуют какие-либо изменения в моем возрасте».

Появился крупный и неуклюжий мужчина с выявлением псориаза, обнаружение в яркую рубашку, и попадание непосредственно в поднос с отравлениями, где намешал себе питье, как будто слишком нетерпеливый, чтобы ждать, пока дворецкий приготовит его для себя.

«Это мой друг Алан, — сказал Моэм, возвращаясь к английскому. «Алан, подойди и поздоровайся с другом Робина. Уолтер Вольф. Он немец, и мы ожидали, что после ужина он сыграет с нами пару резин».

Когда появился Робин Моэм и объявил, что обед готов.

«Слава богу, — сказал Моэм.

«Ронни Ним звонил, когда ты был в ванне, — сказал неуклюжий мужчина Моэму. «Кажется, что MGM собирается сделать Painted Veil , но хочет другое название. Они называют его «Седьмой грех ».

"Фу." Моэм поморщился. «Это чертовски опасное название».

— Это седьмая заповедь, — сказал Робин.

«Меня не волнует, есть ли это в Версальском договоре. В наши дни никого не шокирует супружеская измена. Не со временной войны. Прелюбодеяние обычное дело. После Освенцима супружеская измена считается мелким правонарушением. Помяните мои слова: фильм принесет убытки».

Мы пошли ужинать.

Робин Моэм не преувеличивал; его дядя держал отличный стол. Ужин получен из яиц в заливном желе, цыпленка по-мэрилендски, из экспорта лесной земляники, мороженого из авокадо — чего я не любил — и все это запивалось превосходным Пулиньи, а еще самым лучшим Сотерном. После этого Моэм закурил трубку, нацепил себе на носовые очки в роговой оправе и вложился в карточную столу, где я стал партнером Робина, и мы увеличили и увеличили две каучука. Старик был демоном моста.

— Вы неплохо играете, герр Вольф. Ваш партнер не объявлен. Это опережает его игру. Не переусердствуйте с картой, пока не наступит ваша очередь играть».

Я уверен. "Спасибо."

— Не упоминай об этом.

Когда мы закончили играть в карту, Моэм сел рядом со мной на диване, подогнув под себя ноги, обнажая шелковые носки и подтяжки для носков, и задав мне всевозможные личные вопросы.

"Ты женат?"

«Три раза. Мне не везло с женщинами, сэр. На встречах я женился меньше всего. Моя последняя жена ушла от меня, потому что больше меня не любит. большей частью моих денег.

Моэмплюс. «Ты горький. Мне нравится, что. Тра ла ла. Вы хотели бы еще выпить?"

"Нет, сэр. У меня было достаточно."

Мы еще немного поговорили, ровно в одиннадцать часов. Сомерсет Моэм не объявил, что ему пора спать.

— Вы мне нравитесь, герр Вольф, — сказал он, прежде чем подняться наверх. «Приходите еще. Приходи скорее».


ШЕСТЬ

Энн Френч был в восторге, когда на следующий вечер в своем доме на холмах над Вильфраншем я сказал ей, что был на вилле Мореск, чтобы поужинать и поиграть в карты.

"Как здорово. На что это похоже? Это очень походно?

«Кэмп» не было английским словом, которое я оснащал, и Энн пришлось объяснить.

«Он очень английский, — сказала она, — хотя, как ни странно, его назначение французское. От французского термина se camper , переносящего «преувеличенно позировать». Но в английском мы используем его, чтобы описать что-либо возмутительно или демонстративно гомосексуальное».

— Тогда да, это очень по-лагерному. Хотя я не могу винить старика во вкус. Он живет очень хорошо. Все самое лучшее. Персонал около десяти человек, включая дворец и несколько садовников. Он мало ест и мало пьет. Просто разговаривает и играет в карты. Хотя во время игры в разговоры карты запрещены. Он свирепый игрок. Мы можем много работать, чтобы довести вас до высокого уровня, если я могу порекомендовать вам занять мое место».

— А пока ты можешь быть моим шпионом. В следующий раз, когда вы пойдете, я хочу подробно описать все. Дом и сад. Есть украшенные статуэтки? Кто еще прибывает? И узнайте, что он думает о современных людях. Кого он оценивает. Кого он ненавидит. И его друг, конечно. Узнай о нем. По общему мнению, последний, Джеральд, был полной пьяницей и развратником. Скажите, а мальчиков было много? Оргия была?»

"Нет. Это разочаровывало. Друг и компаньон Моэма — человек с тяжелым псориазом по имени Алан Сирл, который также является его секретарем. — Если уж на деньги то пошло, мне тоже понравился старик. , знаменитые друзья, но он не случаен. Оказывается, у нас есть что-то общее».

— Вы недовольны?

Я смеялся. "Следующий вопрос."

— Он пишет?

«Очерки».

«Ой. Никому они не интересны. Сочинения для школьников.

«Нет, но он сказал мне, что вы можете увидеть его точную версию в телефильме под названием « Квартет» , снятом на три студии или четыре года назад».

— Когда ты возвращаешься?

"Я не знаю. Когда они меня спросят, я полагаю. Если меня спросят".

— Думаешь, они будут?

— Ему восемьдесят два. В этом возрасте возможно все».

«Я не уверен, что согласен. Конечно-"

«Времени мало для такого человека. Скорее всего, да, они спросят меня снова».

Случилось так, что на каждую ночь мне снизилась стойкость регистрации отеля и были определены, могу ли я быть свободны этим вечером; Я был.

На этот раз великий человек был в более экспансивном настроении. Он рассказал о встрече с королевой и множеством других знаменитостей, бывших на вилле, включая Черчилля и Герберта Уэллса.

«Каким был Черчилль?» — вежливо выбрал я.

«Похожа на старую фарфоровую куклу. Очень розовый. Очень хлипкий. Волосы как паутина. Если вы думаете, что я старею, вы должны увидеть его. Он вздохнул. «Это очень грустно, правда. Перед войной — первая войной — мы вместе играли в гольф. Я рассмешил его, понимает. Господи, это, должно быть, было сколько-девятнадцать десять? Христос. Разве время не летит?»

Я предпочел, а затем без всякой причины, которую я мог бы придумать, кроме того, что я хотел, чтобы он знал, что я могу, я процитировал Гете по-немецки.

«Давайте исходмся в течение гула времени, водоворотов случайностей; пусть и боль, успех и неудача с заменой друга друга, как им вздумается, — только действие может создать человека».

— Это Гёте, не так ли? — сказал Моэм.

« Фауст ». Я с трудом сглотнул. «Всегда меня немного душит».

Моэм Эдд. — Ты все еще молодо выглядишь, Уолтер. С добрыми двадцатью годами действий впереди вас. Но не облажайся, дорогой мальчик.

"Нет, сэр. Я постараюсь этого не делать.

«Я много трахался и трахался в своей жизни». Он вздохнул. «Конечно, довольно часто они пользуются одним и тем же. Серьезно. Я бы уже был рыцарем королевства, если бы не трахался так вопиюще. Но тогда я полагаю, вы привыкли к этому. Вы должны видеть все виды вопиющего поведения в Гранд Отеле.

«Конечно. Но мне не о чем говорить».

«У богатого есть время потрахаться. Но бедняки только и обращаются об этом читать. Они слишком заняты, предпринимают попытки на жизнь, чтобы много трахаться».

— Я полагаю, что вы, вероятно, правы.

— А до войны Робин рассказал мне, что вы были детективом в отеле «Адлон» в Берлине.

"Вот так."

«Тогда вы, должно быть, были, в прошлом, еще престижнее поведения. Берлин был хранилищем, где можно было находиться в течение двадцати лет. Специально для таких, как я. Моя первая пьеса была поставлена в Берлине. Макс Рейнхардт. В театре-кабаре Schall und Rauch. Маленькое место.

«На Кантштрассе. Я запомню это. К сожалению, кажется, я все помню. Я так много хотел бы забыть, но как ни попытаться, этого просто не происходит. Кажется, я не могу вспомнить, как это сделать. В жизни многого не просишь, не так ли? Чтобы забыть то, что причиняет тебе боль. Как-то."

«Горько и сентиментально. Мне это тоже нравится." Он закурил сигарету от серебряной пачки на столе. Мы ждали обеда, а затем неожиданной игры в бридж. на эту тему.

"Что с ним случилось?" — определил Робин.

— Я забыл, — сказал Моэм, а потом расхохотался. «Дорогой старый Макс. Он был из одних счастливчиков. Евреи, я имею в виду. Вышел в начале восьмого и уехал в Америку, где умер слишком рано, в тысяча процентов сорока пяти. Почти все мои друзья уже ушли. В том числе и замечательный Адлон. О, это был хороший отель. Что случилось с этой парой, которая является владельцем места? Луи Адлон и его милая жена Хедда.

«Луи был убит русскими в тысяча тысячах сотен сорок пятом году. С сапогами для верховой езды и его навощенными усами, принятыми для немецкого генерала». Я пренебрежительно пожаловался плечами. «Большую часть Красной Армии составляют просто крестьяне. Хедда? Ненавижу думать, что с ней случилось. Думаю, как и остальные женщины в Берлине. Изнасиловали. И снова изнасиловали».

Моэм грустно. — Скажи мне, Уолтер, как получилось, что ты стал детективом в «Адлоне»?

«До 1932 года я был копом в берлинской полиции. Моя политика перехода, что я должен был уйти. Я был социал-демократом. Что для нацистов было равносильно тому, чтобы быть коммуникабельным».

"Да, конечно. И как долго вы были полицейским?

"Десять лет."

«Христос. Это целая жизнь».

«Конечно, в то время так кажется».

После обеда и пар резинок Моэм сказал: «Я хочу поговорить с вами наедине».

"Хорошо."

Он поднял меня по деревянной лестнице в своем любимом месте, которое находилось внутри отдельной стоящей конструкции на вершине плоской крыши. В столовой был большой стол, камин, и не было окон с видом, который мог бы быть от особого человека от простых дел написания романа. На книжной полке стояло несколько любимых изданий, а на журнальном столике — несколько экземпляров журнала Life . Еще один таитянский спарринг-партнер Джерси Джо был на стене, но с лучом от маяка на юго-западном конце мыса это было немного похоже на нахождение на палубе корабля, капитаном которого был Моэм, похожий на Ахава. . Мы сели на противоположных концах большого дивана, и тут он перешел к делу.

— Вы производите впечатление честного человека, Уолтер.

«Насколько это возможно».

«Можно сообщить, что вы бы не работали консьержем в «Гранде», если бы не были».

«Возможно. ».

— Ты еще больший циник, чем я, Уолтер. Ты мне нравишься все больше и больше».

— Я немец, мистер Моэм. У меня была большая практика с цинизмом. У всех нас есть. Тысячетонный весенний цинизм Германии стал причиной Краха Веймарской Республики и подарил нам тысячелетний рейх».

— Думаю, да.

«Что я могу сделать для вас, сэр? Ты привел меня сюда не для того, чтобы помочь мне покаяться в моих грехах».

— Нет, ты прав. Я пришел, чтобы рассказать вам о некоторых из моих. Дело в том, Уолтер, что меня снова шантажируют.

"Опять таки?"

«Я богатый старый педиатр. У меня больше скелетов в шкафу, чем в римских катакомбах. Быть шантажистом для такого человека, как я, не столько профессиональным риском, сколько экзистенциальным состоянием. Я трахаюсь, поэтому мне требуются деньги, требования с угрозами».

— Заплати ему, кто бы это ни был. Вы достаточно богаты.

«Это профессионалы».

— Так что иди в полицию.

Моэм тонко поднят. — Мы оба знаем, что это невозможно. Шантажисты работают по тому же принципу, что и мафия. Они охотятся на уязвимое большинство людей, которые не встречаются в полицию. Их сила в нашем молчании».

— Я был в виду, зачем мне беспокоиться?

— Потому что ты раньше был полицейским, и потому что мне нужна твоя помощь.

— Не вижу, чем могу быть вам полезен, мистер Моэм. Я консьерж. Мои детективные дни давно прошли. У меня непростая работа — провожать веселых вдов в гостинице, не говоря уже о профессиональном шантажисте. Кроме того, я немного плохо соображаю в эти дни. Я все еще пытаюсь понять, откуда вы знаете, что я был детективом.

— Вы десять лет служили в берлинской полиции. Вы сами нам сказали.

— Да, но это кто-то другой сказал тебе, что я был быком в отеле «Адлон». Я уверен. "Но кто? Подождите, это был Хенниг, не так ли? Гарольд Хайнц Хенниг. Я видел, как он спорил с твоим племянником перед "Золотой вуалью" пару недель назад. Так что это его ракетка.

— Никогда о нем не слышал.

«Я забыл. Он больше не может себя так, не так ли? Он зарегистрирован в Гранд под именем Гарольд Хайнц Хебель. Это он рассказал тебе обо мне, не так ли?

Вот так. Хебель. Он рассказал племяннику о вас.

— идея Его?

— Он сказал, что знает о войне и что вы надежны. И честный. Маловероятно это возможно».

«Это было мило с его стороны. Не то чтобы он знал, как пишется «надежный» и «честный». Этот человек преступник».

"Я знаю."

«Ну тогда зачем принимать его рекомендацию? Почему бы не взять на себя местного человека? Француз».

"Это просто. Видишь ли, Уолтер, меня шантажирует Гарольд Хайнц Хебель.

«Теперь я действительно сбит с толку».

«Дело в том, что Хебель требует довольно больших денег за компрометирующую фотографию меня и некоторых других людей. Он хочет, чтобы я подумал, что могу закрыть с приближением с полной уверенностью. Он сказал, что ты будешь из тех, кто проследит за тем, чтобы он выполнил свою часть закрытия. И что вы не из тех людей, которые нервничают, вероятно дело с крупной суммой денег.

«Теперь я все слышал. Шантажисты рекомендуют детективов. Или бывшие детективы. Это звучит угрожающе похоже на то, как лосось рекомендуется хорошего браконьера».

«Это имеет смысл, если подумать. Хорошая сделка не является одной из проверенных сделок, если стороны считают, что ее обманули. Hebel хочет, чтобы я был уверен, что получаю отдачу от своих денег».

— Я не могу вам помочь, мистер Моэм. Ты мне нравишься. Мне понравился мой ужин. Мне жаль вас. Но я просто не могу тебе помочь».

— Он сказал, что ты это скажешь. Хебель».

— Он сделал, да?

— Он сказал, что я должен сообщить ему, если ты не помог, и тогда он, вероятно, сможет убедить тебя сам.

— Он сказал как?

Моэмплюс. «О боже, да. Ты интересный человек, Уолтер. Или лучше сказать герр Гюнтер? Да, у тебя была интересная жизнь. Карьера в СС и СД. Среди работающих на доктора Геббельса. Вы должны когда-нибудь рассказать мне обо всем этом. Звучит весьма волнительно. Он потерял, что передал вам, что если Франция Сюрте знает, что вы живете здесь под вымышленным именем, вы выберете работу и будете немедленно депортированы обратно в Берлин, где американцы наверняка почти повесят вас. По какой причине, он не сказал. Но я должен признать, что это звучит серьезно.

— Пошел ты, — сказал я и встал. — Да пошел ты, твой странный друг и твой странный племянник.

— На самом деле, я думаю, нам всем будет пиздец, если мы не сможем что-то придумать, герр Гюнтер. Садиться. И давай поговорим об этом с-с-Разумно. Он прямо. — Ты знаешь, что я прав. Так что просто успокойся и подумай о том, что говоришь».

— Как я уже говорил, Хебель — тоже вымышленное имя. Его могут депортировать». Я сел и закурил сигарету. Я тоже курил, но больше всего хотел засунуть его в налитое кроваво-глазным яблоком старика.

"Возможно. Но готов пойти он рискнуть. Вопрос в том, готовы ли вы на такой же риск, герр Гюнтер? У тебя хорошая работа. С перспективой заработать на мне немного дополнительных денег. для того, чтобы сбить его с ног?

— Поверьте мне, если бы вы знали об этом человеке, как я, вы бы знали ответ на этот вопрос.

«О, я могу в это обратиться. Мужчина — змея. Но, пожалуйста, так не должно быть, герр Гюнтер. Все, что вам необходимо сделать, это согласиться быть моим агентом в этом вопросе, и все эти неприятности нут. Мы можем быть друзьями. Вы не обнаружены?

— Это он шантажирует меня сейчас или вы, мистер Моэм?

«Ну же. Я просто повторяю то, что сказал мне Хебель».

"Действительно?"

«Может быть, да. За что приношу свои извинения, сэр. Но я отчаянный человек. Вы можете взять его с собой в казино и купить на нем фишки».

«Может быть, ты в отчаянии. Но этой парню нельзя доверять. То, что я посредник, ничего не меняет. Христиан, насколько ты знаешь, я часть той же аферы. Ты не знаешь обо мне самого главного. Как вы можете быть уверены, что я не куплю фотографию, а сама потом вас шантажирую? Вы не можете. Вот что касается шантажа. Это грязное дело. Все твои друзья до того момента, пока они не рассчитываются и не трахают тебя».

«Ты делаешь доброе дело. Но у меня нет выбора, кроме как рискнуть».

— Можно я буду откровенен?

"Будь моим гостем."

«Все в мире знают, что ты гомосексуалист. Что из этого? Влияет ли это на что-нибудь? Вы получили приглашение на королевскую свадьбу в Монако. Ты не приходило в голову, что то, что ты делаешь в своей собственной, больше не имеет значения для людей?

— Возможно, во Франции так и есть. И Италия, конечно. Но в Англии это имеет большое значение. гомосексуальность является преступлением в моей стране, и я бы не хотел, чтобы мне помешали когда-либо вернуться. Кроме того, на фотографиях есть нечто большее, чем просто то, что я гей.

Несколько секунд я угрюмо курил.

"Десять процентов. Если я собираюсь играть агентом, я хочу надлежащее агентское вознаграждение. Десять процентов".

«Хорошо. Десять процентов так».

— Так расскажи мне о фотографиях.


СЕМЬ

До войны я работал на британскую секретную службу», — сказал Сомерсет Моэм. «В основном я жил в Женеве. Но какое-то время я попал в тогдашнем Петрограде. Не буду утомлять вас подробностями моей деятельности, но под моим контролем оказалась большая группа британских агентов. Откровенно говоря, этот бизнес всегда привлекал гомосексуалистов, потому что гомосексуалы привыкли жить своей жизнью в тайне — по месту происшествия в Англии, где за гомосексуализм все еще можно получить до двухлетия. Молчать о том, кто вы и что вы такое, — вторая природа английских гомосексуалистов. Ситуация не сильно рисковалась со времен Оскара Уайльда. Вот почему так много гомосексуалистов, как Ишервуд и Оден, уехали в Берлин через двадцать лет. Потому что это был рай для педиков. И весская причина, почему я живу здесь. Впрочем, это все кстати. У меня до сих пор много друзей в SIS. Многие из них, в том числе сэр Джон Синклер, нынешний глава МИ-6, были моими агентами. Кроме того, это не тот бизнес, из которого можно выйти на проигрыш.

Я мрачно настроен. «Разве я этого не знаю? Я уже много лет пытался уйти из детективного бизнеса, но это не дает мне исход».

"Да. Я сожалею об этом."

"Я сомневаюсь в этом."

Моэм мгновение смотрел в пространство, а потом поправил свой монокль. «С тех пор я то тут, то там выполнял небольшие заказы для СИС, — возвращается он. — И я приветствовал друзей и знакомых на вилле Мореск. Виктора Ротшильда: Энтони Блант и Гай Берджесс. они перешли на работу в МИ-5: МИ-5 — британское агентство внутренней и контрразведки. Блант менее известен, по случаю, кому-либо за пределами мира изобразительного искусства. Но Гай Берджесс теперь печально известно в результате пресс-конференции в Москве всего несколько месяцев назад, когда почувствовал, что он и еще один человек, Дональд Маклин, были давними шпионами в Советском Союзе, где они оба сейчас живут. . Возможно, вы читали об этом в газетах. Как бы то ни было, Гай всегда был гомосексуалистом. Если уж на то пошло, то и Энтони. И есть фотография, на которой мы и еще несколько человек легализовали возле моего использования. Это фотография, которой владеет ваш друг Гарольд Хебель, и которую он угрожает отправить в английскую прессу. Не могу передать вам, какое смущение я испытал бы, если бы в британских газетах стало известно, что мы с Гаем близки. Дело не только в нашей гомосексуальности, как вы, я, понимаю, герр Гюнтер; это также вопрос моей лояльности к моей стране. Я не советский шпион. Никогда не было. Кто знает, какие неприятности могут причинить мне газеты? Конечно, у меня были контакты с людьми, которые работали на петроградскую ВРК и ЧК — предшественницу КГБ, — когда я был там. Так что вы можете видеть, насколько я уязвим. Особенно в Америке. Сенатор Маккарти предшествовал не только коммунистам, но и гомосексуалистам. Например, так называемая лавандовая паника. Так. Визы в США Расторгнуты выгодные контракты на фильмы. Пока мы разговариваем, MGM снимает фильм по одной из моих книг. И United Artists планируют снять мой рассказ в следующем году. Я могу быть самым лучшим писателем в мире, но я не застрахован от общественного мнения. Не говоря уже о смущении, что это может случиться у моего бедного брата Фредерика в Англии, который, так уж случилось, является бывшим лордом-канцлером. Мы никогда не были близкими, он и я, но я хотел бы избавить его от этого, если это возможно. Он очень старый. Даже старше меня.

«Откуда Хебель взял эту фотографию?»

«Есть несколько возможных ответов. На той вечеринке у нас было несколько мужчин, которые могли фотографировать: Дэди Райлендс, Рэймонд Мортимер, Годфри Уинн, Пол Хислоп. Но, скорее всего, это был мой бывший друг и компаньон Джеральд Хэкстон. Я встретил Джеральда во время Великой войны, и мы были вместе до конца его жизни. Он умер в тысяча тысяч сотен сорок четверти года. Джеральд был замечательным человеком, и я очень любил его, но, несмотря на мою щедрость, Джеральд тратил слишком много и всегда был в долгах, в основном перед обычным казино. Чтобы заработать дополнительные деньги, он, возможно, продал. Лулу часто бывал здесь в тридцати годах, и многие гости виллы Мореск, включая меня, были его благодарными клиентами. Он и на фото. После этого он уехал жить в Австралию, занимаясь тем, в чем я не уверен совсем. Но он объявил здесь пару лет назад, требуя денег за несколько писем, написанных им мной и некоторыми из самых знаменитых друзей.

— И что потом произошло?

«Я расплатился с ним. С чеком».

— Кто раньше этим делом для вас?

«Адвокат в Ницце. Месье Гри.

— К вашему удовлетворению?

"Полностью. Но чем вы чаще спросите, я не могу его использовать снова. К сожалению, он умер совсем недавно.

— Если бы фотография была сделана у Луи Леграна, то он наверняка воспользовался бы операцией в то время, не так ли?

"Да, это правда. Но теперь я подозреваю, что он, возможно, не использовал его, потому что он воспламенился в нем. "Мой адвокат написал ему письмо, в котором сообщается Лулу, что, если он когда-нибудь найдет более опасные потребности в деньгах, мы непременно передаем дело в руки полиции. страна запрещена законом, его могли легко депортировать».

«Итак, не могли бы вы, что возможно сразу, что он решил использовать ее Гарольду Хебелю?»

"Да я бы."

— У вас есть отпечаток, который вы можете мне показать?

Моэм подошел к столу в столовой и выдвинул ящик. Он вынул большую черно-белую фотографию и протянул ее мне без колебаний и смущений, что, вероятно, произойдет с кем-нибудь, кроме него, воздействующего на нервы. Но в десять восемь два, я думаю, он извинялся или стыдился того, кем он был.

Это был хороший бассейн; на каждом углу висела декоративная свинцовая шишка с трамплинами на одном конце и мраморной маской Нептуна размером с мишень для лука на столе. В бассейне тоже была вода. Галлоны этого. Я надеюсь не отрывать глаз от воды, но это было трудно. Любого уважающего себя сатрапа вполне удовлетворила бы явная роскошь, вполне вероятно, множество пораженных мужчин и юношей в разной степени возбудимости, группировавшихся вокруг маски Нептуна и уделявших внимание приапическому вниманию большинства очам бога. рот. Как и в случае с непристойными фотографиями, Аретино делал самые провокационные снимки. Веймарской республике, когда в Берлине видели американскую порнографию.

"Кто есть кто?" Я посоветовал. «Немного сложно отличить кого-то».

— Это Гай, — сказал Моэм. — Это Энтони. А это Лулу.

— Мальчики возвращаются мальчиками, я полагаю.

"Довольно".

— Он предлагает вам негатив?

"Да."

— Сколько он хочет за это?

«Пятьдесят тысяч долларов США. Наличными. За негатив и отпечатки.

«Это большие деньги для праздничного снимка».

«Именно поэтому я хочу, чтобы кто-то заслуживающий доверия справился с уверенностью вместо меня. Кто-то, кто знает, что, черт возьми, они делают. И кто не собирается слишком нервничать или перевозбуждаться. Кто-то, как ты. По случаю, так говорит Гебель. Он сказал мне, что у вас есть опыт борьбы с шантажистами. Это правда?"

"Да."

— В Берлине?

"Да."

— Может быть, вы мне об этом расскажете? Просто из интереса, я имею в виду. Я думаю, что имею право знать, какую услугу я покупаю, не так ли?

— Вот что касалось шантажа, — сказал я. «Скоро вы обнаружите, что у вас вообще нет никаких прав». Я пожалел плечами. «Но конечно. Я вам скажу. Не то, чтобы есть что Вспомнить. Заметьте, это было довольно много лет назад, так что, в отличие от той фотографии, к сожалению, история теперь немного зернистая. Должно быть, это было январь тысяча радиоактивных частиц восьмого года. Много времени спустя после того, как я ушел из полиции, и через год или два после того, как я ушел из Адлона. Когда я работал специальным сыщиком в Берлине и ранее — ну, это не имеет значения. Но есть одна деталь, которую вы уже знаете. Личность шантажиста. Видите ли, леопард не меняет своих пятен. Шантажистом был человек по имени Гарольд Хайнц Хенниг, но я боюсь, что вы знаете его лучше, чем Гарольд Хайнца Хебеля.


ВОСЕМЬ

БЕРЛИН

1938 г.

Меня шантажируют».

— Мне очень жаль это слышать, сэр.

«Мой старый адъютант сказал мне, что вы были полицейским, а теперь — частным сыщиком, и я решил, что раз мы старые товарищи, то я могу воспользоваться к вам за помощью».

— Я очень рад, что вы сделали это. Это было давно, капитан.

"Двадцать лет."

— Вы хорошо выглядите, сэр.

— Спасибо, что сказал это, Гюнтер, но мы оба знаем, что это неправда.

Капитану Ахиму фон Фришу, должно быть, было за шестьдесят, но выглядел он намного старше, даже иссохшим; волосы его были цвета олова, а когда-то красивое лицо выглядело осунувшимся и плохо выбритым. Он был одет в темно-серое пальто с толстым меховым воротником, монокль и серые лайковые перчатки, а в руке у него была трость с серебряной ручкой. Но даже воск в его имперских усах орлиного крыла выглядел изношенным и высохшим, а от его лица сильно пахло нафталином. Он вел себя именно так, как можно было бы ожидать от старого прусского кавалерийского офицера, строгого и учтивого, но я обнаружил его как доброго человека, глубоко заботившегося о благополучии подчиненных ему людей, о встрече в 1918 году я узнал. был один. Может быть, прошло двадцать лет с тех пор, как я видел его, но такого товарищества не забыть. Я бы сделал все для моего старого армейского капитана. Однажды он схватил меня за воротник моей туники и вытащил, когда я наткнулся на выявление на линии, которую прицеливал захватили снайпер. Через несколько секунд пуля 303-го калибра, предназначенная для моей головы, попала в заднюю стенку окопа.

Мы находимся в моем кабинете на четвертом этаже Александра Хауса. Помещение исхода было, но исход, и из моего старого офиса в Полицейском президиуме на противоположной стороне Александерплац открылся прекрасный вид, где я проработал много лет детективом, пока политика не вынудила меня уйти в отставку. Благодаря нацистам дело частного сыска оживилось — в основном пропавшие без вестибюля. В Берлине при нацистах постоянно пропадали люди.

Мой деловой партнер Бруно Шталекер шумно закурил трубку и неловко поерзал на стуле, но ему было далеко не так неловко, как бедному капитану фон Фришу.

— Думаю, я бы предпочел об этом убийстве только мы с тобой, Гюнтер, — сказал он.

— Герр Шталекер — один из моих оперативников, пользующийся полным доверием. Вы можете свободно говорить перед ним. Я рассчитываю, что он проведет большую часть моей следственной работы».

"Я ценю это. Однако я действительно должен показывать. Это довольно сложно и так".

Я уверен. — Бруно, не будешь ли ты так любезен выйти замуж? А еще лучше, не могли бы вы принести мне пачку «Мюратти»?

— Конечно, босс, как скажешь.

Шталекер схватил свое пальто с вешалки для шляпы и, все еще куря вонючую трубку, вышел на лютый январский холод.

Когда он ушел, я закурил драгоценный сигарету, развел огонь, привел в порядок скрепки, натер ноги и терпеливо ждал, когда капитан фон Фриш перейдет к делу. Терпение — ключ к каждому клиенту, которого шантажируют. Они кому так привыкли нести ответственность за сохранение их грязного секрета, что почти немыслимо, чтобы они просто нарушили молчание и начали говорить об этом с кем-то, кого не видели со временной войны.

— Я не против сказать вам, что последние пять лет были адом, — сказал он и, доставил платок, прижал его к уголку глаз. «Часто я подумывал о том, чтобы покончить с собой. Если бы я сделал что-то похожее, это было бы очень опасно. Эй девяносто. Так сильно ухудшилось мое здоровье. Это мое сердце, переводит. Со временем восстановления обо всем этом, безусловно, убивает меня. Я просто, что не умру, надеялся заранее. Это разобьет ее сердце».

В большом большом сером армейском мундире, который он до сих пор отказывался снимать — большого пожара не было, и он сказал, что имел место ненормальный холод, — фон Фриш напомнил старый и почтовый немецкий линкор, который вот-вот потопят. в Скапа-Флоу, и даже сейчас он выпустил такой глубокий и безнадежный сильно вздох, как будто этот поврежденный корабль уже нырял перед пучину в водяную могилу на дне ледяного Северного моря.

— Вам обратный звонок, сэр. Или написано. Я был бы рад прийти к вам домой. Где ты живешь в эти дни?» Я взял ручку и приготовился записать некоторые детали.

«Юго-запад Берлина. Фердинандштрассе, дом двадцати шести, в Восточном Лихтерфельде. Прямо за углом от станции S-Bahn. Спасибо, очень мило с вашей стороны, но медсестра милая девушка, и я бы не хотел, чтобы она услышала что-нибудь о моем грязном прошлом. Хорошую медсестру сейчас трудно найти. Хотя она становится довольно дорогой».

— Наверняка барон все еще богатый человек.

«Уже нет. Эти ужасные люди едва не обескровили меня».

"Я понимаю. Тогда, возможно, вам лучше просто рассказать мне об этом.

Он расстегнул шерсть и начал немного расслабляться.

«Я никогда не был женат. Возможно, вы это знали. И если ты этого не сделал, то, возможно, ты поймешь, почему я этого не сделал, Гюнтер. Когда мужчина решает не жениться, он говорит о своей матери, что по разным причинам он никогда не встречал под девушку, но в основном причина всего одна. Самая старая причина из всех. Что никогда не может быть такими вещами, как правильная девушка. Если вы понимаете, о чем я".

— Я прекрасно понимаю, сэр. Во времена Веймарской республики, когда я был полицейским в «Алексе», мне кажется, я видел все возможные человеческие грани поведения. И много неизвестных тоже. Поверь мне, я невосприимчив к таким вещам. Моральное возмущение — это то, от чего в наши дни, вероятно, обнаруживаются только нацисты».

Это, конечно, было неправдой, но вы должны говорить об этом своим детям, иначе они никогда не откроются. У меня столько же морального возмущения, как и у любого другого человека, если предположить, что этого человека не зовут Адольф Гитлер. Согласно английской Daily Mail — в настоящее время продаваемой газете в Берлине, потому что это самая единственная газета, в которой началась эта история, — фюрер и большая часть германского верховного командования в настоящее время вы указали большое сопротивление по поводу женитьбы министра внутренних дел. Война, фельдмаршал, фон Бломберг, женщины оборот и еще более высокие нравы по имени Эрна Грун. Вероятно, это было низко общеизвестно в Алексе и вокруг него, потому что Эрна Грун была проституткой и бывшей декораной моделью. Говорили, что у парней из отдела нравов на ней была досье толщины почти с черепом фон Бломберга.

«В августе тысячалеток третья треть, — начал фон Фриш, — встретила мальчика в туалете на вокзале Потсдамской площади. Его звали Баварец Джо, и он был… ну, он был…

Я уверен. «Теплый мальчик для холодной ночи. Я понял, капитан. Нет нужды говорить больше о том, что именно произошло. Лучше всего добраться до видео. Я имею в виду шантажиста.

«После этой связи, когда я садился в поезд, идущий на запад, вошел другой мужчина и сказал мне, что он начальник полиции. Кажется, он сказал, что его зовут комиссар Крогер. Это не так. Он даже не начальник полиции, не говоря уже о комиссаре. Так или иначе, он сказал, что видел, что именно произошло, и пригрозил арестовать меня за то, что я семь стодесят пятый, то есть гомосексуалист. Затем он предложил снять обвинение, если я заплачу ему пятьсот марок наличными. В то время у меня было около двух сотен, поэтому я передал это и оплакивал его в свой банк на следующий день, где я оплачу ему бесконечность. И я сделал."

— Что это было за банк?

«Дрезднерский банк на Бисмаркштрассе».

Я проверил и сделал пометку в банке, не то чтобы это было важно, но большинству клиентов нравится, когда вы выполняете несколько пометок.

«Я думал, что это конец. Но через несколько дней Шмидт — это его настоящее, Отто человека Шмидт — вернулся с другим, который действительно был настоящим офицером гестапо по имени Гарольд Хайнц Хенниг, работавший в отделе II-H, имя которого, как мне известно, существует в ходе гомосексуальности. Они сказали у меня еще больше денег, точнее, еще тысячу марок. И снова я поплатился. Они сказали, что если я откажусь отправиться, они позаботятся о том, чтобы меня отправили в концлагерь, где мне посчастливится продержаться год».

"Наличные?"

"Всегда. Мелкие купюры тоже.

"Хм."

— Но это было только начало, и с тех пор я плачу этой паре негодяев тысячу в неделю, что в настоящее время составляет почти двадцать пятьдесят тысяч марок. Боюсь, мне не по карману такси, которое привезло меня сюда сегодня утром.

Я свистнул. Двести пятьдесят тысяч марок — самая привлекательная цифра, какую только можно увидеть за пределами класса жизни в Берлинской школе искусств.

"Это много денег."

"Да, это так."

«Послушайте, при всем уважении, сэр, эта лошадь убежала. Я не понимаю, как мне помочь закрыть дверь конюшни сейчас.

— По той простой случайности, что меня теперь шантажируют те самые самые люди — или, по случаю случившегося, один из них, капитан Хенниг, — совсем по-другому и по совсем другому поводу. Не за деньги. По случаю, на данный момент. Это молчание, кажется, требуется прямо сейчас. Если бы это не было так трагично, это сложилось бы забавно. Но здесь мне нужна твоя помощь, Гюнтер. Я предполагаю, что у гестапо есть кодекс поведения. Эта коррупция осуждается даже среди нацистов. По-видимому, у этого капитана Хеннига есть начальник, и его можно обследовать, что он вряд ли обрадуется известию о взяточничестве в своем отделе.

— Каков этот человек, Хенниг?

«Молодой, гладкий, наглый. Умный тоже. Всегда в штатном. Хорошие костюмы. Покупает шляпы в Habig. Наручные часы Ролекс. Ездит на черном «Опеле Капитане», а это значит, что я никогда не мог следить за ним. Мы всегда встречаемся в местах обитания. И никогда не в одном и том же месте Америки».

Я медленно ошибаюсь. Я не против неприятностей. Это профессиональный риск, но уже это дело начинает выглядеть так, как будто это может быть больше, чем обычное количество неприятностей, которые в нацистской Германии всегда опасны.

«Насколько я помню, — сказал я, — II-H управляется двумя отвратительными ублюдками, Йозефом Майзингером и Эберхардом Шиле. Скорее всего, они получают большую часть всего, что этот человек Хенниг вымогает у вас. Я бы очень удивился, если бы их не было. Но у Мейзингера есть начальник, которым он подчиняется. Я знаю человека по имени Артур Небе, который не совсем беспринципен. Может быть, он скептически относится к этой грязной деятельности. Я полагаю, что мы могли бы убедить его заставить их уволиться.

"Я надеюсь, что это так."

— Но подождите, вы сказали, что теперь они шантажируют вас, чтобы вы молчали. Если это не слишком смущает, может быть, вы хотели бы объяснить, почему. Мне это не совсем ясно».

«На самом деле, это совсем не стыдно. Отто Шмидт провел время у врача. Пока он был там, Шмидт сообщил некоторым другим людям в гестапо, что он шантажировал меня в течение нескольких лет, и эти идиоты умудрились спутать меня с главнокомандующим армией — вторым главой номером Бломберга, генерал-полковником фрейхерром Вернером фон Фричем. Вы понимаете, это Фрич с буквой « т ». Он старший старший закалки и совершенно точно не нацист, так что, возможно, они ищут предлога, чтобы найти его. Другими словами, вероятно, что его намеренно приняли за меня, очернить свое имя и заставить его уйти из армии. И теперь меня шантажируют, чтобы я молчал о том, что я знаю об этом».

«От Хеннига».

«От Хеннига».

— Кто тот офицер гестапо, который пытается свалить это на генерала фон Фрича?

«Комиссар по имени Франц Йозеф Хубер. И детектив-инспектор Фриц Фелинг.

— Но это не имеет никакого смысла, — возразил я. «Они уже избавились от фона Бломберга. Несомненно, фон Фрич лучше всего подходит для того, чтобы заменить фон Бломберга. Зачем избавляться и от него?»

«Смысл? Ничего из этого не имеет смысла. Вероятно, я понимаю, немая и непоколебимая верность Гитлеру — это все, что имеет значение для нацистов. Распространяется ли это знание о полной невиновности фона Фрича по всей цепочке до Геринга и Гитлера?»

«А если бы это было так? Что тогда, сэр?

"Только это. Назначен военный трибунал для слушания дел генерала фон Фрича десятого марта в Преуссенхаусе. Его возглавит Геринг, Редер и Браухич, а обвинение будет касаться параграфа 175 Уголовного кодекса Германии, который провозглашает гомосексуальность незаконным. До этого мне нужно решить, должен решить ли я из соображений, чем я рисковал, берясь за гестапо?»

«Навскидку я бы сказал, что никогда не стоит идти лицом к лицу с гестапо. В концентрационных лагерях полно людей, которые думали, что с ними можно договориться. вряд ли выны боль, сэр? Я имею в виду, ты можешь путешествовать? Вы не думали покинуть страну? Нет ничего позорного в том, чтобы убежать от нацистов. Многие другие уже сделали это».

«Я мог бы это сделать, — признался он, — если бы не моя пожилая мать. Может быть, я найду в себе силы куда-нибудь съездить. Но она, конечно, не будет. И я никогда не мог оставить ее. Это было бы немыслимо».

— Я вижу, ты в затруднительном положении.

"Вот почему я нахожусь здесь."

— Послушайте, вы говорили об этом с генералом фон Фричем? Я полагаю, что он был бы очень заинтересован в том, что вы хотите сказать.

«Нет, не сейчас. Я намерен лечь в свою постель, как только вернусь домой».

— Вы знаете, кто его адвокат? Вероятно, я понимаю, что это еще один высокопоставленный армейский офицер.

«Граф Рюдигер фон дер Гольц. Вы найдете его на Бендлерштрассе.

"Хорошо. Но сначала я поговорю с Небе. А может быть, и Франции Гюртнеру, министру юстиции. Возможно, он знает, что делать.

"Спасибо." Фон Фриш вынул бумажник, открыл и сунул его мне на два стола русских блюза. «Из того, что ваш коллега сказал мне ранее, этого должно быть достаточно, чтобы воспользоваться вашими услугами от имени моего в течение одной недели».

— Этого более чем достаточно, сэр.

Дело в том, что я бы взялся за его дело ни за что. Но спорить со стариком было бесполезно; Ахим фон Фриш был прусаком старой школы с большой гордостью, и он принял мою благотворительность не больше, чем предложил бы убрать мой офис или попробовать мои сигареты.

После того, как он ушел, я сидел и много раз носил имя Господа напрасно, что только повысилось мое кровяное давление. Потом Бруно вернулся с моим Муратти, и мне пришлось сразу же выкурить один, а также откусить от бутылки Korn, которая у меня была в ящике стола. Тогда я рассказал ему то, что сказал мне фон Фриш, и он много ругался и тоже выпил. Должность, мы были похожи на парочку священников на отдыхе.

«Это не дело, — сказал он, — это возможный политический скандал. Прислушайтесь к моему совету, босс; забудь об этом. С тем же успехом ты можешь искать Амелию Эрхарт, чем пытаться помочь этому старому Фридолину.

"Может быть."

«Возможно, об этом нет. Если вы спросите меня, вы засунете свою голову в пасть льва, и у вас мало шансов получить обратно ее обои ушами. Это просто нацисты укрепляют свою власть. Потом пожар Рейхстага, Ночь длинных ножей, когда убили Эрнста Рёма и руководство СА, а теперь это - выхолащивание армии. Это просто способ Гитлера сказать вермахту, что он главный. я совсем не удивлюсь, если он станет новым военным министром. В конце концов, кто еще там?»

— Горинг? — пробормотал я, сам не совсем веря в это.

«Этот толстый попинджей? Он уже слишком силен на вкус Гитлера».

Я уверен. — Да, ты прав, конечно. Слишком могуществен и слишком популярен среди масс». Я покачал головой. «Но я должен что-то сделать. В Турции капитан фон Фриш спас мне жизнь. Если бы не он, в моей голове была бы большая дыра там, где должны быть мои мозги».

Я дал Бруно широкий спектр для шутки, и, конечно, он не разочаровал; мой деловой партнер очень предсказуем, что, по большей части, является превосходным качеством для партнера.

«У тебя в голове большая дыра там, где должен быть мозг. Есть, если вы возьмете капитана в качестве клиента.

Я уже сделал. Я дал ему слово, что постараюсь помочь. Как я уже сказал, он спас мне шею.

— Послушай, Берни, вот что бывает на войне. Это ничего не значит. Спасение чьей-то было обычной вежливостью в окопах жизни. Это как дать мужчине прикурить его сигарету. Если бы у меня было десять марок за каждую спасенную жизнь ублюдка, я был бы богатым человеком. Забудь это. Он, вероятно, есть. Это ничего не значит, Берни.

— Ты не это имеешь в виду.

Итак, как насчет этого вместо этого? Выживание тогда было просто особенностью удачи, вот и все.

Я поднял шляпу.

"Куда ты идешь?" он определил.

— В штаб-квартиру гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе, — сказал я. — Я собираюсь найти эту льва.


ДЕВЯТЬ

ФРАНЦУЗСКАЯ РИВЬЕРА

1956 г.

Я потягивал прекрасно перемешанный буравчик, который носил Моэма с каменным камнем, исключительно то, что в писательской палате на крыше, и слегка врогнул, когда изысканный, как темно-синий джин проникает в мои затвердевающие поступления, формирует как альдегид хорошего качества. Почему еще кто-то пьет? Затем я закурил сигарету, сильно затянул фильтр и стал ждать, пока сладкий табак Вирджиния нанесет удар моим чувствам после притупляющего действия алкоголя. Почему еще кто-то курит? Тем временем, чтобы вошел черный худой кот, и что-то в наблюдательных, тревожных движениях наводило на мысль, что это был темный родственник моей души, пришедший наблюдатель, я не рассказала лишнего старому английскому писателю. Никогда не доверяй писателю, казалось, говорил мне кот; они пишут все подряд. Вещи, которые вы не хотели им говорить. этот Он уже знает ваше имя; не давайте больше никакой информации. Он будет использовать его в какой-нибудь книге, которую он пишет.

— Я был бы признателен, если бы вы подтвердили все это при себе, — сказал я. «Я бывший детектив из Берлина. Я не хочу, чтобы люди знали об этом».

"Конечно. Даю слово.

«В любом случае, это не та история, в которой кто-то может увеличить доверие», — сказал я. «Себя в том числе».

«В этом смысл истории, — сказал Моэм. «Я не люблю героев даже в лучшие времена и читаю предпосылку мужчин с понижением. Поверьте мне, это то, что продается в наши дни».

«Тогда сюрприз в том, что я еще не был в романе. Если серьезно. Оглядываясь назад, я должен был сделать гораздо больше, чтобы отговорить капитана от выбранных им курсов работы. Но он был моим старым командиром, и я привык делать то, что он просил. Что, на самом деле, не является оправданием удовольствия. Но вот оно. Это просто еще одно сожаление, которое я испытываю в десятитомной апологии, которая является виновником моей жизни».

— Десять томов, а? Это звучит интересно».

— Однако встречается шрифтом.

— Так что п-случилось? он определил. «В твою историю».

— Ничего хорошего, — сказал я. «Это была катастрофа для капитана, а со временем и для меня. Это снова привлекло ко мне внимание генерала Гейдриха, который позже в том же году шантажом привел к тому, что я вернулся в полицию, что перешло к работе на него и, в конечном счете, на СД».

«Шантажировали? Что у него было на тебе?

Я улыбнулась. «Ничего особенного. то, о чем он просил, — работать на него, — я был бы бы мертвецом.

Кот рассматривался на меня с медленным недоверием, что кажется сомнительным в достоверности оценки. Кошки просто знают, когда кто-то лжет или, в случае моего, искажает правду, чтобы соответствовать моей новой персоне. Вероятно, поэтому у меня нет кошек.

— И ты ходил в штаб-квартиру гестапо? Засунуть голову в пасть льву?

«Да. Я встречался с Хубером и Фелингом. — я думаю, Гиммлера и, вероятно, Гейдриха. Он не разговаривал со мной, но после того, как он поговорил с Хубером, они решили меня отпустить. , что это был его выбор. поговорил с другим военным судьей — его звали его Карл Зак — и поставил в известность. Именно он сообщил адвокату генерала о готовности моего капитана дать показания против звездного свидетеля гестапо Отто Шмидта.

«К тому времени все прошло быстрее, чем я думал, и с большей безжалостностью, чем я даже мог себе представить. Капитана фон Фриша уже арестовали в его доме в Лихтерфельде и поместили в штаб-квартиру на Принц-Альбрехт-штрассе, что гестапо со смехом назвало «защитным арестом». Обычно это трансферло. Там они подверглись его ужасному избиению, от которого он так и не оправился. Но он был безмерно смел и изменил свою версию — что он был тем фоном Фришема, который на самом деле потерял гомосексуальный акт в туалете на вокзале Потсдамской площади, а не генералом, — и в конце концов они были задействованы отпустить его. Я до сих пор помню в ужасных подробностях. Это не то, что вы когда-либо действительно забудете.

«Он положил голый на полукамеру в луже крови и мочи, и несколько минут мы думали, что он мертв. Все его тело было багровым, как спелая слива — у него действительно текла кровь из ушей — и только когда я дотронулась до него, он застонал, и мы поняли, что, вероятно, он все еще жив. Гестапо умело избило человека чуть ли не до полусмерти, а иногда и ближе. Беглый осмотр его тела показал, что он, вероятно, обнаруживает от нескольких сломанных ребер, сломанной ключицы, сломанной челюсти и множественных ушибов. Все его ноги и несколько зубов были вырваны плоскогубцами, один глаз вылез из орбиты. Я и раньше видел мужчин, которых избивали, но никогда так сильно и уж точно никогда не избивали так старо. Без возможности переноса его на хранение в Шарите только при условии, что мы не можем предположить, что медицинскому персоналу это правда о том, как он пришел. из-за его травмы, поэтому нам пришлось сочинить настоящего бременского музыканта из сказки о том, что он во сне вышел из дома на трамвайный путь. Не то, чтобы они столкнулись с нами, заметьте. Они неоднократно встречались с мужчинами и женщинами, которых избивали гестапо и СА. Как он сопротивлялся всему этому и придерживался своей истории, я никогда не узнаю.

«Несмотря на свои наблюдения, капитану каким-то образом удалось достаточно восстановиться, через пять недель предстать перед военным трибуналом. Второго марта тысяча тысяч своих авторов восьмого года он дал показания и прямо опроверг историю, изложенную его первоначальным шантажистом Отто Шмидтом. Процесс был абсолютным фарсом. Я наблюдал и наблюдал за всем этим в Преуссенхаусе, и даже Герман Геринг выглядел смущенным. Все предполагали, что его сильно избили, и все знали, кем, но почему-то это доказательство было проигнорировано. Капитану генералу фон Фричу было оправдано. Но беда уже была сделана, и хотя он восстановил свое воинское звание, не восстановили в должности главнокомандующего. он вернулся в свой полк и был убит во время вторжения в Польшу в сентябре тысяча процентов ядра девятого года. Некоторые считают, что он поставил себя на путь героической смерти. И это было бы приемлемо для человека такого происхождения.

«После его удручающе неубедительного выступления в суде я слышал, что через пару недель Отто Шмидта снова арестовали и отправили в концлагерь — вероятно, в Заксенхаузен, — где, как я предполагаю, он умер в розовом треугольнике. Евреев в лагерях заставляли носить желтую звезду. гомосексуалы носили розовый треугольник. Это переносо, что охранники могли придумывать случай его преступления, как они проходили. Что, должно быть, было беспокойно. Из-за шести миллионов обычно отмечают, что многие немецкие гомосексуалы также встречали жестокую смерть в лагерях. У нацистов никогда не было исключений в большинстве случаев, которые можно было бы преследовать».

— Ужасно, — сказал Моэм. «Это трагедия, количество геев, которых шантажируют. Вы могли бы подумать, что сама частота как-то делает его менее трагичным, и что те из нас, у кого более грубое телосложение, вряд ли ли возьмут на себя его вынести. И все же такие педики, как я, считаю это чуть ли не профессиональным риском. Я часто задаюсь вопросом, что другие мужчины имеют против геев. Я думаю, что это чрезмерное, которое мы придаем вещам, которые большинство людей считают тривиальными, и цинизм, с предметами, которые мы относимся к предметам, которые обычный человек считает важными для своего духовного потребления. Это и ненормальный интерес к другим мужчинам.

Я смеялся. "Да, возможно."

— А бедный старый капитан? он определил. — Что с ним стало?

«Его здоровье было полностью подорвано после лечения в гестапо. После этого я вынужден покинуть свой дом в Лихтерфельде из-за необходимости денег, и я, боюсь, потерял с ним связь. Его будущая судьба мне неизвестна, но вполне возможно, что он тоже попал в концлагерь по той или иной причине. К тому времени армейские друзья капитана вряд ли были в состоянии предотвращения. Гитлер достиг своей цели, став главнокомандующим и военным министром всего за несколько недель. Через несколько дней после приговора фон Фричу Германия вторглась в Австрию, и дело фон Бломберга и фон Фрича было немедленно забыто, потому что почти вся Германия и Австрия теперь приветствовали Адольфа Гитлера как нового Мессию. В Берлине не так много, как в Вене. Так, как австрийцы. Но это уже другая, более длинная история.

«Гарольд Хенниг был принят на должность, переведенную в полицию безопасности Кенигсберга; мы снова встретились, когда меня перевели туда из Берлина, в тысяча миллионовсот сорок четвертей, но опять же, это тоже другая история. Этот человек шантажирует таких, как вы, сэр, уже более двадцати лет. Он профессионал и знает, что делает. Мы не ожидаем, что у него будут какие-либо ошибки, типичных для того, как нацисты вели против генерала фон Фрича. Он не будет. На самом деле, я предполагаю, что он обнаруживается надавить на меня, в меньшей степени, чем на вас, сэр. В конце концов, он знает мою настоящую личность и большую часть моей настоящей истории. Я бы сказал, что он будет давить на меня не потому, что может заработать на мне деньги — у меня их немного, — а просто потому, что он может. У него это дело склонности и проверки. Способ прорасти своей властью над другим человеком».

"Мне жаль."

Моэм потягивал свой сухой мартини; Я почувствовал запах отсутствия в своем стакане. Это придавало холодному вермуту и водке какой-то испорченный оттенок, немного напоминающий самого непостижимого старика.

— Могу я задать вам личный вопрос?

— Ты можешь спросить, но я могу не ответить.

— Ты когда-нибудь убивал человека?

«Убийство разрешено в военное время. По мере того, как мы часто убиваем.

«Я приму это как да. Но как ты думаешь, что ты когда-нибудь сделаешь это снова?»

«Это как засыпание. Трудно остановиться после одного. Но кого убить гораздо труднее, чем это может быть обнаружено на страницах романа».

«Ах, да, что было бы искусство без убийства?»

«Все же это было намного проще. Тот, кто может разрезать буханку, может перерезать горло. Но прошло много времени с тех пор, как я нажал на курок мужчины. Хочу верить, хочу нет, но я пришел сюда, чтобы сбежать от этого всего».

— Я спросил, не могли бы вы устроить герру Хебелю несчастный случай. Я хочу сказать, что его легко может сбить машина. Или тормоза его собственной машины могут отказать на каком-нибудь крутом повороте. Таких вокруг полно. Я был бы вполне уверен, что он не найдет и не попросит еще. Я серьезно. Пятьдесят тысяч долларов, если вы его убьете. В моем возрасте все склонны считаться для спокойной жизни. Даже стал. И, честно говоря, в наши дни это не такое уж преступление, не так ли? Не со временной войны. Послушай, все, о чем я прошу, чтобы ты подумал об этом.

— Я знаю, о чем вы желаете, сэр. И ответа нет. Я предпочел бы снова исчезнуть, чем убить нашего друга Гарольда Хебеля. Fiat justitia, pereat mundus . Пусть воцарится справедливость, даже если мир погибнет от нее. Это просто моя версия звездного неба надо мне и морального закона внутри меня».

— Что это — Кант?

Я уверен. «Это не потому, что меня волнует, что будет с Хебелем. Я желаю ему столько зла, сколько может случиться с любым человеком. И определенно было время, когда я бы с радостью убил его, не задумываясь. Дело в том, что я забочусь о том, что происходит со мной, а не с ним. У меня нет никакого желания прибавлять одиннадцатый том к десятитомной apologia pro vita sua , о котором я выступал раньше. Кроме того, вы никак не можете знать, какие тщательно продуманные меры предосторожности уже приняты в жизни такого человека. Он почти ожидал, что его убьют. Осмелюсь заподозрить, что он уже отправился к адвокату, который следует вскрыть случай его внезапной смерти, пока он находится здесь, в Кап-Ферра.

— Это тревожная мысль.

«Это определенно то, что я сделал бы в его английских брогах ручной работы».

— Да, Робин тоже их заметил. Просто ужасно, когда тебя шантажирует парень, который ходит к тому же сапожнику, что и ты. По ходу дела, Луи Легран выглядел таким, каким был: дешевеньким мошенником. Судя по всему, этот парень выглядит как успешный бизнесмен».

Моэм закурил сигарету, и глаза его стали меланхолическими.

— Жалко, — сказал он с оттенком сардонической усмешки. — Я имею в виду, что мы не можем его убить. Я хотел бы помочь осуществлению одного преступного поступка в моей жизни. Особенно сейчас, когда меня так высоко ценят. Меня бы очень позабавило, если бы я смог вырасти на королевской свадьбе, планируя погибнуть.

— Ничто не помешает вам убить его, — сказал я.

«Даже когда я служил в России и мне приходилось носить с собой револьвер, я никогда особо не стрелял. Мнение не очень. Так что я бы точно промахнулся. Если только это не был критик, в котором я стрелял. Я чертовски уверен, что без проблем удастся ударить Гарольда Хобсона, театрального критика».

— Тогда один из твоих друзей. Твой дворецкий, если он так же ловко привлекает ружьем, как и с джином. Или, может быть, Робин.

«Если бы у человека был револьвер, его можно было бы почти предложить ему», — сказал Моэм. — Но, боюсь, я не знаю, взять такую вещь.

— Оружие легко достать, — сказал я. «Это мужество, чтобы использовать его хладнокровно, которое труднее найти».

— Думаю, да. Моэм на мгновение задумался. «Робин мог бы это сделать, я думаю. Убить Хебеля, я имею в виду. Я уверен, что он убивал людей во время войны. Ваши люди. Вы знаете, он упоминался в депешах. Но, если подумать, он наверняка испортит что-то вроде гибели и оставит важную улику: например, одну из тех золотых запонок сграммой. Или, что более вероятно, его чертова визитная карточка. Во многих отношениях Робин очень не от мира сего. Моя вина, правда. Я изолировал его от реального мира почти всю его жизнь».

— Вам лучше не спрашивать его, если он почувствует себя обязанным сказать «да».

— Думаю, ты, наверное, прав.

"Что происходит? Хебель объяснил, должен ли я вступить с ним в контакт? Или если он пойдет на контакт со мной? А как насчитал деньги? Ты приготовил это для него?

— Деньги в моем сейфе внизу. И он сказал, что оставит вам записку, в которой объяснит, где и когда он хочет получить деньги. Чем скорее, тем лучше.


10

Воскресное утро наступило жаркое, как пропаренная цикада. Однако медово-мраморный вестибюль «Гранд-отеля» кондиционировался так безжалостно, что я был рад свободному толстому в пальто, хотя в нем я был похож на своего деда, который был государственным служащим и всю жизнь проработал в прусском Доме представителем в Берлине, где в 1862 году он услышал знаменитую речь Бисмарка «Кровь и железо». Я скучал по дедушке. И на мгновение я вспомнил, как, когда я был маленьким мальчиком, он взял меня из своего дома возле Фишеринзеля, чтобы добраться до ближайшей медвежью яму. Сидя за своим столом, я, должно быть, напоминал медведя в яме, вставая на задние лапы всякий раз, когда гость подходил близко, в надежде, что бизнес доставит им удовольствие и заработает себе чаевые. Гости отеля приплыли, уплыли, поднялись наверх, уплыли к бассейну, приплыли на завтрак, обед и ужин, и все в некоторых высоких праздничных костюмах, из которых были почти такими же нелепыми и неподходящими, как черное шерстяное утро. пальто, которое носил консьерж гранд-отеля. Несколько гостей даже уплыли в церковь в Больё, но в основном остались в отеле-холодильнике. Я не винил их. Для религии было слишком жарко, но, как и многие пруссаки, я всегда был более язычником по наклонностям и происхождению. Для Бисмарка именно медицинских расходов — образно говоря, кровь и железо — были ключом к изъятию Пруссии в Германии; для меня всегда был тот факт, что Пруссия осталась совершенно чуждой христианству, пока, наконец, не возвращена тевтонскими рыцарями папы в 1283 году. С тех пор Бог сурово указал нам на медлительность нашего обращения в Его церковь. Так вот, это то, что я называю избранным народом. Это многое разъяснено в истории Германии. Это объяснение непроходимый черный лес, который был моей собственной темной душой, и это, безусловно, объяснение моего чувства юмора, которое всегда было на высоте, когда я объяснял запрет на поездку в отель, билеты в театр или закрытый обмен иностранной валюты, обычно с участием США. Американцы всегда пользовались услугами обменного курса, несмотря на то, что в тот год они были бедными бедными туристами в Ривьере. Американцы были потребляемыми богатыми туристами на Ривьере каждый год, и эта репутация, естественно, приносила большинству из них большое удовольствие, но также приводила к тому, что они платили почти в два раза больше, чем кто-либо другой, и что французы беззастенчиво называли ле налоговая америка. . Взвинчивание цен — это одно, и едва ли можно винить нуждающихся в деньгах французов за то, что они поддались искушению потребления слишком много денег в ресторанах и такси. Требование денег с угрозой было совсем другим. В моей книге шантаж является одним из самых страшных преступлений, потому что он может длиться и часто длится всю жизнь, и я до сих пор вспоминаю огромное удовольствие с предметами, которые я обнаружил, что известный Леопольд Гаст, берлинский шантажист, был приговорен к пожизненному заключению. Соглашение в 1929 году, после того, как одна из его крупных жертв, в основном женщин, завершила жизнь жертвой, но не раньше, чем написала подробное письмо в полицию — письмо, в котором он позже был последствия. Откровенно говоря, гильотина была бы слишком хороша для такого отвратительного человека, как Гаст. И с такой же долей отвращения я теперь смотрел на Гарольда Хайнца Хеннига, также известного как Гарольд Хебель, когда он небрежно шел через вестибюль отеля к моей станции. Он тоже улыбался, как волк, который только что съел бабушку, что только моя сила ненависть к красивому молодому мужчине. Я заметил заметные запахи одеколона, заметные дорогие кристаллы. Именно этим я развлекался, пока мы разговаривали.

— Герр Хебель, — сказал я по-немецки, холодно глядя на него, как фарфоровая собачка. "Что я могу сделать для вас?"

Он сунул наманикюренную руку в нагрудный карман куртки со Сэвил-Роу и оттуда достал желтовато-коричневый конверт, который протянул мне. «Если у вас есть несколько минут, я бы хотел спросить, не могли бы вы написать для меня перевод этого письма с французского на немецкий? Мой далеко не так хорош, как ваш, герр Вольф, и содержит некоторые технические термины, которые, откровенно говоря, мне не по плечу.

Это были первые слова, которые он сказал мне в январе 1945 года, и мне понадобилось все мое самообладание, чтобы не помнить об этом и не ударить его по носу. Хебель знал это, конечно, но все это было частью осторожного действия, чтобы он притворился, что мы с ним почти незнакомы. В его голосе слышалось хриплое большое рычание, как у кошек или сторожевой собаки.

«Конечно, сэр. Я займусь этим прямо сейчас».

— Не торопитесь, мой дорогой друг, — сказал он приветливо. «Нет никакой спешки. Как-нибудь сегодня днем было бы неплохо.

— Очень хорошо, сэр.

— Вы можете оставить обе версии в моей комнате, если хотите. Я заберу их завтра».

А потом он вышел в лютый зной и дал чаевым парковщику, который скрылся за своей машиной.

У меня был утренний перерыв, когда я вскрыл конверт и внимательно прочитал машинописные инструкции Хебеля о том, как, где и когда должны быть выплачены деньги за шантаж. Потом я пошел в контору и конфликт Сомерсету Моэму на виллу Мореск, и когда его друг и секретарь Алан вызвал его к телефону, я сказал старику, чтобы он получил деньги для получения прибыли в тот же вечер.

— Значит, он вышел на контакт? Моэм говорил по-немецки, что меня допустимо у общино; ему, кажется, нравилось говорить со мной по-немецки.

"Да."

— Что вы о нем думаете?

«То же самое я думал более десяти лет назад. Что я хотел бы видеть его мертвым.

— Предложение все еще в силе.

"Спасибо, не надо. Я никого не хочу убивать, мистер Моэм. Даже люди, которые мне не очень нравятся".

— Ему можно доверять?

— Нет, конечно, не может. Он змея. Но для него это большая зарплата, и он хочет, чтобы все шло без проблем. Так что на этом плане все должно было идти по плану. По рассказу о сегодняшнем вечере. После этого твоя догадка так же хороша, как и моя.

«Как мне его упаковать? Деньги, я имею в виду. В посылке?

«Посылку нужно было развернуть, чтобы можно было пересчитать деньги. Нет, следует всего, что сегодня задерживается ход событий. Сумка была бы хороша. Желательно, тот, который ты не против отдать такую ублюдку, как Хебель.

«Как вы думаете, подойдет ли сумка для полетов Pan American Airlines?»

"Я не знаю. В нем может быть пятьдесят тысяч долларов?

— Я должен так сказать.

— В таких случаях використовуйте его. В любом случае приготовьте деньги к семи часам. Встреча в восемь. Я имею в виду негатив и прямо на виллу Мореск.

— Пятьдесят тысяч долларов, — ворчливо воскликнул он. «Должно быть, это самая дорогая гребаная фотография в истории».

«Картинка может сказать тысячу слов. Разве не так говорят?

— Господи, я надеюсь, что нет. В случае если я, черт возьми, лишусь работы».

«Послушайте, сэр, возможно, будет лучше, если ни из слов, которые могут передать эту конкретную картину, никогда не будет услышано за расследованием турецкой бани или романа Марселя Пруста. Так что тебе лучше смириться с тем, что ты заплатишь.

— Вам легко говорить, мистер Вульф. Пятьдесят тысяч долларов — это пятьдесят тысяч долларов».

И я признаю, пятьдесят тысяч фотографий Вашингтона — это пятьдесят тысяч случаев, которые я хотел бы услышать. Так что не платите ему. Но иногда, когда это крайне необходимо, всем приходится иметь мух».

— А если я дам тебе денег, и ты поедешь прямо к итальянской границе? Ты можешь быть в Генуе до полуночи и на лодке хрен знает куда.

— И бросить свою замечательную работу здесь, в «Гранд Отеле»? Я так не думаю. Обычному человеку нравится обманывать себя, что у него есть какие-то моральные нормы. Годами я говорил себе, что я самый честный человек, которого я когда-либо встречал. Конечно, в нацистской Германии этого было достаточно просто. Но зачем верить мне на слово? Отметьте несколько купюр. Возьмите несколько серийных номеров. Меня было бы достаточно легко отследить. Осмеливаюсь среди населения, что даже во французской полиции не насчитывается большого труда найти меня или это. Подумайте об этом, сделайте это в любом случае. Ты никогда не узнаешь».

Остаток воскресенья прошел медленно, как это часто бывает, особенно когда в конце необходимо значительное увеличение. Хебель вернулся в гостиницу сразу после обеда и обратился прямо к себе в номер, даже не взглянув на мою сторону. Он был классным, я скажу это за него. Я подошел к его машине и обыскал ее; была брошюра парфюмерной фабрики в Грассе, и я пришел к выводу, что именно здесь он был. Тем временем у меня начала болеть поясница, что не редкость, когда я большую часть дня провел на ногах и очень хотел вернуться и принять ванну. Но сначала у меня была важная работа. Как только Хебель снова вышел — около шести, — я взял его ключ и пошел наверх обыскивать комнату немца. Я грыз край его змеиной личности, желая увидеть, что еще у него может быть среди его огромного имущества, что образовалось бы скомпрометировать моего уязвимого и легко скомпрометированного клиента. Письма, может быть, или еще одна фотография. Это была идея моего обслуживания номеров. Я знал, что он не оставил ничего ему ценного в сейфе отеля, потому что я наверняка знал об этом, и в его машине тоже ничего. Оставались его номера в отеле и, возможно, как я и ожидал Моэму, какой-нибудь местный адвокат с солидной точностью и случайным гонораром. То, что я обнаружил, было удивительно, хотя и не так, как я мог ожидать.


ОДИННАДЦАТЬ

Это был красивый номер на вершине восточного крыла отеля, чуть ниже флагштока и Триколора, ощущался летним вечерним светом и запахом срезанных цветов, с красивым видом на пологие пышные сады и глубокое синее море. . Яхта греческого судладельца-миллионера Аристотеля Онассиса « Кристина О», стоявшая на якоре в бухте, с характерной желтой дымовой трубой и обводами морского фрегата выглядела как совершенно новая « Арго» в поисках более современного и прибыльного золотого руна, как это было придумано Чарльзом Понци. , возможно, или Фердинанд Демара.

Я оглядел комнату. Там была большая кровать, удобная зона отдыха, ванная комната и солнечная терраса с Елисейскими полянами. На стенах висели французские гравюры с изображением успокаивающих сцен Французской Ривьеры, которые всегда заставляли меня думать о более мрачных художниках, таких как Босх и Гойя, и большая ваза со свежими фруктами. На комоде стоял собственный переносной магнитофон Hebel Grundig. Я выбрал его и проверил пару минут бибоп-джаза, которой мне обычно более чем достаточно. Там была адресная книга, дневник и косметика с оптимистичной скоростью резервативов. Неудивительно, что шкафы и ящики были домом для разнообразной прекрасной одежды. Новерх поверх кучи точности сложенных рубашек от Turnbull amp; Ассер конверт, адрес Берни Гюнтеру, а под обломками носков и нашел лежачее положение медленно почищенный девятимиллиметровый Зиг. Это был хороший пистолет с полной обоймой, и я был рад его видеть там, хотя бы потому, что это навело меня на мысль, что Хебель не будет носить оружие, когда я встречусь с ним позже, но это дерзкое письмо вызвало меня больше, и он не знал, что я это сделал. Я, вероятно, зря трачу там время. Итак, спустя минуту, когда я просто посмотрел на положение конверта на верхней рубашке — мог ли там быть волос, который я не заметил, который сказал ему, что я был в этом ящике? — я оставил его нетронутым именно там, где он был. был. Но неожиданно порыва и думая, что я могу его использовать позже, чтобы узонить Хебеля, я взял ружье, сунул его за пояс моих брюк в тонкую полоску и снова спустился вниз; он не собирался никому жаловаться на то, что я одолжил его пистолет, особенно если он был направлен ему в голову. Однако я редко когда-либо делал что-либо импульсивно, и почти сразу же сильно пожалел об этом порыве.

В вестибюле меня ждали полицейские в штатском, которые уже молча осматривали мое лицо, мои манеры, мой визитный плащ, мою походку — их глаза были на меня, как у муравьев. Я знал, что это полицейское, потому что в гранд-отеле люди в штатском всегда присутствуют слишком грубые. Полицейские травмы во всем мире; они обычно составляются так, как будто они являются переносными, как Советский Союз или Аляска, где дешевые костюмы, плотная обувь и мятые рубашки со вчерашними воротничками являются почти стандартной униформой. Эти двое выглядели как пара тусклых камней в серебряной чаше для пунша. Я быстро провел их в задней контору на случай, если они потревожат люстры или мсье Шарьер, управляющий отелем, заметит их неприятный вид. На мгновенье я подумал, что они здесь, чтобы с Хебелем, и подумал, сколько времени пройдет, прежде чем он развивается заключить с ними приближающуюся, касающуюся меня, но, к моему удивлению, они были там, чтобы расспросить меня об Антимо Спиноле. Они указали свои засаленные пластиковые удостоверения личности и бормотали имена, видящие синее облако дыма французских сигарет, но я почти не обращал внимания, потому что теперь больше беспокоился о том, что могу пропустить встречу с Хебелем, чем о каком-либо знакомстве с Антимо. Спинола. Итальянец мог позаботиться о себе; или я так думал. Моэма для шантажа — более чем достаточно, чтобы купить новую машину. Или билет куда-то еще; все чаще я стремился посетить какое-то другое место.

— Наверно хорошо ты его знаешь? — спросил один из копов.

«Спинола? Я играю с ним в карты два раза в неделю в отеле Voile d'Or в Кап-Ферра. Он мой партнер по мосту. То есть совсем не хорошо. Бридж — это такая игра. Слишком интересно, чтобы много говорить о том, что ты сделал сегодня.

— Как давно вы играете вместе?

«О, может быть, через пару лет. В случае возникновения, пока я здесь работаю.

«Красивый отель.»

«Не так ли? Только красота». Я почти добавил: «Но и столько печали. Я думаю, что это прекрасный, грустный мир, в котором есть несколько красивых, грустных людей», только нельзя так заниматься с копами, когда они задают вопросы. Нет, если вы хотите, чтобы они спасли вас в покое.

«Бридж — это игра на деньги?»

«Может быть. Но не для нас».

"Как вы познакомились?"

«Нас представили. Не помню кем. Возможно, кто-то в Вуале.

«Два года — это не так уж много. Вы, конечно, помните».

«Вы бы так подумали. Возможно, бармен в "Вуаль". Морис. Хороший парень. Хороший бармен.

Теперь вопросы посыпались быстро, как удары боксера, от одного мужчины к другому. Однако я дрался с этим и многими другими подобными задержанами раньше; так что я уткнулся головой в поднятую руку, чтобы прикрыться от сокрушительного удара, и приготовился подняться в любое время.

— Вы были когда-нибудь в его квартире в Ницце?

«Нет. Он никогда не спрашивал меня».

«Казино? Ты когда-нибудь был там?

Я скривился. «Я не очень люблю казино. Во-первых, у меня нет денег, которые я могу себе потерять. А во-вторых, мне плевать на шансы. И я даже не упомянул архитектуру. Большинство экранов как оперные театры, а мне никогда особо не нравилась опера».

— Деньги важны для вас?

— Не особенно, — солгал я. «На самом деле, я всегда ходил очень очищающим то, что его почти нет. Особенно, когда видишь, что многие вещи могут быть сделаны с людьми».

«А как же Спинола? Как вы думаете, у него мало денег?

"Нет. Но ведь он не мне показал свой расчетный счет.

— У него есть враги?

На мгновение я вспомнил о пистолете, который он мне дал и который теперь стоял наверху моего бачка в туалете, а затем повернул голову. Внезапно мне удалось обнаружить, что у меня так много преступлений и так мало документации ни на одном из них. Я оказался забытым арсеналом.

— Ничего из того, что он упоминал.

— А как насчет друзей?

Инспектор, Спинола, мой настоящий друг. Я, конечно, надеюсь, что нет, потому что я не очень хороший друг.

— А женщины?

— Он не так много о них говорит. Он такой осторожный. Возможно, слишком осторожно. Потому что я думаю, что кто-то должен был быть».

"Почему ты так говоришь?"

— Инспектор, он итальянец. И при этом красивый итальянец. Не говоря уже о том, что он не женат. Я не могу случиться, чтобы он случился трем вещам, пропавшим даром в таком месте, как Французская Ривьера».

— А ты немец.

"Что я могу сказать? Думаю, мне не так везло с женщинами, как ему.

"Это не то, что я имел ввиду".

«Хорошо, тогда как насчет этого. Немцы и итальянцы - у нас есть привычка заключать союзы. Кстати, прими мои извинения за воскресный союз.

"Где ты была значимой ночью?"

"Вчера вечером? Я обедал на вилле Мореск. С мистером Сомерсетом Моэмом, реализую писателем. — Послушай, ты не мог бы узнать мне, о чем идет речь? Думаю, сейчас самое время мне, если что-то случилось.

До сих пор мы прекрасно ехали с использованием настоящего времени; но затем, как это иногда делают копии, они изменили его, перешли прямо к прошедшему времени с короткой, резкой задержкой, которая слишком ясно разъясняет нынешнее положение Спинолы. Вы могли бы сказать, что это было жестоко, но не было никакой мягкости смягчить такие слова; лучше всего просто выплюнуть их, как гвозди.

— Боюсь, он мертв. Мсье Спинола был убит. Кто-то выстрелил в свое имущество в своем доме».

«Мы нашли визитную карточку вашего отеля рядом с его телефоном. И твое имя в его дневнике на завтрашний вечер. Казино сегодня не работает, поэтому мы решили сначала зайти к вам».

Чувствуя себя медленно. — Завтра вечером — это будет наша обычная игра в бридж в «Вуале». Выстрелил? Как? Я случайно не заметил, где он был застрелен?

«Однажды, через сердце».

Я продолжал кивать, но думал о ружье Хебеля, который теперь прижимается к моей почке, как гигантский камень, и вспоминал, что его недавно чистили; вы все еще чувствовали запах оружейного масла в дуле. Не то чтобы на Ривьере было трудно достать оружие. В Вильфранше был оружейный магазин. А у французов самые мягкие законы оружии в Европе. мог бы купить пистолет Гитлер без особых проблем. Достаточно легко после покупки всей французской армии.

— У вас есть ружье, мсье?

«Мне? Нет. Оружие обычно пугает гостей. Даже американцы, как ни странно.

«Боялся ли он кого-нибудь? Он казался чем-то расстроенным?»

"Нет."

— Не исключено, что вы так расстроились из-за смерти мсье Спинолы.

— О, но я. Хороших партнеров по бриджу найти довольно сложно».

— Это довольно бессердечно.

«Очевидно, вы не играете в бридж. Возможно так, я больше всего расстраиваюсь из-за чего-то, когда полагаю, что я отношусь к этому легкомысленно».

— Есть идеи, кто мог убить его?

Я улыбнулась. Полицейские во всем мире родов, они всегда ожидают, что кто-то другой будет думать за них. Удивительно, как кто-то из них удавалось сдать экзамен в школе, не оглядываясь через плечо очередного мальчика. Опять же, это, безусловно, один из процессов.

"Нет. Я не могу думать ни о ком. Меньше всего я люблю то, как я играю в карты, более высокая вероятность, что Спинола убил бы меня. подозрительные люди, которые управляют бесчисленным количеством мест, не говоря уже о тех, кто выигрывает и воспроизводит большие суммы денег, — это как раз те люди на Ривьере, которые убивают других людей, не задумываясь. Возможно, у Спинолы была стычка с увеличением мафии.

«Будьте уверены, что мы заказали все запросы».

"В том, что все?"

— Достаточно, не так ли?

— Я был в сознании, — сказал я с истинным терпением и фривольностью, подверженности великому отелю , — я вам еще очень долго нужен? Только у меня назначена встреча, на которую я уже опаздываю.

— Вы ведь не переживаете возвращение в Германию, не так ли? Нет, пока мы не закончим наши расследования.

В последний раз, когда я видел свой дом в Берлине, он обнаружил одну высокую, невероятно отвесную стену из почерневшего кирпича с незначительными выбросами, каким-то образом соединяющимися, как гигантская буква Е. Ни дверей, ни комнат, ни крыши, только открытое небо, такое багровое от заходящего солнца, что кажется, будто это кровь всех тех, кто растратил свою жизнь в битве за Германию, которая казалась концом мира. Я вспомнил, как смотрел на него и думал, сколько боли и футбола было в этом красном небе и как оно никогда больше не станет синим. Вы могли чувствовать запах смерти в ветре, как Страшный суд. Не то, чтобы все это имело большое значение сейчас, когда конец света был намного ближе, чем когда-либо прежде.

— Вернуться в Германию? Я сказал. «В Берлин? Нет, господа. Этого точно не будет».


ДВЕНАДЦАТЬ

Когда я ехал по гравийной дороге, Эрнест, дворецкий, открыл великолепную зеленую входную дверь, и мгновение спустя появилось Моэм в синей рубашке с солнечным воротом, белыми брюками и эспадрильях. На плече у него была сумка для полетов Pan American. Я не выходил из машины. Я заглушил двигатель, опустил окно, затем Моэм наклонился вперед. Это был прекрасный летний вечер — вечер для разговоров о любви, а не для шантажа известной и компрометирующей фотографией.

За живым изгородью из густых розовых и белых олеандров я слышал, как вода стекает в бассейн, а воздух был насыщен запахом цветков апельсина, который был предпочтительнее мартини с абсентом и сигаретами, портившей зловещее дыхание старика, теперь лился на меня, как газообразный хлор, дрейфующий по ничейной земле.

— Хочешь выпить перед уходом? он определил.

"Спасибо, не надо. Мне лучше держать ясную голову перед резиной, которую я собираюсь играть с герромом Хебелем. Но я обязательно возьму его по возвращении. На самом деле, скажи Эрнесту, что у меня может быть несколько.

"Конечно. Мы даже припасем для вас немного ужина.

Он бросил сумку на пассажирское сиденье и, достав сложенный носовой платок, вытер блестевший от пота лоб. В дверях появилась Робин, а за ним и Алан Сирл. Моэм исключительный их затянувшееся присутствие и оглянулся через плечо с оттенком неудовольствия, как будто с ним обращались, как с дряхлым; он был кем угодно, только не.

— Где ты с ним встречаешься?

— Он снял комнату в «Вуале». Это было его предложение, не мое. Но это нейтральная территория, можно сказать. Мне трудно устроить там какую-нибудь ловушку».

«Робин и Алан оба считают, что один из них должен сопровождать вас. И, главное, деньги».

— Это не инструкция Хебеля.

"Я знаю."

«Но конечно, почему бы и нет? Пока Робин или Аланше в машине, думаю, все будет в порядке.

— Ты немного нервничаешь?

"Нет." Но это была ложь. Почему-то у меня было странное предчувствие, будто вот-вот случилось с очаровательной что-то ужасное. Я даже начал сомневаться во всей чертовой договоренности. Возможно ли, что все это было какая-то зависимость подстава, предназначенная для того, поставить меня в рамку убийства Хеб, который хитрый старый англичанин каким-то образом отдельно? В конце концов, он был в высшей степени одаренным его писателем, и богатством воображения не превышало возможности придумать какой-нибудь запутанный сюжет. Конечно, это был бы не первый раз, когда меня выставили дураком. В конце концов, у меня было только слово Моэма, что на самом деле именно Гарольд Хайнц Хебель попросил меня взять на себя ответственность за передачу. Мне даже стало интересно, лежит ли пистолет Спинолы на бачке моей души, где я его оставил, и не произошло ли смерть Спинолы со всем этим. Двойной крест в женщине — это то, за что вы никогда не поймете упрекнуть ее; вы должны принять это, как и погода; просто так они произошли. С моей старомодной точки зрения, У. Сомерсет Моэм во многих отношениях был похож на коварную старуху.

"Нет? Ты удивил меня. Должен сказать, у тебя очень крутой темперамент, и я начинаю понимать, почему Хебель заметил, что ты можешь быть под прямым парнем для этой работы.

— Со мной все будет в порядке, — сказал я. «Со мной идет друг, чтобы быть уверенным, что все идет гладко». А потом, просто чтобы немного напугать его, я открыл бардачок и ему удалось увидеть Сига, которая была там.

«Боже, эта штука заряжена?»

«Конечно, он заряжен. Без патронов оружие годится только как пресс-папье».

«Я имею в виду, что ты бы не стал использовать это, если бы не было необходимости, не так ли?» он сказал. — Если только твоя жизнь не была в опасности.

Я ухмыльнулся и закурил сигарету. — На днях вы были за то, чтобы я убил его, мистер Моэм.

"Я был. Все еще я. Но не хладнокровно. Я предложил автомобильную аварию. Я не хотел, чтобы ты убил его сразу после того, как пришел сюда, на виллу. , что он, возможно, принял меры по предупреждению и направил на случай заражения адвокату какое-то письмо, которое изобличает меня, а может, быть и вас.

— Пистолет — это просто преимущество, которого он не ожидал, — сказал я. — Видишь ли, это его пистолет. Я обыскал его комнату в Гранд Отеле, как раз перед тем, как пришел сюда, и нашел это в ящике стола. Что отвечает на ваш вопрос о том, насколько он может доверять. Этот человек преступник». Я взглянул на свои наручные часы, а потом снова на Робин и Алана в дверях. — Вам лучше принять решение, сэр. Ты хочешь, чтобы один из них пришел или нет?

— Имеет ли это значение?

Нет. Лучше всего им оставаться здесь скрытыми от греха скрытыми. Поверь мне, я много знаю о вреде. Он резко поворачивает налево с дороги на Шитсвилль, когда меньше всего этого ожидаешь.

Я поехал обратно по склону к порту, который все еще был занят маленькими лодками, приплывающими и отплывающими под ранней вечерней луной, словно пчелы, собирающие пыльцу. Я припарковал машину возле гавани и пошел по склону эспланады входа в отель с авиасумкой на плече и заткнутым за пояс брюк. Я подумал, что лучше всего, чтобы моя машина была в другом месте, когда это случилось. Колокольня маленькой церкви по указанию восьми часов, как будто время на Кепке, имела большое значение. Ни для кого, кроме меня, наверное, нет. Красные и розовые люди, выглядевшие так, как будто они перегрелись на солнце, выходили на берег и направлялись в рестораны в поисках хорошего ужина, но не имели значения, в какое время они ели, и на самом деле хороший ресторан был только один. и это было в La Voile d'Or. Хотя, пожалуй, для большинства туристов он был слишком формальным, наверное, поэтому он мне и понравился в первую очередь.

Моя первая мысль, когда я вошел в парадную дверь отеля, была не о Гебеле или деньгах в сумке, которую я нес, о бедном Спиноле и о том, что мы с ним никогда больше не сядем в бар и не говорим ни о чем. молодежной до дружеской игры в карту. Я всегда обнаруживал себя одиноким, но внезапное осознание того, что я потерял своего единственного оставшегося друга, ударило меня так сильно, как если бы я потерял руку или ногу. Мне нравилась Энн Френч, но я не сомневался, что она вряд ли была другом; она просто использовала меня, чтобы сблизиться с Сомерсетом Моэмом. Я не возражал против этого. Люди говорят то, что должны делать, и то, что, по их мнению, должны делать, и в большинстве случаев от этого никуда не деться. Это, конечно, делает жизнь, хотя, возможно, и менее приятной. Я вздохнул, поняв, что мне, вероятно, сказал Розам, что Спинола умер и что наши вечера в бридж подошли к концу; Анну Френч стала моей партнершей. Ей бы этого голода. Не так сильно, как если бы я предложил ее принять четверку с Сомерсетом Моэмом, но ведь ей необходимо было с чего-то начать.

Я подошел к стойке регистрации, где мужчина с сутенерскими усами и синим галстуком-бабочкой читал последние новости о Туре Франса в L'Equipe , хотя его рост говорил мне, что он уже давно не ездил на гоночном велосипеде. Мы знали друг друга. Его звали Анри, и, по словам Спинолы, он был членом Сопротивления, организации, которая, естественно, все время росла. Конечно, он был в два раза больше, чем когда-либо за всю войну.

— Это та самая газета, которая насчитывает капитана Дрейфуса виновным в продаже нам секретов, не так ли? Я сказал.

Анри пожаловался плечами. «В наши дни в этом нет никакой политики. Просто велосипед».

«Во Франции? Это политика».

— Знаешь, иногда ты очень француз для немца.

— Я приму это за комплимент. Так здесь есть еще один немец? Месье Эбель?

— Он в комнате 28, — сказал Анри. "Второй этаж. Вы должны подняться прямо, мсье Вольф.

Я уверен. — Вы знаете Робина Моэма, не так ли?

"Конечно."

— Мало ли хорошо он знает мсье Эбеля?

— Достаточно, чтобы выпить с ним.

«Один раз? Или больше одного раза?»

— Не раз, я бы сказал.

Я на мгновение задумался, обнаружился, не вспомнил ли ему о Спиноле, но потом исчез из этой идеи. У меня не было настроения задавать множество вопросов, на которые у меня не было ответов. Все, что я хотел, это получить негатив и фотографии, а затем уйти без каких-либо осложнений.

— Я полагаю, вы слышали о бедном Спиноле? он сказал.

"Да. Копы пришли ко мне в "Гранд" и определены о нашей завтрашней игре.

«Он был хорошим человеком и хорошей женщиной. Я буду скучать по нему».

"Я тоже. Как вы узнали?

— У меня есть друг в лице маршала Фоша.

На авеню Марешаль Фош располагалась штаб-квартира Комиссариата полиции Ниццы.

— Он инспектор судебной полиции. Кажется, он думает, что в этой замешанной женщине.

«По количеству ваших лучших писателей, как правило, так и есть. Но он сказал почему?

"Нет. Только это и то, что его расстреляли. Из мелкокалиберного пистолета.

— Может быть, поэтому они думают, что это была женщина. Полагаю, из мелкокалиберного пистолета.

— Месье, маленькое это или большое, не так уж важно, когда пуля войдет прямо в сердце. На полу, где его нашли, было почти пять литров крови». Анри пожаловался в той галльской манере, красноречивее всего, что когда-либо было написано Вольтером или Монтенем. — Полагаю, это конец еженедельных игр в бридж с вашим мистером и миссис Роуз. Жалость. Я буду скучать по всем вам».

Я пожалел плечами. — Знаешь, Анри, в бридж есть неписаное правило: когда твоего напарника убивают, ты закрылся, кто это сделал.

— Больше похоже на мафию.

«Это просто возвращение на парник, если вы можете узнать, почему было воскресение. Никому не нравится заниматься тем, в кого стреляли».

"Я могу представить."

— Я хочу сказать, что если ваш друг из СП знает еще что-нибудь о том, что случилось со Спинолой, я хотел бы знать об этом. Вам известно? Ради Италии и Германии. Ось».

— А может быть, сравнять счет?

"Это было вчера. Сегодня, я просто хотел бы помочь, если я могу. Но чтобы помочь, мне нужно больше информации".

Он прямо. «Это я могу понять. Конечно. Я прошу его.

«Осторожно. Я бы не хотел, чтобы его ответы превратились в неудобные вопросы для вас или меня, или кого-либо еще в этом отношении.

«Конечно. И ты можешь доверять мне. Во время войны мы удерживаем, что обдумывание — дело многих, а действие одного человека».

«Прошло время с тех пор, как я видел себя в этом свете. Но я квалифицирован в одном месте. Я одинокий мужчина».


ТРИНАДЦАТЬ

Я поднялся по лестнице и прошел по застеленному толстому ковру в коридоре в комнате 28, где постучал и терпеливо ждал, хотя любой, кто наблюдал за этой сценой, мог заболеть заболеть из-за пистолета, который я держал в руке — пистолета Хебеля. Оно было направлено прямо на дверную ручку, решение, принятое в последний момент и ожидаемое на то, чтобы приблизиться к концу шантажу прямо здесь и сейчас.

Улыбка, которая была на нем, когда он открывался, на мгновение мерцала, когда он попятился, медленно поднимала руки за аккуратно причесанную голову.

«Нет нужды в оружии. Что это?"

«Это твой пистолет. Вот что это такое». Я захлопнул за собой дверь комнаты и бросил сумку Pan Am на кровать. — Я думал, ты узнаешь его.

— Мой пистолет?

"Да. Он был в твоем ящике рядом с запиской для меня.

— Ты читал?

"Нет. Мне сказать нечего, что получилось бы меня заинтересовать.

"Я понимаю."

— Нет. Это совсем не то, что вы думаете. Я намерен обыскать вашу комнату и удостовериться, что у меня есть негатив и все отпечатки, не говоря уже о любых других вещах, которые вы могли бы сохранить, чтобы вы могли снова выжать лимон. Это просто хороший бизнес». Я вижу дыру в конце пистолета на крышке. «У тебя на коленях.

Хебель опустился на колени у края головы и начал немного расслабляться.

— Послушай, Гюнтер, я не вооружен. Вопреки опасениям обратного, оружие в этом деле всегда является ошибкой. Как правило, это признак того, что имеют место нарушения».

«Это то, как вы это называете? В следующий раз они попросят вас вступить перед поглощением ООН».

«Здесь очень мало, но продолжайте искать. Вы найдете конверт с отпечатками и нег на комоде. Как я прибыл с господином Моэмом. И у меня действительно больше ничего нет на продажу. Пятьдесят тысяч долларов — полагаю, в сумке для полетов — для меня большую сумму. Достаточно, чтобы выйти на выигрыш».

Вы нашли конверт и действительно хорошо осмотрели его комнату. Это был хороший номер с видом на гавань. Ничего естественного, как Гранд, но красивого, удобного и со вкусом оформленного. Я почти предпочел это.

«Одну вещь я усвоил в берлинской полиции, — сказал я ему. «Деньги — это как государственная пенсия. Никогда не бывает достаточно, чтобы выйти на ошибку. Особенно, когда ты мошенник».

— Я полагаю, вы не предполагаете меня сейчас.

— Это идея общий, умник.

— Но ты все равно деньги принесешь. Вы пришли в дом и принесли деньги, и теперь вы здесь. Что случается перемещать… нет, только не говори его, что ты собираешься оставить себе?

"Я думал об этом."

— я скажу мистеру Моэму.

«Предположим, я дам вам пощечину этим пистолетом. Стоматологи не так-то просто найти воскресным вечером.

— Ты же знаешь, что мы могли бы поделить деньги. Пятьдесят пятнадцать. С гарантией моего молчания.

— Это было бы передано, что я стану твоим партнером. И этого не будет после того, что произошло в Кенигсберге».

«Ах. Мне было интересно, когда мы до этого доберемся». Он покачал головой. — Поверьте, это все было очень давно.

— Но забыть трудно.

«Возможно, вам стоит попробовать. Если бы вы прочитали мое письмо в ящике стола в «Гранде», вы бы увидели мои извинения за это. Не то, чтобы это имело большое значение. Мы теперь все друзья в Европе, не так ли? Союзники в борьбе против международного коммунизма?»

«Как я понимаю, это так. С пятьюдесятью тысячами долларов или без них вы либо вернетесь с чем-то еще, что реализуете, либо нет. Отпечаток, который вы спрятали. Или что-то совсем другое. Письмо, наверное. Просто как тот. Я предполагаю, что ты вернешься. Потому что вы, люди, всегда возвращаетесь. Я не забыл, как вы и этот ублюдок Отто Шмидт пять лет тискали бедного капитана фон Фриша. Я не думаю, что ты из тех леопардов, которые знают, где купить банку краски или найти хорошего пластического хирурга.

— А если я скажу полиции, кто вы на самом деле?

— А если я скажу им, откуда вы это знаете? Вовлечение копов плохо для нас, и ты это знаешь. Я предполагаю, что мы оба в розыске, то ли в одной половине Германии, то ли в другом. Честно говоря, ты должен быть рад, что я не проделал в тебе дыру, а ты это заслуживаешь.

«Мое мертвое тело было бы немного трудно объяснить».

«Люди исчезли из этого отеля и раньше. Во время войны здесь собиралось Сопротивление».

"Ой. Ну, это не произошло очень эффективно, это все, что я могу сказать. Кажется, я припоминаю, что эта часть правосудия была нацистской во всем, кроме названий. Вы не выявлены?

«Я думаю, пришло время, чтобы вы начали отвечать на вопросы, а не я».

— Мне нечего сказать, чего бы ты уже не знал.

«Я так не думаю. Когда вы сжимаете лимон, вы сгибаете кулак более одного раза».

"Не в этот раз."

Я подобрал подушку, накрыл ее Зигом и взял на каблук один из самодельных туфель.

— Ты не серьезно.

«Начнем с того, откуда вы взяли картинку».

«Вы знаете, что из себя заменили эти педики. Ни одному из них нельзя доверять».

"Имя."

«Луи Легран».

"Где ты это купил? Здесь, во Франции? Где?"

«Здесь, во Франции. В Ницце».

"Когда?"

"Несколько недель назад."

— А теперь скажи мне, что еще у тебя есть на старика, или я проткну тебе пятку. Это не убьет тебя, но ты больше никогда не будешь ходить без помощи палки.

Ничего другого, не обещаю. Только негатив и отпечатки в конверте. правда».

«Хватит тратить мое время». Я ударил его коленом по спине и швырнул на ковер. — Мы оба знаем, что было бы совсем не по-твоему ставить все на одну руку. Ваш продавец так не работает. Выжимаешь лимон до тех пор, пока в нем не останется сока и не выпадут косточки. Ты покинешь комнату только в инвалидном кресле.

Я прижал морду Зига к его Ахиллесу, чтобы атаковать свою мысль; Не знаю, застрелил бы я его на самом деле, но он не должен был этого знать.

— Ладно, ладно, я тебе скажу.

Я случайно ему попал в колени, но он медленно, поэтому я пару раз щелкнул его мочкой уха сигом, чтобы побудить его душу — если она у него есть — захватится.

— Я забыл, какой у тебя вспыльчивый характер, Гюнтер. В тебе есть ярость, которую я просто не помнил.

«Вы можете видеть меня, когда я не могу найти свои сигареты. Так что говори, чем я прежде всего проколю тебе ухо, ты никогда этого не забудешь».

— Есть пленка, — сказал он.

— Что за лента?

«Лента. БАСФ. АЕГ. Я не знаю. Звукозапись».

— Чего именно?

«Мужчина говорит. Можно сказать, что это своего рода исповедь.

"Кто это мужчина?"

«Ах, вот тут-то и становится интересно».

Я внимательно слушал, когда он начал описывать то, что было на пленке. а потом неожиданно не удивился. Все это звучало очень умно. Слишком уж умен для обычных фрица, вроде меня. Именно это я наполовину подозревал все это время. Единственная действительно странная часть заключена в том, что Хебель решил воплотить в жизнь всю эту гнилую приближение. С другой стороны, у меня, кажется, есть талант находить неприятности; у него, кажется, нет проблем с поиском меня. Это не могло бы быть больше походить на проблему, если бы кто-то установил это слово пятидесятифутовыми буквами на вершине близлежащего Мон-Борон. Через какое-то время он мог увидеть, что его выводы привели к настоящему впечатлению, и он выбрал себя достаточно хорошо, чтобы встать и пойти, помочь себе из бутылки шнапса на прикроватной тумбочке и зажечь сигарету без того, я снова размахивал пистолетом перед его появлением . .

"Вы хотите один?" — определил он и все же налил мне рюмку. — Ты выглядишь так, как будто тебе это нужно.

Я взял его из его рук и быстро выпил. Это был хороший шнапс, холодный, как Frisches Haff в январе, именно такой, какой я люблю.

«Где она сейчас, эта кассета?»

"Безопасно. Завтра я дам вам экземпляр его, чтобы вы могли поставить на виллу Мореск, где герр Моэм послушать его на досуге. Я даже одолжу свой магнитофон, чтобы он мог его проиграть. Что делать дальше.

— Вы прошли долгий путь с тех пор, как шантажировали теплых парней в туалетах на вокзале Потсдамской площади, — сказал я. «Я вижу, как вы можете сжать Сомерсета Моэма. Но это… это кажется мне безрассудством.

«Некоторые лимоны крупнее других, но их так же легко выжимать. Я узнал об этом от нацистов. Бабушка Гитлера была опытной шантажисткой, вы знали об этом?

— Меня это не удивляет.

Когда он закончил, я села на край сознания и каждую минуту или две обдумывала ситуацию, чем прежде снова заговорить.

— Меня здесь быть не должно, — сказал я.

«Конечно, да. Я предложил герру Моэму, что вы лучше всего можете ему помочь. Ты здесь, потому что ты ему нужен. И если уж на то пошло, то и я тоже. Ты идеальная фигура, Берни. Надежный. Умный. С большой потерей потери. Полезно для меня и для герра Моэма.

Я покачал головой. — Я имею в виду, что я должен быть мертв.

«Всем нам, пережившим вероятность, повезло», — сказал Хебель и налил мне еще стакан. — Ты и я, пожалуй, особенно.

"Мы были? Я думаю. В любом случае, я не должен быть жив прямо сейчас. Некоторое время назад я говорил о себе убить. Я сидел в гараже с работающим двигателем и просто ждал, когда это произойдет. почему я продолжал дышать воздухом, а не бензином Фина, но никто на какое-то время я понял, что действительно такое смерть на самом деле. Видишь ли, Хебель, ты не умираешь; смерть - это не то, что просто случается с тобой, нет. Вы присоединились к ним. помни, что это ты решил в свою маленькую махинацию.

После этого я сказал ему, что мы — под присмотром я был в сознании себя и моего клиента — свяжемся с ним, как только прослушаем пленку. Потом я собрал конверт с фотографиями и нег, летнюю сумку Pan Am, засунул пистолет дуло за пояс и, не говоря ни слова, вышел из комнаты.

Спустившись в вестибюль машины, я вернулся к стойке регистрации.

«Когда вы поговорите со своим другом в СП, убедитесь, что он может узнать о человеке по имени Луи Легран».

— Уже сделал, — сказал Анри, записывая имя. — Поговори с моим другом, я имею в виду. Она забыла свой шарф.

«Кто это сделал?»

— Женщина, подозревающая в Футболе Спинолы. Я настроил своего друга в СП и выбрал его, как и ты. Кто бы в нем ни стрелял, он оставил свой зеленый шифоновый шарф рядом с мертвым телом».

"В том, что все? Теперь, с ее нижним бельем, они могли бы что-то показать. Сексуальное поведение. Цвет волос.

«Это было в его руке. Шарф. Скорее всего, она была в нем, когда стреляла в него с довольно близкого расстояния. На его рубашке был пороховой ожог. Значит, это был кто-то, кому он доверял. Что произойдет, так говорит мой друг.

"Хм."

— Что означает «хм»?

«Я не детектив. Значит, я действительно не знаю, что об этом думать, Анри.

Конечно, это вряд ли было неожиданностью, подумал все остальное, что теперь тесно стало в моей голове; моя, должно быть, выглядела как каюта безбилетного пассажира на кораблях в том кинофильме Маркс. Большая часть площади была занята осознанием того, что вся эта история с Моэмом исчезновением не была распространением с его шантажом. Не совсем. Это была просто закуска. У Хебеля было что-то еще на продажу. Что-то очень важное, чем фотографии голых мужчин, резвящихся в бассейне в 1937 году. Это была не более чем приманка, официально зарегистрированная всеобщее внимание. Чтобы установить некоторые учетные данные. Что ж, теперь он обнаружил их, как будто только что обнаружил их во дворе Сент-Джеймс в белых перчатках и с треуголкой со страусовыми перьями.

— Я сделал то, о чем вы просили, — обиженно сказал он. — Он был хорошим человеком, Спинола.

"Конечно конечно. Я посмотрю на это, хорошо, Анри? Может быть, я найду что-то актуальное. Может быть."

Но каким-то образом женщине имя, застрелившей нашего друга Спинолу, менее важно, чем тщательно продуманный запрос с целью шантажа британской секретной разведывательной службы.


ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

На вилле Мореск они закончат ужин; по мере появления, так было, пока я не появился с появлением и фотографией. Некоторое время я представил им всем, что проделал огромную работу, вернув отпечатки и нег, также каким-то образом пятьдесят тысяч долларов. Если бы я был Ноэлем Кауардом в паре сандалий. У меня не захватило духу кого-либо из них, что все это было лишь первым актом в операции, которая опасна быть длиннее, чем « Тристан и Изольда» . Итак, мы сидели на террасе под звездным небом под наблюдением пекинеса и парочки древесных арапов, а я ел немного тушеной солонины, пил амароне и даже попал Сомерсету Моэму приложить руку к его розовому, сморщенному рту. и сказал, что сколько бы мне ни платили в Гранд Отеле, он удвоит эту сумму, если я не приду к тому, чтобы работать на виллу Мореск.

— Что именно? Я посоветовал.

Аллигаторные глаза в складках коричневой кожи сузились, пока он обдумывал предложение. — Я п-богатый человек, — сказал он, — и мне кажется, что я нуждаюсь в какой-то защите. Особенно в моем возрасте. Меня можно похитить. Или снова шантажируют. И у главных ворот всегда есть необычные посетители, желающие подписать книгу. У тебя нет идей. Но если бы вы стали моим советником по безопасности, герр Вольф, я бы признал себя в большей безопасности. И не только я. Мои гости тоже. Время от времени сюда приезжает и останавливается очень много людей. Очень знаменит и столь же часто даже богаче меня. Чарли Чаплин, Джерри Зипкин, королева Испании. А вот и моя коллекция аттракционов. Как вы, несомненно, заметили, у меня есть картины Гогена, Матисса, Ренуара, Писсарро, Пикассо, Тулуз-Лотрека, Боннара, Моне, Утрилло. Я думаю, что человек с ружьем — это то, что больше всего нужно всего этого отравления.

«Кто это нарисовал?» Я сказал.

Но Робин Моэм с направлением переехал. — Это блестящая идея, дядя, — сказал он. «Твой собственный Саймон Темплар».

«Вы ничего не знаете обо мне», — сказал я, понятие неразличимое, кто такой Саймон Темплар. «Я плохой человек».

— Оглянись, — сказал Серл. — В этом доме нет почестей и наград.

— Нет, правда, — сказал Робин.

«Я знаю, что вы вернулись с пятьюдесятью тысячами долларов, которые я думал, что никогда больше не увижу», — сказал Моэм. — Я думаю, что это н-свидетельствует об общепризнанности защиты.

— Тогда попробуйте это, сэр. Я не уверен, что среди населения преимущественно есть мужская атмосфера здесь, на вилле. Вечеринки убрали и сдали в аренду парней.

«Сейчас мы слишком стары для всех этих махинаций, — сказал Моэм. — Не так ли, Алан?

— Говорите за себя, — сказал Серл.

— А вы, мистер Вольф? Есть ли кто-нибудь в вашей жизни? Возможно, женщина.

— Тебе удалось сделать этот звук странным, — сказал я.

— Это так, — сказал он. "Нам."

- Меня больше ничего не интересует.

«Ты говоришь в цене, как человек с разбитым сердцем», — сказал он. — Вы меня очаровываете, мистер Вульф. Кто была та женщина, которая сделала тебя такой ожесточенной?

Я смеялся. «Потреблялось больше, чем один».

«Любовь — это всего лишь грязный трюк, который посещали с нами для осуществления продолжения рода», — сказал Моэм. — Вот что я думаю.

Я покачал головой. — Это совсем не так, мистер Моэм. Это не что-то просто механистическое, как вы активировались. Любовь и ненависть, естественные чувства и эмоции, все это одна и та же близость человека иллюзия. Это то, что захватывает нас в том, что мы здесь и что мы чего-то стоим в этой вселенной. Когда мы этого не делаем. Ни на секунду. Все, что мы чувствуем и о чем думаем, — это все та же космическая шутка. Вы должны знать это больше, чем большинство людей, мистер Моэм. Вы уже десять лет играет в Бога и подшучивает над своими персонажами.

— Я понятия не имел, что вы философ, мистер Вольф.

— Я немец, мистер Моэм. Для нас философия — это образ жизни».

Я поужинал и теперь предложил его показать мне в саду, и он взял свою трубку, а я сигареты в грот усмотрел, где раз в день прозвучал большой китайский бронзовый гонг, возвещающий коктейльный час. Я, конечно, пропустил это, но Моэм задумчиво посоветовал Эрнеста приготовить мне кувшин холодных буравчиков, и пока мы сидели, мы разговаривали, и я напился, чтобы немного улучшить настроение. Или я так думал.

«Одним из недостатков игры в G-God, — сказал Моэм, — является то, что я замечаю гораздо больше, чем большинство людей. Бог просто всевидящий. Но у меня есть и другие чувства, и, хотя мой слух, может быть, и не так хорош, как раньше, я все же улавливаю в твоем голосе и по назначению некий weltschmerz , которого раньше не было . Что о чем-то говорит, я могу вам сказать. Ты просто сухая кость. Но сегодня вы заставите Генриха Гейне проявляется положительными эмоциями весенними радостями. Итак. Это еще не конец, не так ли? Я имею в виду этого человека Хебеля. С какой стороны было мило притворяться, но у него есть еще кое-что на продажу. Что-то большее могу, чем эта фотография, я скажу.

"Да сэр."

— Спасибо, что пощадил мальчиков, — сказал он. — Это было порядочно с той стороны. Они так волнуются. Но я думаю вам лучше сказать сейчас, не так ли?

"Да сэр." Я закурил еще одну сигарету. — Это связано с твоим другом Гаем Берджессом.

— Он мне не друг, давай сразу проясним это, хорошо? Этот человек — абсолютный негодяй».

"Чистый. Похоже, что после того, как он и его коллега-шпион Дональд Маклин сбежали из Англии в тысяча девятьсот пятьдесят первого года, они отправились на лодке в Сен-Мало, где их встретили офицеры КГБ, а отвезли на юг, в По словам Хебеля, это путешествие длилось несколько дней, в течение которых они были подробно и обнаружены допрошены оперативниками КГБ, поскольку все еще присутствуют некоторые подозрения, что британцы были замешаны в побеге. Так или иначе, тот разбор полетов был повреждён на пленку, и это одна из тех лент, которые Хебель в настоящее время предлагает для продажи. обнаружение и другие».

«Боже мой, — сказал Моэм. «Динамит, другие слова. Абсолютный динамит. Этот человек был русским шпионом в самом сердце МИ5 в процессе двух отношений. Трудно сказать, что он знает.

«Я думаю, что в этом смысле. Он рассказывает. Все это. Я не слышал кассету, но я должен использовать ее завтра, после того, как она попадет в мое окружение. Он даже дает вам магнитофон, чтобы вы могли его играть.

— Какое отношение эта запись имеет ко мне, Уолтер? Я не видел Гая Берджесса почти двадцать лет.

— Поверьте, это все, что я знаю об этом, сэр. Судя по всему, Гай Берджесс пьян, и его разговор на пленке, который мне описали как не прошедший цензуру и широкомасштабный, включает в себя оценку о том, что британцы годами созревали в шпионаже, но отпустили, чтобы не ставить под раскрытие отношений с американцами ; что он был здесь на оргии в вилле Мореск в тысяча девятьсот тысяч исходов в седьмом году. И что сразу после этого Берджесс присоединился к Би-би-си, а затем к МИ-6. Кажется, что фотография была просто приманкой, чтобы заставить вас укусить. Как способ во особенности вас.

«Если хоть что-то из правды, то каким образом Хебель оказался во владении этой кассетой? И что, черт возьми, он хочет, чтобы я с сделал? Я больше не на службе».

«Послушайте, не слушая записи, я считаю, что все это было сфабриковано русскими, чтобы шантажировать британскую секретную службу, используя Берджесса и вас в качестве подставных лиц. Ты черный ход в МИ-6 и МИ-5».

— История моей жизни, — пробормотал Моэм.

«Гарольд Хайнц Хебель, возможно, работает на советскую разведку. ГРУ. КГБ. Кто знает какой сервис? Но должна быть большая вероятность, что он получил эту пленку, потому что русские дали ее ему. Он говорит мне, что ему нужны деньги для записи, иначе он отправит ее в « Нью-Йорк таймс ».

— Сколько денег он хочет?

«Двести тысяч долларов».

«Иисус Христос».

— Я полагаю, Хебель считает, что вам лучше всего самому заплатить деньги за шантаж, а затем убедить — не говоря уже о шантаже — британцы вернут вам эти деньги. Также стоит задуматься о безопасности Hebel. Одно дело шантажировать британцев здесь, на Французской Ривьере. Было бы чем-то еще попробовать это в Лондоне.

«Могли ли русские действительно участвовать в этом из-за денег? Ничего большего?"

«Я не знаю.

«А у кого лучше вымогать деньги, как не у британских спецслужб?» — сказал Моэм. «Это как в романе Джона Бьюкена. Да. Возможно, я больше не работаю в службе безопасности, но, несомненно, последние несколько лет стали для моей страны разведывательной катастрофой. Ричард Хэнней может стать судьей королевы и страны, но есть много других, состоящихся полностью облажаться: Алан Мэй, Берджесс и Маклин, а также парень, который сейчас отбывает четырнадцать лет в приговоре за то, что передал все наши атомные секреты русские-Клаус Фукс . По общему мнению, американское ФБР считает, что британские службы безопасности пользуются противоречием в терминах, посмешище, и они, вероятно, не ошибаются. Многое изменилось со времени моей службы в 1917 году. Нам было тогда хорошо. Грозный. В то время мальчики из государственной школы отправлялись в Кембридж, чтобы узнать быть юристами и частными служащими, а не русскими шпионами. Несомненно, британское правительство действительно предпочло бы держать все это в тайне. Тем более сейчас есть вероятность возникновения сотрудничества двух наших стран в области атомных исследований. И хотя нет никакой опасности, что какая-либо из британских газет будет разрешено публиковать какие-либо из этих разоблачений, американские газеты контролируют гораздо труднее. Двести тысяч, вероятно, дешево по сравнению с ценой, во что обходится Британии разработка атомной бомбы за свой счет. Сказал это, двести тысяч для меня большие деньги. Чертовски много. Он вздохнул. «Предположим, что я заплачу наличными, а британцы отойдутся возместить мне их? Что тогда? Уайтхолла очень туго знатна. Я имею в виду, очень скупой.

сами отправляете это в New York Times».

«Неужели это сделает меня предателем? Я не знаю."

«Я бы сказал, что вы купили кассеты для защиты интересов своей страны. Но что твоя страна тебя подвела.

— Да, я полагаю, это аргумент.

Я пожалел плечами. «Подожди и послушай запись. Кто знает? Может быть, вы подумаете, что это чья-то чужая проблема после того, как соблюдаете это».

«Расскажите мне об этом человеке, Гарольде Хайнце Хебеле. Что еще вы знаете о нем?

«Он крыса, которая портит крысам утрату».

— Вы уже помнили меня, как он шантажировал бедного немецкого капитана фон Фриша в шоколаде сотни кокосов в восьмом году. Но вы также сказали, что встречались с ним снова, во время войны.

"Вот так. Это была Восточная Пруссия. Зима сорок четвёртого на сорок пятый год. И это был последний раз, когда я разговаривал с ним до ночи утра в Гранд Отеле.

— Я думаю, прежде чем мы пойдем дальше, вам расскажут мне об этом. На самом деле, ты должен рассказать мне все, что знает о нашем друге Гарольде Хебеле. Если я свяжусь со своими друзьями из МИ-6, чтобы попросить их о помощи здесь, им, безусловно, необходимо будет узнать все, что вы знаете об этом человеке.

«Он оппортунистический выживший, который живет рядом с людьми, и необходимо уничтожить, потому что он переносит болезнь. Он крыса. Крыса, которого стоит утопить в ведре. Теперь позвольте мне объяснить, почему. Позвольте мне рассказать вам о том, что произошло в Кенигсберге.


ПЯТНАДЦАТЬ

КОНИГСБЕРГ

1944-1945 гг.

Я всегда любил Кенигсберг. Столица Восточной Пруссии, это был красивый старинный город, во многом очень похожий на Берлин. Моя мама была из Кенигсберга, и когда я был пациентом, мы ездили туда, чтобы навестить ее родителей, держали кафе в венском стиле и кондитерскую возле Кайзеровского моста, а иногда и отдохнуть на пляже в близлежащем приморском городе. из Кранца. Больше всего мне запомнился Кенигсбергский зоопарк в Тиргартене, который был из лучших в Европе, и я до сих пор помню, как один в четыре года катался на спине слона и видел медведей. Медвежья яма в зоопарке была даже больше и лучше, чем в Берлине. У моего дедушки был «Мерседес-Бенц» — одна из первых машин в Кенигсберге, — и для меня было почти так же хорошо, как ездить на заднем сиденье этой машины. Моя бабушка и дедушка, я думаю, жили достаточно хорошо. Моя надежда была надежной женщиной, всегда помогавшей другим людям. В Луизентале был еврейский дом для выздоравливающих, где она часто брала непроданные пирожные из кафе, и я недоумевал, почему именно это место должно было получить ее благотворительность. Теперь я знаю, почему; она сама была наполовину еврейкой. Горадо позже, в 1919 году, мы с первой женой отправились туда в свой медовый месяц и направились на виллу моих бабушек и дедушки на Верхнем пруду, которая казалась нам случаем в благодатной жизни. Мы, должно быть, посетили все достопримечательности города, в том числе Музей янтаря — Кенигсберг славится своим немецким золотом, как иногда называют янтарь — музей Пруссии и зоопарк, конечно, но в основном мы просто сидели впереди сада и смотрели на пруд. Это было очень счастливое время для меня. Война закончилась, а я все еще был жив, все мои конечности цели, и я был влюблен. Моя жена обожала это место, и какое-то время мы даже думали о том, чтобы жить там. Оглядываясь назад, я хотел бы, чтобы мы хотели. Может быть, она была бы избавлена от ожирения, убившего ее вскоре после этого. В Кенигсберге грипп не было таким, как в Берлине. Меньше людей, чтобы распространять это, вероятно; в двадцатых часах там проживало всего триста тысяч человек, в отличие от четырех миллионов в Берлине.

Моя отправка в Кенигсберг в 1944 году должна была стать поводом для ощущения и ощущением изгнания из Берлина, но мне кажется, что я почти возвращаюсь домой, тем более что до лета города и большой части Восточной Пруссии были в оценке нетронутой войны. Как выяснилось, возможно, мне повезло, что я был вдали от Берлина и был вне поля зрения, когда граф фон Штауффенберг предпринял эту неудачную еврея государственного переворота в начале 1944 года, иначе я мог быть захвачен волной последовавших за казнями. Более чем в ста километрах к юго-востоку от Кенигсберга Гитлер выступил по немецкому радио и сообщил, что он жив, и если кто-то был там, чтобы стать свидетелем преступности и титулов — но только если это было так, — люди вздохнули с большим облегчением.

Я был младшим лейтенантом, офицером, прикомандированным к 132-й пехотной дивизии и FHO — отделению немецкой военной разведки, ответственному за Восточный фронт, — и моей работой было население проводить содержательные оценки советских возможностей и намерены и сообщать об этом отряду армий на Парадеплац. Эти оценки были очень генетическими: Красная Армия была готова нас уничтожить.

Как офицер я работал в номере отеля «Парк» на Хантертрагхейм-стрит, недалеко от Нижнего пруда. Построенный в 1929 году, парк был катастрофой современной роскоши; по случаю, так было до тех пор, пока в конце августа 1944 года две сотни бомбардировщиков RAF Lancaster не появились две ночи подряд и не разбомбили город в клочья. Почти все здания к югу от площади Адольфа-Гитлера, включая знаменитый замок и собор, где был захоронен Кант, были разрушены или повреждены. 3500 человек были убиты и десятки тысяч остались без крова — предвестие ужасной участи, которая близко постигла Берлин. Верхние этажи «Парк-отеля» и многие жившие на них исчезли в огне и дыму, второй этаж, кто я жил, пощадили, да и ресторан по соседству каким-то образом уцелел, что было так же хорошо, как и иной раз из тех немногих мест, куда немецким начальникам разрешалось брать девушек из женских вспомогательных служб, которые даже в 1944 г. иногда содержится под строгим надзором.

В частности, была одна девушка, Ирмела Шапер, офицер-связист вспомогательного немецкого военно-морского флота, которого я очень любил. Я недавно женился во второй раз, но это не имело большого значения ни для Ирмелы, ни для меня, так как город был более или менее окружен Красной Армией, и нам обоим было очевидно, что нас, вероятно, убьют. Имела большое количество девушек. Ее отец работал в Райффай Банке на Штрассеманштрассе недалеко от штаб-квартиры военно-морского флота в старом морском порту. Я работал в подвале бывшего почтового отделения недалеко от Парадеплац, и мы впервые встретились в табачной лавке на Штайндамме, немного севернее зарубежья. Мы оба слышали, что сигаретный паек прибыл в город и прибыл одновременно, только я пришел первым и получил пачку. Не то чтобы это было много дыма, просто рулон картона несколько раз и встречался плохого табака. Трудно проникновение, что мы курили тогда. В возникшем случае, она выглядела очень нарядно в своем двубортном военно-морском мундире, белокурая и пышногрудая, как раз то, что мне нравится, и как только я ее увидела, я предложил разделить с ней последний пакет. Я рассказываю вам все это, потому что Ирмела является ключом ко всей истории того, что произошло с Гарольдом Хайнцем Хебелем, или капитаном Гарольдом Хеннигом, как он тогда себя называл. Вы должны мне рассказать эту историю по-своему; Я не профессионал, как вы, мистер Моэм; Вы, вероятно, столкнулись с возникновением более модно с задержкой, а не с началом. Ну, может быть, я все еще могу это сделать.

По десяти каждому, — сказал я ей, набив портсигар и протягивая ей пачку.

«Это очень любезно с вашей стороны», — сказала она и разрешила мне зажечь для себя. Она курила, как школьница, почти не втягивая табак, и это досталось мне улыбнуться, немного, но не настолько, чтобы она могла подумать, что я смеюсь над ней; это было бы невежливо и глупо. Большинству женщин нравится считать себя утонченными, даже если вам приятно, что это не так.

«Не дайте себя одурачить. Моя броня вся в ржавчине, и у меня возникло ощущение верного белого коня, пока он не умер от голода. Если бы я решил поклониться, я бы, наверное, упал вниз. С тех пор, как Королевские ВВС покинули город, мое чувство концентрации ухудшилось. Мои уши все еще повторяются, что духовой оркестр прямо за углом».

— Вы имеете в виду, что нет? В последнее время я сам плохо слышу. На самом деле, я никогда больше не засну во время грозы, не думая, что Тор — английский бомбардировщик в «Ланкастере».

— Вряд ли я понимаю, «сон» — это просто красивое слово в волшебной сказке. желательно в это верить, но опыт и Иваны научили меня другого».

«Может быть, нам стоит как-нибудь вечером вместе выпить и посмотреть, кто первым зевнет».

«Это буду не я. Я бодрствую. Ты самое интересное, что случилось со мной с тех пор, как я приехал из Берлина.

— Тебе не нравится Кенигсберг?

— На самом деле, мне это нравится.

«Это мой родной город. Я жил здесь.

"И сейчас?"

— Ты говоришь это жизнью?

«Возможно, это лучше, чем альтернатива. Что ж, теперь я знаю, что это твой родной город, и я люблю еще больше».

«Это было хорошее место для жизни, пока англичане не решили его отремонтировать».

«Давайте не будем думать об этом сейчас. Что скажешь, если мы возьмем лодку, и ты позволишь мне погрести на тебе вокруг Замкового пруда?

«Зачем тебе заниматься чем-то таким трудным в такой теплый день?»

«Я не особенно, но я вряд ли могу предложить вам ваш родной город».

"Почему бы и нет? Откровенно говоря, твоя догадка о том, где сейчас находится, так же хороша, как и моя. Вчера я гулял по Коперникштрассе, прежде чем понял, что это Рихард-Вагнер-штрассе. здесь чужим».

«Это не имеет значения. Скоро все улицы будут носить русские названия. На этот раз в следующем году Рихард-Вагнер-штрассе, вероятно, будет проспектом Чайковского или улицей Бородина».

— Это приятная мысль.

"Извиняюсь. Я офицер разведки, но иногда вы действительно не думаете об этом".

«Я думаю, что лучше знать самое маленькое, что может случиться».

«Кажется, это описание моей работы».

— Мы могли бы поговорить об этом за ужином.

«Это самая приятная мысль, которую я слышал за долгое время. Куда бы ты хотел пойти? Контейнер самого безопасного места для ужина был Blutgericht в подвале замка двора.

«Я знаю. Пока не разбомбили».

— Который выходит из «Парк-отеля».

— Я знаю еще одно место рядом с зоопарком на Эрих-Кох-Плац.

Я покачал головой. — Это не может быть штаткеллер. Это тоже закрыто.

— Нет, это где-то в другом месте.

— Не морской монастырь.

Женские монастыри были тем, что мы называли общежитиями, где встречалась большая часть вспомогательных женских служб.

— Нет, но где-нибудь в тихом месте, при свечах, только с единственным эксклюзивным столиком. Мой."

— Мне уже нравится это место.

«После бомбежки мои родители покинули свою квартиру и переехали жить в свой загородный дом в Пиллау. Я остался. Командир вспомогательной службы считает, что они до сих пор там живут.

— А это значит, что вам не нужно соблюдать комендантский час для служанок.

"В яблочко."

"Хороший."

"Так. Вы приглашены на ужин. В основном это консервы. Но у моего отца был довольно приличный выбор мозелей.

«Внезапно у меня появился аппетит».

— Скажем, в восемь?

Я взглянул на часы. «Это самые долгие пять часов в моей жизни. Что мне делать с собой до тех пор?»

— Так что иди греби на лодке.

И это было все. Я пошел на ужин в квартиру ее родителей на Хаммервегштрассе. Она приготовила мне еду, я выпила пару бутылок холодного молока Мозеля, и через пару часов после моего употребления мы были любовниками. Вот как обстояли дела в те дни. Невероятно быстро. Несложный. Никто не упоминал о любви, браке или последствиях. Никто не думал о будущем, потому что никто не думал, что у них есть будущее. Действительно, невозможно представить, насколько последовательно может быть жизнь, когда случится, что завтра не наступит. Так происходили недели, и с наступлением зимы мы вместе праздновали то, что, как мы обнаруживали, возникали случаи обострений заболеваний на земле.

Ирмела была высокой и спортивной. Кроме того, она была очень умна, поэтому работала горничной-молниеносной в секциях военно-морских сигналов. Она должна была быть умной, чтобы зашифровать все сообщения с использованием четырехроторной кодовой машины под названием «Энигма Шербиуса» перед их отправкой. До войны она отправилась математику в Университете Альбертины на Парадеплац. Университет был разрушен, как и почти все остальное в Кенигсберге, и хотя многие люди, в том числе и я, все же рискуют зайти в остатки университетской библиотеки в поисках книг — Grafe und Unzer, самого большого книжного магазина в Европе и Университет напротив был полностью поглощение пламенем после того, как напалмовая бомба пробила стеклянную крышу. Генерал Лаш, военный командующий Северной армией Гитлера, представитель штаба своей армии в бункере глубоко под руинами. В течение нескольких недель я был просто счастлив видеть Ирмелу, восторженную и шумную любовницу с большим опытом общения с мужчинами, которую я оценил. Она знала, что я женат, и не хотела от меня ничего, кроме моего общества и моих шуток, которые в те дни были намного лучше, чем сейчас. Опыт научил меня, что лучше быть серьезным, и я должен знать; В тысячах случаев это может быть серьезно.

После британской бомбардировки русские массово перегруппировались. Каким-то образом кинотеатр «Альгамбра» на Хуфеналлее продолжал работать, несмотря на то, что в нем попала бомба, и хотя спектакли больше не ставили, мы часто ходили туда смотреть кино, хотя это всегда возвращалось, что нам пришлось высиживать кинохронику, рассказывая нам Как бы хорошо война не пошла за Германию, и как победа будет в конце концов за нас. Иногда после фильма Ирмела спрашивала меня, действительно ли все так хорошо, как описывало Министерство правды и пропаганды, что было защищено и проверено способом, так ли все плохо, как все говорят. В основном я говорил, что о массовых сообщениях изнасилований и зверств, которые исходили из городов Восточной Пруссии, близко к русскому фронту, всегда были преувеличены. Я верю в окончательную победу; она знает, что я пытаюсь не напугать ее, вот и все. И однажды, ближе к концу октября 1944 года, она столкнулась лицом к лицу с моей ложью и уклончивостью. Конечно, она читала кое-что из сигналов о месте под названием Неммерсдорф, которое занимало примерно в ста километрах к востоку от Кенигсберга; чтобы сообщить о ситуации для FHO. В то время мы нашли в доме у ее родителей на Хаммервег-штрассе, и только что закончился особый шум любви.

— Боже, — сказал я, — надеюсь, соседи не жалуются. Любой бы подумал, что я насилую тебя или что-то в этом роде.

Это был единственный раз, когда она ударила меня.

— Не шути о таких вещах, — серьезно сказала она. «Я не знаю ни одной девушки во вспомогательной службе, которую бы не оцепенело от того, что Станет, когда объявятся Иваны. Вы слышите вещи. Плохие вещи. Ужасные вещи. Мы все в ужасе».

«Все не так плохо, как говорят люди».

— Лжец, — сказала она. « Лжец. Слушай, Берни, никто из нас не нацист. Гестапо не слушает. Хоть раз не жалей моих чувств. Я знаю, что ты пытаешься помешать мне волноваться, но я также знаю, что ты был где-то рядом с Неммерсдорфом. Ваше имя в отчете. Вы не обязаны сообщать мне подробности, только, пожалуйста, скажите, правда ли что-нибудь из того, что я слышал об этом месте, или нет. Как о том говорят. Или если все это действительно предназначено для того, чтобы удержать нас от капитуляции. Это другой слух, конечно. Что Министерству Правды мешает напугать нас, чтобы мы не сдались.

Я закурил сигарету и налил себе немного бренди ее отца.

— Пожалуйста, — сказала она. «Мне необходимо знать. И какая разница, кто есть кто, когда появятся русские? передается групповому изнасилованию перед смертью».

Я не говорил. Как я мог сказать ей то, что знал? То, что я услышал от выживших в Неммерсдорфе, не поддается описанию.

— Пожалуйста, Берни. Смотри, говорят, что в Неммерсдорфе было семьдесят две женщины и девочка в возрасте от восьми до восьмидесяти четырех лет. И что все они были изнасилованы».

Я уверен. «На самом деле все еще хуже. Гораздо хуже, чем все, что вы слышали.

— Как это возможно?

«Иззнасиловали, искали и убили». Я сделал паузу. "Все они. Женщины распяты. Отрезаны груди. Нарушили водочными бутылками. Ваш незначительный кошмар. То, что произошло в Шульцвальде, было еще хуже. Поехали и увидели это место своими глазами, чтобы он мог узнать мировую прессу, что именно с Германией боролась все это время. Как вы сказали, теперь их намерение состоит в том, чтобы удержать нас от капитуляции.

«Зачем русские это делают? Я думал, что должны быть правила спасения людей на войне.

«Есть. морим там судом голодом и убиваем».

Ирмела Эдуарда. — Что согласуется с тем, что мы слышали в сигналах. Морские капитаны занимали начальство здесь и в Данциге. Корабли немецких следователей. Судя по всему, эти сделки были в довольно плохом состоянии».

«Поверьте, — сказал я, — я думаю, что есть все шансы вывезти всех женщин и детей из Кенигсберга до того, как Красная Армия наконец доберется сюда. Но все в этом городе становится намного хуже.

Как-то вечером мы пошли в ресторан Spatenbrau на Кнайпхофше-Ланггассе, недалеко от Соборного острова. Но по пути мы зашли посмотреть руины собора и могилу Иммануила Канта, которая почти не произошла, главным образом, чтобы пробудить аппетит к жизни. Ирмела много знала о Канте, но всегда была достаточно любезна, чтобы не обращаться слишком много, так как я был офицером разведки скорее по умолчанию, чем по способностям. То, что я знал о Канте, можно было написать о вращающейся газовой туманности. Сам собор был подобен огромному пустому черепу, найденному в угольках костры после какой-то средневековой казни. Трудно было точно сказать, что Королевские ВВС нацеливали свои бомбы, поскольку ближайшая военная цель находилась более чем в километре от них. Они полагали, что единственный способ победить Германию — стать таким же плохим, как Германия? Если так, то, конечно, выглядело так, будто у них были хорошие шансы на победу.

— Я всегда думала, что выйду замуж здесь, — сказала Ирмела, пока мы рука об руку бродили по развалинам.

— Кто-то конкретно?

«Кто-то был, но его убили под Сталинградом».

— Наверное, один из счастливчиков.

"Ты так думаешь?"

«Большинство мальчиков мы больше не увидим. Из того, что нам известно в ФХО, большинство из них работают в советских учреждениях рабочего труда. Если вы спросите меня, парни пощадили. Я уверен. — Итак, давай вместо этого поженимся с тобой. Здесь. Прямо сейчас. Ну давай же. Почему бы и нет?"

— Ну, во-первых, ты уже женат, — сказала она, — если ты забыл.

«Какое это имеет отношение к чему-либо? Кроме того, моя жена вернулась в Берлин, и я, вероятно, никогда больше ее не увижу. О, и вот еще что: ты говоришь, что любишь меня, и я, безусловно, люблю тебя, и у меня просто есть кольцо на пальце, которое подходит для церемонии, пока я не куплю другое. Кроме того, вы, вероятно, скоро станет вдовой. И богохульство и двоеженство, конечно, тоже не имеют значения, так как я уже иду в ад. Если тебе от этого станет легче, я возьму на себя полную ответственность, когда спущусь туда. Я сказал: «Послушай, Ирмела не виновата, я ее уговорил».

"Ты обещаешь?"

— Я могу включить это в клятвы, которые мы даем, если.

— У нас даже священника нет.

«Кому нужен священник в лютеранском соборе? Я думал, что в этом заключалась вся немецкая Реформация. Отпраздновать священное заступничество. Кроме того, я помню все кровавые слова. Я уже достаточно раз был женат, чтобы знать их достоверность.

— Ты серьезно, не так ли?

«В данных доказательства я, честно говоря, не вижу, чтобы Бог сильно возражал. Честно говоря, я думаю, он будет рад, что кто-то может обнаружить в таких руинах и все верят еще в то, что идея Бога вообще возможна».

«Я думаю, что он возможен, просто маловероятен», — сказала она. «В этом соборе была убита сотня детей, когда они укрывались от бомбы Королевских ВВС. Как способ подтверждения того, что Бога не существует, это, вероятно, лучше Ницше, не так ли?»

«В таком случае это будет как второй шанс для него. Для Бога, да. Хороший способ для него снова начать жить в этом городе. Исправьте это для нас. Чтобы показать нам, что он действительно что-то значит. Знаешь, держу пари, мы первым будем, кто поженится в этой церкви с тех пор, как это произошло».

— Ты кризисий, ты знаешь это? Но она улыбалась. "Почему ты хочешь сделать это?"

«Потому что слова имеют значение, не так ли? Большую часть времени я не говорю то, что имею в виду, просто чтобы не быть оскорбленным гестапо. На этот раз я хотел бы сказать что-то действительно важное и серьезное».

Она усерда.

— Я приму это как «да».

Мы все еще праздновали наш фиктивный брак — честно говоря, в то время он казался чем-то большим, чем фиктивный брак — обедом из конины в ресторане «Шпатенбрау», когда дьявол явился рано, как можно было ожидать после нашего бракосочетания. легкомысленное богохульство. Неожиданно к большому столу подоспела бутылка исключительного рислинга, а за ней последовал ее хороший красавец-даритель, капитан С.Д., который я на мгновение - шесть лет назад - вспомнил только наполовину. Но он помнил меня, хорошо. Шантажист должен иметь хорошую память. Это был Гарольд Хенниг, и, к моему раздражению, он поприветствовал меня так, как будто мы были старыми друзьями.

— Берлин, не так ли? он сказал. «Январь, начало восьмого года».

я встал; в конце концов, он был капитаном, а всего лишь лейнантом, и несколько минут прошло, прежде чем я связал его с делом фон Фриша.

«Да. Это было. Гюнтер. ФХО».

— Гарольд Хенниг, — сказал он и, щелкнув каблуками, вежливо поклонился Ирмеле. — Ну что, Гюнтер, не познакомишься ли ты с этой очаровательной юной леди?

«Это сверхвспомогательный-?» Я никогда не была полностью уверена в ее невоенном звании в женском вспомогательном отряде и взглянула на Ирмелу, которая ответила, что я правильно поняла. «Мисс Ирмела Шапер».

— Могу ли я иметь к вам обои?

"Да."

— Ты выглядишь так, как будто что-то празднуешь, — заметил он.

— Мы живы, — сказал я. «В наши дни это всегда повод для праздника».

"Истинный." Капитан Хенниг сел и вынул элегантный портсигар янтарного цвета, который он открыл перед нами, чтобы увидеть прекрасно выставленный батальон качественных сигарет, а затем предложил их за столом. "Истинный. Где жизнь, там и надежда, а?

Ирмела взяла одну сигарету из его сигарет и внимательно изучила ее, как интересную диковинку, а затем с дешевым понюхала табака. «Я не знаю, стоит ли мне выкурить это или оставить себе на память».

«Выкури, — сказал он, — и возьми еще одну на потом».

Так она сделала.

— Это то, что сейчас курит гестапо? — сказал я, наслаждаясь вкусом настоящего гвоздя. «Все должно быть лучше, чем я думал».

«О, я больше не в гестапо, — сказал он. — Не с начала войны. Сейчас я работаю в Институте Эриха Коха».

— На границе Трагеймера и Гартенштрассе, — сказала Ирмела. — Я знаю это здание.

«После стали бомбардировок нас часто видели во Фридрихсберге».

— Это должно быть мило, — сказал я. — И намного безопаснее, я бы подумал.

Эрих Кох был гауляйтером нацистской партии Восточной Пруссии, и его огромное загородное поместье во Фридрихсберге, недалеко от города, было сосредоточено его эксплуатация коммерческой деятельности в Ирландии, которая, по общему мнению, была совершенно беспринципной. Но его власть была абсолютной, и генерал Лаш был вынужден перейти на властное хранилище Коха. Даже сейчас Институт Эриха Коха в городском районе Трагхейм реконструировали — по королевскому стандарту, он был разбит; в то время количество, как по приказу Коха, большое количество рабочих должно было быть привлечено к работе по строительству взлетно-посадочной группы на Парадеплац, по-видимому, для того, чтобы Кох мог быстро скрыться на своем личном «Фокке-Вульф Кондор» — и это в то время, когда более насущная задача построить оборону города для будущего при Кенигсберге, которая наступит, как только закончится зима. Все предполагается, что это будет весенняя распутица 1945 года, когда Красная Армия нанесет большой удар по городу. Сейчас все замерло. Даже русские. Именно Эрих Кох построил огромный и системный план немедленной эвакуации общего населения из Восточной Пруссии, предложенный Лашемом, и поверил в строительстве стены — Стены Эриха Коха — в одном месте и в строительном стандарте, который имел подозреваемую опухоль.

«Губернатор находится во Фридрихсберге не из соображений личной безопасности, — объяснил Хенниг, — а потому, что это просто лучшее место для обнаружения защиты города. Поддерживать не только Кенигсберг, но и Данциг. уверен, губернатор заботится обо всех встречах».

«Я был уверен, что так и будет», — сказал я, но все знали, что Кох больше всего заботится о своих преступниках. У меня была хорошая идея, что гостиница «Парк», в которой я жил, на самом деле возглавляла Институт Эриха Коха и что армия обязана была отвечать Коху за четыре марки за ночь за каждого начальника, остановившегося там, но я счел за лучшее исчезновение своими комментариями . общее одобрение гауляйтера. Кох был печально известен как обидчивость и был склонен привлекать к ответственности и казнить любого, кто ограничивал его абсолютное правление. Публичные казни были обычным явлением в Кенигсберге, когда тела были назначены висеть на фонарных столбах, при приближении к изменению положения в южной части города, где, как было учтено, дисциплина требовалась значительно больше.

— А какую услугу вы оказываете губернатору Коху? — уточнил я у Хеннига, стараясь не упоминаться о шантаже и вымогательстве.

Он покачал головой и налил немного вина в бокал. — Можно сказать, что я его адъютант. Военный офицер связи. Просто прославленный посланник, на самом деле. Губернатор издает приказ, и мне поручено передать его военачальнику. Или любой другой, кто имеет значение». Он приближается Ирмеле. «А как же ты, моя дорогая? Я вижу, что вы служители во вспомогательном флоте, но чем занимаетесь, разрешите спросить?

«Я на связи».

«Ах. Ты валькирия. Дева-молния. Неудивительно, что этот парень Гюнтер повторил время с тобой, моя дорогая. Он всегда любил быть слишком близким к высокому напряжению. Он чуть не обжег себе пальцы. Не так ли, Гюнтер?

— Удивительно, что у меня остались отпечатки пальцев, — сказал я.

При этом Ирмела взяла мою правую руку и поцеловала кончики моих пальцев, один за другим, и хотя я оценил нежность ее жеста, я мог бы пожалеть, что она не сделала этого перед Гарольдом Хеннигом, для которого все обладали силой. , вероятно. Не то чтобы я думал, что он может вспомнить мою жену, просто было что-то в том, что он сказал о нас, что мне не нравилось.

Он ухмыльнулся. — Что ж, мы все выжившие, а?

— Но сколько еще, — сказал я. "Вот в чем вопрос."

— Совет, старина, — сказал Хенниг. «В Восточной Пруссии только два человека все еще верят в окончательную победу. Один из них — Гитлер Адольф. Другой - Эрих Кох. Так что на месте я бы избегал подобных поражений разговоров. Мне бы не хотелось, чтобы ты закончил тем, что украшал фоновый столб в назидание какой-то внешности и беженцам».

«Это ужасно, как они это делают», — сказала Ирмела.

— И все же трудно представить, как еще можно поддерживать порядок в этом городе, — сказал Хенниг. «Железная дисциплина — единственный способ продержаться дольше». Он покачал головой. «В любом случае, я очень рад, что исчез от стиля Принц-Альбрехт-Штрассе. Я имею в виду гестапо с их камерами пыток и кастетами. Честно говоря, я никогда не был создан для всех обнаруженных событий. Даже если за тебя стоит закон, это не для меня.

Его глаза на мгновение взглянули на меня, и я вспомнил, не забыл ли он, как мой партнер, Бруно Шталекер, и я посмотрел на капитана Фриша из штаб-квартир гестапо после того, как Хенниг и его головорезы избили старика до полусмерти. . Но даже если бы он не забыл об этом и сказал, что я тоже не забыл, наверное, мне лучше было не упоминать об этом сейчас. Никто не любит, когда ему говорят, что он отвратительный кусок кожи перед красивой женщиной.

Однако он совершенно не принужден, как будто он вспоминал свои дни в студенческом обществе, склонном к проявлению непослушного поведения. Он сунул руки в карманы галифе и отодвинул стул так, что он стоял только на двух ножах, раскачиваясь взад-вперед, и продолжал в этом несколько развязном режиме, как будто он слышал, что его слушают.

«Но, если бы вы ни думали об общем количестве казней, моя дорогая, я могу обещать вам, что русские страдают от значительно худшего, чем мы можем обещать. Я думаю, что только сейчас до людей начинает доходить, за что мы боролись все это время. Упадок Запада столкнулся со славянским варварством. Освальд Шпенглер был прав. Если кому-то когда-либо нужны были подтверждения этого, то они прямо здесь. Или, по случаю, в сотне километров к востоку отсюда. Я за всю европейскую цивилизацию, если иваны захватят Восточную Пруссию». Он усмехнулся. — Я имею в виду, что могу отвести вас к себе в кабинет и показать вам советскую газету « Красная звезда » с ужасающими передовицами, в нахождение которых вы вряд ли могли обратиться. Один из них особенно приходит на ум сейчас: «Убить немцев. Убейте их всех и закопайте в землю. Мы не организуем жить, пока живы эти зеленоглазые слизистые. Сегодня нет книг, сегодня нет на небе звезд; сегодня есть только одна мысль. Убей немцев». Что-то в этом роде. Действительно, просто поразительно, насколько эти люди полны чувств к нам. Можно даже подумать, что они собирались пить нашу кровь, как вампиры. Или младше. Я полагаю, вы слышали сообщения о каннибализме. Что Красная Армия на самом деле ела котлеты из качественных женщин».

После предостережения Хеннига о поражении я не был склонен утверждать, что русские были обеспечены хорошими учителями варварства. Но я предложил немного смягчить его язык. — Не вижу смысла в огорчении миссии Шапер эффективного разговора, — сказал я, заметив, что она слегка побледнела при упоминании о каннибализме.

— Мне очень жаль, — сказал Хенниг. «Лейтенант Гюнтер абсолютно прав. Простите меня, мисс Шапер. Это было легкомысленно и бесчувственно с моей стороны».

— Все в порядке, — сказала она спокойно. «Я думаю, что лучше знать точно, с чем мы сталкиваемся».

«Говорю как настоящий немец», — сказал Хенниг. Он повернулся на стуле и щелкнул официанту. — Принесите нам бренди, — сказал он. «Хороший материал. Немедленно."

На стол прибыла бутылка «Асбах Уралт» десятилетней выдержки, и Хенниг бросил рядом с ней несколько банкнот, как будто деньги ничего не значили; а смешно, что он работал на Коха, вероятно, нет. Ажиотаж вокруг Парадеплац состоялся в том, что с помощью безжалостного управляющего институтом, доктора Бруно Джуббы, миниатюрный Кох накопил личное состояние в более чем триста миллионов марок, и это было ясно по пригоршне наличных денег в руке Хеннига и дорогая униформа, он носил, арестовала о том, что часть денег ему досталась, по мере возникновения, в виде большого расхода на расходы. Хенниг откупорил бутылку и налил три щедрых стакана.

— За более счастливые темы, — сказал он и поднял тост за глаза Ирмелы. — Твоя красота, например. Признаюсь, я очень завидую лейнанту Гюнтеру. Вы простите меня, если я скажу, что надеюсь, что у вас есть подруга-молниеносная дева, мисс Шейпер. Я не хотел бы оставаться здесь без такой очаровательной молодой леди, как лейтенант Гюнтер.

— Боюсь, это она меня балует, — сказал я.

«Разум шатается от одной мысли». Хенниг допил бренди и встал. — Что ж, спасибо за восхитительный вечер, но, боюсь, велит долг. Завтра утром губернатор должен выступить здесь, в городе, с встречей Народного штурмового отряда. Губернатор Кох был назначен их обычным командиром. И я должен написать его речь для него. Не то чтобы у меня было первое представление о том, что им сказать.

Народный штурмовой отряд был новым избранным ополчением, о только что объявленном Геббельсом, — ополчением, состоящим из назначенных на военную службу мужчин в возрасте от тринадцати до шестидесяти лет, которые еще не служили в какой-либо военной службе. С чувством юмора большинство немцев уже называли Народный штурмовой отряд бригадой «Отец и сын» или, иногда — и даже более забавно — «Оружием Победы».

После того, как он ушел — но не раньше, чем Ирмела обязалась познакомить его с современным из своих подруг, — я вздохнул с облегчением, а затем допил бренди.

— Я не могу упрекнуть его вкус в алкоголе, — сказал я. — Но я ненавижу этого человека. С другой стороны, я ненавижу так много мужчин в эти дни, что я просто не могу вспомнить их всех или точно, почему я их ненавижу, за исключением того, что они нацисты, конечно. Что, я полагаю, такая же веская причина, как и любая другая. Теперь легко понять, почему ты ненавидишь людей.

— Но почему ты ненавидишь именно его?

— Поверь мне на слово, в его случае есть веская причина. Это праведное, святое дело — дает возможность ненавидеть такого человека. Возлюби ближнего твоего? Нет. Это невозможно. Дело в том, что я действительно верю, что Иисус Христос сделал бы исключительный случай в случае с Гарольдом Хайнцем Хеннигом. А если нет, то мне ясно, что невозможно быть христианином. Так же, как и невозможность попасть в Бога, который подвергся бы смерти сотен детей, приютившихся в его церкви».

Я сделал паузу на мгновение, и она снова поцеловала кончики моих пальцев.

— Пожалуйста, Берни. Давай больше не будем об этом. Я хочу поцеловать каждый сантиметр тебя перед сном сегодня ночью. И хочу потом я, чтобы ты сделал то же самое со мной».

Но у меня все еще был зуд, который мне нужно было почесать. — Другое дело, — сказал я. «Я ненавижу то, что он знает о нас. Что между нами сейчас что-то есть. Меня это беспокоит. Для такого человека любое знание можно использовать как заряженный пистолет.

Ирмела вздохнула и опустила мою руку. — Ты пострадавший, раз беспокоишься о нем, Берни. Подумай об этом. Какой возможный вред он может нам причинить? Кроме того, он всего лишь капитан.

«Не просто капитан. Он продолжение Эриха Коха. Вы видели, как здешние официанты лебезили перед ним? Качество его униформы? Тот янтарный портсигар? Кроме того, этот человек был шантажистом. Возможно, до сих пор, насколько я знаю. Леопард не меняет своих пятен. Так что, возможно, у него есть что-то на Коха. Возможно, Эрих Кох — лимон, из которого сейчас выжимают. я бы совсем не удивился. Должно быть чертовски много, чтобы заполучить такую ублюдку, как Эрих Кох.

— Вам легкое кое-что объяснение. Почему Кох лимон? Я не понимаю».

Я рассказал ей все о деле фон Фриша, на что Ирмела очень разумно ответила:

— Но у него нет на тебя ничего, Берни Гюнтер. Или на меня. Ни один из нас нечего скрывать. И у нас нет денег, чтобы дать ему. Мы? Кроме того, идет война, и есть более важные вещи, о которых нужно общаться, не так ли? Ты ни о чем не беспокоишься. Если ты собираешься кого-то шантажировать, ты делаешь это только тогда, когда в этом есть выгода, верно?

— Почему он сейчас здесь? Я посоветовал.

— Это было совпадение, вот и все.

Я сделал глоток бренди и прикусил ноготь.

«Совпадение с ним не случайно. Он не приходит в вашу жизнь без причины. С таким мужчиной это не работает».

"Итак, как это работает? Скажи-ка."

Но я не мог. Я не мог объяснить свое предчувствие, что снова увижу Гарольда Хеннига. Она поняла, как я отношусь к Хеннигу, ей, вероятно, необходимо вернуться со мной в 1938 году и увидеть израненное тело бедного капитана фон Фриша, лежащее в луже крови и посещениях на полукамере. Оглядываясь назад, я мог бы сказать, что это могло быть похоже на картину Питера Брейгеля, широко известную как «Пейзаж с падением Икара» : я представил себе обычный день в Кенигсберге — если такое вообще возможно; Мы с Ирмелой идем по морю, взявшись за руки, наслаждаемся видом и смотрим на корабли с невинными улыбками на обветренных лицах, но так же не обращая внимания на то, что на самом деле происходит на картине, как брейгелевский пахарь или неуклюжий пастух, уставившийся на теперь уже пустое серое небо. Тем временем где-то в глубине области обнаруживается трагедия, почти незаметная для всех. Высокомерие сбивает нас с неба, и мы оба тонем в ледяном северном море.

Вот что касается шантажа. Вы не понимаете, как это происходило с вами, пока это не происходит.

Зима в тот год пришла рано. Снег наполнил серого декабрьского воздухосколками разорванной надежды, когда русские сжали своей холодной железной хваткой жалкий, поверхностный город. Вода замерзла в кувшинах в спальнях, а конденсат превратился в лед на внутренней стороне оконных стекол. Иногда утром я просыпался и видел, что дно железной кровати, которую мы делили с Ирмелой, выглядел снаружи как край крыши, с ним свисало столько сосулек. Отражение смотрело нам в лицо, как надпись на новой надгробии. Рождество пришло и прошло, термометр упал до неслыханной истории, и я или более менее забыл о капитане Гарольде Хенниге. Вопросы, влияющие на наше выживание, требуют большего внимания. Топливо и продовольствие закончились, как и обвинения и терроризм. По общему мнению, мы могли продержаться еще три месяца три-четыре, самое большее. К сожалению, это мнение не разделял великий оптимист, покинувший свое волчье логово в Растенбурге и благополучно вернувшийся в Берлин. Но мы с Ирмелой думали не только о выживании, но и о том, что она беременна. Я был в восторге, и когда она увидела мою проверку, Ирмела тоже. Я честно обещал, что если каким-то чудом переживу войну, то разведусь с женой в Берлине и женюсь на ней; а если бы я не выжил, то возник бы что-то от меня, что было бы некоторым утешением хотя бы для оборвавшейся жизни, если не умерли — я вряд ли мог бы утверждать это, — то для жизни, лишенной смысла. Да, именно так я и предполагал стать отцом, наконец, ребенком. Что-то от меня осталось после войны. Все это часть задницы, гротескной комедии жизни.

Затем, несколько раз в конце января, и совершенно неожиданно, капитан Хенниг прибыл в правительственную машину с приказом явиться к гауляйтеру Коху в его поместье во Фридрихсберге, и ни у меня, ни у моих старших офицеров в FHO не было выбора. но подписание, так как приказ подписан сам Эрих Кох. Не то чтобы я был чем-то незаменимым для начальства. Только самый тупой разведчик мог не обнаружить, что русские побеждают. Но в штаб-квартире FHO больше никогда не смотрел на меня так никто, как раньше; среди моих товарищей небезосновательно было, что я был еще личиночным шпионом Коха.

Мы поехали из города на запад, по Гольштейнской плотине, вдоль северного берега реки Прегель, и примерно через семь миль, где черная река впала в еще более черную Вислинскую лагуну, мы увидели дом, который граничил с одной или двумя другими дворцами меньшего величия. Хенниг не сказал мне, зачем меня туда вызвал гауляйтер, об этом он яростно умолчал, но с пользой объяснил, что дом был построен королем Пруссии Фридрихом III в 1690 году как домик для охоты на лося, хотя как только я впервые увидел его, я пришел к выходу, что место такого размера выросло бы более правоподобно в Республике в качестве базы для годовой экспедиции по охоте на шерстых мамонтов или саблезубых тигров. Принц Бисмарк презирал бы это место как слишком опасное и, возможно, слишком прусское, но, судя по претензиям Гросс-Фридрихсберга, я полагаю, что это было как раз для старшего сына Фридриха Великого, который, должно быть, беспокоился справедливо, как иначе он собирался соответствовать высокой репутации своего отца — и, конечно, Эриха Коха. предположил, что это идеальный дом для бывшего железнодорожного служащего вроде него.

Непосредственно перед тем, как мы с Хеннигом покинули штаб-квартиру FHO, мне сказали, что замок Гросс-Фридрихсберг, как знали все, кто там работал, — а это действительно было огромное поместье, составлявшее несколько сотен гектаров, — теперь принадлежит Восточной Пруссии . Земельная компания, чтобы не было никаких предположений, что Кох обогащается счетом за немецкий народ; Тот факт, что Кох был владельцем Земельной компании Восточной Пруссии, вероятно, был просто неудачным совпадением.

Безупречный дворец провел нас через парадную дверь прямо в замок, где Кох ждал у угольного побережья, который мог бы представить в действии паровоз 52-го класса для DRG. Справедливости ради, это была очень большая комната, и, вероятно, требуется костер в решетке, чтобы предотвратить проникновение ледникового льда через самые дальние секции книжных полок. Гауляйтер восседал в позолоченном кресле с подлокотниками в стиле Людовика XV, в котором был прирост жира и только он сделал его еще меньше, чем он был на самом деле. Со своими усами, как зубная щетка, и нарядной партийной туникой Кох был похож на Адольфа Гитлера из книжки, и, встретившись с ним во плоти, было трудно принять его публичные оценки в «Фолькишер беобахтер» о том, что самый непритязательный немецкий рабочий в расовом и биологическом отношении был в тысячу раз ценнее любого русского. Я видел нацистов меньшего размера, но только в Гитлерюгенде. И он выглядел таким же расово ценным, как онанистическое содержимое носового платка школьника. Он встал, но незаметно, и тогда мы отсалютовали другу проверенным временем.

— Спасибо, что приехали сюда, — сказал он.

Я пожаловался на потом и на Хеннига. — Хенниг вел машину, сэр. Я просто любовался видом. У вас здесь хорошее место.

Кох милоплюснутый. Этот прекрасный дом принадлежит Земельной компании Восточной Пруссии. Я просто арендую его у них. Бог знает почему. Капитан махнул рукой на поднос с напитками — Хотите выпить, Гюнтер?

— Нечасто услышал, чтобы я отказался от стакана снапса, — сказал я. — А теперь это лейтенант Гюнтер.

«Да, конечно, у вас были разногласия с доктором Геббельсом, не так ли?»

«Я ошибся в чем-то. Сделать ошибку. Мне, наверное, очень повезло, что я лейтенант, сэр.

"Все в порядке." Кох ухмыльнулся и налил нам по стакану шнапса. «Мы с доктором никогда не сходились во взглядах. Боюсь, до моего назначения губернатором Восточной Пруссии он подозревал меня в причастности к публикации в газете статьи, высмеивающей его физическую жизнь».

Был только недостаток, который я помню, но мне кажется глупым не согласиться, когда все, чего я действительно хотел, это выбраться из этого места, как можно скорее. Меньше всего мне нужна жажда втянутым в сумеречное соперничество между множеством двух маленьких человечков. Я попробовал шнапс, которого было достаточно, чтобы вызвать изможденную улыбку.

— Хотели бы вы снова стать капитаном?

На том противостоянии войне лучше всего было быть самым низким начальником. Быть генералом подпадает под ответственность, о которой никто не пожелал бы. Но я пожаловался с безразличием, которое, как я понял, можно было бы разумно истолковать как скромность. Кох, однако, не заботился о моих чувствах по этому поводу и уже развивается, что, как и он, я стремлюсь к продвижению в жизни и к жизни везде и всегда, где и когда возможно, а может быть, впрочем, и тоже.

— И ты будешь, — сказал он. «Мне нужно только позвонить вашему командиру, генералу Лэшу, чтобы это произошло».

«Это мило с твоей стороны. Но я бы не стал беспокоить себя за себя. Я давно уже не верю, что мое будущее связано с армией».

— О, это не проблема. Я всегда рад помочь тому, кто ссорился с Joey the Crip. Не так ли, Гарольд?

— Да, сэр, — сказал капитан Хенниг. «Нам очень не нравится доктор».

— Гарольд сказал мне, что до войны вы были полицейским в Берлине. Комиссар, не иначе.

Я допила шнапс и заставила его налить мне еще, как я люблю, до краев, чем прежде опустить и эту в трубочку.

"Вот так." Я был рад сменить тему. Или я так думал. «Но моя бабушка и дедушка по смыслу линии были из Кенигсберга. Я часто бывал здесь, когда был мальчиком. Мне всегда нравилось приезжать в старую прусскую столицу. Можно даже сказать, что для меня это дом вдали от дома».

«Я отражаю то же самое. Я из Эльберфельда, недалеко от Вупперталя. Но это то, к чему теперь принадлежит мое сердце. В Восточной Пруссии. Мне здесь нравится».

Я оглядел трафик. Все эти книги помогли мне понять, почему у него такая глупая, сентиментальная принадлежность к этому преступнику. Книги бесценны. Они могут выбирать себя как дома. В любом другом доме, кроме этого, их использовали как топливо.

— Когда ты приехал сюда мальчишкой, бьюсь об заклад, ты посетил старый Музей янтаря.

— О да, сэр. Прусское золото, как его называли.

"Верно. Основным источником янтаря в мире является Земландия. И Пальмникена, в частности. Несколько лет у нас евреев, в основном женщины, занимались добычей полезных ископаемых. Скажи, ты любишь янтарь?

Я не сделал, как это случилось. Для меня янтарь всегда казался открытым пластиком, ничуть не драгоценным и в лучшем случае не более чем диковинкой. Я никогда не мог понять, почему некоторые люди так высоко ценят этот материал. Но так как я оказался, что теперь мы, возможно, наконец подошли к этому моменту, когда я буду там, я вежливо и сказал: «Да, я полагаю, что так. Я никогда особо не задумывался о таких вещах».

— Что еще вы знаете об этом?

— Только то, что это дорого. Именно здесь я перестаю знать о чем-либо очень много. Когда речь идет о больших деньгах, мое мышление обычно туго тормозится».

«Как и для всех в наши дни. Нам всем приходится идти на жертвы в этой ужасной войне. Но Гарольд сказал мне, что в Кенигсберге вы не без развлечений. Что в военно-морском вспомогательном флоте вы встречались с прекрасной девушкой. Как ее зовут?"

«Ирмела. Ирмела Шапер».

Ты не согласен, Гарольд?

— Действительно, сэр. Особенно сейчас, когда я увидел девушку. Она такая милая, как вороная.

— Прежде чем она перестанет быть милой и станет женой, а?

Кох рассмеялся собственной шутке. Но это было слишком похоже на правду, чтобы я присоединился к нему в улыбке.

Он подошел к столу размером с танк «Тигр» и выдвинул большой ящик. — Подойдите сюда, капитан, — сказал он. "Приди и посмотри."

Ящик был полон янтарных предметов — ожерелья, брошей, серег, мундштуков, резных фигурок животных; это было похоже на один из многих рыночных прилавков рядом с музеем, которые я видел, когда был мальчиком.

— Пожалуйста, выбери что-нибудь для своей волейбольной.

— Я не мог, сэр. На самом деле, это очень мило с вашей стороны, но…

— Чепуха, — сказал Кох. — Все, что, по-вашему, она хотела. Красивое ожерелье или, может быть, брошь. Или для себя, если это то, что вы действительно предпочитаете. У Гарольда очень красивый старинный портсигар. Не говоря уже о красивой паре запонок, которые изначально были созданы для Артура Шопенгауэра».

Я бы предпочел ничего не брать; Сама мысль о том, что я должна быть в долгу перед Кохом, была для меня ужасной, особенно теперь, когда я узнал, как добывается часть этого сырья. И я не мог отделаться от мыслей, что многое из того, на что я смотрел, было украдено у кого-то другое — возможно, у суда. Но, наконец, я понял, что у меня не было выбора. Я взял золотое ожерелье, в котором был большой кусок янтаря в виде слезы, и, подняв его перед глазами, свету удалось осветить прекрасно сохранившееся насекомое, которое в нем содержится.

— О да, — сказал Кох. "Хороший выбор. Это произведение Вильгельмина до Великой войны. Увлекательно, не так ли?

— Возможно, это напомнит ей обо мне, — сказал я.

Кох взял коллекцию у меня из рук, вернул его в папиросную бумагу из того же ящика, из местного лавочника — очевидно, он уже делал какие-то вещи заранее, — а сунул предмет в карман моей туники, как будто хотел не терпит возражений против его дара. .

— Вы оказались в ловушке, капитан Гюнтер? он определил. — Как это насекомое?

— Иногда немного, осторожно, — сказал я. Я не забыл предостережения Хеннига о поражении и пристрастии гауляйтеров вешать пораженцев на городских фонарных столбах. «Кто нет? Но я уверен, что это временно, сэр. Скоро мы вырвемся из этого окружения. Все так думают».

"В яблочко. Передом сначала должна быть тьма. Разве это не так? А теперь разрешите мне показать вам кое-что еще".

Кох исчез из библиотеки в холле, что в, естественно, было выставлено больше рогов, чем в парке саксонских оленей, не говоря уже о том, какие арсеналы мушкетов, вероятно, поместили их туда. Когда мы шли по мраморному полу, расставленному в шахматном порядке, я признал себя пешкой, готовящейся сделать ход, с предметами, которые я категорически не согласился. Я должен был пройти через парадную дверь и вернуться на Парадеплац. Вместо этого я оказался за Кохом к двери, где на меня со стальным неодобрением уставились готические доспехи. Я должен был к этому привыкнуть, потому что когда-то работал на генерала Гейдриха.

Мы спустились с двумя пролетами в подвал и попали в огромную смотровую площадку, где он нашел выключатель.

-- Вот, сэр, -- сказал Хенниг, -- позвольте мне.

Спустя несколько секунд я уже смотрел на ряд декоративных панно, каждый из которых был полметра в высотных, расставленных вдоль стены комнатах. На некоторых из этих панелей были изображены императорские короны и большая буква R , а на других были изображены сцены охоты; были также богато украшенные резные фигурки — переплетенные имперские орлы, классические воины, еще императорские короны и водяные, держащие дельфины; и все они из янтаря. Честно говоря, на мой вкус там было слишком много амбры; около тонны вещей. Это было все равно, что попадание внутрь большой пивной бутылки.

— Скажите, капитан Гюнтер, вы слышали о Янтарной комнате?

"Нет, сэр."

Знаменитая Янтарная комната, подаренная королем Фридрихом-Вильгельмом I тогдашнему союзнику, царю Петру Великому?

Я пожалел пожаловаться, едва заботясь о том, что Эрих Кох сочтет меня невеждой. Я считаю его отъявленным жуликом, который, вероятно, может быть повешен, и его мнение о том, чем бы то ни было — меньше всего о моем знании янтаря и русской истории — не имело ни малейшего значения.

— Думаю, русские тогда были не так уж плохи, — сказал я.

«Это было до коммунизма», — сказал Кох, как будто я был обнаружен немцем, который мог забыть 1917 год.

— Да, это было.

«Ну что ж, смотри. В 1701 году Петр установил эти великолепные панорамы в окрестностях Екатерининского дворца под нынешним Ленинградом, где они и находятся, пока мы несколько лет назад не восстановили их и не привезли сюда, в Гросс-Фридрихсберг. Когда она еще находилась во дворце, ее часто называли Восьмым чудом света».

Я старался выглядеть впечатленным, хотя сам считал, что это ленивое и наивное описание Янтарной, было, было дано людей, которые мало выходили из дома. Я немного устал от благоговения Коха перед апельсинами, поэтому решил поторопиться.

— Сэр, могу я спросить, какое отношение все это имеет ко мне?

— Вы поможете вернуть эти бесценные артефакты в Берлин, где им и место.

"Мне? Как? Я не понимаю."

— Не беспокойтесь, — сказал Кох. — Мы не думали закладывать их под пальто, капитан. Нет, мы намерены в виду другого. Не так ли, Гарольд? Что-то более сложное».

«Мы собираемся собрать их на корабле с беженцами, который через несколько дней должен покинуть порт Готенхафена», — сказал Хенниг. «МС Вильгельм Густлофф . Как вы, наверное, знаете, многие из кораблей часто становятся мишенью для российских подводных лодок Балтийского флота, базирующихся в финском порту Хангоэ. Мы подумали, что это было сделано для того, чтобы помочь решить проблему безопасности в качестве пассажиров, так и для панелей, если бы российский военно-морской флот был создан для того, чтобы сделать его одним из своих самых важных предназначений, которое нам, возможно, многократно обменять обратно, находится на бортовом же корабле. ».

«Возможно, они менее склонны его топить», — сказал Кох, как будто я ничего не понял.

«Информирован? Как? По открытке? Или вы хотите, чтобы я поехал на фронт и передал им письмо?

Хенниг завышен. «Ну, это был бы один из рабочих. Но мы, скорее всего, надеялись, что ты уговоришь свою военную — маленькую горничную-молнию — послать незашифрованный сигнал на открытых частотах, коммуникативно информируя русских о удобной Янтарной комнате на борт «Вильгельма Густлоффа » .

«В самом деле, — сказал Кох, — если вы остановитесь и подумаете об этом, это пойдет на пользу всем».

«Уговорить ее? Как? Что я должен сказать?

— Только то, что мы вам сказали.

«Должен ли я напоминать вам обоим, что подача сигнала без кодирования с помощью машины Scherbius Enigma будет преследоваться военным трибуналом? За то, что ее запрос то мог расстрелять как шпионку. Или младше. Вы просите ее нарушить самым первым правилом быть помощником связи.

«Нет, нет, нет, — сказал Кох. «Мои предписания прусского гауляйтера превалируют над всеми американскими военными и военно-морскими кодексами и протоколами. У этого не было бы никаких шансов даже приблизиться к военному трибуналу.

— На этом корабле будет десять тысяч человек, Гюнтер, — сказал Хенниг. «Мирное население. Женщины и дети. Раненые немецкие солдаты. Россиянам они были безразличны .

— Это они тебя беспокоят? Я посоветовал. — Или эти бесценные кусочки древесной смолы?

— Это немного несправедливо, — сказал Хенниг. «Это, по отдельным лицам этого слова, великое историческое сокровище».

«Тогда дает мне оценку, вы просто не отдаете приказ должностным лицам военного управления морской пехоты в Киле, и не дает ему подать сигнал».

— По той простой ситуации, что они в Киле, — сказал Кох, — и более чем в семистах пятидесяти километрах от моей власти.

— Кроме того, — добавил Хенниг, — если бы русские перехватили незашифрованное военно-морское сообщение из Киля, они бы решили, что это какая-то ловушка. С другой стороны, если оно исходит от небольшого и, возможно, прямо базируется на неважной военно-морской базе здесь, в Кенигсберге, они решат, что оно не было санкционировано Военным министерством морской пехоты, и затем склонны к этому более серьезно. Что человек, посылающий сообщение, отчаянно пытается предотвратить гибель тысяч жизней».

— А что, если этот ваш культурный шантаж не сработает? Что, если русские не так любят янтарь, как вы, сэр? Что, если они не заинтересованы в сохранении национального достояния? В этой проклятой войне они не проявляют особой заботы. Разве вы не слышали стали онской математике? Если в конце этой войны в рядах людей будет десять русских и один немец, он будет считаться ее выигранной. Теперь они владеют РСМД патентом на выжженную землю».

— Чепуха, — сказал Кох. «Конечно, они не хотят терять Янтарную комнату. Во-первых, это чертовы Иваны разобрали его для перевозки в какую-то сибирскую дыру. Они должны думать, что это ценно. Наши подоспели как раз вовремя, чтобы предотвратить это, и отправили его обратно сюда, в Кенигсберг.

Я покачал головой. «Извините, джентльмены. Но я не буду этого делать».

«Что, черт возьми, ты имеешь в виду, ты не сделаешь?» — сказал капитан Хенниг.

«Я не буду. Чудовищно просить такую девушку.

«Говорит кто? Ты? Да пошел ты, Гюнтер. Это не какой-нибудь пивной Фриц просит вас об обмене, это губернатор Восточной Пруссии.

— Ей всего двадцать три года, черт возьми. Нельзя же просить такую не подчиняться строгим приказам и рисковать не только своей жизнью, но и жизнью тысяч людей».

— Ты тупой идиот, — сказал Хенниг. «Называет себя офицером разведки? Я видел себя в туалете подонков, которые умнее тебя.

— Все в порядке, Гарольд, — спокойно сказал Кох. "Все нормально. Давайте будем гражданскими здесь. Это последнее последнее слово, Гюнтер?

Внезапно я избавилась от усталости — слишком устала, чтобы заботиться о том, что со мной сейчас происходит; это может быть шнапс; потом снова вся война казалась фонарным, принадлежащим к моему шей. Только, может быть, это была бы моя шея, прикрепленная к фонарному столбу.

— Да, сэр. Мне жаль. Но я просто не могу просить ее об этом».

Кох вздохнул и скривился. — Тогда, вероятно, ты все-таки не собираешься снова стать капитаном.

— Полагаю, мне действительно все равно, что со мной происходит.

Хенниг усмехнулся. — А еще это выглядит так, будто ты возвращаешься в город пешком.

«Господа? После того, что я только что услышал? Мне определенно не мешало бы немного свежего воздуха.

Я не сказал Ирмеле, что случилось. Я подумал, что лучше не беспокоить ее. Не каждый день в нацистской Германии отказываются от такого количества людей, как Эрих Кох, и часть меня ожидает, что меня могут арестовать в любой момент и бросить в концентрационный лагерь в Штуттгофе. Мне они точно не опасны, и, что более важно, не опасны, но я вряд ли думал, что они так просто сдаются. Каким-то образом я должен был придумать способ помешать им запугать Ирмелу, и близко тоже.

— Тебе завтра на работу? — сказала я ее в ту ночь.

"Почему?"

— Я просто спрашиваю, вот и все. Мы подумали, может быть, мы могли бы провести время здесь вместе, наедине.

Мы говорим здесь о вспомогательном военно-морском флоте, а не обувном магазине «Саламандра». Кроме того, они полагаются на меня. Если вы забыли, сейчас в Балтийском море много чего происходит».

В это время мы относимся к ответственной и делили сигарету, которая теперь относится к дешевой пепельнице из искусственного янтаря, которая балансирует у меня на груди.

"Я понимаю."

«Дело не в том, что мне не нравится проводить с тобой время, моя дорогая улитка. Я делаю. Эти моменты, которые у нас есть здесь, очень дороги для меня. Сказать вам, почему? Потому что я никогда не думал, что они у меня будут. Когда ты появился в моей жизни, я более или менее смирилась с тем, что закончу свою жизнь здесь, так и не познав настоящей любви мужчины.

«А как же Кристоф? Парень, который погиб под Сталинградом».

«Мы были любовниками. Но мы не были влюблены. Есть разница. Кроме того, он был всего лишь мальчиком.

— В этом нет ничего плохого, если ты просто девушка.

— Я знаю, ты так думаешь. И, может быть, это то, что я был раньше. Но я теперь женщина. Вы сделали это возможным. Без тебя я бы до сих пор хихикала в кинотеатрах. Ты обращаешься со мной как с чем-то драгоценным. Как будто я нужен для тебя. Ты слушаешь то, что я хочу, как будто тебе действительно не все равно. Я не могу сказать вам, что это важно для женщин. Это все, чего я когда-либо хотел. Меня услышал мужчина, которого я люблю».

Я молчал несколько мгновений после этого. Нет ничего лучше, чем несколько любящих слов от женщины, чтобы заставить мужчину замолчать.

«Послушай, — сказал я, — если кто-нибудь угрожает мне, достигнет тебя, пожалуйста, скажи им, чтобы они шли к черту. Я рискну. В этой жизни и в будущем».

"О чем ты говоришь?"

"Я просто говорю тот не, кто здесь важен. Ты."

— Да, но зачем ты это говоришь?

«Идет война. Люди говорят всякие странные вещи, когда идет война».

"Хорошо. Я все это понимаю. Поверьте, это как-то связано с капитаном Хеннигом?

— Нет, — солгал я. «Ничего общего с ним вообще. На самом деле, я не думаю, что его с той ночи в Шпатенбрау видели в день нашей свадьбы.

— Я не мог допустить, чтобы с тобой что-нибудь случилось, Берни, — сказала она. "Не сейчас. Ты такой милый человек, ты знаешь это? Ты дал мне мою жизнь".

"Бред какой то. Он был твоим с самого начала".

"Это так. Никто никогда не был так добр ко мне, как ты. Я не знаю, что бы я делал без тебя".

«Теперь ты должна думать о ребенке. Не я. Ты понимаешь? Я не имею ни малейшего значения по сравнению с тобой и ребенком.

"Я не понимаю. Почему ты так говоришь?"

— Все, что я хочу, это то, что я хочу, чтобы ты была осторожна, Ирмела.

«Мы окружены Красной Армией, русскими боевиками, топливом нет и продовольствия мало, секретного оружия, чтобы нас арестовать, нет, наши дома охраняла бригада «Отец и Сын», и вы хотите, чтобы я был осторожен? Ты знаешь это? Если бы я не любил тебя так сильно, я бы сказал, что ты сошел с ума.

«Может, я просто без ума от тебя? Вы рассматриваете возможность такую? Вот так. Я без ума от тебя».

«Ну, это совершается из нас жертвами. Это заразно, очевидно же. Дай мне еще одну сигарету.

«В моей тунике».

Я не собирался дарить ей янтарное его ожерелье, но она нашла, когда рылась в моих карманах в поисках сигарет, и у меня не захватилось духу сказать ей, что его подарил мне Эрих Кох.

— Красиво, — сказала она. "Для меня?"

— Нет, я скорее подумал, что мог бы носить его сам.

«Мне это очень нравится», — сказала она, тут же надев янтарное ожерелье и прыгая через спальню, чтобы посмотреть на себя в зеркало. "Что вы думаете?" — указала она, поворачиваясь ко мне лицом.

Я должен был сделать вывод, что в то время она была полностью раскрыта.

— Да, он тебе идет.

"Ты серьезно думаешь так?"

Я улыбнулась. — Вчерашняя газета тебе бы подошла, Ирмела.

«Должно быть, это было очень дорого», — сказала она.

Я снова полюбила себя немного неловко, когда не признала, что это был подарок Эриха Коха, и очень скоро после этого я начала сожалеть, что не сказала ей правду об обладании, опасаясь, что Гарольд Хенниг делает это за меня и портит вещи. В этом не было никаких сомнений. Я начал очень сильно заботиться об Ирмеле, гораздо больше, чем я мог себе представить, даже возможно для мужчин моего возраста. У меня не было прав на любовь милой девушки двадцать три года. В конце концов, мне было почти пятьдесят; пятьдесят лет промахов и разочарований, а это значит, что, когда вы думаете, что у вас впереди всего несколько месяцев, кажется, что каждая минута на счету, и каждое мгновение чувство увеличивается многократно. Я сделал бы все, чтобы ее и ребенка, которого она носила, но, как ни странно, насколько неадекватным может быть следствием того, что-то получилось. Лучшая часть меня, вероятно, ушла навсегда, но я все еще мог ожидать позаботиться о ней.

На следующий день, когда я, как обычно, шел на Парадеплац, за мной гналась черная «Ауди». Из-за того, что на заснеженных дорогах с воронками было так мало машин, его легко заметить, как большое блестящее язвенное пятно на белом листе бумаги. Это произошло примерно в десяти метрах от меня, что было еще одно его обнаружение. Я быстро хожу. Там было трое мужчин, которых я не узнал, но я знал, что это ненадолго. Предстояло знакомство, хотел я этого или нет. Я просто надеялся, что рукопожатие масона не будет слишком болезненным. Я продолжал идти в надежде, что чем дольше я шел, тем дальше я водил их от дома Ирмелы, но еще через сотню метров я увидел бесполезность этого, повернулся, поскользнулся на льду, чуть не сорвавшись, и пошел обратно к машине с таким достоинством, какое я мог только собрать. Когда я наклонился к окну водителя, я снова чуть не упал. Один из мужчин в машине хихикнул. Я знал, что они из гестапо, еще до того, как он сверкнул медным диском на ладони. Только друзья Коха и гестапо могли получить такой кушут или, если уж на то пошло, бензин.

— Ты Гюнтер?

"Да."

— Садись, — сказал человек с диском.

Я не спорил. С его появлением уже много раз спорили, но безрезультатно, и, по этой причине, арестовывали только меня. Так что я сел на заднее сиденье «Ауди», закурил, терпеливо проверял, как их кожаные пальто скрипят о сиденья, и упоминал все другие случаи, когда меня ловило гестапо, и мне удавалось уговорить вне этого. Конечно, теперь, когда война была почти проиграна, все было совсем иначе. Гестапо всегда умело слушать, но с июля 44-го и графа Штауффенберга они перестали слушать что-либо, за исключением туго натянутой фортепианной струны.

К моему удивлению, мы не пошли в полицейский президиум на Штреземанштрассе, за Северным вокзалом. Вместо этого мы проехали немного дальше на восток и направлены перед Институтом Эриха Коха на границу Трагхаймер и Гартенштрассе, который был одним из последних зданий в Кенигсберге, все еще висевших на нацистских флагах. Это добавило красок города, который случайно стал серым от страха и беспокойства. Абсурдно, когда машина подъехала, внимание привлекают охранники картонных коробок; они, были, полагали, что в машинах с бензином были только важные люди. Гестаповцы даже открыли для меня дверцу машины, и двое из них провели меня через высокие двери вверх по мраморной двойной лестнице, где мужчина надежно подгонял длинные латунные стержни. Наверху стоял высокий постамент с бронзовым изображением Эриха Коха, смотревшего поверх балюстрады, словно сатрап, обозревающий свою империю. Или, может быть, он просто проверял, правильно ли установлены лестничные стержни. Хрустальные люстры свисали с потолка, имитируя морозную погоду на улице, что происходило еще более удивительными порывами теплового воздуха, дующего из форточек в сверкающих новых керамических печах. В институте было шумно: сотни иностранных рабочих ковыряли, красили и ремонтировали, что немного экспортным, потому что Красная Армия еще не сказала, какой цвет они предпочли бы для 1945 года.

Меня проверили по коридору размером с дорожку для боулинга, где расстелили новый синий синий ковер, и на мгновение я задумался, не нахожусь ли я на деле в восточно-прусской школе для слепых в Луизеналлее. Это было единственным возможным следствием столь слабой предусмотрительности и столь явного нежелания смотреть правде в глаза. Среди невежественной неразберихи всего этого стоял Гарольд Хенниг, засунув руки в карманы бриджей, в расстегнутой серой тунике, как будто ему было все равно, и вполне вероятно, что так оно и было. Каждый раз, когда я видел его, я знал, что он никогда не будет из случайных безудобных кресел, когда Иван однажды выбрал музыку балалайки. Увидев меня, он поманил меня вперед и провел в контору, уже устланную ковром, но без присмотра мебели, только много пуха на полу, пара стульев и половинный стол, на который положили его шинель и кепку. На стене висел большой портрет очень розового лица Адольфа Гитлера. В серой шинели с модно поднятым волосом и в остроконечной шляпе предводитель смотрел куда-то вдаль, как бы напрягся, соответствует ли синева ковру синеве его глаза. Ему не нужно было общаться. Это был холодный синий цвет, близкий к черному, с небольшим количеством темных, который слишком хорошо оснащен, и с превосходным цветовым оформлением.

«Вот я и думаю, что это Восточная Пруссия, — сказал я, — когда истинное состояние, в котором мы живем, оказывается Отрицанием».

Хенниг презрительно фыркнул, положил мне на плечо, что мне не очень понравилось, и подвел к камину, где тихо шипело полено занял с кабинкой, совсем как мой нрав. С каминной доски он снял янтарную шкатулку и открыл ее.

— Выкури сигарету, Берни, — тихо сказал он. «Сними остроту со своего языка».

Я взял одну, закурил и решил остаться внутри себя еще на несколько минут.

Он тоже выкурил одну. Я даже зажег спичку для него. Какое-то время мы только и делали, что пускали дым друг в друга. Стало казаться, что мы действительно хорошо ладим.

«При патологоанатомическом осмотре вашего тела, — сказал Хенниг, — они, вероятно, обнаружат, что у вас увеличена ротация». Он устало вздохнул. — Тысячасот сорок пятый, а ты до сих пор не усвоил, что говорит только тогда, когда слова безопаснее молчания.

— сказал я.

«У тебя нет ума. Не говоря уже о. Для фрица в разведке ты чертовски тупой. Я тоже так думал в начале восьмого. Глупо было ввязываться в это дело с фоном Фричем. Вы, должно быть, знали, чем все это обернется. Конечно, вы сделали. Идиот мог видеть, чем это кончится. Сам Гиммлер отдал приказ подставить этого гребаного генерала. Ты был глуп, раз взялся за это дело.

«Я взял его, потому что капитан фон Фриш был моим командиром во время Великой войны. И потому что я любила его».

Это то, о чем я говорю. Ты был немым.

"Может быть. Но я все равно не собираюсь быть тебе сейчас.

— Да, вы, — сказал он. — И вот почему, тупица.

Он взял со стола папку и передал ее мне — тонкую синюю папку, на обложке которой стояла официальная печать больницы Святой Елизаветы на Зигельштрассе и имя Ирмелы Луизы Шапер. Мне не нужно было его видеть. Я уже знал, что в нем.

«Одним из занимаемых постов губернатора Восточной Пруссии является то, что ни у кого нет от вас секретов. Нет, не самая маленькая вещь. Не эта мелочь, конечно. Даже врачи не осмеливаются. И не тогда, когда гестапо говорит им обратно. Так. У тебя подруги будет ребенком. Поздравляем. Я полагаю, ты отец. Хотя некоторые из этих морских девушек любят плавать с большим экипажем на борту, если вы понимаете, о чем я. И мне интересно, что скажет ваша бедная жена, когда узнает.

— Ублюдок, — пробормотал я.

"Не я. А вот ребенок, да, почти наверняка. В любом случае, время покажет. Который — давайте честными будем — коротко. Честно говоря, ты мне нужен только в том случае, если твоя девушка достаточно принципиальна, чтобы не понимать, что для нее хорошо.

Он выудил из кармана бриджей лист сероватой бумаги и мне показал. Газета была главозалена «Идентификационный пропуск для MS Wilhelm Gustloff» . Имя Ирмелы печати было ниже пропуска.

«Благодаря щедрости и пониманию губернатора, все женщины в женском вспомогательном военно-морском флоте должны получить один из них. Это специальный пропуск, рекламный по собственной типографии Вильгельма Густлоффа. На этом корабле есть все; бассейн, кинотеатр, три ресторана и, самое главное, реальная перспектива снова увидеть Германию. Даже сейчас эти вспомогательные женщины говорят, что они счастливчики. Что их эвакуируют из Кенигсберга. Сегодня. Они уже вздохнули с облегчением. Хорошенькие в возникающих случаях. Многие из них уже покинули город, так как посадка началась двадцать пятого января. Что завтра. Я говорю «все женщины», но, как увидеть, этот пропуск еще не подписан губернатором. Или я. А пока он есть, он просто неактивен.

«Как только он будет подписан, и ее будущий ребенок, естественно, должен подняться на борт корабля. Но не раньше. Ты видишь, к чему я клоню, Гюнтер. Либо она соглашается послать незашифрованный сигнал — который я, конечно же, предоставлю — и по операции по каналу, либо она будет случайным военно-морским флотом, оставшимся в городе, когда появятся русские. После чего я не даю многого за ее шансы или за ребенка. Я уверен, что мне не нужно обращаться к вам обо всех людях, что русские делают с описанными женщинами. Это вы написали отчет о Неммерсдорфе, не так ли? Сколько женщин они изнасиловали? Русский солдат, вероятно, считает изнасилованным женщин своим патриотическим долгом. Я имею в виду, они трахаются, как будто видели штык. Так что мне интересно, со сколькими Иванами она это наблюдала, чем прежде потеряла ребенка».

— Ты очень хорошо возбуждался, Хенниг. Так мило, что я удивляюсь, как я не вижу, сколько твоих зубов я могу сделать, чтобы прилипнуть к моим костяшкам пальцев.

— Ты не хочешь ударить меня, Гюнтер. Это бы все испортило. Для тебя. Для твоей девушки. И ее невидимый жокей.

Я прикусил губу, что на мгновение было лучше, чем кусать старшего офицера. Я не был уверен, что это был билет домой на Вильгельма Густлоффа .

«А где ты будешь? Когда корабль отплывет».

— О, я тоже буду на кораблях. Кто-то должен проследить за транспортной обработкой Янтарной комнаты обратно в Германию. Вы уверены, что вы согласны, что он слишком ценен, чтобы можно было путешествовать одному.

"Я впечатлен. Как вам это удалось?"

— Возможно, так, когда гауляйтер был на Украине, — где он, конечно, был еще и губернатором, — он успел украсить содержимое четырех основных музеев. И это только те, о которых я знаю. Я должен сказать, что теперь у него есть коллекция искусства искусства, которая может соперничать с коллекцией Германа Геринга».

— И вы опасаетесь узнать о них Гитлеру или Гиммлеру. Это оно?"

«Это было бы моим долгом как немецкого офицера».

«А Кох? Что насчитал его?"

— Он остается в Кенигсберге. Смело. Как и ожидать от такого человека. Вплоть до самой последней минуты, когда я полагаю, что он построил планы, как облегчить себе побег в дом на берегу, а потом на ледоколе во Фленсбург. Но вам не нужно думать о безопасности губернатора. Все, что вам нужно сделать, это увидеть и увидеть свою маленькую горничную-молнию, показать ей этот пропуск, а потом сказать ей, что делать. Ей даже не приходится терпеть частое внимание коллеги, поскольку она выполняет эту обязанность губернатора. Пока мы разговариваем, она, вероятно, там последняя. Так что проще быть не может».

— она скажет «нет».

— Тебе лучше предположить, что она не «не скажет», не так ли? Нет, если ты хочешь стать папой через восемь месяцев. Как только я увижу, как она подает сигнал — да, я поеду с тобой, Гюнтер, просто уверен, — я подпишу этот пропуск, и ты быстро сам отведешь ее в Готенхафен, где ты быстро пожелаешь ей романтического счастья. -пока. Боюсь, для вас нет пропуска, мой друг. Прости за это. Нет, если вы не являетесь частью учебного подразделения подводных лодок; нам нужны эти мальчики, чтобы управлять подводными лодками. Или если вы не тяжело ранены. Опять же, я полагаю, что мы всегда могли бы сделать это. Обычно это может быть единственная альтернатива для таких свиней, как ты. Те двое головорезов в коридоре вывели тебя на улицу и вышибли тебе мозги. Но с тобой, Гюнтер, я думаю, дело обстоит иначе. Вы, вероятно, приветствовали бы пулю в затылок. Но невыполнение приказа губернатора парламента лишь к тому, что вас направят в концлагерь в Пальмникене, где в некоторые обязанности будет входить помощь СС в отпуске трех тысяч работниц-евреек. Что, я полагаю, вы, вероятно, считаете судьбой худшей смерти. Вот что я могу тебе обещать. Так что, как вы, без сомнения, видите, у вас действительно нет выбора. Он оглядел, казалось бы, ожидал, что пух и стулья поддержателя. «Послушай, это не так уж плохо, что я прошу тебя сделать здесь. Кто-нибудь подумает, что я хочу чего-то действительно сложного. Все, что я пытаюсь сделать, это сохранить жизнь всех на этом корабле.

— Включая твое.

«Конечно, включая мою. Через несколько месяцев, когда война закончится, и ты умрешь или попадешь в советский трудовой лагерь, а мы с Ирмелой благополучно окажемся в Германии, ты будешь удивляться, почему не пошел на сотрудничество раньше. Дело в том, что мы могли бы добраться до вашего проезда домой. Я мог бы использовать хорошего человека, чтобы охранять весь этот бесценный янтарь. Итак, у меня есть ваше сотрудничество или нет?

Несмотря на все, что он сказал, даже на его белоснежные улыбки, его ровный смех и полную уверенность в том, что я безропотно сделал именно то, что он, я сказал, что изначально, в невообразимом завтрашнем мире, к дому, как я знал, я, возможно, никогда не писал, что он сделал. На внезапной угрозе какой-то туманной мести ожидается повышение концентрации у меня во рту, и я даже сделал вдох, чтобы дать этому пустому употреблению воздуха. Вместо этого, признав свое бессилие, я ничего не сказал и даже думаю, что, должно быть, говорил в своем тихом и бесхребетном согласии. То, что ты делаешь для женщин.

Хенниг застегнул тунику, а затем шинель и фуражку.

"Пойдем?"


ШЕСТНАДЦАТЬ

ФРАНЦУЗСКАЯ РИВЬЕРА

1956 г.

Красный луч маяка скользнул по вилле Мореск, словно выискивая в голубом ночном небе авиационный бомбардировщик, но только нашел меня и Сомерсета Моэма, сидящего бок о бок, рядом с почти неподвижным бассейном, и предупредил каждого из нас о возможности того, что один из нас может вызвать другой еще неизвестный вред. Он проявляется очень стойким, и всякий раз, когда красный свет падал на его сморщенные признаки, окрашивая их в кроваво-красный цвет, он напоминает мне вампира. Я долго молчал, и старый англичанин был достаточно чувствителен, чтобы понять, что рассказ этой болезненной истории приводит к сильному впечатлению, большему, чем я мог себе представить. В конце концов, прошло больше десяти лет, а я так и не добрался до достоверной части.

— Давненько я об этом не говорил, — сказал я ему. — Если уж на то пошло, я не думаю, что когда-либо говорил об этом. Честно говоря, это не то, о чем говорят за пивом и колбасой.

— Мне очень жаль, — сказал он.

Я пришел ногтем по гонгу для коктейлей. Это звучит так же, как мое сердце. Или мне так показалось. Как еще я собирался закончить свой рассказ? Я тяжело сглотнул и вернулся.

«Кенигсберг был сдан русским девятого апреля тысяча вакцинсот сорок пятого года, после чего я и девяносто тысяч других специалистов были отправлены в плен. Я был из одних счастливчиков. Кто-то помог мне сбежать в тысяча вакцинсот сорок седьмом. Однако большая часть из нас умерла. Вероятно, я знаю, что генерал Лаш был репатриирован всего около девяти месяцев назад. Тем временем город был переименован в Калининграде в течение нескольких тысяч тысяч сотен сорок шестого, в честь какого-то кровожадного большевика, и очищения от всего немецкого населения. Многие из этих людей, не посчастливилось убежать из города, были просто доступны для поездки в сельскую местность, где они голодали или умирали от холода. Сегодня единственные оставшиеся там немцы — это, вероятно, статуи Иммануила Канта и Шиллера».

— Но что случилось с Ирмелой? Что случилось, когда она добралась до Германии? На это нельзя положить конец истории. Вы, конечно, еще не закончили.

— У меня есть, если ты хочешь счастливого конца.

«Я не люблю счастливые перспективы. Мне нравится необычный финал, потому что такова жизнь. Но подождите минутку. Где счастливый конец в том, что тебя отправили в советский трудовой лагерь? Это не имеет смысла».

— Я все еще здесь, не так ли? Боюсь, это самое счастливое, что может быть в этой истории.

Моэм Эдд. «Начинать гораздо приятнее, это правда. Иногда я думаю, что романистам нельзя позволять придумывать собственные прогнозы. Потому что именно здесь вымысел проявляется с реальностью. В реальной жизни никогда не зарубежья, когда что-то действительно закончилось. Из-за этого уместить книгу всего в одну-две минуты практически невозможно».

Я подумал и закурил сигарету. Я выкурил слишком много, и мое горло пересохло — слишком пересохло, чтобы продолжать говорить, но я знал, что он не позволит мне остановиться на этом. Я налил из кувшина еще один его буравчик и проглотил — в лечебных целях, конечно.

— Тем не менее, — сказал он, — мы оба знаем, что в вашей истории есть еще один конец, какие вы еще не поделились со мной. После всех этих лет должно быть».

Я снова Эд. "Да, есть."

— Я думаю, тебе лучше Расскажи мне, не так ли?

Я вздохнул и нырнул.

— Хорошо, сэр. После того, как Хенниг и я встретился с Ирмелой и убедили ее послать незашифрованный сигнал — что было труднее, чем можно было подумать, — он одолжил мне машину, и я отвез ее из Кенигсберга в Готенхафен, расстояние около двухсот километров, по трассе. дорога, которая иногда была забита мирными больными, пытавшихся скрыться от Красной Армии. Некоторые даже предпочли ожидаемый путь через замерзшее море, что часто приводило к катастрофическим последствиям. Тем временем погода неуклонно Обстановка сдается ветром, снегом и минусовой температурой. Условия на дороге были почти настолько плохими, что мы не успели добраться до корабля до того, как он доплыл до плавания, так что у нас было мало времени для надлежащего прощания. Хотел бы я сказать ей больше. Ты всегда делаешь. Я полагаю, что скорость, с которой мы соединились, вполне логично, что мы должны были так быстро разъединиться. Все, что мы делали тогда, делалось в спешке. Вещь в последнюю минуту. Она быстро поцеловала меня, а оттуда взбежала по трапу « Вильгельма Густлоффа» , а я стоял там, как бесполезный шпиль, чувствуя ужасную смесь облегчения от того, что она на пороге, и настоящего страха, что я могу никогда больше ее не увидеть.

— Не то чтобы корабль казался мне чем-то иным, кроме моря, хотя я и не моряк. Гораздо позже я узнал, что большая часть пятилетки « Густлофф » стояла у пристани в Готенхафене, где он сначала использовал как госпитально для крепких солдат, раненых в Норвегии, а затем как плавучая казарма для стажеров в дивизии подводных лодок германского флота. Следовательно, транспортное средство все это время не работало, и большая часть костяка экипажа даже не была немцами, но развивалось, что это будет трехдневное плавание, так что это не будет проблемой для человечества, прекращением воды в тысяча лет назад исходом седьмом. И, конечно же, не такая большая проблема, как огромное количество людей, которые сели на нее. Трудно было сказать, что количество людей собралось на кораблях, спасаясь от русских, но по некоторым ощущениям их было до двенадцати тысяч, включая команду из ста семидесяти трех человек. Когда-то он был рассчитан на четырнадцать сотен пассажиров и четыреста членов экипажа. Так что вы можете себе представить, на что была похожа сцена в Готенхафене. Возможно, видение ада. Гравюра Доре с изображением Ада . Само собой разумеется, что шлюпок не захватывали, спасательных жилетов не захватывали, да и во всех отношениях была тяжелая степень опасности к повсеместно распространяющимся ситуациям. С такими последствиями людей на борт почти все выходы и трапы были заблокированы, и не было времени на отработку каких-либо аварийных исследований. Также было всего два корабля сопровождения, чтобы иметь хоть какую-то защиту от русских подводных лодок. Из-за сильного холода один из двух кораблей сопровождения — торпедный катер — получил трещину в корпусе и был вынужден вернуться в Готенхафен. Который оставил только однократно судно сопровождения. Лоу . _ Мало того, группа квалифицированных тральщиков, действовавшая в районе Датцигской бухты, оценивалась на поступающих под влияние движения с « Густлоффом », и поэтому было принято решение включить ходовые огни корабля. Что шло вразрез со всей морской практикой военного времени.

«Конечно, все это было бы достаточно плохо, но после незашифрованного сообщения, которое Хенниг ожидает Ирмелу отправить по радиоканалу, в том районе, когда «Густлофф» вышел в море , направлялись уже три русские подводные лодки. На базе подводных лодок в финском порту Турку они слышали в открытом микрофоне то же сообщение о « Густлофе » и Янтарной комнате, что и в штабе российского Балтийского флота в Кронштадте, и теперь воцарилось замешательство относительно того, что делать дальше. В конце концов, капитан одной из русских подводных лодок, С-13, заметил, что « Густлофф » светится, как рождественская елка, связался со штабом для дальнейших исследований и получил приказ следить за кораблями, но не стрелять. Была ночь, С-13 обнаружил себя в достаточной безопасности, чтобы осознавать, а затем ожидал разъяснений относительно « Густлоффа » и его бесценного груза от Кронштадтского штаба, который сам отчаянно добивался решительных решений от Кремля. Наконец Кремль ответил: « Густлофф » нельзя было потопить любой ценой.

«К сожалению, капитаном С-13 была пьяница по имени Александр Маринеско, который уже предстал перед военным трибуналом за предыдущую пьянку. Вероятность, он был пьян, когда расшифровывал сообщение из Кронштадта, и в расшифровке его приказа предполагает, что он, должно быть, совершил роковую ошибку, вероятность, пропустив слово «не» в своем тексте сообщения. Через несколько минут, в восемь сорок вечера тридцатого января тысяча электролитовсот сорок пятого года, он приказал загрузить четыре торпеды в носовые пусковые установки С-13. В пятнадцать он отдал приказ стрелять, и три торпеды попали в цель.

«Я с трудом представляю, как это должно было быть. Снег, холод, ледяная вода, открытое море, темнота. Все военно-морские женщины-помощники, включая Ирмелу Шапер, были размещены в пустом бассейне на нижней палубе корабля и, вероятно, были убиты второй торпедой. Другим не так повезло. Тысячи пассажиров утонули внутри корабля, когда вода хлынула через поврежденный корпус. Еще прыгнули в воду и утонули или быстро поддались переохлаждению и умерли. Корабль затонул на дне Балтийского моря менее чем через час после обнаружения торпеды, унесся девятью тысячами жизней, что сделал самой крупной похожей гибелью в морской истории. Восемь тысяч из них были женщинами и детьми. Напротив, на « Титанике » погибло всего полторы людей».

«Боже мой, — сказал Моэм. Я никогда даже не слышал о Вильгельме Густлоффе .

— Две их вовлеченные люди выжили, среди которых — капитан Гарольд Хенниг — и многие из бесполезной команды « Густлоффа », включая капитана корабля Фридриха Петерсена. Хенниг был пойман из пятисот человек, пойманных в спасательные шлюпки и задержанных спасло судно за сопровождение почти одного Густлоффа « Лоу» . Менее чем через сорок восемь часов все эти люди благополучно приземлились в Кольберге, примерно в двухстах пятидесяти километрах к западу от Данцига. Что касается Янтарной комнаты, то далеко не факт, что она была на кораблях. Впоследствии были обнаружены слухи, что это была лишь всего лишь ложь — дезинформация, уполномоченная отговорить русских от потопления корабля — и что Янтарная комната на самом деле перевезли на поезде, идущем в Германию. Но если он был на корабле, то ушел на дно Балтийского моря со всеми бесчисленными людьми, включая Ирмелу и ее ребенка будущего.

— Конечно, если бы ее не было на этом корабле, она легко могла бы погибнуть из других кораблей с немецкими беженцами, затонувшими зимой сорок пятого года. Гойя , в результате которой произошло семь тысяч человек. Кап- Аркона , на которого погибло еще семь тысяч человек. И Штойбен , на который погибло три части части немцев. Через полгода капитан С-13 Маринеско был уволен из ВМФ России. И это все, что я знаю, большая часть из книги о Густлоффе , которая была опубликована около четырех лет назад и представляет собой исторический отчет выжившего. До тех пор, пока я не видел, как Гарольд Хайнц Хенниг регистрируется в «Гранд-отеле» в Кап-Ферра под именем Гарольда Хебеля, это был последний раз, когда я видел или слышал о нем за более чем десять лет. Теперь ты знаешь, почему я так его ненавижу. И с каким человеком мы имеем дело.

«А после войны? Что с ним случилось? Почему он так и не был вовлечен в рекламу?»

«Он был слишком мелкой рыбкой, чтобы с ним можно было возиться. Союзники преследовали более намерения нацистов. Поверьте мне, никому нет дел до Гарольда Хеннига. И это особенно верно сейчас, когда Федеративная Республика Германия движется дальше и становится хорошим партнером Америки и Великобритании в войне против международного коммунизма. В наши дни справедливость уступает место прагматизму. А вот Эрих Кох был заражен в тысячесотот сорока девятом и находится в польской больнице в ожидании коронавируса. У поляков другое отношение, чем в Боннской Республике, к охвату полумиллиона поляков. Честно говоря, я не даю многого за его шансы. Я предполагаю, что они повесят его и скатертью дорогу. Если кто и заслуживал повешения, так это Эрих Кох. Не то чтобы Хенниг не мог того, чтобы его сто разбили за то, что он сделал.

— И все же, несмотря на то, что он сделал его, ты сказал, что не хочешь убивать. Думаю, при данных об обнаружении — если бы я потерял то же, что и ты, — я бы убил его.

— Я не говорил, что не хочу его убивать. Я сказал, что не собираюсь его убивать. Есть большая разница. Я покончил со всем этим. Я сейчас думаю обо мне, а не о нем. Мое обеспечение стабильности против моей безвкусной мести. Я должен жить с собой. Даже в лучшие времена я могу быть плохой компанией».

«Но если Хебель — это Гарольд Хенниг и когда-то был нацистом, как возможно, что он теперь работает на коммуникативах? Для советской разведки? Ведь они должны знать о его нацистском прошлом?»

«КГБ или HVA не заботятся о том, кем вы были и что вы сделали, не больше, чем американское ЦРУ. Важно то, как они могут использовать вас в своих нынешних блокировках. После войны восточногерманская служба внешней разведки ГДР завербовала множество нацистов по указанию русских. Они усовершенствовали многие приемы гестапо. Почти ничего не изменилось, кроме идеологии. Дело в том, что они все еще гестапо во всем, кроме названия. То нет ничего, что отличало бы коммунистическую немецкую тиранию от нацистской. Это тот же фашизм, но под другим флагом. Если дерьмо выглядит и пахнет так же, как и раньше, оно все еще дерьмо».

— Думаю, да.

«Поверь мне на слово. Я знаю этих людей». Я улыбнулась. «Я должен, так как они мои люди».

— Ты пугаешь меня, Уолтер. Я знаю, что это не твое настоящее имя, но я не могу представить, чтобы тебе было комфортно, когда я обычно использую его, так что я буду поддерживать тебя Уолтер или мистер Вульф. Но мир, который вы описываете, не тот мир, с видами я знаком. Уже нет. В тысяча тысячесот семнадцатом году все это было чем-то похоже на забавы, действительно шпионить за русскими. Слушай, я говорю, что буду признателен за твою помощь со всем этим. Я старый человек. Я ожидаю, что эти люди в игре, в которую я больше не имею права играть. Мое предложение — чтобы ты пришел и был моим телохранителем — остается в силе.

Конечно. Какое мне дело до того, что парень Берджесс сказал о британской СИС на пленке? Я никогда особо не интересовался англичанами. В двух войнах против Германии, как они были отобраны до последнего американца. И все же, невзирая на заслуженную заслуженную моральную оценку в отношении Гарольда Хеннига, какую-то часть меня хотели, чтобы этот мерзкий человек был повержен, и навсегда. Мне нравился старик, и я думаю, что он любил меня. Если бы я мог помочь ему победить такого шантажиста, как Хенниг, это было бы своего рода расплатой за то, что он сделал с Ирмелой и, в меньшей степени, со мной.

— Я так не думаю, мистер Моэм. Но я буду рад стать вашим партнером в этой резине. Это меньше, что я могу сделать. Но взамен вы можете сделать мне одолжение и поздороваться с моей подругой, которая очень хочет с вами познакомиться. Она тоже писательница».

"Хорошо. Я буду рад. Если она твоя подруга.

«Так, завтра, когда Хебель даст мне кассету, я получу ее прямо сюда, на виллу, и позволю ей прослушать и решить, что делать дальше. И если вы думаете, что я еще могу быть вам полезен, что ж, давайте подождем до завтра, хорошо?

Рассказал свою историю, я вернулся в машину и уехал с дырой внутри, где раньше сосуществовали сердце и желудок. Это то, что касается прошлого; оно никогда не истекло в такой степени, как вы владеете. Я давно не думал об Ирмеле и ее будущей ребенке, но до сих пор горько сожалел об их кончине. Мысль о том, что я мог безнаказанно говорить о них, теперь казалась смешной. Время ничего не лечило, и я думаю, что люди, которые говорят, что время делает вещи лучше, на самом деле не имеют права, о чем, черт возьми, они говорят. Для меня это была неоперабельная опухоль, которую мне удалось игнорировать более десяти лет; опухоль осталась. Остался со мной до самой смерти.

Можно, что мне было немного жаль себя, и, возможно, я также был немного пьян, потому что вместо того, чтобы ехать прямо туда, я каким-то образом наблюдал, что страдаю горшок с омарами, где я жил, и направлялся из города и вверх по холму к вилле Энн Френч. Я сказал себе, что если проводишь достаточно времени с гомосексуалистами, то начинаешь восстановление восстановления баланса в компании близкой по духу женщины. Это не очень хорошее оправдание того, что я сделал, но я не мог придумать лучшего.

Я остановился перед столбами ворот, закурил сигарету и стал смотреть вдоль дороги на дом. Свет в ее избрание был включен, и какое-то время я просто сидел там, представляя Энн в интересах и задаваясь вопросами, не собираясь ли я заниматься глупой ошибкой и заниматься спортом между всеми нами. Что такой женщине, как она, нужно от мужчины, обладающего столь ничтожным имуществом, как я? Кроме уроков бриджа.

Я чуть не развернулся и уехал. Вместо этого я медленно подъехал к дорожке и заглушил двигатель. Осторожность может быть лучшей частью доблести, но она не имеет значения между мужчинами и женщинами в теплую летнюю ночь на Французской Ривьере. Я был готов пойти на этот риск. Поэтому я открыл дверцу машины, вышел и навострил ухо. Из пансиона дотянулся звук большого радио, и кто-то пытается настроить его на более высокую частоту. Через несколько мгновений радио было отключено, дверь открылась, и Энн вышла в короткой, почти прозрачной хлопчатобумажной ночной рубашке. Это был очень теплый вечер. Цикады увеличили свое телосложение на ее декольте и стройных ногах очень густом густом брюшке. Я, конечно, тоже хотел немного поработать над своим животом.

— О, я рада, что это ты, — сказала она. — Я думал, это может быть садовник.

— В это время ночи?

— В последнее время он странно на меня смотрит.

— Может быть, тебе стоит попробовать поливать кламбы.

— Я не думаю, что это то, что он имеет в виду.

«Из-за жары, которая у нас была? Он не на той работе».

— Ты пришел ко мне подстричь газон или просто поговорить?

— Поговорить, наверное.

— Итак, какова ваша история?

«Сегодня у меня закончилась История. Дело в том, Энн, что мне немного грустно.

— И ты думал, что я думаю, что тебя подбодрить, не так ли?

«Что-то такое. Я знаю, что немного поздно».

«Слишком поздно для бриджа, я бы подумал».

— Прости, но я просто хотел увидеть тебя.

«Не извиняйся. Вообще-то, я рад, что ты здесь. Мне самому было немного грустно». Она сделала паузу. «Я прослушал новости Всемирной службы Би-би-си на волнах. И теперь, когда у меня есть, я бы хотел, чтобы у меня не было. Судя по всему, египтяне национализировали Суэцкий канал и закрыли его для всех еврейских судов».

"Что это значит?"

«Ну, во-первых, это означает, что цена на нефть будет расти. Но я думаю, что это также означает, что будет война».

«Когда мы не закончили последний? Сомневаюсь."

Она пожала плечами. «Последний выброс костей от Британии и Франции, чтобы доказать, что эти старые колониальные державы все еще имеют значение? Ведь именно они управляют каналом. Конечно. Почему бы и нет?» Она улыбнулась.

— Можем, если хочешь. Лишь бы мне ни за кого не голосовать. Это никогда ничего не меняло. Даже в старые добрые времена».

"Сколько?"

"Очень старый. Достаточно взрослый, чтобы быть хорошим. В будущем случае, до нацистов. Говоря об очень старом, я провел вечер с Сомерсетом Моэмом. На вилле Мореск.

"Как он?"

«Странно стареть каждую минуту, если это вообще возможно».

«Делает нас двоих».

— Не то чтобы я заметил.

«Вы были бы удивлены. Чем дольше я остаюсь в разлуке с издательским авансом в пятьдесят тысяч долларов, тем старше я раскрываюсь».

В машине я решил вспомнить ее все; если я собирался рисковать своей ради-британской, в этом случае было что-то для меня, и это что-то начало выглядеть так, будто это просто Энн Френч.

— Тогда хорошо, что я здесь. У меня есть новости, которые должны обрадовать вас и вашего издателя. Я уговорил Сомерсета Моэма встретиться с вами.

Это, конечно, требовало от меня большего успеха, чем, возможно, было оправдано, но это звучало как то, что она, вероятно, хотела услышать, что, по фактам полностью, было тем, что я очень хотел сказать.

"Когда?"

"Скоро."

"Действительно? Это чудесно."

— Я бы не был так в этом уверен. Честно говоря, я думаю, что он что-то вроде вампира.

«Все авторы немного таких».

— Я не знаю. Но я обнаружил, что сегодня ночью я потерял там много крови. Я проявляю себя осознанным».

— Тогда лучше зайти в дом и дать мне сделать вам переливание.

— Думаю, я уже достаточно выпил.

— Тогда что-нибудь еще. Кофе, может быть.

"Ты уверен? Поздно пошел.

— Послушай, Уолтер, я никогда не знал, что мне следует делать, а чего не следует делать. Я всегда хотел быть хорошим, но теперь я понимаю, что должен был быть немного менее выраженным. Особенно сейчас, когда ты здесь. Теперь я думаю, что просто хочу, чтобы я хотел». Она сбросила ночную рубашку, как лишнюю кожу, и подняла обнаженную в лунном свете. — Ты ведь хочешь меня, не так ли, Уолтер?

"Да."

«Тогда пойдемте, пока я не передумала, или меня что-то укусило, пока я стою здесь голый. Возможно, комар.

— Нет, если я доберусь туда первым.


СЕМНАДЦАТЬ

Тема была размещена на коробке, которая теперь размещалась на обеденном столе рядом с магнитофоном. «Интервью с Гаем Берджессом, 28 мая 1951 года, СС Памяти Кирова ». Я осторожно надел поводок на Grundig, закурил пятую за день сигарету, налил кофе из начищенного до блеска серебряного кофеика, который мне подарил Эрнест, и под присмотром томного цвета украшенной Реарану сел. вниз, чтобы дождаться запоздалого представления Моэма в глубокой гостиной. На лужайках уже вертелись, как дервиши, садовые поливальные машины, а шофер снова помыл машину. Обнаженный цвет был слишком розовым и пухлым, на мой вкус; ей не встречаются только леденца на палочке и плюшевого мишки, чтобы быть совершенно неподходящими. Я устал, но почти приятно, немного страдая эквивалентом похмелья от бытового секса, если такое возможно для одинокого человека. Мои шары почувствовали себя так, словно испытали ночь на бильярдном столе в пивной. Я внезапно закрыл глаза и снова открыл их, когда Робин Моэм вошел в комнату и тяжело сел, больше похож на старую домохозяйку после дня, проведенного по магазину, чем на человека в блейзере, только что позавтракавшего. От него сильно пахло приторным одеколоном и фальшивой вежливостью. почти так же сильно, как я ненавижу его одеколон.

«Мой дядя будет еще пять или десять минут. У него была неприятная ночь. Жара, знаете ли.

— У меня самой была немного тяжелая ночь.

«Ну, я всегда говорю, что нет ничего лучше грубости». Вероятно, ваша маленькая шутка. — В любом случае, он просто одевается.

Я уверен. "Отлично."

— Знаешь, каждый раз, когда я открываю дверь в этом доме в последнее время, мне кажется, что ты там, Уолтер. Почему это?"

— Это тебя заставляет нервничать?

"Нет. Это заставляет меня задуматься, вот и все. Я имею в виду, что в этом для вас, такого рода вещи. Что тебе нужно от этого дома, Уолтер?

— Ты думал, что я пришел сюда. Играть в мост. Запомнить?"

— Нет, я имею в виду, почему сейчас помогаешь моему дяде?

— Потому что он сказал мне.

— О, да ладно, Уолтер. Я не чертов идиот. Все чего-то хотят от старика. Каков твой угол?»

«Ты бы чувствовал себя немного спокойнее, если бы думал, что в этом есть деньги для меня?»

— Да, наверное. Я имею в виду, что доктор Джонсон говорит о писателе: «Ни один человек, кроме болвана, никогда не писал, кроме как за деньги». Что ж, то же самое верно вдвойне для человека, который когда-то был частным детективом, как вы.

"Кто тебе это сказал?"

"Какая?"

— Что я раньше был отдельным детективом?

— Я полагаю, мой дядя, должно быть, упомянул об этом.

— Нет. Я думал его молчать по этому поводу. И он дал мне слово, что никому об этом не расскажет».

«У нас с ним нет секретов. Вы уже должны это знать.

— Это тоже неправда. Я не уверен, что твой дядя Вилли доверяет тебе так сильно, как ты думаешь, Робин. К тому же слово твоего дяди Вилли действительно что-то значит. Это означает, что кто-то другой упомянул об этом вам».

"Как кто?"

«Почему ты не говоришь мне? Кто знает? Вы могли бы оценить маленькое происхождение. Нет?" Я терпеливо улыбнулась. "Кроме того, мне сказали платят. Вот что в этом для меня.

«Это было связано с денежным переводом в отеле. Но вы сделали это. Этот бизнес с лентой показался мне более чем заметным».

«Все части одной и той же услуги консьержа Гранд Отеля».

— Да, я полагаю, что на это можно смотреть и так.

"Я делаю."

"Хорошо, что ты. Спасибо."

— Вы присоединитесь к нам, чтобы прослушать запись? Я посоветовал.

"Да. Конечно. Я бы ни за что на свете не пропустил бы это. Вы сами его слушали?

"Еще нет. Это действительно не мое дело. И кажется более вежливым произошло, пока не произойдет твой дядя. Мой английский хорош, но не идеален. , что они имели в виду.

"О, да. Конечно."

Пришло время мне разыграть предчувствие, которое у меня было.

— Возможно, это хорошая возможность для разговора с нами откровенно, Робин.

"О чем?"

— Я надеялся, что вы могли бы предложить что-нибудь по поводу всего этого грязного дела.

"Я не понимаю."

«Конечно, знаешь».

Робин улыбался и травмировал свои болезни, даже нервно-сосудистые заболевания. — Нет, на самом деле, старина, не знаю.

— Судя по всему, у старого друга и компаньона вашего дяди Джеральда Хэкстона были весьма солидные игровые долги. В казино в Ницце, оказывается. Я связался со своим другом, который был там менеджером. Джеральд по уши в долгах.

«Меня это не удивляет. То есть о Джеральде.

— Консоль именно Джеральд подстрекал Луи шантажировать твоего дядю. Чтобы заработать немного денег для них.

«Да, возможно. Луи точно не был моим другом. Он поддерживает Джеральду.

«Тем не менее, вы также легли спать с Луи. По случаю, по делу твоего дяди. Джеральд тоже, наверное.

"Что из этого?"

— Только вот что: я думаю, что Джеральд перед смертью передал или, может быть, продал вам несколько писем и фотографий. Как своего рода наследство или страховой полис, я не знаю. И вы решили, что его можно использовать в качестве примера, и как заработать немного дополнительного времени от времени. Когда тебе нужно было собрать немного денег на новую игрушку, вроде той Alfa Romeo, которую ты водишь».

— Ты предлагаешь то, что я думаю, ты предлагаешь?

«Разве я не ясно дал понять? Ты тоже шантажист, Робин.

"Бред какой то. Я писатель. Я неплохо зарабатываю как писатель. Несколько лет назад я написал роман под названием "Слуга ", который очень хорошо получился, мне не нужно сидеть здесь и обижаться на вас".

— Да, если только вы не хотели, чтобы я рассказал вашему дяде, о чем именно вы спорили с Гарольдом Хебелем, когда я впервые увидел вас в «Золотой вуаль».

Робин Моэм сделал паузу, покраснев до краев головы своей самодельной рубашки, а затем закурил сигарету, проявляя беспечность, которой здесь явно не было. — Никакого секрета, — сказал он. «Я должен был подумать, что это чертовски очевидно. У него была компрометирующая фотография с участием моего дяди, и я очень хотел вернуть ее».

«По моему опыту, люди обычно не ведут себя так с шантажистом».

«Есть ли правильный способ поведения? Не будь абсурдом».

«Обычно люди очень кроткие, потому что боятся».

— Возможно, потому, что их шантажируют.

— По словам менеджера «Вуали», вы с Хебелем встретились, чтобы выпить. Больше чем единожды. Ваше имя есть в адресной книге Хебеля. И его дневник. Я обыскивал его комнату в "большой" квартире. Думаю, это Хебель сказал вам, что я частный детектив. И я думаю, что ваш аргумент был тем, что вы очень хотели узнать, как именно он получил эту фотографию.

— От Луи Леграна, конечно.

"Нет. Так сказал Гебель. Но это просто невозможно. Видите ли, Луи Легран уже несколько месяцев служителем в Марселе.

— Мне не нравится твой тон.

«Мне самой это не нравится. Ты прав. Это часто вызывает как квир. Как сука. Может быть, мне стоит накрасить ноги на ногах, купить шелковую рубашку — тогда я рекламирую вписаться в виллу Мореск. В любом случае, я не думаю, что ваш дядя поверит мне. Даже без помады я могу представить себе очевидный аргумент по этому поводу».

Робин Моэм вздохнул, а затем уставился в потолок, похоже надеясь, что возможно найти ответ, свисающий с пыльной деревянной люстры. Французские окна тоже были не слишком чистыми; яркого солнечного света паутину, похожего на гигантские отпечатки пальцев, на более чем одном оконном стекле, в затерянном владении, которое находилось в пространстве под обеденным столом, стояло окно для шампанского с окурком. Может быть, я действительно наблюдал за тем, что происходит; Я не то чтобы блестела сама.

— Не пойми меня неправильно, Робин. Я не лучше тебя. Во многом я хуже. Давным-давно я пришел к приходу, что у меня нет собственной души. Уже нет."

— Поверьте, если я скажу вам правду, вы обещаете ничего не говорить своему дяде?

«Возможно. Я не знаю. Все зависит от того, что ты мне скажешь».

— Я заплачу тебе, чтобы ты молчал об этом.

— Я думаю, ты принимаешь меня за очередного двурушника-ублюдка, Робин. Я не шантажист. И я собираюсь помочь твоему дяде, а не девушке кому-то еще дожимать его.

«Поверьте, я сделал ошибки. Я всего лишь человек. Я никогда не делал ничего, что могло бы навредить моему дяде Вилли.

— Возможно, не реакция. Так. Почему бы тебе не сказать мне? Как Гарольд Хебель оказался во владении этой фотографии?

Робин Моэм встал и пошел за прикрытие двери гостиной. Затем он закурил сигарету, совершенно забывая, что уже тлела в пепельнице, и несколько секунд нервно прошел по всей комнате, чем снова сесть. Еще не было одиннадцати, но он уже обильно вспотел.

— Я не совсем уверен, если честно.

"Не торопись. Я не тороплю. Я взял выходной на все утро".

— В Лондоне есть человек, который когда-то был другом моего дяди. Парень по имени Блант, Энтони Блант. Он тоже странный.

— Блант — один из украшенных мужчин на фотографии, сделанной здесь, на вилле Мореск, верно?

— Тот, что был снят в тысяча радиоактивных соток, найденных седьмом, да.

"Продолжать."

«Теперь он очень известный арт-дилер. Очень хорошо покрывает. Инспектор картин королевы. Директор Института искусств Курто. Как бы то ни было, у меня немного не захвачено наличных, и поэтому в последний раз, когда я был в Лондоне, мы с Энтони встретились за обедом в моем клубе, и я предложил продать ему фотографию и несколько писем от него к Джеральду. Видите ли, Блант тоже друг этого парня, Гая Берджесса. На самом деле, я думаю, что они даже жили в одном доме во время войны. Естественно, это перешло бы, что Блант должен был бы уйти со всех своих должностей, если бы эта фотография попала в газеты. В данных об обнаружении не запрашивалось состояние. Всего тысяч фунтов, вот и все. Дешево по цене, думаю, сколько за него просят Hebel».

— Так что же произошло после того, как вы начали шантажировать Бланта?

— Держись, старина. Я бы точно не назвал это шантажом. Имейте в виду, я никогда не опасаюсь отправлять письма и фотографии в газеты или что-то в этом роде. Можно даже сказать, что я думаю помочь бедолаге. Чтобы они не попали в чужие руки. Чтобы дать ему душевный покой. Да, я мог бы их уничтожить, но тогда он всегда мог бы предположить, что с ними стало, и не вернутся ли они исторически, чтобы преследовать его. Выявить разницу».

— Ты гораздо лучший шантажист, чем ты думаешь, Робин.

Робин Моэм наклонился вперед и в ярости затушил сигарету, как будто хотел, чтобы пепельница была моим глазным яблоком.

— Да пошел ты, Уолтер, — сказал он.

— Я бы предпочел, чтобы ты этого не делал. Итак, тогда; Блант очень дешево купил то, что вы испытали. Отпечатки, негатив, буквы, весь пакет перевязан розовой лентой. Наличные?"

Так что, естественно, я был более чем удивлен, когда этот парень Хебель появился здесь с фотографией и получил восемь тысяч долларов. , пятьдесят тысяч долларов?

— Выговорили об этом с Блантом?

"Да. Он говорит, что фотография была украдена из его квартиры в Институте Курто вскоре после того, как я продал ее ему того.

"Ты веришь, что?"

Любой из них мог бы ущипнуть его. Кроме того, я не понимаю, почему он отдал кого-то, кто легко мог бы сфотографировать его шантажировать. терять, как и мой дяде.

«Но, возможно, можно дальше намного больше. Блант богат?

«Нет, не особенно. Я имею в виду, что у него есть довольно ценные картины и несколько богатых друзей, но у него мало шансов заработать.

— Значит, не так богат, как твой дядя Вилли?

« Господи, нет. Не так много людей».

— Итак. Вам не приходило в голову, что Блант и Хебель участвовали в этом вместе? В конце концов, Блант вряд ли может быть опасен для отправки фотографий в газеты. Твой дядя никогда бы не поверил, что он рискует сделать это. Но он подтвердил бы, что кто-то другой руководитель на это. Кто-то вроде Гебеля, дома нечего терять. Это также может объяснить, как Хебель завладел магнитофонной записью Гая Берджесса. Дружба между Блантом и Берджессом простиралась не только на смешанное Возможное проживание в квартире. Мы точно не знаем, было ли оно обнаружено на этом английском корабле, а не на квартире в Лондоне».

«Да, я полагаю, что это возможно. Я вижу, как Блант использует картинку так, как вы описываете. Но эта лента опять о другом. Мой дядя купит его только в том случае, если секретная служба будет готова взять на себя расходы на покупку. И они не купят его, не послушав сами. Я так и думал, что Блант по-прежнему остается в дерьме из-за фотографии.

"Не совсем. Теперь фотография у твоего дяди.

— Да, правда?

— Итак, если на этой пленке нет имени Энтони Бланта, он в безопасности. Более менее».

— Энтони Блант? Сомерсет Моэм вошел в комнату и налил себе кофе. — Какое отношение ко всему этому имеет Энтони?

Робин Моэм снова покраснела, на этот раз до корней окрашенных волос, и пробормотал ответ. — Я только что сказал Уолтеру, что Блант жил в одной квартире с Гаем Берджессом в Лондоне. И что время от времени вы заказывали его картины на художественных аукционах в Лондоне. Разве это не так?

"Да все верно. Старые мастера — его особенная вещь. Пуссен, Тициан, не совсем моя чашка чая. И чертовски дорого. Но за эти годы он присмотрел для меня пару хороших покупок. Импрессионисты, в основном. У него хороший глаз, Энтони.

«И все же он, кажется, не заметил, что делит квартиру с русским шпионом», — сказал я.

— Вы не знали Гая Берджесса, — сказал Моэм. «Он был очень обаятельным мошенником и самым неожиданным шпионом. Все думали таки».

— В том-то и дело с англичанами, — сказал я. — Ты почти думаешь, что обеяние оправдывает все, включая предательство и измену.

— Да, — сказал Моэм, раскуривая трубку. — Совершенно верно. Это наша ошибка - искать оправдания для людей. Конечно, обаяние проявляется на немцев только тогда, когда предполагается, что оно было даровано Богом».

— Когда вы в последний раз видели Гая Берджесса? Я посоветовал.

Моэм на мгновение замолчал. — Наверное, в Танжере в тысяча тысячсот сорок девятом. Кажется, я припоминаю, что попал в передрягу в Гибралтаре. Но в этом была особенность Гая; он всегда попадал в передряги. Откровенно говоря, его поведение было самым невероятным шпионом. Часто пьяный и возмутительно гомосексуалист — когда он дезертировал, никто не мог обратиться, как ему удавалось проворачивать это так долго. Я полагаю, вы могли бы, что это было идеальное прикрытие, чтобы казаться крайне нескромным, чтобы люди не могли подумать, что вы можете быть шпионом.

Моэм поставил свою кофейную чашку и пересел на стул.

"Вы готовы?" Я посоветовал.

«Какой я когда-либо буду».

Я встал и подошел к Грюндигу. В своем зеленом магнитофоне Tolex напоминает о забытом слое старого свадебного торта. Я повернул золотой переключатель, и оба барабана начали медленно вращаться.


18

Как и большинство англичан, случалось, что я недавно познакомился — в «Гранд-отеле» и на вилле «Мореск», — Гай Берджесс говорил гнусавым, гнусавым голосом, в каком, естественном, было легкое нарушение речи, хотя это вполне нормальное распространение было массовым напряжением употребление алкоголя. Что еще делать в трехдневном путешествии в Ленинград, как не напиться? Вежливый, как у рептилии, с презрением, как будто весь процесс допроса его русскими кураторами был ниже его оценки, голос напомнил мне английский киноактера, которого я когда-то видел, по имени Генри Даниэлл, который, как мне показалось, экранное олицетворение язвы благотворного воспитания злодея. Когда я проверил Бёрджесса, мне кажется, что этот человек находится с нами в гостиной Моэма, ищет в своей памяти и, возможно, совести наилучшее толкование своих действий — действительно, он стал таким же манерным, как Сомерсет Моэм, и таким же полным нытье самооправдания как племянника великого животного. Запись была доказана, и время от времени в тишине можно было даже услышать глухую ритмичную пульсацию того, что образовалось корабельными двигателями, но с таким же успехом образовалось замедленное дыхание какого-то невидимого левиафана.

«Меня зовут Гай Фрэнсис де Монси Берджесс, я родился в Девонпорте, Англия, шестнадцатого апреля девять тысячсот одиннадцатого года. Я работал со швейцарским звуковым сигналом для МИ-5 под кодовым именем. МИ-5 — это, конечно же, британская секретная разведывательная служба. Мой отец был морским офицером, и я учился сам в Королевском военно-морском колледже в Дартмуте, прежде чем поступить в Итон, а в Тринити-колледж в Кембридже.

«Сегодня двадцать восьмое апреля тысяча пятьдесят пятьдесят лет, и пару недель назад мне исполнилось сорок, что кажется мне невероятным и довольно ужасным. В настоящее время я нахожусь на борту российского грузового корабля, который, боясь остаться безымянным, и направляюсь в Ленинград в компании моего коллеги по министерству иностранных дел Дональда Маклина, с собранным изданием Джейн Остин в сумке и новым плащом от Gieves. на Олд Бонд Стрит. Но я могу вам сказать, что мы с Дональдом добрались до Сен-Мало на Фалезе из Саутгемптона. А до этого я купил машину в Welbeck Motors на Кроуфорд-стрит, чтобы добраться до Саутгемптона. Я думаю, что это был Сорок. Кремового цвета. В Сен-Мало я потерял таксисту довольно большие деньги, чтобы тот отвез пустое такси в Ренн и купил на наши имена два билета до Парижа. Тем временем мы сели на этот русский корабль. Потому что дело в том, что я решил, что хочу жить в Советском Союзе, потому что я социалист, а это социалистическая страна. И я думаю, что Дональд столкнулся с тем же, что и я. На самом деле, я знаю, что он это делает.

Мои русские друзья могли отправить запись на Би-би-си в Лондоне в надежде, что они способны ее транслировать и дать людям в Англии узнать правду о моем доме. решить. а не то, что им сказало британское правительство. Я ожидаю, что газеты уже называют меня предателем, но я, конечно, ничего не думаю. Это много чепухи. Так же, как и Дональд Маклин. Кроме того, я действительно больше не знаю, что означает это слово. Я сделал то, что сделал ради совести, ради чего-то, во что я считаю и что, как мне кажется, имеет большое значение какого-то представления о верности королю и стране. Случилось так, что я действительно очень люблю свою страну, просто я думаю, что этой операцией можно было бы управлять лучше, чем она есть. (Но из-за моего плохого мнения я, скорее всего, сейчас был военно-морским офицером, как мой покойный.) месяц или так, и видеть их снова, но я никогда не мог этого сделать, конечно, если бы я не знал наверняка, что я могу снова выбраться из Англии и вернуться в Россию.

«Мои критики, несомненно, воспримут эту запись как исповедь; Я предпочитаю думать об этом как об ответии. Как ранее сказал Вольтер: «Все, что нужно, это все, что можно простить ». Хотя я не ожидаю прощения, я надеюсь, что мои действия могут быть лучше поняты. Следовательно, я считаю целесообразным это рассмотрение в контексте моей ранней жизни. Итак, полагаю, мне следует начать с упоминания о том, что когда я впервые прибыл в Кембридж летом тысяча новорожденныхсот двадцати девятого года, я обнаружил, что большинство моих друзей либо случайнои в коммуникативную часть, либо, по случаю, были очень близки к ней в политической плане. Действительно, к 1932 году атмосфера в Кембридже была крайне лихорадочной, вопрос о фашизме стоял так остро, что я сам предчувствовал партию. Очевидно, что бесспорным является то, что западные государства занимают неуверенную и ограниченную группу риска, связанную с нацистской Германией, и что Советский Союз является единственным реальным оплотом против европейских тираний. Я, что во время войны Великобритании и Америки никогда не относились к Совету Союза как к обеспечению и надежному союзу, несмотря на то, что жертвы, защищаемые народом России, были больше, чем жертвы других союзников вместе взятых.

«После того, как я предчувствую в коммунистическую партию, я, как и большинство молодых людей, много говорил, но не более того. Но к январю 1933 года, когда Адольф Гитлера избрали канцлером Германии, этого стало уже недостаточно. Возможно, если бы я приехал из Кембриджа летом 1937 года, я мог бы отправиться в Испанию, чтобы принять участие в гражданской войне, но летом 1933 года я выбрал себя добровольным поиском каких-нибудь средств массовой информации в другом месте. мои новые убеждения существуют уместными. Затем, в декабре тысячи лет спустя, я познакомился с русским именем Александра Орлова, который заверил меня в Народном комиссариате внутренних дел России, НКВД — предшественницу КГБ, российскую службу внешней разведки. Это он убедил меня, что лучше всего я продвигаю дело антифашизма, если выйду из коммунистической партии и буду шпионить в пользу Советского Союза.

«Орлов познакомил меня с другим человеком по имени Арнольд Дойч под кодовым именем Отто, который уговаривал меня сначала приобрести к Би-би-си, где я был помощником по переговорам; а затем, когда приблизилась война, МИ-6, которая является британской службой внешней разведки. Действительно, Дойч был так заинтересован в том, чтобы я нашел идеальное прикрытие для своей будущей шпионской деятельности в британском истеблишменте, что активно поощрял меня ближайшую жену на племяннице Уинстона Черчилля. Ты можешь представить? Я замужем за Черчиллем? Я сделал, как мне было велено, и предследовал ее целый месяц, хотя у меня были довольно очевидные последствия как будущее для женщин. Какое-то время мы были довольно дружны. Кажется, я даже взял ее на выходные, чтобы погостить у Дейди Райландса и его семьи в Девоне, и, возможно, я узнал ее как свою невесту. Кларисса Черчилль, конечно же, стала женой премьер-министра Великобритании Энтони Идена.

«Именно Дойч дал мне кодовое имя Мадхен — немецкое слово, вызывающее «девушка», — и, оглядываясь назад, я понимаю, что у Арнольда должно быть отличное чувство юмора. Моей первой серьезной должности — если ее можно так описать — было подружиться с как можно более высокими людьми в правительстве и на государственной службе, и можно почти сказать, что я стал своего рода искателем талантов для НКВД. Я сделал шаг к каждому, кто был кем угодно. Историки Г. М. Тревельян и Стюарт Хэмпшир, Джон Мейнард Кейнс, Ноэль Аннан, поэт У. Х. Оден, Энтони Блант, Морис Боура, Исайя Берлин. Теперь все они столпы британского истеблишмента. И я не был точен в этом. Я не говорю, что заверяю всех людей в качестве шпионов, ни капельки; Я пытался отобрать людей, которые симпатизировали русскому делу и которые можно было бы убедить высказаться за Россию и за коммунистов, что, конечно, совсем другое дело. Часто известны, что стали такими выдающимися людьми, как Бернард Шоу, побывавший в Советском Союзе в 1931 году и ставший энтузиастами русского коммунизма. И все же до его смерти в прошлом году только самые яростные правые критики были склонны называть его предателем.

«Я думаю, что это было в тысячу миллионов лет назад в седьмом году — примерно во время гражданской войны в Испании — я приехал к писателю Сомерсету Моэму на его сказочную виллу на Французской Ривьере. По-моему, нас было пятеро. Дэди Райлендс, Энтони Блант, Виктор Ротшильд, подруга Виктора Энн Барнс и я. У Викторы был шикарный новый «Бугатти», и мы поехали в Кап из Монте-Карло, куда целились. Я думаю, что, возможно, представлю его как опасного новобранца, но Моэм не очень интересовался сферой деятельности; Его больше интересовали мальчики, и я помню, что он прекрасно провел время в качестве гостей. Конечно, после того, как Виктор и Энн ушли. Для такого молодого и очень впечатлительного гея, как я, это было все равно, что заглянуть в замочную скважину на вечеринке Трималхиона и понять, каково это — совершенно открыто как практикующий гомосексуалист. Боже, как я завидовал этому человеку. Мы все сделали. Любой, кто был странным, то есть.

«Из Французской Ривьеры я прибыл в Рим, а оттуда в Париж, который ГРУ — ГРУ — российская военная разведка — и КГБ использовали как центр вербовки и проверки. Для меня это был шанс случиться с моим контролером в более спокойной связи, то есть вдали от риска слежки. Я даже сделал предложение Эдуарду Пфайфферу, шефу кабинета Даладье , который во время моего предложения играл в пинг-понг на голом молодом человеке вместо сетки. Я прибыл в Париж, не дождавшись Рождества тысяча миллионов жителей седьмого года. Парижское бюро Коминтерна познакомило меня со многими интересными людьми, многие из которых были сочувствующими англичанами, такими как Клод Кокберн и Джон Кэрнкросс. Тем временем Арнольд Дойч пригласил на ужин со всякими странными людьми, не все из которых явились очевидными способностями для вербовки. Люди, у которых не было языков. Люди, которые даже не учились в университетах. Некоторые из них были откровенно скучными. Чтобы не глупо сказать. Я помню очень скучного молодого человека из Китая, где он работал в табачной компании. Я имею в виду, этот парень даже не учился в университете, не говоря уже о Кембридже. Он мог говорить только о табаке, о китайцах и о какой-то ужасной чертовой неприятности, на которой женился еще в Сомерсете. И я помню, как подумал, какой смысл совершить, который будет счастливо женат и продавать сигареты? Действительно по-русски так отчаянно надоедают шпионам, что мы готовы финансировать пересадку табачных изделий? Не то чтобы он взял Арнольдов рубль, так сказать. Да и вообще, не к чему и вся эта гниль. Конечно, многие из этих людей уже мертвы. Убит на войне. Исчезнувший. Бог знает.

«В тысяча непредсказуемых исходов Восьмого я вернулся в Лондон из Парижа и присоединился к отделу D МИ-6, прежде чем случайно к МИ-5, который отправил меня обратно на Би-би-си, и там я взял интервью у мистера Уинстона Черчилля в Сентябрь Это было, конечно, время мюнхенского кризиса, который меня сильно расстроил и привел к тому, что впоследствии я ушел из Би-би-си. Как бы то ни было, у меня был Ford V8, который я безмерно любил, и ранее я поехал в дом Вестерхэма и Черчилля в Чартвелле. Я сказал ему, что в отчаянии от случившегося, и он показал мне письмо из Праги, подписанное Эдвардом Бенешем, в том, что касается следующего: «Мой дорогой мистер Черчилль, я пишу вам за ваш совет и, возможно, за вашу помощь. относительно моей несчастной страны. какую помощь я должен предложить, мистер Берджесс? Я старик, без власти и без партии; какую помощь я могу оказать? И я сказал, не отказывайтесь так, сэр, предложите ему свое красноречие; разбудите людей в этой стране своими речами. Я думаю, он был очень доволен. Потом мы немного разделили взаимную ненависть к Невиллу Чемберлену. Закон обсуждения Мюнхена, он подарил мне своих речей, который он для меня написал и который до сих пор нашел у меня. — Мы с тобой знаем, что война неизбежна, — добавил он. если я вернусь к власти — вполне вероятно, что так и будет — и вам понадобится работа, приходите ко мне, подарите эту книгу, и я позабочусь о том, чтобы вы нашли под работу. Затем я вышел на свободу на своей машине и поехал домой. Но я думаю, что эта история, которая наверняка заинтересует слушателей «Недели в Вестминстере » — шоу, которое я продюсировал для Би-би-си. Смысл той истории, что я рассказываю это сейчас, состоит в том, чтобы встречаться с каким-либо слушателем, который у меня может быть, что, хотя я и общаюсь и предположительно предатель, я все же достаточно патриотичный англичанин, чтобы исследовать старым вельможей-тори, таким образом как Уинстон Черчилль.

«Из Би-би-си я перешел в отдел новостей министерства иностранных дел, а после войны стал помощником Гектора Макнейла, который охватывает государственное управление Шотландии, тогда был младшим министром в Министерстве иностранных дел и иногда замещал Эрнеста Бевина, министра иностранных дел, а это атакло, что мне попадалось множество бумаг МИ-6.

«После этого я еженедельно передавал русским совершенно секретные материалы. Оглядываясь на то время, я думаю, что он облегчил мне жизнь, поскольку он всегда исчезал на севере, в своем избирательном округе в Глазго. Гринок, я думаю. Где-то так жутко. Я ходил с ним не раз, как себя иностранцем, так как совершенно ничего не высокотехнологичного из того, что мне принадлежало. Я ни в минуту не предполагаю, что Гектор Макнил сказал, что я задумал. Но, честно говоря, моя работа не могла быть проще. Люди всегда воображают, что жизнь шпионов полна безрассудства и интриг. Это было совсем не так. Ни оружия, ни невидимых поражений, ни маскировки. Я просто доставал файлы из картотеки бедного старого Гектора или желтые коробки, которые прибыли из МИ-6, отвозил их домой на машине, и парень из КГБ всю ночь фотографировал их в моей ванной; На следующее утро я положил их обратно в картотеку бедного старого Макнила. У меня даже был собственный ключ, чтобы не беспокоить его, когда мне нужен доступ к бумаге. Однажды я сопровождал Макнейла в ООН в Нью-Йорке, взял несколько бумаг из министерской шкатулки и сфотографировал их во время обеденного перерыва. В основном это были документы кабинета министров, правительственные политические документы — позиция Великобритании по этому вопросу, позиция Великобритании по этому вопросу и, что довольно строго, какие крупные российские города мы могли бы взорвать, если бы было принято решение о первом ударе по Советскому Союзу. Дело в том, что никто не произошел от того, что я делал. Никто.

«Последнее, что я хочу, это вот что, и это важно. То, что я сделал, на самом деле не требует много нервов или изобретательности; и при этом я не должен был брать на себя какой-либо большой риск. Время это стало рутиной. Его Величества в течение почти пятнадцати лет, то это могло сделать любой. По моему взвешенному мнению, Британия плохо обслуживается своими службами безопасности и разведки. Не очень хорошо обслуживается вообще. Неудивительно, что ФБР не доверяет МИ-6 и МИ-5. Что неудивительно, поскольку МИ5 и МИ6 не доверяют друг другу ни на дюйм. Они отличные соперники. Мало того, наши спецслужбы кишат так называемыми предателями и... . ».

В этот момент Берджесс замолчал, так как кто-то еще что-то сказал, возможно, по-русски, и через несколько секунд запись оборвалась. Я выключил машину и присел на край обеденного стола, ожидая обдуманного вердикта старика.

«У него чертовы нервы, — сказал Сомерсет Моэм. «Во многом благодаря Гаю Берджессу и Дональду Маклину американцы нам больше не доверяют».

— Так ты думаешь, это он? Я сказал. «Настоящий Гай Берджесс».

«Прошло несколько лет с тех пор, как я видел его, и многие другие знали бы лучше меня, но это определенно звучит так, как он, да. Что касается того, действительно ли это была опухоль на русском языке, когда он и Маклин сбежали из Лондона в Ленинград, я не имею понятия. Твоя догадка так же хороша, как и моя."

— Горячие штучки, некоторые из них, — пробормотал Робин. «Ты не думаешь? Все эти вещи о доме Трималхиона. Вам бы не хотелось, чтобы это произошло, дядя Вилли.

-- Полагаю, что нет, -- с несчастным видом сказал Моэм.

«Хотя кое-что из этого было действительно довольно забавным, что? Все эти вещи о Клариссе Черчилль?

«Срочный вопрос, конечно же, — эффектыл Моэм, — откуда, черт возьми, взялась эта пленка? И как к этому пришел Гарольд Хайнц Хебель? КГБ прислал обновленную Би-би-си? Если они и были, то явно никогда не наблюдались. Я не могу представить себе изменения, при которых они бы транслировали все это. Я думаю, мы уже слышали об этом, даже здесь. Если она была отправлена на Би-би-си, значит, Би-би-си уже поделилась записью со спецслужбами? И если нет, то почему? Возможно ли, что запись была украдена с BBC? С другой стороны, была ли запись передана Хебелю кем-то из КГБ — кем-то, кто намерен еще больше навредить общественным службам безопасности? Или это кто-то, кто просто хочет заработать огромные деньги на наших службах безопасности, как уже пробовал Уолтер? Стоит ли британскому правительству двести тысяч долларов, если эта запись не будет отправлена на американскую радиостанцию?» Моэм снова раскурил трубку и задумчиво попыхтел. «И что еще более важно, ли это стоит для меня двести тысяч долларов? Когда вы покупаете магнитофонную запись, откуда вы знаете, что нет копии?»

«В этом смысле это ничем не отличается от покупки фотографий», — сказал я. «Даже если вы купите негатив, вы не вспомните, сколько еще осталось отпечатков».

— Все это хорошие вопросы, — сказал Робин. «И интересно, как мы можем ответить на них?»

«Я не знаю, — сказал Моэм. — Но я знаю кое-кого, кто мог бы.


19

Я пришел в Гранд-отель в Кап-Ферра, надел свой черный утренний плащ и сразу же платье, как будто в мире восстановлен надлежащий порядок. Я будто снова стал порядочным человеком; изысканный и гуманизированный, вежливый и учтивый, и у него нет времени на более темные чувства, которые выдаются за мысли. Помощь предлагается с их послевкусковыми проблемами, поиском ключей от номеров, обменом денег, организацией носильщиков, ответами на телефонные звонки, установленным графиком работы персонала — все это было обнадёживающе далеко от безного мира гомосексуального шантажа и советских шпионов. Легкое обращение, что в цивилизации все еще есть светлое будущее, когда вы находитесь за стойкостью регистрации дорогого отеля. Думаю, мне даже удалось улыбнуться. Сквозь высокие французские окна в дальнем конце вестибюля безоблачное небо тянулось к морю, как бы призывая к спокойствию и собранности. Я глубоко вздохнула и снова улыбнулась. Какое мне дело до того, что Гай Берджесс сказал кому-то о чем-либо? Никто из людей не был для меня значения. Даже я не имел для меня особых значений.

Ближе к вечеру инструктор отеля по плаванию Пьер Грюнеберг направился к моему столу по дороге домой и сказал, что мой второй урок плавания грузов отложен на английском языке из-за большого количества медуз Медузы, которые в настоящее время были в заливе. Я почему-то никогда не учился, как следует, а Пьер слыл превосходным тренером; он учил всех, от Пикассо до Дэвида Нивена, и он мог научить меня в море — я бы никогда не воспользовался бассейном в отеле. Он всегда читатель первый урок плавания индивидуальной, прося своих учеников опустить голову в салатницу, полную воду. «Научись плавать, не промокнув», — говорил он. это не звучало более странно или извращенно, чем то, что лечили на вилле Мореск.

Я не видел никаких вывесок в отеле Гарольда Хебеля, но Энн Френч появился к послеобеденному чаю около пяти, и, почти не обращая внимания на друга, мы притворились, что интимной связи между нами не было; хотя было, конечно. Я еще помнил бурные эмоции, которые выливались из ее чувственного рта на подушки широкой медной головы. После того, как я рассмотрел, как она прошла через вестибюль, я открыл газету и стал искать какую-нибудь тревожную историю, которая отвлекла бы меня от ее изъятий тела и от того, как он выглядит, когда она проверяется передо мной, как самый проницательный энтомолог. Я все еще удивлялся эротическому везению.

Около восьми часов я закончил работу. Это был бы мой вечер в бридж, но вместо того, чтобы пойти в La Voile d'Or, чтобы играть в карту, я поехал на восток вдоль Гранд-Корниш в Эз, чье расположение на возвышенности над побережьем делает его больше похожим на приморский Бергхоф Гитлера, чем на приморском городке. средняя деревня, в значительной степени заброшенная ее аборигенами. С другой стороны, я, вероятно, единственный человек в этой части мира, когда-либо напоминающий о Бергхофе. Иногда трудно забыть об Адольфе Гитлере. Возможно, история Германии была бы немного другой, если бы наши великие люди провели меньше времени на вершинах гор и немного больше на пляже. На самом деле, я более или менее в этом уверен.

Чуть дальше вглубь страны осталась деревня Ла-Тюрби, где у Джека и Джулии Роуз была вилла размером со скромную французскую деревушку. Я припарковался недалеко от дома на скале, закурил сигарету и сел покурить. Кремовый «бентли» Джека с откидным верхом стоял на подъездной дороге, и я хотел проверить, правильно ли я его чертеж; по ночам, когда они с Джулией не появлялись на мосту, он обычно ходил в казино в Монте-Карло, где любил играть в баккару. По словам Спинолы, у него это тоже неплохо получалось. У него был прекрасный дом на тихой извилистой дороге, и было легко понять, почему Джек и Джулия жили там, не говоря уже о присутствии к Монако. Ни один из домов на этой дороге не был менее эксклюзивным, чем летний дворец. Пара мотороллеров прожужжала очень громко, как рассерженные шершни, немного напугав меня; но с наступлением сумерек все стихло, и я закрыл глаза. Мне снилась Энн и моя жена Элизабет, и почему-то мне даже снилась Далия Дреснер, кинозвезда, которая остановилась на побережье в Каннах, в отеле «Карлтон». Я мало что помню из того, что лечил во сне, за исключением того, что мне стало грустно и тоскливо. В эти дни все мои сны вызывают во мне грусть и тоску, наверное, потому, что это всего лишь сны.

Около десяти часов меня разбудило захлопывающаяся дверца машины. Кремовый «Бентли» светился, как телевизор, и уже ехал по Роуз-драйв. В лунном свете он напоминает лодку в гавани на мысе. Я подождал, пока он не исчезнет на дороге, а вышел из машины и пошел к входной двери. Молотка не было, но я увидел медную ручку размером с конское стремя, которую я должен был тянуть. Я потянул его. Колокол озвучил так, как будто он не обнаружил, что была обнаружена корова, вероятно, на швейцарском лугу. Джулия подошла к двери со стаканом мартини, может быть, поэтому она была рада меня видеть.

«Уолтер. Какой приятный сюрприз. Но если вы искали Джека, боитесь, вы его просто упустили.

"Какая престижность. Неважно."

«Он пошел играть в баккару».

«Я никогда не пойму этого. Бридж требует навыков. Баккара — это удача».

«Джеку всегда везло. Не стоит недооценивать удачу».

— О, я не знаю. Ни в минуту.

— Раз уж ты здесь, не хочешь ли зайти выпить? Я только что смешал кувшин мартини».

— Я думал, ты никогда не спросишь.

Она отошла в сторону с путешествием и провела меня через широкий коридор в огромную гостиную. Французские окна были приоткрыты, и через комнату дул легкий поток воздуха с морем, которых было достаточно, чтобы расшевелить лепестки, упавшие из вазы с розами на столе. Джулия Роуз была одета в белую рубашку с рюшами и зауженные вафельные брюки; на ее светлых волосах была красная заколка в виде вишенки; она была похожа на рожок мороженого. Она нашла мне большую часть из высокого стекла, и мы выбрали один из нескольких диванов, которые можно было выбрать.

«Хорошая комната. Вы должны как-нибудь послать миссионера.

Джулия улыбнулась. — Он довольно большой, я думаю.

«Но мне нравятся Эз и Ла Тюрби. Вид на Монако — лучший из всех».

«Ницше так думал. Другой он останавливался на дороге в Эзе.

"Что произошло с болезнью немцев".

"Нам это нравится."

"Ты англичанин. Вы почти так же безумны, как и мы, немцы.

— Но ты всегда будешь таким вменяемым, Уолтер. Боюсь, мне трудно представить, что консьерж в «Гранд-отеле» в Кап-Ферра вообще совершает безумие.

— Обычно здравомыслящие люди оказываются нуждами, Джулия. Кто делает самые безумные вещи. Так делается история».

— Я вижу, что мне нужно внимательно следить за тобой, Уолтер.

— У этого есть обратная сторона.

Она закурила сигарету и немного нервно улыбнулась. — О, тебе не нужно Общаться обо мне, Уолтер. Я из семьи страховых брокеров Ллойда. Которые все заведомо в своем уме. А в Эзе очень мало возможностей сойти с ума».

«Если только вы не Ницше».

«Он сошел с ума? На самом деле я мало что знаю о Ницше».

«Он был зол, но незаметен. По местам, не в Германии». Я снова осмотрел комнату. — В любом случае, у тебя прекрасный дом. Жить здесь должно быть как в раю. В конце концов, это достаточно близко.

— Ты был здесь раньше, Уолтер? Я не могу вспомнить.

"Один раз. С Антимо. Играть в бридж, когда Вуаль закрылась на лето. Мы потерялись."

— Бедный Антимо, — сказала она. «Это было ужасно, что с ним случилось. Полиция была здесь, конечно. Задайте их вопросы. Знали ли мы кого-нибудь, кто мог бы затаить на него злобу? Как будто. Они задавали много вопросов о вас. Да, они казались весьма заинтересованными в тебе. Но Антимо был таким милым, милым человеком. Я буду очень скучать».

"Я тоже."

— У них уже есть раненые, кто это сделал?

"Нет, я сказал. Но я делаю."

"Действительно? Ты удивил меня. Кто?"

«Вы не должны удивляться. Это ты его застрелила, Джулия.

«Мне? Не будь смешным».

— Нет, это не смешно. У вас был роман с ним, и вы угрожали сделать дыру себе, когда он дал вам мясную нарезку. Спинола забрал у вас ваш пистолет — или, по случаю, пистолет, — чтобы помешать вам это сделать. У меня до сих пор пора где-то дома лежит этот пистолет. Я думаю, он никогда не произойдет, что у тебя может быть больше одного огнестрельного оружия. Или что вы можете просто застрелить его вместо себя. Я отхлебнул свой напиток. «Это хороший мартини, Джулия. Ты настоящий коктейль-бармен.

— Судя по звуку, ты уже достаточно выпил, Уолтер. Я не знаю. То, что вы сказали - это довольно оскорбительно. Я думаю, ты задержался. Возможно, вам следует идти сейчас.

Я ничего не говорил.

— Может мне вызвать полицию?

— Да, давайте позвоним им, если хотите.

Теперь молчала Джулия.

— Полиция нашла на месте случая зеленый шифоновый шарф, — сказал я. — Бедняга Спинола держал его в руке, когда ты выстрелил ему в сердце с близкого расстояния. В твоем шкафу найдется платье, идеально сочетающееся с шифоновым шарфом. Вы надевали его накануне вечером в La Voile d'Or. Может быть, ты помнишь, что я подобрал его, когда уронил на землю, и вернул тебе. Я даже уловил название на этикетке. Это был Кристиан Диор. Как и платье, ставлю на него деньги. Хотя и не так много, сколько вы получите на его покупку. Уверен, это будет очень интересно. Очень сложно выстрелить в кого-то с близкого расстояния и не испачкать кровь себяю».

— Я думаю, ты ошибаешься. Но ее глаза наполнились слезами.

— Нет, у меня хорошая память. Хотите верьте, хотите нет, это часть моей работы - знать, что носит дама. На случай, если ей нужно будет купить что-то важное. Как новый шифоновый шарф. Я бы сейчас не советовал. Полицейские будут обращать внимание на такие вещи. На самом деле, я бы какое-то время держался подальше от большинства дамских магазинов на Ривьере, на случай, если кто-нибудь запомнит вас. К тому же зеленый не твой цвет, Джулия. Забери это от меня. Синий был бы тебе намного лучше.

Джулия Роуз вздохнула так, будто водолаз вызвала у меня сердечное дыхание.

— О Иисусе Христе, — прошептала она. "Что мне делать?"

"Делать? Ничего не поделаешь. Все, что ты можешь сейчас сделать, это Расскажи мне, что случилось.

Я провела несколько минут.

— Мне так жаль, — всхлипнула она.

"Я могу представить. Но тебе не нужно извиняться передо мной. Даже если он был моим партнером по бриджу. И чертовски хороший, могу добавить.

«Я любила его. Я так любила его. Он был любовью всей моей жизни. Я не думаю, что когда-нибудь переживу это, пока жив».

"Я верю тебе. Но как долго вы были любовниками?

«Три года. Я хотел бросить Джека и выйти замуж за Антимо, который и слышал об этом не хотел. Я сказал ему, что меня не волнуют деньги, но он мне не поверил.

«Затем, ни с того ни с сего, он захотел разорвать отношения между нами навсегда. Я наблюдаю, что не могу находиться на территории. Я собирался застрелиться в его квартире. Таков был план. Я знаю, это звучит глупо, смехотворно мелодраматично, Уолтер. Вы, должно быть, думаете, что я жертв. Наверное, я был зол. До сих пор, если честно. Но любовь иногда делает это с людьми. Я любил его так сильно, что решил, что не живу без него. Я хотел, чтобы он это знал. Я имею в виду, действительно знаю это. Было уже поздно, и я вошла в его квартиру с ключом, который он дал мне, когда мы были любовниками. Он был в постели и встал, когда понял, что я здесь. Мы начали заниматься спортом, я попросила его передумать, а он исчез. Потом я достал пистолет из сумки. Я предположительно не собирался стрелять в него. Ни в минуту. Ты должен общаться со мной, Уолтер. Я предлагаю прислать пистолет к сердцу и возможно на курок, но он вырвал его, и тогда он выстрелил. Только раз. И убили его. После этого я просто запаниковал и убежал».

Я уверен. — Ты все еще хочешь убить себя?

"Нет. Я так не думаю. Я не уверен. Честно говоря, я стараюсь не думать об этом".

«Нет, пожалуйста, никогда не делайте этого. Слушай, забудь о том, что тебе говорят священники и психиатры. Возьми это у того, кто знает. Только мысли о случившемся держателя меня всю ночь. Это может быть настоящим утешением».

— Я никогда не знаю, когда ты шутишь.

"У меня такая же проблема. Скажи мне, Джек что-нибудь знает об этом?

"Нет. Если он что-то и подозревает, то помалкивал.

— Ты уверен в этом?

Она усерда. «Джек много пьет. Он вообще мало что замечает. Кроме карт, которые сдали. Каким-то образом он всегда обращался к ним вниманием».

— Что случилось с ружьем?

— Он все еще у меня наверху. И на платье в крови, ты права.

— Иди и возьми пистолет и платье. О, и ключ от квартиры Спинолы, если он у вас еще есть.

— Вы предлагаете сдать меня в полицию?

"Почему? Это был несчастный случай, не так ли?"

«Да. Но я показал себя чрезвычайно виновным, что это почти так, как будто я собирался сделать это.

— Почему вы не позволяете мне судить об этом?

"Я болен. Во Франции до сих пор отправляют людей на гильотину, не так ли?

— Да, но в случае этого не происходит. Я обещаю. А теперь иди и возьми то, что я тебе сказал.

Она вышла из комнаты и вернулась с маленькой «береткой» и своим зеленым платьем в дорожной сумке. Она протянула мне ключ, на котором была небольшая бумажная этикетка с надписью «Спинола», и я сунул его в карман.

— Что ты собираешься с ними делать?

«Пистолет и ключ я, наверное, в море брошу. Платье я сожгу в мусоросжигательной печи в отеле.

— Полагаю, ты хочешь что-то за свое молчание. Вот как это работает?»

— Думаешь, я стану тебя шантажировать? Я улыбнулась и покачала головой. — Я не собираюсь шантажировать тебя, Джулия. Большинство убийц делают это только один раз, но шантажисты делают это постоянно. Вот почему шантаж - нежелательнее прибыль, чем погиб. Джулия. В следующий раз, когда мы увидимся, мы даже не будем упоминать об этом вечере.

"Но почему? Я не понимаю. Зачем ты это делаешь? Почему ты мне помогаешь? Я не понимаю. Мы знакомы. Но мы не совсем друзья. Я никогда даже не думал, что я тебе очень нравлюсь. Ты мне ничего не должен".

— Ты не убийца, Джулия. Я понял это, как только посмотрел в твои глаза. Возьмите это от того, кто знает об вещах. Кроме того, закон об футболе не означает того же, что и раньше. Не с тех пор, как стало продолжением других политик. Это фон Клаузевиц. Ну, это тысяча тысячсот сорок пятого года. Ничего не выиграешь, отправив тебя в ошибку. И уж точно не во Франции. И моего партнера по бриджу это тоже не вернет.

— Полиция? она указана.

"Полиция? Послушай меня, Джулия. Полицейские - обычные люди. Только с ружьем, платьем и ключом невозможное становится возможным, а возможное значительным, а вероятное всегда защищается в суде. Без доказательства нет ничего.


20

Сомерсета Моэма шантажируют, — сказал я Энн Френч за поздним ужином в ее доме. — И не в первый раз, я думаю. Это было всего лишь несколько необдуманных любовных писем. Но это гораздо серьезнее. Там есть старая фотография, на которой он и несколько обнаженных мужчин, некоторые из них теперь, я думаю, довольно хорошо обнаруживаются. И магнитофонная запись. Я не могу сообщить вам подробности, но все это очень компрометирует старика. Тут тоже замешаны большие деньги».

— Какова ваша роль в этом деле? она сказала. — Если вы не возражаете, что я спрошу. Потому что, если честно, мне кажется, что это немного выходит за рамки обычного гостиничного консьержа. Какими бы они ни были. Я никогда не был так уверен.

— Я и сам не уверен. В основном я просто отвечаю на глупые вопросы. Украсить случайное белье из комнат гостей. Время от времени выбрасывайте ключ от номера. Присмотри за пистолетом или два. Избавьтесь от окровавленного платья. Обычные вещи. Но время от времени я пытаюсь помочь людям».

Я провел вечер, этим занимаясь уже довольно много. Пистолет Джулии Роуз и ключ от квартиры Спинолы были в безопасности в кармане моего пиджака, и как только зеленое платье Джулии были вложены в мусоросжигательную печь отеля, она была использована в чистоте. Я даже не искал подсказку.

«Это то, что вы назвали свою роль здесь? Помогаю?"

«Конечно. Я своего рода посредник. .

— Как вы получили эту работу?

«Я откликнулся на объявление в Nice-Matin . Разыскивается: тупой немец. Слушай, это не имеет значения. Но много лет назад в Берлине я был копом. Так что такие вещи не совсем новые для меня. Люди разочаровывали меня в течение долгого, долгого времени».

— Вы определенно производите такое впечатление.

«Это мое лицо, я знаю. Я беспокоюсь, что скоро буду похож на Сомерсета Моэма». Я пожалел плечами. «Не знаю почему, но мне жаль старика. Почти все вокруг него заботятся о себе и своих банковских счетах».

"А ты нет?"

— Не больше, чем нормально для такого парня, как я.

— Он собирается за шантажисту?

«Это выглядит именно так. Завтра прилетают люди из министерства иностранных дел в Лондоне, чтобы помочь проверить магнитофонную запись.

«Министерство иностранных дел? Добро. Звучит, конечно, серьезно».

"Это кажется."

«Не говоря уже об опасности. Об этом можно прочитать в воскресных газетах. Требование денег с угрозами требует… ну, нападения, не так ли?

«Обычно. В случае этого, безусловно, верно».

— Так что, пожалуйста, будь осторожен.

«Думаю, мне ничего не угрожает. Но я дам вам знать наверняка, послезавтра».

«Нет, правда, Уолтер, если я чем-то помогу, пожалуйста, не стесняйтесь спрашивать».

"Конечно. Но я действительно не понимаю, что ты можешь сделать".

— Тебе не нужно скрывать от меня свою руку. Ты думаешь, мне нельзя доверять? Мы спим вместе».

— Я знаю, тебе не терпится написать эту биографию, и я познакомлю тебя с ним, когда все это закончится, возможно, через пару дней. Но я не могу предать его доверие. Я думаю, он неплохой парень. Я имею в виду, для англичанина.

«Я думал, что немцы должны восхищаться англичанами».

«Это всего лишь история, связанная с обнаружением британцев, которые не спят по ночам, беспокоясь о том, как они сбрасывали бомбы на детей в Дрездене и Гамбурге».

"Ты начал это."

— Строго говоря, это начал Невилл Чемберлен.

Мы сидели за столиком на террасе. В темноте мы могли слышать, как на деревьях за проволочной изгородью шмыгали какие-то дикие свиньи. Они спускались с холмов в темноте за кормом. Анне они нравились. На буфете в ее гостиной стоял даже красивый бронзовый кабан. Она любила называть меня своей собственной свиньей, что меня очень у общино.

— Пойдем со мной, санглиер , — сказала она. "Я хочу показать тебе кое-что."

Мы вышли с террасы и пересекли сад к гостевому дому. Дикие свиньи услышали нас и убежали, немного повизгивая. Ведь они были французами. Тем временем Энн выявила свет, открыв большую комнату, идеально обустроенную для производства. Там были горшки, полные карандаши, множество книжных полков, несколько картотечных шкафов и на столешнице пишущая розовая машинка Smith Corona Silent Super. Рядом с ним находится портативный портативный компьютер меньшего размера. Она была похожа на милую дочь старшего. У одного из стен стоял еще один стол, на котором стояло коротковолновое радио Hallicrafters. Энн внимательно слушала Всемирную службу Би-би-си, откуда она узнала большинство своих новостей.

«Это мой кабинет, — объяснила она. «Где я пишу». Она ласково коснулась большого розового Smith Corona и стопки чувств рядом с ним, как будто она ощущала чувство голода и начала работу прямо здесь и сейчас.

"Хороший. Очень хороший. Мне это очень нравится. Да, в самом деле. Знаешь, я думаю, я мог бы написать здесь сам.

— Я хотел бы прочитать эту книгу.

«Не книга. Слишком долго. Возможно, ваш гороскоп.

«А что скажет мой гороскоп?»

— Что в твоей жизни будет красивый мужчина. Вы только что встретили его. Возможно, он немного старше, чем вы привыкли, но вам захочется видеть его очень часто. Голый. Сразу же, как только ты расскажешь ему, что именно тебя беспокоит.

На самом деле, меня что-то беспокоит. Дело в том, что я должен извиниться перед тобой. Я не был до конца честен с тобой, Уолтер.

— Я прочитал это и в твоем гороскопе.

«Нет, правда. Извините, но я совсем не был честен».

Я обнаружил искренность ее слов, но все же мне было не по себе, как будто она играла со мной, как в карте. Не то, чтобы это имело особое значение. Мне всегда нравились мои женщины немного скользкими. И не то чтобы она использовала меня, чтобы сблизиться с Сомерсетом Моэмом. Когда она впервые подошла ко мне, я даже не знала старика. Все, что ей было нужно, это паршивые уроки игры в бридж. Кроме того, она не знала моего настоящего имени, так что я едва ли мог обижаться на ее нечестность.

— Это не совсем эксклюзивный клуб, Энн. Я бы не слишком беспокоился об этом».

«Когда я сказал вам, что получил пятьдесят тысяч долларов от Викторы Вейбрайта за написание биографии Моэма, я не упомянул, что уже заключил контракт».

«Поздравляю».

«Дело в том, что я несколько месяцев работал над биографией старика. Прости, Уолтер, но я, наверное, знаю о Сомерсете Моэме больше, чем ты. Чем ты когда-либо узнаешь.

Пока она говорила, Энн выдвинула один из ящиков шкафа, достала одну из папок с красными конвертами и протянула мне. В обзоре было название упаковки, которое гласило: «МОЭМ, СИРИЯ, урожденная Гвендолин Мод Сири Барнардо».

«Это мои исследовательские файлы. Например. Все дело в его жене Сирие.

— Я думал, что он… то есть я даже не знал, что он был женат.

«Когда они познакомились, она была миссис Велкам, женой богатого американского фармацевтического производителя. Они поженились в 1914 году. Исключительно, именно Сирия навсегда отдалила его от женщины. Они развелись в тысяча девятьсот двадцать восьмом году. Но она больше никогда не вышла замуж, поэтому по условиям соблюдения требований ее финансов. Она умерла в прошлом году. И ни на какое раннее время, насколько мог быть затронут Моэм. По всем наблюдениям он ненавидел ее. Он считал, что она заманила его в ловушку брака. Что она использовала, чтобы избавиться от Генри Уэллкома.

Энн показала мне другой файл. Она называлась «Хэкстон, Джеральд Фредерик».

— Это имя мне знакомо, — сказал я. «Я думаю, он был другом и компаньоном номер один. Еще один гомосексуальный англичанин. Думаю, это как-то связано с погодой в Англии. Они могут многое скрыть в этом тумане. В случае возникновения он звучит как произведение искусства.

«Он был. Только он был не англичанином, он был американцем. Из Сан-Франциско. Моэм познакомился с ним во время первой войны, когда Джеральд служил в Американском Красном Кресте. Он прибыл в Лондон, надеясь увидеть Моэма, но был травмирован и депортирован.

— Думаю, это многое предохраняет. Я имею в виду, почему Моэм так долго остается здесь.

— Вот что я хочу сказать тебе сейчас, Уолтер. Я действительно могу помочь. Если есть что-то, что вам нужно знать, и вы его, что не можете спросить, тогда спросите меня. Есть вероятность, что я что-нибудь об этом узнаю. Как и вы, я его поклонник. Хотя и по разным причинам. Ты просто нравишься мужчине самому себе, наверное. Я считаю, что он один из изображений писателей двадцатого века. Я знаю, что был не очень честен с вами насчет всего этого, но чего бы это ни стоило сейчас, я даю вам слово, что все, что вы мне расскажете, будет конфиденциально до его смерти. Или, по мере того, как вы не дадите мне разрешение на его использование. Разве это справедливо?»

— Наверное, да, — неуверенно пробормотал я. "Я не знаю."

— Я, конечно, заплачу тебе за твою помощь. Она сделала паузу. «Чтобы покрыть ваши расходы».

«Внезапно появилось так много людей, пытающихся вкачать в меня деньги. Я показал себя сигаретной машиной. И все они тоже англичане. Как мало я этого хочу. Послушай, Энн, я сделаю это не ради денег. Не совсем. Старик платит мне базовую диафрагму, чтобы я помог ему выбрать из затруднительного положения, вот и все. И между нами говоря, я хочу, что я предпочел бы, чтобы вообще не было денег. Если я помогу тебе — а я еще не сказал, что буду, — то только потому, что ты мне нравишься, и только потому, что ты мне нравишься. Ничего большего. Деньги все усложняют. Особенно между любовниками.

"Конечно. Я понимаю."

"Ты? Я думаю."

« Просмотрите файлы там, если вам нужно их использовать. Все, что вам нужно сделать, это спросить."

— Есть кое-что, о чем я хотел бы узнать, — сказал я.

"Назови это."

— Его служба в СИС в тысячавольтсот семнадцатом году. Что вы можете мне сказать об этом?»

«На самом деле именно через Сирию и находится связь с разведкой. Одна из ее подруг была любовницей человека из секретной службы по имени майор Джон Уоллинджер. Именно Уоллинджер предложил Моэму работу и отправил его в Швейцарию в тысяча пятнадцатьсот пятнадцатом году. К 1916 Моэм был бесценным полевым агентом, работавшим на сэра Мэнсфилда Камминга, который был главой иностранного отдела британской секретной службы и для которого Моэм руководил целой сетью шпионов на юге Германии из гостиницы «Англетер» в Женеве. . Не каждый может сделать что-то такое. К 1917 году, после Февральской революции в России, он работал в посольстве Великобритании в Петрограде, где несколько раз встречался с Александром Керенским. Керенский был вдохновлен меньшевиков. К настоящему времени у Моэма было несколько сотен его секретных агентов под единоличным контролем. Он уехал из Петрограда за два дня до Октябрьской революции, которая привела большевиков к власти и которая должна вам кое-что сказать: разведывательные антенны Моэма были очень хороши. Не всем удалось благополучно выбраться. С тех пор можно только догадываться, сколько работы он проделал для британцев, но нет никаких сомнений в том, что всемирно известный автор всегда является хорошим прикрытием для большого количества случаев обнаружения. Китай, Центральная Америка, даже связь с американцами всегда поддерживает тесную связь со своими старыми приятелями из британской секретной службы. Во многих отношениях он был видимым агентом: он необычайно проницательный человек, не говоря уже о естественной скрытости. Он даже написал роман о шпионаже под названием Эшенден . Я одолжу его тебе, если хочешь».

— Да, я хотел бы это прочитать.

Она подошла к полкам и быстро нашла мне экземпляр.

Почувствовав жару, я снял куртку и повесил ее на заднюю часть двери в одну из ванн комнат. — Я впечатлен, — сказал я. — Как много ты о нем знаешь.

"Это моя работа. Скажи мне, эти люди из министерства иностранных дел. Он сказал, кто они?

«Он упомянул два имени. Некто по имени сэр Джон Синклер.

— Никогда о нем не слышал.

— И человек по имени Блант. Энтони Блант».

— Итак, о нем я слышал. Он работает на королеву.

«Да, но какой? В этой истории так много королев. Я запутался, кто из них кто».

Она улыбнулась и обняла меня за шею. В свете лампы ее каштановые волосы обрамляли лицо, как львиная грива. Я отодвинул часть его, словно это была занавеска, нежно поцеловал ее и просунул руку между ног. Джентльмены предпочитают блондинок, вызывающих подозрения в просмотре моего фильма; к тому же я не был джентльменом. Она немного ахнула и жала мою руку. Снаружи вернулись дикие свиньи. Я слышал, как они фыркали на деревьях, слепо рыская в грязи. По сюжету, я думал, что это были дикие свиньи; в ретроспективе они, должно быть, были клетками моего мозга.


ДВАДЦАТЬ ОДИН

На следующий вечер под лососево-розовым небом Сомерсет Моэм, Робин, Алан Сирл и я ждал, пока шофер старик заберет британцев из их отеля на мысе. Был приготовлен холодный стол, который повар Аннет накрывал на террасе, а мы вчетвером сидели в гостиной с коктейлями и сигаретами. Магнитофон Grundig остался на столе в столовой, готов к работе. Атмосфера была стрессовой и выжидательной и, как правило, более злобной и кошачьей, чем хор в старом веймарском кабаре.

«Посмотрите на это небо, — сказал Робин. — Это розовый Леандер, не так ли?

— Я бы сказал, больше розового из «Гаррик-клуба», — заметил дядя. — Не то чтобы ты заметил различия, дорогая.

— Я никогда не был в клубе «Гаррик», — сказал Алан. — Вилли никогда не брал меня. Хотя он член».

— Ты слишком молод для Гаррика, любовь моя, — сказал Моэм. «Вас не пускают в дверь, пока из ваших ушей и ноздрей не вырастет значительное количество волос. повышение, это состояние здоровья».

«Тогда вам следует стать секретарем клуба», — сказал Алан.

Моэм повернулся на стул, чтобы чаще к Аннет. «Убедись, что мы употребляли викторианские бокалы для шампанского», — сказал он ей. «Один из этих мужчин, которые придут сегодня вечером, — рыцарь королевства».

"Ой? Кто?" — предположил Алан. — Кто эти люди, Вилли?

«Сэр Джон Синклер и парень по имени Патрик Рейли, — сказал Моэм. — Синклер — нынешний директор МИ-6, а Рейли — мандарин министерства иностранных дел. Кажется, он был председателем Объединенного разведывательного комитета. Люди, которые курируют МИ5 и МИ6. Они позаботятся о том, чтобы я не купил кота в мешке, и, надеюсь, подпишу мою покупку».

— Так почему же, если они так чертовски важны, они попали в «Красавице Авроры»? — определил Робин.

«Потом что это намного дешевле, чем Grand или La Voile d'Or», — сказал Моэм.

— Почему они не показали здесь, на вилле? Не то чтобы места мало».

— Они присутствовали с собой головорезов из Особого отдела. На всякий случай, если это какой-то коварный русский заговор с целью похитить двух главных наших шпионов. Но, как обычно, у ее оценок тоже туго с сознанием. Кроме того, Синдбад предпочтет погибнуть на «Авроре». Он более скромный и сдержанный, чем другие отели.

— Кто такой Синдбад? — определил Робин.

«До того, как стать директором МИ-6, сэр Джон Синклер был генерал-майором Королевской артиллерии, — сказал Моэм. «Но до этого он учился в Дартмутском военно-морском колледже и в течение двух лет был мичманом в Королевском флоте. Синдбад-моряк. Таким образом, я его знаю. Он служил в мурманских войсках на севере России и какое-то время был из нескольких полевых агентов».

— Я даже не знаю, где «Красавица Аврора», — раздраженно сказал Сирл.

— Это на авеню Дени Семериа, — объяснил я. «Недалеко от виллы Эфрусси».

«Я говорю, что исповедую консьержа отеля», — сказал Робин.

— По главной дороге в Вильфранш? — сказал Алан.

Я уверен. — Я проезжаю мимо него почти каждый день.

— Мне кажется, это немного шумно, — сказал Алан.

— Гай Берджесс учился в Дартмутском военно-морском колледже, не так ли? Я сказал. — По случаю, так он сказал на пленке.

— Да, он это сделал, — сказал Робин.

«Синдбад намного старше Гая Берджесса, — сказал Моэм. — Лет на пятнадцать старше, наверное. Так что шансов на совпадение здесь не было. Кроме того, Берджесс совсем не в стиле Синдбада.

— Вы не имеете в виду, что он педик? — сказал Алан.

— Нет. Синдбад счастлив в браке».

«Судя по всему, кто-то должен быть», — сказал я.

— Эсме, я полагаю. На протяжении многих лет."

«Любой, кто много лет женат на ком-то по имени Эсме, должен быть гомосексуалистом, — сказал Робин.

«Мне трудно, чтобы представить-то, кто был мичманом в Королевском флоте, не был немного странным», — возразил Алан. — Если бы они когда-нибудь на призывных плакатах, написали, что традиция Королевского флота — это ром, содомия и плеть, я бы немедленно присоединился к ним. Но вместо этого я оказался в армии. В чертовом Йоркшире. Этого достаточно, чтобы вылечить любого от гомосексуализма на всю жизнь».

— Это все, о чем вы когда-либо убивали? Я сказал. «Кто педик, а кто нет?»

— Либо это, либо чертов Суэц, — сказал Алан, — и сейчас я думаю, что лучше не говорить о Суэце.

— Нет, правда, — пробормотал Робин. — Цыгане опять нас всех в дерьмо швырнут.

«Не думай ни на минуту, что мы не обсуждали тебя в том же ключе, Уолтер, — сказал Моэм. «До нацистов Берлин был раем для педиков. Мне очень трудно сообщить, что в вашей секретной истории есть что-то более интересное, чем пара, к несчастью, мертвых женщин.

Я неловко поерзал на стуле, закурил и сказал себе, что чем скорее я выйду на виллу Мореск, тем лучше. Атмосфера всегда вызывала у меня тревогу, как будто она была ожидаема на то, чтобы я почувствовал себя чудаком. Возможно, я был при этом. Рыба без воды, конечно; без воды и без кислорода. Я налил себе еще глотка и постарался оставаться приветливым.

— Не знаю, могу ли я признать это тайной возлюбленной, — сказал я. — Кажется, я уже довольно много рассказал тебе, не так ли?

«Если бы вы были вымышленным рассказчиком, моим другом, — сказал Моэм, — я бы сказал, что вы были рассказчиком, которой нельзя доверять. Как Тристрам Шенди. Пожалуйста, не поймайте меня неправильно. Это неплохо. Ни в его случае, ни в будущем. Это просто развлечение».

Робин нахмурился, а потом раздраженно посмотрел на дядю. — Что вообще здесь делает Уолтер? Вот что я хотел бы знать. Он немец. Конечно, такой вечер должен быть только для британцев. Джона приветствовал Джерри на такой встрече.

«Конечно, вы правы, — сказал Моэм. «Англичанин захвативным знанием того, что правильно и что неправильно. И всегда можно быть уверенным, что он не подведет, в отличие от какого-нибудь гребаного фрица. Особенно тот, кто учился в Итоне и Кембридже. Возможно, кто-то вроде Гая Берджесса.

Алан рассмеялся.

«Кроме того, Синдбад не был единственным, кто мог реализовать безопасность, — сказал Моэм. "Я тоже могу."

«Ну, я думаю, что он слишком стар для того, чтобы быть телохранителем», — отрезал Робин.

— Не так ли, Уолтер?

Я на мгновение вытащил из кармана брюк-автомат, который Спинола мне в «Золотой вуали подарил», чтобы все могли его увидеть, но в основном прицельный пистолет вызывался для Робина.

— Так вот что это, — сказал Робин. «И тут я подумал, что шишка в его штанах может быть его членом».

Я спокойно отдыхаю; это кажется несколько более приемлемым в общении, чем бить его пистолетом по розовому, потному лицу. Но есть больше, чем один способ сильно ударить суку.

«Возможно, сэр, — сказал я Моэму, — вашему племяннику будет интересно узнать, что Энтони Блант также придет сегодня вечером».

"Тупой? Идешь сюда? Робин Моэм был взволнован. Я не винил его. Должно быть, неловко встречаться с кем-то в обществе, когда ты его шантажировал. "Мне никто не сказал. Какого хрена сюда прибывает Энтони Блант? Я не понимаю. Кто его вообще спрашивал?"

«Сэр предлагает предложенный нам вариант, — сказал Моэм. «Блант знает Гая Берджесса как никто другой. Кроме того, во время войны Энтони работал в МИ5. Что делает его вдвойне квалифицированным, чтобы быть здесь. Алан, пожалуйста, иди и верни окурок, пока он не загорелся. Все очень сухо. Постарайся быть более вдумчивым, Робин.

Алан встал, нашел сигарету и вернул ее в пепельницу, Робин продолжала болтать о скором приезде Бланта.

— Спасибо, Алан.

«Я не знал, что он работал на МИ-5, — сказал Робин. «Я думал, что он искусствовед, а не шпион».

«Из искусстваведов получаются хорошие шпионы, — сказал Моэм. «В искусстве, как и в жизни, вещи никогда не бывают такими, какими существующими. Во время последней войны я сам работал в МИ-6 в Лиссабоне. А потом в Нью-Йорке, я могу Биллу Стефенсону руководить координацией британской безопасности из Рокфеллеровского центра. Но мне все еще не разрешено говорить об этом слишком много».

«Есть ли в Лондоне гей, который не работает в спецслужбах?» Робин Моэм заскулил. — Вот что я хотел бы знать. Мне жаль, что кто-нибудь не сказал мне, что он приедет, вот и все.

— Я вам говорю сейчас, — сказал Моэм.

— Если ты собираешься быть рядом, когда они придут, — сказал я Робину, добавивая к его теперь явно дискомфорту, — может быть, сейчас самое подходящее время, чтобы узнать твоему дяде то, чего он не знает. Я имею в виду тебя и Бланта.

— Боже мой, да ты и его не трахнул, — сказал Моэм и засмеялся своим хриплым старческим смехом. — Ты, маленький дьявол.

Робин Моэм смотрела на меня с ненавистью.

— Возможно, до того, как Блант сам расскажет твоему дяде. Что он мог бы сделать, тебе не кажется? Это просто предложение, Робин. Чтобы избавить вас от ненужного смущения.

"Сволочь."

— Он трахнул его, не так ли? Моэм все еще восторженно смеялся в своей почти сатанинской манере. "Скажи."

Но Робин сыт по горло и умчался с террасы, как рассерженный терьер. Через несколько минут мы услышали, как взлетает его «Альфа Ромео».

«Теперь я действительно очарован», — сказал Моэм, продолжая кудахтать. — Что случилось с мальчиком?

Было время. Я рассказал старику о фотографиях, о том, как его племянник использовал ее, чтобы шантажировать Энтони Бланта, и как Блант утверждал, что позже она была украдена из его квартиры в Лондоне. «Возможно, Робин и Гарольд Хебель были в сговоре, чтобы заработать на ваши деньги», — пояснил я. — Пятьдесят тысяч долларов куда, если ты видишь, я иду.

— Да, я вижу. О, Боже. Бедный Робин. Нет, это совсем не смешно, не так ли?»

Придя в себя, Моэм отхлебнул мартини, съел оливку и вздохнул. — Поверьте, Уолтер, я не думаю, что вы хоть немного это понимаете, но для таких людей, как я, Робин и Алан, молчание о том, кто и что мы такое, — не столько выбор, сколько вопрос постоянной бдительности. На самом деле, это не что иное, как одержимость. Мы живем в мире вымогательства и шантажа, где люди превращают собаку, так же, как некоторые люди живут религией или служебной деятельностью. Шантаж заражает нас до такой степени, что мы становимся не только жертвами, но так же часто и виновниками. Отвергнутые любовники стали предметом изучения причин мучительных мучений. Мальчики, которые мы с нежностью хранили в игрушках, угощениях и деньгах — всегда много денег, — оборачиваются и кусают руку, когда-то так щедро кормила их во имя их собственной свободы. Письма, которые мы ищем, — это испытание для наших потенциальных клиентов. Мне было бы легко сразу осудить действия моего племянника, но я не собираюсь делать. Как вы, наверное, сами помните, я сам шантажировал вас, чтобы вы пришли и помогли мне в этом деле. Так что, увидишь ли, я такой же гнилой и беспринципный, как и Робин.

— Я думаю, ты оправдываешь его, — сказал я.

"Конечно я. Робин — мой племянник, и, несмотря на явные его существования, я его очень люблю. Я всегда буду признанным им перед. Но Робин — слабак. И нуждается во мне. «Потребность» — более важное слово, чем «любовь», Уолтер. Возможно, раньше ты это поймаешь».


ДВАДЦАТЬ ДВА

Сэр Джон «Синдбад» Синклер скрестил длинные ноги и расправил идеальные складки на брюках своего летнего костюма. Его начищенные коричневые туфли блестели в свете лампы, а закрытые седые волосы сидели на длинной голове, как армейский берет. Он выглядел точно так же, как и был: бывшим генералом британской армии, один из техно-отеческих настроений и, вероятно, очень любимых, которые считали генералы своими сыновьями, а своих младших офицеров - младшими братьями. Пока он слушал запись, он делал пометки перьевой ручкой и время от времени потирал сломанный нос, изогнутый к левой стороне лица. Это был красивый шестидесятилетний мужчина, очень энергичный, чем другой англичанин, сопровождавший его. Патрик Рейли был моложе Синклера более чем на десять лет, и хотя он был, вероятно, таким же высоким, как Синдбад, он был в целом менее физически развит, с зачатками двойного подбородка и осанкой, которая подошла бы плантаторскому стулу на веранде какого-нибудь индейского дома. бунгало. В то время как выражение лица Синклера была живой и предприимчивой, как у хорошо приспособленной собаки охотничьей, Рейли был в целом более кошачьим и осторожным, с маленькими проницательными зелеными глазами и ртом, таким же узким, как кошелек фризского скряги. Ни один из них не сказал многого, но Рейли уже показался мне более умным из них. Оба мужчины смотрели на меня с большим подозрением и были более чем удивлены, как и я, когда Моэм ранее представил меня как своего «частного детектива».

«У Уинстона был такой, когда он был совершен здесь, на вилле Мореск», — добавил Моэм в оправдание и оправдания. — Не могу вспомнить имя этого парня.

— Кажется, Уолтер Томпсон, — сказал Синклер. «Как в рекламном агентстве».

— Нет, это было вчера, — сказал Рейли. «Разве ты не помнишь? Тупой тип. У нас были все эти проблемы, когда он хотел опубликовать книгу о своем опыте охраны Уинстона.

"О, да."

«Ну, моего детектива тоже зовут Уолтер, — сказал Моэм. — И сегодня он здесь с нами, потому что поможет мне разобраться с шантажистом, Гарольдом Хебелем. Надеюсь, вы не возражаете против его присутствия здесь, потому что я применил его на отзыве. В любом случае, я предпочитаю, чтобы он остался. Так же, как я уверен, что вы оказались в большей безопасности со своими двумя парнями из особого отдела. Если это они». Моэм поворачивается в сторону французских окон, заходит в сад бродили два здоровых англичанина с ружьями, стараясь выглядеть незаметными.

— Я не имею понятия, откуда они. Рейли рассматривались на Синклера. "Ты?"

«Не мой отдел. Я нарисовал их обоих из магазинов. Стандартный вопрос для таких экскурсий. Кажется, они из Форт-Монктона. Портсмутская мышца.

Третий гость из Лондона, похоже, наблюдал за виллой Мореск, так как Синклер и Рейли никогда не смогли бы сделать это. Явный гомосексуалист, Энтони Блант был лет пятидесяти, высокий, худощавый, как бронзовая фигура Джакометти, с копной по-мальчишески зачесанных седых волос и видом человека, только что отведавшего довольно посредственно купажированного хереса. Он был одет в белую рубашку с большим воротом и широкими рукавами, потому что, в отличие от двух других, он снял куртку, потому что вечер был очень теплым. Глубокие морщинки смеха вокруг его рта часто наблюдают. Его сухое чувство юмора часто проявлялось, и оно возникло в результате взаимного впечатления обаятельного и очень умного человека, хотя и крайне ненадежного. Мысль о том, что этот человек когда-либо был шпионом МИ-5, казалась абсурдной, но он не был похож на шантажиста, и я быстро отбросил мысль о том, что он может быть в разговоре с Хебелем, чтобы вымогать деньги у Моэма. Я сомневаюсь, что он может снизить свою утреннюю газету с реальной скоростью. Он тоже делал заметки, и когда мы впервые прослушали кассету, заговорил Блант. Его голос, вероятно, был так же знаком английской королеве, как и ее собственность, и я предположил, что она говорила так же, как и сама.

«Я думаю, что ответ на самый очевидный вопрос прямо сейчас — говорит ли этот Гай Берджесс на пленке? — категорически да; на мой взгляд, это. Детали и даты, которые он сообщает о своей ранней жизни, конечно, точны. Как и кодовое имя швейцарского источника, от которого он баллотировался в МИ-5 в тысяча миллионов сороксот четвертью: «Оранжевый». Только Гай и еще один или два человека, включая меня, могли знать это имя. Известно также, что бедняга Апельсин действительно встретил печальный конец в гестапо в Трире. Это одна вещь в использовании этой записи. А вот еще одно, парадоксальное подтверждение в виде извращенного бреда, разумеется, извращенного бреда Гая.

«Несмотря на большой опыт, который у него был за спиной, чтобы широко противоположное мнение, я должен действительно сказать, что для Гая было совершенно недоступно, что он мог бы получить доступ, что Би-би-си даже может перевести эту магнитофонную запись. Всегда очень часто относился к BBC и всем ее работам. Он, как и я, считает, что Би-би-си — одно из тех учреждений, которые оповещают серьезно, и невозможно сообщить, чтобы они отнеслись к этой записи так, как он когда-либо желал. Я могу только подозревать, что он, должно быть, предполагает, что какая-то левая душа на Би-би-си, оправдываясь, ставит положение в неловкое положение, выпускает запись в такую газету, как Manchester Guardian, чтобы они могли публиковать отрывок из записи . Но даже они подпадали под действие консультативного ограничения охраны, запрещающего публикацию по охране национальной безопасности. Мысль о том, что открытая критика спецслужбы теперь допустима в наших СМИ, по меньшей мере смехотворна. И его происхождение легкости, с которым он имеет доступ к конфиденциальным файлам, не является чем-то, что когда-либо образовалось, было допущено широкой британской публикацией».

— Да, это очень вредно, — признал Синклер. «Это выглядит некомпетентными».

«Рассказ о том, как Гай поехал в Чартвелл, чтобы взять интервью у Черчилля, — правда, — продолжал Блант. — Конечно, я уже слышал это, и ранее, думаю, эта история хорошо собрана. Гай довольно часто говорил об этом в клубе реформ, особенно когда был пьян. Что менее известно, так это то, что Гай действительно имеет преследовавшую племянницу Черчилля, Клариссу, теперь миссис Энтони Иден. В то время я смутно осознавал это и, конечно, был мягко, говоря, удивлен по официальной причине. Я, конечно, понятия не имел, что его подговорил на это его русский контролер Арнольд Дойч, позывной Отто.

«МИ-6, насколько мне известно, никогда не слышал о русском кураторе по имени Арнольд Дойч, кодовое имя Отто», — сказал Синклер.

— Я тоже, — признал Рейли. — Я полагаю, что он может быть одним из представителей нелегалов. Те коммунисты-троцкисты, не родившиеся в России, которые относятся к Коминтерну. Но я думал, что слышал о них всех. В наших файлах нет таких людей, как Дойч, Отто Арнольд. Я в этом уверен.

— А ты, Энтони? — уточнил Синклер. — Ты когда-нибудь слышал о нем?

Я никогда не слышал о нем. Конечно, я не помню никого в Кембридже, кто подходил бы под это описание.

«Конечно, — добавил Рейли, — русские могут с готовностью признаться ему сейчас, если он погиб, убит Сталиным в результате тысячасот жертв восьмого года — через несколько лет после того, как Гай говорит, что его завербовали в НКВД, как и большинство нелегалов. . Так что это имело бы смысл».

«Для меня материалы о Гекторе Макниле очень разрушительны», — сказал Синклер.

— Тем более, что в то время он был министром наказаний.

«Конечно, Лейбористской партии, если не сам Макнилу. Он умер в прошлом году».

"Действительно?"

"Да. Ему было всего сорок восемь.

"Христос. Шотландцы, конечно. Глазго рабочего класса. Кажется, они никогда не живут долго, не так ли?

«Информация о том, что в Британии есть список российских городов, которые мы организуем в ходе упреждающего удара, также наносит ущерб», — Рейли. «Британцы не считают себя агрессорами. Это никогда не распространялось в эфире. Не через миллион лет."

— Я хотел бы знать, кто был этот человек, которого Дойч и Гай встретили в Париже, — сказал Синклер. — Тот самый, который, по его заявлению, Дойч хотел завербовать для товарищей.

— Те, что только что вернулись из Китая? — сказал Блант. «Да. Это было довольно интересно».

«Это что-то вроде звонка со мной где-то», — сказал Синклер. "Но почему?"

«Он работал на табачную компанию, так что это не должно было быть слишком сложно», — сказал Рейли. «Но меня больше интересует, откуда берется лента. Нам нужно узнать у Би-би-си, проверить ли они его когда-либо. И если они его получили, то кто им дал и что с ним случилось. Трудно себе представить, чтобы они не знали о его важности».

«С другой стороны, если этот парень Хебель получил кассету от кого-то из КГБ, — сказал Блант, — вопрос в том, в чем состояла реализация Советы, отдав ее нам сейчас, через пять лет после того, как Берджесс и Маклин отправились в Россию . Дезинформация или раскрытие информации? Это скорее дилемма».

"Довольно".

«Удивительно, есть интересная теория на счету Уолта, — сказал Моэм. — Не так ли, Уолтер?

"Да сэр." И я быстро рассказал им о Хебеле и его опыте шантажиста в Германии. «Возможно, это просто шантаж в чистом виде. Если это так, я не могу представить себе кого-то лучше, чем Хебель, на территории с этой для русских».

— Да, но чего они могли хотеть? — уточнил Рейли.

— Деньги, — сказал я. "Что-то еще? Советскому Союзу отчаянно не хватает иностранной валюты. И они знают, насколько чувствительны сейчас англо-американские отношения. в рамках заключено».

«Они могут быть еще более неловкими», — сказал Рейли. — Да, я понимаю, что вы имеете в виду.

«В данных обнаружение, — сказал я, — двести тысяч долларов были дешевыми по сравнению с обнаружением стоимости этой записи и других источников, которые были обнаружены на странице «Нью-Йорк Таймс» или в какой-нибудь иностранной новостной сети » .

«В случае если Уолтер прав, то у кого-то в российской разведке явно есть чувство юмора, — сказал Моэм. «Идея о том, что британское правительство подкупает КГБ, чтобы он не разглашал свои секреты о перебежчике номер один, просто забавна. По случаю, так было бы, если бы не меня просили за полет».

— Вполне, — сказал Синклер.

— А Хебель — это человек, у которого была компрометирующая фотография, которую Энтони купил у Робина, племянника Вилли, — сказал Рейли. "Это правильно? За тысячу фунтов.

— Да, — сказал Моэм. — Я сожалею об этом, Энтони. Вы должны дать мне тысячу фунтов, которые выпали ему за это.

— Пожалуйста, не беспокойся слишком сильно, Вилли, — сказал Блант. «Как известно, это не столько вредно, сколько конституционно. Фотография и негатив были украдены из моей квартиры несколько месяцев назад. В моей работе в качестве Института директора Курто мне приходится принимать очень много студентов. К сожалению, я думаю, что кто-то из него, должно быть, украл и продал этому ужасному человеку. У меня есть половина идей о том, кто это мог быть. Австрийский мальчик. Что еще больше разочаровывает. Он один из моих самых многообещающих учеников».

«Вы знаете, этот парень напоминает мне парня из рассказа о Шерлоке Холмсе, — сказал Синклер. «Приключение Чарльза Августа Милвертона».

Рейли покоя. "Да, конечно. Король шантажистов. Я всегда думал, что это хорошая сказка.

«Кстати, Милвертон был основан на опасности шантажисте, — добавил Блант. «Человек по имени Хауэлл шантажировал художника Данте Габриэля Россетти. Хауэлла обнаружены с перерезанным горлом и полсовета во рту. Что почему-то кажется уместным.

«Хотел бы я, чтобы кто-нибудь перерезал горло этому человеку Хебелю», — сказал Моэм. «Я предложил Уолтеру убить его, но, увы, он вернулся. Почему бы тебе не попросить двух своих друзей из Портмута забрать его и не поработать над ним раскаленным докрасна дорожным утюгом. Мне кажется, что таким образом вы могли бы получить от него все ответы, которые вам нужны».

— Не думаю, что французам это очень понравится, — сказал Рейли. — Сейчас у нас с ними довольно хорошо, думаю все эти дела с Суэцем. Что делает очень приятное изменение. На этот раз мы на той же странице. Им бы совсем не понравилось, если бы мы вели себя так самоуверенно, как ты описываешь, Вилли.

«Кроме того, — добавил Синклер, — мы рискуем, что хозяева Хебеля отреагируют на это, просто отправив одну из лент американцам. Что было бы катастрофой. Это риск, на который вы идете, когда разоблачаете блеф шантажиста. Что все идет грушевидной формы.

«Если это просто попытка собрать немного дополнительных денег, то это довольно умно», — сказал Рейли. «Вилли платит шантажисту — и платит быстро, — чтобы избежать личных смущений. Мы платим ему — хотя и постепенно, как это назначено для правительственных ведомств, — чтобы Вилли не оказывался в завистливом положении, когда он задавался определенным образом, как возвращал свои деньги. И Уолтер прав, я думаю. Эти записи были очень рейтингами. Двести тысяч вполне достаточно, чтобы они купились, но не слишком много, чтобы помешать Вилли их купить.


ДВАДЦАТЬ ТРИ

Мы снова проверили магнитофонную запись, и в этот раз, когда она была закончена, мы вышли из выбеленной гостиной и вышли на террасу, где под звездами выпили шампанского и поужинали холодным лобстером. Позже сэр Джон Синклер извинился и пошел, чтобы позвонить «друзьям» в Лондон, сказал он, чтобы начать трудоемкий процесс получения денег Моэма от остро нуждающегося в деньгах британского разрешения. Робин Моэм постоянно держался подальше от виллы Мореск, что у депутата дядю, и, думаю, скучая, Алан Сирл куда-то уехал на своей машине, о размещении Рейли, Бланта, Моэма и меня, продолжающих за сигаретами и брендами. Затем, скрестив руки на груди, как египетская мумия, и с точками на кончике длинного крючковатого носа, Блант поправился и принял размеры фотографий предыдущей королевы. Время от времени мы слышали, как он произносил то, что произносило какие-то усиленные, чтобы усилить свою затаившуюся частоту дыхания, производную от Моэма, которую он позже заявил, что она «наиболее хороша, чем любая другая, которую он когда-либо видел в руках», что доставило писателю бесконечное удовольствие. Сам он опять был в хорошем настроении; перспектива риска крупной суммы денег без гарантии возмещения его расходов очень беспокоила.

— Что ж, я должен сказать, это облегчение. О деньгах. Я подумал, что, возможно, мне нужно отложить покупку миленькой картины Станисласа Лепина, которую я нашел. Это довольно дорого. Вишенка на торте, так сказать. Или, может быть, даже вишня. В моем возрасте трудно сказать. Кстати, деньги можно будет получить у Хоттингеров, моих банкиров в Ницце, завтра в одиннадцать утра.

— Вы были совершенно правы, позвонив нам, Вилли, — сказал Рейли. "Спасибо. Большое спасибо. Нет никаких сомнений в том, что мы должны предотвратить обнаружение таких записей в чужих руках. И если мистер Вольф согласится, я думаю, мы попросим его заняться обменом. Сказано, что, возможно, наши граждане из Форт-Монктона могли бы какое-то время покататься с вами на дробовике и помочь в наблюдении за человечеством.

«Это зависит от Уолтера, — сказал Моэм. — Он и Робин — единственные, кто встречался с типом Хебелем.

«При таких дорогах пассажир должен быть на лодке», — сказал я Рейли. «В Ментоне. Я предполагаю, что он намерен быстро сбежать, как только пересчитает деньги. Я поеду прямо в Ментон из Ниццы.

— Почему Ментон? — уточнил Рейли.

«Потом что он находится на границе с Италией, — сказал Моэм. — Он может оказаться в одном из банковских приколов в Вентимилье в течение часа после получения денег.

«Конечно, — сказал Рейли, — нет реальной гарантии, что мы положим этот конец, заплатив деньги. Как только мы купили одну партию кассет с изображением Cambridge Two, этому не будет конца. Так работает шантаж, конечно. В мгновение ока мы могли пользоваться большим количеством компрометирующих материалов. На самом деле, я должен зайти так далеко, чтобы сказать, что это железная уверенность. Дональд Маклин прожил в Вашингтоне четыре года, с 1944 по 1948 год, после чего стал важным сотрудником нашего посольства в Каире. Само собой разумеется, что он может очень осложнить отношения с американцами. Прямо сейчас Дж. Эдгар Гувер действительно очень дырявым кораблем. Он смотрит на Берджесса и Маклина, на состояние МИ-6 и спрашивает, какой смысл развивать еще какие-то секреты с британцами? Но о неприятностях, которые Маклин может создать для нас с цыганами, пока идет это Суэцкое дело, даже трудно подумать. Я имею в виду, он действительно мог поставить кошку среди голубей. Мы поддерживаем британский фармацевт и встречаемся с отчетливым приземлением и дозаправляемся в органы наблюдения, направляясь на отработку бомбардировок Советского Союза. Все это делает требования генерала Насера чертовски разумными. Итак, вы обнаружили, что нам действительно необходимо покупать то, что они продают, иначе мы рискуем попасть в затруднительное положение».

«Да, я вижу, — сказал Моэм. «Как только я просмотрел запись, я понял, насколько она разрушительна. Не только для меня, но и для ее оценки Величества. На мой взгляд, не только английские законы против гомосексуализма дают хартию шантажиста; это также Закон о государственной тайне. Во всем, где кто-то ставит на первое место конфиденциальность, всегда есть вероятность того, что люди воспользуются этим в финансовой плоскости».

«Знаешь, это может даже принести тебе рыцарское звание», — сказал Рейли Моэму.

"Вы действительно так думаете?"

"Почему бы и нет? Я обязательно скажу то же самое Селвину Ллойду, когда увижу его в следующий раз.

— Министр иностранных дел Великобритании, — сказал Моэм в мою сторону. — И, как оказалось, немного мой поклонник.

«Беда в том, — продолжал Рейли, — что эти двое — Берджесс и Маклин — теперь могут безнаказанно натворить сколько угодно бед. Гай Берджесс может повторить более или менее все, что угодно, и даже если это неправда, американцы ему поверят. Они, возможно, только в силу того факта, что им так долго это сошло с рук.

— Разве это не определение идеального шпиона, — сказал я. — Из коробки для грузовиков — в их случае почти два падения?

«Уолтер прав, — заметил Моэм. «Трудно представить, как они могли быть более похожими, чем они».

«Сеть сомкнулась на них, когда они дезертировали», — утверждал Рейли. «Я не могу сказать слишком много об этом, но я совершенно уверен, что мы поймали их заранее».

— Я уверен, что это огромное облегчение для мистера Гувера, — многозначительно сказал Моэм. — Он будет спать крепче, неизвестный, что их вот-вот поймают. До того, как им удалось обнаружить реальные серьезные отношения между Великобританией и Америкой».

Я закурил сигарету и ухмыльнулся. Мне понравилось чувство юмора старика. Во многом это было похоже на мое — резкое и горькое, а иногда и чрезвычайно не смешное. Тот самый черный юмор, который почти всегда вызывает большой смех в Берлине.

«Конечно, — добавил он, — возникает вопрос, были ли эти обнаружены шпионами в самом сердце британского истеблишмента. Когда я слушал, как Гай Берджесс описал, как он наступает в Кембридж в тысячалетию двадцатисот девятом году и заметил, что большинство его друзей либо подозрительно в религиозную часть, либо, по крайней мере, были очень близки к ней в лихорадочной обстановке антифашизма, я спросил себя: если бы не другие, которые, как Берджесс, предали свою страну. Возможно несколько других. В таком случае Берджесс и Маклин — просто пример того, чего вы можете ожидать от настоящего времени».

«Я сам учился в Оксфорде, — сказал Рейли. «Новый колледж. Вышел в том же году, что и Берджесс. Никогда не нюхать там никакой Большести. Забавная вещь о людях, которые учились в Кембриджском университете. На самом деле кому трудно-то из них понравиться. Думаю, это как-то связано с ненастной погодой в той части Англии. В Кембридже очень холодно.

«Даже сейчас, — эффектыл Моэм, — другие люди из Кембриджа, такие как Берджесс и Маклин, которые передают фамильное серебро русским. Вы рассматриваете возможность такую? Надеюсь на это, Патрик. Ненавижу звучит как генерал-охотник за ведьмами, но не хочется думать, что можно сделать что-то большее, чтобы добиться, насколько глубока эта измена.

Вычислили тонкое значение, как будто это было немыслимо — что только произошло с остальными думать, что это так, — и заменили тему с недипломатической ловкостью. — Расскажите мне о себе, мистер Вульф, — сказал он. — Ты интересуешь меня все больше и больше.

«Рассказывать особо нечего. Меньше романа и больше короткого рассказа, можно сказать. И не очень интересное при этом». Я дал Рейли написанную простым карандашом отредактированную версию, которую он, вероятно, привык отсылать в трех экземплярах своих коллекторов. Почти всегда это было неправдой, за исключением того факта, что когда-то я был полицейским в Берлине, и каждый раз, когда я повторял это, я был почти уверен, что у такого меня же талант к беллетристике, как и у самого Сомерсета Моэма . Может быть, я тоже; быть писателем всегда доказал свою работу, когда ты такой нечестный, как я.

— Вы не коммунисты, я надеюсь? — сказал Рейли. Он придумал это слово так, как казалось, это было бы невозможно среди цивилизованных людей.

«Нет, я всегда ненавидел коммунистов. Особенно после тысячаволисот семнадцатого года.

«Тем не менее, я полагаю, что вы, вероятно, были довольно хорошими людьми, когда были молодыми людьми в Германии».

«Я был социал-демократом, когда нацисты пришли к власти, если вы это имеете в виду. Они думали, что это левое крыло. Потом они снова были нацистами. Интересно, что коммунисты считают социал-демократов такими же плохими, как и нацисты. Быть социал-демократом в 1933 году было не столь много выборов, сколько затруднительным положением».

«Где вы сейчас в политическом плане?»

"То же место. Середина дороги. Ни рыба, ни мясо. Маловероятно, что это возможно в такой стране, как Франция. разрешена любовь французов к империи, я не уверен, что в такой стране может быть какой-то центр". — Заметьте, то же самое можно сказать и об Англии.

Рейли терпеливо проверен. «Что ты обычно делаешь, когда не работаешь?»

«Играть в бридж. Слишком много. Держитесь подальше от солнца в течение дня. Читать много. Думаю, мне больше подходит ночь.

— Давно ли ты был в Берлине?

— Нет, и я тоже не вижу себя в направлении. Нет, потому что они окружили его ГДР, колючей проволокой и тканью лжи».

— Простите меня за то, что я спрашиваю об этом в ближайшем будущем, Вилли. Вы когда-нибудь были педиком, мистер Вульф?

"Нет."

«А как насчет шпионажа? Когда-нибудь делал что-нибудь из этого?

— Шпионаж?

— Я имею в виду, занимались ли вы когда-нибудь тайной деятельностью?

«Только в Гранд Отеле. Когда я не мускул для мистера Моэма, я работаю консьержем. Меня часто можно найти смотрящим в замочные скважины. Мне нравится наблюдать за блондинками, чтобы видеть, естественны они или нет».

— Каков вердикт?

«В наши дни остатки из них притворяются».

«Думаю, Уолтеру было удобно с дамами, — заметил Моэм. «Я думаю, что его сердце было слишком часто разбито».

— Нет ничего лучше, чем случайная любовь, чтобы рассмешить тебя, — сказал я.

— Хорошо, — весело сказал Рейли. — Я просто хотел убедиться, что тебе можно доверять. Я уверен, вы понимаете, почему нам нужно сделать что-то возможно. Вещи такие, какие они есть, прямо сейчас. Все в Уайтхолле не просто параноики».

— Конечно, я понял. Я неуверенно улыбнулась, задаваясь вопросом, не проверяли ли меня только что; и возможности того, что Патрик Рейли оправдал меня как преступника безопасности, было достаточно, чтобы я впервые понял, насколько легко Берджесс и Маклин успешно шпионили в России в течение такого периода периода времени. Берджесс не преувеличивал. Отсталый ребенок, вероятно, мог бы быть столь же эффективным шпионом, как ему это удалось. Если бы Рейли мог оправдать меня, он мог бы так же легко оправдать Джулиуса и Этель Розенберг.

«Кто-нибудь знает счет в контрольном матче?» — весело спросил он.


24

Сэр Джон Синклер вернулся из библиотеки, поспешно отвел Рейли в сторону, а затем плавно перевел его в гостиную, о размещении меня на террасе наедине с Сомерсетом Моэмом. Лицо директора МИ-6 раскраснелось, и на нем было что угодно, только не его обычная непроницаемая английская маска. Очевидно, он узнал что-то из Лондона, что встревожило его. Через мгновение или две минуты он вернулся и закрыл французские окна, как почувствовала повышенную осторожность.

«Здравствуйте, — сказал Моэм, — мне кажется, что-то случилось».

Я налил себе еще бренди. Я слишком много пил, но когда бренды были такими же хорошими, как тот, что подавали на вилле Мореск, такие едва обнаруживаются ли необходимые значения. Кроме того, мне было скучно. В том-то и дело с британцами, что даже когда они шпионы, они такие скучные.

«Господи, — сказал Моэм, — надеюсь, они не станут придираться к днюгам». Его змеиные глаза сузились. «Поверьте, я решил. Я не собираюсь, если возникнет вопрос о том, что они не возместят мне расходы. Извини, Уолтер, и будь уверен, я заплачу тебе столько, сколько добровольцев. Но я скопирую пример герцога Веллингтона и скажу этому немецкому ублюдку, чтобы он опубликовал и был проклят. Я лучше пошлю их всех к черту, чем потерю этого Лепина. В конце концов, что пресса может сделать меня здесь, внизу? Я уже изгнанник. Моему брату будет тяжело, но мы никогда не были близкими, и ему просто нужно переждать бурю».

С того места, где он их оставил, на обеденном столе в гостиной, Синклер собрал записи, сделанные ими во время прослушивания записей, и не терпеливо сверился с ними; затем, сдавшись, отбросил блокнот в сторону, повернул ручку на Grundig и перемотал ленту на начало.

— Не думаю, что проблема в деньгах, — сказал я. «Я бы сказал, что есть проблема с чем-то, что сказал Берджесс».

— Вы не думаете, что они считают запись подделкой? — уточнил Моэм.

— Ты слышал Бланта. Он уверен, что это говорит Берджесс. И, по мнению всех вас, именно он знает Бёрджесса лучше, чем кто-либо другой. Что бы это ни значило. Нет, это что-то другое. Что-то фактическое, наверное. Если бы мы только слышали, что происходит в той гостиной.

"Дерьмо." Моэм сделал полный круг на каблуках, от раздраженно топнул ногой.

— Ничего не остается, кроме как набрать терпения, — сказал я. — Мы скоро Великобритании.

«Достаточно скоро может быть слишком поздно». Моэм покачал головой. — Послушайте, Уолтер, — сказал он, — есть способ подслушать, что там происходит. Но для этого нужно быть намного моложе и быстрее меня. Я собирался использовать этот метод в Эшендене , но мой редактор не обращал внимания на то, что он сработает. Но это работает, я вас уверяю. По сюжету, на вилле Мореск. Если подняться потом в мой кабинет, а немного подняться на крышу, то слышно почти все. Камин в салоне воздействует как гигантская слуховая труба и передает весь звук прямо в дымоход. Сколько раз я стоял там и проверял, что мои гости на самом деле думают обо мне. Я больше никогда не приглашу Дайану Купер. Ну, продолжай. Я провожу вас до кабинета.

Я вошел в виллы, через прохладный холл, схватился за кованые перила и начал подниматься по лестнице по две. Орел на вершине позолоченного деревянного насеста десяти десятков самых высоких на угловой площадке наблюдал за моим быстрым продвижением с отстраненным интересом. В этом орле что было-то смутно нацистское, и я не удивился бы, если бы изначально он триумфально прошел через Бранденбургские ворота в головном отряде СА и военном духовном оркестре в какой-нибудь полуночной факельной обработке. Иногда я скучаю по Берлину больше, чем кажется уместным.

Я поднялся на второй этаж и поднялся на деревянную лестнице на плоскую крышу. С другой стороны отдельно стоящего здания, которое служило кабинетом Моэма, была короткая черепичная мавританская крыша, а в дальнем конце ее — большой квадратный дымоход, примерно в человеке рост. Я осторожно поступил на плитку и так быстро, как только осмелился, обратился к дымоходу, затем схватился за него.

Я не ожидал, что это будет так просто, но Моэм не преувеличивал. Камин был похож на большой микрофон, и я уже мог слышать сочный звук Гая Берджесса, говорящего на пленке. Я действительно спас мне жизнь.


ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ

Парижское бюро Коминтерна познакомило меня со многими интересными людьми, многие из которых были сочувствующими англичанами, такими как Клод Кокберн и Джон Кэрнкросс. Тем временем Арнольд Дойч пригласил на ужин со всякими странными людьми, не все из которых явились очевидными способностями для вербовки. Люди, у которых не было языков. Люди, которые даже не учились в университетах. Некоторые из них были откровенно скучными. Чтобы не глупо сказать. Я помню очень скучного молодого человека из Китая, где он работал в табачной компании. Я имею в виду, этот парень даже не учился в университете, не говоря уже о Кембридже. Он мог говорить только о табаке, о китайцах и о какой-то ужасной чертовой неприятности, на которой женился еще в Сомерсете. И я помню, как подумал, какой смысл совершить, который будет счастливо женат и продавать сигареты? Действительно по-русски так отчаянно надоедают шпионам, что мы готовы финансировать пересадку табачных изделий? Не то чтобы он взял Арнольдов рубль, так сказать. В любом случае, нам не зачем рассуждать и вся эта чепуха.

Затем-то — Синклер, как я понял, — выключил пленку и греческое время, которое ходил вокруг. Его крепкие английские туфли на каменных плитах звучали почти по-военному, что, вероятно, и было так.

"Что ж?" — сказал Рейли. «Почему весь лоскут? Должен сказать, что ты вдруг чем-то сильно взволнован.

— Я, — сказал Синклер. «У меня появился этот зуд после того, как я услышал замечание Берджесса о Китае. Поэтому я поцарапал его».

"И что?"

«Я беспокоюсь в офисе, и один из моих парней кого-то из МИ-5, кто у нас в долгу. И он подвергся заражению личным делом в Леконфилд Хаус. Ardath Tobacco Company, самым интересным брендом British American Tobacco в Китае, был State Express 555. продать стейт-экспресс труженикам. Но почти сразу же, как он прибыл в Шанхай, в августе тысячелетие исхода седьмого года, японская армия вторглась в город, и новый помощник управляющего по иностранным делам БАТ был вынужден покинуть свою прекрасную новую виллу на Бунде и мчаться домой в Лондон через Париж. Синклер сделал паузу для драматического эффекта. «Этот человек был не кем иным, как известными дорогами Роджером Холлисом».

— Господи Иисусе, — сказал Рейли. — Ты не серьезно.

— О, но я. И, боюсь, станет еще хуже. Всего через несколько дней после возвращения в Лондон Роджер Холлис увольняется с работы в BAT и подает заявку на вступление в МИ-6; он отвергнут, слава богу. Но всего через несколько месяцев, в январе тысяча летучих элементов восьмого года, он неизбежно получит доступ к МИ-5 в качестве стажера, продолжающегося обучения. Очевидно, он был представлен Джейн Сиссмор в августе 1999 года, который представлял собой источник седьмого после игры в теннисе в тысячном теннисном клубе Илинга, где он также познакомился с Диком Уайтом. Я раньше думал, что это то, что называли проверкой безопасности. Игра в гребаный теннис. И вот еще что. Холлис читает лекцию в Королевском центрально-азиатском обществе в Лондоне на тему недавнего конфликта в Китае. Угадайте, кто еще является членом Королевского общества Центральной Азии? Наш старый друг Ким Филби».

«Интересно, согласен. Но следует, что Джон обнаружил Пич, проведенное МИ5, по-прежнему показывает, что против Филби не было выдвинуто никаких убедительных доказательств. С него снято обвинение в том, что он советский агент.

«Только официально и публично. И только на благо англо-американских отношений. Ты знаешь это. И я знаю. Кто еще, как не Ким Филби, может предупредить Берджесса и Маклина, что они попадают в мешок? Не было никого другого, это образовалось бы». Синклер помолчал. — Если это не Холлис, конечно.

Синклер снова замолчал.

«Возможно даже, что аппликатура Холлискартины Ким Филби в чистоте, ретроспективно».

«Я знаю, что это именно то, чего вы, парни из МИ-6, хотели бы, Синдбад. Что-то, что выявлено у человека Филби в чистоте и выявлении на выявление нарушений, МИ-5. Так что будь осторожен со своими желаниями, а? В связи с чем вы предполагаете, что Роджер Холлис, нынешний заместитель генерального директора МИ-5 — человек, который десять последних лет был главой нашего отдела советской разведки, — является советским агентом, — сказал Рейли. «Это лучше, чем то, что Филби был русским агентом? Я не знаю, так ли это на самом деле».

— Но, я думаю, есть еще кое-что. Возможно, вы забыли, что именно Роджер Холлис занимается расследованием уголовного дела МИ5 по делу Джона Кэрнкросса после бегства Бёрджесса. Если вы считаете, что Кэрнкросс мог быть советским агентом под кодовым именем Лист. С тех пор он находится под подозрением».

— Но он признал это, не так ли? — сказал Рейли. «Это больше, чем когда-либо делал Филби».

— Да, но это, безусловно, многое поясняет бы о Холлис, тебе так не кажется? — сказал Синклер. — Да ладно, Патрик, я не, у кого есть подозрения на счёт Роджера Холлиса. После дела с Гузенко канадцы подозревали, что он может быть не совсем прав. Когда в тысяча тысячсот сорок пятом году Холлис допрашивал Гузенко в Оттаве, это, по общему мнению, было пародией. Кроме того, Роджер Холлис очищал Клауса Фукса, главного российского атомного шпиона в Британии. Холлис. Одному Богу известно, кого еще он мог очистить. Это также может объяснить, как русские узнали о миссии командира Крэбба в прошлом месяце и, несомненно, ждали его, когда он отправится в воду, тайком наблюдатель на этом русском корабле. Как? Возможно, Холлис рассказал им. Послушайте, Патрик, Холлис мог быть завербован для общего советского дела, когда он еще продал сигареты в Китае, еще в тысячасот сотен седьмом году, а точнее, точнее, Коминтерном, в Париже, как так небрежно описал Гай Берджесс. Товарищи призывают к выбору BAT и к МИ-6 или МИ-5. Поскольку все это начинает обретать смысл, я признаю, что думаю, что да, это может быть, в конце концов, очистить Кима Филби от того, чтобы главным образом быть агентом товарищей «Стэнли». Почему бы и нет? С Роджером Холлисом в МИ-5 русские знали бы обо всех, что мы делаем, еще до, как мы сами подумали об этом».

Рейли громко вздохнул. — Да, но вот очевидный изъян в очень блестящей теории, Джон. Если Холлис — важный агент Советского Союза, зачем Гаю упоминать его на пленке, пусть даже и косвенно?

«Гай всегда слишком много болтал, когда выпивал. Так что там без изменений. Но я думаю, он просто забыл, что скучный маленький продавец табака, который женился в Уэллсском соборе, на самом деле был Роджером Холлисом. Это тоже было бы неплохо. Кроме того, Холлис, как всем известно, довольно скромный и анонимный человек. Он настолько не впечатляет, что люди часто вспоминают о нем. Он не говорит ни о каких. Даже не говорит по-русски. представь себе начальника отдела российской контрразведки, который не говорит по-русски. Как это происходит?»

— Хорошо, — сказал Рейли, — предположим, я согласился с тем, что Гай просто упустил из виду, что он упомянул человека, который — если вы правы — был главным шпионом России в Англии. Как произошло, что сами русские могли упустить из виду эту конкретную деталь? Что им пришлось бы сделать, если бы они хотели шантажировать нас этой пленкой».

— Я принимаю твою точку зрения.

Наступило молчаливо долгое время, во время которого я переместился на дымоход в более удобном положении. Любой, кто рассматривал бы меня в лунном свете, принял бы меня за грабителя или, возможно, за дежурного Санта-Клауса. Смешно, правда. Все, чего мне сейчас хватает, так это виллу Мореск, отправленная к Анне Френч в Вильфранш и лечь с ней в постель. В саду я слышал, как два английских агента болтают о футболе, и чувствовался запах их сигарет. Я бы и сама не возражала, если бы у мужчин в гостиной не было запаха моего табачного дыма, исходящего из труб. Я огляделся и увидел, что Моэм сейчас сидит на большой площади, залитой голубоватым светом, которая была его кабинетом. Он был похож на вымерший вид тропической рыбы, скорее всего, ядовитой. Но, безусловно, он мог быть не более ядовитым, чем отношения между МИ-5 и МИ-6, которые сильно напоминали мне о соперничестве, о существованиивавшем между немецким абвером и СД. У меня был непосредственный опыт того, насколько смертельным может стать соперничество. Я понятия не имел, кто такие Ким Филби или Джон Кернкросс, но мне было совершенно ясно, что Сомерсет Моэм был совершенно прав, когда ранее предположил, что Берджесс и Маклин могут быть не обнаружены советскими шпионами в таковой британской разведке. агентство.

— Но предположим, что именно это и произошло, — наконец вернулся Синклер. «Послушайте, бритва Оккама и все такое. Наиболее простое рассмотрение является наиболее значительным. Гай всегда был пугливым снобом и, как правило, пренебрежительно относился к этому производителю табака, с видами только что познакомился, — крайне пренебрежительно, что по-русски даже не заметили, что он мог иметь в виду только Роджера Холлиса. Но вот более убедительное заключение, я думаю. Мы всегда сильно подозревали, что советское ГРУ и КГБ управляют избранными шпионскими сетями в Англии, но не держат друга в курсе того, что они замышляют. Мы даже перечислили, что им запрещено консультироваться с коллегами без специального разрешения ГКО - Государственного собрания Обороны в Москве. Это было следствием сталинской паранойи. Именно он установил, что в идеале британская советская контрразведка должна скрывать себя как агентом КГБ, так и агентом ГРУ, чтобы они всегда могли перепроверить источник. Ну тогда. происшествия, КГБ руководит Гаем Берджессом его, и они вывозят из Англии, и пока они это делают, по какому-то случаю, они записывают эту пленку. Холлисом, с другой стороны, управляет ГРУ — российская военная разведка. Это понятноо бы оплошность. КГБ ничего не знает о Холлисе, потому что он из ГРУ. Это был косяк, чистый и простой. Слишком много безопасности может быть так же плохо, как и недостаточно».

— Да, это удалось объяснить это.

«Не только это: ребята из военной разведки ГРУ занимались шпионажем в Китае, арестованном до того, как о КГБ даже того засекли. Когда Джим Скардон допрашивал Клауса Фукса в 1949 году для МИ-5, Фукс сказал, что он был завербован ГРУ и что эти два агентства не доверяют другу даже больше, чем МИ-5 и МИ-6. возможно, когда Фукса перевели в КГБ, ГРУ устроило по этому поводу в Москве всемогущий скандал с ГКО. Их человек, работающий на конкуренцию.

— Господи, когда ты так говоришь, Синдбад, товарищи существуют еще более неорганизованными, чем мы.

— За исключением того, что у нас нет агента, который оказывается заместителем председателя Совета государственной безопасности. Я бы многое отдал, чтобы быть таким неорганизованным.

"Да. Подумайте, каково было бы, если бы такой человек, как Александр Шелепин, Работал на МИ-6".

— Если Холлис работает на ГРУ, он не менее важен, чем кто-то вроде Шелепина, Патрик. И такой же большой предатель, как Берджесс или Маклин. Больше. У него есть власть задушить любое расследование в отношении любого советского агента, работающего в Англии прямо сейчас. Возможно, Клаус Фукс или Джон Кэрнкросс. Или он может тонко поощрять веру в то, что Ким Филби — советский шпион. Возможно, Холлис все это время щупал Филби. Что все его заявления о невиновности были полностью оправданы».

— Итак, каков наш следующий план действий? — уточнил Рейли.

«Очевидно, нам нужно купить кассеты. Я уже отправил запрос в банковский отдел на Мелбери-роуд. Существование первой записи уже стало выявлением некоторых спекуляций дома. Христос знает, что на других. Если вообще есть другие. Эта лента плохая достаточно. Так что мы должны получить его, и как можно скорее».

— Говорит Гай Берджесс. Да, я могу представить. Это сенсационные вещи, все в порядке. И Моэм прав. Американские СМИ были бы в восторге от этого материала. ФБР больше никогда с нами не разговаривало. Мы были бы изгоями западной разведки. Если мы еще этого не сделали.

— Патрик, я также хотел бы попросить своих людей на Бродвее собрать полное расследование в отношении Холлиса. Сегодня ночью."

— Для этого вам требуется заявление Объединенного разведывательного комитета и сэра Патрика Дина. Возможно, еще и министр. Как насчитать Дику Уайта из МИ-5? Ты собираешься рассказать ему?

— Он слишком близко к Холлис. Как я уже говорил, именно Уайт должен был проверить Холлиса. Вероятно, нам известно, что он сам мог быть агентом ГРУ. Последнее, что мы хотим сделать, это напугать Холлиса и заставить его трахаться, как Берджесс и Маклин. Что это только может быть.

«Нет, я не могу общаться в этом насчет Дика Уайта. Он хотел уйти из МИ-5, когда Перси Силлитоу ушел из-за этих дезертирств. Силлитоу уговорил его арестовать магазин на границе. Нет, я не вижу, чтобы товарищи когда-либо думали даже о том, чтобы быть доступным Уайту уйти в отставку, если бы он все это время был их. Кроме того, он учился в Оксфорде, а не в Кембридже.

«Справедливо. Но все же Холлис и Уайт близки, как бедра толстой дамы.

"Хорошо. Я позвонил Патрику Дину сегодня вечером. А вы звоните своим людям в МИ-6. Но не здесь, а? Мы заказали это в отеле. Меньше всего этого чертов немец Вальтер Вольф может, он и не странный, но у него вид нациста. Не только в России, но и в Вашингтоне.

— Как и Энтони Блант.

— Это тоже не внушает мне оптимизма. Управляемый ГРУ Коминтерн базировался в Париже. Но они были почти так же активны здесь, на Ривьере, вербовав коммунистов-беженцев от гражданской войны в Испании в Марселе. Любой, кто ищет подходящих агентов на юге Франции, наверняка заинтересуется американскими мужчинами, которые были заключены Сомерсета Моэма в тысяча выбрососот исходного седьмом года. В конце концов, большая часть из них уже очень тайная жизнь из-за своих сексуальных пристрастий. Это всегда было чем-то привлекательным для русских».

«Опять тупой».

— Он был допрошен МИ-5, не так ли? Как возможный сердечный приступ.

«Несколько раз. его квартиры в Курто в Лондоне.

«Возможно, один из педиков, побывавших здесь в тысячелетнем возрасте, уже был красным. Я думаю, мы должны спросить Моэма, можем ли мы увидеть эту картину, не так ли?»

— Если он позволит тебе. Он скрытый старый дерьмо.

«Как вы думаете, он мог быть русским агентом? Он не будет первым коммунистом, у которого есть чертов Пикассо».

«Включая Пикассо».


ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ

Моэм сидел за столом в своем ярком рассеянном кабинете. Он бросил мне полотенце, чтобы вытереть копоть с рук, которые уже почти двадцать минут цеплялись за дымоход.

— Вы были правы насчет дымохода, — сказал я. «Я слышал каждое слово. Они платят вам деньги. В этом нет сомнений. Но я бы не поверил ни единому слову, что они говорят о чем-то другом. Эти двое поражают своей лентой.

Моэм мрачно убежден.

«Иногда я думаю, что, наверное, умру за столом», — тихо сказал он. «Как испачканный конь в упряжке. С незаконченным романом или пьесой на ходу. Я часто думаю о том, чтобы начать новую книгу, чтобы сделать это возможным, как Диккенс. В другом разе я смотрю на расписную кровать в своем воображении, как я буду выглядеть, когда, наконец, лежать мертвой, разложенной, как свадебный завтрак мисс Хэвишем. Не хорошо, я думаю. Боюсь, совсем нехорошо.

«Есть ли хороший способ посмотреть, когда ты мертв?»

— Бальзамировщики Хотят, чтобы вы поверили, лучший способ изобразить, когда вы мертвы, — это жить. Здоровая бледность, красные щеки, розовые губы. Что, должен сказать, кажется мне довольно жутким. Можешь подумать, меня это не беспокоит. Но каждое утро, просыпаясь, я смотрю в зеркало и не могу видеть, насколько я уже похож на людей».

«Я видел много мертвых людей в свое время. Честно говоря, больше, чем хорошо для меня. В целом, мертвым все равно, как они рисуют. И я бы подумал, что дерьмовое лицо - лучшая гарантия того, что у тебя была полноценная жизнь. Во всяком случае, я постоянно говорю себе это».

«По этому стандарту я прожил как минимум две жизни, и оба они похожи на картину Дориана Грея. Опять же, все тела несовершенны, не так ли? Даже те, которые мы ошибочно идеализируем. Возьми фон ту Фото на стене. Ева Поля Гогена. Знаешь, почему я купил ее? Чтобы напомнить мне, какими уродливыми я нахожу женщин. Это и потому, что у него семь пальцев на левой ноге. Как будто Гоген хочет напомнить нам, насколько мы все несовершенны. Маловероятно никому из нас нельзя доверять. Представьте себе красивые туфли-лодочки. Возможно, вы никогда не узнаете, что она не такая, какая кажется».

Я проверил картинку и проверил. — Она не в моем вкусе, — сказал я. «Я знаю это. Мне нравится, когда мои женщины больше похожи на женщин, чем на Уоллеса Бири. Вот почему были высокие каблуки, не так ли? Чтобы женщины перестали быть похожими на нас».

«И вы удивляетесь, почему ваши отношения разладились? Возьми это у Гогена. Не доверять западным идеалам красоты, Уолтер. Каждый ангел на самом деле дьявол. И каждой женщине — шлюха».

«Не каждая женщина. Только те, кто ищет денег».

«Они все большие деньги».

— Твои бойфренды другие?

«Они не шлюхи. Они жестоки, потому что мир, в котором мы живем, сделал их производителя. Женщины выбирают шлюхами, потому что проще взять деньги у мужчин, чем сделать их самой».

Я пожалел плечами. «Кому ты можешь доверять? Может быть, не кто-нибудь. Не британцы, это точно. Уж точно ни один из тех образов. И уж тем более не сэр Ланселот и его оруженосец. На мгновение я вспомнил об Энн и цветочек себя лучше, неизвестных, что между нами, по случаю возникновения, возникло чувство доверия.

— Хорошо, что еще сказали эти наблюдения? он определил.

«Сейчас они, кажется, думают, что Гай Берджесс, возможно, случайное обнаружение обнаружения на верху МИ-5, о том, что они не знали».

"Ты шутишь."

Я рассказал ему все, что слышал о Роджере Холлисе из МИ-5 и о том, как Рейли и Синклер подозревали, что он, как и Гай Берджесс, был завербован русскими в тридцатые годы.

«Роджер Холлис? Никогда о нем не слышал», — сказал Моэм.

«По моему опыту, быть шпионом бесполезно, если люди признают твое имя».

«Я понимаю вашу точку зрения. Хотя я живое доказательство обратного аргумента. Время от времени я был британским шпионом, пока был писателем. И чем более эффективно я становился, тем более эффективным шпионом я был».

Он обошел стол, сел рядом со мной на диван и похлопал меня по колену. Не то чтобы я возражал. Он имел в виду это намеренно.

— Еще один шпион, а? он сказал. «Если об этом станет известно, британцы попрощаются с «особыми отношениями». Берджесс и Маклин были одними из самых больших. Но это невероятная женщина. Шпион на вершине МИ5 — не что иное, как катастрофа. У Гувера случился бы сердечный приступ при одной мысли об этом».

«Это обязательно был тон разговора, который я только что подслушал».

«Они должны были бы очистить всех в британском разведывательном сообществе. МИ5 и МИ6, сверху вниз. Если это правда. Вы сказали, что есть только подозрения, что этот тип Холлис — шпион.

«Поверьте, я определенно был убежден, даже если Патрик Рейли не был. Не то чтобы ни один из мужчин не произвел на меня впечатление, особенно хорошо управлялся со своим делом. На мой взгляд, из государственных служащих получают нежелательные шпионы. Для таких людей, как Синклер и Рейли, это просто школьная игра. Способ подняться на лестнице Уайтхолла и получить рыцарское звание. Но так не выиграешь. Британцы воюют с русскими, но русские совсем не знают. Не как народ. Плохо. Они думают, что русские — это всего лишь идеология. Но они намного больше, чем это. Я знаю. Почти два года своей жизни я провел в советском трудовом лагере».

«В Петрограде я сам довольно хорошо русскоязычный, — сказал Моэм. «Конечно, я все еще совершал ошибки. Однажды я даже убил не того человека. Но большую часть времени я знал, что сделал. Я не уверен, что люди, которые управляют делами в эти дни, делают это. Такие люди, как Синклер и Рейли. Из русских получаются отличные шпионы. Гораздо лучше нас, потому что они так хорошо лгут. И, конечно, искуснее всего они лгут себе. Что является ключевым ко всей полноте лжи. Вы должны убедить себя в первую очередь. Англичане по сравнению с другими безнадежными лжецами. Мы слишком честны с собой. Слишком самодовольно. Ложь шокирует нас. Вот почему англичане были в таком ужасе от Берджесса и Маклина. Потому что они были созданы уникальными хорошими лжецами. Как и я, и вы, я подозреваю. Я думаю, что, возможно, ты лучший лжец из всех нас, Уолтер. Но, может быть, вам пришлось быть.

«За последние двадцать лет я встречаю, что истина — очень переоцененная добродетель, когда речь идет о том, чтобы остаться в людях».

«Не так ли? Что ж, я провел всю жизнь, зарабатывая на жизнь ложью, так что вынужден с вами согласиться. Каковы их планы сейчас? Синклер и Рейли?

— Думаю, они возвращаются в свой отель, — сказал я. «Чтобы сделать больше телефонных разговоров в Лондоне наедине. Чтобы начать довольно срочную охоту на ведьм. После чего, если не возражаете, я тоже пойду домой. Я вернулась послезавтра, чтобы позаботиться о передаче денег. Если я тебе понадоблюсь.

Моэм Эдд. — Спасибо за все, мой п-друг.

— Как только это будет сделано, я просто присяду в отеле. Безопасно за моей стойкостью в отеле, отвечая на глупые вопросы невежественных туристов. Это то, в чем я лучше всего».

Моэм подняться своей непостижимой походкой. — Меня не обманешь ни в минуту, Уолтер. Ты такой же, как я. Выживший. Единственная разница в том, что вы не так стары. Еще нет. Но, конечно, если вы проживете достаточно долго, вы будете».

«Теперь это самое сложное, не так ли? Никто не хочет стареть, но и умирать тоже никто не хочет». Я пожалел плечами. «Честно говоря, я никогда не думал, что зайду так далеко».

После того, как английские шпионы вернулись на «Прекрасную Аврору», я поехал обратно в Вильфранш. Дорога привела прямо к их отцу, и по-французски время я припарковался у входа и подумывал пробраться в маленький сад на вершине утеса, подслушать еще немного. Все огни на верхних этажах ярко горели, и я даже мельком увидел Синклера в окне с прижатым к уху телефоном. Но с меня хватит шпионов и шантажа на один день. Я устал, и все, чего я хотел сейчас, это лечь в постель с Анной. Это был тот факт, что по месту их присутствия были вооружены.

Несмотря на то, что это было далеко за десять часов, я нашел ее в гостевом доме, специализирующемся на своей розовой компании Smith Corona. Но радио Hallicrafters все еще было включено. Я могу слышать болтовню Всемирной службы Би-би-си на заднем плане.

В августе витала катастрофа, но не такая, как все ожидали. Это было скорее заказным, катастрофическим бедствием, созданным специально для меня.

"Какие новости?" Я посоветовал. «О Суэце. Британцы уже вторглись в территорию? Французский?"

«Нет. Но это выглядит не очень хорошо».

На ней было вязаное крючком белое платье с маленькими цветочками по подолу. Ее ноги были босыми. Оглядываясь назад, я должен был пересчитать пальцы на ее левой ноге, чтобы убедиться, что их не семь. На ней не было макияжа, и она казалась меньше, чем я помнил, и к тому же чуть более уязвимой. Даже немного грустно. Она открыла бутылку вина, и мы выпили на террасе. Я сказал, что вернулся на виллу Мореск. Она была тихой, необычайно тихой, почти герметически закрытой. И много курил; в пепельнице было не меньше дюжины сигарет.

«Где тело? Плавать в бассейне? Или лежать на полу в вашей?

— Ты смотришь на это.

«Я так и думал. Что-то не так? Только ты выглядишь немного напряженным.

"Ничего особенного. Просто небольшое трупное окоченение. Это заразно, когда обнаруживаешь такого человека, как Сомерсет Моэм".

Она коснулась моего лица с наманикюренными кончиками пальцев, и вдруг я поняла, как сильно хочу ее. Я хотел ее внутри, и я понял, как сильно я скучал по ней. И теперь, когда я чувствую запах мистикума в ноздрях, все, видимо, было в порядке; как раз о.

— Вы целый день работали над биографией? Я посоветовал.

Я должен был пойти в город или в «Гранд-отель» поплавать, но я этого не сделал. И это все еще немного в моей голове, вот и все. Они завидуют времени, потраченному на другие дела.

— У тебя их тоже много?

Она грустно улыбнулась, но не ответила, что оставила меня делать собственный опрос. Была ли она замужем ранее? Я понял, что не знаю, и решил расспросить ее все о себе, когда она почувствует себя немного более открытой. Возможно.

"Как это работает? Книга, я имею в виду.

"Что ж." Она сделала паузу и зажгла еще одну сигарету, яростно затянувшись. — Как и ожидать, я думаю.

— Скорее всего, на жертву стихии.

Она пожала плечами. «Это никогда не бывает легко».

— В будущем случае, вы выбрали время лучше, чем я. Я провел весь вечер на вилле Мореск. Это было сложно, мягко говоря».

"Что случилось? Еще шутки?"

"Ты мог бы сказать это."

На мгновение я заколебался, впервые задаваясь доверием, насколько я действительно могу доверять ей.

«Послушайте, мне очень не хочется снова поднимать эту тему, но вы не забыли о нашей сделке», — сказал я. — Что ты не напишешь об этом, пока он не умрет. Или, если я не скажу иначе.

«Конечно, нет. Сделка есть сделка. Я удивлен, что тебе нужно спросить.

Она пожала плечами. — Но не говори мне, если не хочешь. Я не буду возражать ни в малейшей степени. Действительно. Я только разговаривал». Она тонко улыбнулась и показала вдаль.

— Просто сейчас дела на вилле становятся серьезными. Может быть, даже опасно. Не только для него. Возможно, я тоже. И всем, кто рядом со мной». Я сделал паузу, чтобы это дошло до меня. — Я имею в виду тебя, конечно.

«Сюжет закручивается. Расскажи мне больше».

"Я серьезно."

«Я вижу, что ты такой. Но тебе не нужно думать обо мне, Уолтер. Я могу постоять за себя».

— Я беспокоюсь о тебе. Я только что понял это. Может быть, больше, чем было бы».

— Никто не знает о нас, не так ли?

"Нет."

"Ну тогда." Голос у нее был спокойный — такой спокойный, что я ароматный, что она что-то очень крепко заколотила, например, аварийный люк на ее одноместной спасательной шлюпке. — Тебе не о чем думать, не так ли?

«Бывает, когда на месте собираются люди с нужными. На вилле. Типы мышц. Бывший военный наверное. Из тех, что потом стреляют в людей, а думают о расходах. Если они вообще думают.

«Но почему там люди хотят? Сомерсет Моэм не кажется мне опасным типом».

«Я не уверен в этом. Я думал, что у меня есть прошлое. У него было несколько. И все они секретные. У вас будет адская книга в руках, когда вы ее закончите. То, что произошло сегодня вечером, само по себе прозвучало бы очень длинную главу».

Далее я рассказал о двух начальниках шпионской сети из Лондона и о том, как в результате прослушивания самой записи Гая Берджесса они решили, что опознали еще одного шпиона, работающего на Советы в сердце британских разведывательных служб.

— Я так понимаю, вы не имеете в виду Сомерсета Моэма.

— Нет, не он. Кто-нибудь другой."

Она смеялась. — Господи Иисусе, а не другой. Это больше, чем скандал. Это эпидемия. Кто призрак на этот раз?

— Кто-то по имени Роджер Холлис.

— Никогда о нем не слышал.

— Вы не должны были о нем слышать, если он шпион.

«Боже, он тоже педик? Как два других?

«Я так не думаю. Он женат уже почти двадцать лет.

— Это ничего не значит.

«Раньше это трансферло, что ты достаточно любишь женщин, чтобы провести с ними всю жизнь. Так было со мной всегда, в следующем случае».

Многие педики женятся только для галочки. Посмотрите на Сомерсета Моэма.

— Да, я забыл о его жене.

— Он этого не сделал. Он не мог. Хотя он сделал все возможное, чтобы забыть ее. Бедный Сири. Я думаю, этим, должно быть, было тяжело с жалким старым ублюдком. Мне так жаль ее». Она раздраженно вздохнула. «Боже, я ненавижу мужчин».

— Если оставить это в стороне — поскольку я сам мужчина, то в прошлый раз, когда я смотрел, мне показалось, что вы восхищаетесь старым канюком.

«Как писатель — да. Но как человек? Нет. Ни в минуту. По какому-то случаю, я пришел к такому приходу. Где они сейчас? Два английских шпиона.

«В отеле Белль Аврора. В Вильфранше.

— Они не внезапно оказались на вилле Мореск?

«Нет. Повезло им».

"Почему бы и нет? Я думал, он попросил их приехать сюда из Лондона.

— Да, но они стояли на том, чтобы взять с собой личную охрану. Люди с необходимостью, о я тебе говорил. Две бандиты из Портсмута. Я полагаю, они просто нервные пассажиры. Французские официанты могут быть довольно пугающими».

— Как долго они здесь?

— Пару дней, я бы подумал. Пока это дело не завершено. Откровенно говоря, Патрика Рейли больше интересовал матч по крикету».

«Англия против Австралии».

— Это еще что-то, чего я не понимаю. Англия отправляет войска в Египет, и всех, кто говорит по-английски, больше интересует матч по крикету».

— Что еще ты не понимаешь?

"Ты конечно. Мне кажется, ты мне что-то недоговариваешь.

"Ой?"

— И я подозреваю, что когда вы, наконец, доберетесь до этого, мне будет так же трудно понять это, как играть в крикет. Возможно, сложнее».

«Крикет на самом деле не так уж сложно понять. И я тоже.

— Поверю тебе на слово.

— Я просто устал, наверное.

Она легла спать, или я так думала. Я остался первым еще немного, чтобы вычистить пепельницы и выпить пару бутылок высокой жесткой воды и маленькую вазочку, в которую я поставила единственный цветок из сада. Когда я вышла в спальню, она вышла из ванной, все еще одетая и теперь довольно зловеще избегая моего взгляда.

— Обслуживание номеров, — сказал я и поставил бутылку и цветок на ее тумбочку. — Я бы тебе шоколадку для подушки, но у тебя закончился шоколад. На самом деле у тебя закончилось много вещей. В ваших шкафах почти ничего нет. Как будто ты куда-то уезжаешь». Я отклонил ее кровать. — Знаешь, любой, кто смотрит на меня сейчас, может неправильно подумать, что ты мне очень нравишься. Это и тот факт, что у меня был большой опыт работы в отелях. Я когда-нибудь говорил тебе, что у меня был отель? Это была свалка в Дахау. Да все верно. Дахау. Это не место для отеля. Уже нет. Но все это было давно».

— Оставь это, — сказала она.

«И рискнуть потерять работу? Я так не думаю». Я улыбнулась. — Хотите свежие полотенца? Я говорил слишком много, потому что не хотел, чтобы она мне не понравилась. Я тоже был прав.

Она не раздевалась. Она сидела рядом со мной на кровати, подтянув колени к подбородку, и выглядела задумчивой, а потом очень неловкой. Она напомнила мне несчастную школьницу.

«Перестаньте суетиться, пожалуйста. Садиться. Слушать."

Я упал на кровать и заметил, что мой желудок опередил меня. Внезапно от запаха мистикума меня затошнило, и у меня возникло ощущение, что отныне он всегда будет для меня запахом бедствия.

"Что это?"

"Ты прав. Есть кое-что, о чем я тебе не говорю. Пожалуйста, простите меня".

«Это легко сделать».

«Я не собирался говорить вам сегодня вечером, но, поскольку вы подняли этот вопрос, возможно, лучше сейчас. Ну, это так. Мне жаль. Но я просто больше не могу».

"Что делать?"

— Будь с тобой, Уолтер. Спать с тобой. Пошел ты. Будь твоим любовником».

Я напрягся. — Мне жаль это слышать, Энн.

— Мне тоже жаль.

— Могу ли я что-нибудь сделать, чтобы передумать?

— Послушайте, я решил вернуться в Лондон.

«Я приму это как нет. А как насчет твоей книги?

— Я вернусь аванс.

"Почему это?"

«Я решил, что это не… это не то, о чем я хочу больше писать. Я не думаю, что это когда-либо было. В случае возникновения, это не работает для меня. Ни один из этого. Итак, я ухожу отсюда. Скоро. Чем скорее, тем лучше. Завтра. Наверное, первым делом».

Я сжал кулак и прикусил сустав; это было немного добрее, чем бить себя по толстой голове. — Тогда, полагаю, моя полезность подошла к концу, — сказал я. — Да, я вижу, как это может сработать.

«Это было не так».

"Нет?"

"Нет."

"Если ты так говоришь." Я сделал паузу, обнаружился с мыслями, но это было бесполезно, теперь они были рассеяны, как множество заблудших овец, по бесплодному склону холма, который я называл своей жизнью.

"Да?"

«Простите меня, но мне немного тяжело говорить сейчас, когда мне выбили все зубы».

«Мне жаль. На самом деле я».

"Ты хочешь, чтобы я ушел?"

«Я думаю, что это может быть лучше, не так ли? Чтобы утром не было неловких сцен.

— Нет, нам бы этого точно не хотелось. Я улыбнулась так игриво, как только испытала. — Особенно после неловкой сцены, которая произошла сегодня вечером. Знаешь, ты должен был вернуться на виллу Мореск, оставить сообщение и сохранить мне дорогу сюда. Я знаю, что у тебя есть номер. Я видел это в одном из ваших аккуратных папок в офисе. С другой стороны, может быть, вы подумали, что будет добрее сделать это лично, чтобы пощадить мои чувства.

Я спустился вниз и прошел через пышный сад обратно к машине в тишине, которая уже гудела в моих ушах, как море, разбивающееся о пляж на мысе. В каком-то смысле я предвидел это и был достаточно глуп, чтобы проигнорировать то, что мои более острые чувства уже подсказывали мне. Не то чтобы это действительно имело большое значение в политике. Это была не более чем очередная трагедия в длинной череде трагедий, к предметам Берни Гюнтер уже привык. Если у кого-то и есть телосложение, чтобы держать удар по подбородку, то это он сказал я себе. Может быть, это то, к чему сводится вся обычная человеческая жизнь. Одна трагедия накладывалась на другие, как острые серии пластиковых сланцев. Что для меня значит больше, чем смерть омара, которую я съел на ужин, или табачный лист, горящий в моей сигарете? Ни черта. Если бы вы когда-нибудь задумались о том, сколько боли было в какой-то жизни одной, это наверняка убило бы вас, точно так же, как если бы кто-то пустил пулю в ваше сердце с близким попаданием из маленького автомата.


ДВАДЦАТЬ СЕМЬ

Там были две дозы «Шинкенхагера» двадцатилетней выдержки, которые я приберег для особой преступности, и как я вернулся домой, я чувствую только что понял, что это все. Особый случай. Глубокая боль создает свою собственную сингулярность. Я открыл одну из бутылок и уставился на первый вкусный до краев стакана, чувствуя не то, что иное, как категорический императив напиться: абсолютное, безусловное требование, необходимость было повиноваться и которое было оправдано как самоцель. Вот вам центральная философская концепция. Одна целую бутылку я выпила перед сразу сном, а другая почти же, как только снова проснулась. И где-то посередине я плохо себя чувствовал в отеле и сказал, что заболел. Не то чтобы я действительно был болен. Никто не может быть причиной этой болезни, кроме бедной медсестры, которая должна выкачать алкоголь из вашего желудка, и даже тогда ее жалость к вашей смешанной болезни, по праву, с вероятностью отвращения. Ну, я был почти так же болен, как это. Я не пил так — с настоящей злобой, — с тех пор, как узнал, что « Вильгельм Густлофф » лежит на дне холодного Балтийского моря.

Через какое-то время после разговора, как я беспокоился в «Гранд-отеле», я проснулся со смутной мыслью, что раздался звонок в дверь. Глупая, пьяно заблуждающаяся, по-детски нетерпеливая часть меня подумала, что это может быть Энн Френч, пришедшая извиниться и сказать, что она погибла ужасную ошибку, и, думая, что, может быть, я найду в себе силы простить ее, я убедила себя взять в руки. с пола. Конечно, я бы простил ее. Я был пьян.

С двумя бутылками хорошего шнапса внутри меня было все, что я мог сделать, это проползти через портовую спальню в моей миске для лобстеров и, спотыкаясь, спуститься вниз, чтобы открыть дверь. Я понятия не имею, сколько было времени, но, должно быть, это был поздний день или ранний вечер следующего дня. Я открыл дверь яркому солнечному свету, который болезненно ослепил меня, по случаю происшествия, я так думал. Вместо этого это был кулак на конце, краснолицей руки англичанина, и он ударил меня быстрее, чем шнапс, прямо под подбородок, повалив меня на зад, как марионетку, которая вдруг и тупо лишилась всяких ниточек. Я сидел на лестнице, расставался перед собой, в ушах напевал очень громкую мелодию и думал о том, что меня стошнит. Когда тот же англичанин поднял меня, пару раз оттолкнул от стены, а потом снова ударил.

«Если есть что-то, что мне всегда нравилось, — сказал он (нраваю, это было, наверное, последнее, что я когда-либо слышал), — так это бить гребаных немцев по морде». Он смеялся. — Думаю только, что мне за это платят. Трахни меня, я бы сделал это бесплатно».

На мгновение или два цветка легкое головокружение. Я вернулся на крышу виллы Мореск, подслушивая двух шпионов. В следующий раз я уже падал назад в дымоходе, о том, что позади все чувство самосознания, собрано с глубокой генетической уверенностью в том, что жизнь действительно стоит обсуждения. Это не так. Это было очевидно. Свет в конце туннеля, который был солнцем, обрамленным дымоходом, становился меньше с каждой секундой, пока не стал больше, чем тусклая и далекая звезда в какой-то далекой галактике. Я пропал без вести, и вполне вероятно, что я пропаду довольно долго, возможно, навсегда. В Берлине, еще до прихода нацистов, поиск пропавших без вести обходился городу в месяцах марок в год. Что-нибудь из этого когда-либо имело значение? Возможно даже, что меня никогда не найдут, как не было тех, кто был до меня. Когда вокруг меня сомкнулась тьма дымохода, у меня возникло сильное ощущение, что жизнь кончена так же верно, как если бы я снова сидел в машине и говорил задохнуться угарным газом. Я глубоко вдохновился своим нынешнее забвение и понадеялся, что мой бесполезный, усталый ум больше не нужен. Я больше не хотел ничего знать. Какая разница вообще? Не нужно было так крепко цепляться за жизнь. Поэтому я отпустил. Я отпустил. Англичанин оказал мне услугу. Я приветствовал темноту, как ребенок встречает рождественское утро.


ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ

Я долго смотрел на желтую лампочку на темно-зеленом потолке. Он так и не вышел. Желтый был не просто желтым, а оранжевым, иногда зеленым и, возможно, больше, чем просто лампочка. Вероятно, на сглаз какого-то почти невидимого Циклопа, который предполагает заглянуть мне в душу, чтобы решить, стоит ли меня есть. Раз или два я рассматриваю встать, думая разбить его, но потолок, должно быть, не менее чем в двенадцати футах от голого деревянного пола, на что я опираюсь. Комната была большой, как бальный зал, но в ней было удушающе жарко и удушающе пахло рвотой — моей собственной — и шумом мух, насыщающихся этой неожиданной трапецией. Моя испачканная солью рубашка прилипла к моей спине, как обертка от масла. Если бы я был в обуви, я бы швырнул ее в лампочку, потому что нигде не видел выключателя. Ставни с жалюзи закрываются с садовыми воротами на вилле Мореск были закрыты, и даже не открывая их, я знал, что окна заперты и что я договорный. Не то чтобы у меня была энергия для чего-то столь же острого, как бросить ботинок или открыть окно. Кроме того, мои руки были болезненно покрыты за спиной. У меня болела челюсть, как будто я прогрыз себе путь через плинтус под кроваво-красными стенками. Даже волосы на голове казались болезненными. Больше всего меня мучила жажда. Я кричала о воде, но никто не пришел.

На пыльной мраморной каминной полке стояли старые французские часы, и со временем я, что они навсегда застряли на десяти одиннадцать надцатом, как и вся моя жизнь, текст. Я предположил, что нахожусь на какой-то заброшенной пустой или вилле недалеко от Вильфранш-сюр-Мер. Я могу слышать шум, который помогает мне успокоиться, и я могу найти себе все места, куда бы я вышел, если бы мне дали корабль и мою свободу. Шотландия? Норвегия? Калининград? Мыс Доброй Надежды? Надежда была чем-то очень дефицитным, и поэтому естественно, что это хорошее место, куда можно было бы пойти. За жалюзи ставнями было темно, но из-за боли в глазах я не мог быть полностью уверен. Я так долго смотрел на лампочку, что большая часть моей точки зрения была просто отрицательным статическим изображением. Хоть что-то отрицательное. Как и все остальное. В десять минут двенадцатого я услышал стук ключа в дверном замке, и два англичанина из Портсмута тяжело вошли и подняли меня на ноги.

— Обмочился, — сказал один, сморщив нос от вращения.

— Спасает нас от того, что мы отводим его в ванную. На что вы жалуетесь?»

— Боссу это не понравится.

Меня перетащили в необычную комнату, почти такую же большую, и усадили на обеденный стул перед заседанием. Прямо над моей головой висела стеклянная люстра, но ставни были закрыты, и основной свет исходил от нескольких стандартных ламп в углах и под углом на столешнице.

Бледнолицый мужчина за ней был в костюме из ткани сирсакер и в очках с толстыми стеклами и, естественно, больше интересовался содержимым своей трубки из вишневого дерева, чем я. У него были редкие волосы, нос и рот, а также, по-моему, кровь. В дальнем конце комнаты дверь была открыта, и, хотя я не мог видеть, кто там находится, по облакам табачного дыма, я был уверен, что в комнате находится больше одного человека. Возможно, два шпиона из Лондона.

— Вы несли какую-нибудь одежду из квартиры его? — заданный бледнолицый у двух других.

"Да сэр."

Он прямо. Он был англичанином, очень спокойным и неторопливым, как монах из почти безмолвного ордена.

«Он пахнет.

Через пятнадцать минут я снова оказался перед монахом, который смотрел на меня с вежливым безразличием, словно смотрел на скучную игру в крикет. Когда я сел, монах медленно встал и вынул из нескольких бумаг, а затем положил их на стол перед собой, как будто это улики. Я еще не мог ясно их разглядеть с того места, где сидели, но у меня была твердая, что они должны были лечь в основу какого-то серьезного обвинения против меня, которое легко сформировалось мне на свободу или жизнь. В руке у монаха был мой паспорт. Тот, что дал мне Эрих Мильке.

— Вы, Вульф, — сказал он Уолтер. — А вы работаете консьержем в «Гранд-отеле» в Кап-Ферра.

"Да. И я должен сюда протестовать. Зачем ты привел меня?

— Но это не твое настоящее имя, не так ли? Ваше настоящее имя Бернхард Гюнтер, не так ли?

"Нет."

«Ваше Берн настоящее имя Гюнтер, и этот паспорт был предоставлен службой государственной безопасности Германской Демократической Республики, также состав как Штази». Его тон был почти извиняющимся, как он видел, как он сожалел, что попал в такой теплый день.

"Нет."

«На самом деле вы являетесь агентом Hauptverwaltung Aufklarung, подразделением службы внешней разведки восточногерманского министерства государственной безопасности. Разве это не так? Вы работаете в коммунистическом HVA, не так ли, герр Гюнтер?

"Нет."

«До этого вы были офицером нацистской секретной службы безопасности. СД. Но в тысяча тысячсот сорок шестом вы были военнопленными в лагере для военнопленных MfS в Йоханнгеоргенштадте в Восточной Германии, где вас завербовали в Штази.

"Нет."

— Условием освобождения из помещения для военнопленных было то, что вы должны работать на Штази, не так ли?

"Нет. Я был военнопленным, да. И они — не знаю, как их звали — попросили меня работать на Штази. Я покинул. Но позже я сбежал".

«Сбежал? Это было очень бесстрашно с твоей стороны, — сказал монах.

Он был высоким, блондином, хорошо говорил, с низким, сладкозвучным голосом и теперь казался взглядом очень старого школьника, а может, быть школьным молодым учителем, и уж никак не шпиона — в нем не было ничего спортивного или физического. Убийцей он не был; этот человек был выбран за его ум, а не за его безжалостность. В отличие от двух головорезов из Портсмута, он больше привыкает пробивать дырки в бумаге, чем на лицах мужчин. Большую часть времени он молчал, попивая трубкой, как испытал мне возможность дать лучший ответ, чем неадекватный, который я дал. Я предпочел бы кого-то жестокого хулигана, который кричал на меня и убил меня по лицу, следователя, который пытался выбить из тебя правду и выбить из нее правду. Вы знали, где находится с последующим следователем. Но он не стал Иисусом — моим источником спасения и исчезновения.

«Не так много квалифицированных военнопленных, находившихся в тюрьмах России и Восточной Германии, бежавших из трудовых лагерей, не так ли? Вероятно мне известно, почти нет».

«Я не знаю. Возможно, не так много. Я увидел возможность и воспользовался ею».

— Тебе повезло, Бернхард.

«Мне всегда везло».

"Ой? Как это?

— Я здесь, разговариваю с тобой, не так ли?

Это предположительно и проявляется на своих ногах, прежде чем снова зажечь трубку.

«Можно сказать, что удача, которой вы наслаждались, очень похожа на ту, которую описывает Сенека», — сказал он. «Случай возможности подготовки к встрече. Ваша возможность. Но почти наверняка это была чья-то подготовка. Подготовка Эриха Мильке».

«Сенека? Кто он?"

«Римский стоик и советник императора Нерона».

"Какое облегчение возникло у восточногерманского шпиона, которого я знаю.

"Это интересно. Вы спросите, кто такой Сенека. Но вы не спрашиваете, кто такой Эрих Мильке.

— Я предполагаю, что он не римский стоик.

— Нет. Товарищ генерал Эрих Мильке — заместитель начальника Штази».

«Я не слышал о нем. Но потом я несколько лет не жил в Германии».

— Он берлинец, как и вы, герр Гюнтер.

«Мне все равно, если он из Fucking, в Австрии. Вы сделали ошибку. Я не тот, кем ты меня читаешь. Я предлагаю вам, люди, помните? У тебя странный способ выразить свою благодарность. И у меня действительно нет на это время. Я хотел бы уйти. В настоящее время."

«У нас полно времени. Я могу подтвердить вас».

— В таком случае, можно мне воды и сигареты?

Идентифицирован из Монахов, который бойко шагнул вперед, как будто был на плацу, один рот сунул мне в сигарету, прикурил от дешевой воды потом головной зажигалки, мне стакан.

— Спасибо, — сказал я. «Итак, где мы были? О, да. Я говорил тебе, что понятия не имею, о чем ты говоришь. Вы выбрали не того мужчину. Что произойдет, это очевидно.

— Тогда разрешите мне освежить вашу память, герр Гюнтер. Мы проверили имя у наших друзей из ЦРУ. И я думаю, что тот самый Бернхард Гюнтер, участвовавший в этой операции Штази по захвату трех их агентов из французской зоны Берлина в тысяча девятьсот пятьдесят четверти года. Эти три американских агента полагали, что наняли вас, чтобы помочь им похитить Эриху Мильке в обмен на американский паспорт и сумму в двадцать пять тысяч долларов. Вместо этого вы предали их Мильке. Двое из них до сих пор находятся в восточногерманской больнице. Вы это знали?

Я покачал головой. «Вы ошибаетесь. Меня зовут Уолтер Вольф. Я консьерж в Гранд Отеле. Я не имею понятия, о чем ты говоришь. Я никогда не встречал никого, кто работал на ЦРУ. И снова я не знаю никого по имени Мильке».

— Это довольно последовательная операция, которую вы провели здесь, во Франции, не так ли? На эту маленькую схему ушло много времени, успеха и успеха».

«Я ничего этого не видел. Деньги, я имею в виду. Вы видите квартиру, где я живу. Вы можете проверить мои банковские счета. У меня очень мало денег. Я трачу то, что зарабатываю, в Гранд Отеле. Я определенно не состою в платежной ведомости Восточной Германии».

«У нас есть человек, который говорит другое. Свидетель."

«Тогда этот человек ошибается или лжет».

«Поскольку вы упомянули банковские счета», — сказал монах, протягивая мне одну бумагу на своем столе. «Это копия письма от вашего управляющего банка в Монако, «Кредит Фонсье», от февраля тысяча девятьсот пятьдесят шестого года. В нем говорится, что Гарольд Хебель должен совместно с вами написать этот банковский счет. Кажется, на этом счету больше двадцати тысяч франков, герр Гюнтер. Судя по всему, деньги были переведены на этот счет экспортной компании Schonefeld из Бонна в последующем. Мы переводим, что эта компания принадлежит Штази».

«Я даже никогда не слышал об этом банке до сих пор».

— Эти деньги покрываются за покрытие ваших расходов?

«Послушайте, я не писал в банке никакого письма. Это не моя подпись. И уж точно я никогда не слышал о боннской экспортной компании «Шонефельд».

— Но вы же знаете Гарольда Хебеля, не так ли?

"Конечно, я занимаюсь. Если вы разговаривали с Сомерсетом Моэмом, вы уже знаете это. Он подтвердил то, что я уже сказал ему: что Гарольд Хебель — профессиональный шантажист довоенного времени. Спецслужба.

— Боюсь, это невозможно. У него легкий инсульт».

«Послушайте, я не хотел участвовать в этом. Пока он не попросил меня о помощи, я раньше своими делами в Гранд Отеле. А теперь, если вы не возражаете, я хотел бы вернуться в отель и возобновить обязанности.

«Гарольд Хебель. Настоящее имя — Гарольд Хайнц Хенниг, бывший сотрудник гестапо, а теперь тоже работающий на коммунистическую HVA.

— Меня это, конечно, не удивило бы. Думаю, это они снабдили его этой пленкой. А до них КГБ. Хенниг ваш свидетель? Я покачал головой. «Этот человек лжец. Я бы не поверил ни одному его слову.

— Но вы с ним вместе работали здесь, на Ривьере. С самого начала."

Я затянулся сигаретой и приобрел дым в люстру в надежде, что удастся отпугнуть большого паука, который теперь происходил по паутине прямо к моей голове.

"Нет. Я ненавижу его. Я бы убил его, прежде чем работать с ним. У нас с ним долгая история вражды".

«Чья это была операция? Мильке? Или твоего тески?

— Моего тески? Я не знаю, кого ты имеешь в виду».

«Генерал-майор Маркус Вольф».

— Я тоже никогда о нем не слышал. Все эти генералы, которые я должен знать. Следующее, что ты мне скажешь, это то, что я тоже генерал.

«Наша информация содержится в том, что Маркус Вольф является главой восточногерманского HVA и подчиняется значительной Мильке».

Я снова взглянул на паука, который только на мгновение упал.

— Мало ли хорошо вы знаете товарища генерала Мильке?

"Я уже говорил тебе. Я тоже никогда о нем не слышал.

— Ну же, герр Гюнтер. Элизабет Делер — женщина, которая до недавнего времени жила как ваша жена здесь, на юге Франции, — она очень хорошо знает Эриху Мильке, не так ли? С обратной стороны. Более того, она также работает в HVA . ”

"Элизабет?" Я улыбнулась. — Я очень в этом сомневаюсь.

«Безусловно, она работает на них. И теперь она благополучно вернулась в Берлин».

— Это я знаю. Я пожалел плечами. Я ничего не мог сказать об этом, кроме того факта, что это правда. Элизабет Элизабет Эриха Мильке. Когда Мильке был всего лишь молодым человеком с головорезом из КГД с ружьем, но мне вряд ли придется признаться в этом моему откровенному следователю. Конечно, не раньше, чем я узнал, в чем меня обвиняют. « Загляните, она бросила меня на немецком языке время назад. Не выдержал жары. Не мог разобраться с языком. Наверное, она скучала по Германии больше, чем думала, что будет скучать по мне. Что она делала с тех пор, как вернулась домой, я понятия не имею. Она давно мне не писала».

— Давай еще поговорим об операции, ладно?

— Я не уверен, о чем ты говоришь.

— Я имею в виду подстроенную Карлсхорстом работу по защите Джорджа Холлиса, директора МИ-5, в шпионаже, работающего на советскую военную разведку — ГРУ.

«Карлсхорст? Я знаю район, в Берлине. Но я не имею, почему ты упомянул об этом сейчас, как будто это что-то значит для меня.

«В наши дни именно здесь базируется HVA».

«МИ5. ГРУ. ХВА? Напомнить мне.

«Hauptverwaltung Aufklarung. Служба внешней разведки Восточной Германии. Аналог британской МИ-6. Или американское ЦРУ.

«Ну вот опять. Узнаешь что-то новое каждый день, наверное. Послушай, пока день или два назад я не слышал о Гае Берджесс. Я даже слышал о МИ-6. Но я никогда не слышал имени Роджера Холлиса. А если он шпион Советского Союза, то удачи ему. Мне все равно. Все это не имеет ко мне никакого отношения. Все, что я сделал, стало посредником между Хеннигом и Сомерсетом Моэмом. Вы так говорите, что я предположил, что Холлис шпион. Я этого не сделал. И уж точно я никогда не упоминал о нем при сэре Джоне Синклере или Патрике Рейли.

— Тебе не нужно было. Вот что было чертовски умно в этом. Маленькая, почти незначительная деталь в так называемой оценке на пленку, признанную Бёрджесса, которую Эрих Мильке и Маркус Вольф надеялись, что мы заметим. И мы сделали. Мы попали прямо в ловушку. Связь с Шанхаем, скажем так. Британский Американ Тобакко. Вы действительно думаете, что мы гонимся за хвостами по этому поводу. Я должен передать это вам. Вы не представляете, какое панику это вызвало в Уайтхолле. Роджер Холлис сейчас оказался бы под очень большим, очень темным облаком подозрений.

«Так что ты хотел от меня? Ссылку на него, чтобы его можно было полностью реабилитировать? Дайте мне британский лист бумаги, и я напишу его имя королевы и порекомендую его к рыцарскому званию.

— Признание было бы предпочтительнее письма. Это сэкономило бы нам много времени».

— Другими словами, у вас нет никаких доказательств. Если бы это была игра в бридж, я бы сказал, что вы блефуете.

— Раз уж вы упомянули о бридже, племянник Сомерсета Моэма, Робин…

— Вы знаете, Робин не очень надежный человек. Почему бы вам не спросить его, откуда взялась фотография?

«О, у нас есть. Он открыто признается, что продал его Энтони Бланту. Но когда Гарольд Хенниг появился здесь с фотографией, он купил, что у него нет другого выбора, кроме как согласиться с тем, что Хенниг хотел, чтобы он сделал. Робин говорит, что это Хенниг добровольно приглашает вас на виллу Мореск поиграть в бридж. Он был самым стойким. И, конечно же, именно Хенниг предложил вас в качестве подходящего посредника для шантажа. Как бескорыстный и внешне надежный человек, можно было доверять, чтобы не потерять голову. Но с самого начала вы участвовали в этой секретной операции, не так ли?

«Без ставок».

Я наклонился вперед, чтобы избежать паука, который теперь был в нескольких сантиметрах над головой, и потушил сигарету в пепельнице на столе. Я был уставшим. Все, что я хотел сделать, это спать. Но когда я наклонился вперед, монах положил передо мной. На изъятии фотографий я был одет в форму Штази. Мне они показали очевидными подделками, но я мог сказать, что британцы хотели верить картинке, и это имело большое значение.

— Как вы это объясните? — сказал монах, показывающий мне еще одну фотографию.

Это я уже видел ранее; это был мой снимок, сделанный в Праге с генералом СД Рейнхардом Гейдрихом, не арестованным до того, как его убили приходие убийцы.

— У тебя была интересная жизнь, — сказал монах. "Насчет этого сомнения нет. Я полагаю, что вы отличный способ консьержа отеля, выбирая любую ценность. Не только о ресторанах".

«Ты что, шпион? Полицейский? Гражданский служащий?"

"Что-то такое."

— Поместите меня в комнату с Гарольдом Хеннигом, — сказал я. — И разрешите мне задать ему несколько вопросов. Выявлено, насколько ненадежен ваш звездный свидетель. Честно говоря, это просто его слово против моего.

"Возможно."

— Поверьте, я вижу, что этот человек, Эрих Мильке, и Штази — они сделали здесь много бед. Но спросите себя: если они пошли на все эти усилия, чтобы дискредитировать вашего человека Холлиса, почему их план теперь так легко разваливается? Откуда у Гарольда Хеннига компрометирующие меня фотографии, если он должен быть у меня на операции? В этом нет никакого смысла».

«Он шантажист. Ты сам так сказал.

"Подумай об этом. Как получилось, что ты теперь можешь так быстро сбрасывать со счетов то, что было признано Бёрджесса? Так удобно?"

— Ты скоро все поймешь. Мы решили, что будет быстрее всего собирать все заинтересованные стороны здесь, в этой стране, просматривать все наблюдаемые улики и предсказывать, что говорят о различных сторонах. Шанс очистить воздух. Это справедливо, не так ли?»

Я взглянул на открытую дверь в конце комнаты, где кто-то кашлянул.

— Мои судьи там?

— Судьи?

— То, что вы здесь описываете, подозрительно похоже на судебный процесс, — сказал я.

— Я полагаю, вы могли бы сказать, что да.

— А если меня признают виновным?

— Это очень хороший вопрос.

— Может быть, ты захочешь ответить на него.

— Я думаю, это вам следует очень тщательно обдумать свои ответы, герр Гюнтер. Мы задаем вопросы. Я рекомендую вам контролировать. Вы обнаружите, что так вам будет легко жить».


ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ

Двое головорезов отвели меня обратно в красную комнату с зеленым потолком и приковали наручниками к чугунной батарее, похоже на гигантскую серебряную анаконду. В отличие от лампочки на потолке, она, к счастью, не была включена. Они дали мне пинту воды и еще одну сигарету, и я платье, что жизнь стоит того, чтобы ее прожить. Почти. У меня сильно болела голова, но это неудивительно, приходится две дозы снапса и два сильных удара. В целом, я предпочел снапс. Это более значительное средство при зажигании чувств, хотя, когда реакция на пищеварение проходит, она все же проявляется в легкой депрессии. Когда эффект от двух бутылок, наконец, подходит к концу, так и хочется найти красивую неглубокую могилу и заползти внутрь. Судя по тому, как складывались дела с британцами, они, вероятно, наступят для меня один или даже откопают его сами. Я всего лишь мало обращаюсь в справедливость британского правосудия, когда это был лишь лишь судебный процесс, созванный на какой-то заброшенной вилле на Ривьере, и я не сомневался, что на карту поставлена жизнь моя. Я видел достаточно свидетелей жестокости британской армии во время первой войны, чтобы узнать, что эти люди были более чем уязвимы хладнокровно. Но в этом отношении они были совсем как немцы. Почти каждый человек, который не удосужился сопроводить ответную позицию. Это было так же верно для Томми, как и для немцев. Теперь я был пленником и с французским уютом. Убийство намного проще, когда альтернативой является много очень трудоемкой бумажной волокнистости. Я управляю успехом, но без особого успеха. Только виновный может спать, когда на нем наручники.

Через пару часов я вернулся в комнату с люстрой. Я подумал, что что-то не так, потому что Гарольд Хенниг уже был там и был в наручниках, как и я; под его глазом был большой синяк, а рубашка была порвана. Это допустимый странный способ обращения со своим звездным свидетелем. Они живут в противоположных концах пространства. Я предполагаю игнорировать его, и он сделал мне такой же комплимент. Теперь за сидело трое мужчин, включая монаха. Один мужчина был похож на герцогиню, которая изящна с неприятным запахом из-под половиц. В том доме, наверное, был. Другой мужчина был добродушного типа с большими ушами и неправильными зубами. На шее у него был полосатый галстук, такой же, как у монаха, и мне стало интересно, проникло ли это, что они ходили в одну и ту же школу или просто ходили в один и тот же скучный магазин галстуков в Лондоне. Двое головорезов из Портсмута тоже были там, но теперь их сопровождали другие, такого же антропоидного телосложения. И снова у меня возникло сильное ощущение, что через открытую дверь в соседней комнате еще больше людей слушают эти встречи. Время от времени я слышал, как зажигаются спички и скрипят стулья.

— Что ж, мы все знаем, почему мы здесь, — сказал монах.

— Хотел бы я, — заметил я.

— Итак, приступим? Он предложил одному из головорезов, стоявшему у одной из других дверей. — Не могли бы вы посмотреть сюда свидетеля, пожалуйста?

— Значит, это обследование, — сказал я.

Бандит вернулся, а когда вернулся, за ним исчезла Энн Френч. Я цветочная, как мой желудок перевернулся. И хотя я еще не мог понять, почему она здесь, я все больше злоупотреблял, что столкнулся с чем-то катастрофическим. Не в последнюю очередь потому, что она избегала моего взгляда. Думаю, это было не так уж удивительно; то, что сказал Гарольд Хенниг, застало меня врасплох.

«Энн, любовь моя. Что ты здесь делаешь?"

«Вы вырвали слова у меня изо рта», — сказал я, уже задаваясь особой, насколько интимными они могли быть, пока я дежурил в «Гранд-отеле».

Она так же не ответила Хеннигу, как и рассматривала на моей стороне. Что касается меня, то я не верю в дьявола его, но я все еще, и теперь я боюсь овладеть неприятным чувством в глубине души, что он устроил мне что-то вдвойне неприятное.

Энн Френч сел на стул рядом со столом и рассматривала прямо перед собой. На ней было скромное голубое платье без рукавов. Ваши волосы были собраны на затылке в узел. Она была похожа на невинную школьницу. И вдруг вспомнил, откуда должен был взяться красный бумажник, который я видел на столе перед монахом. Это был один из ее исследовательских файлов из кабинета в ее кабинете в Вильфранше.

"Как тебя зовут?" — спросил монах.

«Энн Френч».

— Не могли бы вы рассказать нам, почему вы здесь?

Несовершенные и частичные гарантии того, что она собиралась предать меня, быстро превратились во что-то гораздо более конкретное.

«По профессии я писатель». Она улыбнулась грустной походке. — Боюсь, не очень удачный. Эта работа позволяет мне путешествовать по разным местам и найти отличное прикрытие для шпиона. Как и сам Сомерсет Моэм, можно сказать. До недавнего времени я также был членом Коммунистической партии Великобритании и агентом HVA — восточногерманского Hauptverwaltung Aufklarung».

— Как вы покрываете Восточной Германией?

«По происхождению моя мать была немкой. Из Лейпцига».

"Вы говорите по-немецки?"

"Бегло."

Все это было для меня новостью. Ни разу она не дала мне заподозрить, что может говорить на моем родном языке.

— И как давно вы являетесь агентом восточных немцев?

« Я присоединился к тому, что позже стало известно, что HVA, во время поездки в Лейпциг в тысяча девятьсот пятьдесят; с тех пор я участвовал в приемке тайных операций здесь, на Ривьере. совсем недавно меня ожидали подружиться с министром обороны Франции мсье Бурже-Монури, который убил в Гранд-отеле Кап Ферра. Я должна была стать его любовницей, чтобы шпионить за ним для HVA. Однако это не увенчалось успехом. Он счастливо женатый мужчина с двумя сыновьями. Вскоре после этого я получил новые приказы из Берлина…

— Проходили какое-то специальное обучение для своей работы? — спросил монах.

Я посещал несколько занятий в шпионской школе на Чайковскиштрассе в районе Берлин-Панков. Хорошо, так как у меня уже были такие манеры.

«Как вы вычислили приказы из Берлина?»

«В основном по радио».

Внезапно преданность Энн своим галликрафтерам и Всемирной службе Би-би-си приобрела другое значение.

— Прости, моя дорогая. Продолжай свой рассказ.

«Мой дорогой» был хорош; это помогло мне понять, что они уже поверили, что она должна была сказать им сейчас, и мне нужно было готовиться к Брюсселю.

«Вскоре после неудачной перспективы стать любовницей мсье Бурж-Монури я получила новый приказ к операции с двумя агентами HVA, с встречей я познакомилась в Берлине. Бернхард Гюнтер и Гарольд Хенниг».

— Чушь собачья, — пробормотал Хенниг. "Что это?"

— Вы можете опознать мужчин?

— Да, — ровно сказала она. "Там они."

Энннутмм вызвала на нас, по случаю, если возникли какие-либо сомнения относительно того, кто мы такие. Это был один из возможных случаев, когда она взглянула на это, но с же успехом она могла смотреть и на почту.

«Можете ли вы изобразить компрессор HVA, пожалуйста?»

«Да. Холлиса. , что он поможет мне передать медовую ловушку для французского министра.

«Можете ли вы подробно объяснить, как должен был работать план?» сказал монах.

«Все это ложь, — сказал Хенниг.

«У вас будет возможность высказаться», — сказал монах. «Пожалуйста, дайте миссию Френч закончить».

Энн терпеливо проверена. «Спасибо. Что ж, идея генерала Мильке была вдохновлена пьесой Шекспира « Отелло » , сказал он. Его работа заключена в том, чтобы шантажировать Сомерсета Моэма компрометирующей фотографией с изображением Гая Берджесса, Энтони Бланта и самого Моэма.

— Кем украден? — выбран добродушный мужчина с плохими зубами.

«Агент ХВА. Кажется, один из студентов Бланта в Лондоне. В институте Курто. Боюсь, я не знаю его имени. Он передал фотографию Берлину, который передал ее Хеннигу, а когда Хенниг прибыл сюда, он связался с Робином Моэмом, который правильно определил, какую фотографию он использовал для шантажа Бланта. Следовательно, для Хеннига была относительно простая задача поставить давление на Робина Моэма, сначала пригласить Гюнтера на виллу Мореск, а затем для Сомерсета Моэмама использовать Гюнтера в качестве надежного курьера между собой и Хеннигом. План выполнен в том, что Гюнтер должен найти расположение Сомерсета Моэма, получив фотографию бесплатно, после чего Хенниг раскроет новый материал, с помощью которого он собирался шантажировать Моэма и, соответственно, британскую секретную службу. Осуществление шантажа здесь считается значительно более безопасным, чем это может произойти в Лондоне, где почти наверняка все участники были бы нарушены».

«Расскажите о новом материале», — сказал монах. — Это была магнитофонная запись, не так ли?

«Да, магнитофонная запись советского агента Гая Берджесса, объясняющего, как он попал на работу в КГБ. Генерал Мильке полагал, что как только Сомерсет Моэм услышал то, что должен был сказать Берджесс, он уловил важное значение этой записи своих друзей из МИ-6. Было подсчитано, что у Сомерсета Моэма были финансовые средства, чтобы самому купить кассету от имени британской секретной службы. Конечно, пленка Берджесса — совершенно подлинная, это действительно говорит Гай Берджесс, хотя пленка была толщиной в Москве, а не в море, — содержала маленькую, почти незначительную деталь, которая, как я полагаю, должна была быть эквивалентом носового платка Дездемоны. ; что-то маленькое и почти незначительное. Дело было в последующем: Берджесс познакомился в Париже в тысячелетнем возрасте с кем-то, кто вскоре работал на «Британской Американской Тобакко» в Шанхае, и что этот человек был завербован советским ГРУ. Мильке надеялась, что кто-нибудь из британской разведки установил связь между продавцом табака и Роджером Холлисом. После чего МИ-6 и МИ-5, которые уже оказались в глубокой паранойе после недавнего дезертирства Бёрджесса и Маклина, сделали всю тяжелую работу по дискредитации Роджера Холлиса. Он был совершенно убежден, что одного лишь посеять сомнения на счет Холлиса будет более чем достаточно, чтобы погубить этого человека. Точно так же, как Яго позволяет Отелло самому выполнить большую часть работы по недоверию к Дездемоне.

«Приходилось ли Мильке передать план «Отелло» в КГБ для оперативного одобрения?»

— Думаю, да. Это должна была быть первая крупная операция HVA, чтобы доказать, что она достигла совершеннолетия в качестве разведывательной службы для Москвы, так. Видите ли, HVA — обнаруживает новую службу, которая все еще пытается завоевать доверие Советов».

«КГБ передал запись прямо в ХВА?»

"Нет. он рассмотрел возможность использования их для вещания, а затем вместо этого решил заработать на них деньги».

Энн сделала паузу и попросила стакан воды, который был долженм образом предоставлен, чем она продолжила свое бравурное выступление.

«Моя работа заключалась в том, чтобы случиться с Гюнтером и Хеннигом и доложить об их работе моим диспетчерам в HVA с помощью закодированных сообщений по коротковолновому радио. Гюнтер и Хенниг должны были получить крупную сумму денег от Моэма и, соответственно, от британской секретной службы, а также передать еще больше кассет, содержащих другую ложную и вводящую информацию о других задействованных секретных службах. Я полагаю, что есть и другие важные детали на других магнитофонных записях, которые также могут помочь дискредитировать Холлиса. Боюсь, я не знаю, что это такое. Все деньги, которые они заработали на операции по шантажу, должны быть разделены между нашими наблюдателями в качестве вознаграждения за верную операцию и для финансирования оперативных операций в этом театре военных действий».

— А это записи, которые вы нам предоставили. Те, кто держал в своем кабинете на арендованной вилле в Вильфранш-сюр-Мер.

"Вот так."

Энн лгала так ловко, так искусно, что я и сам почти поверил ей. Она никогда не колебалась, ни на мгновенье, и я задавался вопросом, рассматривала ли она когда-нибудь возможность того, что британцы действительно могут застрелить меня или Гарольда Хеннига. Голос у нее был ровный и, надо сказать, еще и сексуальный; пару раз была даже дрожь в нем, как будто то, что она должна была сказать, рас общино. Она была очень хороша. Мильке очень удачно выбрал своего Иуду. Я сомневаюсь, что Джин Симмонс или Дебора Керр могли бы играть в этой комнате лучше, чем Энн Френч. Но самое сложное в том, чтобы слушать все это, было знать, что я люблю ее.

— И что же побудило вас изменить свое мнение о своем мастере в этом сложном заговоре? Монах теперь ласково улыбался ей, как будто жалел ее за то, что ее так вопию использовали такие беспринципные люди, как Эрих Мильке, Гарольд Хенниг и я.

Энн вздохнула.

«Не торопитесь, моя дорогая. Нет никакой пешки. Мы не хотим совершать здесь ошибок». Гарольда Хеннига тоже.

— Да, не торопись, — сказал я. — Но если это поможет, можешь поцеловать меня в щеку.

Она не дрогнула.

«Я предчувствую в Коммунистическую партию, потому что я ощущаю отсутствие социальных классов и государств, но в особенности, что я считаю, что это лучший вариант заболевания британским и международным империализмом, который мы чувствуем в настоящее время в Суэце».

— Давай не будем об этом, хорошо? — сказал человек с неровными зубами.

-- Нет, ну, увидел ли, я идеалистка, -- продолжала Энн. «Как мой отец. По случаю, я был. Но во время моего общения с множеством двух мужчин жена Гюнтера Элизабет рассказала мне, что во время войны он и Хенниг оба были фашистами, работавшими на СД и в гестапо. Это она дала мне фотографии, которые вы видели. И именно это воспитывао меня, наконец, усомниться в своей лояльности к партии и HVA. Мысль о том, что Коммунистическая партия Германии может использовать бывших нацистов, таких как эти двое, для достижения своих целей, до сих пор кажется мне отвратительной. Однажды я решил об этом Гюнтера, и вместо того, чтобы отрицать или стыдиться, он на самом деле хвастался своим нацистским прошлым. Он сказал, что нет никакой разницы между гестапо и Штази. Что фашизм и коммунизм несовместимы. То, что они формируют по-прежнему, было одним и тем же портом и даже самым большим концлагеря для обнаружения сегодняшних нарушений Корпораций. Когда я протестовал по этому поводу, он, кажется, подумал, что это очень смешно, и сказал мне, что считает меня необычайно наивным. Ну, может быть, я был. На самом деле, я уверен, что был».

Я использовал ее, чтобы поймать мой взгляд, но это было бесполезно, и она продолжала давать свои лживые показания ровным, твердым голосом.

— К тому времени, как он сказал мне, что на «Кап» прибыло несколько британских шпионов и направленных в отель «Белль Аврора», я уже решил, что больше не верю в — я имею в виду, я больше не могу, вы увидеть это, не так ли? Я оказался полностью разочарованным. Как будто пелена спала с моими глазами».

— Всегда ли цель игры была Моэма вызывает друзей из МИ-6?

«Да. встречаются маловероятным, что он покупает кассету, не рассчитывая, что британцы оплатят ее покупку. И не то, что в возрасте он хотел бы поехать в Лондон. .

— А когда Гюнтер сказал вам, что эти шпионы придут, что вы подумали?

«Я подумал, что это мой шанс зайти на другую сторону. Чтобы искупить себя. Поэтому я пошел к ним лично, рассказал им абсолютно все, что хотел о заговоре с целью дискредитации этого человека Роджера Холлиса». Она снова вздохнула. «Послушай, я не попаду в серию, не так ли?»

«Это не зависит от меня. Но выявленных задержаний нет. Я так не думаю. Приблизительно, что выдерживается контроль, французский.

"Спасибо."

— HVA еще не в курсе, что вы рассказали нам все об Отелло?

"Нет, не сейчас. Я сделал ожидаемую передачу два дня назад.

— И ваша следующая запланированная встреча сегодня вечером, я полагаю.

"Это правильно."

«В какой момент вы должны будете сообщить о прогрессе или его отсутствии на Отелло? Это правильно?"

"Да."

«Такова безотлагательность действий», — сказал монах. — Но вы очень рады возобновить контакт с HVA и заверить своих диспетчеров, что операция все еще продолжается. Это правильно?"

"Да. Конечно."

Таких вопросов было еще много, но мне уже было совершенно ясно, что, как только Элизабет вернулась в Берлин, Эрих Мильке, должно быть, выжал из стольких сведений о моей жизни на мысе, сколько она исключила. Вероятно, она даже не догадалась, что он задает вопросы, преследуя цель операции HVA. В то же время любые фотографии и файлы на меня было бы легко найти такому человеку, как Мильке. Почти все полицейские записи в президиуме на берлинской площади Александерплац были захвачены русскими и теперь входят в состав Штази. Они значительно лучше гестапо шантажировали людей, чтобы те не обнаруживали их за пределами близких и родных. Для сравнения, гестапо было любителями. Возможно, у них было что-то на Элизабет, о чем я даже не знала.

Что же касается Анны Френч, то теперь я ясно знаю, что мне некого винить в дело, кроме самого себя. Я шел прямо туда в Гефсимании, как будто такси привезло меня из горницы на горе Сион. Как легко меня поймать после того, как Элизабет ушла от меня. С первой минуты, как Энн Френч заговорила со мной в отеле, она действовала по приказу Мильке и обратилась ко мне с не большим вниманием, чем к бассейну в Гранд-отеле.

В то же время я теперь понял весь ужасный трюк, который проделывала Мильке. Это была хорошая операция. Суть всей схемы, должно быть, заключалась в том, чтобы укрепить репутацию Холлиса в МИ-5. Что может быть лучше для этого, чем разоблачить хитроумный план его дискредитации? И просто выслушав все, что сказал Энн, я пришел к получению, что Роджер Холлис действительно был шпионом, и шпионом, который, должно быть, тоже оказался под подозрением. Однако после этой операции Холлис, несомненно, был в чистоте. Теперь никто бы его не заподозрил. Что было намного больше, чем я мог о себе сказать. Дело против Бернхарда Гюнтера уже выглядело неопровержимым. Все отрицать мыслимым. У меня не было иллюзий относительно вероятной судьбы, которая теперь меня ждала. Благодаря Энн я был почти мертв.


ТРИДЦАТЬ

Я медленно, устало встал, желая стать намного меньше в их глазах, как будто смирившись со своей, вероятно, позорной судьбой. В каком-то смысле я смирился с этим , но минутное размышление убедило меня, что, как и в игре в кости, мне не нужно ничего собирать и бросать самому. Все, что мне нужно было сделать, это закрыть крышку коробки из-под сигар, которую мне вручила Энн Френч, и сделать поставку, которую лучше ту, которую я молча принял. Иногда, когда у вас ничего нет, но у вас есть каменное лицо и шары, эти пять игровых костей в закрытой коробке продвигают вас намного дальше, чем вы думаете. Она была довольно успешной лгуней, но, как недавно заметил Сомерсет Моэм на вилле Мореск, годы практики, порожденные простой перспективой, и сделали меня чертовски надежным лгуней; возможно, даже лучше, чем Энн Френч. Теперь это еще предстоит выиграть.

— Хорошо, — сказал я, несчастно глядя на монаха, — ты запомнил, англичанин. Вы сказали заранее, когда допрашивали меня, что хотите полного признания. Ну, я дам вам один сейчас. Вся грязь. Полная непроверенная версия. Имена, даты, все. Я все напишу и подпишу. Все, что пожелаете". для достоверного признания.

Я вздохнул и повернул голову, как будто жалея о безвыходном положении, которое меня теперь коснулось. В то же время я был очень осторожен, избегая ее взгляда, на случай, если меня отвлекла недоверие, которое я точно там встретил. Это маленькое представление должно было забрать все мои изобретательские способности.

"Что ты говоришь?" — уточнил Хенниг. — Она лжет, ты, тупой идиот. Поверьте, я не знаю, что здесь происходит, но мне кажется, что это какая-то ошибка».

— Конечно, произошла ошибка, — крикнул я. «Нас поймали благодаря ей. Послушай, Гарольд, это нехорошо. Разве ты не видишь? Теперь игра для нас окончена».

«Какая игра? Игры нет».

«Глупая сука предала нас. Теперь она рассказала им почти все, и совершенно очевидно, что они ей верят. Так какой, черт возьми, смысл поддерживать вымысел? А? Ответь мне на это. С тем же успехом мы могли бы приложить руки ко всему этому. Теперь вечеринка нас не спасет. Ни Штази.

— О чем, черт возьми, ты говоришь, Гюнтер?

Он еще не совсем осознал это, но то, что он использует мое настоящее имя, очень хорошо используето мою цель.

— И более того, она права, и ты это знаешь. Хозяева, на которых мы сегодня работаем в Германии, такие же гнилые, как и те ублюдки, предметы, которые мы служили раньше. Возможно, старше. По некоторым данным, Гитлер Таких, как у нас сейчас в Германии, им просто все равно, так или иначе. Потому что они не должны. Все равно никто не знает, кто они такие. В Карлсхорсте просто куча безликих бюрократов.

— Ты чертов дурак, Гюнтер. Просто заткнись, а? Вы нас застрелите. Вы это знаете?"

«Разве ты не видишь? Двойная сука уже сделала это. Мне надоело все это проклятое дело. Я устал, очень устал. Я думаю, будет лучше, если мы просто обещаем им то, что они получат, и покончим с этим цирком как можно быстрее. Давай, мужик. Что ты играешь? Давайте честно признаемся в этом и будем рассчитывать на лучшее».

Скованные руки Хеннига были надежно сжаты на коленях, искренне искренне молились, и я видел, как побелели костяшки его пальцев, пока я говорил. Его челюсть бешено двигалась, как две маленькие тектонические плиты, а ноздри раздувались так же широко, как опустевшая грелка. Он выглядел так, как будто хотел меня задушить. И это было не так уж далеко от истины, так как через мгновение он резко встал, пробежал через комнату и криком, как Крампус, бросился мне на голову, подражая одному намерению стащить меня в преисподнюю. К счастью, один из головорезов из Портмута вмешался как раз вовремя и родился Хеннига растянулась на изношенном ковре апперкотом, который свалил бы Флойда Паттерсона на пол.

«Уберите отсюда этого проклятого человека», — кричал монах. Это был первый и единственный раз, когда я услышал, как он услышал голос. «Заприте его и держите взаперти, пока он не научится вести себя». Он мог говорить о каком-то непослушном школьнике, а не о шантажисте и возможном шпионе Штази.

Я улыбнулась, потому что в восклицательном, жестоком пьяном моменте я увидела, как Энн Френч уставилась на меня, ее лицо было уродливым с подозрением относительно того, что я мог бы на самом деле рассказать людям британской секретной службы, когда головорезы закончат вытаскивать полубессознательное тело Хеннига из комнаты. вряд ли можно было бы опровергнуть наше полное воскресенье. Я надеялся, что это было единственное, чего ее циничные владельцы в Штази никогда не могли предвидеть. Что я действительно могу согласиться с ней. Первое слово и многое другое . И впервые с тех пор, как я встретил ее в Гранд-отеле в Кап-Ферра, в ее прекрасных глазах был настоящий страх.


ТРИДЦАТЬ ОДИН

Дайте мне еще сигарету, — сказал я одному из бандитов, все еще изъявшихся в комнате.

Он обратился к монаху, который обратился к нему в ответ. Он вынул серебряный портсигар, открыл его и скривился, когда я взял две, одну засунула за ухо на, а потом пришлось ему прикурить. Я набрал полную грудь дыма, который был бы не слаще, чем если бы я столкнулся с расстрельной командой.

— Тут особо нечего сказать, — начал я.

«Ради вас, я надеялся, что это неправда», — сказал монах.

— Проклятая женщина, конечно, права. Я смотрел прямо на Энн, когда говорил об этом, и улыбался, когда она сдерживала себя. «Это была подставная работа с самого начала. И это тоже сработало бы. Это бы сработало, если бы она не открыла свою дурацкую ловушку. Это единственное, чего вы никогда не ожидаете в любой тайной операции — у кого-то угрызения совести и он сдастся. Нет, правда. Итак. Я расскажу тебе все. С начала."

— Если вы не возражаете.

«Операцией «Отелло» руководил Эрих Мильке. Я знаю его много лет — еще до того, как нацисты пришли к власти, когда он был просто еще кадром из КПГ с одним ружьем и в кепке Ленина. С тех пор сильно набрал вес. Я имею в виду, что он не узнал бы себя, если бы Эрих Мильке из 1932 года встречался с сегодняшним Эрихом Мильке. В том году он убил пару берлинских копов, и я помог ему сбежать из города, пока его не арестовали. Я помог ему бежать из Берлина в Антверпен, где он и еще один коммунист по имени Циммер были контрабандой переправлены на корабль в Ленинграде, как ваши друзья Берджесс и Маклин. Я тогда сам не был членом партии, но я ненавидел полуфашистское правительство фон Папена и был полон решимости сделать все возможное, чтобы Мильке не отправилась на гильотину. Кроме того, эти два копа насторожились. Все такгосударства. Я также помог ему сбежать из французского лагеря для интернированных в Ле-Верне в 1940 году, когда я был в СД. Меня отправили туда, чтобы опознать его.

«Как тот, кто помог убийце КПГ сбега, в конечном итоге работает на СД?»

— Полагаю, так же, как Берджесс Работал в МИ-5. Я был тем ранее, кого называли бифштексным нацистом: коричневым снаружи, но красным внутри. Кроме того, я был незнакомым, работавшим на РСХА. Генрих Мюллер, гестапо Мюллер, тоже был красным.

— Каковы были ваши обязанности в СД?

«В основном я работал на генерала Рейнхарда Гейдриха, — сказал я. «Так называемый Защитник Богемии. Можно сказать, что я был своего рода специалистом по устранению неполадок. Если я видел какие-либо проблемы, я стрелял в них». Я улыбнулась своей маленькой шутке. Но никто другой этого не сделал.

— А когда вы в этот раз видели товарища Мильке?

«Он помог мне сбежать из трудового лагеря в тысяча девятисот сорок седьмом, когда я предстану в партию и Штази. почти двадцать пять лет. Моя бывшая жена знает еще, потому что помогает его растить юного Мильке после смерти его настоящей матери. Он сделал бы что угодно для Элизабет, но не для меня. Он не мой друг. Не дружите с таким человеком, как товарищ генерал Эрих Мильке. Он пристрелит меня, как только выпьет со мной пиво. Точно так же, как Гейдрих. Две стружки от одной и той же глыбы грязного льда».

«Расскажите нам о пленке», — сказал монах. — Чья это была идея?

«Думаю, эта лента в основном была идеей Маркуса Вольфа. В отличие от него Мильке не человек большой тонкости. На самом деле дело больше в хулиганском мальчике. Действие человека. Вы хотите, чтобы кого-то избили, запугали, запросили, убили, бросили в трудовой лагерь и забыли, тогда Эрих Мильке ваш человек. Его можно назвать тупым орудием немецкого коммунизма. Но если вам нужен более интеллектуальный подход к проблеме, вам следует чаще к Маркусу Вольфу. Волк - шахматист. Я встречался с ним только в Европе, в Берлине, до той истории с американцами в тысяча процентов пятьдесят четверти, и мы случайно сели и вместе встретились в игре. Он еврей, и вы, конечно, знаете, какие они. Коварный, умный, начитанный — клянусь, он все продумывает на несколько ходов вперед, как гроссмейстер. Вырос, конечно, в Москве, где многие немецкие эмигранты были воспитаны на шахматах и шпионах. Недаром в штаб-квартире Штази в Карлсхорсте он известен как «Адмирал» — бесплатно, в честь Канариса, который был знаменитым шпионом Гитлера и с предметами, которые я тоже встречался, но только один раз».

К этому моменту я так свободно врал, что начал ощущать, будто упустил свое призвание. Возможно, я мог бы быть немцем Сомерсетом Моэмом. Энн Френч, должно быть, так и думала, и, по-видимому, для меня, она не видела более смущенной, очевидной, что в основном я все еще хожу с ее полностью вымышленной конференцией. Но, как и всякая ложь, это имеет под собой достаточно серьезное основание. Лучшая ложь всегда отчасти правда.

«В будущем случае, — продолжая я, с направлением на личность Мюнхгаузена, — у Вольфа специально используется блестящая идея Гая Берджесса и Дональда Маклина для шантажа британских секретных служб сразу почти после того, как они перешли на сторону Советского Союза в тысяча процентов пятьдесят первый год. Но он нуждался в Мильке, чтобы помочь ему продать всю идею ГКО — Государственному комитету обороны — в Москве. Одна вещь, которую вы можете сказать об Эрихе Мильке, это то, что он опытный партийный деятель и знает, как может ориентироваться в Кремле. Достаточно хорошо, чтобы избежать большого обнаружения 1937 года, когда многие старые немецкие коммунисты были убиты или отправлены в трудовые лагеря. Конечно, Мильке посчастливилось попасть в Испанию в роли. Он был партийным комиссаром республиканской части.

«Это было три или четыре года назад, когда они с Маркусом Вольфом ездили в Москву. Двое англичан уже были под подозрением. Москва думала, что им разрешится отправиться в Россию, и что в обмен на то, что Берджесс и Маклин в будущем вернутся в Англию, британцы намерены использовать их для предоставления Советскому Союзу различной дезинформации. Сталин даже подумывал о том, чтобы их ликвидировать на всякий случай или отправить в какой-нибудь отдаленный уголок Сибири, где они не могли повредить тома причин. дядя Джо. Так или иначе, в ГКО возобладали более добрые, мудрые советы, и они остались живы и почти на свободе. Но, следовательно, ни один из них никогда не давал ничего, кроме исключительной роли в КГБ или ГРУ. Однако Маркус показал ГКО, что Берджесс и Маклин являются по-прежнему важным и ценным разведывательным ресурсом, и что британцы продолжают бояться их так же, как, возможно, на русском языке. Он показал, как этот страх может случиться в паранойе и может быть использован в своих поисках.

«Запись на магнитную ленту производилась в главной студии Московского радио. Это была настоящая постановка. Звуковые эффекты, все. Думаю, Маклин сделал одну или две записи, но именно Гай Берджесс показал, что у него настоящий талант к микрофону. Конечно, работа радиопродюсером на BBC, возможно, облегчила ему гибкость, особенно с помощью бутылки хорошего качества. Именно Берджессу пришла в голову мысль о том, что ленты должны быть представлены на BBC. По его словам, на Би-би-си было много левой, которые думали так же, как и он, особенно в Берлине. Один или два из них даже числятся в платежной ведомости Штази».

— Вы хотите сказать, что в Берлине есть сотрудники Би-би-си, которые являются агентами Abteilung? Это говорил сейчас человек с неровными зубами; говоря, он нервно располагался на рубашке. Тем временем Энн громко вздохнула и потянулась к сумочке, из-за чего вынула пачку сигарет и нетерпеливо закурила.

— Верно, — сказал я. «Гай Берджесс сказал Вульфу, что если бы у них когда-либо была такая же возможность, как у него, то есть шпионить, они бы поступили точно так же, как и он».

«Так почему же они были выбраны в качестве цели Роджера Холлиса, а не кого-то другого? Возможно, кто-то из МИ-6.

«На самом деле, поначалу КГБ не был человеком, что Роджер Холлис был тем уверен, за животными нужно было охотиться. Но Вольф убедил их, что именно кажущаяся заурядность Холлиса сделала его столь эффективной в контрразведке; это и тот факт, что как номер два в МИ-5 он был, так сказать, основным противником Вольфа. Волку нравились разные вещи. Думаю, это апеллировало к его восприятию шпионажа как игры в шахматы. На самом деле все это было чем-то похоже на игры. Чтобы повеселиться, поставьте в неловкое положение британскую секретную службу. Кроме того, Гай Берджесс действительно встретил Холлиса в Париже в тысячелетнем возрасте, хотя и чисто случайно. Так или иначе, это должно было стать ключом ко всей операции. Конечно, никто из ГРУ к Холлису не обращался. Он был совершенно незаметен, не знал языков, не интересовался иностранными языками и даже не учился в университете. Позже, когда Гай Берджесс увидел, что Холлис присоединился к МИ-5 и быстро поднялся по служебной лестнице, он начал осуществление к Холлису с новым уважением и подтвердил, что его полное отсутствие эгоизма сделало его, вероятно, самым действенным человеком во всей британской контрразведке. . Такого же мнения был и генерал-майор Маркус Вольф. По словам генерала Вольфа, Холлис был таким ничем не примечательным, что сделало его таким замечательным. Видите ли, Вольф считает, что шпионы похожи на произведения искусства, нарисованными мастерами-фальсификаторами. Обычно они выдают самые маленькие вещи, но только другому эксперту. Здесь небрежный мазок, неправильно оформленная начальная буква подписи, неправильная последовательность номера дилера на эффекте фоторамки. Вы должны были рассмотреть Холлису таким же образом и представить себе какое-то искусствоведа, смотрящего на жизнь этого человека, как если бы он исследовал бесценное произведение искусства. Это переносоло найти какую-нибудь подозрительную фальшивую деталь, на какое-то значительное количество обычных людей не обращать внимания, - нечто чрезвычайно незначительное, что кто-то другой мог бы ее упустить, - и задним числом вставить ее во все историческое накопление этого человека. Например, использование синего кобальта вместо берлинской лазури, сказал он. И было разумно, что Берджесс снобистски назвал человека, которого он встретил в Париже, никчемным мелким продавцом табака.

«Но зачем вовлекать Сомерсета Моэма во всю эту схему?» — спросил монах.

Его тон был совершенно нейтральным и не давал мне понять, на правильном ли я пути или нет. Как человек, пытающийся сосредоточиться на том, что было правдой, а что нет, я сделал большую затяжку сигаретой, сузил глаза и уставился в какое-то аморфное интеллектуальное пространство над головой брюнетки Энн, где в голове плавали мысли и мысли. ее сигаретный дым.

— Опять же, это была идея Вольфа. Он решил использовать Моэма, потому что Моэм был богат и, несмотря на свой возраст, считался хорошо реализованным, хотя и исторически, с британскими секретными службами. Многие из мужчин, которые работали с ним в России, все еще были покрыты со службой. Он был изнанкой МИ-6 и, конечно же, легко скомпрометировался из-за своей гомосексуальности. Вольф долго искал фотографию Моэма и Берджесса, о которой ему рассказал Гай Берджесс. Да, забыл упомянуть: Вольф несколько недель разговаривал с Берджессом в гостинице «Метрополь» в Москве, отмечая сотни индивидуальных деталей. И как только он нашел фотографию, план пошёл в дело. К тому же времени я уже жил здесь и работал в «Гранд-отеле», где отдыхали многие французские министры и любовницы. Однако Энн ошибается насчет министра. Операции «Отелло» всегда придавалось гораздо большее оперативное значение, чем заманивание в ловушку одного французского министра обороны. Почти в ту минуту, когда у Вольфа была фотография, мы поняли, что наконец-то приступили к делу. Фотография была принята как лучший способ завоевать доверие старика. И вся схема тоже сработала бы, если бы у девушки не было угрызений совести. Я сказал Вольфу, что мы должны были использовать коренную немку, кого-то, у кого есть семья, все еще в Восточной Германии, на которую мы могли бы оказать давление, если бы она даже подумала о побеге. Так Штази работает, переводит? У тебя никогда нет выбора. Вы работаете на них или что-то плохое случается с кем-то, о ком вы заботитесь. Они разрешают работу или, что еще, их отправляют в лагерь. Или отправить на каторгу. В лагере, в котором я оказался в Йоханнгеоргенштадте, меня посадили на детальную добычу настурана для их обогащения программы урана. Я был бы мертв через несколько недель после этого, если бы не приспособился к этому Штази. Но Вольф был убежден, что писательское прошлое Анны идеально подходит для его плана. Честно говоря, я думаю, что он спал с ней.

— Ерунда, — сказала Энн. «Ты чертов лжец. Это просто неправда».

«Не так ли? Вы, кажется, спали почти со всеми — со мной, Гарольдом Хеннигом, вероятно, миллионером в мире, вашим садовником и, насколько мне известно, с французским министром. Если бы я подозревал, что планка была установлена на таком низком уровне, я бы избегал сохранения и сохранения отношений между нами исключительно на профессиональном уровне.

Я вернулся, чтобы однажды к монаху. «Но как бы то ни было, я влюбился в нее, хотя всегда подозревал, что она идеологически несостоятельна. Возможно , потому , что она была идеологически несостоятельна. Я не знаю. Да и не так уж это сейчас важно. Думаю, мы все занимаемся прыжками в высоту. Даже ты, Энн. Я не могу представить, что вы идете с ними, но вы сильно заблуждаетесь, если думаете, что просто уйдёте из этой комнаты безнаказанными. Что в Лондоне для тебя не будет никаких последствий.

«Не обращайте на это внимание, — сказал монах. — Расскажите нам о Гарольде Хенниге.

Теперь я наслаждался собой и пахал дальше. Я был уверен, что если бы моя история никому не показалась, кроме Энн, совершенно неправдоподобной, они бы уже вырастили меня замолчать, как уже научили замолчать Гарольда Хеннига.

«Гарольда Хеннига, я знаю еще до войны, когда я работал полицейским в полицейском президиуме на Александерплац, а он работал в гестапо в Берлине. Он был прикреплен к Квир отряду. Уже тогда у него была очень выгодная почтовая линия шантажа. Мастер-шантажист, мы звали его в полицию. Я имею в виду, что может быть лучшим прикрытием для шантажиста, чем быть полицейским? Именно Хенниг стоял за схемой шантажа генерала фон Фрича, заложившего его выход в отставку из вермахта в тысяча сотен исходников восьмого года. Это было по приказу Гитлера. И никто не разбирался в шантаже лучше, чем Адольф Гитлер. Я был первым, кто привел Хеннига в Штази. Вначале это была одна из моих основных функций; чтобы выследить людей из РСХА и уговорить или заставить их работать на Штази. Энн снова совершенно права: половина Штази каким-то образом Работала в старом Главном управлении безопасности Рейха. Большинство из нас нарезали зубы в РСХА. Вот чего молодые идеологи вроде никогда не могли понять. Что диктатура пролетариата требует от рабочего класса еще большей безжалостности в управлении этой диктатурой, чем фашисты. Никому не запрещается вступать в органы государства только на основании прежней политической преданности. Мужчины были нацистами. Мужчины перевоспитываются в социализме. Я был. Энн ошибалась, когда я сказал ей, что считаю это забавным. Мой английский всегда подводит меня, когда я пытаюсь пошутить. Просто спросите у моих работодателей в отеле.

Энн все еще качала головой. Если бы она, вероятно, застрелила бы меня.

— Ты все продумал, не так ли? сказал монах. «Это схема, чтобы продать нам идею о том, что Холлис был кротом».

— Нет, — сказал я громко. «Волк ненавидел это слово. Кроты делают кротовины, сказал он. В этом нет никакой тонкости. Какой англичанин не замечает кротовины на своей красивой лужайке? Вольф предпочитал думать об этом как о своей загадочной схеме с яйцами, чем наблюдались гады . Извините, кукушки. Кукушка – выводковый паразит. Оно откладывает такую же яйцеклетку, как и все остальные, в гнездо птицы-хозяина, чтобы уговорить ее клетчатку птенца кукушки как свою собственную. Идея Вольфа заключалась в том, что вы с таким же успехом были убеждены, что все это время взращивает птенца кукушки». Я пожалел плечами. — Ну, теперь ты знаешь правду. Холлис был твоим яйцом, а не официально.

«Если то, что вы говорите, правда, — сказал монах, — то, возможно, вы знаете о других загадочных яйцах на нашей службе».

Я закурил вторую сигарету от окурка первой, которую потушил в стеклянной пепельнице, которую монах сунул в мою сторону. Я специально не потушил его, и, к его раздражению, окурок продолжал дымиться еще несколько минут.

— HVA — это новая услуга, — уклончиво сказал я. «Требуется время, чтобы отложить яйцо, как Холлис. Пока только ГРУ и КГБ нужна возможность сделать это. Осмелюсь на обследование, что Вольф вербует людей на призывников, пока мы разговариваем. Но какое-то время они не вылупятся».

— Как насчитал русские яиц, — сказал монах. — Возможно, вы слышали у памяти чьего-то имени, когда в последний раз были в Карлсхорсте.

Я быстро собрал, вспомнил имена двух мужчин, которых Синклер и Рейли упомянули, когда подслушивал их разговор на крыше дома Моэма, и задаваясь особенно, сказал ли им об этом старик. Возможно, нет, если он действительно перенес небольшой инсульт. Это был момент, который, как я надеялся, может стать британцем, когда параноидально интересующимся советским агентам на их службу, спросят у меня имена. Но теперь я должен был действовать осторожно. Если бы я слишком неохотно назвал их имена, они могли бы решить, что я ничего не знаю; но если бы я был слишком нетерпелив, они бы решили, что я это выдумываю.

— Возможно, — осторожно сказал я.

«Может быть, теперь вы используете совместное имя с нашим именем».

— В обмен на что?

— Мы могли бы закрыть союз.

— Что за сделка?

«Возможно, такое соглашение об иммунитете, которое вернет вашу свободу».

«Откуда мне знать, что я доверяю тебе в том, что ты можешь сдержишь свое слово в чем-то производимом?»

— Вы не знаете. Но мы держим все карты здесь. Откровенно говоря, Гюнтер, я думаю, что твой единственный шанс — это признаться нам и ожидать наилучшего. Он сделал паузу. — Как я понимаю, вам нечего терять. Вы сожжены. Законченный. Теперь бесполезен для Штази. Мы могли бы легко отпустить вас на том основания, что вы, вероятно, не продержитесь и пять минут, когда они узнают, что вы рассказали нам все. Конечно, вы можете выжить. Случились странные вещи».

— Да, я полагаю, это может сработать. Я задумчиво утвержден. — Есть имя, которое я могу дать тебе. Точнее, два имени. Какое-то время они были крайне важными советскими агентами в МИ-6. Кто из нас готов поделиться ими с вами сейчас? В какой-то степени я только подтверждаю то, что вы знаете, так как один из них уже находится в операции доступа. Хорошо. Хотя, как только я дал вам эти имена, я действительно рассказал вам, в чем на самом деле заключалась эта операция. Что вся эта операция была организована HVA не только для того, чтобы очернить имя Роджера Холлиса, но, что более важно, чтобы спасти чью-то репутацию. Возможно, кто-то еще более важное. Кто-то, кто еще может вернуться в качестве главного человека КГБ в МИ-6. Кто-то, кто всегда был лучшим шпионом, чем Роджер Холлис.

— Я уже объяснила, о чем идет речь, — добавила Энн. — О чем ты говоришь, Гюнтер? Это полная фантастика».

«Герр Гюнтер, мы оба знаем, что у вас действительно нет выбора», — добавляет монах. «Я уверен, что вы знаете, в каких трудностях вы находитесь. Трудностей, в которых мы оба перевозим. Нет никаких юридических процедур, доступных для вас, или, если на то пошло, для нас. Опять же, мы вряд ли сможем вас отпустить, не так ли? Пока мы не убедимся, что вы рассказали нам все, я боюсь, я не могу за последствия. Некоторые из моих более мускулистых коллег предпочитают собирать вас в море и бросать за борт с грузом на лодыжках. После дезертирства господ Берджесса и Маклина боевой дух в нашей службе упал. Боюсь, что погибла вас и герра Хеннига восстановит ощущение, что баланс восстановлен. Я искренне надеюсь, что до этого не дойдет. Ради вашего собственного блага я призываю вас к полному сотрудничеству».

— Хорошо, — сказал я. — Но я должен сказать, что я кое-чего не понимаю.

"Это что?" — спросил монах.

— Почему она тебе этого не сказала? Я не понимаю тебя, Энн. Почему ты пытаешься его владельца? Все кончено для меня, тебя и Хенниг. Лучшее, на что мы можем рассчитывать, — это незначительное закрытие какой-либо атаки, чем мы все бросаем в серию».

«Это фантазия», — снова сказала Энн монаху. — Послушайте, я рассказал вам все, что нужно знать. Вся кровавая операция. Я ничего не сдерживаю. Но для меня замдиректора МИ-5, наверное, был бы отстранен на время расследования. Разве не так? Ты вообще что-то знаешь. Но для меня вы были бы не в курсе обо всем этом.

Никто не говорил. Теперь Энн выглядела скрытной, даже немного отчаявшейся. Беда была в том, что все поверили ее лжи, а это передача, что вряд ли можно было бы опровергнуть мою, не скомпрометировав свою ошибку.

— С какой стати мне теперь что-то скрывать? она сказала. «Это абсолютно бессмысленно. Он выдумывает это, чтобы выставить меня в плохом свете в твоих глазах и спасти свою шкуру. Это очевидно».

— Энн Френч говорит вам, что не знает имени этого человека, — сказал я. «Но я должен сказать вам сейчас, что у нас с ней был не один продолжительный разговор о нем. Пока мы были в постели. Поэтому я, что она лжет, когда говорит вам, что не понимает, о чем я боюсь.

"Какая? Это куча дерьма, — сказала Энн.

"Это?" — самодовольно определил я. «Послушайте, когда я видел ее в последний раз, у меня не было абсолютно никаких ощущений, что она преследует какие-либо угрызения совести из-за своих действий. Вовсе нет. Она была классной и очень собранной. Если бы я хоть наполовину подозревал, что она собирается предать нас с Хеннигом, я бы, не задумываясь, пустил ей пулю в голову. Я нахмурился и погрозил наблюдать в ее сторону. «Когда я в последний раз встречался с Энном Френчем, все ее вопросы были о сэре Джоне Синклере и МИ-6, а не о МИ-5. Возможно ли, что доказательство того, что Роджер Холлис был русским шпионом, возможно, поможет снова разоблачить нашего человека? Что-то в этом роде.

«Скажи мне, что ты не поверишь во всякую чепуху этого фашистского ублюдка», — сказала Энн.

— Не знаю, — признался монах. «На самом деле деле нет. Вы рисуете весьма интригующую картину, герр Гюнтер. Как у вас действительно есть имена двух человек, которые шпионили в пользу Советского Союза в МИ-6. Ты? Я думаю."

— Поверьте, — сказала Энн, — совершенно очевидно, что он просто собирает имя сэра Джона Синклера или Патрика Рейли. Или другой тот педик, который был в отеле. Художественный куратор. Тупой. Он блефует, как будто это была игра в бридж. Говорю вам, в МИ-6 нет советского агента. По случаю, ни один из тех, о которых мы знаем.

«Послушайте, мы все знаем, что есть простой способ, кто здесь говорит правду», — сказал я. «ОбаМы должны согласиться с двумя именами одновременно. Тогда вы сами должны решить, каковы ее настоящие намерения здесь, господа. Помочь или помешать. Если эти имена не находятся под подозрением в британской секретной службе, то мне предстоит полуночная прогулка на лодке, а не ей. Я уже поднял руки на все, в чем меня обвиняют. Значит, мне совсем нечего терять, не так ли? Может ли эта прекрасная дама сказать честно то же самое?»

Монах протянул мне карандаш и лист бумаги. — Очень хорошо, — сказал он. — Я собираюсь сделать то, к чему она призывает меня в течение нескольких минут. Вы назвали ваш блеф. Запиши это, Гюнтер. Запишите имя. Но тебе, если ты ошибаешься, горе мой немецкий друг.

"С удовольствием."

Я разорвал лист бумаги пополам, написал имя ДЖОН КЭРНКРОСС и передал его монаху.

— Этот первый человек уже признался в том, что он советский шпион, — сказал я. «Однако его имя пока неизвестно за МИ-6. Так что я не мог бы знать о нем, если бы кто-то из HVA не сказал мне. Согласовано?"

Монах прочитал имя и передал его одному из своих коллег.

Я приготовился написать второе имя, не знаю, как его написать. В русском языке такое своеобразное, идиосинкразическое написание. Христианское имя было случайным и очевидным. Но фамилия была какая-то другая, вроде фетровой шляпы, любимой английскими джентльменами. Если бы я сделал из этой гадости, я был бы мертвецом, без вопросов. Секунду или две я думал начать имя с буквами «Ф», но передумал и, молясь, чтобы Моэм не упомянул начальникам шпионской сети о том, что я подслушивал разговор Синклера и Рейли, пока я был на крыше, написал: это с «Ph» , как Филипп. Закончив, я вернул бумагу монаху. На ней было написано имя КИМ ФИЛБИ.

«Я подозреваю, — сказал я, — что восстановление репутации второго человека, возможно, и было целью этой операции».

Монах взглянул на имя, не выдал ни малейшего намека на исследование, а затем показал его результаты своим коллегам, встретив его же гномической.

— А теперь, мисс Френч, не могли бы вы сделать то же самое, что и герр Гюнтер, — сказал монах, протягивая ее карандаш и еще один лист бумаги. "Не торопись. Запишите имена всех, кто шпионил в КГБ в МИ-6, если можно.

Энн какое-то время смотрела на меня с поджатыми губами злорадством. Ее прежнее хладнокровие исчезло; она даже начала кусать ноготь большого пальца.

— Я уже говорила тебе, — ровно сказала она. "Вы глухи? Я не знаю имен советских агентов в МИ-6". Она отбросила карандаш и скомкала бумагу в шар, который теперь бросил в меня. Никто из нас не знает имен советских агентов в МИ-6».

— Энн Френч должна быть знакомым человеком, которой вы можете доверять, потому что она уже выдала вам шприц HVA по Холлису, — сказал я. — И, конечно, совершенно понятно, что ты должен ей доверять. Господи, я знаю, что хотел бы. Кто угодно будет. Она рассказала вам все об Отелло, причем довольно подробно. Это неоспоримо. Вы слышали, как я отрицаю это очень долго? Нет. Я подтвердил это, и Гарольд Хенниг тоже. Ну, более-менее. Но если я назвал имена двух мужчин, которые были советскими агентами в МИ-6, а она говорит, что не может, то как это повлияет на ваше мнение о ней? А обо мне? Очевидно, она продемонстрировала лояльность к своей стране и к вам, и все же она знает, что вообще ничего не о каких советских агентах в МИ-6. Это озадачивает». Я наблюдал за ней и добродушно наблюдаю. — С тем же успехом ты мог бы сказать им, Энн. Я действительно не думаю, что какое-либо из них станет таким сюрпризом».

— Да пошел ты, — прошипела она.

— Ты уже это сделал, милый. В офисе. Несколько раз. А потом сюда. Но дайте мне знать, если я где-то забыл».


ТРИДЦАТЬ ДВА

Головорезы из Портсмута отвели меня в обратную красную комнату, только на этот раз они не привязали мою руку к батарее, не сохранили свет заключенным и даже не ударили меня, за что я им благодарен. Так что я немного побродил по комнате, для упражнений, встал в окно, открыл его и толкнул ставни с жалюзи. Я был рад свежему воздуху, но сами ставни не сдвинулись ни на сантиметр, даже при всем моем весе против основных щелей. На улице было темно, и я понятия не имел, который час. Я мог чувствовать и ощущать запах моря, и мне приходилось ощущать присутствие снаружи. Я почувствовал себя больным и усталым. Моя челюсть все еще болела, и мне захотелось принять ванну.

«Будь осторожен со своими желаниями, Гюнтер, — сказал я себе. — Они могут взять тебя купаться в море. Такая ванна, для которой не более чем мыло. Всего лишь пара бетонных ботинок.

Я подошел к двери красной комнаты, задержал дыхание и прислушался. Я ничего не слышал, кроме тишины, но не сомневался, что, вероятно, убийство обо мне; Я многое дал англичанам для обсуждения. И даже если они не поверили ни единому слову, по случаю, мне удалось расстроить Энн Френч. Уже одно это стоило бы результатов. Через какое-то время я легла на пол у окна и закрыла воспаленные глаза. Я не знаю, как долго я спал, но когда я проснулся, было еще темно, и в результате последующих приятных минут я стал там, не знаю, кто и где я был. Согласно Руководству по популярности Бетти Корнелл , вы всегда должны быть собой, но жизненный опыт научил меня другого. С моим прошлым быть самим собой может легко убить тебя. Прошли минуты, я встал и сделал символическую снова открыть ставни, но они были производителями же непреклонными, как раньше и раньше. Поэтому я вернулся к радиатору и нашел то, что осталось от воды, которую мне дали ранее. Я выпил, вернулся к двери и прислушался. На этот раз что-то было иначе. В доме по-прежнему было тихо, но теперь я чувствовал его прохладный ветерок на ногах, а когда опустился на живот, чтобы заглянуть под дверь, то изящно и на лице. Где-то была широко открыта дверь. Парадная дверь, наверное. Идентификация старого договора подсказывает мне, что если входная дверь открыта, то, может быть, и другая тоже открыта. Я встал, взялся за медную ручку, осторожно повернул ее и потянул. Дверь красной комнаты была не заперта и открылась с едва заметным скрипом. В длинном конце неосвещенного коридора, на который я почти не обращал внимания, главная дверь была широко открыта. Я ждал несколько долгих холодных мгновений, чтобы посмотреть, войдет ли кто-нибудь, но у меня было сильное чувство, что никто не войдет и что британцы ушли. Я подошел к входной двери так тихо, как только мог, и вышел на террасу, в заросший палисадник, все еще наполовину ожидая, что кто-то выйдет из теней и ударит меня или, тем хуже, выпустит в меня пулю. Но ничего не произошло, кроме того, что я узнал, где нахожусь. Дом располагался где-то на склонах Мон-Борон, чуть южнее Вильфранша и с видом на Ниццу, на западе. Это была типичная трехэтажная бастида с облупившимися желтыми стенами и синими ставнями. Ни в одном из окон не горел свет, и на подъездной дороге не было припарковано ни одной машины. Место выглядело заброшенным, почти заброшенным. На мгновение я подумал о том, чтобы сбежать за ним по усыпанной гравием дороге. Вместо этого любопытство взяло верх надо мной, и я вернулся в большой дом. Комната с затянутой паутиной люстрой теперь была пуста, только на столе лежали мои туфли, рядом часы, пачка сигарет, спички и связка маленьких ключей на кольце. Я надел туфли, взяли ключи и начали наблюдения. Постепенно стало еще очевиднее, что дом пуст. Я даже рисковал подозрительным светом и нашел Гарольда Хеннига, прикованного цепью к батарее в одном из больших спален на втором этаже, как забытый Обмен в Бастилии. Я решил, что если я похож на него, значит, я в плохой форме. Голубые глаза заменили его после того, как его ударили.

— Так вот где ты прятался, — сказал я.

"Какого черта ты здесь делаешь?" — сказал он, неловко моргая на свет.

"Я не знаю. Может быть, я должен быть смотрителем. Они ушли, увидели ли. Английский. И я не думаю, что они вернутся. Дюнкерк снова и снова. в железной маске.

"Ты уверен?"

«Чем больше я остаюсь здесь и разговариваю, тем больше я в этом уверен». Я размахивал ключами перед его адресом. «Я нашел это на столе в соседней комнате».

"Так?"

"Ничего такого. Но у меня есть идея, что они могут прикупить к твоему браслету.

— Почему ты не был прикован?

— Наверное, кто-то должен был вас отпустить.

«Они, очевидно, не очень хорошо нас знают, — сказал он.

— Лучше тебе не напоминать мне об этом, — сказал я. — Я просто могу передумать по этому поводу.

Я пробовал ключ на наручниках, которые он носил. Замок открылся.

— Почему ты мне помогаешь?

— Я не уверен, что кто-нибудь еще придет и найдет тебя здесь. Место выглядит более или менее заброшенным. Думаю, я не из тех, кто может оставить умирающего человека вот так. Прикована к батарее, как брошенная собака. Даже если это то, чего ты, вероятно, заслуживаешь.

"Спасибо."

— Я был бы признателен, если бы вы не упомянули об этом.

— Если английские шпионы охраняют вас на свободе, они, должно быть, поверили что-то из того, что вы сказали.

"Возможно." Я подумал о Киме Филби, советском агенте МИ-6, и подумал, что, если бы я не узнал его имя, англичане не поверили бы ни единому слову.

«Больше, чем я. Я видел, что ты задумал, Гюнтер. И я поздравляю вас. Это было настоящее выступление, то, как ты выбил ее парус из колеи своей избранницы. Я подумал, что лучшее, что я могу сделать — для единственного, что я могу сделать, помочь в истории катастроф, я имею в виду, и отследить ее, — это исключительный удар. Он шевельнул челюстью на ладони. «Я просто не обнаружил, что этот английский наблюдает так сильно меня ударит. Он вырубил меня».

— Я ценю вашу заботу.

— Но это должно быть ловушка, — сказал Хенниг, потирая запястье и сгибая руку. — Англичане, вероятно, пристрелят нас, когда мы превратимся через парадную дверь, тебе не кажется?

"Почему они это сделали?"

«Я не знаю. Но почему они оказались на пути к бегству? Это не имеет смысла».

— Возможно, это имеет больше смысла, чем ты думаешь, — сказал я. «Насколько они задержаны, мы их позор. И никакой пользы от Штази. Я сомневаюсь, что товарищ генерал Эрих Мильке когда-нибудь поверит, что британская секретная служба просто сбежала, не так ли?

— Нет, он точно не стал бы.

— В таких случаях британцы думают, что мы оба сожжены. Все равно что мертвый. Нет нужды убивать нас, если они думают, что Штази со временем произойдет это за них. По-видимому, с Холлиса сняты подозрения, и мы с вами больше им не нужны. Так что возможно нам сбежать — это просто самое, мало смущающее и наиболее дипломатичное решение. Я бы совсем не удивился, если бы это случилось с Гаем Берджессом и Дональдом Маклином. Что британцы подверглись риску в России. Во время скандала. Британцы просто ненавидят скандалы».

— Какие-нибудь следы Энн Френч?

"Не так далеко."

«Эта двуличная сука. Я хотел бы снова встретиться с ней».

— Значит, ты тоже с ней спал?

"Конечно. С обратной стороны. Боюсь, она использует тебя, старина. Я полагаю, мы оба были. Прости за это. Приказ товарища Мильке. Он встал и снова потер челюсть.

"Да. Но я все еще думаю, что мы должны двигаться, если кто-то еще объявится. Местная полиция, наверное.

Хенниг появляется за мной из дома через неосторожную мысль и по тихой главной дороге, которая привела нас вниз по Мон-Борон к Вильфраншу, и я время от времени оглядывалась через плечо, чтобы убедиться, что он не достанет камня, захватит меня по голове. Я бы не пропустил это мимо него. Мы с Хеннигом уже знали, что дорога, по которой мы шли, лежала прямо к вилле Энн, но никто из нас ничего об этом не сказал. Нам не нужно было. Уже почти рассвело, когда мы заметили место на авеню Гесперида, и, хотя парадные ворота были заперты в ответной цепи, ни один из нас не колебался ни секунды; мы перелезли через ворота и прошли по аллее, но вскоре стало ясно, что вилла пуста. Не было и следа за ее машиной. Хенниг настоял, чтобы мы убедились, что она ушла, и даже взобрался наверх, чтобы заглянуть в окно ее спальни, чтобы убедиться, что она там не прячется.

— Все шкафы и ящики открыты, — крикнул он мне. — Похоже, она собралась в спешке.

— Держу пари, что она это сделала.

Он спрыгнул на террасу под ее окном и вздохнул. — Сука, — сказал он. «Пошли со мной так после всего, через что мы прошли вместе. Я не могу этого понять».

«Должно быть, она уехала с британцами», — сказал я, не обращая внимания на укол сожаления, который я испытал в его прошлом летном упоминаниях об их прежней проверке. — Возможно, она уехала с ними в отель «Белль Аврора» на мысе.

— Возможно, — сказал Хенниг. — Но я предполагаю, что они уже на лодке и отправляются куда-то дальше строительства. Или на самолете обратно в Лондон. В любом случае, не вероятно, что она скоро вернется.

Он знал, где в саду спрятан ключ от пансиона, и впустил нас через парадную дверь. Он нашел свет и нашел сигарету в ящике стола, а затем бутылку в шкафу.

— Кажется, ты знаешь дорогу, — мрачно заметил я.

«Я останавливался здесь, когда не был ни в одном из отелей на мысе», — пояснил он. «Я хранил записи здесь. Хочешь коньяк? Я знаю, что мне это нужно».

Я подумал о том, в каком состоянии у меня остался желудок после двух бутылок шнапса; Я только что пережил это похмелье.

— Конечно, — сказал я. — Сделай его большим.

«Есть ли какой-нибудь другой вид для таких мужчин, как мы?»

Он вручил мне стакан размером с кулак, такой же, как у него самого, и мы оба выпили бренди за пару глотков. Тем временем я оглядел комнату, заметив сначала, что переносная щая машина Энн исчезает, а затем, что радио Hallicrafters было выведено из конструкции из-за молотка, теперь которое помещается на вымощенном камнем полу, как орудие убийства.

— Похоже, здесь тоже кто-то был, — сказал я.

"Похоже."

"Эй?"

«Скорее всего, англичане. На тот кому случай, если-то из нас обратится по радио с Берлином.

— Я бы не знал, как.

— Нет, но я бы хотел. Как только они узнают, что она предала этот компрессор, она все равно мертва. За ней пошлют отряд убийц.

"Почему?"

— Потому что они так делают.

Я пошел в ванную, чтобы написать, и увидел, что мой забытый пиджак все еще висит на задней стороне двери, где я оставил его в ту ночь, когда пришел из дома Джулии Роуз в Ла-Тюрби. установлено, что это было давно. посмотрел утренний воздух был прохладным, я надел куртку. Когда я вышел из ванной, Хенниг расхаживал взад-вперед, как невротический медведь, с еще одним стаканом в руке. На его щеках были слезы даже, и мне его стало почти жалко, настолько он был похож на меня самого.

— Жаль, — сказал он. «Я действительно хотел бы сам расквитаться с этой проклятой женщиной. Я очень злюсь на это. Господи, я думаю, она возникла на меня гораздо больше, чем я думал».

Я пожалел плечами. «Привыкай. У меня есть."

— Нет, правда. Он поставил свой стакан, взял молоток и несколько мгновений его многозначительно взвешивал, чем прежде всего бросить на диван. «Я думаю, что если бы я проломил ей мозги, то я купил бы себя намного лучше. Я не знаю, как еще человек должен лечиться после того, как с ним что-то случилось».

— В случае потенциального исключения живых органов — лучшее место, ты так не думаешь?

"Говорит вам. Что касается меня, то я предпочел бы вышибить ей мозги. Но медленно, ли. Я хотел бы найти время, чтобы обнаружить это. Один удар в минуту.

— Ты просто так говоришь. И ты думаешь, что это будет сладко. Но возьми это у того, кто знает. Это не так. Этого никогда не бывает».

"Что ты? Гамлет? Послушай, Гюнтер, не пытайся со своими границами. Я знаю, чего хочу, хорошо?

— Тогда, наверное, хорошо, что ее здесь нет.

«Это не имеет значения, — сказал он значения. «Однажды я догоню ее и отплачу ей».

— Ты это имеешь в виду, не так ли?

"Конечно, я сделаю. Она войдет в гостиничный номер, а я буду ждать за дверью с удавкой в руке.

Я пожалел плечами. «Поступай по-своему».

— Ты действительно не чувствуешь того же? Она предала тебя. Она играла с тобой, как с картами. Поверь мне, если кто и захочет ее убить, так это ты, Гюнтер.

"Может быть, вы правы."

«Конечно, я прав».

«Интересно, каковы были ваши приказы, Хенниг? Полагаю, просто для того, чтобы дискредитировать Роджера Холлиса.

И это сработало бы, если бы не Энн Френч.

— Конечно, вполне возможно, что вас предала не Энн, а Мильке и Вольф. Что вся операция по делу досталась для того, чтобы вернуть Роджеру Холлису отношения с его владельцами из Уайтхолла. Что она сказала сделать это с самого начала».

"Я не понимаю."

«Не так ли? Боюсь, у меня сложилось мнение, что она всегда должна была предать ваш компрессор. Да, с самого начала. Это были приказы генерала Вольфа. Боюсь, я действительно не купился на весь этот ерунду о том, что разлюбил коммунистическую партию. Это, безусловно, предохранение, почему Вольф выбрал именно ее, не кого-то из родственников в ГДР, подверженной угрозе расправы. такой Никто никогда бы не сделал того, что сделала она».

Но у Хеннига ничего из этого не получалось. я не винил его; мне тоже это кажется безумно запутанным. Просто безумно запутанный, чтобы быть тем, о чем действительно могли подумать люди в секретных службах.

— Ерунда, — сказал он. — То, о чем вы говорите, — я не мог не знать о создании самолета. Мильке и Вольф наверняка что-нибудь сказали бы».

Вся операция работала тем лучше, если вы не знали об этом. Предательство Анны теперь выводит Холлис на чистую воду. МИ-5, а на самом деле для достижения прямо противоположного».

«Нет, это Энн предала меня. Не они. Волк не такой умный. Никто не является".

«Убери золотую рыбку в пруду или сожги дом, если тебе от этого станет легче», — сказал я.

«Какой в этом смысл? Это не ее. Он сдан в аренду. Она не вернётся сюда. Если бы я думал, что это может случиться, хотя бы наполовину, я бы подождал здесь и сжег дом вместе с ней.

— Знаешь, есть разница между местом и местом, — сказал я, засовывая руку в карман пиджака.

«Здесь?

«Месть — это личное. Акт страсти. За рану мстят. Но я думаю, что месть - это справедливость. Это что-то совсем другое. За случаем мстят, вы так не думаете?

«Имеет ли значение, что именно, когда стреляют в тебя?»

— Наверное, нет, — сказал я и вытащил руку из кармана. В нем был пистолет. «Беретта 418» Джулии Роуз. Та самая, из которой погиб мой друг Антимо Спинола.

— Это второй раз, когда ты конфисковал мой пистолет, — сказал он. — Лучше бы третьим не было, Гюнтер. Какова идея на этот раз?»

— Тебе придется очень постараться, чтобы убедить меня, почему я не должен тебя убивать, вот и все.

— Ты расстроен из-за девушки. Я понимаю, почему. Слушай, она сожалела об этом. Ты ей очень понравился, Гюнтер. Ты ей нравился больше, чем я. Она сказала мне. Ей не нужно было ложиться с тобой в постель. Это был ее выбор».

"Конечно."

— Послушай, Гюнтер, в моей сумке для туалета в «Гранд-отеле» десять тысяч франков. Это для тебя. И не исключено, что в Монако есть банковский счет. В Кредит Фонсье. Это правда. На том счету, предназначенном для финансирования этой операции, есть еще двадцать тысяч франков. Вы уже подписаны. Все, что вам нужно сделать, это покажет свой паспорт, и ваши деньги. Мы могли бы пойти туда прямо сейчас. Получить наличные. Ты никогда не сможешь меня видеть.

"Нет."

Я сдвинул затвор мелкого пистолета и вставил в патронник одну из пуль двадцатого калибра двадцатого калибра. Убить человека из этого преступления было не так-то просто, но на расстоянии менее двух ярдов это и не требовалось. Хенниг тоже это знал и начал пятиться.

— Ты не из тех, кто меня убивает, помнишь? Теперь он начал казаться испуганным. — Ты сам так сказал, Гюнтер. Ты порядочный человек. Я знал это, когда впервые встретил тебя».

— Нет, я сказал, что человек умирает прикованным к батарее, как брошенную собаку. Но это другое». Я знаю его пистолет.

— Это за тех девять тысяч человек, которые погибли на « Вильгельме Густлоффе» в январе тысяча девятьсот сорок пятого года. Прошло одиннадцать лет, и для них это акт мести. Но для капитана Ахима фон Фриша, Ирмелы Луизы Шапер и ее нерожденного — моего нерожденного ребенка — это место в чистом виде.

А потом, когда он, вероятно, собирался снова заговорить и умолять меня о его жизни, я выстрелил ему в грудь пять раз, а затем еще раз между глазами, когда он истекал кровью на пол.

Я на мгновение вылетел из пансиона и закурил сигарету, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. Цикады теперь притихли, вероятно, затаив, дыхание потрясающие тем, что естественные эмоции вызывают другие, более разумные человеческие существа, такие как мы, занимаем столь сильно себя варварски. Что они вообще знали о настоящей трагедии? Без эмоций боль — это боль просто; это человеческое чувство вызывает боль такой абсолютной агонией. Я не сожалею об этом, но, конечно же, я ошибался на счет мест. Ведь это было мило. И я еще не закончил с этим. Не далеко.

Я вернулся в свой стакан с бренди и маленькую «домберетту» от отпечатков пальцев и выбросил их на пол рядом с мертвым телом Гарольда Хеннига. Потом я положил ключи от квартиры Спинолы рядом с ящиком письменного стола Анны. Я также написал его адрес на карточке в ее картотеке заглавными буквами. Для проверки это было не очень уликой, но по моему опыту не нужно быть Жоржем Сименоном, чтобы обвинить кого-то в футболе, достаточно трупа, умерщвления, связки ключей и, возможно, женщины. кто внезапно покинул страну. Полиция любит, чтобы все было аккуратно. На этом было написано преступление на почве страсти. Я сказал себе, что, возможно, даже задержусь в «Кэпе» только на то время, чтобы ответить на их вопросы и вспомнить Анну и герра Хебеля в баре «Гранд-отеля» и, возможно, вспомнить что-то важное, о чем я , должно быть, забыл, о том, как Спинола часто упомянул в Вильфранше. он видел иногда и как он поссорился с ее новым немецким бойфрендом. Угрожал ему. В любом случае, я мог бы легко доставить Энн Френч столько неприятностей, что она никогда не сможет вернуться во Францию. Или, возможно, ее экстрадируют обратно, чтобы предстать перед судом по делу об футболе. Но чтобы продолжить историю такую, мне нужно было бы сначала поговорить с кем-то еще. Мне нужно поговорить с мастером-рассказчиком. Мне нужно было бы пойти и увидеть Сомерсета Моэма.


ТРИДЦАТЬ ТРИ

Я пошел домой, умылся и побрился, переоделся в одежду, бросил чемодан на заднее сиденье машины и подъехал к вилле Мореск. Было еще рано, и в прекрасном доме Моэма мало кто шевелился, уж точно не сам великий человек, не его племянник и не Алан Серл. Только дворец был на ногах и, казалось, совсем не удивился, увидев меня снова, даже с большим синяком на челюсти и с чемоданом в руке.

"Как он?" Я посоветовал.

"Кто?"

— Мастер, конечно.

— О, он. Гораздо лучше, сэр. Я рад сообщить, что это был всего лишь легкий удар».

"Хороший." Я тоже это видел.

— Вы пришли погостить, сэр? — спросил он, проверяя пуговицы на своем белом пиджаке.

— Не в этот раз, — сказал я, как будто ничего особенного не произошло с тех пор, как мы видели в последний раз. "Г-н. Моэм меня не ждет, но все равно решили меня увидеть. Это все связано с событиями значимости ночи. Когда все остальные англичане здесь.

Не ли ты позавтракать?

"Да я бы."

Я сел в выбеленной столовой, где были скрытые продукты для завтрака, и сделал вид, что готов его съесть; но как только Эрнест ушел сварить свежий кофе, я снова схватил чемодан и поднялся наверх, в главную спальню, где нашел хозяина, сидящего в постели с газетой и чашкой чая в нетвердой руке. На нем была белая шелковая пижама и очки-полумесяцы, а с китайскими гравюрами на стенах он выглядел как более старая и менее болезненная версия богини Гуань-Инь, чья значительная часть состояния стояла на черном полухолле респираторного заболевания.

— Ты не похож на человека, перенесшего инсульт, — сказал я.

— Я нет, — холодно сказал он. «Я притворился, чтобы избавиться от всех. Мне надоело все это дело. И теперь, когда все могут вернуться в Лондон, я вернусь к естественной жизни».

— Я мог бы знать.

«Ну, это сюрприз. Я уж точно не ожидал вас снова увидеть, герр Вольф. Или, может быть, теперь мне следует «герр Гюнтер». Ты пришел меня застрелить?

— Как ни странно, у меня нет.

Если только один не умер, конечно. «Величайший писатель Англии застрелен восточногерманским шпионом » .

"Да. Но так получилось, что я не работаю на восточногерманскую разведку. Или, если уж на то пошло, любой другой разведывательной службы. Мне жаль вас разочаровывать, сэр, только я не шпион. Дело в том, что я просто гражданин с прошлым».

— Разве не все мы, дорогая. Разве мы не все. Но вы пришли свести счета, не так ли? Со мной."

— Вообще-то я пришел сделать вам одолжение, — сказал я.

"Действительно?"

— Я надеялся, что ты сделаешь мне один ответ.

«Это подозрительно вероятно на более тонкий и скользкий вид шантажа. Кальмар за услугу, так сказать. Это? Вы предлагаете меня шантажировать, герр Гюнтер?

— Я сказал, что надеялся, что вы окажете мне услугу, сэр. Я даже не думал об одном с угрозами.

"Хорошая точка зрения." Он сидит на удобном кресле рядом с кроватью. — Прошу прощения за мою самонадеянность. Пожалуйста. Садиться."

Я сел слишком благодарно, откинул голову назад, закрыл глаза и вздохнул.

— Ты будешь уставшим. И ты ужасно выглядишь».

«Я просто хочу лечь в постель и проспать тысячу лет».

— Надеюсь, ты не собираешься делать это здесь, — сказал он. «На вилле Мореск».

— Почему ты так думаешь?

— Чемодан, конечно.

«В этом чемодане файлы о тебе. Много их. Составлено кем-то по имени Энн Френч, которая работала на Штази — секретную службу Восточной Германии — и которая, по ее указанию, составит вашу биографию для какого-то американского издателя.

— О, какой?

— Боюсь, я не знаю. Я даже не знаю, правда ли это, я имею в виду биографию. На самом деле, я очень мало знаю об этой женщине, что правда, наверное. Но файлы достаточно настоящие. В ее карточном шкафу был набит целый ящик. И теперь они все в этом чемодане.

— Это женщина, которая, по словам сэра Джона, все это время работала с вами и Гарольдом Хебелем. Чтобы шантажировать меня и, в свою очередь, британские спецслужбы».

"Вот так. Только с тобой я был на уровне. Это больше, чем я могу сказать о ней. Честно говоря, мысль о том, что мы с ней вместе работаем, была для меня болезненной новостью. Изысканно болезненно. Похоже, вы узнали свои тайные планы».

— Это тебе рыба.

"Рыбы?"

«Извиняюсь. Странный сленг для женщин».

Верно. закрытый человек.

— Я совершенно уверен, что это правда. Я ненавижу саму идею биографии, как другой человек может ненавидеть внимание проктолога с Харли-стрит. Особенно в моем возрасте. Так. Что вы хотите за эти файлы? Деньги, я полагаю? Я мало что могу дать такому человеку, как ты.

"Нет. У меня есть немного денег. Я уже думал о десяти тысячах франков, которые собирались брать из туалетной сумки". «Нет, все, что я хочу, — это то, что вы должны легко понять, мистер Моэм».

"Это что?"

— Я просто хочу, чтобы меня спасли в покое.

«Ах. Конфиденциальность. Это самый ценный товар. Ты знаешь это, не так ли?

— Теперь, когда твои друзья из МИ-6 вернулись в Лондон, только ты, Алан и Робин знаю, кто и что я такое. Или, по случаю, то, чем я был. Я хочу, чтобы вы молчали обо мне и обо всем, что со мной произошло здесь, на Ривьере.

«Безусловно, я понимаю. Вы имеете мое сочувствие. И ты хочешь моего молчания? Очень хорошо. У тебя есть это."

«Все, что произошло, и все, что еще не произошло».

«Ты интригуешь меня. Я надеялся, что теперь все это печальное дело завершено. Робин был уверен, что это так. Молитесь, что еще не произошло?»

— Дело в том, что пару часов назад я убил Гарольда Хебеля.

"Боже."

«Он был застрелен в доме Анны Френч в Вильфранш-сюр-Мер. Эта сука вернулась в уверенный Лондон, я думаю, я не. Но я надеюсь, что полиция найдет тело и решит его, что это Энн убила.

"Два по цене одного. Сделка мстителя, так сказать. Да, мне нравится эта совокупность. Очень якобинский.

— Я убедился, что все улики сохранены.

"Так. В конце концов, ты убил Хебеля. Очаровательный. Можно спросить, что передумало?"

— На самом деле он это сделал. Ублюдок продолжал говорить о том, как он хотел расквитаться с Энн, и у него было так много причин сделать это, что, вероятно, он просто уговорил меня.

— Ну, это первое, должен.

— Вы заметили, что я сказал «убит», потому что не буду пытаться оправдать то, что сделал. Не вам. И уж точно не себе. Это правда, что было более девяти тысяч весских причин, чтобы убить его. Все эти люди на Вильгельме Густлоффе. Но когда дело дошло до дел, только дважды встретишь меня на курок». Я пожалел плечами. — Кто они были. прочим, покойника с вами вообще ничего не связывает. Так что можешь расслабиться. Наслаждайтесь своим домом в мире. Сомневаюсь, что полиция будет задавать вопросы о нем здесь, на вилле Мореск.

«Мне приятно это слышать. Нам нравится отпугивать посетителей».

«Это всего лишь один из секретов, которые я хочу, чтобы вы сохранились, пока я буду работать в Гранд Отеле».

«Мне кажется, что ваши секреты неразрывно покрываются моими». Он вздохнул. — И едва ли я могу говорить о Гарольде Хебеле, не упомянув о фотографиях, пленке и британской секретной службе, не так ли? Моменты досуга плохо проведенной жизни сделали меня такой же уязвимой, как и ты. Но разумен ли такой образ действий, друг мой? нравится то, что мне сказали, что вы. Сэр Джон сказал, что, по его мнению, могут быть люди, которые могут искать вас. Больше шпионов. Гости отеля, которые могут оказаться убийцами. Он сказал Робин, что, по его мнению, вы с Хеннигом, вероятно, скроетесь как можно быстрее. Должен сказать, этот бассейн с креветками, который мы назвали Кап-Ферра, никогда не был таким захватывающим».

«Возможно, они придут. Возможно, меня расстреляют. Я не знаю. Люди задержали меня раньше, и я не сотрудничал. Я все еще здесь. Или, по случаю, некоторые из них. Но я устал бегать. Этот конкретный «Летучий Голландец» должен быть поставлен в порту и капитально отре обследования. Ничто из того, что ваши друзья из МИ-6 убили меня, в любом случае не было правдой — ну, возможно, что-то из этого было правдой — так что, может быть, Штази останется в покое. Но здесь, на мысе, я оставлю вас в покое, и, может быть, вы окажете мне такую же любезность. На тему друг друга мы будем молчать».

Моэм Эдд. «Я понимаю. После этого довольно неприятного периода суматохи в вашей жизни вы хотите мягко утихнуть и погрузиться в радостный покой.

Я уверен. — Что-то в этом роде, я полагаю. Я не могу быть более эмоциональным прямо сейчас».

«В этом нет ничего необычного. А уж о вас, герр Вольф, я, конечно, могу помолчать. Да, вернемся к вашей псевдониму. Но я не могу получить, что мой племянник Робин сможет сделать то же самое. Он тот, кого описательно называют болтуном».

— Но я думаю, что ты можешь контролировать его. Тем более, что все его финансовое будущее во многом зависит от вас.

"Да. Это правда." Старик приближается к своей непостижимой походке. По случаю, я думаю, что это было так. На его лице было слишком много складок и морщин, чтобы быть уверенным. Он издал громкий смешок.

«Хорошо. Это сделка».

Я встал и подошел к двери его роскошной спальни, помогая себе сигаретой из коробки на буфете. Оно было сделано из янтаря и довольно ненавистно.

— Вы мне нравитесь, герр Вольф, — сказал он. — Как бы то ни было, мне бы очень не понравилось, если бы какие-то м-люди действительно прибыли из Восточной Германии, чтобы вас задержали. Но я думаю, что вам очень рано знать. На самом деле, я в этом уверен. Так что, пожалуйста, будь добр к старику и никогда больше не приходи. Не думаю, что мои нервы выдержали. Кроме того, ты ужасно играешь в бридж.

В конце концов, я не остался на завтрак. Я быстро спустился по лестнице вилл Мореск к своей машине, не обратив внимания на Эрнеста и его предложение серебряного кофеика. Подстриженные лужайки и точные ухоженные живые изгороди из розовых и белых олеандров резко контрастировали с обломками, были внутри меня, как судимые сады были точные точность как горькое на память о том, каким пустым человеком я был и каким пустым я себя чувствовал. Сверкающие голубые стрекозы парили над поверхностью, словно летающие сапфиры. Аромат цветков апельсина и лимона мог исходить из какой-то райской части самого рая. Все в саду выглядело и ощущалось драгоценным. Все, кроме меня. Я не был там. Но все было в порядке. В моих глазах абсолютное совершенство виллы Мореск было несовершенным. Я никогда не смог бы сохранить такую связь, среди мужчин без женщин. Они были опасными действующими лицами, но для этого существует жизнь — рисковать. Я сел в машину. Он не завелся ни с первого, ни со второго раза, но с более значительным двигателем захрипел, как будто старые легкие, и я медленно поехал по гравийной дороге. В зеркале заднего вида я увидел, как Сомерсет Моэм наблюдает за моим уходом с кованого балкона перед его собственной. Он скоро умрет. Он знал это. Он уже выглядел мертвым. Теперь его мысли всегда были о смерти. Но умрет ли он раньше меня, еще неизвестно.

Я пошел в «Гранд-отель», надел визитку, поправил галстук и манжеты, изобразил улыбку, занял свое место за конторкой и стал ждать.


Немецкий реквием

Филип Керр

*

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ.

БЕРЛИН, 1947 год.

В наши дни, если вы немец, вы проводите свое время в Чистилище перед смертью, в земных страданиях за все безнаказанные и нераскаянные грехи вашей страны, до того дня, когда с помощью молитв Сил или трех из них, во всяком случае Германия окончательно очищена.

А пока мы живем в страхе. В основном это боязнь иванов, сравнимая только с почти всеобщей боязнью венерических болезней, ставших чем-то вроде эпидемии, хотя оба недуга обычно считаются синонимами.

Глава 1

Это был холодный, прекрасный день, который можно лучше всего оценить, разжигая костер и почесывая собаку. У меня не было ни того, ни другого, но тогда не было никакого топлива, и я никогда не любил собак. Но благодаря одеялу, которое я обернул вокруг ног, мне было тепло, и я только начал поздравлять себя с тем, что могу работать из дома. Гостиная превратилась в мой кабинет, когда раздался стук в дверь, считавшуюся входной. .

Я выругался и встал с дивана.

— Это займет минуту, — крикнул я через лес, — так что не уходи. Я повернул ключ в замке и начал дергать большую медную ручку. «Помогает, если ты подтолкнешь его со своей стороны», — снова закричал я. Я услышал скрежет ботинок на лестничной площадке, а затем почувствовал давление с другой стороны двери.

Наконец он содрогнулся.

Это был высокий мужчина лет шестидесяти. Своими высокими скулами, тонкой короткой мордой, старомодными бакенбардами и сердитым выражением лица он напоминал мне подлого старого царя-бабуина.

— Кажется, я что-то дернул, — проворчал он, потирая плечо.

— Прошу прощения, — сказал я и отошел в сторону, чтобы впустить его. — Здание сильно просело. Дверь нужно перевесить, но, конечно, вы не можете получить инструменты. Я проводил его в гостиную. — Тем не менее, мы здесь не так уж плохи. У нас было новое стекло, и крыша, кажется, защищает от дождя. Садиться.' Я указал на единственное кресло и занял свое место на диване.

Мужчина поставил портфель, снял котелок и с усталым вздохом сел. Он не расстегнул своего серого пальто, и я не винил его за это.

— Я видел вашу маленькую рекламу на стене Курфюрстендамм, — объяснил он.

— Вы не говорите, — сказал я, смутно припоминая слова, которые я написал на маленьком квадрате картона на прошлой неделе. Идея Кирстен. Со всеми объявлениями, рекламирующими партнеров по жизни и брачные ярмарки, которые украшали стены заброшенных зданий Берлина, я полагал, что никто не удосужится их прочитать.

Но ведь она была права.

— Меня зовут Новак, — сказал он. «Доктор Новак. Я инженер. Металлург-технолог на заводе в Вернигероде. Моя работа связана с добычей и производством цветных металлов».

— Вернигероде, — сказал я. — Это в горах Гарца, не так ли? В Восточной зоне?

Он кивнул. «Я приехал в Берлин, чтобы прочитать серию лекций в университете.

Сегодня утром я получил телеграмму в свой отель "Митропа".

Я нахмурился, пытаясь вспомнить.

— Это один из тех отелей-бункеров, — сказал Новак. На мгновение он, казалось, собирался рассказать мне об этом, но затем передумал. «Телеграмма была от моей жены, в которой она убеждала меня прервать поездку и вернуться домой».

— Какая-то особая причина?

Он передал мне телеграмму. — Там написано, что моя мать нездорова.

Я развернул газету, взглянул на машинописное сообщение и заметил, что там действительно говорилось, что она опасно больна.

— Мне жаль это слышать.

Доктор Новак покачал головой.

— Вы ей не верите?

«Я не верю, что моя жена когда-либо присылала это», — сказал он. «Моя мать действительно может быть старой, но она в удивительно хорошем здоровье. Всего два дня назад она рубила дрова.

Нет, я подозреваю, что это было сфабриковано русскими, чтобы вернуть меня как можно быстрее.

'Почему?'

«В Советском Союзе очень не хватает ученых. Я думаю, что они намерены депортировать меня на работу на одну из их фабрик».

Я пожал плечами. — Тогда зачем вообще разрешать вам ездить в Берлин?

«Это значило бы дать советской военной администрации такую степень эффективности, которой у нее просто нет. Я предполагаю, что приказ о моей депортации только что пришел из Москвы и что СМА хочет вернуть меня при первой же возможности».

— Вы телеграфировали своей жене? Чтобы это подтвердилось?

'Да. Она ответила только, что я должен приехать немедленно.

— Значит, ты хочешь знать, досталась ли она Иванам?

«Я был в военной полиции здесь, в Берлине, — сказал он, — но…

Его глубокий вздох сказал мне, с каким успехом.

— Нет, они не помогут, — сказал я. — Вы были правы, придя сюда.

— Вы можете мне помочь, герр Гюнтер?

— Это значит идти в Зону, — сказал я полупро себя, как будто меня нужно было уговорить, что я и сделал. «В Потсдам. Я знаю одного человека, которого могу подкупить в штабе Группы советских войск в Германии. Это будет стоить вам денег, и я не имею в виду пару шоколадных батончиков.

Он торжественно кивнул.

— У вас случайно не было долларов, доктор Новак?

Он покачал головой.

«Тогда есть еще вопрос моего собственного гонорара».

'Что ты предлагаешь?'

Я кивнул на его портфель. 'Что у тебя?'

— Боюсь, только бумаги.

— У тебя должно быть что-то. Думать. Возможно, что-то в вашем отеле.

Он опустил голову и еще раз вздохнул, пытаясь вспомнить то, что могло иметь какую-то ценность.

— Послушайте, герр доктор, вы задавались вопросом, что вы будете делать, если выяснится, что вашу жену удерживают русские?

— Да, — мрачно сказал он, и его глаза на мгновение остекленели.

Это было достаточно красноречиво. Дела у фрау Новак шли не очень хорошо.

— Подождите, — сказал он, засовывая руку за грудь пальто и доставая золотую перьевую ручку. — Вот это.

Он протянул мне ручку. — Это Паркер. Восемнадцать карат.

Я быстро оценил его ценность. — Около четырнадцати сотен долларов на черном рынке, — сказал я. — Да, это позаботится об Иване. Они любят перьевые ручки почти так же сильно, как часы. Я многозначительно поднял брови.

— Боюсь, я не мог расстаться с часами, — сказал Новак. — Это подарок от моей жены. Он тонко улыбнулся, поняв иронию.

Я сочувственно кивнул и решил двигаться дальше, пока чувство вины не взяло над ним верх.

«Теперь, что касается моего собственного гонорара. Вы упомянули металлургию. У вас случайно нет доступа к лаборатории, не так ли?

'Но конечно.'

— А плавильный завод?

Он задумчиво кивнул, а затем еще энергичнее, когда рассвело. — Тебе нужен уголь, не так ли?

— Можешь принести?

'Сколько ты хочешь?'

— Пятьдесят килограммов было бы в самый раз.

'Очень хорошо.'

— Возвращайся сюда через двадцать четыре часа, — сказал я ему. — К тому времени у меня должна быть информация.

Через полчаса, оставив жене записку, я вышел из квартиры и направился на вокзал.

В конце 1947 года Берлин все еще напоминал колоссальный Акрополь из рухнувшей каменной кладки и разрушенного здания, огромный и недвусмысленный мегалит отбросов войны и мощности 75 000 тонн фугасной бомбы. Беспрецедентным было разрушение, обрушившееся на столицу гитлеровских амбиций: опустошение вагнеровского масштаба, когда Кольцо замкнуло круг, окончательное озарение этих сумерек богов.

Во многих частях города от карты улиц было бы не больше пользы, чем от мойщика окон. Главные дороги извивались, как реки, вокруг высоких берегов развалин. Пешеходные дорожки круто петляли по зыбучим горам предательского щебня, которые иногда, в ненастную погоду, безошибочно давали ноздрям понять, что здесь зарыто что-то иное, чем домашняя мебель.

При недостатке компасов требовалось немало мужества, чтобы найти дорогу по факсимильным улицам, на которых только фасады магазинов и гостиниц шатались, как заброшенные съемочные площадки; и нужна была хорошая память на здания, где люди все еще жили в сырых подвалах или, что еще опаснее, на нижних этажах многоквартирных домов, с которых была аккуратно удалена целая стена, обнажив все комнаты и жизнь внутри, как в каком-то гигантском кукольном доме. : немногие рисковали подняться на верхние этажи, не в последнюю очередь потому, что было так мало неповрежденных крыш и так много опасных лестниц.

Жизнь среди обломков Германии часто была такой же небезопасной, как и в последние дни войны: здесь рухнувшая стена, там неразорвавшаяся бомба. Это все еще была лотерея.

На вокзале я купил, как я надеялся, просто выигрышный билет.

Глава 2

В ту ночь на последнем поезде обратно в Берлин из Потсдама я сидел в вагоне один. Я должен был быть осторожнее, только я был доволен собой за то, что успешно закончил дело доктора; но я также устал, так как это дело заняло почти весь день и значительную часть вечера.

Не последнюю часть моего времени занимало путешествие. Обычно это занимало в два-три раза больше времени, чем до войны; и то, что когда-то составляло полчаса пути до Потсдама, теперь заняло почти два часа. Я закрывал глаза, чтобы вздремнуть, когда поезд начал замедляться, а затем резко остановился.

Прошло несколько минут, прежде чем дверь вагона открылась, и в нее влез крупный и очень вонючий русский солдат. Он пробормотал мне приветствие, на что я вежливо кивнул. Но почти сразу же я приготовился, когда, мягко покачиваясь на своих огромных ногах, он снял с плеча свой карабин Мосина-Нагана и привел в действие затвор.

Вместо того, чтобы направить его на меня, он повернулся и выстрелил из окна вагона, и после небольшой паузы мои легкие снова зашевелились, когда я понял, что он подавал сигналы вознице.

Русский рыгнул, тяжело сел, когда поезд снова тронулся, тыльной стороной грязной руки смахнул барашковую шапку и, откинувшись, закрыл глаза.

Я вытащил из кармана пальто экземпляр британской газеты «Телеграф». Не сводя глаз с Ивана, я сделал вид, что читаю. Большинство новостей было о преступлениях: изнасилования и грабежи в Восточной зоне были так же распространены, как дешевая водка, которая чаще всего служила поводом для их совершения. Иногда казалось, что Германия все еще находится в кровавых тисках Тридцатилетней войны.

Я знал всего несколько женщин, которые не могли описать случай, когда их изнасиловал или домогался русский. И даже если сделать поправку на фантазии нескольких невротиков, все равно было ошеломляющее количество преступлений на сексуальной почве. Моя жена знала нескольких девушек, подвергшихся нападению совсем недавно, накануне тридцатой годовщины русской революции. Одна из этих девушек, изнасилованная не менее чем пятью красноармейцами в полицейском участке в Рангсдорфе и в результате заразившаяся сифилисом, пыталась возбудить уголовное дело, но оказалась подвергнутой принудительному медицинскому освидетельствованию и обвинению в проституции. Но были и такие, кто говорил, что иваны просто забрали силой то, что немецкие женщины охотно продавали британцам и американцам.

Жалобы в советскую комендатуру на то, что вас ограбили красноармейцы, были так же напрасны. Вам, вероятно, сообщили, что «все, что есть у немецкого народа, — это дар народа Советского Союза». Этого было достаточно для беспорядочного грабежа по всей Зоне, и иногда вам везло, если вы выживали, чтобы сообщить об этом. Разбои Красной Армии и ее многочисленных дезертиров сделали путешествие по Зоне немногим менее опасным, чем бегство на «Гинденбурге». Путешественников железной дороги Берлин-Магдебург раздевали донага и сбрасывали с поезда; а дорога из Берлина в Лейпциг была настолько опасной, что автомобили часто ехали колонной: «Телеграф» сообщил об ограблении, когда четверо боксеров, направлявшихся на бой в Лейпциг, были задержаны и у них отобрали все, кроме их жизней. Наиболее известными из всех были семьдесят пять ограблений, совершенных бандой «Голубой лимузин», которая действовала на дороге Берлин-Михендорф и среди ее лидеров был вице-президент контролируемой Советским Союзом Потсдамской полиции.

Людям, которые думали о посещении Восточной зоны, я говорил «не надо»; и тогда, если они все еще хотели идти, я говорил: «Не носите наручных часов, Иваны любят их красть; не носите ничего, кроме своего самого старого пальто и ботинок, качество которых нравится Иванам; не спорь и не отвечай, Иваны не прочь пристрелить тебя; если вы должны поговорить с ними, говорите громко об американских фашистах; и не читайте никаких газет, кроме их собственной Taegliche Rundschau.

Все это был хороший совет, и я бы хорошо поступил, если бы принял его сам, потому что Иван в моей коляске вдруг вскочил на ноги и нетвердо стал надо мной.

«Виходеетее (вы выходите)?» Я спросил его.

Он глупо моргнул, а затем злобно уставился на меня и мою газету, прежде чем вырвать ее из моих рук.

Это был тип горца, большой тупой чеченец с миндалевидными черными глазами, шишковатой челюстью, широкой, как степь, и грудью, как перевернутый колокол: такой Иван, над которым мы шутили, как они не знают, что такое туалеты и как они кладут еду в унитазы, думая, что это холодильники (некоторые из этих историй даже были правдой).

— Лжы (лжет), — прорычал он, размахивая лежащей перед ним бумагой, из его открытого, истекающего слюной рта виднелись большие желтые бордюрные камни зубов. Поставив ботинок на сиденье рядом со мной, он наклонился ближе. — Лганьо, — повторил он тоном ниже, чем запах колбасы и пива, который его дыхание доносило до моих беспомощно раздувающихся ноздрей. Казалось, он почувствовал мое отвращение и прокрутил мысль об этом в своей седой голове, как леденец. Уронив Телеграф на пол, он протянул мозолистую руку.

— Ya hachoo padarok, — сказал он, а затем медленно по-немецки: — Я хочу подарок.

Я ухмыльнулся ему, кивая как идиот, и понял, что мне придется убить его или быть убитым самому. — Падарок, — повторил я. «Падарок».

Я медленно встал и, все еще ухмыляясь и кивая, осторожно оттянул рукав левой руки, обнажая голое запястье. Иван к этому времени тоже ухмылялся, думая, что он на верном пути. Я пожал плечами.

— Оо меня нет часов, — сказал я, пояснив, что у меня нет часов, чтобы дать ему.

«Што оо вас есть (что у вас есть)?»

— Ничего, — сказал я, качая головой и приглашая его обыскать карманы моего пальто.

'Ничего.'

'Што оо вас есть? — повторил он, на этот раз громче.

Это было, подумал я, как если бы я разговаривал с бедным доктором Новаком, чью жену, как я мог подтвердить, действительно удерживала МВД. Пытаясь выяснить, чем он мог бы торговать.

— Ничего, — повторил я.

Ухмылка исчезла с лица Ивана. Он плюнул на пол вагона.

«Врун (лжец)», — прорычал он и толкнул меня в руку.

Я покачал головой и сказал ему, что не вру.

Он снова потянулся, чтобы подтолкнуть меня, только на этот раз он остановился и ухватился за рукав грязным пальцем и большим пальцем. «Дорага (дорогая)», — сказал он с благодарностью, ощупывая материал.

Я покачал головой, но пальто было черное кашемировое, такое пальто мне в Зоне носить было нечего, и спорить было бесполезно: Иван уже расстегивал ремень.

— Ya hachoo vashi koyt, — сказал он, снимая свою хорошо залатанную шинель. Затем, перешагнув с другой стороны вагона, он распахнул дверь и сообщил мне, что либо я могу отдать пальто, либо он выбросит меня из поезда.

Я не сомневался, что он вышвырнет меня, отдам я ему свое пальто или нет. Пришла моя очередь плюнуть.

«Ну, нельзя (ничего не делать), — сказал я. — Ты хочешь это пальто? Подойди и возьми, тупая свинья, гадкий, тупой крысянин. Давай, возьми это у меня, пьяный ублюдок.

Иван сердито зарычал и поднял свой карабин с места, где он его оставил. Это была его первая ошибка. Увидев, как он дал сигнал машинисту, выстрелив в окно, я понял, что боевого патрона в казенной части быть не могло. Это был дедуктивный процесс, который он проделал всего на мгновение позади меня, но к тому времени, когда он во второй раз отрабатывал затвор, я вонзил носок своего ботинка ему в пах.

Карабин со звоном упал на пол, а Иван болезненно согнулся и одной рукой полез между ног, другой сильно хлестнул, нанеся мне мучительный удар по бедру, отчего нога стала мертвой, как баранина.

Когда он снова выпрямился, я махнул правой и обнаружил, что мой кулак крепко застрял в его большой лапе. Он схватил меня за горло, и я ударил его головой по лицу, что заставило его выпустить мой кулак, когда он инстинктивно сжал свой нос размером с репу. Я снова замахнулся, и на этот раз он пригнулся и схватил меня за лацканы пальто.

Это была его вторая ошибка, но на короткую озадаченную полсекунды я ее не осознал. Он необъяснимо вскрикнул и, пошатываясь, отшатнулся от меня, его руки были подняты в воздух перед ним, как отскребший хирург, его разорванные кончики пальцев были залиты кровью. Только тогда я вспомнил о бритвенных лезвиях, которые много месяцев назад пришил себе под лацканы именно на этот случай.

Моя летающая снасть отнесла его рухнувшим на пол на полметра от открытой двери быстро идущего поезда. Лежа на его брыкающихся ногах, я изо всех сил пытался помешать Ивану забраться обратно в карету. Руки, липкие от крови, вцепились мне в лицо, а затем отчаянно сомкнулись вокруг моей шеи. Его хватка усилилась, и я услышала, как воздух вырывается из моего собственного горла, словно звук эспрессо-машины.

Я сильно ударил его под подбородок, не один, а несколько раз, а затем прижал к нему ладонь, пытаясь вытолкнуть его обратно в мчащийся ночной воздух. Кожа на моем лбу натянулась, когда я задыхалась.

Страшный рев наполнил мои уши, как будто граната разорвалась прямо перед моим лицом, и на секунду его пальцы как будто разжались. Я сделал выпад ему в голову и попал в пустое пространство, которое теперь милосердно обозначал резко обрубленный обрубок окровавленного человеческого позвонка. Дерево или, возможно, телеграфный столб аккуратно обезглавили его.

Моя грудь была похожа на мешок с кроликами, я рухнула обратно в карету, слишком измученная, чтобы поддаться приступу тошноты, которая начала настигать меня. Но еще через несколько секунд я уже не мог сопротивляться этому и, вызванный внезапным сужением желудка, меня обильно вырвало на тело мертвого солдата.

Прошло несколько минут, прежде чем я почувствовал в себе достаточно сил, чтобы выбросить труп за дверь, а карабин быстро последовал за ним. Я подобрал с сиденья вонючую шинель Ивана, чтобы тоже выбросить ее, но ее тяжесть заставила меня задуматься. Обыскав карманы, я нашел автомат 38-го калибра чехословацкого производства, несколько наручных часов, вероятно, все украденных, и полупустую бутылку «Московской». Решив сохранить ружье и часы, я откупорил водку, вытер горлышко и поднял бутылку к морозному ночному небу.

«Алиа раси бо сун (Боже, храни тебя)», — сказал я и сделал большой глоток.

Тогда я бросил бутылку и шинель с поезда и закрыл дверь.

Еще на вокзале снег плыл в воздухе клочьями пуха и собирался в небольшие лыжные спуски в углу между станционной стеной и дорогой. Было холоднее, чем за всю неделю, и в небе висела угроза чего-то похуже. Туман лежал на белых улицах, как сигарный дым на хорошо накрахмаленной скатерти. Неподалеку горел уличный фонарь, не очень ярко, но все же достаточно ярко, чтобы осветить мое лицо для пристального внимания британского солдата, бредущего домой с несколькими бутылками пива в каждой руке. Озадаченная ухмылка опьянения на его лице сменилась чем-то более осмотрительным, когда он увидел меня, и он выругался, что звучало как испуг.

Я быстро прохромала мимо него и услышала звук разбивающейся о дорогу бутылки, выскользнувшей из нервных пальцев. Мне вдруг пришло в голову, что мои руки и лицо покрыты кровью Ивана, не говоря уже о моей собственной. Должно быть, я выглядел как последняя тога Юлия Цезаря.

Нырнув в ближайший переулок, я умылся снегом. Казалось, что он удалил не только кровь, но и кожу, и, вероятно, мое лицо стало таким же красным, как и раньше. Мой ледяной туалет закончился, я пошел дальше, как только мог, и добрался до дома без дальнейших приключений.

Было полночь, когда я плечом открыл входную дверь, по крайней мере, войти было легче, чем выйти. Ожидая, что моя жена будет в постели, я не удивился, обнаружив, что в квартире темно, но, войдя в спальню, увидел, что ее там нет.

Я опустошил карманы и приготовился ко сну.

Разложенные на туалетном столике часы Ивана — «Ролекс», «Микки Маус», золотой «Патек» и «Докса» — все работали и настраивались с точностью до одной-двух минут друг от друга. Но зрелище такого точного хронометража, казалось, только подчеркивало опоздание Кирстен. Я мог бы беспокоиться за нее, если бы не мои подозрения относительно ее местонахождения и того, что она делает, и того факта, что я был измотан до чертиков.

Мои руки дрожали от усталости, моя кора болела так, как будто меня колотили мясорубкой, я дополз до постели с таким же воодушевлением, как если бы меня выгнали из людей, чтобы есть траву, как вол.

Глава 3

Я проснулся от звука далекого взрыва. Они всегда взрывали опасные руины. Волчий вой ветра хлестал в окно, и я прижимался ближе к теплому телу Кирстен, пока мой разум медленно расшифровывал подсказки, которые вели меня обратно в темный лабиринт сомнений: запах на ее шее, сигаретный дым прилипал к ее волосам.

Я не слышал, как она легла спать.

Постепенно стал давать о себе знать дуэт боли между правой ногой и головой, и, закрыв глаза, я застонал и устало перекатился на спину, вспоминая ужасные события прошлой ночи. Я убил человека. Хуже всего то, что я убил русского солдата. Я знал, что то, что я действовал в порядке самообороны, не имело бы большого значения для назначенного Советским судом суда. Штраф за убийство бойцов Красной Армии был только один.

Теперь я спросил себя, сколько людей могли видеть меня идущим от Потсдамского железнодорожного вокзала с руками и лицом южноамериканского охотника за головами. Я решил, что по крайней мере на несколько месяцев будет лучше, если я буду держаться подальше от Восточной зоны. Но, глядя на поврежденный бомбой потолок спальни, я вспомнил о возможности того, что Зона может прийти ко мне: там был Берлин, открытый участок обшивки на безукоризненной штукатурке, в то время как в углу спальней был мешок со строительным гипсом с черного рынка, которым я однажды собирался замазать ее. Мало кто, в том числе и я, не верил, что Сталин намеревался выполнить аналогичную миссию, чтобы прикрыть небольшой голый клочок свободы, которым был Берлин.

Я встал со своей стороны кровати, умылся в кувшине, оделся и пошел на кухню за завтраком.

На столе было несколько продуктов, которых не было накануне вечером: кофе, масло, банка сгущенного молока и пара плиток шоколада, все из Почтовой биржи или ПХ, единственных магазинов, где что-то есть, и магазины, предназначенные только для американских военнослужащих. Нормирование означало, что немецкие магазины опустошались почти сразу же, как поступали припасы.

Любая еда приветствовалась: по картам на общую сумму менее 3500 калорий в день между Кирстен и мной, мы часто голодали. Я потерял более пятнадцати килограммов с конца войны. В то же время я сомневался в способе Кирстен получить эти дополнительные материалы. Но на время я отбросил свои подозрения и поджарил несколько картофелин с суррогатной кофейной гущей, чтобы придать им вкус.

Призванная запахом готовки, в дверях кухни появилась Кирстен.

— Хватит на двоих? она спросила.

— Конечно, — сказал я и поставил перед ней тарелку. Теперь она заметила синяк на моем лице.

— Боже мой, Берни, что, черт возьми, с тобой случилось?

— У меня была стычка с Иваном прошлой ночью. Я позволил ей коснуться моего лица и на короткое время продемонстрировать свою заботу, прежде чем сесть завтракать. «Ублюдок пытался меня ограбить. Мы помолчали минуту, а потом он ушел. Я думаю, у него, должно быть, был напряженный вечер. Он оставил часы.

Я не собирался говорить ей, что он мертв. Не было никакого смысла в том, чтобы мы оба беспокоились.

'Я их видел. Они хорошо выглядят. Должно быть, там стоит пара тысяч долларов.

«Сегодня утром я пойду в Рейхстаг и посмотрю, не найду ли я каких-нибудь иванов, чтобы купить их».

— Будьте осторожны, он не придет туда искать вас.

'Не волнуйся. Я буду в порядке. Я засунул в рот картошки, взял банку с американским кофе и бесстрастно уставился на нее. — Немного поздновато прошлой ночью, не так ли?

— Когда я пришел домой, ты спал как младенец. Кирстен провела ладонью по волосам и добавила: «Вчера мы были очень заняты. Один из янки занял это место на праздновании своего дня рождения.

'Я понимаю.'

Моя жена была школьной учительницей, но работала официанткой в американском баре в Целендорфе, который был открыт только для американских военнослужащих. Под пальто, которое холод заставлял ее носить в нашей квартире, она уже была одета в красное ситцевое платье и крошечный передник с оборками, которые были ее униформой.

Я взвесил кофе в руке. — Ты украл эту партию?

Она кивнула, избегая моего взгляда.

— Не знаю, как вам это сходит с рук, — сказал я. — Они не удосужились обыскать кого-нибудь из вас? Разве они не замечают недостатка в кладовой?

Она смеялась. — Ты не представляешь, сколько еды в этом месте. Эти янки потребляют более 4000 калорий в день. Солдат съедает ваш месячный мясной паек всего за одну ночь, и у него еще остается место для мороженого. Она покончила с завтраком и достала из кармана пальто пачку «Лаки Страйк». 'Хочу один?'

— Ты их тоже украл? Но я все равно взял одну и склонил голову перед спичкой, которую она зажигала.

— Всегда сыщик, — пробормотала она, добавляя несколько раздраженнее, — на самом деле это подарок одного из янки. Некоторые из них просто мальчики, знаете ли. Они могут быть очень добрыми.

«Держу пари, что они могут», — услышал я собственный рык.

— Они любят поговорить, вот и все.

«Я уверен, что ваш английский должен улучшаться». Я широко улыбнулась, чтобы смягчить сарказм в голосе. Это было не время. Во всяком случае, еще нет. Я подумал, не скажет ли она что-нибудь о флаконе «Шанель», который я недавно нашел спрятанным в одном из ее ящиков. Но она не упомянула об этом.

Спустя долгое время после того, как Кирстен ушла в закусочную, в дверь постучали.

Все еще нервничая из-за смерти Ивана, я сунул его автомат в карман пиджака, прежде чем ответить.

'Кто здесь?'

— Доктор Новак.

Наше дело было быстро завершено. Я объяснил, что мой осведомитель из штаб-квартиры GSOV одним телефонным звонком по стационарному телефону в полицию Магдебурга, ближайшего города в Зоне к Вернигероде, подтвердил, что фрау Новак действительно содержится под «защитной охраной» МВД. По возвращении Новака домой его и его жену должны были немедленно депортировать за «работу, имеющую жизненно важное значение для интересов народов Союза Советских Социалистических Республик» в город Харьков на Украине.

Новак мрачно кивнул. — Это последует, — вздохнул он. «Большая часть их металлургических исследований сосредоточена там».

'Что будешь делать?' Я спросил.

Он покачал головой с таким унылым видом, что мне стало его даже жаль. Но не так жалко, как фрау Новак. Она застряла.

— Что ж, вы знаете, где меня найти, если я смогу быть вам еще чем-нибудь полезен.

Новак кивнул на мешок с углем, который я помог ему вынести из такси, и сказал: «По выражению вашего лица я должен предположить, что вы заработали этот уголь».

— Скажем так, если сжечь все сразу, в комнате и вполовину не будет так жарко. Я сделал паузу. — Это не мое дело, доктор Новак, но вы вернетесь?

— Ты прав, это не твое дело.

Я все равно пожелал ему удачи, а когда он ушел, отнес в гостиную лопату угля и с заботой, которую только нарушало мое растущее предвкушение того, что мне снова станет тепло в моем доме, я развел и зажег огонь в доме. плита.

Я приятно провел утро, лежа на диване, и был почти склонен остаться дома до конца дня. Но днем я нашел в шкафу трость и, прихрамывая, дошел до Курфюрстендамм, где, простояв в очереди не меньше получаса, сел на трамвай, идущий на восток.

«Черный рынок», — крикнул кондуктор, когда мы увидели старый разрушенный Рейхстаг, и трамвай опустел.

Ни один немец, каким бы респектабельным он ни был, время от времени не считал себя выше мелкой торговли на черном рынке, и при среднем еженедельном доходе около 200 марок, достаточном для покупки пачки сигарет, даже у законных предприятий было много поводов полагаться на черный рынок. товары для оплаты труда сотрудников. Люди использовали свои практически бесполезные рейхсмарки только для того, чтобы платить за квартиру и покупать свои мизерные пайки. Для изучающего классическую экономику Берлин представил идеальную модель делового цикла, определяемого жадностью и нуждой.

Перед почерневшим рейхстагом, на поле размером с футбольное поле, сбились в заговорщицкие узлы до тысячи человек, держа в руках то, что они пришли продать перед собой, как паспорта на оживленной границе: пакеты. сахарина, сигарет, иголок для швейных машин, кофе, продуктовых талонов (в основном поддельных), шоколада и презервативов. Другие бродили вокруг, с преднамеренным пренебрежением поглядывая на предметы, выставленные для осмотра, и разыскивая то, что они пришли купить. Здесь не было ничего, что нельзя было бы купить: все, что угодно, от документов, подтверждающих право собственности, до какой-нибудь разбомбленной собственности и поддельного сертификата о денацификации, гарантирующего, что предъявитель свободен от нацистской «заразы» и, следовательно, может быть использован в каком-либо качестве, которое подпадало под действие союзнических правил. управление, будь то дирижер оркестра или дворник.

Но торговать приезжали не только немцы. Отнюдь не. Французы приезжали покупать украшения для своих подружек, а британцы покупали фотоаппараты для отдыха на море. Американцы покупали антиквариат, искусно подделанный в одной из многочисленных мастерских на Савиньиплац. А Иваны пришли месяцы долга тратить на часы; или я так надеялся.

Я занял позицию рядом с человеком на костылях, чья жестяная нога торчала из верхней части рюкзака, который он нес на спине. Я держал часы за ремешки. Через некоторое время я дружелюбно кивнул своему одноногому соседу, у которого, видимо, не было ничего, что он мог бы показать, и спросил, что он продает.

Он дернул затылком на свой рюкзак. — Моя нога, — сказал он без тени сожаления.

'Это очень плохо.'

На его лице отразилось тихое смирение. Потом он посмотрел на мои часы. — Мило, — сказал он. — Минут пятнадцать назад здесь был Айвен, который искал хорошие часы. За 10 процентов я постараюсь найти его для вас.

Я пытался сообразить, как долго мне придется стоять на морозе, прежде чем совершить продажу. «Пять», — услышал я свой собственный голос. — Если он купит.

Человек кивнул и, шатаясь, двинулся на треножнике в направлении Оперного театра Кролла. Через десять минут он вернулся, тяжело дыша, в сопровождении не одного, а двух русских солдат, которые после долгих споров купили Микки Мауса и золотой Patek за 1700 долларов.

Когда они ушли, я отлепил девять засаленных бумажек с пачки, взятой у Иванов, и передал им.

— Может быть, теперь ты сможешь держаться за свою ногу.

«Возможно», — фыркнул он, но позже я видел, как он продал его за пять коробок «Винстона».

В тот день мне больше не повезло, и, пристегнув к запястьям двое оставшихся часов, я решил пойти домой. Но, проходя вблизи призрачной ткани Рейхстага с его замурованными окнами и ненадежным на вид куполом, мое мнение было изменено одним конкретным фрагментом граффити, который был нарисован там и воспроизводился на слизистой оболочке моего живота: «Что? наши женщины заставляют немца плакать, а солдат кончает в штаны».

Поезд до Целендорфа и американского сектора Берлина высадил меня совсем недалеко к югу от Кронпринценаллее и американского бара «Джонни», где работала Кирстен, менее чем в километре от штаба вооруженных сил США.

Уже стемнело, когда я нашел «У Джонни» — яркое, шумное место с запотевшими окнами и несколькими джипами, припаркованными перед входом. Вывеска над дешевым входом гласила, что бар открыт только для первоклассников, кем бы они ни были. За дверью стоял старик с сутулостью, как у иглу, один из многих тысяч городских сборщиков чаевых, которые зарабатывали на жизнь собиранием окурков: как и у проституток, у каждого сборщика чаевых был свой ритм, с тротуарами за пределами Америки. бары и клубы, самые желанные из всех, где в хороший день мужчина или женщина могли достать до сотни окурков в день: этого хватило бы на десять или пятнадцать целых сигарет и стоило в общей сложности около пяти долларов.

— Эй, дядя, — сказал я ему, — хочешь заработать четыре винстона? Я вынул пачку, купленную в Рейхстаге, и высыпал четыре на ладонь. Слезящиеся глаза мужчины жадно перебегали с сигарет на мое лицо.

— Что за работа?

— Два сейчас, два, когда ты придешь и скажешь мне, когда эта дама выйдет отсюда. Я дал ему фотографию Кирстен, которую хранил в бумажнике.

— Очень привлекательная штука, — усмехнулся он.

— Неважно. Я ткнул пальцем в грязное на вид кафе дальше по Кронпринценаллее, в направлении американского военного штаба. — Видишь это кафе? Он кивнул. — Я буду ждать там.

Сборщик чаевых отсалютовал пальцем и, быстро надев фотографию и двух Уинстонов, начал поворачиваться назад, чтобы осмотреть свои каменные плиты. Но я держал его за грязный носовой платок, повязанный вокруг его щетинистой шеи. — Не забудь сейчас, хорошо? — сказал я, крепко скручивая его. «Это похоже на хороший бит.

Так что я буду знать, где искать, если ты не забудешь подойти и сказать мне. Понял?'

Старик, казалось, почувствовал мое беспокойство. Он ужасно ухмыльнулся. — Возможно, она и забыла вас, сэр, но можете не сомневаться, я этого не забуду. Его лицо, пол гаража из блестящих пятен и маслянистых пятен, покраснело, когда я на мгновение сжала хватку.

— Смотри, чтобы не было, — сказал я и отпустил его, чувствуя некоторую долю вины за то, что так грубо с ним обращался. Я вручил ему еще одну сигарету в качестве компенсации и, не принимая во внимание его преувеличенное одобрение моей хорошей репутации, пошел по улице к грязному кафе.

Мне показалось, что прошло несколько часов, но не два, я молча сидел, потягивая большой и невкусный бренди, выкуривая несколько сигарет и прислушиваясь к голосам вокруг себя. Когда за мной пришел сборщик чаевых, на его золотушном лице появилась торжествующая ухмылка. Я последовал за ним наружу и обратно на улицу.

— Леди, сэр, — сказал он, настойчиво указывая на железнодорожную станцию. — Она пошла туда. Он сделал паузу, когда я заплатил ему оставшуюся часть гонорара, а затем добавил: «С ее шСтци. Капитан, я думаю. Во всяком случае, красивый молодой парень, кем бы он ни был.

Я не стал больше слушать и пошел так быстро, как только мог, в указанном им направлении.

Вскоре я увидел Кирстен и сопровождавшего ее американского офицера, обнимавшего ее за плечи. Я следовал за ними на расстоянии, полная луна давала мне ясное представление об их неторопливом движении, пока они не подошли к разрушенному многоквартирному дому с шестью слоями слоеного теста, рухнувшими один на другой. Они исчезли внутри. Должен ли я идти за ними, спросил я себя. Мне нужно было все видеть?

Горькая желчь просачивалась из моей печени, чтобы разрушить жирные сомнения, которые тяготили мой живот.

Как комаров, я услышал их раньше, чем увидел. Их английский был более беглым, чем я понимал, но она, казалось, объясняла, что не может опаздывать домой две ночи подряд. Облако плыло по луне, затемняя пейзаж, и я прокрался за огромную кучу осыпи, откуда, как я думал, мне будет лучше видно. Когда облако плыло дальше и лунный свет неугасал сквозь голые стропила крыши, я ясно видел их, теперь молчавших. На мгновение они стали факсимиле невинности, когда она преклонила перед ним колени, а он возложил руки ей на голову, как бы произнося святое благословение. Я недоумевал, почему голова Кирстен должна качаться на ее плечах, но когда он застонал, мое понимание происходящего было столь же быстрым, как и сопровождавшее его чувство пустоты.

Я молча улизнул и напился до беспамятства.

Глава 4

Я провел ночь на диване, что Кирстен, уснувшая в постели к тому времени, когда я, наконец, доковылял до дома, ошибочно приписала бы выпивке в моем дыхании. Я притворялся спящим, пока не услышал, как она вышла из квартиры, хотя я не мог избежать ее поцелуя меня в лоб, прежде чем она ушла. Она насвистывала, спускаясь по лестнице на улицу. Я встал и наблюдал за ней из окна, пока она шла на север по Фазаненштрассе к станции Зоопарк и ее поезду в Целендорф.

Когда я потерял ее из виду, я попытался спасти какой-то остаток себя, с которым я мог встретить день. Голова пульсировала, как у возбужденного добермана, но после умывания ледяной фланелью, пары чашек капитанского кофе и сигареты мне стало немного лучше. Тем не менее, я был слишком занят воспоминаниями о том, как Кирстен франчила американского капитана, и мыслями о вреде, который я мог ему причинить, чтобы даже помнить о вреде, который я уже причинил солдату Красной Армии, и я не был так осторожен в ответах. стук в дверь, как и следовало ожидать.

Русский был невысокого роста, но все же был выше самого высокого человека в Красной Армии, благодаря трем золотым звездам и голубой тесьме на серебряных погонах шинели, указывающих на то, что он полковник, полковник МВД Советская тайна политическая полиция.

— Герр Гюнтер? — вежливо спросил он.

Я угрюмо кивнул, злясь на себя за то, что не был более осторожен. Я подумал, где я оставил ружье мертвого Ивана и осмелился ли я вырваться из-за него. Или он поручит людям ждать у подножия лестницы именно на такой случай?

Офицер снял фуражку, щелкнул каблуками, как пруссак, и боднул в воздух головой. — Палковник Порошин, к вашим услугам. Могу ли я войти?' Он не стал ждать ответа. Он был не из тех, кто привык ждать чего-либо, кроме собственного ветра.

Полковнику было не больше тридцати лет, и он носил длинные для солдата волосы. Оттолкнув его от своих бледно-голубых глаз и вернув его через узкую голову, он изобразил видимость улыбки, когда повернулся ко мне лицом в моей гостиной. Он наслаждался моим дискомфортом.

— Это герр Бернхард Гюнтер, не так ли? Я должен быть уверен.

Знать свое имя таким было немного неожиданно. Как и красивый золотой портсигар, который он резко открыл передо мной. Загар на кончиках его мертвых пальцев свидетельствовал о том, что он не столько занимается продажей сигарет, сколько их курением. А МВД обычно не удосужилось закурить с человеком, которого собирались арестовать. Так что я взял один и признал свое имя.

Он сунул сигарету в челюсть своего фонаря и достал такую же сигарету Dunhill, чтобы зажечь нас обоих.

-- А вы, -- он вздрогнул, когда ему в глаза хлынул дым, -- ш'пек, что по-немецки?

— Частный детектив, — сказал я, автоматически переводя и почти в тот же момент сожалея о своей спешке.

Брови Порошина приподнялись на высоком лбу. — Ну-ну, — заметил он с тихим удивлением, быстро перешедшим сначала в интерес, а потом в садистское удовольствие, — вы говорите по-русски.

Я пожал плечами. 'Немного.'

— Но это не обычное слово. Не для тех, кто лишь немного говорит по-русски. Шпек - это также русское слово, обозначающее соленый свиной жир. Вы и это знали?

'Нет я сказала. Но, будучи советским военнопленным, я съел достаточно его намазанного на грубом черном хлебе, чтобы слишком хорошо его знать. Он догадался?

«Nye Shooti (серьезно)?» он ухмыльнулся. 'Бьюсь об заклад, вы. Держу пари, ты знаешь, что я из МВД, а? Теперь он громко рассмеялся. «Видишь, как хорошо я справляюсь со своей работой?

Я не разговаривал с вами пять минут и уже могу сказать, что вы стараетесь скрыть, что хорошо говорите по-русски. Но почему?'

— Почему бы вам не сказать мне, чего вы хотите, полковник?

— Ну же, — сказал он. «Как офицер разведки, я вполне естественно задаюсь вопросом, почему. Вы лучше всех должны понимать такое любопытство, да?

Дым тянулся из его акульего носа, когда он поджал губы в извиняющейся гримасе.

— Немцам не подобает быть слишком любопытными, — сказал я. — Не в эти дни.

Он пожал плечами, подошел к моему столу и посмотрел на лежавшие на нем двое часов. — Возможно, — задумчиво пробормотал он.

Я надеялся, что он не посмеет открыть ящик, куда я, как теперь вспомнил, положил автомат мертвого Ивана. Пытаясь вернуть его к тому, о чем он хотел меня видеть, я сказал: — А не правда ли, что в вашей зоне запрещены все частные детективные и информационные агентства?

Наконец он отошел от стола.

Верно (совершенно верно), герр Гюнтер. И это потому, что такие институты бесполезны в условиях демократии».

Порошин цокнул, когда я начал его перебивать.

— Нет, пожалуйста, не говорите этого, герр Гюнтер. Вы хотели сказать, что Советский Союз вряд ли можно назвать демократией. Но если бы вы это сделали, товарищ председатель мог бы услышать вас и подослать таких ужасных людей, как я, чтобы похитить вас и вашу жену.

«Конечно, мы оба знаем, что в этом городе теперь зарабатывают на жизнь только проститутки, спекулянты и шпионы. Всегда будут проститутки, а фарцовщики продержатся только до тех пор, пока немецкая валюта останется нереформированной. Остаётся шпионить. Это новая профессия, герр Гюнтер. Вы должны забыть о том, чтобы быть частным детективом, когда есть так много новых возможностей для таких людей, как вы.

— Звучит почти так, как будто вы предлагаете мне работу, полковник.

Он криво улыбнулся. — Неплохая идея. Но я пришел не за этим. Он оглянулся на кресло. — Могу я сесть?

'Будь моим гостем. Боюсь, я не могу предложить вам ничего, кроме кофе.

— Спасибо, нет. Я нахожу это довольно возбуждающим напитком.

Я устроился на диване и стал ждать, когда он начнет.

— У нас есть общий друг, Эмиль Беккер, который, как вы говорите, забрался на кухню дьявола.

— Беккер? Я на мгновение задумался и вспомнил лицо из русского наступления 1941 года; а до этого в рейхскриминальной полиции Крипо. — Я давно его не видел. Я бы не назвал его другом, но что он сделал? За что вы его держите?

Порошин покачал головой. 'Ты не понимаешь. У него проблемы не с нами, а с американцами. Точнее, их венской военной полиции.

— Значит, если вы его не поймали, а американцы поймали, значит, он действительно совершил преступление.

Порошин проигнорировал мой сарказм. — Ему предъявлено обвинение в убийстве американского офицера, армейского капитана.

«Ну, нам всем когда-то хотелось это сделать». Я покачал головой на вопросительный взгляд Порошина. — Нет, это не имеет значения.

— Здесь важно то, что Беккер не убивал этого американца, — твердо сказал он.

«Он невиновен. Тем не менее у американцев хорошее дело, и он непременно повесится, если ему кто-то не поможет».

«Я не вижу, что я могу сделать».

— Естественно, он хочет нанять вас в качестве частного детектива. Чтобы доказать его невиновность. За это он щедро заплатит вам. Выиграете или проиграете, сумма 5000 долларов.

Я услышал свой свист. 'Это много денег.'

— Половину нужно заплатить сейчас, золотом. Остаток должен быть оплачен по прибытии в Вену.

— А какой вам во всем этом интерес, полковник?

Он согнул шею в узком воротнике безупречной туники. — Как я уже сказал, Беккер — мой друг.

— Не могли бы вы объяснить, как?

— Он спас мне жизнь, герр Гюнтер. Я должен сделать все, что в моих силах, чтобы помочь ему. Но мне было бы политически трудно официально помогать ему, как вы понимаете.

— Откуда ты так хорошо знаешь пожелания Беккера в этом деле? Я с трудом могу представить, что он звонит вам из американской тюрьмы.

— У него, конечно, есть адвокат. Это адвокат Беккера попросил меня найти вас; и просить вас помочь вашему старому товарищу.

«Он никогда не был таким. Это правда, когда-то мы работали вместе. Но, старые товарищи, нет.

Порошин пожал плечами. 'Как хочешь.'

«Пять тысяч долларов. Откуда у Беккера 5000 долларов?

«Он находчивый человек».

— Это одно слово. Что он сейчас делает?'

— Он занимается импортом и экспортом здесь и в Вене.

— Довольно милый эвфемизм. Черный рынок, я полагаю.

Порошин виновато кивнул и протянул мне еще одну сигарету из своего золотого портсигара. Я медленно выкурил, гадая, какой небольшой процент всего этого может быть на уровне.

— Ну, что ты скажешь?

— Я не могу этого сделать, — наконец сказал я. — Сначала я назову вам вежливую причину.

Я встал и подошел к окну. На улице внизу стоял сверкающий новенький БМВ с российским вымпелом на капоте; на него опирался крупный, крепкий на вид красноармеец.

— Полковник Порошин, от вашего внимания не ускользнуло, что въезжать и выезжать из этого города не становится легче. Ведь у вас Берлин окружен половиной Красной Армии. Но помимо обычных ограничений на поездки, затрагивающих немцев, за последние несколько недель дела, кажется, действительно ухудшились, даже для ваших так называемых союзников. И с таким количеством перемещенных лиц, пытающихся попасть в Австрию нелегально, австрийцы вполне довольны тем, что поездки туда не поощряются. Все в порядке. Это вежливая причина.

— Но все это не проблема, — спокойно сказал Порошин. «Для такого старого друга, как Эмиль, я с удовольствием потяну несколько проводов. Железнодорожные ордера, розовый пропуск, билеты — все это можно легко исправить. Вы можете доверить мне все необходимые приготовления.

— Ну, я полагаю, это вторая причина, по которой я не собираюсь этого делать. Менее вежливая причина. Я не доверяю вам, полковник. Почему я должен? Ты говоришь о том, что подергаешь за ниточки, чтобы помочь Эмилю. Но вы могли бы так же легко потянуть их в другую сторону. Вещи довольно непостоянны на вашей стороне забора. Я знаю человека, который вернулся с войны и обнаружил, что в его доме живут чиновники коммунистической партии, чиновники, для которых не было ничего проще, чем дернуть за несколько ниточек, чтобы обеспечить его отправку в сумасшедший дом только для того, чтобы они могли сохранить дом.

— И всего месяц или два назад я оставил пару друзей, выпивавших в баре в вашем районе Берлина, только для того, чтобы потом узнать, что через несколько минут после моего ухода советские войска окружили это место и столкнули всех в баре в парочку. недель принудительных работ.

— Итак, повторяю, полковник: я вам не доверяю и не вижу причин, почему должен. Насколько мне известно, меня могут арестовать, как только я войду в ваш сектор.

Порошин громко рассмеялся. 'Но почему? Почему вас должны арестовать?

— Никогда не замечал, что тебе нужна большая причина. Я раздраженно пожал плечами.

— Может быть, потому что я частный детектив. Для МВД это все равно, что быть американским шпионом. Я считаю, что старый концлагерь в Заксенхаузене, который ваши люди захватили у нацистов, теперь полон немцев, которых обвиняют в шпионаже в пользу американцев».

— Если вы позволите мне одну небольшую заносчивость, герр Гюнтер: вы серьезно думаете, что я, палаковник МВД, счел бы дело о вашем обмане и аресте более важным, чем дела Контрольного совета союзников?

— Вы член Коммендатуры? Я был удивлен.

«Имею честь быть офицером разведки при советском заместителе военного губернатора. Если вы мне не верите, вы можете обратиться в штаб-квартиру совета на Эльсхольцштрассе. Он сделал паузу, ожидая реакции от меня. 'Ну же. Что ты говоришь?'

Когда я по-прежнему ничего не сказал, он вздохнул и покачал головой. «Я никогда не пойму вас, немцев».

— Ты достаточно хорошо говоришь на этом языке. Не забывайте, Мара была немкой.

— Да, но он тоже был евреем. Ваши соотечественники двенадцать лет пытались сделать эти два обстоятельства взаимоисключающими. Это одна из вещей, которую я не могу понять. Передумали?

Я покачал головой.

'Очень хорошо.'

Полковник не выказал никакого раздражения по поводу моего отказа. Он посмотрел на часы и встал.

— Я должен идти, — сказал он. Достав блокнот, он начал писать на листе бумаги. — Если вы передумаете, вы можете связаться со мной по этому номеру в Карлсхорсте. Это 55-16-44. Спросите об особом отделе охраны генерала Кавернцева. А еще есть мой домашний телефон: 05-00-19».

Порошин улыбнулся и кивнул на записку, которую я взял у него. — Если бы вас арестовали американцы, я бы на вашем месте не позволил им это увидеть. Они, вероятно, подумают, что ты шпион.

Он все еще смеялся над этим, спускаясь по лестнице.

Глава 5

Для тех, кто верил в Отечество, не поражение опровергало этот патриархальный взгляд на общество, а переустройство. И на примере Берлина, разрушенного мужским тщеславием, можно было бы усвоить урок, что когда идет война, когда солдаты мертвы и стены разрушены, город состоит из женщин.

Я направился к серому гранитному ущелью, в котором могла скрываться сильно разрабатываемая шахта, откуда даже сейчас выезжала короткая вереница груженных кирпичом грузовиков под присмотром группы женщин-сборщиков щебня. На борту одного из их грузовиков было написано мелом «Не время для любви». Вам не нужно было напоминать об их запыленных лицах и телах борцов. Но у них были сердца размером с их бицепсы.

Улыбаясь сквозь их освистывание и насмешливый свист, где были мои руки теперь, когда город нужно было реконструировать? и, размахивая тростью, как больничным листом, я продолжал, пока не пришел на Песталоцциштрассе, где Фридрих Корш (старый друг со времен моей службы в Крипо, а теперь комиссар берлинской полиции, в которой доминируют коммунисты) сказал мне, что я смог найти жену Эмиля Беккера.

Дом номер 21 представлял собой разрушенное пятиэтажное здание из тазиков с бумажными окнами, а внутри входной двери, сильно пахнущей подгоревшими тостами, висела табличка, предупреждающая: «Небезопасная лестница! Посетитель использует на свой страх и риск». К счастью для меня, имена и номера квартир, написанные мелом на стене за дверью, говорили мне, что фрау Беккер жила на первом этаже.

Я прошел по темному сырому коридору к ее двери. Между ним и умывальником на лестничной площадке пожилая женщина сдирала с сырой стены большие куски грибка и собирала их в картонную коробку.

— Вы из Красного Креста? она спросила.

Я сказал ей, что нет, постучал в дверь и стал ждать.

Она улыбнулась. — Все в порядке. Мы действительно довольно обеспечены здесь. В ее голосе слышалось тихое безумие.

Я постучал еще раз, на этот раз громче, и услышал приглушенный звук, а затем засовы с другой стороны двери.

— Мы не голодаем, — сказала старуха. «Господь обеспечивает». Она указала на свои осколки грибка в коробке. 'Смотреть. Здесь растут даже свежие грибы. С этими словами она оторвала от стены кусочек гриба и съела его.

Когда дверь, наконец, открылась, я на мгновение был не в состоянии говорить от отвращения.

Фрау Беккер, заметив старуху, оттолкнула меня и бойко шагнула в коридор, где множеством громких оскорблений прогнала старуху.

— Грязный старый багаж, — пробормотала она. — Она всегда приходит в это здание и ест эту плесень. Женщина сошла с ума. Полный прядильщик.

— Что-то она съела, без сомнения, — сказал я приторно.

Фрау Беккер впилась в меня шилом своего очкастого глаза. «Теперь кто ты и чего ты хочешь?» — резко спросила она.

— Меня зовут Бернхард Гюнтер, — начал я.

— Слышала о тебе, — отрезала она. — Ты с Крипо.

'Я был.'

— Вам лучше войти. Она последовала за мной в ледяную гостиную, захлопнула дверь и заперла засовы, словно в смертельном страхе перед чем-то. Заметив, как это меня озадачило, она добавила в качестве пояснения: «В последнее время нельзя быть слишком осторожным».

— Нет.

Я оглядел отвратительные стены, протертый ковер и старую мебель. Это было не так много, но это было аккуратно сохранено. Она мало что могла сделать с сыростью.

— В Шарлоттенбурге не так уж и плохо, — предположил я в порядке смягчения, — по сравнению с некоторыми районами.

«Может быть и так, — сказала она, — но я могу сказать вам, что если бы вы пришли после наступления темноты и стучали до тех пор, пока не придет царство, я бы не ответила. По ночам к нам приходят всевозможные крысы. С этими словами она взяла с дивана большой лист фанеры, и на мгновение в полумраке этого места мне показалось, что она собирает пазл. Затем я увидел многочисленные пачки папиросной бумаги «Оллешау», мешки с окурками, груды утильного табака и сомкнутые ряды мундштуков.

Я сел на диван, достал свой Винстон и предложил ей.

— Спасибо, — неохотно сказала она и заправила сигарету за ухо. — Я выкурю позже. Но я не сомневался, что она продаст его вместе с остальными.

«Какова текущая цена за один из этих переработанных гвоздей?»

«Около 5 баллов», — сказала она. «Я плачу своим коллекционерам пять долларов за 150 чаевых. Получается около двадцати хороших. Продайте их примерно за десять долларов США. Что, ты пишешь об этом статью для Tagesspiegel? Избавьте меня от рутины Виктора Голланца-Спасти Берлин, герр Гюнтер. Ты здесь из-за моего паршивого мужа, не так ли?

Ну, я давно его не видел. И я надеюсь, что никогда больше не увижу его. Я полагаю, вы знаете, что он в венской тюрьме, не так ли?

'Да.'

«Вы также можете знать, что, когда американские депутаты пришли сказать мне, что он арестован, я был рад. Я мог бы простить ему то, что он бросил меня, но не нашего сына.

Неизвестно, стала ли фрау Беккер ведьмой до или после того, как ее муж вышел из-под залога своей жены. Но при первом знакомстве она была не из тех, кто убеждал меня, что ее сбежавший муж сделал неправильный выбор. У нее был горький рот, выступающая нижняя челюсть и маленькие острые зубы. Не успел я объяснить цель своего визита, как она начала жевать воздух вокруг моих ушей. Мне стоило оставшихся сигарет, чтобы успокоить ее достаточно, чтобы ответить на мои вопросы.

— Что именно произошло? Вы можете сказать мне?'

«Депутаты заявили, что он застрелил капитана американской армии в Вене. Видимо, поймали его с поличным. Это все, что мне сказали.

— А этот полковник Порошин? Вы что-нибудь знаете о нем?

— Вы хотите знать, можете ли вы доверять ему или нет. Это то, что вы хотите знать.

Ну, он Иван, — усмехнулась она. — Это все, что вам нужно знать. Она покачала головой и нетерпеливо добавила: — О, они знали друг друга здесь, в Берлине, благодаря одному из рэкетов Эмиля. Пенициллин, кажется. Эмиль сказал, что Порошин заразился сифилисом от какой-то девушки, которой он увлекался. Скорее наоборот, подумал я. Во всяком случае, это был худший вид сифилиса: такой, от которого вы опухаете. Сальварсан, похоже, не сработал. Эмиль принес им пенициллин. Ну, вы знаете, как это редкость, я имею в виду хорошие вещи. Возможно, это одна из причин, по которой Порошин пытается помочь Эмилю. Они все одинаковые, эти русские. У них не только мозги в яйцах. Это и их сердца. Благодарность Порошина исходит прямо из его мошонки».

— А другая причина?

Ее лоб потемнел.

— Вы сказали, что это может быть одной из причин.

'Да, конечно. Не может быть просто вытащить из огня Порошина хвост, не так ли? Я бы совсем не удивился, если бы Эмиль шпионил для него.

— Есть какие-нибудь доказательства этого? Много ли он виделся с Порошиным, когда был еще здесь, в Берлине?

«Я не могу сказать, что он это сделал, я не могу сказать, что он этого не сделал».

— Но его не обвиняют ни в чем, кроме убийства. Ему не предъявлено обвинение в шпионаже.

«Какой в этом смысл? У них достаточно, чтобы повесить его и так.

«Это не так работает. Если бы он шпионил, они бы захотели все знать. Эти американские депутаты задали бы вам кучу вопросов о соратниках вашего мужа. Сделали ли они?'

Она пожала плечами. — Не то, чтобы я мог вспомнить.

— Если бы было какое-то подозрение в шпионаже, они бы его расследовали, хотя бы для того, чтобы выяснить, какой информацией он мог завладеть. Они обыскивали это место?

Фрау Беккер покачала головой. — В любом случае, я надеюсь, что его повесят, — с горечью сказала она.

— Ты можешь сказать ему это, если увидишь его. Я, конечно, не буду.

— Когда вы видели его в последний раз?

'Год назад. Он вернулся из советского лагеря для военнопленных в июле и через три месяца справился с этим».

— А когда он был схвачен?

«Февраль 1943 года, Брянск». Ее рот сжался. «Подумать только, я ждал этого человека три года. Все те другие мужчины, от которых я отказалась. Я сохранила себя для него, и смотрите, что случилось. Ей как будто пришла в голову мысль. — Вот ваши доказательства шпионажа, если они вам нужны. Как ему удалось освободиться, а? Ответь мне на это. Как он попал домой, когда так много других все еще там?

Я встал, чтобы уйти. Возможно, ситуация с собственной женой сделала меня более склонным встать на сторону Беккера. Но я услышал достаточно, чтобы понять, что ему понадобится вся помощь, какую только можно получить, если эта женщина имеет к этому какое-то отношение.

Я сказал: «Я сам был в советском лагере для военнопленных, фрау Беккер. На меньшее время, чем ваш муж, как это бывает. Это не сделало меня шпионом. Может быть, повезло, но не шпион. Я подошел к двери, открыл ее и задумался. «Сказать вам, что это сделало меня? С такими людьми, как полиция, с такими людьми, как вы, фрау Беккер, с такими людьми, как моя жена, которая почти не позволяла мне прикасаться к ней с тех пор, как я вернулся домой.

Должен ли я сказать вам, что это сделало меня? Это сделало меня нежелательным».

Глава 6

Говорят, что голодная собака съест грязный пудинг. Но голод влияет не только на ваши стандарты гигиены. Это также притупляет ум, притупляет память, не говоря уже о сексуальном влечении, и обычно вызывает чувство вялости.

Так что для меня не было сюрпризом, что в течение 1947 года было несколько случаев, когда я, чувствуя себя подавленным от недостатка питания, чуть не попал в аварию. Именно по этой причине я решил поразмыслить над своим нынешним, довольно иррациональным желанием взяться за дело Беккера, на сытый желудок.

Когда-то лучший и самый известный отель Берлина, «Адлон» превратился в руины. Каким-то образом он оставался открытым для гостей, имея пятнадцать свободных комнат, которые, поскольку он находился в советском секторе, обычно занимали русские офицеры. Небольшой ресторанчик в подвале не только выжил, но и вел оживленную торговлю, потому что он был предназначен исключительно для немцев с купонами на еду, которые поэтому могли обедать или ужинать там, не опасаясь, что их выкинут со стола в пользу каких-то явно более состоятельных американцев. или британский, как это произошло в большинстве других берлинских ресторанов.

Невероятный вход в «Адлон» находился под кучей щебня на Вильгельмштрассе, недалеко от фнхрербункера, где Гитлер встретил свою смерть, и который можно было посетить по цене пары сигарет в руке любого из полицейских. которые должны были удерживать людей от этого. После окончания войны все берлинские быки превратились в зазывал.

Я съел поздний обед из чечевичного супа, гамбургера из репы и консервированных фруктов; и, достаточно обдумав проблему Беккера в своем метаболизированном уме, я передал свои купоны и подошел к стойке регистрации отеля, чтобы позвонить по телефону.

Мой звонок в советское военное управление, СМА, в Карлсхорсте, был соединен достаточно быстро, но я, казалось, ждал целую вечность, чтобы меня соединили с полковником Порошиным. И разговор по-русски не ускорил моего звонка; это только вызвало у портье отеля подозрительный взгляд. Когда я, наконец, дозвонился до Порошина, он, казалось, искренне обрадовался, что я передумал, и сказал, что я должен подождать у портрета Сталина на Унтер-ден-Линден, где его штабная машина заберет меня через пятнадцать минут.

После полудня было сыро, как у боксера, и я простоял в дверях «Адлона» десять минут, прежде чем снова подняться по маленькой служебной лестнице к началу Вильгельмштрассе. Затем, с Бранденбургскими воротами за моей спиной, я подошел к изображению товарища председателя размером с дом, которое возвышалось над центром проспекта, окруженное двумя меньшими постаментами, на каждом из которых были изображены советские серп и молот.

Пока я ждал машину, Сталин как будто наблюдал за мной, ощущение, которое, как я полагал, было преднамеренным: глаза были такие же глубокие, черные и неприятные, как внутренности сапога почтальона, а под тараканьими усами улыбка была жесткой вечной мерзлоты. . Меня всегда поражало, что были люди, которые называли этого монстра-убийцу «дядей» Джо: он казался мне таким же добродушным, как царь Ирод.

Подъехала машина Порошина, двигатель которой заглушил шум пролетавшей над головой эскадрильи истребителей ЯК-3. Я взобрался на борт и беспомощно перекатился на заднем сиденье, когда широкоплечий водитель с татарским лицом ударил по педали газа, и машина помчалась на восток, к Александерплац, а дальше — к Франкфуртер-аллее и Карлсхорсту.

— Я всегда думал, что гражданским немцам запрещено ездить в штабных машинах, — сказал я водителю по-русски.

— Верно, — сказал он, — но полковник сказал, что если нас остановят, я просто скажу, что вас арестовывают.

Татарин громко расхохотался над моим явно встревоженным видом, и я мог утешаться только тем, что пока мы едем с такой скоростью, вряд ли нас сможет остановить что-либо, кроме противотанкового ружья.

Через несколько минут мы достигли Карлсхорста.

Дачная колония с беговой дорожкой Карлсхорст, прозванная «маленьким Кремлем», теперь представляла собой полностью изолированный русский анклав, в который немцы могли попасть только по специальному разрешению. Или вымпел на передней части машины Порошина.

Нас пропустили через несколько контрольно-пропускных пунктов, и, наконец, мы остановились у старой больницы Святого Антония на Цеппелин-штрассе, где сейчас находится SMA Берлина. Машина остановилась в тени пятиметрового постамента, на вершине которого красовалась большая красная советская звезда. Водитель Порошина вскочил с места, ловко открыл мне дверь и, не обращая внимания на часовых, потащил меня вверх по ступенькам к входной двери. Я на мгновение задержался в дверях, рассматривая сверкающие новые автомобили БМВ и мотоциклы на автостоянке.

— Кто-то ходил по магазинам? Я сказал.

«С завода БМВ в Айзенбахе», — гордо сказал мой водитель. «Теперь русский».

С этой удручающей мыслью он оставил меня в приемной, где сильно пахло карболкой. Единственной уступкой в оформлении комнаты было еще одно изображение Сталина с лозунгом под ним: «Сталин, мудрый учитель и защитник трудящихся». Даже Ленин, изображенный в меньшем размере рядом с мудрецом, судя по выражению его лица, имел одну или две проблемы с этим особым чувством.

Этих самых популярных лиц я встретил висящими на стене кабинета Порошина на верхнем этаже здания ГМА. На задней стороне стеклянной двери висела аккуратно выглаженная оливково-коричневая гимнастерка молодого полковника, а на нем была черкеска, подпоясанная черным ремешком. Если бы не полированные сапоги из мягкой телячьей кожи, он мог бы сойти за студента Московского университета.

Он поставил свою кружку и встал из-за стола, когда татарин проводил меня в свой кабинет.

— Садитесь, пожалуйста, герр Гюнтер, — сказал Порошин, указывая на венское кресло.

Татарин ждал, чтобы его уволили. Порошин поднял свою кружку и показал мне на осмотр. — Хотите овальтина, герр Гюнтер?

— Овалтин? Нет, спасибо, я ненавижу это.

'Ты?' Он казался удивленным. 'Я люблю это.'

— Еще рано думать о том, чтобы лечь спать, не так ли?

Порошин терпеливо улыбнулся. — Может быть, вы предпочтете водки? Он выдвинул ящик стола и достал бутылку и стакан, которые поставил на стол передо мной.

Я налил себе большой. Краем глаза я видел, как татарин утирает жажду тыльной стороной лапы. Порошин тоже это видел. Он наполнил еще один стакан и поставил его на картотечный шкаф так, чтобы он был непосредственно рядом с головой мужчины.

«Вы должны дрессировать этих казачьих ублюдков, как собак», — объяснил он. «Для них пьянство — почти религиозный обряд. Не так ли, Ерошка?

— Да, сэр, — безразлично сказал он.

«Он разнес бар, напал на официантку, ударил сержанта, и если бы не я, его могли бы застрелить. Еще бы расстрелять, а, Ерошка? В ту минуту, когда ты коснешься этого стекла без моего разрешения. Понимать?'

'Да сэр.'

Порошин достал большой тяжелый револьвер и положил его на стол, чтобы подчеркнуть свою точку зрения. Потом снова сел.

— Я полагаю, вы довольно много знаете о дисциплине благодаря своему послужному списку, герр Гюнтер?

Где, ты сказал, ты служил во время войны?

— Я не говорил.

Он откинулся на спинку стула и кинул ботинки на стол. Водка дрожала на краю моего стакана, когда они шлепались на промокательную бумагу.

— Нет, не так ли? Но я полагаю, что с вашей квалификацией вы могли бы служить в какой-нибудь разведывательной службе.

«Какая квалификация?»

— Да ладно, ты слишком скромен. Ваш разговорный русский, ваш опыт работы с Kripo. Ах да, адвокат Эмиля рассказал мне об этом. Мне сказали, что вы с ним когда-то были членами берлинской комиссии по расследованию убийств. И ты тоже комиссар. Это довольно высоко, не так ли?

Я потягивал водку и пытался сохранять спокойствие. Я сказал себе, что должен был ожидать чего-то подобного.

— Я был обычным солдатом, выполнявшим приказы, — сказал я. — Я даже не был членом партии.

— Так мало их было, как теперь кажется. Я нахожу это действительно замечательным. Он улыбнулся и благосклонно поднял указательный палец. — Будьте скромны, как вам нравится герр Гюнтер, но я разузнаю о вас. Запомни мои слова. Хотя бы для удовлетворения моего любопытства.

«Иногда любопытство немного похоже на Ерошкину жажду, — сказал я, — которую лучше не утолять». Если только это не бескорыстное интеллектуальное любопытство, свойственное философам. Ответы имеют обыкновение разочаровывать. Я допил стакан и положил его на промокашку рядом с его ботинками. — Но я пришел сюда не с шифром в носках, чтобы разыграть ваш неприятный вопрос, полковник. Так как насчет того, чтобы угостить меня одной из тех сигарет «Лаки страйк», которые ты курил этим утром, и удовлетворить мое любопытство, по крайней мере, рассказав пару фактов об этом деле?

Порошин наклонился вперед и стукнул стоявшую на столе серебряную пачку сигарет.

— Угощайтесь, — сказал он.

Я взял одну и зажег ее причудливой серебряной зажигалкой, отлитой в форме полевой пушки; затем я посмотрел на него критически, как бы оценивая его стоимость в ломбарде. Он раздражал меня, и мне хотелось как-нибудь отомстить ему. — У тебя хорошая добыча, — сказал я. — Это немецкое полевое орудие. Вы купили его или никого не было дома, когда вы звонили?

Порошин закрыл глаза, хмыкнул, потом встал и подошел к окну. Он поднял пояс и расстегнул ширинку. — В том-то и беда, что я выпил весь этот овалтин, — сказал он, видимо, невозмутимый моей попыткой его оскорбить. — Он проходит прямо через тебя. Когда он начал мочиться, то оглянулся через плечо на татарина, который остался стоять у картоточного шкафа и стоявшей на нем рюмки с водкой. — Выпей и убирайся, свинья.

Татарин не колебался. Одним движением головы он опустошил стакан и быстро вышел из кабинета, закрыв за собой дверь.

— Если бы вы видели, как такие мужики, как он, оставляют здесь туалеты, вы бы поняли, почему я предпочитаю мочиться в окно, — сказал Порошин, застегиваясь. Он закрыл окно и вернулся на свое место. Ботинки шлепнулись обратно на промокашку. «Мои соотечественники могут сделать жизнь в этом секторе довольно сложной. Слава Богу за таких людей, как Эмиль. Он очень забавный человек, которого иногда можно иметь рядом. А еще очень находчивый. Просто нет ничего, за что он не мог бы ухватиться. Какое слово у вас есть для этих типов с черного рынка?

«Свинг Хайнис».

— Да, качели. Если бы кто-то хотел развлечься, Эмиль мог бы его устроить. Он нежно рассмеялся при мысли о нем, что было больше, чем я мог сделать. «Я никогда не встречал мужчину, который знал бы так много девушек. Конечно, все они проститутки и шоколадницы, но в наши дни это не такое уж большое преступление, не так ли?

— Это зависит от шоколадки, — сказал я.

— Кроме того, Эмиль весьма искусно переправляет вещи через границу, Зеленую границу, как вы ее называете, не так ли?

Я кивнул. 'Через лес.'

«Опытный контрабандист. Он заработал много денег. Пока этого не произошло, он очень хорошо жил в Вене. Большой дом, хорошая машина и привлекательная девушка.

— Ты когда-нибудь пользовался его услугами? И я не имею в виду его знакомство с шоколадом.

Порошин ограничился повторением, что Эмиль может достать что угодно.

— Это включает информацию?

Он пожал плечами. 'Сейчас и снова. Но что бы ни делал Эмиль, он делает это за деньги. Мне трудно поверить, что он тоже не делал что-то для американцев.

— В данном случае, однако, у него была работа от австрийца. Человек по имени К/ниг, занимавшийся рекламным бизнесом. Компания называлась Reklaue &

Werbe Zentrale, и у них были офисы здесь, в Берлине, и в Вене. К/ниг хотел, чтобы Эмиль регулярно собирал макеты из венского офиса и привозил их в Берлин. Он сказал, что работа слишком важная, чтобы доверять почте или курьеру, а К/ниг не может пойти сам, так как ожидает денацификации. Конечно, Эмиль подозревал, что помимо рекламы в посылках были еще вещи, но денег было достаточно, чтобы он не задавал вопросов, а так как он все равно приезжал в Берлин и из Берлина довольно регулярно, это не должно было вызвать у него никаких дополнительных расходов. проблемы. Или так он думал.

Какое-то время поставки Эмиля шли без проблем. Когда он вез в Берлин сигареты или другую контрабанду, он также привозил одну из посылок К/нига. Он передал их человеку по имени Эдди Холл и забрал его деньги. Это было так просто.

«Ну, однажды ночью Эмиль был в Берлине и пошел в ночной клуб в Берлине-Шенберге под названием «Гей-Айленд». Случайно он встретил этого человека, Эдди Холла. Он был пьян и познакомил его с капитаном американской армии по имени Линден. Эдди описал Эмиля капитану Линдену как их венского курьера. На следующий день Эдди позвонил Эмилю, извинился за пьянство и сказал, что для их же блага будет лучше, если Эмиль напрочь забудет о капитане Линдене.

«Несколько недель спустя, когда Эмиль вернулся в Вену, ему позвонил этот капитан Линден и сказал, что хотел бы встретиться с ним снова. Итак, они встретились в каком-то баре, и американец начал задавать вопросы о рекламной фирме Reklaue & Werbe. Эмиль мало что мог ему рассказать, но присутствие Линдена беспокоило его. Он подумал, что если Линден в Вене, то в его услугах больше не будет необходимости. Было бы обидно, подумал он, увидеть конец таких легких денег. Поэтому он некоторое время следовал за Линденом по Вене.

Через пару дней Линден встретила другого мужчину, и в сопровождении Эмиля они отправились на старую киностудию. Через несколько минут Эмиль услышал выстрел, и мужчина вышел один.

Эмиль подождал, пока этот человек ушел. Затем он вошел и нашел мертвое тело капитана Линдена и кучу украденного табака. Естественно, он не сообщил в полицию. Эмиль старается иметь с ними как можно меньше дел.

На следующий день к нему пришли К/ниг и третий мужчина. Не спрашивайте меня, как его зовут, я не знаю. Они сказали, что американский друг пропал без вести, и что они обеспокоены тем, что с ним могло что-то случиться. Ввиду того, что Эмиль когда-то был детективом у Крипо, не мог бы он за солидное вознаграждение разобраться в этом для них. Эмиль согласился, видя легкий способ заработать немного денег и, возможно, возможность угоститься табаком.

«Примерно через день, понаблюдав за студией некоторое время, Эмиль и пара его парней решили, что можно безопасно вернуться туда на фургоне. Они обнаружили, что их ждет Международный патруль. Мальчики Эмиля были парочкой стрелков для удовольствия и сами себя убили. Эмиля арестовали.

— Он знает, кто их предупредил?

— Я попросил своих людей в Вене выяснить это. Кажется, наводка была анонимной. Порошин благодарно улыбнулся. 'Теперь вот хорошая часть. Пистолет Эмиля - Walther P38. Он взял его с собой в студию. Но когда его арестовали и сдали, он заметил, что это все-таки не его P38. У этого на рукоятке был немецкий орел. И было еще одно важное отличие. Местный эксперт по баллистике быстро определил, что это тот самый пистолет, из которого застрелили капитана Линдена.

— Кто-то заменил его на собственный пистолет Беккера, а? Я сказал. — Да, это не то, что сразу замечаешь, не так ли? Очень аккуратный. Мужчина, удобно вооруженный орудием убийства, возвращается на место преступления якобы для того, чтобы забрать украденный табак. Я бы сказал, довольно веский случай.

Я сделал последнюю затяжку сигареты, погасил ее в серебряной пепельнице Порошина и взялся за другую. — Я не уверен, что смогу сделать, — сказал я. «Превращение воды в вино не входит в мои обычные обязанности».

«Эмиль встревожен, поэтому его адвокат, доктор Либл, сказал мне, что вы должны найти этого человека, К/нига. Кажется, он исчез.

— Готов поспорить. Как вы думаете, это К/ниг сделал подмену, когда пришел в дом Беккера?

«Это определенно выглядит именно так. К/ниг или, возможно, третий человек.

— Вы что-нибудь знаете о К/ниге или об этой рекламной фирме?

«Нет».

В дверь постучали, и в кабинет Порошина вошел офицер.

— У нас на линии Am Kupfergraben, сэр, — объявил он по-русски. — Говорят, это срочно.

Я навострил уши. В Ам Купферграбене находилась самая большая тюрьма МВД Берлина. С таким количеством перемещенных и пропавших без вести в моей сфере деятельности было полезно держать ухо востро.

Порошин взглянул на меня, как будто знал, о чем я думаю, а затем сказал другому офицеру: «Придется подождать, Егоров. Есть еще звонки?

«Зайссер с К-5».

— Если этот нацистский ублюдок хочет поговорить со мной, он, черт возьми, может подождать у моей двери. Скажи ему это. А теперь оставьте нас, пожалуйста. Он подождал, пока за его подчиненным не закрылась дверь. — К-5 что-нибудь значит для тебя, Гюнтер?

— А должно?

— Еще нет. Но со временем, кто знает? Он не стал вдаваться в подробности, а вместо этого взглянул на свои наручные часы. — Нам действительно пора идти. У меня назначена встреча сегодня вечером.

Егоров оформит все необходимые документы: розовый пропуск, разрешение на поездку, карточку, австрийское удостоверение личности. У вас есть фотография? Неважно.

Егоров возьмет одну. О да, я думаю, было бы неплохо, если бы вы получили одно из наших новых разрешений на табак. Он разрешает вам продавать сигареты по всей восточной зоне и обязывает весь советский персонал оказывать вам помощь везде, где это возможно. Это может просто избавить вас от любых неприятностей.

— Я думал, что черный рынок в вашей зоне незаконен, — сказал я, интересуясь причиной этого вопиющего официального лицемерия.

«Это незаконно», — сказал Порошин без малейшего смущения. «Это официально лицензированный черный рынок. Это позволяет нам получить немного иностранной валюты.

Не правда ли, хорошая идея? Естественно, мы снабдим вас несколькими блоками сигарет, чтобы это выглядело убедительно».

— Вы, кажется, все предусмотрели. Как насчет моих денег?

— Его доставят к вам домой одновременно с вашими документами. Послезавтра.'

'А откуда деньги? Этого доктора Либла или из ваших сигаретных концессий?

— Либл будет присылать мне деньги. До тех пор этим вопросом будет заниматься SMA».

Мне это не очень нравилось, но альтернативы особо не было. Берите деньги у русских или езжайте в Вену и верьте, что деньги будут выплачены в мое отсутствие.

— Хорошо, — сказал я. — Еще одно. Что вы знаете о капитане Линдене? Вы сказали, что Беккер встречался с ним в Берлине. Он находился здесь?

'Да. Я забыл его, не так ли? Порошин встал и подошел к картотеке, на которой татарин оставил свой пустой стакан. Он открыл один из ящиков и пробежался пальцами по папкам, пока не нашел ту, которую искал.

— Капитан Эдвард Линден, — прочитал он, возвращаясь в свое кресло. Родился 22 февраля 1907 года в Бруклине, Нью-Йорк. В 1930 году окончил Корнельский университет со степенью по немецкому языку; служил в 970-м корпусе контрразведки; бывший 26-й пехотный полк, дислоцированный в центре допросов Кэмп-Кинг, Оберузель, в качестве офицера по денацификации; в настоящее время прикреплен к Центру документов США в Берлине в качестве офицера связи Crowcass.

Crowcass является Центральным регистром военных преступлений и подозреваемых в безопасности армии Соединенных Штатов. Боюсь, это не очень много.

Он бросил передо мной открытый файл. Странные греческие буквы занимали не более половины листа бумаги.

— Я не очень хорошо разбираюсь в кириллице, — сказал я.

Порошин не выглядел убежденным.

— Что такое Центр документации Соединенных Штатов?

— Это здание в американском секторе, на краю Грнневальда. Берлинский центр документов является хранилищем нацистских министерских и партийных документов, захваченных американцами и британцами в конце войны.

Это довольно всеобъемлюще. У них есть полные записи о членстве в НСДАП, что позволяет легко узнать, когда люди лгут в своих анкетах по денацификации. Бьюсь об заклад, у них даже где-то есть твое имя.

— Как я уже сказал, я никогда не был членом партии.

— Нет, — ухмыльнулся он, — конечно нет. Порошин взял папку и вернул ее в картотеку. — Вы всего лишь выполняли приказы.

Ясно было, что он верил мне не больше, чем верил, что я не в состоянии расшифровать византийский алфавит святого Кирилла: по крайней мере, в этом он был бы оправдан.

— А теперь, если у вас больше нет вопросов, я действительно должен покинуть вас. Через полчаса я должен быть в Государственной опере в Адмиралспаласте. Он снял пояс и, выкрикивая имена Ерошки и Егорова, скользнул в гимнастерку.

— Вы когда-нибудь были в Вене? — спросил он, поправляя поперечный ремень под эполет.

'Нет никогда.'

Люди такие же, как и архитектура, — сказал он, разглядывая свое отражение в окне. «Они все впереди. Все самое интересное в них лежит на поверхности. Внутри они очень разные. Теперь есть люди, с которыми я действительно мог бы работать. Все венцы рождены быть шпионами.

Глава 7

— Ты опять опоздал прошлой ночью, — сказал я.

— Я не разбудил тебя, не так ли? Она соскользнула голая с кровати и подошла к зеркалу в полный рост в углу нашей спальни. — В любом случае, ты сам немного опоздал прошлой ночью. Она начала осматривать свое тело. «Так приятно снова иметь теплый дом. Где же ты нашел уголь?

'Клиент.'

Глядя, как она стоит там, поглаживая волосы на лобке и расправляя живот ладонью, приподнимая грудь, внимательно разглядывая плотно очерченный рот с восковым блеском, впалыми щеками и сморщившимися деснами и, наконец, поворачиваясь, чтобы оценить ее слегка обвисший зад, ее костлявая рука с кольцами на пальцах чуть слабее, чем раньше, стягивающая плоть одной ягодицы, мне не нужно было объяснять, что у нее на уме. Она была привлекательной, зрелой женщиной, намеревающейся в полной мере использовать то время, которое у нее осталось.

Чувствуя боль и раздражение, я вскочила с кровати и обнаружила, что моя нога подгибается подо мной.

— Ты хорошо выглядишь, — устало сказала я и похромала на кухню.

— Это звучит немного коротко для любовного сонета, — крикнула она.

На кухонном столе лежали еще кое-какие товары ПХ: пара банок супа, кусок настоящего мыла, несколько сахариновых карточек и пачка презервативов.

Все еще голая, Кирстен последовала за мной на кухню и наблюдала, как я рассматриваю ее добычу. Был ли это только один американец? Или их было больше?

— Я вижу, вы снова были заняты, — сказал я, беря пачку парижан. «Сколько это калорий?»

Она рассмеялась себе под руку. «Менеджер держит груз под прилавком». Она села на стул. «Я подумал, что это было бы неплохо. Вы знаете, мы уже давно ничего не делали.

Она позволила своим бедрам зевнуть, как будто позволяя мне увидеть ее немного больше. — Сейчас есть время, если хочешь.

Это было сделано быстро, с почти профессиональной небрежностью с ее стороны, как если бы она делала клизму. Едва я закончил, как она направилась в ванную, почти не краснея на щеках, неся использованного парижанина, как будто это была дохлая мышь, которую она нашла под кроватью.

Через полчаса, одетая и готовая идти на работу, она остановилась в гостиной, где я топил золу в печке и теперь подсыпал угля. Какое-то мгновение она смотрела, как я снова оживляю огонь.

— Ты хорош в этом, — сказала она. Я не мог сказать, был ли это какой-то сарказм. Потом она властно поцеловала меня и вышла.

Утро было холоднее ножа моэля, и я был рад начать день в читальном зале на Харденбергштрассе. Помощник в библиотеке был человеком с таким изуродованным ртом, что невозможно было сказать, где его губы, пока он не начал говорить.

— Нет, — сказал он голосом, который подобает морскому льву, — книг о БДК нет. Но за последние несколько месяцев было опубликовано несколько газетных статей. Один, кажется, в «Телеграфе», а другой в «Информационном бюллетене военного правительства».

Он собрал костыли и пробрался на одной ноге к шкафу с большой картотекой, где, как он помнил, нашел ссылки на обе эти статьи: одну, опубликованную в «Телеграфе» в мае, интервью с начальством Центра. офицер, подполковник Ханс В. Хельм; другой отчет о ранней истории Центра, написанный младшим сотрудником в августе.

Я поблагодарил ассистента, который сказал мне, где найти библиотечные экземпляры обоих изданий.

— Вам повезло, что вы пришли сегодня, — сказал он. «Завтра я еду в Гиссен, чтобы мне вставили искусственную ногу».

Читая статьи, я понял, что никогда не думал, что американцы способны на такую эффективность. Правда, в накоплении некоторых документальных коллекций Центра была определенная доля везения.

Например, военнослужащие Седьмой армии США наткнулись на полные записи о членстве в нацистской партии на бумажной фабрике недалеко от Мюнхена, где их собирались превратить в целлюлозу. Но сотрудники Центра взялись за создание и организацию максимально полного архива, чтобы можно было с полной точностью определить, кто именно нацист. Помимо основных файлов НСДАП, Центр включил в свою коллекцию заявления о членстве в НСДАП, партийную переписку, служебные записи СС, записи Службы безопасности Рейха, расовые записи СС, судебные заседания Верховного партийного суда и Народного суда - все из членских файлов. учителей национал-социалистической школы.

Организация к файлу с подробным описанием исключений из Гитлерюгенда.

Еще одна мысль пришла мне в голову, когда я вышел из библиотеки и направился к железнодорожной станции. Я никогда бы не поверил, что нацисты могли быть настолько глупы, чтобы записывать свои собственные действия в таких исчерпывающих и компрометирующих подробностях.

Я вышел из метро на остановку слишком рано, как оказалось, на станции в американском секторе, которая без всякой причины, связанной с их оккупацией города, называлась Хижиной дяди Тома, и пошел по Аргентинской аллее.

Окруженный высокими елями Грнневальда и совсем недалеко от небольшого озера, Берлинский центр документов стоял на хорошо охраняемой территории в конце ВассеркШферштайг, мощеного тупика. Внутри проволочного забора Центр состоял из нескольких зданий, но основная часть БДЦ представляла собой двухэтажное здание в конце приподнятой дорожки, выкрашенное в белый цвет, с зелеными ставнями на окнах. Это было красивое место, хотя вскоре я вспомнил его как штаб-квартиру старого Forschungsamt, центра прослушивания телефонных разговоров нацистов.

Солдат у сторожки, крупный негр с щербатыми зубами, подозрительно посмотрел на меня, когда я остановился у его контрольно-пропускного пункта. Вероятно, он больше привык иметь дело с людьми в автомобилях или военной технике, чем с одиноким пешеходом.

— Что тебе нужно, Фрици? — сказал он, хлопая шерстяными перчатками и топая ботинками, чтобы согреться.

— Я был другом капитана Линдена, — сказал я на своем сбивчивом английском. «Я только что узнал ужасную новость и пришел сказать, как сожалеем мы с женой. Он был добр к нам обоим. Дал нам PX, знаете ли. Я достал из кармана короткое письмо, которое сочинил в поезде. — Может быть, вы будете так любезны передать это полковнику Хельму.

Тон солдата сразу изменился.

— Да, сэр, я отдам ему. Он взял письмо и неловко посмотрел на него.

— Очень мило с твоей стороны, что думаешь о нем.

— Всего несколько марок за цветы, — сказал я, качая головой. — И открытка. Мы с женой хотели что-нибудь на могиле капитана Линдена. Мы бы пошли на похороны, если бы они были в Берлине, но мы думали, что его семья заберет его домой».

— Ну, нет, сэр, — сказал он. — Похороны в Вене в эту пятницу утром. Семья так хотела. Полагаю, меньше хлопот, чем доставить тело домой.

Я пожал плечами. «Для берлинца это вполне может быть в Америке. Путешествовать в наши дни нелегко». Я вздохнул и взглянул на часы. — Мне лучше поладить. Мне предстоит прогулка впереди. Когда я повернулся, чтобы уйти, я застонал и, схватившись за колено и изображая широкую гримасу, сел прямо на дорогу перед барьером, моя палка стучала по булыжникам рядом со мной. Довольно производительность. Солдат обошел блокпост.

'С тобой все впорядке?' — сказал он, подбирая мою палку и помогая мне подняться на ноги.

— Немного русской шрапнели. Это доставляет мне некоторые неприятности время от времени. Я буду в порядке через минуту или две.

— Эй, проходи к сторожке и присядь на пару минут. Он провел меня за барьер и через маленькую дверцу своей хижины.

'Спасибо. Мило с твоей стороны.'

«Добрый, ничего. Любой друг капитана Линдена

Я тяжело сел и потер почти безболезненное колено. — Вы хорошо его знали?

«Я, я просто рядовой. Не могу сказать, что знал его, но время от времени возил его.

Я улыбнулась и покачала головой. — Не могли бы вы говорить медленнее, пожалуйста? Мой английский не так хорош.'

— Я водил его время от времени, — сказал солдат громче и имитировал действие поворота баранки. — Вы говорите, что он дал вам ПХ?

— Да, он был очень добр.

— Да, похоже на Линден. Всегда было много PX, чтобы раздать». Он сделал паузу, когда ему пришла в голову мысль. «Была одна особенная пара, он был для них как сын. Всегда беру с собой пакеты Care. Возможно, вы их знаете. Дрекслер?

Я нахмурился и задумчиво потер челюсть. "Не та пара, которая живет в" Я щелкнул пальцами, как будто название улицы вертелось у меня на языке, "где оно сейчас?"

— Штеглиц, — подсказал он мне. «Ханджери-штрассе».

Я покачал головой. — Нет, я, должно быть, думаю о ком-то другом. Извини.'

— Эй, не упоминай об этом.

— Полагаю, полиция задала вам много вопросов об убийстве капитана Линдена.

'Неа. Нас ни о чем не спрашивали, потому что уже нашли того, кто это сделал».

— У них есть кто-нибудь? Это хорошие новости. Кто он?'

— Какой-то австриец.

— Но зачем он это сделал? Он сказал?

'Неа. Сумасшедший, наверное. Как вы познакомились с капитаном?

«Я встретил его в ночном клубе. Гей-Айленд.

— Да, я знаю. Никогда не ходи туда сам. Я предпочитаю те заведения на Кудамме: бар Ронни и Королевский клуб. Но Линден часто бывал на Гей-Айленде. Думаю, у него было много друзей-немцев, и они любили туда ходить.

— Ну, он так хорошо говорил по-немецки.

— Это он сделал, сэр. Как туземец.

«Мы с женой недоумевали, почему у него никогда не было постоянной девушки. Мы даже предложили познакомить его с некоторыми. Хорошие девушки из хороших семей.

Солдат пожал плечами. — Думаю, слишком занят. Он усмехнулся. — У него наверняка было много других. Боже, этот человек любил поболтать.

Через мгновение я понял, что он имел в виду брататься, что было общепринятым военным эвфемизмом для обозначения того, что другой американский офицер делал с моей женой. Я экспериментально сжал колено и встал.

— Уверен, что с тобой сейчас все в порядке? — сказал солдат.

'Да спасибо. Вы были очень добры.

«Добрый, ничего. Любой друг капитана Линдена

Глава 8

Я осведомился о Дрекслерах в местном почтовом отделении Штеглиц на Синтенис-плац, тихой, мирной площади, когда-то покрытой травой, а теперь отданной под выращивание съедобных вещей.

Почтмейстер, женщина с огромными ионическими локонами по обеим сторонам головы, четко сообщила мне, что в ее офисе знают о Дрекслерах и что, как и большинство людей в этом районе, они забирают почту из офиса. Поэтому, пояснила она, их точный адрес на Ханджери-штрассе неизвестен. Но она добавила, что обычно крупная почта Дрекслеров теперь стала еще больше, учитывая тот факт, что прошло уже несколько дней с тех пор, как они удосужились ее забрать. Она использовала слово «беспокоила» с большим отвращением, и я подумал, есть ли какая-то причина, по которой она не любила Дрекслеров. Мое предложение доставить их почту было быстро отвергнуто. Это было бы неправильно. Но она сказала мне, что я, безусловно, могу напомнить им, чтобы они пришли и забрали его, так как это становится неприятностью.

Затем я решил попробовать себя в полицейском президиуме Шенберга на соседней Грнневальдштрассе. Прогуливаясь там, под беспокойной тенью стен из горгонзолы, которые наклонялись вперед, как будто постоянно на цыпочках, мимо зданий, в остальном невредимых, но с отсутствующей лишь угловой балюстрадой, как у незаконно отобранного свадебного торта, я привел меня прямо к ночному клубу Gay Island, где Беккер как сообщается, встречался с капитаном Линденом. Это было унылое, унылое место с дешевой неоновой вывеской, и я почти обрадовался, что оно закрылось.

У быка на столе в полицейском президиуме было лицо длиной с ноготь большого пальца мандарина, но он был услужливым парнем, и, сверяясь с местными регистрационными записями, он сказал мне, что Дрекслеры были известны полиции Шенберга. .

«Это еврейская пара, — объяснил он. «Юристы. Довольно известный здесь.

Можно даже сказать, что они были печально известны.

'Ой? Почему это?'

— Дело не в том, что они нарушают какие-то законы, понимаете. Палец сержанта размером с колбасу нашел их имя в гроссбухе и провел по странице до улицы и номера. 'Мы здесь. Ханджери Штрассе. Номер семнадцать.

— Спасибо, сержант. Так что же в них такого?

— Вы их друг? Он звучал осмотрительно.

'Нет я не.'

— Ну, сэр, просто людям это не нравится. Они хотят забыть о том, что произошло. Не думаю, что есть смысл так копаться в прошлом.

— Простите, сержант, но что именно они делают?

— Они охотятся на так называемых нацистских военных преступников, сэр.

Я кивнул. — Да, я понимаю, что это может не сделать их очень популярными среди соседей.

«То, что случилось, было неправильным. Но мы должны перестроиться, начать заново. И вряд ли мы сможем это сделать, если война преследует нас, как дурной запах».

Мне нужно было больше информации от него, поэтому я согласился. Затем я спросил об острове геев.

— Это не то место, где я позволил бы своей благоверной поймать меня, сэр. Им управляет бенгальский огонь по имени Кэти Файдж. Место полно их. Но там никогда не бывает неприятностей, если не считать случайных пьяных янки. Не то, чтобы вы могли назвать это проблемой. И если слухи верны, мы все скоро станем американцами, по крайней мере, все мы в американском секторе, а?

Я поблагодарил его и пошел к двери станции. — Еще одно, сержант, — сказал я, разворачиваясь на каблуках. — Дрекслер? Находят ли они когда-нибудь военных преступников?

Вытянутое лицо сержанта приняло веселое и лукавое выражение.

— Нет, если мы сможем помочь, сэр.

Дрекслеры жили недалеко к югу от Полицейского президиума, в недавно отреставрированном здании рядом с линией скоростной железной дороги и напротив маленькой школы. Но ответа не последовало, когда я постучал в дверь их квартиры на верхнем этаже.

Я закурил сигарету, чтобы избавиться от сильного запаха дезинфицирующего средства, витавшего на лестничной площадке, и снова постучал. Взглянув вниз, я увидел два окурка, валявшиеся по непонятной причине на полу возле двери.

Не было похоже, что кто-то уже давно входил в дверь. Наклонившись, чтобы поднять их, я почувствовал, что запах стал еще сильнее. Опустившись в положение для пресса, я ткнулся носом в щель между полом и дверью, и меня вырвало, когда воздух внутри квартиры захватил горло и легкие. Я быстро откатился и откашлялся наполовину внутренностями на лестницу внизу.

Когда я отдышался, я встал и покачал головой. Казалось маловероятным, чтобы кто-то мог жить в такой атмосфере. Я посмотрел вниз на лестничную клетку. Вокруг никого не было.

Я отступил от двери и сильно ударил по замку здоровой ногой, но она почти не поддалась. Я еще раз проверил лестничную клетку, чтобы убедиться, что шум не вывел кого-нибудь из их квартиры, и, обнаружив себя незамеченным, снова пнул ногой.

Дверь распахнулась, и оттуда вылетел страшный, чумной запах, такой сильный, что я на мгновение пошатнулся и чуть не упал вниз. Натянув отворот пальто на нос и рот, я ворвался в полутемную квартиру и, заметив слабые очертания подзора занавески, разорвал в сторону тяжелые бархатные портьеры и распахнул окно.

Холодный воздух стёр слезы с моих глаз, когда я наклонилась на свежий воздух.

Дети, возвращаясь из школы домой, махали мне, и я слабо махал им в ответ.

Когда я убедился, что сквозняк между дверью и окном проветрил комнату, я нырнул внутрь, чтобы найти то, что найду. Я не думал, что этот запах предназначен для борьбы с любым вредителем, меньшим, чем бродячий слон.

Я подошел к входной двери и толкнул ее вперед и назад на петлях, чтобы проветрить еще немного чистого воздуха, пока я осматривал письменный стол, стулья, книжные шкафы, картотечные шкафы и стопки книг и бумаг, заполнявшие маленькую комнату. . За ней была открытая дверь и край медной кровати.

Моя нога задела что-то на полу, пока я шла в спальню. Дешевый жестяной поднос из тех, что можно найти в баре или кафе.

Если бы не прилив крови к двум лицам, которые лежали бок о бок на подушках, можно было бы подумать, что они все еще спят. Если ваше имя есть на чьей-то карте смерти, есть способы похуже, чем асфиксия во сне, забрать ее.

Я откинул одеяло и расстегнул пижамный верх герра Дрекслера, открыв хорошо вздутый живот, покрытый мраморными венами и пузырьками, как кусок сыра с плесенью. Я надавил на нее указательным пальцем: она была тугой. Действительно, более сильное давление моей рукой вызвало пердеж трупа, указывающий на газовое нарушение внутренних органов. Выяснилось, что пара из них мертва уже как минимум неделю.

Я снова накрыл их одеялом и вернулся в гостиную. Некоторое время я безнадежно смотрел на книги и бумаги, лежавшие на столе, даже предпринимая бессистемные попытки найти какую-нибудь подсказку, но, поскольку я имел пока лишь самое смутное представление о загадке, я вскоре бросил это занятие как пустую трату времени. времени.

Снаружи, под перламутровым небом, я только двинулся по улице к городской железной дороге, когда что-то привлекло мое внимание. В Берлине валялось так много брошенной военной техники, что, если бы не способ смерти Дрекслеров, я бы не обратил на это внимания. На куче щебня, скопившейся в канаве, валялся противогаз. Пустая консервная банка подкатилась к моим ногам, когда я потянул за резиновый ремешок. Быстро раскрашивая схему убийства, я снял маску и присел на корточки, чтобы прочитать надпись на ржавом металлическом изгибе.

«Циклон-Б. Ядовитый газ! Опасность! Сохраняйте прохладу и сухость! Беречь от солнца и открытого огня. Откройте и используйте с особой осторожностью. Каливерке А.Г. Колин.

Мысленно я представил себе мужчину, стоящего за дверью дома Дрекслеров. Было поздно ночью. Нервничая, он выкурил пару сигарет, прежде чем натянуть противогаз, проверив ремни, чтобы убедиться, что они плотно прилегают. Затем он открыл банку с кристаллизованной синильной кислотой, высыпал гранулы, уже разжижавшиеся при контакте с воздухом, на принесенный с собой поднос и быстро сунул его под дверь в квартиру Дрекслеров. Спящая пара глубоко вздохнула и потеряла сознание, когда газ Циклон-Б, впервые примененный к людям в концентрационных лагерях, начал блокировать поступление кислорода в их кровь. Мало шансов, что Дрекслеры оставили бы окно открытым в такую погоду. Но, возможно, убийца положил что-то вроде пальто или одеяла на нижнюю часть двери, чтобы предотвратить проникновение свежего воздуха в квартиру или чтобы никто в доме не был убит. Одна двухтысячная часть газа была смертельной. Наконец, через пятнадцать-двадцать минут, когда шарики полностью растворились и убийца убедился, что газ сделал свое бесшумное, смертоносное дело, что еще два еврея по какой-то причине присоединились к шести миллионам, которые он должен был собрать. пальто, маску и пустую банку (возможно, он не собирался оставлять поднос: не то чтобы это имело значение, он наверняка надел бы перчатки, чтобы обращаться с «Циклоном-Б»), и ушел в ночь. Вы могли почти восхищаться его простотой.

Глава 9

Где-то дальше по улице ворчал джип, удаляясь в заснеженную черноту. Я вытерла рукавом конденсат с окна и увидела отражение лица, которое узнала.

— Герр Гюнтер, — сказал он, когда я повернулся на своем месте, — я думал, что это вы. Тонкий слой снега покрыл голову мужчины. Квадратным черепом и торчащими идеально круглыми ушами он напомнил мне ведерко со льдом.

— Нойманн, — сказал я, — я думал, ты точно мертв.

Он вытер голову и снял пальто. — Не возражаете, если я присоединюсь к вам? Моя девушка еще не появилась.

— Когда у тебя была девушка, Нейманн? По крайней мере, тот, за который вы еще не заплатили.

Он нервно дернулся. «Послушай, если ты собираешься быть»

— Расслабься, — сказал я. 'Садиться.' Я помахал официанту. 'Что вы будете иметь?'

— Просто пиво, спасибо. Он сел и, прищурив глаза, критически посмотрел на меня. — Вы не сильно изменились, герр Гюнтер. Постарел, немного поседел и несколько похудел, чем был, но все тот же.

— Ненавижу думать, какой бы я была, если бы вы думали, что я выгляжу иначе, — многозначительно сказал я. — Но то, что вы говорите, звучит как довольно точное описание восьми лет.

'Так давно это было? С тех пор, как мы виделись в последний раз?

«Плюс-минус мировая война. Ты все еще слушаешь в замочную скважину?

— Герр Гюнтер, вы и половины не знаете, — фыркнул он. — Я тюремный надзиратель в Тегеле.

— Я не верю. Ты? Ты согнут, как украденное кресло-качалка.

— Честное слово, герр Гюнтер, это правда. Янки заставили меня охранять нацистских военных преступников.

— А ты каторжник, да?

Нейман снова дернулся.

— Вот твое пиво.

Официант поставил перед ним стакан. Я начал было говорить, но американцы за соседним столиком разразились громким смехом. Потом один из них, сержант, сказал что-то еще, и на этот раз даже Нейман рассмеялся.

«Он сказал, что не верит в братание», — пояснил Нойманн. — Он сказал, что не хочет обращаться ни с одним из Сулейнов так, как обращался бы со своим братом.

Я улыбнулся и посмотрел на американцев. — Вы научились говорить по-английски, работая в Тегеле?

'Конечно. Я многому учусь».

— Ты всегда был хорошим информатором.

«Например, — он понизил голос, — я слышал, что Советы остановили британский военный поезд на границе, чтобы высадить два вагона с немецкими пассажирами. Говорят, что это месть за создание Бизонии. Он имел в виду слияние британской и американской зон Германии.

Нейманн отпил пива и пожал плечами. — Может быть, будет еще одна война.

— Не понимаю, как, — сказал я. «Ни у кого не хватит желудка на очередную дозу».

'Я не знаю. Может быть.'

Он поставил свой стакан и достал табакерку, которую предложил мне. Я покачала головой и скривилась, наблюдая, как он взял щепотку и подсунул под губу.

— Вы видели какие-нибудь действия во время войны?

— Да ладно, Нойманн, тебе лучше знать. В наши дни никто не задает таких вопросов. Ты слышишь, как я спрашиваю, как ты получил свидетельство о денацификации?

— Я хочу, чтобы вы знали, что я получил это совершенно законно. Он вытащил бумажник и развернул лист бумаги. «Я никогда ни в чем не участвовал. Это говорит о том, что я свободен от нацистской заразы, и это то, чем я являюсь и горжусь этим. Я даже не пошел в армию.

— Только потому, что они не хотели тебя.

— Свободный от нацистской заразы, — сердито повторил он.

«Должно быть, это единственная инфекция, которой у тебя никогда не было».

— Что ты вообще здесь делаешь? — усмехнулся он в ответ.

«Мне нравится приезжать на Гей-Айленд».

— Я никогда раньше не видел вас здесь, а хожу сюда уже давно.

— Да, похоже, это то место, в котором вы бы чувствовали себя комфортно. Но как вы можете себе это позволить на зарплату надзирателя?

Нейманн уклончиво пожал плечами.

«Вы, должно быть, выполняете много поручений для людей», — предположил я.

— Ну, ты должен, не так ли? Он тонко улыбнулся. — Держу пари, вы здесь по делу, не так ли?

'Может быть.'

— Я мог бы помочь. Как я уже сказал, я часто бываю здесь.

'Тогда все в порядке.' Я вынул бумажник и поднял пятидолларовую купюру. — Вы когда-нибудь слышали о человеке по имени Эдди Холл? Он иногда заходит сюда. Он занимается рекламой и пиаром. Фирма под названием Reklaue & Werbe Zentrale.

Нейманн сглотнул и уныло уставился на купюру. — Нет, — сказал он неохотно, — я его не знаю. Но я мог поспрашивать. Бармен мой друг. Он может '

— Я уже пробовал его. Не разговорчивый тип. Но из того, что он сказал, я не думаю, что он знал Холла.

«Это реклама моб. Как, ты сказал, их звали?

'Reklaue & Werbe Zentrale. Они на Вильмерсдорферштрассе. Я был там сегодня днем. По их словам, герр Эдди Холл находится в офисе их материнской компании в Пуллахе.

— Ну, может быть. В Пуллахе.

— Я даже никогда не слышал об этом. Я не могу себе представить штаб-квартиру чего-либо в Пуллахе.

— Что ж, вы ошибаетесь.

— Хорошо, — сказал я. — Я готов удивляться.

Нойманн улыбнулся и кивнул на пять долларов, которые я сунула обратно в бумажник. — За пять долларов я мог бы рассказать вам все, что знаю об этом.

«Никакой холодной капусты».

Он кивнул, и я бросил ему счет. «Это должно быть хорошо».

«Пуллах — небольшой пригород Мюнхена. Это также штаб-квартира Управления почтовой цензуры армии США. Почта для всех солдат в Тегеле должна проходить через него.

'Это оно?'

— Что вам нужно, среднее количество осадков?

«Хорошо, я не уверен, что это мне говорит, но все равно спасибо».

«Может быть, я смогу держать глаза открытыми для этого Эдди Холла».

'Почему нет? Завтра я улетаю в Вену. Когда я доберусь туда, я телеграфирую вам адрес, где я остановлюсь на случай, если вы что-нибудь получите. Оплата при доставке.'

— Боже, я бы хотел пойти. Я люблю Вену».

— Ты никогда не казался мне космополитом, Нойманн.

— Я не думаю, что тебе захочется доставить несколько писем, когда ты будешь там, не так ли?

У меня на пристани довольно много австрийцев.

— Что, играть почтальона для нацистских военных преступников? Нет, спасибо.' Я допил свой напиток и посмотрел на часы. — Думаешь, она придет, эта твоя девушка? Я встал, чтобы уйти.

'Который сейчас час?' — сказал он, нахмурившись.

Я показал ему часы Rolex на моем запястье. Я более или менее решил не продавать его. Нойманн вздрогнул, увидев время.

— Полагаю, ее задержали, — сказал я.

Он грустно покачал головой. — Она не придет сейчас. Женщины.'

Я дал ему сигарету. «В наши дни единственная женщина, которой можно доверять, — это чужая жена».

— Это гнилой мир, герр Гюнтер.

— Да, хорошо, не говори никому, ладно.

Глава 10

В поезде на Вену я встретил человека, который рассказал о том, что мы сделали с евреями.

«Послушайте, — сказал он, — они не могут винить нас в том, что произошло. Это было предопределено. Мы просто исполняли их собственное ветхозаветное пророчество об Иосифе и его братьях. Вот вам Иосиф, младший и самый любимый сын репрессивного отца, которого мы можем считать символом всей еврейской расы. А потом у вас есть все остальные братья, везде символизирующие неевреев, но давайте предположим, что это немцы, которые вполне естественно завидуют маленькому бархатному мальчику. Он лучше выглядит, чем они. У него разноцветная шерсть. Боже мой, неудивительно, что они его ненавидят. Неудивительно, что его продают в рабство. Но важно отметить, что то, что делают братья, является в такой же степени реакцией против сурового и авторитарного отца и отечества, если хотите, как и против явно чрезмерно привилегированного брата». Мужчина пожал плечами и начал задумчиво мять мочку одного из своих ушей в форме вопросительного знака. — Действительно, если подумать, они должны быть благодарны нам.

— Как вы это решаете? — сказал я со значительным недостатком веры.

«Если бы не то, что сделали братья Иосифа, дети Израиля никогда не были бы порабощены в Египте, никогда не были бы приведены Моисеем в Землю Обетованную. Точно так же, если бы не то, что сделали мы, немцы, евреи никогда бы не вернулись в Палестину. Почему даже сейчас они находятся на пороге создания нового государства. Маленькие глазки мужчины сузились, как будто он был одним из немногих, кому было позволено заглянуть в настольный дневник Бога. — О да, — сказал он, — это исполнилось пророчество, верно.

— Не знаю ни о каком пророчестве, — прорычал я и ткнул пальцем в промелькнувшую у окна вагона сцену: казавшийся бесконечным конвой красноармейцев, движущийся на юг по автобану, параллельно железнодорожному полотну, — но это определенно похоже, что мы оказались в Красном море».

Это было правильное название, эта бесконечная колонна диких, всеядных красных муравьев, опустошающих землю и собирающих все, что они могут нести больше, чем вес их индивидуального тела, чтобы вернуть в свои полупостоянные, управляемые рабочими колонии. И подобно какому-нибудь бразильскому плантатору, увидевшему, что его урожай кофе опустошен этими социальными тварями, моя ненависть к русским сдерживалась равной долей уважения. Семь долгих лет я сражался с ними, убивал их, был заключен ими в тюрьму, выучил их язык и, наконец, сбежал из одного из их трудовых лагерей.

Семь тонких колосьев, развеянных восточным ветром, пожрали семь хороших колосьев.

В начале войны я был криминалкомиссаром в отделе 5 РСХА, Главного управления безопасности Рейха, и автоматически получил звание лейтенанта СС. Если не считать присяги на верность Адольфу Гитлеру, то, что я был обер-штурмфюрером СС, не представляло большой проблемы до июня 1941 года, когда Артур Небе, бывший директор криминальной полиции рейха и только что получивший повышение в звании группенфюрер СС, получил командование группы действий в рамках вторжения в Россию.

Я был всего лишь одним из различных полицейских, призванных в группу Небе, цель которой, как я полагал, состояла в том, чтобы следовать за вермахтом в оккупированную Белоруссию и бороться с нарушением закона и терроризмом любого толка. Мои собственные обязанности в минском штабе Группы включали конфискацию архивов российского НКВД и захват эскадрона смерти НКВД, расправившегося с сотнями белых политических заключенных, чтобы предотвратить их освобождение немецкой армией. Но массовые убийства характерны для любой захватнической войны, и вскоре мне стало ясно, что моя собственная сторона также произвольно убивала русских пленных. Затем пришло открытие, что основной целью групп действий было не уничтожение террористов, а систематическое убийство еврейского гражданского населения.

За все четыре года моей службы в первую, Великую войну я не видел ничего, что оказало бы на мой дух более разрушительное воздействие, чем то, что я наблюдал летом 1941 года. Эти отряды массовых казней, я рассудил, что это может быть только вопросом времени, когда я получу такой приказ и, как неизбежное следствие, когда меня расстреляют за отказ подчиниться. Поэтому я потребовал немедленного перевода в вермахт и на передовую.

Как командующий группой действий, Небе мог отправить меня в штрафной батальон. Он мог бы даже приказать меня казнить. Вместо этого он удовлетворил мою просьбу о переводе, и после еще нескольких недель пребывания в Белоруссии, в течение которых я помогал Восточному разведывательному отделу иностранных армий генерала Гелена в организации захваченных документов НКВД, меня перевели, а не на передовую. но в Бюро военных преступлений Верховного военного командования в Берлине. К тому времени Артур Небе лично руководил убийствами более 30 000 мужчин, женщин и детей.

После моего возвращения в Берлин я больше никогда его не видел. Спустя годы я встретил старого друга из Крипо, который рассказал мне, что Небе, всегда неоднозначный нацист, был казнен в начале 1945 года как один из участников заговора графа Штауффенберга с целью убить Гитлера.

У меня всегда было странное ощущение, что я, возможно, обязан своей жизнью массовому убийце.

К моему большому облегчению, человек с любопытным направлением в герменевтике сошел с поезда в Дрездене, и я переночевал между поездом и Прагой. Но большую часть времени я думал о Кирстен и оставленной ей резко сформулированной записке, в которой объяснялось, что я уеду на несколько недель, и объяснялось наличием в квартире золотых соверенов, которые составляли половину моего гонорара за взятие у Беккера дело, которое Порошин взял на себя доставить накануне.

Я проклинал себя за то, что не написал больше, за то, что не сказал, что не было ничего, чего бы я не сделал для нее, никакой геркулесовой работы, которую я бы с радостью не выполнил ради нее. Все это она, конечно, знала, и это проявилось в пачке писем с экстравагантными формулировками, которые она хранила в своем ящике. Рядом с ее неупомянутой бутылкой Chanel.

Глава 11

Путешествие между Берлином и Веной — это долгое время, чтобы размышлять об измене вашей жены, так что к лучшему, что помощник Порошина достал мне билет на поезд, который следовал самым прямым маршрутом девятнадцать с половиной часов, через Дрезден, Прага и Брно, а не двадцать семь с половиной часов, которые шли через Лейпциг и Нюрнберг. Со визгом колес поезд медленно остановился на вокзале Франца-Иосифа, укутав немногочисленных пассажиров платформы в парную лимбу.

У турникета я предъявил документы американскому депутату и, к его удовольствию объяснив свое присутствие в Вене, вошел на вокзал, бросил сумку и огляделся в поисках какого-нибудь признака того, что мой приезд ожидался и приветствовался кем-то в небольшая толпа ожидающих людей.

Приближение седовласого мужчины среднего роста показало, что я был прав в первом из этих расчетов, хотя вскоре мне предстояло убедиться в тщеславии второго. Он сообщил мне, что его зовут доктор Либл и что он имеет честь выступать в качестве законного представителя Эмиля Беккера.

— Меня ждет такси, — сказал он, неуверенно поглядывая на мой багаж. — Но даже в этом случае до моего офиса недалеко, и если бы вы принесли сумку поменьше, мы могли бы пройти туда пешком.

— Я знаю, это звучит пессимистично, — сказал я, — но я думал, что мне придется остаться на ночь.

Я последовал за ним по полу вокзала.

— Я надеюсь, что вы проделали хороший путь, герр Гюнтер.

— Я здесь, не так ли? — сказал я, выдавливая из себя приветливый смешок. «Как еще можно определить хорошее путешествие в наши дни?»

— Я действительно не мог сказать, — сказал он резко. — Я никогда не покидаю Вену. Он пренебрежительно махнул рукой в сторону группы оборванных DP, которые, казалось, расположились лагерем на участке. «Сегодня, когда весь мир находится в каком-то путешествии, мне кажется неблагоразумным ожидать, что Бог присмотрит за путешественником, который только хотел бы иметь возможность вернуться туда, откуда он начал».

Он проводил меня к ожидавшему такси, я передала свою сумку водителю и забралась на заднее сиденье, но обнаружила, что сумка снова преследует меня.

— За вынос багажа на улицу взимается дополнительная плата, — объяснил Либл, ставя сумку мне на колени. — Как я уже сказал, это не очень далеко, а такси дорогое.

Пока вы здесь, я рекомендую вам пользоваться трамваями, это очень хорошая услуга». Машина умчалась на скорости, первый же поворот прижал нас друг к другу, как влюбленную парочку в кинотеатре. Либл усмехнулся. «Кроме того, это намного безопаснее, поскольку венские водители такие, какие они есть».

Я указал налево от нас. — Это Дунай?

— Боже мой, нет. Это канал. Дунай находится в российском секторе, дальше на восток. Он указал направо, на мрачное здание. — Это полицейская тюрьма, где сейчас находится наш клиент. Завтра первым делом у нас назначена встреча, после которой вы, возможно, захотите присутствовать на похоронах капитана Линдена на Центральном кладбище. Либл кивнул в сторону тюрьмы. — Герр Беккер, как это бывает, пробудет там недолго. Первоначально американцы были настроены рассматривать это дело как вопрос военной безопасности, и в результате они держали его в клетке для военнопленных в Штифтскасерне, штаб-квартире их военной полиции в Вене. У меня была чертовски трудная работа, чтобы войти и выйти оттуда, я могу вам сказать. Однако военный правительственный офицер общественной безопасности решил, что это дело должно быть передано австрийским судам, и поэтому он будет находиться там до суда, когда бы он ни состоялся.

Либл наклонился вперед, хлопнул водителя по плечу и велел ему повернуть направо и ехать в сторону Главного госпиталя.

«Теперь, когда мы за это платим, мы можем оставить вашу сумку», — сказал он.

— Это всего лишь короткий обход. По крайней мере, вы видели, где находится ваш друг, чтобы оценить серьезность его положения.

— Не хочу показаться грубым, герр Гюнтер, но должен вам сказать, что я вообще был против вашего приезда в Вену. Не то чтобы здесь не было частных детективов. Есть. Я сам пользовался многими из них, и они знают Вену лучше вас. Надеюсь, вы не будете возражать, если я это скажу. Я имею в виду, вы совсем не знаете этот город, не так ли?

— Я ценю вашу откровенность, доктор Либл, — сказал я, совсем не оценив ее. — И ты прав, я не знаю этого города. На самом деле я никогда не был здесь в своей жизни. Поэтому позвольте мне говорить откровенно. Имея за спиной двадцать пять лет работы в полиции, я не особо склонен обращать внимание на то, что вы думаете. Почему Беккер должен нанять меня, а не какого-то местного нюхателя, это его дело.

То, что он готов щедро платить мне, принадлежит мне. Между вами и кем-то еще нет ничего промежуточного. Не сейчас. Когда ты придешь в суд, я сяду к тебе на колени и причешу тебе волосы, если хочешь. Но до тех пор ты читаешь свои своды законов, а я буду беспокоиться о том, что ты собираешься сказать, что оттолкнет этого тупого ублюдка.

— Достаточно хорошо, — прорычал Либл, его губы чуть не улыбнулись.

«Правдивость идет вам довольно хорошо. Как и большинство юристов, я тайно восхищаюсь людьми, которые, кажется, верят в то, что говорят. Да, я высоко ценю честность других, хотя бы потому, что мы, юристы, полны хитростей.

— Я думал, ты говорил достаточно ясно.

— Простая уловка, уверяю вас, — высокомерно сказал он.

Мы оставили мой багаж в удобном на вид пансионе на 8-м Безирке, в американском секторе, и поехали в офис Либла в центре города. Как и Берлин, Вена была разделена между четырьмя державами, каждая из которых контролировала отдельный сектор. Единственная разница заключалась в том, что внутренний город Вены, окруженный широким открытым бульваром роскошных отелей и дворцов, который назывался Кольцом, находился под контролем сразу всех четырех держав в форме Международного патруля. Еще одно, более заметное отличие заключалось в состоянии ремонта австрийской столицы. Правда, город немного бомбили, но по сравнению с Берлином Вена выглядела опрятнее, чем витрина гробовщика.

Когда мы, наконец, сидели в кабинете Либла, он нашел файлы Беккера и просмотрел вместе со мной факты дела.

«Естественно, самое сильное доказательство против герра Беккера — это владение им орудием убийства», — сказал Либл, протягивая мне пару фотографий пистолета, из которого был убит капитан Линден.

— «Вальтер Р-38», — сказал я. Рукоятка СС. Я сам пользовался таким в последний год войны. Они немного дребезжат, но как только вы освоите необычное нажатие на спусковой крючок, вы, как правило, сможете стрелять из них достаточно точно. Хотя я никогда особо не заботился о внешнем молотке. Нет, я сам предпочитаю ППК». Я вернул фотографии. — У вас есть снимки капитана, сделанные патологоанатомом?

Либл передал мне конверт с явным отвращением.

«Забавно, как они выглядят, когда их снова вычистили», — сказал я, глядя на фотографии. «Вы стреляете человеку в лицо из 38-го калибра, и он выглядит не хуже, чем если бы ему удалили родинку. Симпатичный сукин сын, вот что я скажу за него. Они нашли пулю?

«Следующая картина».

Я кивнул, когда нашел его. Не так много, чтобы убить человека, подумал я.

«Полиция также нашла несколько блоков сигарет в доме герра Беккера, — сказал Либл. — Сигареты того же сорта, что были в старой студии, где снимали Линдена.

Я пожал плечами. «Он любит курить. Я не понимаю, что на него могут наколоть несколько коробок гвоздей.

'Нет? Тогда позвольте мне объяснить. Это были сигареты, украденные с табачной фабрики на Талиаштрассе, что совсем рядом со студией. Тот, кто украл сигареты, использовал студию для их хранения. Когда Беккер впервые нашел тело капитана Линдена, он взял с собой несколько картонных коробок, прежде чем отправиться домой».

— Похоже на Беккера, — вздохнул я. — У него всегда были длинные пальцы.

— Ну, сейчас важна длина его шеи. Мне не нужно напоминать вам, что это тяжкое дело, герр Гюнтер.

— Вы можете напоминать мне об этом так часто, как посчитаете нужным, герр доктор. Скажи мне, кому принадлежала студия?

«Дриттеманн Филм-унд Сендераум ГМБХ. По крайней мере, так называлась компания по аренде. Но никто, похоже, не помнит, чтобы там снимались фильмы. Когда полиция обыскала это место, они не нашли ничего, кроме старого прожектора.

— Могу я заглянуть внутрь?

— Я посмотрю, смогу ли я это устроить. А теперь, если у вас есть еще вопросы, герр Гюнтер, я предлагаю вам отложить их до завтрашнего утра, когда мы встретимся с герром Беккером. Между тем, есть одно или два соглашения, которые мы с вами должны заключить, например, остаток вашего гонорара и ваши расходы. Пожалуйста, извините меня на минутку, пока я достану ваши деньги из сейфа. Он встал и вышел из комнаты.

Практика Либла на Юденгассе располагалась на первом этаже сапожной мастерской.

Когда он вернулся в свой кабинет с двумя пачками банкнот, то увидел, что я стою у окна.

— Две тысячи пятьсот американских долларов наличными, как договаривались, — холодно сказал он, — и тысяча австрийских шиллингов на покрытие ваших расходов. На что-либо еще потребуется разрешение от отца Сулейн Браунштайнер, она подруга герра Беккера.

О расходах на ваше проживание позаботится этот офис. Он протянул мне ручку. — Вы подпишете эту квитанцию, пожалуйста?

Я просмотрел написанное и подписал. — Я хотел бы с ней познакомиться, — сказал я. — Я хотел бы встретиться со всеми друзьями Беккера.

— Мне приказано, чтобы она связалась с вами в вашем пансионе.

Я положил деньги в карман и вернулся к окну.

— Я надеюсь, что если полиция схватит вас со всеми этими долларами, я могу положиться на ваше благоразумие? Существуют валютные правила, которые

— Я не упомяну твое имя, не волнуйся. Интересно, что мне помешает взять деньги и вернуться домой?

— Вы просто повторяете мое собственное предупреждение герру Беккеру. Во-первых, он сказал, что вы честный человек и если вам платят за работу, вы ее выполняете. Не из тех, кто оставляет его висеть. Он был весьма догматичен по этому поводу.

— Я тронут, — сказал я. — А во-вторых?

— Могу я быть откровенным?

'Зачем останавливаться сейчас?'

'Очень хорошо. Герр Беккер — один из самых злостных рэкетиров в Вене. Несмотря на свое нынешнее затруднительное положение, он не лишен влияния в некоторых, скажем так, более гнусных кварталах этого города. Его лицо выглядело страдальческим. «Я не хотел бы говорить что-либо еще, рискуя прослыть обычным головорезом».

— Это достаточно откровенно, герр доктор. Спасибо.'

Он подошел к окну. — На что ты смотришь?

«Я думаю, что за мной следят. Вы видите этого человека?

— Человек, читающий газету?

— Я уверен, что видел его на вокзале.

Либл вынул очки из верхнего кармана и надел их на свои старые мохнатые уши. — Он не похож на австрийца, — наконец произнес он. — Какую газету он читает?

Я на мгновение прищурился. «Венский курьер».

'Хм. Во всяком случае, не коммунист. Он, наверное, американец, оперативный агент отдела специальных расследований их военной полиции.

— В штатском?

«Я считаю, что они больше не обязаны носить форму. По крайней мере, в Вене. Он снял очки и отвернулся. — Осмелюсь предположить, что это будет что-то рутинное. Они захотят узнать все о любом друге герра Беккера. Вы должны ожидать, что когда-нибудь вас вызовут для допроса.

'Спасибо за предупреждение.' Я начал было отходить от окна, но обнаружил, что моя рука задержалась на большом ставне с солидной перекладиной. — Они определенно знали, как строить эти старые места, не так ли? Эта штука выглядит так, будто предназначена для защиты от армии.

— Не армия, герр Гюнтер. Моб. Когда-то это было сердце гетто. В пятнадцатом веке, когда дом был построен, они должны были быть готовы к случайным погромам. Ничто так сильно не меняется, не так ли?

Я сел напротив него и выкурил «мемфис» из пачки, которую принес из запасов Порошина. Я помахал пакетом Либлу, который взял один и аккуратно сунул в портсигар. У нас с ним было не самое лучшее начало. Пришло время отремонтировать несколько мостов. — Держи рюкзак, — сказал я ему.

— Вы очень любезны, — сказал он, протягивая мне взамен пепельницу.

Глядя, как он сейчас закуривает, я задавался вопросом, какая генеалогия разврата исказила его когда-то красивое лицо. Его седые щеки были сильно морщинисты с почти ледяными бороздками, а нос был слегка сморщен, как будто кто-то рассказал дурной анекдот. Губы у него были очень красные и очень тонкие, и он улыбался, как хитрая старая змея, что только усиливало выражение распущенности, запечатлевшееся на его чертах годами и, вероятно, войной. Он сам дал объяснение.

«Некоторое время я находился в концентрационном лагере. До войны я был членом Христианско-социальной партии. Вы знаете, люди предпочитают забыть, но в Австрии очень любили Гитлера». Он немного кашлянул, когда первый дым наполнил его легкие. «Нам очень удобно, что союзники решили, что Австрия стала жертвой нацистской агрессии, а не ее пособником. Но это тоже абсурд. Мы идеальные бюрократы, герр Гюнтер. Примечательно количество австрийцев, сыгравших решающую роль в организации гитлеровских преступлений. И многие из этих самых мужчин и довольно много немцев живут прямо здесь, в Вене. Уже сейчас Управление безопасности Верхней Австрии расследует кражу ряда удостоверений личности из Венской государственной типографии. Так что вы можете видеть, что для тех, кто хочет остаться здесь, всегда есть возможность сделать это. Правда в том, что этим людям, этим нацистам нравится жить в моей стране. У них есть пятьсот лет ненависти к евреям, чтобы они чувствовали себя как дома.

«Я упоминаю об этом, потому что, будучи хулиганом, он извиняюще улыбался» — как пруссаку вы можете столкнуться с определенной враждебностью в Вене. В наши дни австрийцы склонны отвергать все немецкое. Они очень стараются быть австрийцами. Такой акцент, как у вас, мог бы напомнить некоторым венцам, что в течение семи лет они были национал-социалистами. Неприятный факт, в который сейчас большинство людей предпочитает верить, был не более чем дурным сном».

— Буду иметь в виду.

Когда я закончил встречу с Либлом, я вернулся в пансион на Шкодагассе, где нашел сообщение от подруги Беккера, в которой говорилось, что она зайдет около шести, чтобы убедиться, что мне удобно. Пансионат «Каспий» был первоклассным заведением. У меня была спальня с небольшой примыкающей гостиной и ванной комнатой. Была даже крошечная крытая веранда, где я мог сидеть летом. Место было теплым, и, казалось, горячая вода была нескончаемой — непривычная роскошь. Не успел я принять ванну, от длительности которой мог бы отказаться даже Марат, как в дверь моей гостиной постучали, и, взглянув на наручные часы, я увидел, что уже почти шесть.

Я накинул пальто и открыл дверь.

Она была маленькая, светлоглазая, с детскими румяными щечками и темными волосами, которые выглядели так, словно их редко трогали расческой. Ее зубастая улыбка немного распрямилась, когда она увидела мои босые ноги.

— Герр Гюнтер? — нерешительно сказала она.

«Отец Сулейн Траудл Браунштайнер».

Она кивнула.

— Заходи. Боюсь, я провел в ванне несколько больше времени, чем должен был, но в последний раз у меня была по-настоящему горячая вода, когда я возвращался из советского трудового лагеря. Присаживайтесь, пока я одеваюсь.

Вернувшись в гостиную, я увидел, что она принесла бутылку водки и наливает две рюмки на столик у французского окна. Она протянула мне мой напиток, и мы сели.

— Добро пожаловать в Вену, — сказала она. — Эмиль сказал, что я должен принести тебе бутылку. Она пнула сумку ногой. — На самом деле я принес двоих. Они весь день торчали из окна больницы, так что водка вкусная и холодная. Я не люблю водку по-другому.

Мы чокнулись и выпили, дно ее стакана опрокинуло мой стакан на стол.

— Надеюсь, вы не больны? Вы упомянули больницу.

— Я медсестра в больнице «Генерал». Вы можете увидеть это, если вы идете к началу улицы. Отчасти поэтому я пригласил вас сюда, потому что это так близко. Но также и потому, что я знаю хозяйку, фрау Блюм-Вайс. Она была подругой моей матери. Также я подумал, что вы предпочтете держаться поближе к Рингу и к тому месту, где был застрелен американский капитан. Это на Деттергассе, по другую сторону внешнего кольца Вены, Гнртеля.

«Это место мне очень подходит. Честно говоря, это намного удобнее, чем то, к чему я привык дома, в Берлине. Там все очень тяжело. Я налил нам еще выпить. — Что именно вы знаете о том, что произошло?

— Я знаю все, что вам сказал доктор Либл; и все, что Эмиль расскажет тебе завтра утром.

— А как насчет бизнеса Эмиля?

Траудл Браунштейнер застенчиво улыбнулась и слегка хихикнула. — Я тоже мало чего не знаю о делах Эмиля. Заметив пуговицу, свисавшую на ниточке с ее измятого плаща, она дернула ее и сунула в карман. Она была похожа на тонкий кружевной платок, который нужно было постирать. «Будучи медсестрой, я думаю, что немного спокойна в таких вещах: черном рынке. Я сам украл несколько наркотиков, не против в этом признаться. На самом деле, все девушки делают это в тот или иной момент. Для некоторых это простой выбор: продать пенициллин или продать свое тело. Думаю, нам повезло, что у нас есть еще что продать». Она пожала плечами и выпила вторую водку. «Вид людей, страдающих и умирающих, не способствует здоровому уважению к закону и порядку». Она рассмеялась извиняющимся тоном. «Деньги бесполезны, если ты не в состоянии их тратить. Боже, чего стоит семья Крупп? Миллиарды наверное. Но один из них находится в сумасшедшем доме здесь, в Вене.

— Все в порядке, — сказал я. — Я не просил вас оправдываться передо мной. Но она явно пыталась оправдаться перед самой собой.

Траудл поджала ноги под зад. Она небрежно сидела в кресле, казалось, не больше меня беспокоясь о том, что я вижу ее чулки и подвязки, край ее гладких белых бедер.

'Что ты можешь сделать?' — сказала она, кусая ноготь. «Время от времени всем в Вене приходится покупать что-то в духе Ressel Park». Она объяснила, что это главный городской центр черного рынка.

— Это Бранденбургские ворота в Берлине, — сказал я. — И перед Рейхстагом.

— Как смешно, — озорно усмехнулась она. «В Вене был бы скандал, если бы подобные вещи происходили за пределами нашего парламента».

— Это потому, что у вас есть парламент. Здесь союзники как раз контролируют. Но на самом деле они правят в Германии». Мой взгляд на ее нижнее белье исчез, когда она дернула подол юбки.

— Я этого не знал. Не то чтобы это имело значение. В Вене все равно был бы скандал, в парламенте или без парламента. Австрийцы такие лицемеры. Вы могли бы подумать, что они чувствовали бы себя легче об этих вещах. Здесь был черный рынок со времен Габсбургов. Тогда это были не сигареты, конечно, а милости, меценатство. Личные контакты по-прежнему имеют большое значение».

— Кстати говоря, как вы познакомились с Беккером?

«Он подправил кое-какие бумаги для моей подруги, медсестры в больнице. И мы украли для него немного пенициллина. Это было, когда еще кое-что было. Это было вскоре после смерти моей матери. Ее яркие глаза расширились, как будто она изо всех сил пыталась что-то понять. «Она бросилась под трамвай». Выдавив из себя улыбку и ошеломленный смех, она сумела сдержать свои чувства. «Моя мать была австрийкой очень венского типа, Берни. Мы всегда совершаем самоубийство, знаете ли. Это образ жизни для нас.

«В любом случае, Эмиль был очень добрым и очень веселым. Он действительно увел меня от моего горя. У меня нет другой семьи, понимаете. Мой отец погиб во время авианалета. А мой брат погиб в Югославии, сражаясь с партизанами. Без Эмиля я действительно не знаю, что могло бы со мной стать. Если бы с ним что-то случилось сейчас, — рот Траудл скривился, когда она представила себе судьбу, которая, казалось, скорее всего постигнет ее возлюбленного. — Вы сделаете для него все возможное, не так ли? Эмиль сказал, что вы единственный человек, которому он может доверить найти что-то, что может дать ему половину шанса.

— Я сделаю для него все, что смогу, Траудл, даю слово. Я закурил нам обоим сигарету и протянул одну ей. — Возможно, вам будет интересно узнать, что обычно я осуждаю собственную мать, если она стоит над мертвым телом с пистолетом в руке. Но как бы то ни было, я верю в историю Беккера, хотя бы потому, что она так правдоподобно плоха. По крайней мере, пока я не услышал это от него. Вас это может не сильно удивить, но меня это чертовски впечатляет.

«Только посмотрите на мои кончики пальцев. Им немного не хватает святой ауры. А шляпа на буфете есть? Он не предназначался для охоты на оленей. Так что, если я хочу вывести его из камеры смертников, вашему парню придется найти мне клубок ниток. Завтра утром ему лучше будет что-нибудь сказать в свою пользу, иначе это шоу не будет стоить цены на грим.

Глава 12

Самое страшное наказание Закона — это всегда то, что происходит в собственном воображении человека: перспектива собственного, законно исполненного убийства — это пища для размышлений самого изощренного мазохистского толка. Предать человека суду за его жизнь — значит наполнить его разум мыслями более жестокими, чем любое из когда-либо придуманных наказаний.

И вполне естественно, что мысль о том, каково это, бросить метры через люк, быть поднятым над землей на веревке, привязанной к шее, сказывается на человеке. Ему трудно заснуть, он теряет аппетит, и нередко его сердце начинает страдать от напряжения, наложенного его собственным разумом. Даже самому тупому, лишенному воображения интеллекту достаточно лишь повернуть голову на плечах и прислушаться к хрусту хряща его позвонков, чтобы ощутить в глубине своего желудка ужасный ужас повешения.

Так что я не удивился, обнаружив, что Беккер представляет собой более худой, уродливый набросок своего прежнего «я». Мы встретились в маленькой, едва обставленной комнате для допросов в тюрьме на Росауэр-Ланде. Когда он вошел в комнату, он молча пожал мне руку, прежде чем повернуться к надзирателю, стоявшему у двери.

— Эй, Пепи, — весело сказал Беккер, — ты не возражаешь? Он полез в карман рубашки и достал пачку сигарет, которую швырнул через всю комнату. Надзиратель по имени Пепи поймал их кончиками пальцев и осмотрел клеймо. — Покурим за дверью, ладно?

— Хорошо, — сказала Пепи и вышла.

Беккер одобрительно кивнул, когда мы втроем уселись вокруг стола, привинченного к стене, выложенной желтой плиткой.

«Не волнуйтесь, — сказал он доктору Либлу. — Здесь все надзиратели заняты. Гораздо лучше, чем Stiftskaserne, я вам скажу. Никого из этих гребаных янки нельзя было смазать маслом. Этим ублюдкам не нужно ничего, чего они не могли бы получить сами.

— Ты мне говоришь, — сказал я и нашел свои сигареты. Либл покачал головой, когда я предложил ему одну. — Это от твоего друга Порошина, — объяснил я, когда Беккер вытащил один из пачки.

— Неплохой парень, не так ли?

— Твоя жена думает, что он твой босс.

Беккер зажег нас обоих и выпустил облако дыма через мое плечо. — Ты говорил с Эллой? — сказал он, но в его голосе не было удивления.

— Помимо пяти тысяч, я здесь только из-за нее, — сказал я. — Раз уж она занялась твоим делом, я решил, что тебе, вероятно, нужна вся возможная помощь. По ее мнению, ты уже качаешься.

— Так сильно меня ненавидит, а?

«Как герпес».

— Ну, я думаю, она имеет право. Он вздохнул и покачал головой. Затем он сделал долгую, нервную затяжку сигаретой, едва оставив бумагу на табаке.

Мгновение он смотрел на меня, его налитые кровью глаза напряженно моргали сквозь дым. Через несколько секунд он закашлялся и улыбнулся одновременно. — Давай, спроси меня.

'Все в порядке. Вы убили капитана Линдена?

— Бог мне свидетель, нет. Он посмеялся. — Могу я идти, сэр? Он снова отчаянно затянулся дымом. — Ты ведь веришь мне, не так ли, Берни?

— Думаю, у тебя была бы лучшая история, если бы ты солгал. Я доверяю вам с таким большим смыслом. Но, как я говорил твоей девушке:

— Вы встречались с Траудлом? Хороший. Она великолепна, не так ли?

'Да она. Христос знает только то, что она видит в тебе.

«Конечно, ей нравятся мои послеобеденные разговоры. Вот почему ей не нравится видеть меня запертым здесь. Она скучает по нашим беседам у камина о Витгенштейне. Улыбка исчезла, когда его рука протянулась через стол и схватила меня за предплечье. — Слушай, ты должен вытащить меня отсюда, Берни. Пять тысяч были только для того, чтобы ввести вас в игру. Вы докажете, что я невиновен, и я утрою ваш гонорар.

«Мы оба знаем, что это будет нелегко».

Беккер неправильно понял.

«Деньги не проблема: у меня много денег. В гараже в Херналсе припаркована машина с 30 000 долларов в багажнике. Он твой, если ты меня вытащишь.

Либл поморщился, когда его клиент продолжал демонстрировать явное отсутствие деловой хватки. — В самом деле, герр Беккер, как ваш адвокат, я должен заявить протест. Это не способ '

— Заткнись, — свирепо сказал Беккер. — Когда мне понадобится твой совет, я спрошу его.

Либл дипломатично пожал плечами и откинулся на спинку стула.

— Слушай, — сказал я, — давай поговорим о бонусе, когда тебя не будет. Деньги в порядке.

Ты уже хорошо мне заплатил. Я не говорил о деньгах. Нет, сейчас я хотел бы несколько идей. Итак, как насчет того, чтобы вы для начала рассказали мне о герре К/ниге: где вы его встретили, как он выглядит и как вы думаете, любит ли он сливки в своем кофе. ХОРОШО?'

Беккер кивнул и затушил сигарету об пол. Он сжал и разжал руки и начал неловко сжимать костяшки пальцев. Вероятно, он слишком много раз повторял эту историю, чтобы радоваться ее повторению.

'Все в порядке. Что ж, посмотрим. Я встретил Хельмута К/нига в Коралле. Это ночной клуб в 9-м Безирке. Порцеллангассе. Он просто подошел и представился. Сказал, что слышал обо мне и хочет угостить меня выпивкой. Так что я позволил ему. Мы говорили об обычных вещах. Война, я в России, я в крипо до СС, как и ты на самом деле. Только ты ушел, не так ли, Берни?

«Просто говори по делу».

— Он сказал, что слышал обо мне от друзей. Он не сказал кто. Было одно дело, которое он хотел бы предложить мне: регулярная доставка через Зеленую границу.

Деньги наличными, без вопросов. Это было легко. Все, что мне нужно было сделать, это забрать небольшую посылку из офиса здесь, в Вене, и отнести ее в другой офис в Берлине.

Но только тогда, когда я все равно собирался, с грузовиком, набитым сигаретами, и тому подобное. Если бы меня забрали, они, наверное, даже не заметили бы посылку К/нига. Сначала я подумал, что это наркотики. Но тут я открыл одну из посылок.

Это было всего несколько дел: партийные дела, армейские дела, дела СС. Старые вещи. Я не мог понять, почему это стоило им денег».

— Это всегда были просто файлы?

Он кивнул.

— Капитан Линден работал в Центре документов США в Берлине, — объяснил я. «Он был охотником за нацистами. Вы не помните названия этих файлов?

— Берни, это были головастики, мелкая сошка. Капралы СС и армейские клерки. Любой охотник за нацистами просто выбросил бы их обратно. Эти ребята охотятся за крупной рыбой, люди вроде Бормана и Эйхмана. Не гребаные мелкие клерки.

«Тем не менее, файлы были важны для Линдена. Тот, кто убил его, также организовал убийство пары детективов-любителей, которых он знал. Два еврея, выживших в лагерях и собиравшихся свести счеты. Несколько дней назад я нашел их мертвыми. Они были такими какое-то время. Возможно, файлы были для них. Так что было бы неплохо, если бы вы попытались вспомнить некоторые имена.

— Конечно, как скажешь, Берни. Я постараюсь вписать его в свой плотный график».

'Вы делаете это. А теперь расскажи мне о К/ниге. Как он выглядел?'

— Посмотрим: ему было около сорока, я бы сказал. Хорошо сложенный, смуглый, с густыми усами, весил около девяноста килограммов, рост сто девяносто; носил хороший твидовый костюм, курил сигары и всегда имел при себе собаку маленького терьера. Он точно был австрийцем. Иногда рядом с ним была девушка. Ее звали Лотте. Я не знаю ее фамилии, но она работала в клубе «Казанова». Симпатичная сучка, блондинка. Это все, что я помню.

— Вы сказали, что говорили о войне. Разве он не сказал вам, сколько медалей он выиграл?

'Да, он сделал.'

— Тогда ты не думаешь, что должен мне сказать?

«Я не думал, что это имеет значение».

— Я решу, что важно. Давай, распаковывай, Беккер.

Он уставился в стену, а затем пожал плечами. Насколько я помню, он сказал, что вступил в австрийскую нацистскую партию, когда она еще была нелегальной, в 1931 году. Позже его арестовали за расклейку плакатов. Поэтому он бежал в Германию, чтобы избежать ареста, и присоединился к баварской полиции в Мюнхене. Он вступил в СС в 1933 году и оставался там до конца войны».

— Есть ранг?

— Он не сказал.

— Он сообщил вам, где служил и в какой должности?

Беккер покачал головой.

— У вас не было особого разговора. О чем ты вспоминал, о цене хлеба? Все в порядке. А как насчет второго человека, который пришел к вам домой с К/нигом и попросил вас найти Линдена?

Беккер сжал виски. «Я пытался вспомнить его имя, но оно просто не приходит», — сказал он. «Он был больше похож на старшего офицера. Вы знаете, очень жестко и правильно. Аристократ, наверное. Ему опять было лет сорок, высокий, худощавый, бритый, лысеющий. Был в пиджаке от Шиллера и клубном галстуке. Он покачал головой. «Я не очень хорошо разбираюсь в клубных галстуках. Это мог быть Herrenklub, я не знаю.

— А человек, которого вы видели, вышел из студии, где был убит Линден: как он выглядел?

«Он был слишком далеко, чтобы я мог многое разглядеть, за исключением того, что он был довольно невысоким и очень коренастым. На нем была темная шляпа и пальто, и он очень торопился.

— Держу пари, что был, — сказал я. — Рекламная фирма Reklaue & Werbe Zentrale. Это на Мариахильферштрассе, не так ли?

— Был, — мрачно сказал Беккер. — Он закрылся вскоре после того, как меня арестовали.

— Все равно расскажи мне об этом. Ты всегда там видел К/нига?

'Нет. Обычно это был парень по имени Эбс, Макс Эбс. Он был академического типа, бородатый подбородок, маленькие очки, знаете ли. Беккер закурил еще одну мою сигарету. — Я хотел тебе сказать одну вещь. Однажды я был там и услышал, как Эбс ответил на телефонный звонок от каменщика по имени Пихлер. Может быть, у него были похороны. Я подумал, что, может быть, ты сможешь найти Пихлера и разузнать об Эбсе, когда сегодня утром пойдешь на похороны Линдена.

— В двенадцать часов, — сказал Либл.

— Я подумал, Берни, что стоит посмотреть, — объяснил Беккер.

— Вы клиент, — сказал я.

— Посмотрим, не объявится ли кто-нибудь из друзей Линдена. А потом увидеть Пихлера. Большинство каменщиков Вены работают вдоль стены Центрального кладбища, так что найти его не составит труда. Может быть, вы узнаете, оставил ли Макс Абс адрес, когда заказывал свой кусок камня.

Мне не очень нравилось, что Беккер так описывает мне мою утреннюю работу, но, похоже, было легче подшутить над ним. Человек, которому грозит смертный приговор, может потребовать от своего частного сыщика определенных снисхождений. Особенно, когда есть наличные деньги вперед. Поэтому я сказал: «Почему бы и нет? Я люблю хорошие похороны. Тогда я встал и немного прошелся по его камере, как будто я был тем, кто нервничал из-за того, что его заперли в клетке. Может быть, он просто привык к этому больше, чем я.

«Есть одна вещь, которая меня все еще озадачивает», — сказал я после минутного задумчивого хождения.

'Что это такое?'

— Доктор Либл сказал мне, что у вас есть друзья и влияние в этом городе.

'До точки.'

«Ну, как так получилось, что никто из твоих так называемых друзей не пытался найти К/нига? Или, если уж на то пошло, его подруга Лотта?

— Кто сказал, что они этого не сделали?

— Ты собираешься держать это при себе, или я должен дать тебе пару плиток шоколада?

Тон Беккера стал умиротворяющим. — Так вот, Берни, неясно, что здесь произошло, поэтому я не хочу, чтобы у тебя сложилось неправильное представление об этой работе. Нет оснований предполагать, что «

— Нарежь холодную капусту и просто расскажи мне, что случилось.

'Все в порядке. Пара моих помощников, которые знали, что делают, расспрашивали о К/ниге и девушке. Они проверили несколько ночных клубов.

И, — он неловко поморщился, — с тех пор их никто не видел. Может быть, они обманули меня. Может быть, они только что покинули город.

— Или, может быть, они получили то же, что и Линден, — предположил я.

'Кто знает? Но именно поэтому ты здесь, Берни. Я могу доверять тебе. Я знаю, что ты за парень. Я уважаю то, что ты сделал в Минске, правда уважал. Ты не из тех, кто позволяет повесить невиновного человека. Он многозначительно улыбнулся. «Не могу поверить, что я единственный, кто нашел применение человеку вашей квалификации».

— Все в порядке, — быстро сказал я, не слишком заботясь о лести, и менее всего от таких клиентов, как Эмиль Беккер. — Знаешь, ты, наверное, заслуживаешь повешения, — добавил я. — Даже если ты не убил Линдена, должно быть, было много других.

— Но я просто не ожидал этого. Пока не стало слишком поздно. Не такой, как ты. Вы были умны и ушли, пока у вас еще был выбор. У меня никогда не было такого шанса.

Это было либо подчиняться приказам, либо предстать перед военным трибуналом и расстрельной командой. У меня не хватило смелости сделать что-либо, кроме того, что я сделал».

Я покачал головой. Мне действительно было все равно. — Возможно, ты прав.

— Ты знаешь, что я. Мы были на войне, Берни. Он докурил сигарету и встал лицом ко мне в углу, к которому я прислонился. Он понизил голос, как будто хотел, чтобы Либл не слышал.

«Послушайте, — сказал он, — я знаю, что это опасная работа. Но это можете сделать только вы. Это нужно делать тихо и конфиденциально, так, как вы это делаете лучше всего. Вам нужна зажигалка?

Пистолет, снятый с мертвого русского, я оставил в Берлине, не желая рисковать арестом за переход границы с пистолетом. Я сомневался, что пропуск на сигареты Порошина мог решить эту проблему. Поэтому я пожал плечами и сказал: «Вы мне скажите.

Это твой город.

— Я бы сказал, что он тебе понадобится.

«Хорошо, — сказал я, — но, ради всего святого, сделай его чистым».

Когда мы снова вышли из тюрьмы, Либл саркастически улыбнулся и сказал: «Я думаю, что это зажигалка?»

'Да. Но это всего лишь мера предосторожности.

— Лучшая мера предосторожности, которую вы можете принять, находясь в Вене, — держаться подальше от русского сектора. Особенно поздно ночью.

Я проследил за взглядом Либла через дорогу и дальше, на другую сторону канала, где на утреннем ветру развевался красный флаг.

«На Иванов в Вене работает несколько банд похитителей людей, — объяснил он. «Они похищают любого, кто, по их мнению, может шпионить в пользу американцев, а взамен получают уступки черного рынка для работы вне российского сектора, что фактически делает их вне досягаемости закона. Одну женщину вывели из ее собственного дома, свернутую в ковер, совсем как Клеопатру.

— Что ж, я постараюсь не заснуть на полу, — сказал я. — А как мне добраться до Центрального кладбища?

— Это в британском секторе. Вам нужно ехать по 71-й от Шварценбергплац, только на вашей карте она называется Сталинплац. Вы не можете пропустить это: есть огромная статуя советского солдата-освободителя, которого мы, венцы, называем Неизвестным грабителем».

Я улыбнулась. «Как я всегда говорю, герр доктор, мы можем пережить поражение, но Бог поможет нам от еще одного освобождения».

Глава 13

«Город других венцев», — так описала его Траудль Браунштайнер.

Это не было преувеличением. Центральное кладбище было больше, чем несколько городов, которые я знал, и намного богаче. У среднего австрийца было не больше шансов обойтись без надгробия, чем у него не было шансов не ходить в свою любимую кофейню. Казалось, нет никого, кто был бы слишком беден для приличного куска мрамора, и я впервые начал ценить привлекательность начинания. Фортепианная клавиатура, вдохновенная муза, вступительные такты знаменитого вальса — для венских мастеров не было ничего слишком богатого, никакой напыщенной басни или преувеличенной аллегории, которые были бы вне мертвой руки их искусства. Огромный некрополь даже отражал религиозное и политическое деление своего живого аналога с его еврейской, протестантской и католической секциями, не говоря уже о четырех державах.

В часовне размером с первое чудо света, где проходили панихиды Линдена, было довольно много богослужений, и я обнаружил, что опоздал на похороны капитана всего на несколько минут.

Небольшой кортеж было нетрудно заметить, поскольку он медленно ехал через заснеженный парк к французскому сектору, где должен был быть похоронен Линден, католик.

Но пешему, как я, догнать было труднее; к тому времени, как я это сделал, дорогой гроб уже медленно опускали в темно-коричневую траншею, как шлюпку, спускаемую в грязную гавань. Семья Линден, взявшись за руки, как отряд полиции по охране общественного порядка, столкнулась со своим горем так неукротимо, как если бы им предстояло выиграть медали.

Группа цветных подняла винтовки и прицелилась в плавающий снег. У меня было неприятное ощущение, когда они стреляли, и на мгновение я снова оказался в Минске, когда на прогулке в штаб меня вызвали звуки выстрелов: взбираясь по насыпи, я увидел шестерых мужчин и женщин. стоя на коленях на краю братской могилы, уже заполненной бесчисленными телами, некоторые из которых были еще живы, а за ними расстрельная команда СС под командованием молодого полицейского. Его звали Эмиль Беккер.

— Вы его друг? — сказал мужчина, американец, появившийся позади меня.

'Нет я сказала. — Я пришел, потому что в таком месте не ожидаешь услышать выстрелы. Я не мог сказать, был ли американец уже на похоронах или он следовал за мной из часовни. Он не был похож на человека, который стоял возле офиса Либла. Я указал на могилу. — Скажи мне, кто…

— Парень по имени Линден.

Это сложно для того, кто не говорит по-немецки как на родном языке, так что я мог ошибаться, но в голосе американца не было и следа эмоций.

Насмотревшись и убедившись, что среди провожающих нет никого, даже отдаленно похожего на К/нига, хотя я и не ожидал увидеть его там, я тихо ушел. К моему удивлению, я обнаружил, что американец идет рядом со мной.

«Кремация намного приятнее мыслям живых», — сказал он. «Он поглощает всевозможные отвратительные фантазии. Для меня совершенно немыслимо разложение любимого человека. Остается в мыслях с настойчивостью солитера. Смерть и так достаточно плоха, если не позволять личинкам съесть ее. Я должен знать. Я похоронил обоих родителей и сестру. Но эти люди католики. Они не хотят, чтобы что-то ставило под угрозу их шансы на телесное воскресение. Как будто Бог собирается возиться с "он махнул рукой на все кладбище" - все это. Вы католик, герр?

— Иногда, — сказал я. «Когда я спешу на поезд или пытаюсь протрезветь».

— Линден молился святому Антонию, — сказал американец. — Я считаю, что он покровитель потерянных вещей.

Пытался ли он быть загадочным, подумал я. — Никогда не пользуйся им сам, — сказал я.

Он последовал за мной по дороге, ведущей к часовне. Это была длинная аллея строго подстриженных деревьев, на которых сгустки снега, сидящие на похожих на бра концах ветвей, напоминали огарки оплавленных свечей из какого-то раздутого панихиды.

Указав на одну из припаркованных машин, «Мерседес», он сказал: «Хочешь подвезти до города?

У меня тут машина.

Это правда, что я не был большим католиком. Убийство людей, даже русских, было не из тех грехов, которые легко объяснить создателю. И все же мне не пришлось обращаться к святому Михаилу, покровителю полицейских, чтобы унюхать депутата.

«Вы можете высадить меня у главных ворот, если хотите», — услышал я собственный ответ.

— Конечно, запрыгивай.

Он не обратил внимания на похороны и провожающих. В конце концов, у него была я, новое лицо, чтобы заинтересовать его сейчас. Возможно, я был тем, кто мог бы пролить свет на темный угол всего этого дела. Интересно, что бы он сказал, если бы знал, что мои намерения совпадают с его собственными; и что именно в смутной надежде именно на такую встречу я позволил уговорить себя прийти на похороны Линдена в первую очередь.

Американец ехал медленно, как будто он был частью кортежа, без сомнения, надеясь использовать свой шанс узнать, кто я и почему я здесь.

— Меня зовут Шилдс, — вызвался он. «Рой Шилдс».

— Бернхард Гюнтер, — ответил я, не видя причин дразнить его этим.

— Вы из Вены?

— Не изначально.

— Где изначально?

'Германия.'

— Нет, я не думал, что вы австриец.

— Ваш друг герр Линден, — сказал я, меняя тему. — Вы хорошо его знали?

Американец рассмеялся и нашел в верхнем кармане спортивной куртки несколько сигарет. «Линден? Я совсем его не знал. Он вытащил одну из них губами, а затем протянул мне пакет.

— Несколько недель назад его убили, и мой начальник подумал, что было бы неплохо, если бы я представлял наш отдел на похоронах.

— А что это за отдел? — спросил я, хотя был почти уверен, что уже знаю ответ.

«Международный патруль». Закуривая сигарету, он подражал стилю американских радиоведущих. «Для вашей защиты позвоните по номеру A29500». Затем он вручил мне коробку спичек из какого-то клуба под названием «Зебра». — Пустая трата драгоценного времени, если вы спросите меня, пробираться сюда вот так.

«Это не так далеко, — сказал я ему. а затем: «Возможно, ваш начальник надеялся, что убийца появится».

— Черт, надеюсь, что нет, — рассмеялся он. — У нас этот парень в тюрьме. Нет, шеф, капитан Кларк, из тех парней, которые любят соблюдать надлежащие протоколы. Шилдс повернул машину на юг, к часовне. — Господи, — пробормотал он, — это место похоже на чертову решетку.

— Знаешь, Гюнтер, та дорога, с которой мы только что свернули, почти километр прямая, как стрела. Я увидел тебя, когда ты был еще в паре сотен метров от похорон Линдена, и мне показалось, что ты спешишь присоединиться к нам. Он усмехнулся, как ему самому показалось. 'Я прав?'

«Мой отец похоронен недалеко от могилы Линдена. Когда я добрался туда и увидел цветную вечеринку, я решил вернуться чуть позже, когда будет поспокойнее».

— Ты прошел весь этот путь и не принес венка?

— Ты принес одну?

— Конечно. Это стоило мне пятьдесят шиллингов.

— Это стоило вам или вашему отделу?

«Я думаю, что мы передали шляпу по кругу при этом».

— И ты должен спросить меня, почему я не принес венок.

— Ну же, Гюнтер, — рассмеялся Шилдс. — Среди вас нет никого, кто не был бы замешан в каком-нибудь рэкете. Вы все меняете шиллинги на долларовые бумажки или продаете сигареты на черном рынке. Знаете, мне иногда кажется, что австрийцы больше зарабатывают на нарушении правил, чем мы.

— Это потому, что ты полицейский.

Мы прошли через главные ворота на Зиммерингер-Хауптштрассе и остановились перед трамвайной остановкой, где несколько человек уже цеплялись за переполненный трамвайный вагон снаружи, как выводок голодных поросят на брюхе свиноматки.

— Вы уверены, что вам не нужен лифт в город? — сказал Шилдс.

'Нет, спасибо. У меня есть дело с некоторыми каменщиками.

— Ну, это твои похороны, — сказал он с ухмылкой и умчался прочь.

Я прошел вдоль высокой стены кладбища, где, казалось, располагались помещения большинства венских огородников и каменщиков, и нашел на моем пути жалкую старуху. Она подняла грошовую свечу и спросила, есть ли у меня огонь.

— Вот, — сказал я и протянул ей коробок спичек Шилдса.

Когда она сделала вид, что хочет взять только одну, я сказал ей оставить себе всю книгу. — Я не могу заплатить вам за это, — сказала она с искренним извинением.

Точно так же, как вы знаете, что человек, ожидающий поезда, посмотрит на часы, я знал, что снова увижу Шилдса. Но я пожелал ему вернуться прямо тогда и там, чтобы я мог показать ему одного австрийца, у которого не было цены спички, не говоря уже о венке в пятьдесят шиллингов.

Герр Йозеф Пихлер был довольно типичным австрийцем: ростом ниже среднего немца и тоньше, с бледной, мягкой на вид кожей и редкими незрелыми усами. Повисшее выражение на его вытянутой морде лица придавало ему вид человека, который выпил слишком много нелепо молодого вина, которое австрийцы, по-видимому, считают пригодным для питья. Я встретил его стоящим у себя во дворе, сравнивающим эскиз-план каменной надписи с ее окончательным исполнением.

— Приветствую тебя бог, — угрюмо сказал он. Я ответил по существу.

— Вы герр Пихлер, знаменитый скульптор? Я спросил. Траудль говорил мне, что венцы любят преувеличенные титулы и лесть.

— Да, — сказал он с легким приливом гордости. — Не желает ли галантный джентльмен рассмотреть возможность заказать кусок? Он говорил так, словно был куратором художественной галереи на Доротеергассе. — Возможно, прекрасный надгробный камень. Он указал на большой кусок полированного черного мрамора, на котором золотом были выгравированы имена и дата. — Что-нибудь мраморное? Резная фигура? Статуя?

— Честно говоря, я не совсем уверен, герр Пихлер. Я полагаю, вы недавно создали прекрасную работу для моего друга, доктора Макса Абса. Он был в таком восторге от него, что я подумала, может ли у меня быть что-то подобное».

— Да, кажется, я помню герра доктора. Пихлер снял свою шоколадную шапочку и почесал седую макушку. «Но конкретный дизайн ускользает от меня на данный момент. Ты помнишь, что за штука у него была?

— Боюсь, только то, что он был в восторге от этого.

'Независимо от того. Возможно, достопочтенный джентльмен соблаговолит вернуться завтра, и к этому времени я должен был бы найти спецификации герра доктора.

Позвольте мне объяснить. Он показал мне набросок в своей руке, набросок умершего, чья надпись описывала его как «Инженер городских трубопроводов и охраны природы».

«Возьмите этого клиента», — сказал он, согреваясь на тему своего собственного бизнеса. — У меня есть чертеж с его именем и номером заказа. Когда эта часть будет завершена, рисунок будет удален в соответствии с характером части. С этого момента я должен сверяться со своей книгой продаж, чтобы найти имя клиента. Но сейчас я как-то тороплюсь закончить этот кусок и действительно, — он похлопал себя по животу, — сегодня я мертв. Он виновато пожал плечами. — Прошлой ночью, ты понимаешь. У меня тоже не хватает персонала.

Я поблагодарил его и предоставил его инженеру городских трубопроводов и охраны природы.

Вероятно, так вы называли себя, если вы были одним из городских сантехников. Интересно, какое звание присвоили себе частные сыщики? Балансируя снаружи трамвайного вагона обратно в город, я отвлекся от своего ненадежного положения, придумав несколько элегантных титулов для своей довольно вульгарной профессии: Практик одинокого мужского образа жизни;

Агент неметафизического расследования; Вопросительный посредник для растерянных и встревоженных; Конфиденциальный поверенный для перемещенных лиц и пропавших без вести; Индивидуальный поиск Грааля; Искатель Истины. Мне последний больше всех понравился. Но, по крайней мере, что касается моего клиента в рассматриваемом мной конкретном случае, не было ничего, что, казалось бы, должным образом отражало чувство работы на безнадежное дело, что могло бы удержать даже самого догматичного плоскоземельца.

Глава 14

Согласно всем путеводителям, венцы любят танцевать почти так же страстно, как и музыку. Но ведь все книги были написаны до войны, и я не думал, что их авторы когда-нибудь могли провести целый вечер в клубе «Казанова» на Доротеергассе. Там оркестром руководили так, что это наводило на мысль о самом позорном отступлении, а пинание дерьма, считавшееся чем-то приблизительно терпсихорейским, выглядело так, как если бы оно исполнялось скорее в подражание белому медведю, содержащемуся в очень маленьком клетка. Ради страсти приходилось смотреть на лед, с шумом поддающийся духу в твоем стакане.

После часа в «Казанове» я чувствовал себя кислым, как евнух в ванне, полной девственниц. Посоветовав себе набраться терпения, я откинулся на спинку своей обитой красным бархатом и атласом кабинки и с несчастным видом уставился на похожие на палатки драпировки на потолке: последнее, что нужно делать, если только я не хочу кончить, как два друга Беккера (что бы он там ни говорил). сказал, что я почти не сомневался, что они мертвы), должен был прыгать по заведению, спрашивая завсегдатаев, знают ли они Гельмута Книга или, может быть, его подругу Лотту.

На своей смехотворно плюшевой поверхности «Казанова» не походил на то место, которого испуганный ангел предпочел бы избегать. У дверей не было ни огромных смокингов, ни кого-либо, кто выглядел так, словно мог нести что-то более смертоносное, чем серебряная зубочистка, а все официанты были похвально подобострастны. Если К/ниг больше не бывал в «Казанове», то не потому, что боялся, что его карман щупают.

— Он уже начал вращаться?

Это была высокая эффектная девушка с преувеличенно сложенным телом, которое могло бы украсить собой итальянскую фреску шестнадцатого века: грудь, живот и зад.

— Потолок, — объяснила она, дергая мундштук вертикально.

— Во всяком случае, еще нет.

«Тогда вы можете угостить меня выпивкой», — сказала она и села рядом со мной.

— Я уже начал беспокоиться, что ты не появишься.

— Я знаю, я та девушка, о которой ты мечтал. Ну вот и я.

Я помахал официанту и позволил ей заказать себе виски с содовой.

— Я не из тех, кто много мечтает, — сказал я ей.

— Что ж, жаль, не правда ли?

Она пожала плечами.

'О чем ты мечтаешь?'

— Послушайте, — сказала она, качая головой с длинными блестящими каштановыми волосами, — это Вена.

Здесь никому не стоит описывать свои сны. Никогда не знаешь, тебе могут просто сказать, что они на самом деле означают, и тогда где ты будешь?

— Звучит так, будто тебе есть что скрывать.

— Я не вижу, чтобы вы носили доски для сэндвичей. Большинству людей есть что скрывать.

Особенно в эти дни. Что у них в головах больше всего.

— Ну, имя должно быть достаточно простым. Мой Берни.

— Сокращение от «Бернхард»? Как собака, которая спасает альпинистов?

'Более или менее. Спасу я или нет, зависит от того, сколько у меня бренди. Я не такой верный, когда загружен.

«Я никогда не встречал человека, который был». Она мотнула головой на мою сигарету. — Можешь дать мне одну из них?

Я вручил ей пачку и смотрел, как она вкручивает одну в держатель. — Ты не назвала мне своего имени, — сказал я, поджигая ей большим пальцем спичку.

«Вероника, Вероника Зартл. Рад познакомиться с вами, я уверен. Я не думаю, что когда-либо видел твое лицо здесь. Откуда ты? Вы говорите как pifke.

'Берлин.'

'Я так и думал.'

— Что-нибудь не так?

— Нет, если ты любишь свинину. Большинство австрийцев, как это бывает. Она говорила медленно, почти по-идиотски растягивая слова, которые казались типичными для современных венцев. — Но я не возражаю против них. Меня самого иногда принимают за пифке. Это потому, что я не буду говорить, как остальные. Она усмехнулась. «Это так забавно, когда ты слышишь, как какой-нибудь адвокат или дантист говорит, будто он был водителем трамвая или шахтером, лишь бы его не приняли за немца. В основном они делают это только в магазинах, чтобы убедиться, что они получают хорошее обслуживание, на которое, по мнению всех австрийцев, они имеют право. Ты хочешь попробовать это сам, Берни, и увидеть разницу в том, как к тебе относятся. Знаете, венский довольно прост. Просто говорите так, как будто вы что-то жуете, и добавляйте «иш» в конце всего, что вы говорите.

Умно, а?

Официант вернулся с ее напитком, на который она смотрела с некоторым неодобрением. — Без льда, — пробормотала она, когда я бросил банкноту на серебряный поднос и оставил сдачу под вопросительной бровью Вероники.

— С таким советом ты, должно быть, планируешь вернуться сюда.

— Вы мало что потеряли, не так ли?

'Ты? Я имею в виду, планирую вернуться сюда.

«Возможно, это я. Но всегда ли так? Торговля здесь так же занята, как пустой камин.

«Просто подожди, пока здесь не станет многолюдно, и тогда ты снова пожалеешь, что это было так».

Она сделала глоток и откинулась на спинку кресла, обитого красным бархатом и позолотой, поглаживая атласную обивку с пуговицами, которая покрывала стену нашей кабинки, ладонью вытянутой руки.

«Вы должны быть благодарны за тишину», — сказала она мне. «Это дает нам возможность узнать друг друга. Как те двое. Она многозначительно помахала держателем паре девушек, которые танцевали друг с другом. В своих ярких нарядах, тугих пучках и сверкающих ожерельях из пасты они выглядели как пара цирковых лошадей. Поймав взгляд Вероники, они улыбнулись, а затем доверительно заржали друг другу на расстоянии прически.

Я смотрел, как они кружатся изящными маленькими кругами. — Твои друзья?

'Не совсем.'

— Они вместе?

Она пожала плечами. — Только если вы оправдаете их время. Она рассмеялась, выпустив дым из своего дерзкого носика. — Они просто развлекают своих туфель на высоких каблуках, вот и все.

— Кто выше?

'Иболья. Это по-венгерски означает фиалка.

— А блондинка?

— Это Митци. Вероника немного ощетинилась, когда назвала другую девушку.

— Может быть, вы предпочтете поговорить с ними? Она достала пудреницу и внимательно рассмотрела помаду в маленьком зеркальце. — Меня все равно скоро ждут. Моя мать будет волноваться.

— Не надо играть со мной в Красную Шапочку, — сказал я ей. — Мы оба знаем, что твоя мать не возражает, если ты сойдешь с тропы и пойдешь через лес. А что касается тех двух бенгальских огней, мужчина может заглянуть в окно, не так ли?

— Конечно, но не надо утыкаться в него носом. Во всяком случае, когда ты со мной.

— Мне кажется, Вероника, — сказал я, — что вам не пришлось бы очень стараться, чтобы походить на чью-то жену. Откровенно говоря, именно такой звук и приводит человека в такое место. Я улыбнулась, чтобы дать ей понять, что я по-прежнему дружелюбен. — А потом появляется ты со скалкой в голосе. Ну, это может вернуть человека туда, где он был, когда входил в дверь.

Она улыбнулась мне в ответ. — Думаю, в этом ты прав, — сказала она.

— Знаешь, меня поражает, что ты новичок в этом деле с шоколадом.

— Боже, — сказала она, и ее улыбка стала горькой, — разве не все?

Если бы не то, что я устал, я мог бы остаться в Казанове подольше, мог бы даже пойти домой с Вероникой. Вместо этого я дал ей пачку сигарет за компанию и сказал, что вернусь завтра вечером.

В городе поздно ночью было не лучшее время для сравнения Вены с каким-либо мегаполисом, за исключением разве что затерянного города Атлантиды. Я видел, как изъеденный молью зонт оставался открытым дольше, чем Вена. Вероника объяснила, выпив еще несколько бокалов, что австрийцы предпочитают проводить вечера дома, но если они все-таки решают провести вечер, то обычно рано встают в шесть или семь часов. Что заставило меня плестись обратно к пансионату «Каспий» по пустой улице всего в 10.30, а компанию мне составляла только моя тень и звук моих полупьяных шагов.

После выжженной атмосферы Берлина воздух Вены был на вкус чист, как пение птиц. Но ночь была холодной, и, дрожа под пальто, я ускорил шаг, не любя тишины и помня предупреждение доктора Либла о пристрастии советских войск к ночным похищениям людей.

В то же время, однако, пересекая Хельденплац в направлении Фольксгартена и за Рингом, Йозефштадтом и домом, легко было обнаружить, что мысли обращаются к Иванам. Как бы я ни был далеко от советского сектора, было достаточно доказательств их вездесущности. Императорский дворец Габсбургов был одним из многих общественных зданий в международном центре города, который был оккупирован Красной Армией. Над входной дверью красовалась колоссальная красная звезда, в центре которой был портрет Сталина в профиль на фоне значительно более тусклого портрета Ленина.

Проходя мимо разрушенного Художественно-исторического музея, я почувствовал, что позади меня кто-то стоит, кто-то прячется между тенями и грудами щебня. Я остановился как вкопанный, огляделся и ничего не увидел. Затем, метрах в тридцати, рядом со статуей, от которой остался только торс, вроде того, что я когда-то видел в ящике морга, я услышал шум, а через мгновение увидел, как по высокой куче щебня покатились маленькие камешки.

— Ты чувствуешь себя немного одиноким? — крикнул я, выпив ровно столько, чтобы не чувствовать себя глупо, задавая такой нелепый вопрос. Мой голос эхом разнесся по стенке разрушенного музея. — Если вас интересует музей, мы закрыты.

Бомбы, знаете ли, ужасные штуки. Ответа не последовало, и я поймал себя на том, что смеюсь. — Если ты шпион, тебе повезло. Это новая профессия.

Особенно, если вы венец. Вы не должны верить мне на слово. Один из Иванов сказал мне.

Все еще смеясь про себя, я повернулся и ушел. Я не удосужился посмотреть, преследуют ли меня, но, перейдя улицу Мариахильферштрассе, я снова услышал шаги и остановился, чтобы закурить сигарету.

Как мог бы сказать вам любой, кто знает Вену, это был не самый прямой путь обратно на Шкодагассе. Я даже сказал себе. Но какая-то часть меня, вероятно, наиболее подверженная алкоголю часть, хотела узнать, кто именно преследует меня и почему.

Американский часовой, стоявший перед Stiftskaserne, явно охладел к этому. Он внимательно следил за мной, когда я проходил по другой стороне пустой улицы, и я подумал, что он мог бы даже узнать в человеке, шедшем у меня на хвосте, своего соотечественника-американца и члена отдела специальных расследований его собственной военной полиции. Вероятно, они были в одной бейсбольной команде или в какой-то другой игре, в которую играли американские солдаты, когда не ели и не гонялись за женщинами.

Дальше по склону широкой улицы я взглянул налево и через дверной проем увидел узкий крытый проход, который, казалось, вел вниз по нескольким лестничным пролетам на соседнюю улицу. Я инстинктивно нырнул внутрь. Вена, возможно, не была благословлена сказочной ночной жизнью, но она идеально подходила для пеших прогулок. Я думал, что человек, знающий дорогу по улицам и развалинам, помнящий эти удобные проходы, обеспечит даже самому решительному полицейскому оцеплению лучшую погоню, чем Жан Вальжан.

Впереди меня, вне поля моего зрения, кто-то еще спускался по ступенькам, и, думая, что мой хвост может принять их за мои собственные шаги, я прижался к стене и стал ждать его в темноте.

Менее чем через минуту я услышал приближающийся звук легко бегущего человека.

Затем шаги остановились в верхней части прохода, пока он стоял, пытаясь решить, безопасно или нет идти за мной. Услышав шаги другого человека, он двинулся вперед.

Я вышел из тени и так сильно ударил его в живот, что я подумал, что мне придется наклониться и поднять костяшки пальцев, и пока он лежал, задыхаясь, на ступеньках, куда он упал, я стянул с его плеч пальто и потянул его. вниз, чтобы держать его руки. У него не было пистолета, так что я достал бумажник из его нагрудного кармана и достал удостоверение личности.

«Капитан Джон Белинский», — прочитал я. 430-й CIC США. Что это такое?

Вы один из друзей мистера Шилдса?

Мужчина медленно сел. — Да пошел ты, фриц, — желчно сказал он.

— У вас есть приказ следовать за мной? Я бросил карточку ему на колени и обыскал другие отделения его бумажника. — Потому что тебе лучше попросить другое задание, Джонни. Ты не очень хорош в таких вещах. Я видел менее заметных стриптизерш, чем ты. В его кошельке было не так много интересного: несколько долларовых купюр, несколько австрийских шиллингов, билет в кинотеатр «Янк», несколько марок, карточка номера отеля «Захер» и фотография хорошенькой девушки.

— Вы закончили с этим? — сказал он по-немецки.

Я бросил ему бумажник.

— Какая у тебя хорошенькая девушка, Джонни, — сказал я. — Ты тоже следил за ней? Может быть, я должен дать вам мой снимок. Напишите мой адрес на обороте. Чтобы тебе было легче.

— Да пошел ты, фриц.

— Джонни, — сказал я, поднимаясь по лестнице на Мариахильферштрассе, — держу пари, ты говоришь это всем девушкам.

Глава 15

Пихлер лежал под массивным камнем, как какой-нибудь первобытный автослесарь, чинивший неолитическую каменную ось, сжимая в пыльных, окровавленных руках инструменты своего ремесла — молоток и долото. Было похоже, что вырезая надпись на черном камне, он на мгновение остановился, чтобы перевести дух и расшифровать слова, которые, казалось, исходили вертикально из его груди. Но ни один каменщик никогда не работал в таком положении, под прямым углом к своей легенде. И вздохнуть он больше никогда не сможет, ибо, хотя человеческая грудь и является достаточно прочной клеткой для тех мягких, подвижных питомцев, которыми являются сердце и легкие, ее легко раздавить чем-то тяжелым, как полтонны полированного мрамора.

Это выглядело как несчастный случай, но был один способ убедиться. Оставив Пихлера во дворе, где я его нашел, я прошел в кабинет.

У меня осталось очень мало воспоминаний об описании покойником его системы бухгалтерского учета. Для меня тонкости ведения двойной бухгалтерии так же полезны, как пара грубых галош. Но как человек, который сам управлял бизнесом, пусть и небольшим, я имел рудиментарное представление о мелком, привередливом способе, которым детали одной бухгалтерской книги должны соответствовать данным в другой. И не потребовалось Уильяма Рэндольфа Херста, чтобы увидеть, что книги Пилчера были изменены не каким-то хитрым расчетом, а простым приемом вырывания пары страниц. Был только один финансовый анализ, на который стоило плюнуть, и он заключался в том, что смерть Пихлера была чем угодно, но только не случайностью.

Задаваясь вопросом, не думал ли его убийца украсть эскиз надгробия доктора Макса Абса, а также соответствующие страницы из бухгалтерских книг, я вернулся во двор, чтобы посмотреть, смогу ли я его найти. Я хорошенько осмотрелся и через несколько минут обнаружил несколько пыльных художественных папок, прислоненных к стене в мастерской в глубине двора. Я развязал первую папку и принялся перебирать чертежи рисовальщика, работая быстро, так как не хотел, чтобы меня нашли обыскивающим помещение человека, который лежал забитый насмерть менее чем в десяти метрах от меня. И когда, наконец, я нашел рисунок, который искал, я бросил на него лишь беглый взгляд, прежде чем сложить и сунуть в карман пальто.

Я сел на 71-й обратно в город и пошел в кафе Schwarzenberg, недалеко от трамвайной остановки на KSrtner Ring. Я заказал mTlange, а затем разложил рисунок на столе перед собой. Он был размером примерно с разворот в газете, и имя клиента, Макс Абс, было четко указано на копии заказа, прикрепленной степлером к верхнему правому углу листа.

Разметка к надписи гласила: «СВЯЩЕННО ПАМЯТИ МАРТИНА АЛЬБЕРСА, РОЖДЕННОГО 1899 ГОДА, ЗАМУЧЕННОГО 9 АПРЕЛЯ 1945 ГОДА. ЛЮБИМОГО ЖЕНЫ ЛЕНИ И СЫНОВЬЯ МАНФРЕДА И

РОЛЬФ. СЕ, Я ПОКАЗЫВАЮ ВАМ ТАЙНУ; МЫ НЕ ВСЕ СПАТЬ, НО МЫ ВСЕ БУДЕМ

ИЗМЕНИЛОСЬ В МОМЕНТ, В МОРГАНИЕ ОКА, ПРИ ПОСЛЕДНЕМ КУЗНЕ: ДЛЯ

ЗАЗВУЧИТ ТРУБА, И МЕРТВЫЕ ВОСКРЕСНУТ НЕТЛЕННЫМИ, И МЫ БУДЕМ

ИЗМЕНЕННЫЙ. 1 КОРИНФЯНАМ 15:51-52».

По приказу Макса Абса был написан его адрес, но помимо того факта, что доктор заплатил за надгробный памятник на имя человека, который умер, может быть, шурин? и что теперь стало причиной убийства человека, который вырезал его, я не мог видеть, что я многому научился.

Официант с седыми вьющимися волосами, свисающими на лысеющий затылок, словно ореол, вернулся с жестяным подносом, на котором был мой mTlange, и стаканом воды, который обычно подают к кофе в венских кафе. Он взглянул на рисунок, прежде чем я сложил его, чтобы освободить место для подноса, и сказал с сочувственной улыбкой: «Блаженны плачущие, ибо они утешатся».

Я поблагодарил его за добрую мысль и, щедро дав ему чаевые, спросил сначала, откуда я могу послать телеграмму, а потом, где находится Берггассе.

— Центральный телеграф находится на Бёрсеплац, — ответил он, — на Шоттенринге. Всего в паре кварталов к северу отсюда вы найдете Берггассе.

Примерно через час, отправив свои телеграммы Кирстен и Нойманну, я подошел к Берггассе, которая проходила между полицейской тюрьмой, где сидел Беккер, и больницей, где работала его девушка. Это совпадение было более примечательным, чем сама улица, которая, казалось, была занята врачами и дантистами. Я не нахожу особенно примечательным узнать от старухи, которой принадлежало здание, в котором Абс занимал антресольный этаж, что всего несколько часов назад он сказал ей, что навсегда покидает Вену.

«Он сказал, что его работа требует срочной поездки в Мюнхен», — объяснила она таким тоном, что я почувствовал, что она все еще немного озадачена этим внезапным отъездом. — Или, по крайней мере, где-нибудь под Мюнхеном. Он упомянул это имя, но я боюсь, что забыл его.

— Это был не Пуллах, не так ли?

Она старалась выглядеть задумчивой, но ей удавалось выглядеть только сердитой. — Я не знаю, было это или не было, — сказала она наконец. Облако рассеялось с ее лица, когда она вернулась к своему обычному бычьему выражению. — Во всяком случае, он сказал, что даст мне знать, где он, когда устроится.

— Он взял с собой все свои вещи?

«Было не так много, чтобы взять,» сказала она. — Всего пара чемоданов. Квартира меблирована, видите ли. Она снова нахмурилась. — Вы полицейский или что-то в этом роде?

— Нет, я думал о его комнатах.

— Ну почему ты не сказал? Войдите, герр?

— На самом деле это профессор, — сказал я с типичной венской пунктуальностью. «Профессор Курц». Была также вероятность того, что, придав себе академический вид, я мог бы апеллировать к снобу в женщине.

«Доктор Абс и я знакомы с герром Книгом, который сказал мне, что, по его мнению, герр доктор может освободить несколько отличных комнат по этому адресу».

Я последовал за старухой через дверь и в большой коридор, который вел к высокой стеклянной двери. За открытой дверью лежал двор, где рос одинокий платан. Мы поднялись по кованой лестнице.

— Надеюсь, вы простите мою осмотрительность, — сказал я. — Только я не был уверен, насколько можно доверять информации моего друга. Он очень настаивал на том, что это отличные комнаты, и я уверен, что мне не нужно рассказывать вам, сударыня, как трудно джентльмену найти квартиру любого качества в Вене в наши дни. Может быть, вы знаете герра К/нига?

— Нет, — твердо сказала она. «Я не думаю, что когда-либо встречал кого-либо из друзей доктора Абса. Он был очень тихим человеком. Но ваш друг хорошо информирован. Вы не найдете лучшего набора комнат за 400 шиллингов в месяц. Это очень хороший район. У двери в квартиру она понизила голос. «И полностью свободный от евреев». Она достала из кармана куртки ключ и сунула его в замочную скважину большой двери из красного дерева. «Конечно, у нас было несколько таких здесь до аншлюса. Даже в этом доме. Но к тому времени, когда началась война, большинство из них уже уехали. Она открыла дверь и провела меня в квартиру.

— Вот и мы, — гордо сказала она. — Всего шесть комнат. Она не такая большая, как некоторые квартиры на улице, но и не такая дорогая. Полностью меблирована, как я, кажется, и сказала.

— Мило, — сказал я, оглядываясь вокруг.

«Боюсь, у меня еще не было времени убрать это место», — извинилась она.

«Доктор Эбс оставил много мусора, который нужно выбросить. Не то, чтобы я возражал. Он дал мне деньги за четыре недели вместо предупреждения. Она указала на одну дверь, которая была закрыта. — Там все еще видны следы от бомбы. У нас во дворе была зажигалка, когда пришли Иваны, но ее скоро починят.

— Я уверен, что все в порядке, — великодушно сказал я.

'Прямо тогда. Я оставлю вас, чтобы вы осмотрелись сами, профессор Курц. Позвольте вам почувствовать это место. Просто запрись за собой и постучи в мою дверь, когда все увидишь.

Когда старуха ушла, я побродил по комнатам и нашел только то, что для одинокого мужчины Абс, по-видимому, получил необычайно большое количество посылок Care, тех посылок с едой, которые приходили из Соединенных Штатов. Я пересчитал пустые картонные коробки с характерными инициалами и адресом на Брод-стрит в Нью-Йорке и обнаружил, что их было более пятидесяти.

Это было не столько похоже на Care, сколько на хороший бизнес.

Закончив осмотр, я сказал пожилой женщине, что ищу нечто большее, и поблагодарил ее за то, что она позволила мне увидеть это место. Затем я вернулся в свой пансион на Шкодагассе.

Не успел я вернуться, как в мою дверь постучали.

— Герр Гюнтер? — сказал тот, что носил сержантские погоны.

Я кивнул.

— Боюсь, вам придется пойти с нами, пожалуйста.

— Меня арестовывают?

'Извините меня, сэр?'

Я повторил вопрос на своем неуверенном английском. Американский полицейский нетерпеливо перебирал жевательную резинку.

— Вам все объяснят в штабе, сэр.

Я подобрал куртку и надел ее.

— Вы не забудете принести свои бумаги, не так ли, сэр? он вежливо улыбнулся.

— Спаси нас от возвращения за ними.

— Конечно, — сказал я, собирая шляпу и пальто. — У вас есть транспорт? Или мы идем?

— Грузовик прямо у входной двери.

Хозяйка привлекла мое внимание, когда мы проходили через вестибюль. К моему удивлению, она совсем не выглядела взволнованной. Может быть, она привыкла к тому, что ее гостей стягивает международный патруль. Или, может быть, она просто сказала себе, что кто-то другой платит за мою комнату, сплю ли я там или в камере в полицейской тюрьме.

Мы забрались в грузовик и проехали несколько метров на север, прежде чем короткий поворот направо привел нас на юг по Ледерергассе, вдали от центра города и штаб-квартиры IMP.

— Разве мы не едем на KSrtnerstrasse? Я сказал.

— Это не дело Международного патруля, сэр, — пояснил сержант. «Это американская юрисдикция. Мы идем в Stiftskaserne на Мариахильферштрассе.

«Увидеть кого? Шилдс или Белинский?

«Это будет объяснено»

«Когда мы доберемся туда, верно».

Парадно-барочный вход в Stiftskaserne, штаб-квартиру 796-го полка военной полиции, с его полурельефными дорическими колоннами, грифонами и греческими воинами, несколько неуместно располагался между двойными входами в универмаг Тиллера и был частью четырехэтажное здание, выходившее на Мариахильферштрассе. Мы прошли через массивную арку этого входа и за заднюю часть главного здания и плаца к другому зданию, в котором размещались военные казармы.

Грузовик проехал через какие-то ворота и остановился у казарм. Меня провели внутрь и подняли на пару лестничных пролетов в большой светлый офис, из которого открывался впечатляющий вид на зенитную вышку, стоявшую по другую сторону плаца.

Шилдс встал из-за стола и усмехнулся, словно пытаясь произвести впечатление на дантиста.

— Проходи и садись. — сказал он так, как будто мы были старыми друзьями. Он посмотрел на сержанта. — Он пришел с миром, Джин? Или тебе пришлось выбить дерьмо из его задницы?

Сержант слегка усмехнулся и пробормотал что-то, чего я не расслышал. Неудивительно, что никто никогда не мог понять их английский, подумал я: американцы вечно что-то жуют.

— Джин, тебе лучше немного побыть здесь, — добавил Шилдс. — На тот случай, если нам придется пожестче с этим парнем. Он издал короткий смешок и, подтянув штаны, сел прямо передо мной, расставив тяжелые ноги, как какой-нибудь самурайский владыка, только был он, вероятно, вдвое крупнее любого японца.

«Прежде всего, Гюнтер, я должен вам сказать, что в Международном штабе есть лейтенант Кэнфилд, настоящий засранец-британец, который хотел бы, чтобы кто-нибудь помог ему с небольшой проблемой, которая у него есть. Кажется, какой-то каменщик в британском секторе покончил с собой, когда ему на грудь упал камень. В основном все, включая начальника лейтенанта, считают, что, вероятно, это был несчастный случай. Только лейтенант любознательный. Он читал Шерлока Холмса и хочет пойти в школу детективов, когда покинет армию. У него есть теория, что кто-то подделал книги мертвеца. Не знаю, достаточный ли это мотив для убийства человека или нет, но я помню, как вчера утром, после похорон капитана Линдена, вы зашли в кабинет Пихлера. Он усмехнулся. — Черт, я признаю это, Гюнтер. Я шпионил за тобой. Что вы на это скажете?

— Пихлер мертв?

— Как насчет того, чтобы попробовать немного больше удивления? Не говорите мне, что Пихлер мертв! или Боже мой, я не верю тому, что вы мне говорите! Ты ведь не знаешь, что с ним случилось, не так ли, Гюнтер?

Я пожал плечами. «Может быть, бизнес взял верх над ним».

Шилдс рассмеялся над этим. Он смеялся так, как будто когда-то посещал несколько уроков смеха, показывая все свои зубы, в основном плохие, в синей боксерской перчатке челюсти, которая была шире, чем макушка его смуглой и лысеющей головы. Он казался громким, как большинство американцев, а потом и некоторые. Это был крупный, мускулистый мужчина с плечами, как у носорога, в светло-коричневом фланелевом костюме с лацканами, широкими и острыми, как две швейцарские алебарды. Его галстук заслуживал того, чтобы висеть над террасой кафе, а его туфли были тяжелыми коричневыми оксфордами. Американцы, похоже, тянулись к толстой обуви так же, как Иваны любили наручные часы: с той лишь разницей, что они обычно покупали их в магазинах.

— Честно говоря, мне наплевать на проблемы этого лейтенанта, — сказал он. «Это дерьмо на британском заднем дворе, не мое. Так что пусть подметают. Нет, я просто объясняю вашу потребность сотрудничать со мной. Возможно, вы не имеете никакого отношения к смерти Пихлера, но я уверен, что вы не хотите тратить день на то, чтобы объяснять это лейтенанту Кэнфилду. Так что вы поможете мне, а я помогу вам: я забуду, что когда-либо видел, как вы заходили в магазин Пихлера. Ты понимаешь, что я тебе говорю?

— С твоим немецким все в порядке, — сказал я. И все же меня поразило, с какой ядовитостью он набрасывался на акцент, обращаясь с согласными с театральной точностью, как будто считал язык языком, на котором нужно говорить жестоко. — Не думаю, что будет иметь значение, если я скажу, что абсолютно ничего не знаю о том, что случилось с герром Пихлером?

Шилдс виновато пожал плечами. — Как я уже сказал, это британская проблема, а не моя.

Может быть, вы невиновны. Но, как я уже сказал, объяснять это тем британцам было бы мучением. Клянусь, они считают каждого из вас, фрицев, проклятым нацистом.

Я вскинул руки в знак поражения. — Так чем я могу вам помочь?

— Ну, естественно, когда я услышал, что перед тем, как прийти на вечеринку к капитану Линдену, вы посетили его убийцу в тюрьме, моя пытливая натура не могла сдержаться.

Его тон стал резче. — Пошли, Гюнтер. Я хочу знать, что, черт возьми, происходит между тобой и Беккером.

— Я полагаю, вы знаете сторону Беккера.

— Как будто это было выгравировано на моем портсигаре.

— Что ж, Беккер в это верит. Он платит мне за расследование. И, как он надеется, доказать это.

— Вы расследуете это, вы говорите. Так что же это значит?

— Частный детектив.

— Шамус? Ну ну.' Он наклонился вперед на своем стуле и, взявшись за край моей куртки, ощупал ткань большим и указательным пальцами. К счастью, на этом номере не было пришито бритвенных лезвий. «Нет, я не могу купить это. Ты и наполовину недостаточно жирный.

— Жирный или нет, это правда. Я вынул бумажник и показал ему свое удостоверение личности. А потом мой старый ордерный диск. «До войны я служил в берлинской криминальной полиции. Я уверен, что мне не нужно говорить вам, что Беккер тоже. Вот откуда я его знаю. Я вынул свои сигареты. — Не возражаете, если я закурю?

«Кури, но не мешай губам двигаться».

«Ну, после войны я не хотел возвращаться в полицию. Сила была полна коммунистов». Я бросал ему реплику с этим. Я не встречал ни одного американца, которому бы нравился коммунизм. «Поэтому я открыл бизнес самостоятельно. На самом деле, в середине тридцатых у меня был период отсутствия на службе, и тогда я немного работал в частном порядке. Так что я не совсем новичок в этой игре. С таким количеством перемещенных лиц после войны большинство людей могут использовать честного быка. Поверьте, благодаря иванам их в Берлине очень мало.

— Да, здесь то же самое. Поскольку Советы пришли сюда первыми, они поставили всех своих людей на высшие посты в полиции. Дела обстоят настолько плохо, что австрийскому правительству пришлось обратиться к начальнику Венской пожарной службы, когда они пытались найти нормального человека, который стал бы новым вице-президентом полиции. Он покачал головой. — Вы один из старых коллег Беккера. Как насчет этого? Боже мой, какой он был полицейский?

«Кривой вид».

— Неудивительно, что в этой стране такой беспорядок. Полагаю, вы тогда тоже были эсэсовцем?

«Кратко. Когда я узнал, что происходит, я попросил перевода на фронт. Знаешь, это сделали люди.

— Недостаточно. Твой друг, например, не знал.

— Он не совсем друг.

— Так почему вы взялись за дело?

«Мне нужны были деньги. А мне нужно было на время уехать от жены».

— Не могли бы вы сказать мне, почему?

Я сделал паузу, поняв, что впервые говорю об этом. — Она встречалась с другим. Один из ваших братьев-офицеров. Я подумал, что если меня не будет рядом некоторое время, она может решить, что важнее: ее замужество или эта ее шСтци.

Шилдс кивнул, а затем сочувственно хмыкнул.

— Естественно, все ваши бумаги в порядке?

— Естественно. Я передал их и смотрел, как он изучает мое удостоверение личности и розовый пропуск.

— Всего несколько нечестных.

— Нечестные русские?

'Какой другой вид есть? Конечно, мне пришлось кое-кого подмазать, но документы настоящие.

Шилдс вернул их. — У вас есть с собой фрагебоген?

Я выудил из бумажника свидетельство о денацификации и передал его. Он только взглянул на него, не имея никакого желания читать 133 записанных вопроса и ответа. — Реабилитированный человек, а? Как вышло, что вы не были классифицированы как правонарушитель? Все эсэсовцы были автоматически арестованы».

Конец войны я провожал в армии. На русском фронте. И, как я уже сказал, я получил перевод из СС.

Шилдс хмыкнул и вернул Фрагебоген. «Я не люблю СС, — прорычал он.

'Это касается нас обоих.'

Шилдс осмотрел большое братское кольцо, которое некрасиво украшало один из его пальцев с пышной кисточкой. Он сказал: «Знаете, мы проверили историю Беккера. В нем ничего не было.

— Я не согласен.

— А что заставляет вас так думать?

«Как вы думаете, он был бы готов заплатить мне 5000 долларов за то, чтобы я покопался, если бы его история была просто болтовней?»

'Пять тысяч?' Шилдс свистнул.

«Это того стоит, если твоя голова в петле».

'Конечно. Ну, может, ты сможешь доказать, что парень был где-то в другом месте, когда мы его поймали. Может, ты найдешь что-нибудь, что убедит судью, что его друзья не стреляли в нас. Или что у него не было пистолета, из которого стреляли в Линдена. У тебя уже есть какие-нибудь блестящие идеи, Шамус? Как, может быть, тот, который водил тебя к Пихлеру?

«Беккер вспомнил, что это имя упоминалось кем-то из Reklaue & Werbe Zentrale».

'Кем?'

— Доктор Макс Абс?

Шилдс кивнул, узнав имя.

— Я бы сказал, что это он убил Пихлера. Вероятно, он отправился к нему вскоре после меня и узнал, что кто-то, назвавшийся его другом, задавал вопросы. Может быть, Пихлер сказал ему, что он сказал, что я должен вернуться на следующий день. Так что до того, как я это сделал, Эбс убил его и забрал документы с его именем и адресом. Или так он думал. Он забыл кое-что, что привело меня к его адресу. Только к тому времени, когда я добрался туда, он убрался. По словам его квартирной хозяйки, он уже на полпути к Мюнхену. Знаешь, Шилдс, было бы неплохо, если бы кто-нибудь встретил его с того поезда.

Шилдс погладил свою плохо выбритую челюсть. «Может быть, дело не в этом».

Он встал и подошел к своему столу, где взял телефонную трубку и начал делать несколько звонков, но используя словарный запас и акцент, которые я не мог понять. Когда, наконец, он положил трубку на держатель, он посмотрел на свои наручные часы и сказал: «Поезд до Мюнхена идет одиннадцать с половиной часов, так что у него достаточно времени, чтобы убедиться, что он тепло поздоровается, когда сойдет».

Зазвонил телефон. Шилдс ответил, глядя на меня с открытым ртом и не мигая, как будто он мало что из моей истории поверил. Но когда он положил трубку во второй раз, он ухмыльнулся.

«Один из моих звонков был в Берлинский центр документации», — сказал он. — Я уверен, ты знаешь, что это такое. И что Линден там работал?

Я кивнул.

«Я спросил их, есть ли у них что-нибудь на этого парня, Макса Абса. Это они только что перезвонили. Кажется, он тоже был СС. На самом деле не разыскивается ни за какие военные преступления, но что-то вроде совпадения, не так ли? Вы, Беккер, Эбс, все бывшие ученики гиммлеровской «Лиги плюща».

— Это все совпадение, — устало сказал я.

Шилдс откинулся на спинку стула. — Знаешь, я вполне готов поверить, что Беккер был всего лишь куратором Линдена. Что ваша организация хотела его смерти, потому что он что-то узнал о вас.

'Ой?' — сказал я без особого энтузиазма по поводу теории Шилдса. — А что это за организация?

«Подполье оборотней».

Я поймал себя на том, что громко смеюсь. — Та старая нацистская история с пятой колонной? Секретные фанатики, собиравшиеся продолжать партизанскую войну против наших завоевателей? Ты, должно быть, шутишь, Шилдс.

— Как вы думаете, с этим что-то не так?

— Ну, для начала они немного опоздали. Война закончилась почти три года назад. Конечно, вы, американцы, уже достаточно трахнули наших женщин, чтобы понять, что мы никогда не планировали перерезать вам глотки в постели. Оборотни. Я с сожалением покачал головой. — Я думал, что это нечто, выдуманное вашей собственной разведкой. Но я должен сказать, что никогда не думал, что есть кто-то, кто действительно верит в это дерьмо. Послушай, может быть, Линден действительно узнал что-то о парочке военных преступников, и, возможно, они хотели убрать его с дороги. Но не в Подземелье оборотней. Давай попробуем найти что-нибудь пооригинальнее, ладно? Я закурил еще одну сигарету и увидел, как Шилдс кивает и обдумывает то, что я сказал.

«Что думает Берлинский центр документации о работе Линдена?» Я сказал.

— Официально он был не более чем офицером связи Краукасс Центрального реестра военных преступлений и подозреваемых в безопасности армии Соединенных Штатов. Они настаивают на том, что Линден был просто администратором, а не полевым агентом. Но тогда, если бы он работал в разведке, эти мальчики все равно бы нам не сказали. У них больше секретов, чем на поверхности Марса.

Он встал из-за стола и подошел к окну.

— Знаешь, на днях я увидел отчет, в котором говорилось, что двое из каждой тысячи австрийцев шпионили в пользу Советов. Сейчас в этом городе более 1,8 миллиона человек, Гюнтер. А это значит, что если у дяди Сэма столько же шпионов, сколько у дяди Джо, то прямо у меня на пороге более 7000 шпионов. Не говоря уже о том, что делают англичане и французы. Или то, что вытворяет венская государственная полиция, это управляемая коммунистами политическая полиция, а не обычная венская полиция, хотя они, конечно, тоже кучка коммунистов. А затем, всего несколько месяцев назад, в Вену проникла целая шайка венгерской государственной полиции, чтобы похитить или убить нескольких своих соотечественников-диссидентов.

Он отвернулся от окна и вернулся на место передо мной.

Схватив его за заднюю часть, как будто он собирался поднять его и разбить мне о голову, он вздохнул и сказал: — Я пытаюсь сказать, Гюнтер, что это прогнивший город. Я полагаю, что Гитлер назвал его жемчужиной. Ну, он, должно быть, имел в виду тот, который был таким же желтым и стертым, как последний зуб у мертвой собаки. Откровенно говоря, я смотрю в это окно и вижу в этом месте столько же драгоценного, сколько синего, когда писаю в Дунай.

Шилдс выпрямился. Затем он наклонился и схватил меня за лацканы пиджака, поднимая меня на ноги.

— Вена меня разочаровывает, Гюнтер, и мне от этого не по себе. Не делай того же, старина. Если ты наткнешься на что-то, о чем, как мне кажется, я должен знать, а ты не придешь и не скажешь мне, я сильно разозлюсь. Я могу придумать сотню веских причин, чтобы вытащить твою задницу из этого города, даже когда я в хорошем настроении, как сейчас. Я ясно выражаюсь?

— Как будто ты сделан из хрусталя. Я стряхнула его руки со своей куртки и расправила ее на плечах. На полпути к двери я остановился и сказал: «Доходит ли это новое сотрудничество с американской военной полицией до удаления хвоста, который вы мне надели?»

— Кто-то преследует вас?

— Он был им, пока я не ткнул его прошлой ночью.

— Это странный город, Гюнтер. Может быть, он тебе педик.

— Наверное, поэтому я и предположил, что он работает на вас. Это американец по имени Джон Белинский.

Шилдс покачал головой, его глаза невинно расширились. — Я никогда о нем не слышал. Ей-богу, я никогда никому не приказывал за тобой следить. Если кто-то следит за вами, это не имеет ничего общего с этим офисом. Вы знаете, что вам следует делать?

'Удиви меня.'

— Возвращайся домой в Берлин. Здесь для вас ничего нет.

— Может быть, и стал бы, но я тоже не уверен, что там что-то есть.

Это одна из причин, по которой я пришел, помнишь?

Глава 16

Было уже поздно, когда я добрался до клуба «Казанова». Здесь было полно французов, и они были полны того, что французы пьют, когда хотят набраться сил. В конце концов, Вероника была права: я предпочитал «Казанову», когда было тихо. Не заметив ее в толпе, я спросил официанта, которому прошлой ночью так щедро дал чаевые, была ли она здесь.

— Она была здесь всего десять-пятнадцать минут назад, — сказал он. — Я думаю, она отправилась в «Коралле», сэр. Он понизил голос и наклонил голову ко мне. — Она не очень любит французов. И, по правде говоря, я тоже. Англичане, американцы, даже русские, по крайней мере, можно уважать армии, которые приложили руку к нашему поражению. Но французы? Они ублюдки. Поверьте мне, сэр, я знаю. Я живу на 15-м Безирке, во французском секторе. Он поправил скатерть. — А что, джентльмен, пить?

— Думаю, я мог бы сам взглянуть на «Коралле». Где это, ты не знаешь?

— Это в девятом Безирке, сэр. Porzellangasse, недалеко от Berggasse, рядом с полицейской тюрьмой. Ты знаешь, где это?

Я смеялся. — Я начинаю.

— Вероника — милая девушка, — добавил официант. «На шоколадку».

Дождь дул во Внутренний Город с востока и из русского сектора. Он превратился в град в холодном ночном воздухе и ужалил четыре лица международного патруля, когда они подъезжали к «Казанове». Кивнув швейцару, они, не говоря ни слова, прошли мимо меня и вошли внутрь искать солдатский порок, это компрометирующее проявление похоти, усугубленное сочетанием чужой страны, голодных женщин и нескончаемого запаса сигарет и шоколада. .

На уже знакомой мне Шоттенринг я перешел на WShringer Strasse и направился на север через Rooseveltplatz в залитой лунным светом тени башен-близнецов Вотивкирхе, которая, несмотря на свою огромную, пронзающую небо высоту, каким-то образом пережила все бомбы. Я второй раз за день сворачивал на Берггассе, когда из большого полуразрушенного здания на противоположной стороне дороги услышал крик о помощи. Сказав себе, что это не мое дело, я остановился лишь на короткое время, намереваясь идти своим путем. Но потом я услышал его снова: почти узнаваемое контральто.

Я почувствовал, как страх ползет по моей коже, когда я быстро пошел в направлении звука. У изогнутой стены здания была навалена высокая груда щебня, и, забравшись на ее вершину, я заглянул через пустое сводчатое окно в полукруглую комнату, имевшую размеры небольшого театра.

Трое из них боролись в маленьком пятне лунного света с прямой стеной, обращенной к окнам. Двое были русскими солдатами, грязными и оборванными, и громко смеялись, когда пытались насильно содрать одежду с третьей фигуры, которая была женщиной. Я знал, что это Вероника, еще до того, как она подняла лицо к свету. Она закричала и получила сильную пощечину от русского, который держал ее за руки и две половинки ее платья, которые его товарищ, стоя на коленях, разорвал.

— Пакажи, душка, покажи, душенька, — хохотал он, стягивая белье Вероники на ее трясущиеся коленки. Он откинулся на корточки, чтобы полюбоваться ее наготой. — Прикрасная (красивая), — сказал он, как будто рассматривая картину, и уткнулся лицом в ее лобковые волосы. — Вкоосная, тоже (вкусная), — буркнул он.

Русский оглянулся между ее ног, услышав мои шаги по мусору, усыпавшему пол, и, увидев в моей руке кусок свинцовой трубы, встал рядом со своим другом, который теперь оттолкнул Веронику в сторону.

— Уходи отсюда, Вероника, — крикнул я.

Нуждаясь в небольшой поддержке, она схватила свое пальто и побежала к одному из окон. Но у русского, который ее лизнул, видимо, были другие мысли, и он вцепился в ее гриву волос. В тот же момент я взмахнул трубой, которая со слышимым лязгом ударилась о бок его вшивой на вид головы, и от вибрации от удара у меня онемела рука. Только мысль о том, что я ударил его слишком сильно, пришла мне в голову, когда я почувствовал резкий удар по ребрам, а затем колено стукнуло мне в пах. Трубка упала на усыпанный кирпичами пол, и я почувствовал привкус крови во рту, когда я медленно пошел по ней. Я подтянула ноги к груди и напряглась, ожидая, когда огромный ботинок мужчины снова врежется в мое тело и прикончит меня. Вместо этого я услышал короткий механический звук, похожий на звук заклепочного пистолета, и когда ботинок снова качнулся, он был уже далеко над моей головой.

Подняв одну ногу, мужчина на секунду пошатнулся, как пьяный балерина, а затем упал замертво рядом со мной, его лоб был аккуратно трепанирован меткой пулей. Я застонала и на мгновение закрыла глаза. Когда я снова открыл их и приподнялся на предплечье, передо мной на корточках сидел третий человек, и на какое-то пугающее мгновение он направил ствол своего люгера с глушителем прямо мне в лицо.

— Да пошел ты, фриц, — сказал он, а затем, широко ухмыляясь, помог мне подняться на ноги. — Я сам собирался тебя припоясать, но, похоже, эти два Ивана избавили меня от хлопот.

— Белинский, — прохрипел я, держась за ребра. — Кто ты, мой ангел-хранитель?

'Ага. Это замечательная жизнь. Ты в порядке, краут?

«Может быть, моя грудь станет лучше, если я брошу курить. Да, я в порядке. Откуда, черт возьми, ты взялся?

— Ты меня не видел? Большой. После того, что ты сказал о слежке за кем-то, я прочитал об этом книгу. Я переоделся нацистом, чтобы вы меня не заметили».

Я огляделся. — Ты видел, куда пошла Вероника?

— Вы хотите сказать, что знаете эту даму? Он подошел к солдату, которого я сбил трубой и который лежал без чувств на полу. — Я думал, вы просто тип Дон Кихота.

— Я встретил ее только прошлой ночью.

— Думаю, до того, как ты встретил меня. Белинский какое-то время смотрел на солдата, затем навел люгер на его затылок и нажал на курок.

— Она снаружи, — сказал он с таким же волнением, как если бы выстрелил в пивную бутылку.

— Дерьмо, — выдохнул я, потрясенный этим проявлением черствости. — Они определенно могли бы использовать вас в группе действий.

'Что?'

— Я сказал, что надеюсь, что не заставил вас вчера вечером опоздать на трамвай. Тебе пришлось убить его?

Он пожал плечами и начал откручивать глушитель Люгера. «Лучше двое мертвых, чем один живой для дачи показаний в суде. Поверьте мне, я знаю, о чем говорю. Он ударил мужчину по голове носком ботинка. — Во всяком случае, этих Иванов не будет не хватать. Они дезертиры.

'Откуда вы знаете?'

Белинский указал на два тюка с одеждой и снаряжением, лежавшие у порога, а рядом с ними остатки костра и еды.

— Похоже, они прячутся здесь уже пару дней. Я думаю, им стало скучно, и они нафантазировали что-то, — он искал нужное слово по-немецки, а затем, качая головой, закончил предложение по-английски, — пизда. Он укрепил «люгер» и опустил глушитель в карман пальто. — Если их найдут до того, как их съедят крысы, местные пацаны просто решат, что это сделало МВД. Но моя ставка на крыс. В Вене самые большие крысы, которых вы когда-либо видели. Они появляются прямо из канализации. Если подумать, по запаху этих двоих я бы сказал, что они сами были там внизу. Главный коллектор выходит в городском парке, сразу за советской Коммендацией и русским сектором. Он направился к окну: «Давай, фриц, найдем эту твою девчонку».

Вероника стояла немного дальше по улице WShringer Strasse и выглядела готовой бежать, если бы из здания вышли двое русских. «Когда я увидела, как входит ваш друг, — объяснила она, — я ждала, что произойдет». Она застегнула пальто до шеи, и, если бы не небольшой синяк на щеке и слезы в глазах, я бы не сказал, что она похожа на девушку, которую едва не изнасиловали. Она нервно оглянулась на здание с вопросом в глазах.

— Ничего, — сказал Белинский. — Они больше не будут нас беспокоить. Когда Вероника закончила благодарить меня за ее спасение и Белинского за спасение меня, мы с ним проводили ее до полуразрушенного дома на Ротентурмштрассе, где у нее была ее комната.

Там она еще немного поблагодарила нас и пригласила нас обоих подняться, но мы отказались от этого предложения, и только после того, как я пообещал навестить ее утром, удалось убедить ее закрыть дверь и лечь спать.

— По твоему виду я бы сказал, что тебе не помешает выпить, — сказал Белинский. — Позвольте мне купить вам один. Бар Renaissance находится прямо за углом. Там тихо, и мы можем поговорить.

Недалеко от собора Святого Стефана, который сейчас реставрировался, Ренессанс на Зингерштрассе представлял собой имитацию венгерской таверны с цыганской музыкой. Место, изображенное на пазлах, без сомнения пользовалось популярностью у туристов, но на мой простой, мрачный вкус слишком обдуманная гармошка. Как пояснил Белинский, была одна существенная компенсация. Они подавали Черешне, чистый венгерский спирт из вишни. А для того, кого недавно пинали, оно было даже вкуснее, чем обещал Белинский.

— Хорошая девушка, — сказал он, — но в Вене ей следует быть осторожнее. Так что вы должны в этом отношении. Если ты собираешься разыгрывать Эррола, черт возьми, Флинна, у тебя должно быть больше, чем просто прядь волос под мышкой».

'Я полагаю, вы правы.' Я отхлебнул из второго стакана. — Но мне кажется странным, что ты мне это говоришь, ведь ты бык и все такое. Ношение оружия не является строго законным для кого-либо, кроме личного состава союзников.

— Кто сказал, что я бык? Он покачал головой. «Я ЦИК. Корпус контрразведки. Депутаты ни хрена не знают о том, чем мы занимаемся.

— Вы шпион?

— Нет, мы больше похожи на гостиничных детективов дяди Сэма. Мы не гоняем шпионов, мы их ловим. Шпионы и военные преступники. Он налил еще Черешне.

— Так почему ты преследуешь меня?

— Трудно сказать, правда.

— Я уверен, что смогу найти вам немецкий словарь.

Белинский вынул из кармана уже набитую трубку и, объясняя, что он имеет в виду, начал сосать трубку, давая устойчивый дым.

— Я расследую убийство капитана Линдена, — сказал он.

'Какое совпадение. Я тоже.'

— Мы хотим попытаться выяснить, что вообще привело его в Вену. Он любил держать вещи как можно ближе к груди. Много работал сам».

— Он тоже был в CIC?

— Да, 970-й, дислоцированный в Германии. Я 430-й. Мы базируемся в Австрии.

На самом деле он должен был дать нам знать, что идет на наш участок.

— И он не прислал даже открытки, а?

'Ни слова. Наверное, потому, что не было никакой земной причины, по которой он должен был прийти. Если он работал над чем-то, что затронет эту страну, он должен был сказать нам». Белинский выпустил клуб дыма и отмахнулся от лица.

— Он был тем, кого можно назвать кабинетным следователем. Интеллигент. Из тех парней, которых можно выпустить на стену, полную папок с инструкциями по поиску оптического рецепта Гиммлера. Единственная проблема в том, что, поскольку он был таким умным парнем, он не вел записей о делах. Белинский постучал себя по лбу черенком трубки. — Он держал все здесь. Из-за чего становится неприятно узнать, что он расследовал, что принесло ему свинцовый обед.

— Ваши полицейские думают, что подполье оборотней могло иметь к этому какое-то отношение.

— Так я слышал. Он осмотрел тлеющее содержимое своей чаши для трубки из вишневого дерева и добавил: «Честно говоря, мы все немного копошимся в темноте по этому поводу.

Так или иначе, именно здесь ты входишь в мою жизнь. Мы думали, может быть, вы найдете что-нибудь, с чем мы сами не справимся, поскольку вы, сравнительно говоря, местный житель. А если бы вы это сделали, я был бы там за свободную демократию».

— Уголовное расследование по доверенности, а? Это будет не в первый раз. Не хочу вас разочаровывать, только я сам в неведении.

'Возможно, нет. В конце концов, вы уже убили каменщика. В моей книге это оценивается как результат. Это значит, что ты кого-то расстроил, Краут.

Я улыбнулась. — Можешь звать меня Берни.

— Насколько я понимаю, Беккер не стал бы вводить вас в игру, не раздав вам несколько карт. Имя Пихлера, вероятно, было одним из них.

— Возможно, вы правы, — признал я. — Но все-таки это не та рука, на которую я бы хотел надеть рубашку.

— Хочешь дать мне взглянуть?

'Почему я должен?'

— Я спас тебе жизнь, фриц, — прорычал он.

«Слишком сентиментально. Будь немного практичнее.

— Тогда ладно, может быть, я смогу помочь.

'Лучше. Намного лучше.'

'Что вам нужно?'

— Пихлер, скорее всего, был убит человеком по имени Абс, Макс Абс. По словам депутатов, раньше был эсэсовцем, но мелким. Так или иначе, сегодня днем он сел на поезд до Мюнхена, и его должны были встретить: я ожидаю, что они расскажут мне, что происходит. Но мне нужно узнать больше об Эбс. Например, кто этот парень. Я достал рисунок Пихлера с изображением надгробия Мартина Альберса и разложил его на столе перед Белинским. «Если я смогу узнать, кто такой Мартин Альберс и почему Макс Абс был готов заплатить за свое надгробие, я, возможно, на пути к выяснению того, почему Абс считал необходимым убить Пихлера, прежде чем он заговорил со мной».

«Кто этот Эбс? Какая у него связь?

— Раньше он работал в рекламной фирме здесь, в Вене. То самое место, которым управлял K/nig. К/ниг - это человек, который проинструктировал Беккера запустить файлы через Зеленую границу. Файлы, отправленные Линдену.

Белинский кивнул.

— Хорошо, — сказал я. «Вот моя следующая карта. У К/нига была подружка по имени Лотта, которая околачивалась возле Казановы. Может быть, она там сверкнула немного, откусила немного шоколада, я пока не знаю. Кое-кто из друзей Беккера ночевал там и еще в нескольких местах и не вернулся домой к чаю. Моя идея состоит в том, чтобы подсадить девушку на это. Я думал, что мне нужно сначала познакомиться с ней немного.

Но, конечно, теперь, когда она увидела меня на белом коне и в воскресных доспехах, я могу поторопиться.

— Предположим, Вероника не знает эту Лотту. Что тогда?'

— Предположим, вы придумаете идею получше.

Белинский пожал плечами. — С другой стороны, в вашей схеме есть свои плюсы.

— Вот еще что. И Эбс, и Эдди Холл, который был контактным лицом Беккера в Берлине, работают в компании, базирующейся в Пуллахе, недалеко от Мюнхена. Южногерманская промышленная утилизационная компания. Вы можете попытаться узнать что-нибудь об этом. Не говоря уже о том, почему Эбс и Холл решили туда переехать.

«Они не будут первыми двумя фрицами, которые отправятся жить в американскую зону», — сказал Белинский. 'Разве ты не заметил? Отношения с нашими коммунистическими союзниками начинают становиться все труднее. Из Берлина пришли новости, что они начали разрушать много дорог, соединяющих восточный и западный секторы города». Его лицо явно выражало отсутствие энтузиазма, а затем он добавил: «Но я посмотрю, что я смогу найти. Что-нибудь еще?'

«Перед отъездом из Берлина я встретил пару охотников за нацистами-любителей по имени Дрекслер. Линден время от времени приносил им посылки Care. Я не удивлюсь, если они работали на него: все знают, что CIC так расплачивается. Было бы лучше, если бы мы знали, кого они искали.

— Разве мы не можем спросить их?

— Это не принесло бы много пользы. Они мертвы. Кто-то подсунул под дверь поднос с гранулами Циклона-Б.

— В любом случае дайте мне их адрес. Он достал блокнот и карандаш.

Когда я дал ему это, он поджал губы и потер челюсть. У него было невообразимо широкое лицо с густыми бровями, изгибавшимися наполовину вокруг глазниц, черепом какого-то маленького животного вместо носа и глубокими линиями смеха, которые в сочетании с его квадратным подбородком и остроконечными ноздрями завершали идеальную семиугольную фигуру. : общее впечатление было от бараньей головы, покоящейся на V-образном постаменте.

— Ты был прав, — признал он. — Это не так уж и много, не так ли? Но это все равно лучше, чем то, что я сделал».

Крепко зажав трубку в зубах, он скрестил руки на груди и уставился на свой стакан. Возможно, это был его выбор напитка, или, возможно, его волосы, уложенные длиннее, чем короткая стрижка, которую предпочитает большинство его соотечественников, но он казался странным образом неамериканцем.

'Откуда ты?' — сказал я в конце концов.

«Уильямсбург, Нью-Йорк».

— Белинский, — сказал я, измеряя каждый слог. — Что это за имя для американца?

Мужчина невозмутимо пожал плечами. «Я американец в первом поколении. Мой папа родом из Сибири. Его семья эмигрировала, спасаясь от одного из еврейских погромов царя. Видите ли, у иванов почти такая же хорошая традиция антисемитизма, как и у вас. Белинским звали Ирвинга Берлина до того, как он его изменил. А что касается имен для американцев, я не думаю, что такое имя жида звучит хуже, чем имя немца вроде Эйзенхауэра, не так ли?

— Наверное, нет.

— Кстати, об именах. Если вы еще раз поговорите с депутатами, может быть, будет лучше, если вы не будете упоминать при них ни меня, ни CIC. В связи с тем, что недавно они провалили операцию, которую мы собирались. МВД удалось украсть немного США

Униформа военной полиции из штаба батальона в Штифтскасерне. Они надели их и уговорили депутатов 19-й станции Безирк помочь им арестовать одного из наших лучших осведомителей в Вене. Через пару дней другой информатор сообщил нам, что этого человека допрашивают в штаб-квартире МВД на Моцартгассе. Вскоре после этого мы узнали, что он был застрелен. Но не раньше, чем он заговорил и назвал еще несколько имен.

«Ну, там был всемогущий скандал, и американскому Верховному комиссару пришлось надрать задницу за плохую безопасность 796-го полка. Лейтенанта отдали под трибунал, а сержанта вернули в строй. В результате чего мое CIC равносильно проказе в глазах Stiftskaserne. Я полагаю, вам будет трудно это понять, поскольку вы немец.

— Наоборот, — сказал я. — Я бы сказал, что обращение с прокаженными — это то, что мы, фрицы, слишком хорошо понимаем.

Глава 17

Вода, поступающая в кран из Штирийских Альп, была на вкус чище, чем скрип пальцев дантиста. Я принес полный стакан из ванной, чтобы ответить на телефонный звонок в моей гостиной, и отхлебнул еще немного, ожидая, пока фрау Блюм-Вайс переключит звонок.

— Что ж, доброе утро, — сказал Шилдс с притворным энтузиазмом. — Надеюсь, я вытащил тебя из постели.

— Я просто чистил зубы.

'И как вы сегодня?' — сказал он, все еще отказываясь переходить к делу.

— Легкая головная боль, вот и все. Я выпил слишком много любимого ликера Белинского.

«Ну, вините в этом ф/хн», — предложил Шилдс, имея в виду не по сезону теплый и сухой ветер, который время от времени дул на Вену с гор.

— Все остальные в этом городе винят его во всевозможных странностях. Но все, что я замечаю, это то, что это делает запах конского дерьма еще сильнее, чем обычно.

— Приятно снова поговорить с вами, Шилдс. Что ты хочешь?'

— Твой друг Эбс не попал в Мюнхен. Мы почти уверены, что он сел в поезд, только на другом конце его не было видно.

— Может быть, он вышел в другом месте.

«Единственная остановка, которую делает этот поезд, — в Зальцбурге, и мы позаботились и о ней».

— Может быть, его кто-то сбросил. Пока поезд еще двигался. Я слишком хорошо знал, как это произошло.

— Не в американской зоне.

— Ну, это не начнется, пока ты не доберешься до Линца. Между нами и вашей зоной более ста километров русской Нижней Австрии. Вы сами сказали, что уверены, что он сел на поезд. Так что еще остается?

Потом я вспомнил слова Белинского о плохой безопасности США.

Военная полиция. — Конечно, возможно, он просто ускользнул от ваших людей.

Что он был слишком умен для них.

Шилдс вздохнул. «Как-нибудь, Гюнтер, когда ты не будешь слишком занят своими старыми нацистскими товарищами, я отвезу тебя в лагерь для перемещенных лиц в Аухофе, и ты увидишь всех нелегальных еврейских эмигрантов, которые думали, что они слишком умны для нас». Он посмеялся.

— То есть, если ты не боишься, что тебя может узнать кто-то из концлагеря. Было бы даже весело оставить вас там. У этих сионистов нет моего чувства юмора в отношении СС».

«Я бы определенно скучал по этому, да».

В дверь тихо, почти украдкой постучали.

— Послушайте, мне нужно идти.

«Просто смотрите под ноги. Если я хотя бы подумаю, что чувствую запах дерьма от твоих ботинок, я брошу тебя в клетку.

«Да, ну, если ты что-то и чувствуешь, то это, скорее всего, просто f/hn».

Шилдс рассмеялся своим призрачным смехом и повесил трубку.

Я подошел к двери и впустил невысокого, изворотливого типа, который напомнил репродукцию портрета Климта, висевшую в столовой. На нем был коричневый плащ с поясом, брюки, которые казались немного короче его белых носков, и маленькая черная тиролька, усыпанная значками и перьями, едва прикрывавшая голову с длинными светлыми волосами. Несколько неуместно его руки были заключены в большую шерстяную муфту.

— Что ты продаешь, свинг? Я спросил его.

Хитрый взгляд стал подозрительным. — Разве ты не Гюнтер? — протянул он невероятным голосом, низким, как украденный фагот.

— Расслабься, — сказал я, — я Гюнтер. Вы, должно быть, личный оружейник Беккера.

«Правильно. Меня зовут Руди. Он огляделся, и ему стало легче. — Ты один в этом водонепроницаемом?

— Как волос на груди вдовы. Ты принес мне подарок?

Руди кивнул и с лукавой ухмылкой вытащил одну руку из муфты. В нем был револьвер, и он был направлен на мой утренний круассан. После короткого неприятного момента его ухмылка стала шире, и он отпустил рукоятку, позволив пистолету повиснуть на спусковой скобе на его указательном пальце.

— Если я останусь в этом городе, мне придется покупать новое чувство юмора, — сказал я, забирая у него револьвер. Это был «Смит» 38-го калибра с шестидюймовым стволом и словами «Военные и полицейские», четко выгравированными на черной отделке. «Я полагаю, бык, которому это принадлежало, дал вам его за несколько пачек сигарет». Руди начал было отвечать, но я успел первым. «Послушайте, я сказал Беккеру чистый пистолет, а не экспонат А в суде по делу об убийстве».

— Это новое ружье, — возмущенно сказал Руди. «Прижми глаз к стволу.

Он еще смазан: еще не стреляли. Клянусь, наверху даже не знают, что он пропал.

'Где ты взял это?'

«Склад Арсенала. Честное слово, герр Гюнтер, это ружье в наши дни самое чистое.

Я неохотно кивнул. — Вы принесли боеприпасы?

— Там шесть штук, — сказал он и, вынув другую руку из муфты, положил на буфет рядом с двумя моими бутылками из Траудла скудную горсть патронов. 'И эти.'

— Что, вы купили их из пайка?

Руди пожал плечами. — Боюсь, все, что я мог получить на данный момент. Глядя на водку, он облизал губы.

«Я уже позавтракал, — сказал я ему, — но вы угощайтесь».

— Просто чтобы не замерзнуть, а? — сказал он и нервно налил полный стакан, который быстро проглотил.

— Давай, выпей еще. Я никогда не стою между мужчиной и хорошей жаждой. Я закурил сигарету и подошел к окну. Снаружи с края террасной крыши свисали трубы из сосулек Пана. — Особенно в такой холодный день, как этот.

— Спасибо, — сказал Руди, — большое спасибо. Он тонко улыбнулся и налил второй, более крепкий стакан, из которого медленно выпил. 'Ну как дела? Я имею в виду расследование.

— Если у вас есть идеи, я буду рад их услышать. Прямо сейчас рыба не то чтобы прыгает на берег».

Руди расправил плечи. «Ну, как я понимаю, капитан Ами, тот, что взял 71-й».

Он сделал паузу, пока я устанавливал соединение: номер 71 был трамваем, который шел на Центральное кладбище. Я кивнул, чтобы он продолжал.

— Ну, он, должно быть, был замешан в каком-то рэкете. Подумай об этом, — проинструктировал он, согревая свою тему. «Он идет на склад с каким-то пальто, а там все забито гвоздями. Я имею в виду, почему они пошли туда в первую очередь? Этого не могло быть, потому что убийца планировал застрелить его там. Он бы не сделал это возле своего тайника, не так ли? Должно быть, они пошли посмотреть товар и поспорили.

Я должен был признать, что в его словах что-то есть. Я задумался на минуту. — Кто продает сигареты в Австрии, Руди?

— Кроме всех?

«Главные чернокожие».

«Кроме Эмиля, есть Иваны; сумасшедший американский старший сержант, живущий в замке под Зальцбургом; румынский еврей здесь, в Вене; и австриец по имени Курц. Но Эмиль был самым большим. Большинство людей слышали имя Эмиля Беккера именно в этой связи.

— Как вы думаете, возможно ли, чтобы кто-то из них подставил Эмиля, чтобы вывести его из конкурса?

'Конечно. Но не за счет потери всех этих гвоздей. Сорок ящиков сигарет, герр Гюнтер. Это большая потеря для кого-то.

— Когда именно была ограблена эта табачная фабрика на Талиаштрассе?

'Несколько месяцев назад.'

«Неужели депутаты не догадывались, кто мог это сделать? У них не было подозреваемых?

— Ни единого шанса. Thaliastrasse находится в 16-м Безирке, части французского сектора.

Французские депутаты не могли заразиться в этом городе.

— А местные быки, венская полиция?

Руди решительно покачал головой. — Слишком занят борьбой с полицией штата. Министерство внутренних дел пыталось поглотить государственную мафию регулярными войсками, но русским это не нравится, и они пытаются все испортить. Даже если это означает уничтожение всей армии. Он ухмыльнулся. — Не могу сказать, что сожалею. Нет, местные почти так же плохи, как и французы. Честно говоря, единственные быки, которые стоят выеденного яйца в этом городе, это Эмисы. Даже Томми довольно глупы, если вы спросите меня.

Руди взглянул на одни из нескольких часов, висевших у него на руке. — Послушайте, мне нужно идти, иначе я пропущу свою подачу в Ресселе. Там вы найдете меня каждое утро, если понадобится, герр Гюнтер. Там или в кафе «Хаусвирт» на Фаворитенштрассе днем. Он осушил свой стакан. — Спасибо за выпивку.

— Фаворитенштрассе, — повторил я, нахмурившись. — Это в русском секторе, не так ли?

— Верно, — сказал Руди. — Но это не делает меня коммунистом. Он поднял свою маленькую шляпу и улыбнулся. «Просто благоразумно».

Глава 18

Грустный вид ее лица с опущенными глазами и наклоном утолщающейся челюсти, не говоря уже о ее дешевой и поношенной одежде, заставили меня подумать, что Вероника не могла бы многого добиться, занимаясь проституцией. И, конечно же, в холодной комнате размером с пещеру, которую она сняла в самом сердце городского квартала красных фонарей, не было ничего, что указывало бы на что-то иное, кроме скудного существования впроголодь.

Она еще раз поблагодарила меня за помощь и, заботливо осведомившись о моих синяках, принялась заваривать чай, пока объясняла, что однажды планирует стать художником. Я просматривал ее рисунки и акварели без особого удовольствия.

Глубоко подавленный моим мрачным окружением, я спросил ее, как это случилось, что она оказалась на санях. Это было глупо, потому что нельзя спорить со шлюхой в чем бы то ни было, и менее всего в ее собственной безнравственности, и моим единственным оправданием было то, что мне было ее искренне жаль. Был ли у нее когда-то муж, который видел, как она трахалась с Ами в разрушенном здании за пару плиток шоколада?

— Кто сказал, что я был на санях? — резко ответила она.

Я пожал плечами. — Полночи не спишь не от кофе.

'Может быть и так. Тем не менее, вы не найдете меня работающим в одном из тех мест на Гнртеле, где цифры просто поднимаются по лестнице. И вы не найдете меня продающим его на улице возле Американского информационного бюро или отеля Atlantis.

Может, я и шоколадница, но я не бенгальский огонь. Мне должен понравиться этот джентльмен.

— Это не помешает тебе пострадать. Как прошлой ночью, например. Не говоря уже о венерических заболеваниях.

— Послушай себя, — сказала она с насмешливым презрением. — Ты говоришь прямо как один из тех ублюдков из отряда нравов. Они забирают вас, доктор осматривает вас на предмет дозы, а затем читает вам лекцию об опасностях капельницы. Ты начинаешь говорить как бык.

— Возможно, полиция права. Вы когда-нибудь думали об этом?

«Ну, они никогда не находили ничего плохого во мне. И не будут. Она улыбнулась хитрой улыбкой. — Как я уже сказал, я осторожен. Я должен понравиться джентльмену.

А это значит, что я не буду делать ни Иванов, ни негров.

— Полагаю, никто никогда не слышал об Ами или Томми, больных сифилисом.

— Смотри, ты играешь процентами. Она нахмурилась. — Что, черт возьми, ты вообще об этом знаешь? Спасение моей задницы не дает тебе права читать мне десять заповедей, Берни.

«Не обязательно уметь плавать, чтобы бросить кому-то спасательный круг. В свое время я встречал достаточно луцианов, чтобы знать, что большинство из них начинали так же избирательно, как и вы. Затем приходит кто-то и выбивает из них дерьмо, и в следующий раз, когда домовладелец гонится за своей арендной платой, они не могут позволить себе быть такими же разборчивыми.

Вы говорите о процентах. Ну, по-французски не так много процентов за десять шиллингов, когда тебе сорок. Ты хорошая девочка, Вероника. Если бы поблизости был священник, он, может быть, подумал бы, что вы достойны короткой проповеди, но раз ее нет, вам придется обойтись мной.

Она грустно улыбнулась и погладила меня по волосам. — Ты не так уж плох. Не то чтобы я понятия не имел, почему вы считаете это необходимым. Я действительно в порядке. У меня есть сэкономленные деньги. Скоро у меня будет достаточно денег, чтобы поступить в художественную школу где-нибудь».

Я подумал, что с такой же вероятностью она выиграет контракт на перекраску Сикстинской капеллы, но почувствовал, как мои губы растянулись в вежливо-оптимистической улыбке. — Конечно, будешь, — сказал я. — Слушай, может, я смогу помочь. Может быть, мы сможем помочь друг другу. Это был безнадежно бестолковый способ вернуть разговор к главной цели моего визита.

— Возможно, — сказала она, подавая чай. — Еще одно, и тогда ты сможешь благословить меня. У полиции есть досье на более чем 5000 девушек в Вене. Но это даже не половина дела. В наши дни всем приходится делать вещи, которые когда-то были немыслимы. Ты тоже, наверное. Процент голодания невелик. И тем более вернуться в Чехословакию.

— Вы чешка?

Она сделала глоток чая, потом вынула сигарету из пачки, которую я дал ей накануне вечером, и закурила.

«По моим документам я родился в Австрии. Но дело в том, что я чех: судетский немец-еврей. Большую часть войны я прятался в уборных и на чердаках.

Потом какое-то время был у партизан, а потом полгода в лагере для перемещенных лиц, пока не сбежал за Зеленую границу.

— Вы слышали о месте под названием Винер-Нойштадт? Нет? Ну, это город примерно в пятидесяти километрах от Вены, в русской зоне, с центром сбора советских репатриантов. Там их одновременно ждут 60 000 человек. Иваны сортируют их на три группы: врагов Советского Союза отправляют в трудовые лагеря; те, кого они не могут на самом деле доказать, являются врагами, которых отправляют работать за пределы лагерей, так что в любом случае вы окажетесь своего рода рабским трудом; если, то есть, вы не третья группа, и вы больны, или стары, или очень молоды, и в этом случае вас сразу же расстреляют».

Она тяжело сглотнула и глубоко затянулась сигаретой. 'Вы хотите что-то узнать? Думаю, я бы переспал со всей британской армией, если бы это означало, что русские не могут заявить на меня свои права. В том числе и больные сифилисом.

Она попробовала улыбнуться. «Но так случилось, что у меня есть друг-медик, который дал мне несколько флаконов пенициллина. Я наношу себе его время от времени, просто на всякий случай».

— Звучит дорого.

— Как я уже сказал, он мой друг. Это не стоит мне ничего, что можно было бы потратить на реконструкцию». Она взяла чайник. — Хотите еще чаю?

Я покачал головой. Мне не терпелось выйти из этой комнаты. — Пойдем куда-нибудь, — предложил я.

'Все в порядке. Лучше оставаться здесь. Как твоя голова к высоте? Потому что в Вене есть только одно место, куда можно пойти по воскресеньям.

Парк развлечений Пратер с его большим колесом, каруселями и обратным железнодорожным кольцом был как-то неуместен в той части Вены, которая, как последняя сдавшаяся Красной Армии, все еще демонстрировала величайшие последствия войны. и ярчайшее свидетельство того, что мы находимся в менее забавном секторе. Разбитые танки и орудия по-прежнему валялись на близлежащих лугах, а на каждой из ветхих стен домов по всей Аусстеллунгсштрассе виднелись выцветшие меловые очертания кириллического слова «Атак'иват» (обыскали), что на самом деле означало «разграблен».

С вершины большого колеса Вероника указала на опоры Красноармейского моста, на звезду советского обелиска рядом с ним, а за ними — на Дунай. Затем, когда кабина, в которой находились мы вдвоем, начала медленно спускаться на землю, она полезла под мое пальто и схватила мои яйца, но снова отдернула руку, когда я неловко вздохнул.

«Могло случиться так, что вы бы предпочли Пратер нацистам, — сварливо сказала она, — когда все кукольные мальчики пришли сюда, чтобы заняться какой-то торговлей».

-- Это совсем не то, -- рассмеялся я.

— Может быть, именно это вы имели в виду, когда говорили, что я могу вам помочь.

— Нет, я просто нервный тип. Попробуй еще раз, когда мы не будем на высоте шестидесяти метров.

— Сильно нервничаешь, а? Я думал, ты говорил, что умеешь тянуться к высоте.

'Я врал. Но ты прав, мне нужна твоя помощь.

«Если головокружение — ваша проблема, то горизонтальное положение — единственное лечение, которое я могу назначить».

— Я ищу кое-кого, Вероника: девушку, которая околачивалась в клубе «Казанова».

«Почему еще мужчины ходят в Казанову, кроме как искать девушку?»

«Это одна конкретная девушка».

— Может, ты не заметил. Ни одна из девушек в «Казанове» не такая уж особенная. Она бросила на меня прищуренный взгляд, как будто вдруг перестала мне доверять.

— Я думал, ты говоришь так же, как они наверху. Все это дерьмо про капельницу и все такое.

Вы работаете с этим американцем?

— Нет, я частный сыщик.

— Как Худой?

Она рассмеялась, когда я кивнул.

«Я думал, что это только для фильмов. И вы хотите, чтобы я помог вам с кое-чем, что вы расследуете, не так ли?

Я снова кивнул.

«Я никогда не видела себя похожей на Мирну Лой, — сказала она, — но я помогу тебе, если смогу. Кто эта девушка, которую вы ищете?

— Ее зовут Лотта. Я не знаю ее фамилии. Вы могли видеть ее с мужчиной по имени К/ниг. У него усы и маленький терьер.

Вероника медленно кивнула. — Да, я их помню. На самом деле я довольно хорошо знал Лотту. Ее зовут Лотта Хартманн, но ее не было уже несколько недель.

'Нет? Ты знаешь, где она?'

'Не совсем. Они катались на лыжах вместе с Лоттой и Хельмутом Книгом, ее schStzi.

Думаю, где-то в австрийском Тироле.

'Когда это было?'

'Я не знаю. Две, три недели назад. У К/нига, кажется, много денег.

— Ты знаешь, когда они вернутся?

'Не имею представления. Я знаю, что она сказала, что уедет как минимум на месяц, если между ними все наладится. Зная Лотту, это означает, что все будет зависеть от того, насколько хорошо он ей доставил удовольствие.

— Ты уверен, что она вернется?

— Потребуется лавина, чтобы помешать ей вернуться сюда. Венская кошечка Лотты до мочек ушей; она не знает, как жить в другом месте. Думаю, вы хотите, чтобы я не спускал с них глаз в замочную скважину.

— Вот примерно такой размер, — сказал я. — Естественно, я заплачу тебе.

Она пожала плечами. — Не надо, — сказала она и прижалась носом к оконному стеклу. «Люди, которые спасают мне жизнь, получают всевозможные щедрые скидки».

— Я должен предупредить вас. Это может быть опасно.

— Вы не обязаны мне говорить, — холодно сказала она. «Я встречался с К/нигом. В клубе он такой гладкий и обаятельный, но меня не обманешь. Гельмут из тех людей, которые исповедуются с кастетом.

Когда мы снова оказались на земле, я использовал часть своих купонов, чтобы купить нам пакет lingos, венгерской закуски из жареного теста, посыпанного чесноком, в одном из прилавков возле большого колеса. После этого скромного обеда мы сели на лилипутскую железную дорогу до Олимпийского стадиона и пошли обратно по снегу через лес на Хаупталле.

Гораздо позже, когда мы снова были в ее комнате, она спросила: «Ты все еще нервничаешь?»

Я потянулся к ее груди, похожей на тыкву, и обнаружил, что ее блузка влажная от пота. Она помогла мне расстегнуть ее, и пока я наслаждался тяжестью ее груди в моей руке, она расстегнула юбку. Я отступил, чтобы дать ей место, чтобы выйти из этого. И когда она положила его на спинку стула, я взял ее за руку и привлек к себе.

На короткое мгновение я крепко обнял ее, наслаждаясь ее коротким, хриплым дыханием на своей шее, прежде чем поискать изгибы ее пояса, ее обтягивающие чулки, а затем мягкую, прохладную плоть между ее бедрами с подвязками. И после того, как она вычитала то немногое, что осталось, чтобы прикрыть ее, я поцеловал ее и позволил бесстрашному пальцу насладиться кратким исследованием ее скрытых мест.

В постели она улыбалась, пока я медленно пытался понять ее. Увидев ее открытые глаза, которые были не более чем мечтательными, как будто она не могла забыть мое удовлетворение в поисках своего собственного, я обнаружил, что слишком взволнован, чтобы заботиться о чем-то, кроме того, что казалось вежливым. Когда, наконец, она почувствовала, что рана, которую я наносил ей, становится все более острой, она прижала бедра к груди и, наклонившись, раскрыла себя ладонями, как будто натягивая кусок ткани для иглы. швейной машинки, чтобы периодически видеть себя втянутым в нее. Мгновение спустя я прижался к ней, пока жизнь работала в своем независимом и дрожащем движении.

Той ночью шел сильный снег, а затем температура упала в канализацию, заморозив всю Вену, чтобы сохранить ее для лучшего дня. Я мечтал не о вечном городе, а о городе, который должен был прийти.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 19

«Теперь назначена дата суда над герром Беккером, — сказал мне Либль, — поэтому мы должны как можно скорее поторопиться с подготовкой нашей защиты. Надеюсь, вы простите меня, герр Гюнтер, если я внушу вам острую потребность в доказательствах, подтверждающих версию нашего клиента. Хотя я верю в ваши способности как сыщика, мне очень хотелось бы точно знать, каких успехов вы добились до сих пор, чтобы я мог наилучшим образом посоветовать герру Беккеру, как нам вести его дело в суде.

Этот разговор состоялся через несколько недель после моего приезда в Вену, но это был не первый случай, когда Либль требовал от меня каких-либо указаний на мои успехи.

Мы сидели в кафе «Шварценберг», которое с довоенных времен стало для меня самым близким к офису. Венская кофейня напоминает клуб джентльменов, за исключением того, что дневное членство в нем стоит немногим больше, чем цена чашки кофе. Для этого вы можете оставаться столько, сколько хотите, читать газеты и журналы, оставлять сообщения официантам, получать почту, резервировать столик для встреч и вообще вести бизнес в полной уверенности перед всем миром. Жители Вены уважают частную жизнь так же, как американцы преклоняются перед древностью, и покровитель Шварценберга сунул бы свой нос вам через плечо не более, чем помешал бы указательным пальцем чашку мокко.

Ранее я говорил Либлу, что в мире частного сыщика не существует точного представления о прогрессе: что это не тот бизнес, в котором можно было бы сообщить, что определенный образ действий определенно произойдет в течение определенного времени. определенный период. Вот беда с юристами.

Они ожидают, что остальной мир будет работать как Кодекс NapolTon. Однако в данном конкретном случае мне нужно было рассказать Либл гораздо больше.

— Подруга К/нига, Лотта, вернулась в Вену, — сказал я.

— Она наконец-то вернулась из лыжного отпуска?

— Похоже на то.

— Но ты еще не нашел ее.

— У одной моей знакомой из клуба «Казанова» есть подруга, которая говорила с ней всего пару дней назад. Возможно, она даже вернулась на неделю или около того.

'Неделя?' — повторил Либл. «Почему потребовалось так много времени, чтобы выяснить это?»

— Эти вещи требуют времени, — вызывающе пожал я плечами. Мне надоели постоянные расспросы Либла, и я начал с детским удовольствием дразнить его этими проявлениями явной беззаботности.

— Да, — проворчал он, — вы уже говорили. Он не казался убежденным.

— У нас нет адресов этих людей, — сказал я. — А Лотте Хартманн не было рядом с «Казановой» с тех пор, как она вернулась. Девушка, которая говорила с ней, сказала, что Лотте пыталась получить небольшую роль в фильме на студии Sievering Studios.

— Сиверинг? Да, это в 19-м Безирке. Студия принадлежит венцу по имени Карл Хартл. Раньше он был моим клиентом. Хартл руководил всеми великими звездами: Пола Негри, Лия де Путти, Мария Корда, Вилма Бэнки, Лилиан Харви.

Смотрели «Цыганского барона»? Ну, это был Хартл.

— Вы не думаете, что он мог знать что-нибудь о киностудии, где Беккер нашел тело Линдена?

«Фильм Дриттемана?» Либл рассеянно помешивал кофе. «Если бы это была законная кинокомпания, Хартл знал бы об этом. Мало что происходит в венском кинопроизводстве, о чем Хартл не знает. Но это было не более чем имя в договоре аренды. На самом деле там не снималось ни одного фильма. Вы сами проверили это, не так ли?

— Да, — сказал я, вспоминая бесплодный день, который провел там две недели назад. Выяснилось, что даже срок аренды истек, и теперь имущество перешло к государству. 'Ты прав. Линден был первым и последним, кого там расстреляли». Я пожал плечами. — Это была просто мысль.

— Так что ты теперь будешь делать?

— Попробуй найти Лотте Хартманн в Зиверинге. Это не должно быть слишком сложно. Вы не идете за ролью в фильме, не оставив адреса, по которому с вами можно связаться».

Либл шумно отхлебнул кофе, а затем изящно промокнул рот носовым платком размером со спинакер.

«Пожалуйста, не теряйте времени и разыщите этого человека», — сказал он. — Простите, что приходится так на вас давить, но пока мы не выясним местонахождение герра Книга, у нас ничего нет. Как только вы его найдете, мы, по крайней мере, попытаемся добиться его вызова в качестве важного свидетеля.

Я смиренно кивнул. Я мог бы рассказать ему больше, но его тон меня раздражал, а любое дальнейшее объяснение вызвало бы вопросы, на которые я просто еще не был готов ответить. Я мог бы, например, рассказать ему о том, что я узнал от Белинского за тем же столиком в Шварценберге примерно через неделю после того, как он сохранил информацию о моей коже, которую я все еще прокручивал в уме и пытался понять. смысл в. Ничто не было так прямолинейно, как представлял себе Либл.

«Во-первых, — объяснил Белинский, — Дрекслер были такими, какими казались. Она пережила концлагерь Маттхаузен, а он вышел из Лодзинского гетто и Освенцима. Они познакомились в госпитале Красного Креста после войны и некоторое время жили во Франкфурте, прежде чем уехать в Берлин. Судя по всему, они довольно тесно сотрудничали с людьми Crowcass и прокуратурой. Они вели большое количество досье на разыскиваемых нацистов и одновременно вели множество дел. Следовательно, наши люди в Берлине не смогли определить, проводилось ли какое-либо расследование, связанное с их смертью или со смертью капитана Линдена. Местная полиция, как говорится, в недоумении. Наверное, так они и предпочитают. Откровенно говоря, им наплевать, кто убил Дрекслеров, и расследование американского парламента, похоже, ни к чему не приведет.

— Но маловероятно, чтобы Дрекслеров сильно интересовал Мартин Альберс. Он был руководителем секретных операций СС и СД в Будапеште до 1944 года, когда он был арестован за участие в заговоре Штауффенберга с целью убить Гитлера и повешен в концентрационном лагере Флоссенбург в апреле 1945 года. Судя по всему, Альберс был немного ублюдком, даже если он пытался избавиться от фюрера. Многие из вас, ребята, были чертовски долго об этом, вы знаете. Наши разведчики даже думают, что Гиммлер знал о заговоре с самого начала и пустил его в ход в надежде, что он сам сможет занять место Гитлера.

«В любом случае, получается, что этот парень, Макс Абс, был слугой Альберса, водителем и обычным собачником, так что это выглядит так, как будто он чествует своего бывшего босса. Семья Альберсов погибла во время авианалета, так что, думаю, больше некому было воздвигнуть камень в его память.

— Довольно дорогой жест, не так ли?

'Ты так думаешь? Ну, я бы точно не хотел, чтобы меня убили, заботясь о твоей заднице, фриц.

Потом Белинский рассказал мне о компании «Пуллах».

— Это спонсируемая американцами организация, управляемая немцами, созданная с целью восстановления немецкой торговли по всей Бизонии. Вся идея состоит в том, что Германия должна стать экономически самоокупаемой как можно быстрее, чтобы дяде Сэму не пришлось постоянно вытаскивать вас всех. Сама компания находится в американской миссии Кэмп-Николас, которая еще несколько месяцев назад была оккупирована органами почтовой цензуры армии США. Кэмп Николас — это большой комплекс, изначально построенный для Рудольфа Гесса и его семьи. Но после того, как он ушел в самоволку, Борман какое-то время владел ею. А потом Кессельринг и его штаб. Теперь это наше. Охраны в этом месте достаточно, чтобы убедить местных жителей, что в лагере находится какое-то научно-исследовательское учреждение, но это неудивительно, учитывая историю этого места. Так или иначе, хорошие люди из Пуллаха обходят его стороной, предпочитая не слишком много знать о том, что там происходит, даже если это что-то столь же безобидное, как экономический и коммерческий аналитический центр. Думаю, они хороши в этом, учитывая, что Дахау находится всего в нескольких милях отсюда.

Кажется, это позаботилось о Пуллахе, подумал я. А как же Абс? Казалось, не в характере человека, желающего почтить память героя немецкого Сопротивления (в том виде, в каком оно существовало), убить невинного человека только для того, чтобы остаться анонимным. И каким образом Абс мог быть связан с Линденом, охотником за нацистами, кроме как каким-то осведомителем? Возможно ли, что Эбса тоже убили, как Линдена и Дрекслеров?

Я допил кофе, закурил сигарету и на данный момент был доволен тем, что эти и другие вопросы нельзя задать ни на каком форуме, кроме моего собственного разума.

Номер 39 шел на запад по Зиверингер-штрассе в Доблинг и останавливался недалеко от Венского леса, отрога Альп, доходящего до Дуная.

Киностудия — это не то место, где вы, скорее всего, увидите какие-либо выдающиеся свидетельства индустрии. Оборудование вечно лежит без дела в фургонах, нанятых для его перевозки. Наборы никогда не создаются более чем наполовину, даже когда они закончены. Но в основном есть много людей, получающих заработную плату, которые, кажется, делают немного больше, чем просто стоят, курят сигареты и цедят чашки кофе; и они стоят только потому, что не считаются достаточно важными, чтобы им предоставляли место. Для того, кто достаточно глуп, чтобы финансировать такое, казалось бы, расточительное предприятие, пленка должна показаться самым дорогим материалом после китайского шелка, и я подумал, что она наверняка свела бы доктора Либла с ума от нетерпения.

Я спросил о директоре студии у человека с планшетом, и он направил меня в небольшой кабинет на первом этаже. Там я нашел высокого, пузатого мужчину с крашеными волосами, в сиреневом кардигане и с манерами взбалмошной тетушки-девицы. Он слушал мою миссию, сложив одну руку поверх другой, как будто я просил руки его защищенной племянницы.

— Ты что, какой-то полицейский? — сказал он, расчесывая непослушную бровь ногтем. Откуда-то из здания донесся очень громкий звук трубы, отчего он заметно вздрогнул.

— Детектив, — сказал я неискренне.

— Ну, я уверен, нам всегда нравится сотрудничать с ними наверху. На кого, ты сказал, шла кастинг этой девушки?

— Я этого не сделал. Боюсь, я не знаю. Но это было в последние две или три недели.

Он поднял трубку и нажал выключатель.

— Вилли? Это я, Отто. Не могли бы вы, любовь моя, зайти на минутку в мой кабинет? Он положил трубку и проверил прическу. — Вилли Райхманн здесь начальник производства. Возможно, он сможет вам помочь.

— Спасибо, — сказал я и предложил ему сигарету.

Он завязал его за ухом. «Как мило. Я выкурю позже.

«Что вы сейчас снимаете?» — спросил я, пока мы ждали. Тот, кто играл на трубе, взял пару высоких нот, которые, казалось, не совпадали.

Отто издал стон и лукаво уставился в потолок. — Ну, это называется «Ангел с трубой», — сказал он с явным отсутствием энтузиазма. «Сейчас он более или менее закончен, но этот режиссер такой перфекционист».

— Это Карл Хартл?

'Да. Ты его знаешь?'

«Только цыганский барон».

— О, — кисло сказал он. 'Что.'

В дверь постучали, и в кабинет вошел невысокий мужчина с ярко-рыжими волосами. Он напомнил мне тролля.

— Вилли, это герр Гюнтер. Он детектив. Если вы готовы простить тот факт, что ему нравился «Цыганский барон», вы могли бы помочь ему.

Он ищет девушку, актрису, которая не так давно была здесь на кастинге.

Вилли неуверенно улыбнулся, обнажив маленькие неровные зубы, похожие на набитый каменной солью рот, кивнул и сказал высоким голосом: — Вам лучше пройти в мой кабинет, герр Гюнтер.

— Не задерживайте Вилли слишком долго, герр Гюнтер, — проинструктировал Отто, когда я последовал за крохотной фигуркой Вилли в коридор. — У него встреча через пятнадцать минут.

Вилли повернулся на каблуках и тупо посмотрел на управляющего студией. Отто раздраженно вздохнул. — Ты никогда ничего не пишешь в дневнике, Вилли? У нас есть этот англичанин из London Films. Мистер Линдон-Хейнс? Помнить?'

Вилли что-то буркнул и закрыл за нами дверь. Он провел меня по коридору в другой кабинет и провел меня внутрь.

— Итак, как зовут эту девушку? — сказал он, указывая мне на стул.

«Лотте Хартманн».

— Я полагаю, вы не знаете название продюсерской компании?

— Нет, но я знаю, что она приезжала сюда в течение последних двух недель.

Он сел и открыл один из ящиков стола. «Ну, за последний месяц здесь было только три фильма, так что это не должно быть слишком сложно». Его короткие пальцы взяли три папки, которые он положил на промокашку, и начал перебирать их содержимое. — У нее проблемы?

'Нет. Просто она может знать кого-то, кто может помочь полиции в расследовании, которое мы проводим. По крайней мере, это было правдой.

«Ну, если она была на роль в прошлом месяце или около того, она будет в одном из этих файлов. У нас в Вене может не хватать привлекательных руин, но чего у нас много, так это актрис. Половина из них шоколадные, заметьте. Даже в лучшие времена актриса — просто шоколадка под другим именем». Он дошел до конца одной стопки бумаг и начал другую.

— Не могу сказать, что скучаю по вашему отсутствию руин, — заметил я. — Я сам из Берлина.

У нас есть руины эпического масштаба.

— Разве я не знаю. Но этот англичанин, которого я должен видеть, хочет, чтобы здесь, в Вене, было много руин. Прямо как в Берлине. Прямо как Роселлини. Он безутешно вздохнул. — Я вас спрашиваю: что там, кроме Кольца и Оперного района?

Я сочувственно покачал головой.

«Чего он ожидает? Война закончилась три года назад. Он воображает, что мы откладывали восстановление на случай, если появится английская съемочная группа? Возможно, в Англии на это уходит больше времени, чем в Австрии. Меня это не удивило бы, учитывая количество бюрократии, которую творят британцы. Никогда не знал такой бюрократической массы. Христос знает, что я собираюсь сказать этому парню. К тому времени, когда они начнут снимать, им повезет найти разбитое окно».

Он пробежался по столу листом бумаги. В верхнем левом углу была прикреплена фотография паспортного размера. — Лотте Хартманн, — объявил он.

Я взглянул на имя и фотографию. — Похоже на то. — Вообще-то я ее помню, — сказал он. «Она не совсем то, что мы искали в тот раз, но я сказал, что, возможно, смогу найти что-то для нее в этой английской постановке. Красавица, вот что я скажу о ней. Но, если быть откровенным с вами, герр Гюнтер, она не очень актриса. Пара прогулочных ролей в Бургтеатре во время войны и все. Тем не менее, англичане снимают фильм о черном рынке и поэтому хотят много шоколадных конфет. Учитывая особый опыт Лотты Хартманн, я подумал, что она может быть одной из них».

'Ой? Что это за опыт?

— Раньше она была официанткой в клубе «Казанова». А теперь она крупье в казино Ориентал. По крайней мере, так она мне сказала. Насколько я знаю, она могла быть одной из экзотических танцовщиц, которые там есть. В любом случае, если вы ее ищете, она дала этот адрес.

— Не возражаете, если я возьму этот лист?

'Будь моим гостем.'

— Еще одно: если по какой-либо причине дон Сулейн Хартман свяжется с вами, я был бы признателен, если бы вы держали это в тайне.

— Как будто это был новый парик.

Я встал, чтобы уйти. — Спасибо, — сказал я, — вы мне очень помогли. О, и удачи тебе с твоими руинами.

Он криво усмехнулся. — Да, ну, если увидишь какие-нибудь слабые стены, толкни их, там молодец.

В тот вечер я был в Ориентале, как раз к первому шоу в 8.15. У девушки, танцующей обнаженной на похожем на пагоду танцполе под аккомпанемент оркестра из шести человек, были глаза, холодные и твердые, как самый черный кусок порфира Пихлера. Презрение было написано на ее лице так же неизгладимо, как птицы, вытатуированные на ее маленькой девичьей груди. Пару раз ей пришлось подавить зевоту, а однажды она поморщилась, глядя на гориллу, которая должна была присматривать за ней на случай, если кто-то захочет выразить девушке свою признательность. Когда через сорок пять минут она подошла к концу своего номера, ее реверанс был насмешкой над теми из нас, кто его наблюдал.

Я помахал официанту и переключил свое внимание на сам клуб. «Чудесное египетское ночное кабаре» — так описывал себя восточный человек на спичке, которую я вытащил из медной пепельницы, и оно было определенно достаточно жирным, чтобы сойти за что-то ближневосточное, по крайней мере, в клише некоторых кругов. дизайнер из Sievering Studios. Длинная изогнутая лестница вела вниз в интерьер в мавританском стиле с позолоченными колоннами, купольным потолком и множеством персидских гобеленов на псевдомозаичных стенах. Сырой подвальный запах, дешевый турецкий табачный дым и множество проституток только дополняли аутентичную восточную атмосферу. Я почти ожидал, что багдадский вор сядет за деревянный стол для маркетри, который я занял. Вместо этого я получил венскую подвязку. — Ты ищешь симпатичную девушку? он спросил.

— Будь я им, я бы сюда не пришел.

Сутенер неправильно прочитал это и указал на крупного рыжего, сидевшего в анахроничном американском баре. «Я могу сделать тебя милым и уютным с этим».

'Нет, спасибо. Отсюда я чувствую запах ее штанов.

— Послушай, пифка, эта маленькая шоколадка такая чистенькая, что ты мог бы съесть свой ужин прямо с ее промежности.

— Я не настолько голоден.

— Тогда, возможно, что-то еще. Если вас беспокоит капля, я знаю, где можно найти хороший свежий снег без следов. Знаешь что я имею ввиду?' Он наклонился вперед через стол. «Девушка, которая еще даже не закончила школу. Как вам такой всплеск?

— Исчезай, качели, пока я не закрыл твою заслонку.

Он вдруг откинулся назад. «Притормози свою кровь, пифка», — усмехнулся он. — Я только пытался, — взвизгнул он от боли, обнаружив, что бакенбард, зажатый между указательным и большим пальцами Белинского, тянет его на ноги.

— Вы слышали, мой друг, — сказал он с тихой угрозой и, оттолкнув человека, сел напротив меня. — Боже, я ненавижу сутенеров, — пробормотал он, качая головой.

— Никогда бы не догадался, — сказал я и снова помахал официанту, который, увидев манеру ухода сутенера, подошел к столу с большей подобострастностью, чем египтянин-слуга. — Что будешь? — спросил я американца.

— Пиво, — сказал он.

— Два Госсера, — сказал я официанту.

— Немедленно, джентльмены, — сказал он и бросился прочь.

— Ну, это определенно сделало его более внимательным, — заметил я.

— Ну да, вы не приходите в «Казино Ориентал» за роскошным обслуживанием. Вы пришли проигрывать деньги на столах или в постели.

— А как насчет шоу? Вы забыли представление.

«Черт побери, что я сделал». Он непристойно рассмеялся и начал объяснять, что обычно старается попасть на шоу в «Ориентал» хотя бы раз в неделю.

Когда я рассказал ему о девушке с татуировками на груди, он покачал головой с мирским равнодушием, и какое-то время я вынужден был слушать, как он рассказывает мне о стриптизершах и экзотических танцовщицах, которых он видел на Дальнем Востоке, где Девушка с татуировкой считалась не о чем особо писать. Такой разговор меня мало интересовал, и когда через несколько минут у Белинского кончился нечестивый анекдот, я был рад переменить тему.

— Я нашел девушку К/нига, о. Сулейн Хартманн, — объявил я.

'Да? Где?'

— В соседней комнате. Раздача карт.

— Крупье? Блондинка с загаром и сосулькой на заднице?

Я кивнул.

-- Я пытался угостить ее выпивкой, -- сказал он, -- но с тем же успехом я мог продавать щетки. Если ты собираешься заискивать перед этим, тебе нечего делать, фриц. Она такая холодная, что от ее духов ноздри болят. Возможно, если бы вы похитили ее, у вас появился бы шанс.

«Я думал в том же духе. Серьезно, насколько низка ваша репутация с депутатами здесь, в Вене?

Белинский пожал плечами. «Это настоящая змеиная задница. Но скажите, что вы имеете в виду, и я скажу вам наверняка.

'Как это тогда? Однажды ночью сюда приходит международный патруль и под каким-то предлогом арестовывает меня и девушку. Затем нас ведут на улицу Кртнерштрассе, где я начинаю жестко говорить о том, что была допущена ошибка. Может быть, некоторые деньги даже переходят из рук в руки, чтобы это выглядело действительно убедительно. В конце концов, людям нравится верить, что вся полиция коррумпирована, не так ли? Так что она и К/ниг могли бы оценить эту маленькую деталь. Так или иначе, когда полиция отпустила нас, я объяснил Лотте Хартманн, что помог ей потому, что нахожу ее привлекательной. Ну, естественно, она благодарна и хотела бы, чтобы я это знал, только у нее есть друг-джентльмен. Может быть, он сможет отплатить мне тем или иным образом. Предложи мне какое-нибудь дело, что-то в этом роде. Я сделал паузу и закурил сигарету. 'Ну, что вы думаете?'

— Во-первых, — задумчиво сказал Белинский, — IP в этом заведении не разрешено. На этот счет у входной двери висит большая табличка. За вход за десять шиллингов можно купить абонемент на ночь в том, что, в конце концов, является частным клубом, а это значит, что IP просто не может маршировать сюда, пачкая ковер и пугая цветочницу.

— Ну ладно, — сказал я, — они ждут снаружи и проверяют людей, когда они выходят из клуба. Неужели ничто не мешает им это сделать? Нас с Лоттой задерживают по подозрению: она — шоколадница, а я — какой-то рэкет.

Подошел официант с нашим пивом. Тем временем начиналось второе шоу.

Белинский сделал глоток своего напитка и откинулся на спинку сиденья, наблюдая.

— Этот мне нравится, — проворчал он, раскуривая трубку. — У нее задница, как у западного побережья Африки. Просто подожди, пока не увидишь. Удовлетворенно попыхивая, зажав трубку в оскаленных зубах, Белинский не сводил глаз с девушки, стягивающей с себя лифчик.

«Возможно, это сработает», — наконец сказал он. — Только забудьте о попытках подкупить одного из американцев. Нет, если вы пытаетесь имитировать жир, то это действительно должен быть Иван или француз. Так случилось, что CIC превратил российского капитана в IP. Очевидно, он пытается перебраться в Соединенные Штаты, так что он хорош для служебных инструкций, удостоверений личности, наводок и обычных вещей. Фальшивый арест должен быть в его силах. И по счастливому стечению обстоятельств в этом месяце председательствуют русские, так что будет несложно устроить вечер, когда он дежурит.

Ухмылка Белински стала шире, когда танцующая девушка стянула штаны со своего солидного зада, обнажая крошечные стринги.

— О, ты посмотришь на это? — усмехнулся он со школьным ликованием. Наденьте красивую рамку на ее задницу, и я смогу повесить ее на стену». Он опрокинул свое пиво и похотливо подмигнул мне. — Я скажу вам кое-что, фрицы. Вы строите своих женщин точно так же, как строите свои автомобили».

Глава 20

Моя одежда действительно подходила мне лучше. Мои брюки перестали болтаться вокруг талии, как штаны клоуна. Надевание моей куртки уже не напоминало школьнику, оптимистично примеряющему костюмы своего покойного отца. А воротник рубашки плотно облегал мою шею, как повязка на руке труса. Несомненно, пара месяцев в Вене прибавила мне веса, и теперь я больше походил на человека, отправившегося в советский лагерь для военнопленных, чем на человека, вернувшегося из него. Но хотя это и нравилось мне, я не видел в этом оправдания для того, чтобы выходить из строя, и решил проводить меньше времени, сидя в кафе «Шварценберг», и больше заниматься спортом.

Это было время года, когда на голых зимних деревьях начинали распускаться почки, и решение надеть пальто больше не было автоматическим. Имея всего лишь отметину облака на равномерно синем фоне неба, я решил прогуляться по Кольцу и подвергнуть свои пигменты теплому весеннему солнцу.

Как люстра, которая слишком велика для комнаты, в которой она висит, так и официальные здания на Рингштрассе, построенные во времена властного имперского оптимизма, были каким-то образом слишком велики, слишком роскошны для географических реалий новой Австрии. Страна с шестимиллионным населением, Австрия была немногим больше, чем окурок очень большой сигары. Я ходил не столько по кольцу, сколько по венку.

Американский часовой возле реквизированного США отеля «Бристоль» поднял розовое лицо, чтобы поймать лучи утреннего солнца. Его российский коллега, охранявший столь же реквизированный «Гранд-отель» по соседству, выглядел так, словно всю свою жизнь провел на открытом воздухе, такими мрачными были его черты.

Перейдя на южную сторону Кольца, чтобы быть ближе к парку, когда я поднимался по Шубертрингу, я очутился возле русской комендатуры, бывшей гостиницы «Империал», в то время как большой штабной автомобиль Красной Армии подъехал к огромному красному кольцу. звезда и четыре кариатиды, обозначающие вход. Дверца машины открылась, и из нее вышел полковник Порошин.

Он ничуть не удивился, увидев меня. В самом деле, он как будто ожидал найти меня идущим там, и какое-то мгновение он просто смотрел на меня так, как будто прошло всего несколько часов с тех пор, как я сидел в его кабинете в маленьком Кремле в Берлине. Я полагаю, что у меня отвисла челюсть, потому что через секунду он улыбнулся, пробормотал «Добрайе отра» (Доброе утро) и продолжил свой путь в «Коммендатуру», сопровождаемый парой младших офицеров, подозрительно уставившихся на меня, пока я стоял там, просто не находя слов.

Более чем озадаченный тем, почему Порошин оказался в Вене именно сейчас, я побрел обратно через дорогу к кафе «Шварценберг», едва избежав столкновения с пожилой дамой на велосипеде, которая яростно звонила мне в колокольчик.

Я сел за свой обычный столик, чтобы подумать о прибытии Порошина, и заказал легкий перекус, мое новое фитнес-решение уже было испорчено.

Присутствие полковника в Вене казалось легче объяснить наличием кофе с пирожным внутри. В конце концов, не было причин, почему бы ему не прийти.

Как полковник МВД, он, наверное, мог ходить куда угодно. То, что он не сказал мне больше и не поинтересовался, как продвигаются мои усилия от имени его друга, я подумал, вероятно, из-за того, что у него не было желания обсуждать этот вопрос в присутствии двух других офицеров. И ему достаточно было взять телефонную трубку и позвонить в штаб-квартиру Международного патруля, чтобы узнать, в тюрьме еще Беккер или нет.

Все-таки подошвой ботинка у меня было ощущение, что приезд Порошина из Берлина связан с моим собственным расследованием, не обязательно в лучшую сторону.

Как человек, позавтракавший черносливом, я сказал себе, что скоро обязательно что-нибудь замечу.

Глава 21

Каждая из Четырех Сил брала на себя административную ответственность за охрану Внутреннего Города в течение месяца. «В кресле» — так описал это Белинский. Кресло, о котором идет речь, находилось в зале заседаний в штабе объединенных сил во дворце Ауэрсперг, хотя это также повлияло на то, кто сидел рядом с водителем в машине Международного патруля. Но хотя ИП был инструментом четырех держав и теоретически подчинялся приказам объединенных сил, для всех практических целей он управлялся и снабжался американцами. Все транспортные средства, бензин и масло, радиоприемники, радиозапчасти, техническое обслуживание транспортных средств и радиоприемников, эксплуатация системы радиосети и организация патрулирования находились в ведении 796-го полка США. Это означало, что американский член патруля всегда управлял транспортным средством, работал по радио и выполнял техническое обслуживание первого эшелона. Таким образом, по крайней мере, что касается самого патруля, идея «стул» была чем-то вроде праздничного настроения.

Хотя венцы называли «четыре человека в джипе» или иногда «четыре слона в джипе», на самом деле «джип» уже давно был заброшен как слишком маленький, чтобы вместить патруль из четырех человек, их коротковолновые передатчик, не говоря уже о заключенных; а командно-разведывательная машина весом в три четверти тонны теперь была излюбленным видом транспорта.

Все это я узнал от русского капрала, командовавшего грузовиком ИП, припаркованным недалеко от казино Ориентал на Петерсплац, в котором я сидел под арестом, ожидая, пока коллеги капрала заберут Лотту Хартманн. Не говоря ни по-французски, ни по-английски, а лишь немного по-немецки, капрал был рад найти кого-то, с кем он мог бы поговорить, даже если это был русскоязычный заключенный.

«Боюсь, я не могу вам много рассказать о том, за что вас арестовывают, кроме того факта, что это за махинации», — извинился он. — Вы узнаете больше, когда мы доберемся до KSrtnerstrasse. Мы оба узнаем, а? Все, что я могу рассказать вам о процедуре. Мой капитан заполнит бланк на арест, в двух экземплярах все в двух экземплярах и оставит оба экземпляра в австрийской полиции. Они перешлют один экземпляр офицеру общественной безопасности военного правительства. Если вы предстанете перед военным трибуналом, мой капитан подготовит обвинительный лист; и если вы предстанете перед судом в Австрии, местная полиция получит соответствующие инструкции». Капрал нахмурился. «Честно говоря, в наши дни нас мало волнуют преступления на черном рынке. Или порок, если уж на то пошло. Обычно мы преследуем контрабандистов или нелегальных эмигрантов.

Эти три других ублюдка думают, что я сошел с ума, я могу сказать. Но у меня есть приказ.

Я сочувственно улыбнулась и сказала, как ценю его объяснения. Я собирался предложить ему сигарету, когда дверца грузовика открылась, и французский патрульный помог очень бледной Лотте Хартманн забраться рядом со мной. Потом он и англичанин пришли за ней, заперев дверь изнутри.

Запах ее страха был лишь немногим слабее приторного запаха ее духов.

— Куда нас везут? — прошептала она мне.

Я сказал ей, что мы едем на KSrtnerstrasse.

«Разговоры запрещены», — сказал английский депутат на ужасающем немецком языке. — Заключенные будут молчать, пока мы не доберемся до штаб-квартиры.

Я тихо улыбнулась про себя. Язык бюрократии был единственным вторым языком, на котором англичанин мог хорошо говорить.

Штаб-квартира IP располагалась в старом дворце, в нескольких шагах от Государственной оперы. Грузовик остановился снаружи, и через огромные стеклянные двери нас провели в зал в стиле барокко, где множество атлантов и кариатид свидетельствовали о вездесущей руке венского каменщика. Мы поднялись по лестнице шириной с железнодорожные пути, мимо урн и бюстов забытых дворян, через пару дверей, которые были длиннее, чем ноги циркового рослого человека, и попали в ряд кабинетов со стеклянными фасадами. Русский капрал открыл дверь одной из них, ввел двух своих заключенных внутрь и велел нам ждать там.

'Что он сказал?' — спросил отец Сулейн Хартманн, закрывая за собой дверь.

— Он сказал подождать. Я сел, закурил сигарету и оглядел комнату. Там был письменный стол, четыре стула и висела на стене большая деревянная доска объявлений вроде тех, что вы видите возле церквей, только эта была на кириллице, со столбцами мелом написанных чисел и имен, озаглавленных «Разыскиваются», «Отсутствующие», « Угнанные автомобили», «Экспресс-сообщения», «Приказы части I» и «Приказы части II». В графе «Разыскиваемые лица» появилось мое собственное имя и имя Лотты Хартманн.

Любимый русский язык Белинского заставлял вещи выглядеть очень убедительно.

— Ты хоть представляешь, о чем идет речь? — спросила она дрожащим голосом.

— Нет, — солгал я. — А вы?

'Нет, конечно нет. Должна быть какая-то ошибка.

— Очевидно.

— Вы, кажется, не слишком обеспокоены. Или, может быть, вы просто не понимаете, что это русские приказали привести нас сюда».

'А ты говоришь по русски?'

— Нет, конечно, — нетерпеливо сказала она. «Американский депутат, арестовавший меня, сказал, что это звонок из России и он не имеет к нему никакого отношения».

— Ну, в этом месяце в кресле сидят Иваны, — сказал я задумчиво. — Что сказал француз?

'Ничего. Он просто продолжал смотреть на мое платье спереди».

'Он бы.' Я улыбнулся ей. «Это стоит посмотреть».

Она саркастически улыбнулась мне. — Да, ну, я не думаю, что меня привели сюда только для того, чтобы посмотреть на дрова, сложенные перед хижиной, а вы? Она говорила с явным отвращением, но все же приняла предложенную ей сигарету.

— Я не могу придумать лучшей причины.

Она выругалась себе под нос.

— Я видел тебя, не так ли? Я сказал. — В «Ориентал»?

— Вы что, во время войны были авиакорректировщиком?

«Будь милым. Возможно, я могу помочь тебе.'

— Сначала лучше помоги себе.

— На это можно положиться.

Когда дверь кабинета наконец открылась, в комнату вошел высокий дородный офицер Красной Армии. Он представился капитаном Руставели и сел за письменный стол.

— Послушайте, — потребовала Лотте Хартманн, — не могли бы вы сказать мне, почему меня привезли сюда посреди ночи? Что, черт возьми, происходит?'

— Всему свое время, отец Сулейн, — ответил он на безупречном немецком. 'Пожалуйста сядьте.'

Она опустилась на стул рядом со мной и угрюмо посмотрела на него. Капитан посмотрел на меня.

— Герр Гюнтер?

Я кивнул и сказал ему по-русски, что девушка говорит только по-немецки. — Она сочтет меня более впечатляющим сукиным сыном, если мы с тобой ограничимся языком, которого она не понимает.

Капитан Руставели холодно посмотрел на меня в ответ, и на мгновение я подумал, что что-то пошло не так, и Белинский не успел объяснить этому русскому офицеру, что наши аресты были подстроены.

— Очень хорошо, — сказал он после долгой паузы. — Тем не менее, нам придется, по крайней мере, пройти процедуру допроса. Могу я взглянуть на ваши документы, герр Гюнтер? По его акценту я принял его за грузина. То же, что товарищ Сталин.

Я залез внутрь куртки и протянул удостоверение личности, в которое, по предложению Белинского, я вложил две стодолларовые купюры, сидя в грузовике.

Руставели быстро, не мигая, сунул деньги в карман брюк, и краем глаза я увидел, как челюсть Лотты Хартманн отвисла на коленях.

— Очень щедро, — пробормотал он, перебирая мое удостоверение личности своими волосатыми пальцами. Затем он открыл файл с моим именем. — Хотя и совершенно ненужный, уверяю вас.

— Нужно думать о ее чувствах, капитан. Вы же не хотите, чтобы я разочаровал ее предубеждение?

— Нет. Симпатичный, не так ли?

'Очень.'

— Как ты думаешь, шлюха?

— Это или что-то очень близкое к этому. Я только догадываюсь, конечно, но я бы сказал, что она из тех, кто любит лишить мужчину гораздо большего, чем десять шиллингов и его нижнее белье.

— Не из тех девушек, в которых можно влюбиться, а?

— Это все равно, что положить свой хвост на наковальню.

В кабинете Руставели было тепло, и Лотте начала обмахиваться жакетом, позволив россиянину несколько раз взглянуть на свое пышное декольте.

— Редко допрос бывает таким забавным, — сказал он и, глядя на свои бумаги, добавил: — У нее красивые сиськи. Вот такую правду я действительно могу уважать».

— Я думаю, вам, русским, на это намного проще смотреть.

— Что ж, чего бы ни затевалось это маленькое шоу, я надеюсь, что она у вас получится. Я не могу придумать лучшей причины, чтобы пойти на все эти неприятности. А у меня половое заболевание: у меня хвост опухает каждый раз, когда я вижу женщину.

— Полагаю, это делает вас довольно типичным русским.

Руставели криво усмехнулся. — Между прочим, вы прекрасно говорите по-русски, герр Гюнтер. Для немца.

— Как и вы, капитан. Для грузина. Откуда ты?'

'Тбилиси.'

— Место рождения Сталина?

— Нет, слава богу. Это несчастье Гори. Руставели закрыл мое дело. — Этого должно быть достаточно, чтобы произвести на нее впечатление, ты так не думаешь?

'Да.'

— Что мне ей сказать?

— У вас есть информация, что она шлюха, — объяснил я, — поэтому вы не хотите ее отпускать. Но вы позволили мне уговорить вас на это.

— Что ж, кажется, все в порядке, герр Гюнтер, — сказал Руставели, снова переходя на немецкий. — Приношу свои извинения за то, что задержал вас. Теперь вы можете уйти.

Он вернул мне удостоверение личности, и я встал и направился к двери.

— А как же я? Лотте застонала.

Руставели покачал головой. — Боюсь, вам придется остаться, отец Сулейн. Заместитель врача скоро будет здесь. Он расспросит вас о вашей работе в «Ориентал».

«Но я же крупье, — причитала она, — а не шоколадница».

«Это не наша информация».

'Какая информация?'

«Ваше имя было упомянуто несколькими другими девушками».

— Какие еще девушки?

— Проститутки, отец Сулейн. Возможно, вам придется пройти медицинское обследование.

— Медицинский? Зачем?'

— Конечно, от венерического заболевания.

'Венерическое заболевание ?'

— Капитан Руставели, — сказал я, перекрывая нарастающий крик возмущения Лотты, — я могу поручиться за эту женщину. Я бы не сказал, что знал ее очень хорошо, но я знаю ее достаточно долго, чтобы вполне категорично заявить, что она не проститутка.

— Ну, — придирался он.

— Я вас спрашиваю: она похожа на проститутку?

«Честно говоря, я еще не встречал австрийскую девушку, которая бы не продавала его». Он на секунду закрыл глаза, а потом покачал головой. «Я не могу идти против протокола.

Это серьезные обвинения. Заразились многие российские солдаты».

— Насколько я помню, район Ориентал, где был арестован отец Сулейн Гартман, закрыт для Красной Армии. У меня сложилось впечатление, что ваши люди обычно ходят в «Мулен Руж» на Вальфишгассе.

Руставели поджал губы и пожал плечами. 'Это правда. НО ТЕМ НЕМЕНЕЕ '

«Возможно, если бы я снова встретился с вами, капитан, мы могли бы обсудить возможность моей компенсации Красной Армии за любое смущение, связанное с нарушением протокола. А пока не могли бы вы принять мое личное поручительство за хорошую репутацию дона Сулейна?

Руставели задумчиво почесал щетину. — Очень хорошо, — сказал он, — ваше личное поручительство. Но помните, у меня есть ваши адреса. Вы всегда можете быть повторно арестованы. Он повернулся к Лотте Хартманн и сказал ей, что она тоже может уйти.

— Слава богу, — выдохнула она и вскочила на ноги.

Руставели кивнул капралу, стоявшему на страже по ту сторону грязной стеклянной двери, и приказал ему проводить нас из здания. Затем капитан щелкнул каблуками и извинился за «ошибку» как ради пользы своего капрала, так и за какое-либо влияние, которое она могла оказать на Лотту Хартманн.

Мы с ней последовали за капралом вниз по большой лестнице, наши шаги эхом отдавались от богато украшенного карниза на высоком потолке и через арочные стеклянные двери на улицу, где он склонился над тротуаром и обильно сплюнул в сточную канаву.

— Ошибка, а? Он горько рассмеялся. «Запомните мои слова, я буду тем, кто получит вину за это».

— Надеюсь, что нет, — сказал я, но человек только пожал плечами, поправил свою шапку из овечьей шкуры и устало поплелся обратно в свой штаб.

— Полагаю, я должна поблагодарить вас, — сказала Лотта, завязывая воротник своей куртки.

— Забудь, — сказал я и пошел к Кольцу. Она колебалась мгновение, а затем споткнулась за мной.

— Подожди, — сказала она.

Я остановился и снова посмотрел на нее. Фронтально ее лицо было еще привлекательнее, чем профиль, так как длина носа казалась менее заметной. И ей было совсем не холодно. Белинский ошибался в этом, принимая цинизм за всеобщее равнодушие. На самом деле, я думал, что она казалась более способной соблазнять мужчин, хотя вечер, наблюдая за ней в Казино, установил, что она, вероятно, была одной из тех неудовлетворительных женщин, которые манят близость только для того, чтобы отказаться от нее на более позднем этапе.

'Да? Что это такое?'

— Послушайте, вы уже были очень любезны, — сказала она, — но не могли бы вы проводить меня до дома? Для приличной девушки уже слишком поздно выходить на улицу, и я сомневаюсь, что смогу найти такси в это время ночи.

Я пожал плечами и посмотрел на часы. 'Где вы живете?'

— Это не очень далеко. 3-й Безирк, в британском секторе.

'Все в порядке.' Я вздохнул с явным отсутствием энтузиазма. «Впереди».

Мы шли на восток, по улицам, тихим, как дома францисканских третичных домов.

— Вы так и не объяснили, почему помогли мне, — сказала она, нарушив молчание через некоторое время.

— Интересно, это Андромеда сказала, когда Персей спас ее от морского чудовища?

— Вы кажетесь чуть менее героическим, герр Гюнтер.

— Не ведитесь на мои манеры, — сказал я ей. — У меня в местном ломбарде припасена целая коробка медалей.

— Значит, ты тоже не сентиментальный тип.

— Нет, я люблю сантименты. Он прекрасно смотрится на рукоделии и новогодних открытках. Только на Иванов это мало похоже. Или, возможно, вы не искали.

— О, я хорошо искал. Это было очень впечатляюще, как ты с ним справился. Никогда бы не подумал, что Иванов можно так смазывать.

«Вы просто должны знать правильное место на оси. Этот капрал, вероятно, был бы слишком напуган, чтобы выпить, а майор слишком горд. Не говоря уже о том, что я уже встречался с нашим капитаном Руставели, когда он был простым лейтенантом Руставели, и и он, и его подружка принимали капельницу. Я купил им хороший пенициллин, за что он был очень благодарен».

— Ты не похож на какого-нибудь качающегося Хейни.

«Я не похож на качели, я не похож на героя. Ты что, руководитель отдела кастинга в Warner Brothers?

— Я бы только хотела, — пробормотала она. А потом: «В любом случае, это ты начал. Ты сказал этому Ивану, что я не похожа на шоколадницу. В твоих словах я бы сказал, что это прозвучало почти как комплимент.

— Как я уже сказал, я видел вас в «Ориентал», вы не продавали ничего хуже, чем невезение. Кстати, я надеюсь, что ты хороший игрок в карты, потому что я должен вернуться и дать ему кое-что за твою свободу. При условии, что вы действительно хотите держаться подальше от цемента.

— Сколько это будет?

— Пары сотен долларов должно хватить.

— Пару сотен? Ее слова эхом разнеслись по Шварценбергплац, когда мы миновали большой фонтан и пересекли улицу Реннвег. «Где я возьму такую мышь?»

— Полагаю, там же, где вы получили загар и красивую куртку. В противном случае вы могли бы пригласить его в клуб и сдать ему несколько тузов снизу колоды.

«Я мог бы, если бы я был так хорош. Но не я.'

'Это очень плохо.'

На мгновение она замолчала, обдумывая этот вопрос. — Может быть, вы могли бы убедить его взять меньше. В конце концов, вы, кажется, неплохо говорите по-русски.

— Возможно, — согласился я.

— Я не думаю, что было бы хорошо обратиться в суд и защитить свою невиновность, не так ли?

— С иванами? Я резко рассмеялся. — С тем же успехом ты мог бы обратиться к богине Кали.

— Нет, я так не думал.

Мы прошли пару переулков и остановились возле многоквартирного дома, который находился рядом с небольшим парком.

— Хочешь зайти выпить? Она порылась в сумочке в поисках ключа.

— Я знаю, что мог бы использовать один.

«Я мог бы высосать одну из ковра», — сказал я и последовал за ней через дверь, наверх и в уютную, добротно обставленную квартиру.

Нельзя было игнорировать тот факт, что Лотте Хартманн была привлекательна. Некоторые женщины, вы смотрите на них и прикидываете, на какой скромный срок вы готовы согласиться. Как правило, чем красивее девушка, тем меньше времени, которое, как вы говорите себе, вас бы удовлетворило. В конце концов, у действительно привлекательной женщины может быть много подобных желаний. Лотта была из тех девушек, с которыми можно было уговорить провести пять полных, свободных минут. Всего пять минут, чтобы она позволила вам и вашему воображению сделать то, что вы хотели. Не слишком много, чтобы спросить, вы бы подумали. Однако судя по тому, как все произошло, похоже, что она действительно могла дать мне гораздо больше времени. Возможно, даже целый час. Но я ужасно устал и, возможно, выпил слишком много ее превосходного виски, чтобы обращать внимание на то, как она прикусила нижнюю губу и смотрела на меня из-под ресниц цвета черной вдовы. Наверное, я должен был спокойно лечь на ее кровать, положив морду на ее внушительно выпуклые колени, и дать ей сложить свои большие висячие уши, но в итоге я заснул на диване.

Глава 22

Проснувшись позже тем же утром, я нацарапал свой адрес и номер телефона на листке бумаги и, оставив Лотту спать в постели, поймал такси до своей пенсии. Там я умылся, переоделся и плотно позавтракал, что очень помогло мне восстановиться. Я читал утреннюю «Винер цайтунг», когда зазвонил телефон.

Мужской голос с едва заметным венским акцентом спросил меня, не говорит ли он с герром Бернхардом Гюнтером. Когда я представился, голос сказал:

— Я друг дона Сулейна Гартмана. Она говорит мне, что вы очень любезно помогли ей выбраться из неловкой ситуации прошлой ночью.

— Она еще не совсем в себе, — сказал я.

— Именно так. Я надеялся, что мы сможем встретиться и обсудить этот вопрос. Отец Сулейн Гартман назвал сумму в 200 долларов за этого русского капитана. А также то, что вы предложили выступить в качестве ее посредника.

— Я? Я полагаю, что мог бы.

— Я надеялся, что смогу дать вам денег, чтобы отдать их этому несчастному парню. И я хотел бы поблагодарить вас лично.

Я был уверен, что это К/ниг, но некоторое время молчал, не желая показаться слишком рвущимся к встрече с ним.

'Ты еще там?'

— Куда вы предлагаете? — неохотно спросил я.

— Вы знаете Амалиенбад на Рейманплац?

— Я найду.

— Скажем, через час? В турецких банях?

'Все в порядке. Но как я тебя узнаю? Ты еще даже не сказал мне своего имени.

— Нет, — загадочно сказал он, — но я буду насвистывать эту мелодию. И с этими словами он начал свистеть по линии.

— Белла, белла, белла Мари, — сказал я, узнав мелодию, раздражающе звучавшую несколько месяцев назад.

— Именно так, — сказал мужчина и повесил трубку.

Это казалось странным заговорщическим способом узнавания, но я сказал себе, что если это был К/ниг, то у него были веские причины быть осторожным.

«Амалиенбад» находился в 10-м Безирке, в русском секторе, а это означало, что надо ехать по шоссе номер 67 на юг по Фаворитенштрассе. Район представлял собой рабочий квартал с множеством грязных старых заводов, но городские бани на Ройманплац представляли собой семиэтажное здание сравнительно недавней постройки, без всякого преувеличения рекламировавшее себя как самые большие и современные бани в Европе.

Я заплатил за ванну и полотенце и, переодевшись, пошел искать мужскую парилку. Это было в дальнем конце бассейна, который был размером с футбольное поле, и в нем было всего несколько венцев, которые, закутавшись в купальные простыни, пытались сбросить часть веса, который было довольно легко набрать в Австрийская столица. Сквозь пар в дальнем конце зловеще выложенной плиткой комнаты я услышал прерывистый чей-то свист. Я подошел к источнику мелодии и, подойдя, подхватил ее.

Я наткнулся на сидящую фигуру человека с одинаково белым телом и одинаково коричневым лицом: он выглядел почти так, как будто он зачернил, как Джолсон, но, конечно, это несоответствие в цвете было памятью о его недавнем лыжном отпуске.

«Я ненавижу эту мелодию, — сказал он, — но отец Сулейн Хартманн всегда напевает ее, и я не мог думать ни о чем другом. Герр Гюнтер?

Я осторожно кивнул, как будто пришел туда неохотно.

— Разрешите представиться. Меня зовут К/ниг. Мы пожали друг другу руки, и я сел рядом с ним.

Это был хорошо сложенный мужчина с густыми темными бровями и большими пышными усами: они выглядели так, будто какая-то редкая порода куниц прилетела к нему на губу из какого-то более холодного, более северного края. Этот маленький соболь, склонившийся над ртом К/нига, завершал обычно мрачное выражение лица, которое начиналось с его меланхолических карих глаз. Он был во многом таким, каким его описывал Беккер, за исключением отсутствия маленькой собачки.

— Надеюсь, вам нравится турецкая баня, герр Гюнтер?

— Да, когда они чистые.

— Тогда мне повезло, что я выбрал именно этот, — сказал он, — а не «Дианабад». Конечно, «Диана» повреждена войной, но это место, кажется, привлекает гораздо больше, чем его справедливая доля неизлечимых и других разнообразных низших людей. Они идут к термальным бассейнам, которые у них там есть. Вы купаетесь на свой страх и риск. Вы можете прийти с экземой, а выйти с сифилисом.

— Звучит не очень здорово.

— Осмелюсь сказать, что немного преувеличиваю, — улыбнулся К/ниг. — Вы не из Вены?

— Нет, я из Берлина, — сказал я. «Я приезжаю и уезжаю из Вены».

«Как Берлин в эти дни? Судя по слухам, ситуация там ухудшается. Советская делегация вышла из Контрольной комиссии, не так ли?

«Да, — сказал я, — скоро единственный путь туда и обратно будет военным воздушным транспортом».

К/ниг фыркнул и устало потер свою большую волосатую грудь. — Коммунисты, — вздохнул он, — вот что бывает, когда с ними заключаешь сделки. То, что произошло в Потсдаме и Ялте, было ужасно. Эмисы просто позволили Иванам взять то, что они хотели. Большая ошибка, из-за которой новая война практически неизбежна.

«Сомневаюсь, что у кого-то хватило духу на еще одного», — сказал я, повторяя ту же фразу, которую я использовал в отношении Неймана в Берлине. Это была довольно автоматическая реакция со мной, но я искренне верил, что это правда.

— Возможно, еще нет. Но люди забывают, и со временем, — пожал он плечами, — кто знает, что может случиться? А пока мы продолжим нашу жизнь и наш бизнес, делая все, что в наших силах». Мгновение он яростно тер кожу головы. Затем он сказал: «Чем вы занимаетесь? Единственная причина, по которой я спрашиваю, заключается в том, что я надеялся, что смогу как-то отплатить вам за помощь отцу Сулейну Хартманну. Например, устроить небольшое дело по-вашему.

Я покачал головой. 'Это необязательно. Если вы действительно хотите знать, я занимаюсь импортом и экспортом. Но, откровенно говоря, герр Книг, я помог ей, потому что мне нравился запах ее духов.

Он одобрительно кивнул. — Это вполне естественно. Она очень милая. Но постепенно восторг сменился недоумением. — Странно, правда, тебе не кажется? То, как вас обоих вот так подобрали.

— Я не могу поручиться за вашего друга, герр Кёниг, но в моей работе всегда есть деловые конкуренты, которые были бы рады видеть меня в стороне. Можно сказать, профессиональный риск.

— По словам дона Сулейна Хартманна, это опасность, которой вы более чем готовы. Я слышал, что вы весьма искусно справились с русским капитаном. И ее больше всего впечатлило, что ты говоришь по-русски».

«Я был богатым, — сказал я, — военнопленным в России».

— Это, конечно, объясняет. Но скажи мне, ты веришь, что этот русский может быть серьезным? Что против дона Сулейна Хартмана были выдвинуты обвинения?

— Боюсь, он был очень серьезен.

— У вас есть идеи, откуда он мог взять информацию?

— Не больше, чем о том, как он получил мое имя. Возможно, у дамы есть кто-то, кто имеет зубы против нее.

— Может, ты узнаешь, кто. Я был бы готов заплатить вам.

— Не моя линия, — сказал я, качая головой. — Скорее всего, это была анонимная наводка. Вероятно, сделано назло. Вы бы зря потратили деньги. Если вы последуете моему совету, вы просто дадите Ивану то, что он хочет, и заплатите. Двести — это не так много угля, чтобы получить имя в деле. А когда Иваны решат держать кобеля подальше от суки, то лучше без хлопот свести счеты.

К/ниг улыбнулся и затем кивнул. — Возможно, вы правы, — сказал он. -- Но ведь мне пришло в голову, что вы с этим Иваном вместе. В конце концов, это был бы хороший способ собрать деньги, не так ли? Русский давит на невинных людей, а вы предлагаете выступить в качестве посредника. Он продолжал кивать, рассматривая тонкость своего плана. «Да, это может быть очень выгодно для кого-то с подходящим опытом».

— Продолжай, — рассмеялся я. «Может, из яйца можно сделать быка».

«Конечно, вы признаете, что это возможно».

«В Вене возможно все. Но если вы думаете, что я пытаюсь дать вам шоколадку за паршивые двести, то это ваше дело. Возможно, это ускользнуло от твоего внимания, К/ниг, но это твоя дама попросила меня проводить ее домой, а ты попросил меня прийти сюда. Честно говоря, у меня есть вещи получше, которые нужно полировать. Я встал и сделал вид, что ухожу.

— Пожалуйста, герр Гюнтер, — сказал он, — примите мои извинения. Возможно, я позволил своему воображению убежать вместе со мной. Но должен признаться, что все это дело меня заинтриговало. И даже в лучшие времена я с подозрением отношусь ко многим вещам, которые происходят сегодня».

— Ну, это звучит как рецепт долгой жизни, — сказал я, снова садясь.

«В моем конкретном роде деятельности стоит быть немного скептичным».

— Что это за работа?

«Раньше я работал в рекламе. Но это одиозное, неблагодарное дело, полное очень ограниченных умов без реального видения. Я распустил компанию, которой владел, и занялся бизнес-исследованиями. Поток точной информации необходим во всех сферах коммерции. Но это то, к чему нужно относиться с определенной осторожностью. Те, кто хочет быть хорошо осведомленным, должны сначала вооружиться сомнением. Сомнения порождают вопросы, а вопросы требуют ответов. Эти вещи необходимы для роста любого нового предприятия. А новое предприятие необходимо для роста новой Германии».

— Ты говоришь как политик.

'Политика.' Он устало улыбнулся, как будто эта тема была слишком детской для его размышлений. «Простое дополнение к главному событию».

'Который?'

«Коммунизм против свободного мира. Капитализм — наша единственная надежда противостоять советской тирании, вы согласны?

«Я не друг Иванов, — сказал я, — но у капитализма есть свои недостатки».

Но К/ниг почти не слушал. «Мы вели не ту войну, — сказал он, — не того врага. Мы должны были воевать с Советами, и только с Советами. Теперь амис это знает. Они знают, какую ошибку они совершили, предоставив России полную свободу действий в Восточной Европе. И они не собираются позволять Германии или Австрии идти тем же путем».

Я потянул мышцы на жаре и устало зевнул. К/ниг начал мне надоедать.

«Знаете, — сказал он, — моей компании не помешал бы человек с вашими особыми талантами. Человек с твоим прошлым. В какой части СС вы были? Заметив удивление, которое, должно быть, отразилось на моем лице, он добавил: «Шрам под мышкой. Несомненно, вы тоже стремились стереть татуировку СС перед тем, как попасть в плен к русским. Он поднял свою руку, чтобы показать почти такой же шрам в подмышке.

«Когда война закончилась, я работал в военной разведке абвера, — объяснил я, — а не в СС. Это было гораздо раньше.

Но он был прав насчет шрама — результата стирающего и мучительно болезненного ожога, полученного от дульного выстрела из автоматического пистолета, из которого я выстрелил под плечом. Это было либо рисковать раскрытием и смертью от рук НКВД.

Сам К/ниг никак не объяснил удаление собственной татуировки. Вместо этого он продолжил расширять свое предложение о работе.

Все это было намного больше, чем я надеялся. Но я все же должен был быть осторожен: прошло всего несколько минут с тех пор, как он едва не обвинил меня в том, что я работаю в связке с капитаном Руставели.

«Дело не в том, что работа на кого-то дает мне печень или что-то в этом роде, — сказал я, — но прямо сейчас мне нужно допить еще одну бутылку». Я пожал плечами. «Может быть, когда там будет пусто, кто знает? Но все равно спасибо.'

Он не выглядел оскорбленным тем, что я отклонил его предложение, а лишь философски пожал плечами.

— Где я могу найти тебя, если я когда-нибудь передумаю?

— Отец Сулейн Хартманн из казино «Ориентал» знает, где со мной связаться. Он взял сложенную газету у своего бедра и протянул мне. — Открой ее осторожно, когда выйдешь наружу. Есть две стодолларовые купюры, чтобы расплатиться с Иваном, и одна за твои хлопоты.

В этот момент он застонал и схватился за лицо, обнажая резцы и клыки, которые были ровными, как ряд крошечных бутылочек с молоком. Глядя на мои брови и принимая их вопрос за озабоченность, он объяснил, что с ним все в порядке, но недавно ему поставили две зубные пластины.

«Кажется, я никак не могу привыкнуть к тому, что они у меня во рту», — сказал он и ненадолго позволил слепому, медленному червю, который был его языком, извиваться по верхней и нижней галереям его челюсти. «И когда я вижу себя в зеркале, мне кажется, что какой-то совершенно незнакомый человек улыбается мне в ответ. Очень обескураживает. Он вздохнул и грустно покачал головой. — Очень жаль. У меня всегда были такие идеальные зубы».

Он встал, поправил простыню на груди, а затем пожал мне руку. — Было приятно познакомиться с вами, герр Гюнтер, — сказал он с легким венским обаянием.

— Нет, все удовольствие было моим, — ответил я.

К/ниг усмехнулся. — Мы еще сделаем из тебя австрийца, друг мой. Затем он ушел в пар, насвистывая ту же сводящую с ума мелодию.

Глава 23

Нет ничего, что венцы любят больше, чем быть «уютным». Они стараются достичь этой праздничности в барах и ресторанах, под аккомпанемент музыкального квартета, состоящего из баса, скрипки, аккордеона и цитры — странного инструмента, напоминающего пустую коробку из-под конфет с тридцатью или сорока струнами, перетянутыми, как гитара. Для меня это вездесущее сочетание воплощает в себе все фальшивое, что было в Вене, вроде приторной сентиментальности и напускной вежливости. Это заставило меня чувствовать себя уютно. Только это был тот уют, который вы могли испытать после того, как вас набальзамировали, запечатали в обитом свинцом гробу и аккуратно положили в один из тех мраморных мавзолеев на Центральном кладбище.

Я ждал Траудла Браунштайнера в «Херрендорфе», ресторане на Херренгассе. Это место было ее выбором, но она опоздала. Когда она наконец приехала, лицо у нее было красное, потому что она бежала, а еще из-за холода.

«Ты сидишь далеко не католик, когда сидишь в тени», — сказала она, садясь за обеденный стол.

— Я работаю над этим, — сказал я. — Никому не нужен детектив, который выглядит таким же честным, как деревенский почтмейстер. Тусклое освещение полезно для бизнеса».

Я помахал официанту, и мы быстро сделали заказ.

— Эмиль расстроен, что вы не заходили к нему в последнее время, — сказала Траудл, отдавая свое меню.

— Если он хочет знать, чем я занимаюсь, скажите ему, что я пришлю ему счет за ремонт обуви. Я обошел весь этот проклятый город.

— Вы знаете, что на следующей неделе он предстанет перед судом, не так ли?

— Вряд ли я смогу это забыть, учитывая, что Либл звонит почти каждый день.

— Эмиль тоже не собирается об этом забывать. Она говорила тихо, явно расстроенная.

— Извините, — сказал я, — это было глупо. Слушай, у меня есть хорошие новости. Я наконец поговорил с К/нигом.

Ее лицо озарилось волнением. 'У вас есть?' она сказала. 'Когда? Где?'

— Сегодня утром, — сказал я. «В Амалиенбаде».

'Что он сказал?'

«Он хотел, чтобы я работал на него. Я думаю, что это может быть неплохой идеей, как способ подобраться к нему достаточно близко, чтобы найти какие-то улики.

— Не могли бы вы просто сказать полиции, где он, чтобы они могли его арестовать?

— По какому обвинению? Я пожал плечами. — Что касается полиции, то они уже замучили своего человека. В любом случае, даже если бы я смог убедить их сделать это, К/нига было бы не так-то просто подрезать. Американцы не могут войти в российский сектор и арестовать его, даже если бы захотели. Нет, лучший шанс Эмиля в том, что я как можно быстрее завоюю доверие К/нига. Вот почему я отклонил его предложение.

Траудл раздраженно закусила губу. 'Но почему? Я не понимаю.'

«Я должен убедиться, что К/ниг считает, что я не хочу работать на него. Он немного подозрительно отнесся к тому, как я познакомился с его девушкой. Итак, вот что я хочу сделать. Лотте - крупье в "Ориентал". Я хочу, чтобы ты дал мне немного денег, чтобы я проиграл там завтра вечером. Достаточно, чтобы все выглядело так, будто меня вычистили. Что дало бы мне повод пересмотреть предложение К/нига.

— Это считается законными расходами, не так ли?

— Боюсь, что да.

'Сколько?'

— Трех или четырех тысяч шиллингов должно хватить.

Она задумалась на минуту, и тут появился официант с бутылкой рислинга.

Когда он наполнил наши бокалы, Траудл сделала глоток из своего вина и сказала: «Хорошо. Но только при одном условии: я буду смотреть, как ты его теряешь.

По складу ее челюсти я понял, что она весьма решительна. — Не думаю, что было бы полезно напоминать вам, что это может быть опасно. Не то чтобы ты мог сопровождать меня. Я не могу позволить, чтобы меня видели с тобой, на случай, если кто-нибудь узнает в тебе девушку Эмиля. Если бы здесь не было такого тихого места, я бы настоял на том, чтобы мы встретились у вас дома.

— Не беспокойся обо мне, — твердо сказала она. «Я буду обращаться с тобой так, как будто ты лист стекла».

Я снова начал говорить, но она зажала руками свои маленькие уши.

— Нет, я больше не слушаю. Я приду, и это окончательно. Ты пряха, если думаешь, что я просто отдам тебе 4000 шиллингов, не посмотрев, что с ними будет».

'У вас есть пункт.' Какое-то время я смотрел на прозрачный диск вина в моем бокале, а затем сказал: — Ты его очень любишь, не так ли?

Траудл тяжело сглотнул и энергично кивнул. После короткой паузы она добавила: «Я ношу его ребенка».

Я вздохнул и попытался придумать что-нибудь ободряющее, чтобы сказать ей.

— Слушай, — пробормотал я, — не волнуйся. Мы вытащим его из этого беспорядка. Не надо быть тараканом. Давай, выходи из помойки. Все получится, у тебя и у ребенка, я в этом уверена. Довольно неадекватная речь, подумал я, и лишенная какой-либо реальной убедительности.

Траудл покачала головой и улыбнулась. — Я в порядке, правда. Я как раз думала, что в последний раз была здесь с Эмилем, когда сказала ему, что беременна. Раньше мы часто сюда приезжали. Знаете, я никогда не собиралась в него влюбляться.

«Никто никогда не собирается этого делать». Я заметил, что моя рука была на ее. — Просто так бывает. Как автомобильная авария. Но, глядя на ее эльфийское лицо, я не был уверен, согласен ли я с тем, что говорил. Ее красота была не той, которую утром размазывают по наволочке, а такой, которая заставила бы мужчину гордиться тем, что у его ребенка такая мать. Я понял, как сильно я завидовал Беккеру этой женщине, как сильно я сам хотел бы влюбиться в нее, если бы она встретилась со мной. Я отпустил ее руку и быстро закурил, чтобы спрятаться за дымом.

Глава 24

Следующий вечер застал меня в спешке от его острого края и намека на снег, хотя календарь предполагал что-то менее ненастное, и в теплую, маслянистую духоту Казино Ориентал, мои карманы были туго набиты пачками легких денег Эмиля Беккера.

Я купил довольно много фишек самого высокого номинала, а затем побрел к бару, чтобы дождаться прихода Лотты за одним из карточных столов. Заказав выпивку, мне оставалось только отогнать искрящиеся бенгальские огни и шоколадные конфеты, которые гудели вокруг, намереваясь составить компанию мне и моему кошельку, что дало мне более острое представление о том, каково это быть конским задом в высокое лето.

Было десять часов, когда Лотта появилась за одним из столиков, и к тому времени мой хвост стал более апатичным. Я задержался еще на несколько минут для приличия, прежде чем отнести свой напиток на участок зеленого сукна Лотты и сесть прямо напротив нее.

Она осмотрела стопку чипсов, которую я аккуратно разложила перед собой, и так же аккуратно поджала губы. «Я не считала вас причудой», — сказала она, имея в виду игрока. — Я думал, у тебя больше здравого смысла.

— Может быть, твои пальцы повезут мне, — весело сказал я.

— Я бы не стал на это ставить.

— Да, ну, я обязательно буду иметь это в виду. Я не большой игрок в карты. Я даже не мог назвать игру, в которую играл. Так что я был весьма удивлен, когда к концу двадцатиминутной игры я понял, что почти удвоил свой первоначальный запас фишек. Казалось извращенной логикой, что попытка проиграть деньги в карты должна быть ничуть не менее сложной, чем попытка их выиграть.

Лотте раздавала из башмака, и я снова выиграл. Взглянув из-за стола, я заметил Траудла, сидевшего напротив меня и держащего в руках небольшую стопку чипсов. Я не видел, как она вошла в клуб, но к настоящему времени место было настолько занято, что я бы пропустил Риту Хейворт.

«Наверное, это моя счастливая ночь», — заметил я никому в частности, пока Лотте сгребала в мою сторону мой выигрыш. Траудл лишь вежливо улыбнулась, как будто я была для нее незнакомкой, и приготовилась сделать очередную скромную ставку.

Я заказал еще выпивку и, сосредоточившись, попытался изобразить из себя настоящего неудачника, беря карту, когда мне следовало остаться, делая ставки, когда я должен был сбросить карты, и вообще пытаясь обойти удачу при каждой возможности. Время от времени я пытался играть разумно, чтобы мои действия не казались менее очевидными. Но еще через сорок минут мне удалось проиграть все, что я выиграл, а также половину моего первоначального капитала. Когда Траудл вышла из-за стола, увидев, что я потеряла достаточно денег ее бойфренда, чтобы убедиться, что они были использованы для указанной цели, я допил свой напиток и раздраженно вздохнул.

— Похоже, это все-таки не моя счастливая ночь, — мрачно сказал я.

— Удача не имеет ничего общего с тем, как ты играешь, — пробормотала Лотта. — Я просто надеюсь, что вы были более искусны в обращении с этим русским капитаном.

— О, не беспокойтесь о нем, о нем позаботились. Там у тебя больше не будет проблем.

'Я рад слышать это.'

Я поставил свою последнюю фишку, проиграл ее, а затем встал из-за стола, сказав, что, возможно, я все-таки буду благодарен К/нигу за предложение работы. Грустно улыбаясь, я вернулся к бару, где заказал напиток, и какое-то время наблюдал за девушкой топлесс, танцующей на полу в пародии на латиноамериканский степ под жестяные, дергающиеся звуки джаз-бэнда Oriental.

Я не видел, чтобы Лотте вышла из-за стола, чтобы позвонить, но через некоторое время К/ниг спустился по лестнице в клуб. Его сопровождал маленький терьер, который держался у самых пяток, и более высокий, солидного вида мужчина в шиллеровском пиджаке и клубном галстуке. Этот второй человек исчез через занавеску из бус в задней части клуба, в то время как К/ниг изображал пантомиму, ловя мой взгляд.

Он подошел к бару, кивнул Лотте и на ходу достал свежую сигару из верхнего кармана своего зеленого твидового костюма.

— Герр Гюнтер, — сказал он, улыбаясь, — как приятно снова встретиться с вами.

— Привет, К/ниг, — сказал я. — Как твои зубы?

'Мои зубы?' Его улыбка исчезла, как будто я спросила, как у него с шанкром.

— Разве ты не помнишь? Я объяснил. — Ты рассказывал мне о своих тарелках.

Его лицо расслабилось. — Так и было. Они намного лучше, спасибо. Снова улыбаясь, он добавил: «Я слышал, вам не повезло за столами».

— Нет, если верить дону Сулейну Хартманну. Она сказала мне, что удача никак не связана с тем, как я играю в карты.

К/ниг раскурил свою корону за четыре шиллинга и усмехнулся. — Тогда вы должны позволить мне угостить вас выпивкой. Он подозвал бармена, заказал себе виски и то, что я пил. — Вы много потеряли?

— Больше, чем я мог себе позволить, — сказал я несчастно. «Около 4000 шиллингов». Я осушил свой стакан и толкнул его через стойку бара, чтобы налить еще. — Глупо, правда.

Я вообще не должен играть. У меня нет настоящих способностей к картам. Так что теперь я чист. Я молча поджарил К/нига и проглотил еще водки. «Слава богу, у меня хватило ума заранее оплатить счет за гостиницу. Кроме того, очень мало поводов для радости.

— Тогда вы должны позволить мне кое-что вам показать, — сказал он и энергично попыхивал сигарой. Он выпустил большое кольцо дыма в воздух над головой своего терьера и сказал: «Пора покурить, Линго», после чего, к большому удовольствию своего хозяина, животное подпрыгнуло взад-вперед, взволнованно вдыхая насыщенный табаком воздух, словно самый трусливый никотиновый наркоман. — Отличный трюк, — улыбнулась я.

— О, это не уловка, — сказал К/ниг. «Линго любит хорошие сигары почти так же, как и я». Он наклонился и погладил собаку по голове. — Не так ли, мальчик? Собака залаяла в ответ.

— Ну, как ни назови, мне сейчас нужны деньги, а не смех. По крайней мере, пока я не смогу вернуться в Берлин. Знаешь, тебе повезло, что ты оказался рядом. Я сидел здесь и думал, как бы мне снова обсудить с вами тему этой работы.

— Дорогой мой, всему свое время. Есть кое-кто, с кем я хочу, чтобы ты познакомился первым. Это барон фон Большвинг, и он руководит отделением Австрийской лиги Организации Объединенных Наций здесь, в Вене. Это издательство под названием +sterreichischer Verlag. Он тоже старый товарищ, и я знаю, что ему было бы интересно познакомиться с таким человеком, как вы.

Я знал, что К/ниг имел в виду СС. — Он же не будет связан с этой вашей исследовательской компанией, не так ли?

«Связанный? Да, связаны, — согласился он. — Точная информация необходима такому человеку, как барон.

Я улыбнулась и криво покачала головой. — Что за город, когда говорят о прощальной вечеринке, когда на самом деле вы имеете в виду панихиду. Ваше исследование похоже на мой импорт и экспорт, герр К/ниг: причудливая ленточка вокруг довольно простого пирога.

— Не могу поверить, что человек, служивший в абвере, может быть незнаком с этими необходимыми эвфемизмами, герр Гюнтер. Однако, если вы хотите, чтобы я это сделал, я, как говорится, открою для вас свои батарейки. Но давайте сначала отойдем от бара. Он подвел меня к тихому столику, и мы сели.

«Организация, членом которой я являюсь, в основе своей является ассоциацией немецких офицеров, основной целью и назначением которой является сбор исследований, извините меня, разведданных об угрозе, которую Красная Армия представляет для свободной Европы. Хотя воинские звания используются редко, тем не менее мы существуем при воинской дисциплине и остаемся офицерами и джентльменами. Борьба с коммунизмом отчаянна, и бывают времена, когда мы должны делать то, что может показаться нам неприятным. Но для многих старых товарищей, изо всех сил пытающихся приспособиться к гражданской жизни, удовлетворение от продолжения участия в создании новой свободной Германии перевешивает такие соображения. И, конечно же, щедрые награды».

Звучало так, как будто К/ниг произносил эти слова или их эквиваленты в ряде других случаев. Я начал думать, что было больше старых товарищей, чья борьба за приспособление к гражданской жизни была решена простым средством продолжения военной дисциплины, чем я мог предположить. Он говорил еще очень много, большая часть из которых попала в одно ухо и вылетела из другого, а через некоторое время допил остаток своего напитка и сказал, что если меня заинтересует его предложение, то я должен встретиться с бароном. Когда я сказал ему, что очень заинтересован, он удовлетворенно кивнул и подвел меня к занавеске из бисера.

Мы прошли по коридору и поднялись на два лестничных пролета.

«Это помещение шляпного магазина по соседству», — объяснил К/ниг. «Владелец является членом нашей организации и позволяет нам использовать его для вербовки».

Он остановился перед дверью и осторожно постучал. Услышав крик, он провел меня в комнату, которая была освещена только фонарным столбом снаружи. Но этого было достаточно, чтобы разглядеть лицо человека, сидевшего за столом у окна. Высокий, худощавый, чисто выбритый, темноволосый и лысеющий, я прикинул ему лет сорока.

— Садитесь, герр Гюнтер, — сказал он и указал на стул по другую сторону стола.

Я убрал лежавшую на нем стопку шляпных коробок, а К/ниг подошел к окну за бароном и сел на высокий подоконник.

— Герр К/ниг полагает, что вы могли бы стать подходящим представителем для нашей компании, — сказал барон.

— Вы имеете в виду агента, не так ли? - сказал я и закурил сигарету.

— Если хочешь, — я увидел его улыбку. — Но прежде чем это произойдет, я должен узнать кое-что о вашей личности и обстоятельствах. Чтобы допросить вас, чтобы определить, как лучше всего вас использовать.

«Как Фрагебоген! Да, я понимаю.'

«Начнем с вашего вступления в СС, — сказал барон.

Я рассказал ему все о своей службе в Крипо и РСХА и о том, как автоматически стал офицером СС. Я объяснил, что ездил в Минск в составе группы действий Артура Небе, но, не имея духу на убийство женщин и детей, попросил перевода на фронт, а вместо этого меня отправили на войну с вермахтом. Бюро преступлений. Барон подробно, но вежливо расспросил меня и показался мне идеальным австрийским джентльменом. За исключением того, что в нем также чувствовалась ложная скромность, тайный аспект его жестов и манера говорить, которые, казалось, указывали на то, чем любой истинный джентльмен мог бы меньше, чем гордиться.

— Расскажите мне о вашей службе в Бюро по расследованию военных преступлений.

«Это было между январем 1942 и февралем 1944 года, — объяснил я. «У меня было звание оберлейтенанта, и я занимался расследованием как русских, так и немецких зверств».

— А где именно это было?

— Я базировался в Берлине, в Блюмешхофе, напротив военного министерства. Время от времени мне приходилось работать в поле. Конкретно в Крыму и на Украине. Позже, в августе 1943 года, из-за бомбардировок ОКВ перенесло свои офисы в Торгау».

Барон высокомерно улыбнулся и покачал головой. «Простите меня, — сказал он, — просто я понятия не имел, что такое учреждение существовало в вермахте».

«Это ничем не отличалось от того, что происходило в прусской армии во время Великой войны, — сказал я ему. «Должны быть какие-то общепринятые гуманитарные ценности, даже в военное время».

— Полагаю, да, — вздохнул барон, но, похоже, он не был убежден в этом.

'Все в порядке. Вот что случилось потом?'

«С обострением войны возникла необходимость отправить на русский фронт всех трудоспособных мужчин. Я присоединился к северной армии генерала Шорнера в Белоруссии в феврале 1944 года, получил звание гауптмана. Я был офицером разведки.

— В абвере?

'Да. К тому времени я неплохо говорил по-русски. Какой-то польский тоже. Работа в основном заключалась в переводе».

— И где вас наконец схватили?

К/Нигсберг в Восточной Пруссии. Апрель 1945 года. Меня отправили на медные рудники на Урал».

— Где именно на Урале, если не возражаете?

«Под Свердловском. Там я усовершенствовал свой русский».

— Вас допрашивали в НКВД?

'Конечно. Много раз. Их очень интересовал каждый, кто был офицером разведки.

— И что ты им сказал?

«Честно говоря, я рассказал им все, что знал. Война к тому времени уже закончилась, так что это, казалось, не имело большого значения. Естественно, я пропустил свою предыдущую службу в СС и работу в ОКВ. Эсэсовцев отвели в отдельный лагерь, где их либо расстреляли, либо склонили работать на Советы в Комитете «Свободная Германия». Похоже, именно так была набрана большая часть немецкой народной полиции. И я осмелюсь сказать, что Staatspolizei здесь, в Вене.

— Именно так. Его тон был вспыльчивым. — Продолжайте, герр Гюнтер.

«Однажды нашей группе сказали, что нас переводят во Франкфурт-на-Одере. Это было в декабре 1946 года. Сказали, что нас отправляют туда в лагерь отдыха. Как вы понимаете, мы думали, что это было довольно забавно. Ну, в транспортном поезде я услышал, как пара охранников сказала, что мы направляемся к урановому руднику в Саксонии. Я не думаю, что кто-то из них понял, что я могу говорить по-русски».

— Ты можешь вспомнить название этого места?

«Йоханнесгеоргенштадт, в Рудных горах, на границе с Чехией».

— Спасибо, — резко сказал барон, — я знаю, где он.

«Я прыгнул на поезд, как только увидел возможность, вскоре после того, как мы пересекли немецко-польскую границу, а затем вернулся в Берлин».

— Вы были в одном из лагерей для возвращающихся военнопленных?

'Да. Стаакен. Я был там не очень долго, слава богу. Медсестры не особо ценили нас, пенни. Их интересовали только американские солдаты.

К счастью, отдел социального обеспечения муниципального совета почти сразу нашел мою жену по моему старому адресу».

— Вам очень повезло, герр Гюнтер, — сказал барон. «В нескольких отношениях.

Не так ли, Гельмут?

— Как я уже говорил вам, барон, герр Гюнтер — очень изобретательный человек, — сказал К/ниг, рассеянно поглаживая свою собаку.

— Действительно. Но скажите мне, герр Гюнтер, никто не рассказывал вам о вашем опыте в Советском Союзе?

— Как кто, например?

Ответил К/ниг. «Члены нашей организации допросили очень много вернувшихся пленни, — сказал он. «Наши люди представляют себя социальными работниками, историческими исследователями и так далее».

Я покачал головой. «Возможно, если бы меня официально освободили, а не сбежали»

— Да, — сказал барон. — Должно быть, в этом причина. В таком случае вы должны считать себя вдвойне удачливым, герр Гюнтер. Потому что, если бы вы были официально освобождены, мы почти наверняка были бы вынуждены принять меры предосторожности и расстрелять вас, чтобы обеспечить безопасность нашей группы. Видите ли, то, что вы сказали о немцах, которых уговорили работать в Комитете «Свободная Германия», было совершенно правильно. Именно таких предателей обычно выпускали в первую очередь. Отправленный на урановый рудник в Эрзебирге, как и вы, восемь недель — это столько, сколько вы могли бы прожить. Быть расстрелянным русскими было бы проще. Итак, вы видите, что теперь мы можем быть уверены в вас, зная, что русские были рады вашей смерти.

Барон встал, очевидно, допрос закончился. Я увидел, что он выше, чем я предполагал. К/ниг соскользнул с подоконника и встал рядом с ним.

Я оттолкнулся от стула и молча пожал протянутую руку барона, а затем К/нига. Затем К/ниг улыбнулся и протянул мне одну из своих сигар. «Мой друг, — сказал он, — добро пожаловать в Организацию».

Глава 25

В течение следующих двух дней К/ниг несколько раз встречался со мной в шляпном магазине рядом с «Ориентал», чтобы обучить меня многим сложным и секретным методам работы Организации. Но сначала я должен был подписать торжественную декларацию, соглашаясь, клянусь честью немецкого офицера, не разглашать ничего о тайной деятельности Организации. В декларации также оговаривалось, что любое нарушение секретности будет строго наказываться, и Кёниг сказал, что мне следует скрывать свое новое место работы не только от друзей и родственников, но и «даже», и это были его точные слова: «даже от наших американских коллег». Это и еще одно или два сделанных им замечания заставили меня поверить, что Организация на самом деле полностью финансируется американской разведкой. Поэтому, когда мое обучение значительно сократилось ввиду того, что мой опыт работы в абвере был завершен, я в гневе потребовал от Белинского, чтобы мы поговорили как можно быстрее.

— Что тебя гложет, фриц? — сказал он, когда мы встретились за столиком, который я забронировал для нас в тихом уголке кафе «Шварценберг».

«Если я не в своей тарелке, то только потому, что вы показывали мне не ту карту».

'Ой? И как это? Он принялся за работу одной из своих зубочисток, пахнущих гвоздикой.

— Ты чертовски хорошо знаешь. К/ниг — часть немецкой разведывательной организации, созданной вашими людьми, Белинский. Я знаю, потому что меня только что завербовали. Так что либо вы введете меня в курс дела, либо я пойду в Stiftskaserne и объясню, почему я теперь считаю, что Линден был убит спонсируемой американцами организацией немецких шпионов».

Белинский на мгновение огляделся, а затем целеустремленно перегнулся через стол, его большие руки обхватили его, как будто он собирался поднять его и бросить мне на голову.

— Не думаю, что это хорошая идея, — тихо сказал он.

'Нет? Возможно, ты думаешь, что сможешь остановить меня. Например, как ты остановил того русского солдата. Я мог бы просто упомянуть и об этом.

— Возможно, я убью тебя, фриц, — сказал он. — Это не должно быть слишком сложно. У меня есть пистолет с глушителем. Я мог бы, наверное, застрелить тебя здесь, и никто бы не заметил. Это одна из приятных черт венцев. Если чьи-то мозги разбрызганы по их кофейным чашкам, они все равно будут пытаться заниматься своими гребаными делами». Он усмехнулся этой идее, а затем покачал головой, перебивая меня, когда я попытался ответить.

— Но о чем мы говорим? он сказал. — Нам незачем срываться.

Совсем не надо. Ты прав. Возможно, я должен был объяснить это раньше, но если вы были завербованы Организацией, то вы, несомненно, были обязаны подписать декларацию о секретности. Я прав?'

Я кивнул.

— Возможно, вы не относитесь к этому очень серьезно, но, по крайней мере, вы можете понять, когда я говорю вам, что мое правительство потребовало от меня подписания аналогичной декларации, и что я действительно отношусь к этому очень серьезно. Только теперь я могу полностью довериться вам, что иронично: я расследую ту самую организацию, членство в которой теперь позволяет мне относиться к вам как к человеку, который больше не представляет угрозы безопасности. Как вам такая косоглазая логика?

— Хорошо, — сказал я. — Вы дали мне свое оправдание. А теперь как насчет того, чтобы рассказать мне всю историю?

— Я уже упоминал Кроукасса, верно?

— Комиссия по военным преступлениям? Да.'

— Ну, как бы это сказать? Преследование нацистов и использование персонала немецкой разведки не совсем разные вещи. В течение долгого времени Соединенные Штаты вербовали бывших членов абвера для шпионажа за Советами. В Пуллахе была создана независимая организация во главе с высокопоставленным немецким офицером для сбора разведданных от имени CIC».

— Южногерманская компания по промышленному использованию?

Одинаковый. Когда Организация была создана, у них были четкие инструкции о том, кого именно они могут завербовать. Вы же понимаете, это должна быть чистая операция. Но уже некоторое время у нас есть подозрения, что Организация также вербует персонал СС, СД и гестапо в нарушение своего первоначального мандата. Нам нужны были разведчики, ради бога, а не военные преступники. Моя работа состоит в том, чтобы выяснить, какого уровня проникновения в Организацию достигли эти запрещенные классы персонала. Ты со мной?'

Я кивнул. — Но при чем тут капитан Линден?

— Как я уже объяснял, Линден работал в сфере звукозаписи. Возможно, его должность в Центре документов США позволяла ему выступать в качестве консультанта членов Организации по вопросам вербовки. Проверять людей, чтобы узнать, совпадают ли их истории с тем, что можно узнать из их послужного списка, и тому подобное. Я уверен, что мне не нужно говорить вам, что Организация стремится избежать любого возможного проникновения немцев, которые, возможно, уже были завербованы Советами в их лагерях для военнопленных.

— Да, — сказал я, — мне уже объяснили это в недвусмысленных выражениях.

— Возможно, Линден даже посоветовал им, кого стоило завербовать. Но это то, в чем мы не уверены. Это и то, с чем твой друг Беккер играл в курьера.

— Может быть, он одолжил им какие-то файлы, когда они допрашивали потенциальных рекрутов, которые могли быть под подозрением, — предположил я.

— Нет, этого просто не могло быть. Охрана в Центре крепче, чем задница моллюска. Видите ли, после войны армия боялась, что ваши люди попытаются забрать содержимое центра обратно. Это или уничтожить их. Вы просто не выйдете оттуда с охапкой файлов. Все документальные проверки проводятся на месте и должны учитываться».

— Тогда, возможно, Линден изменил некоторые файлы.

Белинский покачал головой. — Нет, мы уже думали об этом и сверились с первоначальным журналом всех до единого файлов, которые Линден видел. Нет никаких признаков того, что что-то было удалено или уничтожено. Кажется, наш лучший шанс узнать, что, черт возьми, он затеял, зависит от твоего членства в Организации, фриц. Не говоря уже о вашем лучшем шансе найти что-то, что выставит вашего друга Беккера на чистую воду.

— У меня почти нет времени на это. Он предстанет перед судом в начале следующей недели.

Белинский задумался. — Возможно, я мог бы помочь вам срезать несколько углов с вашими новыми коллегами. Если бы я снабдил вас какой-нибудь высококлассной советской разведкой, это могло бы поставить вас в ряды Орг. Конечно, это должны были быть вещи, которые мои люди уже видели, но мальчики в Организации этого не знали. Если бы я украсил его правильным провенансом, это сделало бы тебя очень хорошим шпионом. Как это звучит?'

'Хороший. Пока вы в таком воодушевленном настроении, вы можете помочь мне избавиться от очередного затруднительного положения.

После того, как К/ниг проинструктировал меня, как пользоваться ящиком для недоставленных писем, он дал мне первое задание.

'Он сделал? Хороший. Что это было?'

— Они хотят, чтобы я убил подружку Беккера, Траудл.

— Та хорошенькая медсестра? Он казался весьма возмущенным. — Тот, что в Главном госпитале? Они сказали почему?

«Она пришла в Casino Oriental, чтобы наблюдать за тем, как я теряю деньги ее бойфренда. Я предупреждал ее об этом, но она не слушала. Я думаю, это, должно быть, заставило их нервничать или что-то в этом роде.

Но не это было той причиной, которую дал мне К/ниг.

«Немного мокрой работы часто используется как ранняя проверка лояльности», — объяснил Белинский. — Они сказали, как это сделать?

— Я должен сделать так, чтобы это выглядело как несчастный случай, — сказал я. — Поэтому, естественно, мне нужно как можно быстрее вывезти ее из Вены. И тут в дело вступаете вы. Можете ли вы организовать для нее ордер на поездку и железнодорожный билет?

— Конечно, — сказал он, — но постарайся убедить ее оставить как можно больше.

Мы отвезем ее через зону и посадим на поезд в Зальцбурге. Так мы сможем создать впечатление, будто она исчезла, может быть, мертва. Что тебе поможет, верно?

«Давайте просто позаботимся о том, чтобы она благополучно выбралась из Вены», — сказал я ему. «Если кому-то и приходится рисковать, я бы предпочел, чтобы это был я, а не она».

— Оставь это мне, фриц. Это займет несколько часов, чтобы все уладить, но маленькая леди может уйти отсюда. Я предлагаю вам вернуться в отель и подождать, пока я принесу ей документы. Тогда мы пойдем и заберем ее. В таком случае, возможно, было бы лучше, если бы вы не говорили с ней до этого. Возможно, она не захочет оставлять твоего друга Беккера один на один с музыкой. Было бы лучше, если бы мы могли просто забрать ее и уехать отсюда. Таким образом, если она решит протестовать по этому поводу, она мало что сможет сделать.

После того, как Белинский ушел, чтобы сделать необходимые приготовления, я задался вопросом, был бы он так готов помочь благополучно вывезти Траудля из Вены, если бы он увидел фотографию, которую Кёниг дал мне. Он сказал мне, что Траудл Браунштейнер был агентом МВД. Зная девушку так, как я, это казалось совершенно абсурдным. Но кому-то еще, в первую очередь члену ЦИК, глядя на фотографию, сделанную в венском ресторане, на которой Траудль явно наслаждался обществом русского полковника МВД по имени Порошин, все могло показаться куда менее чем четкое.

Глава 26

Когда я вернулся в Пансион Каспиан, меня ждало письмо от жены. Узнав плотный, почти детский почерк на дешевом манильском конверте, помятом и грязном после нескольких недель пребывания на милости случайной почтовой службы, я положил его на каминную полку в гостиной и некоторое время смотрел на него. , вспоминая письмо к ней, которое я точно так же поставил на каминную полку у нас дома в Берлине, и сожалея о его безапелляционном тоне.

С тех пор я отправил ей только две телеграммы: в одной сообщалось, что я благополучно прибыл в Вену и сообщался мой адрес; а другой сказал ей, что дело может занять немного больше времени, чем я предполагал вначале.

Осмелюсь предположить, что графолог мог бы легко проанализировать руку Кирстен и убедить меня в том, что это указывает на то, что письмо внутри было написано прелюбодейной женщиной, которая собиралась сказать своему невнимательному мужу, что, несмотря на то, что он ушел свои 2000 долларов золотом она, тем не менее, намеревалась развестись с ним и использовать деньги, чтобы эмигрировать в Соединенные Штаты со своим красивым американским schStzi.

Я все еще смотрел на нераспечатанный конверт с некоторым трепетом, когда зазвонил телефон. Это был Шилдс.

— А как у нас дела сегодня? — спросил он на своем сверхточном немецком языке.

— У меня все хорошо, спасибо, — сказал я, насмехаясь над его манерой говорить, но он, казалось, не замечал. — Чем именно я могу быть вам полезен, герр Шилдс?

— Ну, раз твой друг Беккер предстал перед судом, честно говоря, мне стало интересно, что ты за детектив. Я спрашивал себя, не придумали ли вы что-нибудь, относящееся к делу: собирался ли ваш клиент получить свои пять тысяч долларов?

Он сделал паузу, ожидая, что я отвечу, и, когда я ничего не сказал, продолжил, несколько более нетерпеливо.

'Так? Каков ответ? Вы нашли важную улику, которая спасет Беккера от петли палача? Или он берет каплю?

— Я нашел свидетеля Беккера, если ты это имеешь в виду, Шилдс. Только у меня нет ничего, что связывало бы его с Линденом. Во всяком случае, еще нет.

— Что ж, тебе лучше поторопиться, Гюнтер. Когда в этом городе начинаются судебные процессы, они могут быть очень быстрыми. Я бы не хотел, чтобы вы доказывали невиновность мертвеца. Это выглядит плохо со всех сторон, я уверен, вы согласитесь. Плохо для вас, плохо для нас, но хуже всего для человека на веревке.

— Предположим, я мог бы подставить этого другого парня, чтобы вы арестовали его в качестве важного свидетеля. Это было почти отчаянное предложение, но я подумал, что стоит попробовать.

— У него нет другой возможности появиться в суде?

'Нет. По крайней мере, Беккеру будет на кого указать пальцем.

— Ты просишь меня оставить грязный след на блестящем полу. Шилдс вздохнул. — Знаете, я ненавижу не давать другой стороне шанса. Итак, я говорю вам, что я собираюсь сделать. Я поговорю со своим старшим офицером, майором Уимберли, и посмотрю, что он порекомендует. Но я не могу ничего обещать. Скорее всего, майор скажет мне браться за дело и добиваться осуждения, и к черту свидетеля вашего человека.

Знаете, на нас оказывается большое давление, чтобы получить быстрый результат. Бригу не нравится, когда в его городе убивают американских офицеров. Это бригадный генерал Александр О. Гордер, командующий 796-м полком. Один крутой сукин сын. Я буду на связи.'

— Спасибо, Шилдс. Я ценю это.'

— Не благодарите меня пока, мистер, — сказал он.

Я положил трубку и забрал письмо. После того, как я обмахнулся им и почистил им ногти, я разорвал его.

Кирстен никогда не любила писать письма. Она больше подходила для открытки, вот только открытка из Берлина уже вряд ли могла внушить что-то в плане принятия желаемого за действительное. Вид на разрушенную церковь кайзера-Вильгельма? Или один из разбомбленных оперных театров? Сарай для казней на Плотцензее? Я думал, что пройдет много времени, прежде чем из Берлина пришлют открытки. Я развернул газету и начал читать:

Дорогой Берни, я надеюсь, что это письмо дойдет до тебя, но здесь все настолько сложно, что может и не получиться, и в этом случае я тоже могу попытаться послать тебе телеграмму, хотя бы для того, чтобы сообщить, что все в порядке. Соколовский потребовал, чтобы советская военная полиция контролировала все перевозки из Берлина на Запад, а это может означать, что почта не проходит.

Реальный страх здесь в том, что все это превратится в полномасштабную осаду города с целью выбить американцев, англичан и французов из Берлина, хотя я не думаю, что кто-то был бы против, если бы мы увидели тыльную сторону Берлина. французский. Никто не возражает против того, чтобы Эми и Томми командовали нами, по крайней мере, они дрались и побеждали нас. Но Франц? Они такие лицемеры. Фикция о победоносной французской армии невыносима для немца.

Люди говорят, что Эми и Томми не будут стоять в стороне и смотреть, как Берлин падает перед Иванами. Я не уверен в англичанах. У них сейчас полно работы в Палестине (все книги о сионистском национализме изъяты из берлинских книжных магазинов и библиотек, что кажется слишком знакомым). Но как только вы думаете, что у британцев есть более важные дела, можно услышать, что они уничтожают все больше немецких судов. В море полно рыбы, которую мы можем съесть, а они взрывают лодки! Они хотят спасти нас от русских, чтобы они могли уморить нас голодом?

До сих пор ходят слухи о каннибализме. По Берлину ходит история о том, что полицию вызвали в дом в Кройцберге, где соседи снизу услышали звуки страшной суматохи и обнаружили кровь, просачивающуюся через потолок. Они ворвались внутрь и обнаружили, что пожилая пара обедает сырым мясом пони, которого они утащили с улицы и убили камнями. Это может быть правдой, а может и не быть, но у меня ужасное чувство, что это так. Не вызывает сомнений то, что боевой дух опустился на новую глубину. В небе полно транспортных самолетов, и войска всех четырех держав все больше нервничают.

Вы помните сына фрау Ферзен, Карла? На прошлой неделе он вернулся из российского лагеря для военнопленных, но в очень плохом состоянии. Судя по всему, доктор говорит, что с его легкими покончено, бедняга. Она рассказывала мне, что он сказал о своем пребывании в России. Звучит ужасно! Почему ты никогда не говорил со мной об этом, Берни?

Возможно, я был бы более понимающим. Возможно, я мог бы помочь. Я осознаю, что со времен войны я не была тебе хорошей женой. И теперь, когда тебя больше нет, это кажется тяжелее терпеть. Так что, когда ты вернешься, я подумал, что, может быть, мы могли бы использовать часть денег, которые ты оставил так много денег! ты ограбил банк? поехать куда-нибудь в отпуск. Покинуть Берлин на время и провести время вместе.

Тем временем я потратил часть денег на ремонт потолка. Да, я знаю, что вы планировали сделать это сами, но я знаю, как вы постоянно откладывали это.

Во всяком случае, это сделано сейчас, и это выглядит очень красиво.

Приходи домой и скоро увидишь. Я скучаю по тебе.

Твоя любящая жена, Кирстен.

Вот вам и мой воображаемый графолог, радостно подумал я и налил себе остатки водки Траудла. Это немедленно растопило мою нервозность, связанную с тем, что я звонил Либлу, чтобы сообщить о моем почти незаметном прогрессе.

К черту Белинского, сказал я себе и решил узнать мнение Либла о том, будет ли лучше всего послужить Беккеру, если он попытается добиться немедленного ареста Книга, чтобы заставить его дать показания.

Когда Либл, наконец, вышел на линию, он говорил так, словно человек только что подошел к телефону, упав с лестницы. Его обычно откровенная и вспыльчивая манера поведения была запугана, а его голос был ненадежно сбалансирован на самом краю срыва.

— Герр Гюнтер, — сказал он и проглотил свой путь к более благопристойной тишине. Затем я услышал, как он глубоко вздохнул, когда снова взял себя в руки. «Произошла ужаснейшая авария. Отец Сулейн Браунштайнер убит.

— Убит? — тупо повторил я. 'Как?'

— Ее сбила машина, — тихо сказал Либл.

'Где?'

«Это произошло практически на пороге больницы, где она работала.

Видимо, это было мгновенно. Они ничего не могли для нее сделать.

'Когда это было?'

— Всего пару часов назад, когда она возвращалась с дежурства. К сожалению, водитель не остановился».

Эту часть я и сам мог догадаться.

— Он, наверное, испугался. Возможно, он был пьян. Кто знает? Австрийцы такие плохие водители».

— Кто-нибудь видел аварию? Слова звучали почти гневно в моих устах.

«Свидетелей пока нет. Но кто-то, кажется, припоминает, что видел черный «мерседес», который ехал слишком быстро далеко по Альзерштрассе.

— Господи, — сказал я слабым голосом, — это прямо за углом. Подумать только, я мог даже слышать визг этих автомобильных шин.

— Да, действительно, именно так, — пробормотал Либл. «Но боли не было. Это было так быстро, что она не могла страдать. Автомобиль ударил ее посередине спины.

Врач, с которым я разговаривал, сказал, что ее позвоночник был полностью разрушен. Вероятно, она умерла до того, как упала на землю.

'Где она сейчас?'

— В морге Главного госпиталя, — вздохнул Либл. Я слышал, как он зажег сигарету и сделал большую затяжку дыма. «Герр Гюнтер, — сказал он, — мы, конечно, должны сообщить герру Беккеру. Поскольку вы знаете его намного лучше, чем я '

— О нет, — быстро сказал я, — я получаю достаточно гнилой работы, не заключая контрактов и на эту. Возьмите с собой ее страховой полис и ее завещание, если вам от этого будет легче.

— Уверяю вас, я расстроен этим не меньше вашего, герр Гюнтер. Нет необходимости быть '

'Да, ты прав. Мне жаль. Послушайте, мне не хочется показаться черствым, но давайте посмотрим, не сможем ли мы использовать это, чтобы добиться отсрочки.

— Не знаю, можно ли назвать это состраданием, — промычал Либл. — Не то чтобы они были женаты или что-то в этом роде.

— Ради всего святого, она собиралась родить от него ребенка.

Наступило короткое потрясенное молчание. Затем Либл пробормотал: «Я понятия не имел. Да, ты прав, конечно. Я посмотрю что я могу сделать.'

'Сделай это.'

— Но все же я скажу герру Беккеру?

— Скажи ему, что ее убили, — сказал я. Он начал было что-то говорить, но я был не в настроении, чтобы ему возражали. — Это не было случайностью, поверь мне. Скажи Беккеру, что это сделали его старые товарищи. Скажите ему это точно. Он поймет. Посмотрим, не оживит ли это немного его память. Возможно, теперь он вспомнит что-то, что должен был сказать мне раньше. Скажи ему, что если это не заставит его рассказать нам все, что он знает, то он заслуживает раздавленного горла. Был стук в дверь. Белинский с проездными документами Траудля. — Скажи ему это, — рявкнул я и стукнул трубку обратно на держатель. Затем я пересек пол комнаты и распахнул дверь.

Белинский держал перед собой ненужные проездные документы Траудла и весело махал ими, когда вошел в комнату, слишком довольный собой, чтобы заметить мое настроение.

— Пришлось немного потрудиться, так быстро получить розовый, — сказал он, — но старина Белинский справился. Только не спрашивайте меня, как.

— Она мертва, — сказал я ровным голосом и увидел, как поникло его большое лицо.

— Черт, — сказал он, — это очень плохо. Что, черт возьми, случилось?

«Водитель-наездник». Я закурил сигарету и плюхнулся в кресло. — Убил ее наповал. Мне только что звонил адвокат Беккера по телефону. Это случилось недалеко отсюда, пару часов назад.

Белинский кивнул и сел на диван напротив меня. Хотя я избегал его взгляда, я все же чувствовал, как он пытается заглянуть мне в душу. Некоторое время он покачал головой, а затем достал трубку, которую принялся набивать табаком. Когда он закончил, он начал зажигать и в перерывах между глотками воздуха, поддерживающими огонь, сказал: «Простите меня за вопрос, но вы не передумали, не так ли?»

'О чем?' — воинственно зарычал я.

Он вынул трубку изо рта и заглянул в чашу, прежде чем вставить ее между своими большими неровными зубами. — Я имею в виду, что ты убил ее сам.

Найдя ответ на моем быстро краснеющем лице, он быстро покачал головой. 'Нет, конечно нет. Что за глупый вопрос. Мне жаль.' Он пожал плечами. — Все равно я должен был спросить. Согласитесь, это немного совпадение, не так ли? Организация просит вас устроить для нее несчастный случай, после чего почти сразу же ее сбивают с ног и убивают».

«Может быть, это сделал ты», — услышал я свой собственный голос.

'Может быть.' Белинский наклонился вперед на диване. — А теперь посмотрим: я потратил весь день на то, чтобы достать этой несчастной маленькой француженке Сулейн розовое платье и билет из Австрии.

Затем я сбиваю ее с ног и хладнокровно убиваю по пути сюда, чтобы увидеть тебя. Это оно?'

'Какую машину вы водите?'

«Мерседес».

'Какого цвета?'

«Черный».

«Кто-то видел, как черный «Мерседес» мчался дальше по улице от места аварии».

'Осмелюсь сказать. Я еще не видел машину, которая медленно ездит в Вене. И, если вы не заметили, почти каждый второй невоенный автомобиль в этом городе — черный «Мерседес».

— Все равно, — настаивал я, — может быть, стоит взглянуть на передние крылья и проверить, нет ли вмятин.

Он невинно развел руками, как будто собирался произнести нагорную проповедь. 'Будь моим гостем. Только вы найдете вмятины по всей машине. Кажется, здесь действует закон, запрещающий осторожное вождение. Он снова затянулся трубочным дымом.

— Послушай, Берни, если ты не возражаешь, если я скажу так, я думаю, что мы рискуем бросить рукоять вслед за топором. Очень жаль, что Траудл мертв, но нам с тобой нет смысла ссориться из-за этого. Кто знает? Возможно, это был несчастный случай. Вы знаете, это правда, что я сказал о венских водителях.

Они хуже, чем Советы, и их бьют. Господи, это как гонки на колесницах по этим дорогам. Теперь я согласен, что это чертовски совпадение, но оно не является невозможным, при любом натяжении воображения. Вы должны признать это, конечно.

Я медленно кивнул. 'Все в порядке. Я признаю, что это не невозможно.

— С другой стороны, может быть, Организация проинструктировала более одного агента, чтобы убить ее, так что, если вы промахнетесь, кто-то другой обязательно ее достанет. Нередко с убийствами обращаются именно так. Во всяком случае, по моему собственному опыту, конечно, нет. Он сделал паузу, а затем указал на меня своей трубкой. 'Ты знаешь о чем я думаю? Я думаю, что в следующий раз, когда вы увидите К/нига, вы должны просто промолчать об этом.

Если он упомянет об этом, вы можете предположить, что это, вероятно, был несчастный случай, и можете быть уверены, что присвоите себе это. Он порылся в кармане пиджака и вытащил желтовато-коричневый конверт, который бросил мне на колени. «Это делает это немного менее необходимым, но с этим ничего не поделаешь».

'Что это?'

— Из отделения МВД под Шопроном, недалеко от венгерской границы. Это сведения о персонале и методах МВД Венгрии и Нижней Австрии.

— И как мне объяснить эту маленькую партию?

— Я скорее думал, что ты справишься с человеком, который нам его дал. Откровенно говоря, это именно тот материал, которым они увлечены. Мужчину зовут Юрий. Это все, что вам нужно знать. Есть ссылки на карту и местонахождение почтового ящика, которым он пользовался. Рядом с городком Маттерсбург есть железнодорожный мост. На мосту есть пешеходная дорожка и около двух третей пути вдоль поручней разбиты. Верхняя часть выполнена из полого литого металла. Все, что вам нужно сделать, это собирать информацию оттуда раз в месяц и оставлять деньги и инструкции.

«Как я могу объяснить свои отношения с ним?»

«До недавнего времени Юрий находился в Вене. Вы покупали для него документы, удостоверяющие личность. Но теперь он становится более амбициозным, и у вас нет денег, чтобы купить то, что он может предложить. Так что вы можете предложить его Орг. CIC уже оценил его ценность. У нас было все, что мы собирались получить от него, по крайней мере, в краткосрочной перспективе. Не будет никакого вреда, если он даст все то же самое Организации.

Белинский снова раскурил трубку и усиленно пыхтел, ожидая моей реакции.

— Право, — сказал он, — в этом нет ничего. Операция такого рода едва ли заслуживает слова разведка. Поверьте, таких очень мало. Но в целом такой источник и очевидно успешное убийство делают тебя весьма уважаемым, старик.

— Вы простите мое отсутствие энтузиазма, — сухо сказал я, — только я начинаю терять из виду то, что я здесь делаю.

Белинский неопределенно кивнул. — Я думал, ты хочешь очистить свой старый питман.

— Может быть, вы не слушали. Беккер никогда не был моим другом. Но я действительно думаю, что он невиновен в убийстве Линдена. Так же поступил и Траудль. Пока она была жива, это дело действительно казалось стоящим, казалось, что есть какой-то смысл в попытках доказать невиновность Беккера. Теперь я не уверен.

— Пошли, Гюнтер, — сказал Белинский. «Жизнь Беккера без девушки все же лучше, чем никакой жизни. Вы действительно думаете, что Траудль хотел бы, чтобы вы сдались?

— Возможно, если бы она знала, в какое дерьмо он попал. С какими людьми он имел дело.

— Ты знаешь, что это неправда. Беккер не был прислужником, это точно. Но судя по тому, что вы мне о ней рассказали, могу поспорить, что она это знала. Больше невинности не осталось. Не в Вене.

Я вздохнул и устало потер шею. — Возможно, ты прав, — признал я. 'Может быть, это только я. Я привык к тому, что вещи немного более четко определены, чем это. Приходил клиент, платил мне гонорар, и я направлял свой иск в любом направлении, которое казалось подходящим. Иногда мне даже приходилось раскрывать дела. Знаете, это очень хорошее чувство. Но сейчас вокруг меня как будто слишком много людей, которые говорят мне, как работать. Как будто я потерял свою независимость. Я перестал чувствовать себя частным сыщиком.

Белинский покачал головой на плечах, как человек, который что-то продал. Объяснения наверное. Он все же нанес удар по одному. — Да ладно вам, наверняка вы уже работали под прикрытием раньше.

— Конечно, — сказал я. «Только это было с более острым чувством цели. По крайней мере, мне удалось увидеть фотографию преступника. Я знал, что правильно. Но это уже не так однозначно, и это начинает раздражать меня».

— Ничто не остается прежним, фриц. Война изменила все для всех, в том числе и для частных сыщиков. Но если вы хотите увидеть фотографии преступников, я могу показать вам сотню. Тысячи наверное. Все военные преступники.

«Фотографии фрицев? Слушай, Белинский, ты американец и ты еврей.

Здесь вам намного легче увидеть правильное. Мне? Я немец. На один короткий грязный момент я даже попал в СС. Если бы я встретил одного из ваших военных преступников, он, наверное, пожал бы мне руку и назвал бы старым товарищем.

У него не было на это ответа.

Я нашел еще одну сигарету и молча выкурил. Когда она закончилась, я сокрушенно покачал головой. — Может быть, это просто Вена. Может, из-за того, что так долго не был дома. Жена написала мне. Мы не очень хорошо ладили, когда я уезжал из Берлина. Честно говоря, мне не терпелось уйти, и поэтому я принял это дело вопреки своему здравому смыслу. Во всяком случае, она говорит, что надеется, что мы сможем начать снова. И знаете, мне не терпится вернуться к ней и попробовать. Может быть, — я покачал головой. — Может быть, мне нужно выпить.

Белинский восторженно усмехнулся. — Теперь ты говоришь, фриц, — сказал он. «Одна вещь, которую я усвоил на этой работе: если есть сомнения, замаринуйте их в спирте».

Глава 27

Было уже поздно, когда мы возвращались из бара «Мелодии», ночного клуба в 1-м Безирке. Белинский подъехал к моему пансиону, и, когда я вышел из машины, из тени ближайшей двери быстро вышла женщина. Это была Вероника Зартл. Я тонко улыбнулся ей, выпив слишком много, чтобы заботиться о какой-либо компании.

— Слава богу, ты пришел, — сказала она. — Я ждал несколько часов. Затем она вздрогнула, когда через открытую дверцу машины мы оба услышали, как Белинский произнес непристойное замечание.

— Что случилось? Я спросил ее.

'Мне нужна ваша помощь. В моей комнате мужчина.

'Так что нового?' — сказал Белинский.

Вероника закусила губу. — Он мертв, Берни. Вы должны мне помочь.

— Не знаю, что я могу сделать, — неуверенно сказал я, жалея, что мы не остались в «Мелодиях» подольше. Я сказал себе: «В наши дни девушка не должна никому доверять». Ей я сказал: «Вы знаете, это действительно работа для полиции».

— Я не могу сказать полиции, — нетерпеливо простонала она. — Это означало бы привлечение полицейских, австрийскую криминальную полицию, чиновников здравоохранения и дознание. Я бы, наверное, потерял свою комнату, все. Разве ты не видишь?

— Хорошо, хорошо. Что случилось?'

— Я думаю, у него был сердечный приступ. Ее голова упала. — Извините, что беспокою вас, только мне больше не к кому обратиться.

Я снова выругался и снова засунул голову в машину Белинского. — Леди нуждается в нашей помощи, — буркнул я без особого энтузиазма.

— Это еще не все, что ей нужно. Но он завел двигатель и добавил: «Давай, парочка, запрыгивайте».

Он поехал на Ротентурмштрассе и припарковался возле разрушенного бомбой дома, где у Вероники была ее комната. Когда мы вышли из машины, я указал через темные булыжники Стефансплац на частично отреставрированный собор.

— Посмотри, не найдешь ли ты на стройке брезент, — сказал я Белинскому.

— Я поднимусь и посмотрю. Если есть что-нибудь подходящее, несите на второй этаж.

Он был слишком пьян, чтобы спорить. Вместо этого он тупо кивнул и пошел обратно к лесам собора, а я повернулся и последовал за Вероникой вверх по лестнице в ее комнату.

На ее большой дубовой кровати лежал мертвый крупный мужчина цвета лобстера лет пятидесяти.

Рвота довольно распространена при застойной сердечной недостаточности. Она покрыла его нос и рот, как сильный ожог лица. Я прижала пальцы к липкой шее мужчины.

— Как долго он здесь?

— Три или четыре часа.

— Вам повезло, что вы его прикрыли, — сказал я ей. — Закрой это окно. Я снял одеяло с тела мертвеца и начал приподнимать верхнюю часть его туловища. — Дай мне руку, — приказал я.

'Что ты делаешь?' Она помогла мне согнуть туловище над ногами, как будто я пытался закрыть набитый чемодан.

— Я держу этого ублюдка в форме, — сказал я. «Немного хиропрактики должно замедлить застывание и облегчить нам посадку и высадку его из машины». Я сильно надавил на его затылок, а затем, сильно дуя от напряжения, толкнул его обратно на забрызганные рвотой подушки. — Дядя получил дополнительные талоны на питание, — выдохнул я. — Он должен весить больше ста килограммов. Хорошо, что у нас есть Белинский, чтобы помочь.

— Белинский полицейский? она спросила.

— Вроде того, — сказал я, — но не беспокойтесь, он не из тех быков, которых волнуют криминальные авторитеты. Белинскому нужно поджарить другую рыбу. Он охотится на нацистских военных преступников. Я начал сгибать руки и ноги мертвеца.

— Что ты собираешься с ним делать? — сказала она с отвращением.

— Высади его на железнодорожных путях. Когда он голый, это будет выглядеть так, будто Иваны устроили ему небольшую вечеринку, а затем сбросили с поезда. Если повезет, экспресс пройдет мимо него и оденет его в хорошую маскировку.

— Пожалуйста, не надо, — слабо сказала она. «Он был очень добр ко мне».

Закончив с телом, я встал и поправил галстук. «Это тяжелая работа на водочном ужине. Где, черт возьми, Белинский? Заметив одежду человека, аккуратно разложенную на спинке обеденного стула у грязной сетчатой занавески, я спросил: — Вы еще не обшарили его карманы?

'Нет, конечно нет.'

— Ты новичок в этой игре, не так ли?

— Ты совсем не понимаешь. Он был моим хорошим другом.

— Очевидно, — сказал Белинский, входя в дверь. Он поднял кусок белой материи. — Боюсь, это все, что я смог найти.

'Что это такое?'

— Думаю, алтарная скатерть. Я нашел его в шкафу внутри собора. Не похоже, чтобы его использовали».

Я сказал Веронике помочь Белинскому завернуть ее друга в ткань, пока я буду обыскивать его карманы.

— Он хорош в этом, — сказал ей Белинский. «Однажды он обшарил мои карманы, пока я еще дышал. Скажи мне, дорогой, ты и толстяк действительно занимались этим, когда его выкосили?

— Оставь ее в покое, Белинский.

— Отныне блаженны мертвые, умирающие в Господе, — усмехнулся он. 'Но я? Я просто надеюсь, что умру хорошей женщиной».

Я открыл бумажник этого человека и выложил на туалетный столик пачку долларовых купюр и шиллингов.

'Что Вы ищете?' — спросила Вероника.

«Если я собираюсь избавиться от тела мужчины, мне хотелось бы знать о нем хотя бы немного больше, чем просто цвет его нижнего белья».

— Его звали Карл Хейм, — тихо сказала она.

Я нашел визитку. — Доктор Карл Хейм, — сказал я. — Стоматолог, а? Это он дал тебе пенициллин?

'Да.'

— Человек, который любил принимать меры предосторожности, а? — пробормотал Белинский. — Судя по виду этой комнаты, я могу понять, почему.

Он кивнул на деньги на туалетном столике. — Тебе лучше оставить эти деньги себе, милая. Найди себе нового декоратора.

В кошельке Хайма была еще одна визитная карточка. «Белинский»,

Я сказал. — Вы когда-нибудь слышали о майоре Джесси П. Брине? Из чего-то под названием «Проект проверки двойного проникновения»?

— Конечно, видел, — сказал он, подходя и вынимая карточку из моих пальцев. — DPSP — это спецподразделение 430-го полка. Брин - местный офицер связи CIC с Организацией. Если у кого-то из членов Организации возникнут проблемы с военной полицией США, Брин должен попытаться помочь им разобраться. Если только это не что-то действительно серьезное, вроде убийства. И я бы не отказался от него исправить и это, при условии, что жертвой был кто угодно, но не американец или англичанин.

Похоже, наш толстый друг мог быть одним из твоих старых товарищей, Берни.

Пока Белинский говорил, я быстро обыскал карманы брюк Хейма и нашел связку ключей.

— В таком случае, может быть, стоит нам с вами осмотреть приемную доброго доктора, — сказал я. — У меня в носках такое ощущение, что мы можем найти там что-нибудь интересное.

Мы бросили обнаженное тело Хейма на тихом участке железнодорожных путей возле Восточного вокзала в русском секторе города. Я стремился покинуть место происшествия как можно быстрее, но Белинский настоял на том, чтобы сесть в вагон и дождаться, пока поезд закончит работу. Примерно через пятнадцать минут мимо прогрохотал товарный поезд, направлявшийся в Будапешт и на Восток, и труп Хейма затерялся под его многими сотнями пар колес.

«Ибо всякая плоть — трава, — нараспев пропел Белинский, — и вся красота ее, как цвет полевой: засыхает трава, и цвет увядает».

— Прекрати, ладно? Я сказал. «Это заставляет меня нервничать».

«А души праведных в руке Божией, и не коснутся их мучения. Как скажешь, фриц.

— Пошли, — сказал я. — Давай уйдем отсюда.

Мы поехали на север к Варингу на 18-м Безирке и элегантному трехэтажному дому на Тнркеншанцплац, недалеко от приличного парка, который разделяла пополам небольшая железнодорожная ветка.

— Мы могли бы высадить нашего пассажира здесь, — сказал Белинский, — на пороге его собственного дома. И избавили себя от поездки в русский сектор.

— Это американский сектор, — напомнил я ему. «Единственный способ, чтобы вас выбросили из поезда, — это ехать без билета. Они даже ждут, пока поезд остановится».

— Это тебе дядя Сэм, а? Нет, ты прав, Берни. Ему лучше с Иванами. Это будет не первый раз, когда наших людей сбрасывают с поезда. Но я бы точно не хотел быть одним из их следопытов. Чертовски опасно, я бы сказал.

Мы оставили машину и пошли к дому.

Не было никаких признаков того, что кто-то был дома. Из-за широкой зубастой ухмылки короткого деревянного забора темные окна белого оштукатуренного дома смотрели назад, как пустые глазницы в огромном черепе. Потускневшая латунная табличка на столбе ворот, на которой с типичным венским преувеличением было написано имя доктора Карла Хайма, хирурга-ортодонта, не говоря уже о большинстве букв алфавита, указывала на два отдельных входа: один в резиденцию Хайма, а другой к его хирургии.

— Ты посмотри в доме, — сказал я, открывая входную дверь ключами. — Я обойду стороной и проверю хирургию.

— Все, что скажешь. Белинский достал из кармана шинели фонарик.

Увидев, что я пристально смотрю на факел, он добавил: «В чем дело? Ты боишься темноты или что-то в этом роде? Он посмеялся. — Вот, возьми. Я могу видеть в темноте.

В моем роде работы вы должны.

Я пожал плечами и освободил его от света. Затем он полез внутрь куртки и достал пистолет.

— Кроме того, — сказал он, завинчивая глушитель. «Мне нравится держать одну руку свободной для поворота дверных ручек».

«Просто смотри, в кого ты стреляешь», — сказал я и ушел.

Обогнув дом, я вошел через дверь хирургического кабинета и, снова тихо закрыв ее за собой, зажег фонарь. Я держал свет на линолеумном полу и подальше от окон на случай, если какой-нибудь любопытный сосед присмотрит за этим местом.

Я очутился в небольшой приемной и зоне ожидания, в которой стояло несколько растений в горшках и аквариум, полный черепах: они превратились из золотых рыбок, сказал я себе, и, помня о том, что их владелец уже мертв, я окропил часть дурно пахнущей пищи, которую они ели, лежала на поверхности воды.

Это было мое второе доброе дело за день. Благотворительность стала для меня чем-то вроде привычки.

За стойкой администратора я открыл ежедневник и направил луч фонарика на его страницы. Не похоже, чтобы у Хайма было много практики, которую он мог оставить своим соперникам, если всегда предполагал, что она у него есть. В эти дни не было много лишних денег для лечения зубной боли, и я не сомневался, что Хайм заработал бы лучше, продавая наркотики на черном рынке. Перелистывая страницы, я мог видеть, что в среднем он назначал не более двух-трех встреч в неделю. Несколько месяцев назад в книге я наткнулся на два знакомых имени: Макс Абс и Гельмут К/ниг. Оба они были помечены для полного извлечения в течение нескольких дней друг от друга. Было много других имен, перечисленных для полного извлечения, но ни одно из них мне не было знакомо.

Я подошел к картотечным шкафам и обнаружил, что они в основном пусты, за исключением одного, в котором были данные только о пациентах до 1940 года. Шкаф не выглядел так, будто его открывали с тех пор, что поразило меня так же странно, как дантистов. склонны быть весьма дотошными в таких вещах; и действительно, Хайм до 1940 года добросовестно относился к записям своих пациентов, подробно описывая оставшиеся зубы, пломбы и отметки для примерки зубных протезов для каждого из них. Интересно, он просто стал неряшливым, подумал я, или недостаточный объем дел перестал приносить пользу таким тщательным записям? И почему так много полных извлечений в последнее время?

Это правда, война оставила очень многих мужчин, в том числе и меня, с плохими зубами. В моем случае это было наследие года голодания в советском плену. Но тем не менее мне все же удалось сохранить полный комплект. И таких, как я, было много. Зачем тогда К/нигу, который, как я помню, говорил мне, что у него такие хорошие зубы, что ему удалили все зубы? Или он просто имел в виду, что его зубы были хорошими до того, как они испортились? Хотя всего этого было недостаточно для того, чтобы Конан Дойл превратился в короткий рассказ, это, безусловно, озадачило меня.

Сама операционная ничем не отличалась от любой другой, в которой я когда-либо бывал. Может быть, немного грязнее, но в то же время ничто не было таким чистым, как до войны. Рядом с черным кожаным креслом стоял большой баллон с анестезирующим газом. Я повернул кран на горлышке бутылки и, услышав шипение, снова выключил его.

Все выглядело так, как будто это было в надлежащем рабочем состоянии.

За запертой дверью была маленькая кладовая, и там-то меня и нашел Белинский.

— Нашли что-нибудь? он сказал.

Я сказал ему об отсутствии записей.

— Вы правы, — сказал Белинский с чем-то вроде улыбки, — это совсем не по-немецки звучит.

Я посветил фонариком на полки в кладовой.

— Привет, — сказал он, — что у нас здесь? Он потянулся, чтобы дотронуться до стального барабана, на боку которого была выкрашена желтым цветом химическая формула H2SO4.

— На вашем месте я бы не стал, — сказал я. — Это не из школьного набора по химии. Если я не ошибаюсь, это серная кислота. Я переместил луч фонарика вверх по боковой стороне барабана, туда, где также были нарисованы слова «КРАЙНЯЯ ОСТОРОЖНОСТЬ». — Достаточно, чтобы превратить тебя в пару литров животного жира.

— Кошерный, надеюсь, — сказал Белинский. «Что нужно дантисту с бочонком серной кислоты?»

— Насколько я знаю, он замачивает в нем свои вставные зубы на ночь.

На полке рядом с барабаном, один на другой, стояло несколько стальных подносов в форме почки. Я поднял одну из них и поднес к лучу фонарика. Мы вдвоем смотрели на то, что выглядело как горсть мятных леденцов странной формы, слипшихся вместе, как будто их наполовину высосал, а затем спас какой-то отвратительный маленький мальчик. Но на некоторых из них также была засохшая кровь.

Нос Белинского сморщился от отвращения. — Что это за чертовщина?

'Зубы.' Я протянул ему фонарь и взял с подноса один из колючих белых предметов, чтобы поднести его к свету. «Удаленные зубы. И несколько глотков их тоже.

— Ненавижу дантистов, — прошипел Белинский. Он порылся в своем жилете и нашел одну из своих кирок, чтобы пожевать.

«Я бы сказал, что обычно они попадают в бочку с кислотой».

'Так?' Но Белинский заметил мой интерес.

«Какой дантист не делает ничего, кроме полного удаления зубов?» Я спросил. «Книга назначений забронирована только для полных извлечений». Я повертел зуб в пальцах. — Можешь ли ты сказать, что с этим коренным зубом было что-то не так? Он даже не был заполнен.

— Похоже на совершенно здоровый зуб, — согласился Белинский.

Я размешала липкую массу в лотке указательным пальцем. — Как и все остальные, — заметил я. «Я не дантист, но не вижу смысла вырывать еще даже не запломбированные зубы».

— Может быть, Хейм работал на какой-то сдельной работе. Может, этому парню просто нравилось рвать зубы.

— Больше, чем ему нравилось вести записи. Нет записей ни о ком из его недавних пациентов.

Белинский взял другой поднос с почками и осмотрел его содержимое. — Еще один полный комплект, — сообщил он. Но что-то покатилось в соседний лоток. Это было похоже на несколько крошечных шарикоподшипников. — Ну, что у нас здесь? Он взял одну и завороженно посмотрел на нее. «Если я не ошибаюсь, я должен сказать, что каждое из этих маленьких кондитерских изделий содержит дозу цианистого калия».

— Смертельные таблетки?

'Это верно. Они были очень популярны у некоторых из твоих старых товарищей, фриц.

Особенно эсэсовцы и высокопоставленные государственные и партийные чиновники, у которых хватило смелости предпочесть самоубийство попаданию в плен к иванам. Я полагаю, что изначально они были разработаны для немецких секретных агентов, но Артур Небе и СС решили, что высшее начальство в них больше нуждается. Мужчина велел своему дантисту сделать ему вставной зуб или использовать существующую полость, а затем поместить внутрь этого маленького ребенка. Красиво и уютно, вы удивитесь. Когда его поймали, у него в кармане мог быть даже латунный патрон с цианистым приманкой, а это означало, что наши люди не стали бы утруждать себя стоматологическим осмотром. А потом, когда мужчина решал, что пришло время, он выковыривал вставной зуб, вытаскивал языком эту капсулу и жевал ее, пока она не сломается. Смерть почти мгновенная.

Вот как Гиммлер покончил с собой».

— Геринг тоже, я слышал.

— Нет, — сказал Белинский, — он использовал одну из приманок. Американский офицер контрабандой вернул его ему, пока он был в тюрьме. Как насчет этого, а? Один из наших людей так мягко обращается с жирным ублюдком. Он бросил капсулу обратно на поднос и протянул мне.

Я налил немного на руку, чтобы рассмотреть поближе. Казалось почти удивительным, что вещи, которые были такими маленькими, могли быть такими смертоносными. Четыре крошечных жемчужины за смерть четырех человек. Я не думал, что смогу носить его во рту, вставной зуб или нет, и все равно наслаждался обедом.

— Знаешь, что я думаю, фриц? Я думаю, у нас по Вене полно беззубых нацистов. Я последовал за ним обратно в операционную. — Насколько я понимаю, вы знакомы со стоматологическими методами опознания мертвых.

— Знакомый, как ближайший бык, — сказал я.

— Это было чертовски полезно после войны, — сказал он. — Лучший из имеющихся у нас способов установить личность трупа. Вполне естественно, что было много нацистов, которые очень хотели, чтобы мы поверили, что они мертвы. И они приложили немало усилий, чтобы попытаться убедить нас в этом. Полуобугленные тела с фальшивыми документами, знаете ли. Конечно, первое, что мы сделали, это попросили дантиста осмотреть зубы трупа. Даже если у вас нет стоматологической карты человека, вы, по крайней мере, можете определить его возраст по зубам: пародонтоз, резорбция корней и т. д., вы можете точно сказать, что труп не тот, кем он должен быть».

Белинский остановился и посмотрел на операцию. — Ты закончил осмотр здесь?

Я сказал ему, что был, и спросил, не нашел ли он что-нибудь в доме. Он покачал головой и сказал, что нет. Тогда я сказал, что нам лучше убраться отсюда к черту.

Он возобновил свои объяснения, когда мы забрались в машину.

— Возьмем дело Генриха Мюллера, шефа гестапо. В последний раз его видели живым в бункере Гитлера в апреле 1945 года. Предполагалось, что Мюллер погиб в бою за Берлин в мае 1945 года. Британский сектор не смог опознать зубы в трупе как принадлежавшие сорокачетырехлетнему мужчине. Он подумал, что это, скорее всего, труп мужчины не старше двадцати пяти лет. Белинский включил зажигание, завел двигатель на секунду или две, а затем включил передачу.

Сгорбившись над рулем, он плохо для американца вел машину, пережимая передачи, пропуская передачи и вообще переворачивая. Мне было ясно, что вождение требует всего его внимания, но он продолжал свое спокойное объяснение, даже после того, как мы чуть не сбили проезжавшего мимо мотоциклиста.

«Когда мы настигаем некоторых из этих ублюдков, у них фальшивые документы, новые прически, усы, бороды, очки, что угодно. Но зубы так же хороши, как татуировка, а иногда и отпечаток пальца. Так что, если кому-то из них вырвали все зубы, это лишает еще одного возможного средства идентификации. В конце концов, человек, который может взорвать патрон под мышкой, чтобы снять номер СС, вероятно, не откажется носить вставные зубы, не так ли?

Я подумал о шраме от ожога у себя под мышкой и подумал, что он, наверное, прав. Чтобы замаскироваться от русских, я, конечно, прибегнул бы к удалению зубов, предполагая, что у меня будет такая же возможность для безболезненного удаления, как у Макса Абса и Гельмута Книга.

— Наверное, нет.

— Вы можете поставить на это свою жизнь. Вот почему я украл ежедневник Хайма. Он похлопал по груди своего пальто, где, как я полагал, он сейчас его держал. «Может быть интересно узнать, кто на самом деле эти люди с плохими зубами. Твой друг К/ниг, например. И Макс Абс тоже. Я имею в виду, с чего бы маленькому шоферу СС чувствовать необходимость скрывать то, что у него во рту? Если только он вовсе не был капралом СС. Белинский восторженно усмехнулся при мысли об этом.

— Вот почему я должен уметь видеть в темноте. Некоторые из ваших старых товарищей действительно умеют смешивать карты. Знаете, я ничуть не удивлюсь, если мы до сих пор преследуем некоторых из этих нацистских ублюдков, когда их детям приходится подслащивать для них клубнику».

«Все равно, — сказал я, — чем дольше вы их поймаете, тем труднее будет добиться положительного опознания».

— Не волнуйся, — мстительно прорычал он. «Не будет недостатка в свидетелях, желающих выступить и дать показания против этих гадов. Или, может быть, вы считаете, что таким людям, как Мюллер и Глобочник, следует позволить уйти безнаказанно?

«Кто такой Глобочник, когда он устраивает вечеринку?»

«Одило Глобочник. Он возглавил операцию «Рейнхард», создав большинство крупных лагерей смерти в Польше. Еще один, который предположительно покончил жизнь самоубийством в 45-м. Так что давай, что ты думаешь? Сейчас в Нюрнберге идет судебный процесс. Отто Олендорф, командир одной из групп специального назначения СС. Как вы думаете, его следует повесить за военные преступления?

'Военные преступления?' — устало повторил я. — Послушай, Белинский, я три года работал в Бюро по расследованию военных преступлений вермахта. Так что не думайте, что можете читать мне лекции о гребаных военных преступлениях.

— Мне просто интересно знать, на каком ты месте, фриц. Какие именно военные преступления вы расследовали, Джерри?

«Зверства с обеих сторон. Вы слышали о Катынском лесу?

'Конечно. Вы расследовали это?

«Я был частью команды».

'Как насчет этого?' Он казался искренне удивленным. Большинство людей были.

«Честно говоря, я думаю, что идея обвинять солдат в военных преступлениях абсурдна. Убийцы женщин и детей должны быть наказаны, да. Но не только евреи и поляки были убиты такими людьми, как Мюллер и Глобочник.

Немцев тоже убивали. Возможно, если бы вы дали нам хотя бы половину шанса, мы бы сами отдали их под суд.

Белинский свернул с Варингер-штрассе и поехал на юг, мимо длинного здания Главного госпиталя на Альзер-штрассе, где, столкнувшись с тем же воспоминанием, что и я, замедлил машину до более почтительного темпа. Я мог сказать, что он собирался ответить на мой вопрос, но теперь он затих, как будто чувствовал себя обязанным не давать мне никаких поводов для обиды. Подойдя к моему пансиону, он спросил: — У Траудла была семья?

'Не то, что я знаю из. Есть только Беккер. Однако я удивился этому. Фотография ее и полковника Порошина все еще не давала мне покоя.

— Что ж, все в порядке. Я не собираюсь терять сон из-за его горя.

— Он мой клиент, если ты забыл. Помогая вам, я должен работать над тем, чтобы доказать его невиновность.

— И вы в этом уверены?

'Да, я.'

— Но вы наверняка должны знать, что он в списке Краукасса.

«Ты очень милый, — тупо сказал я, — позволяешь мне вот так бегать, только чтобы сказать мне это. Предположим, что мне повезет, и я выиграю гонку, будет ли мне позволено забрать приз?»

— Твой друг — нацист-убийца, Берни. Он командовал карательным отрядом на Украине, убивая мужчин, женщин и детей. Я бы сказал, что он заслужил повешение независимо от того, убил он Линдена или нет.

— Симпатичный ты, Белинский, — с горечью повторил я и стал выбираться из машины.

— Но насколько я понимаю, он мелкая сошка. Я ищу рыбу покрупнее, чем Эмиль Беккер. Вы можете мне помочь. Вы можете попытаться исправить часть ущерба, нанесенного вашей стране. Символический жест, если хотите. Кто знает, если достаточное количество немцев сделают то же самое, тогда, возможно, счет будет сведен».

'О чем ты говоришь?' Я сказал, с дороги. 'Какой аккаунт?' Я прислонился к дверце машины и наклонился вперед, чтобы увидеть, как Белинский достает свою трубку.

— Божий счет, — сказал он тихо. Я рассмеялся и недоверчиво покачал головой.

«В чем дело? Вы не верите в Бога?

— Я не верю в попытки заключить с ним сделку. Вы так говорите о Боге, как будто он продает подержанные машины. Я недооценил тебя. Вы гораздо больший американец, чем я думал.

— Вот здесь ты ошибаешься. Богу нравится заключать сделки. Посмотрите на тот завет, который он заключил с Авраамом и с Ноем. Бог торгаш, Берни. Только немец может принять сделку за прямой приказ.

— К делу, ладно? В этом есть смысл, не так ли? Его манера, казалось, указывала на это.

«Я собираюсь сравняться с тобой»

'Ой? Кажется, я припоминаю, что ты делал это немного раньше.

— Все, что я сказал тебе, было правдой.

«Все еще впереди, верно?»

Белинский кивнул и закурил трубку. Мне захотелось выбить это из его рта.

Вместо этого я вернулся в машину и закрыл дверь.

— С вашей склонностью к выборочной правде вам следует устроиться на работу в рекламное агентство. Давай послушаем.

— Только не сердись на меня, пока я не закончу, ладно?

Я коротко кивнул.

'Все в порядке. Для начала, мы, Кроукассы, верим, что Беккер невиновен в убийстве Линдена. Видите ли, пистолет, из которого он был убит, был использован для убийства кого-то еще в Берлине почти три года назад. Баллистики сопоставили ту пулю с той, что убила Линдена, и они оба были выпущены из одного и того же оружия. На момент первого убийства у Беккера было неплохое алиби: он был русским военнопленным. Конечно, с тех пор он мог приобрести пистолет, но я еще не дошел до интересной части, той части, которая на самом деле заставляет меня хотеть, чтобы Беккер был невиновен.

«Пистолет был стандартным СС Walther P38. Мы проследили записи серийных номеров, хранящиеся в Центре документов США, и обнаружили, что этот же пистолет был одним из партии, которая была выдана старшим офицерам гестапо. Это конкретное оружие было передано Генриху Мюллеру. Это был дальний выстрел, но мы сравнили пулю, которая убила Линдена, с той, что убила человека, которого мы выкопали, который, как предполагалось, был Мюллером, и что вы знаете? Джекпот. Кто бы ни убил Линдена, возможно, он также был ответственен за закапывание в землю фальшивого Генриха Мюллера. Ты видишь, Берни? Это лучшая подсказка, которую мы когда-либо имели, что гестаповец Мюллер все еще жив. Это значит, что всего несколько месяцев назад он мог быть здесь, в Вене, и работать на организацию, членом которой вы теперь являетесь.

Он может быть даже все еще здесь.

'Знаешь, как это важно? Подумайте об этом, пожалуйста. Мюллер был архитектором нацистского террора. В течение десяти лет он руководил самой жестокой тайной полицией, которую когда-либо знал мир. Это был человек почти такой же могущественный, как и сам Гиммлер. Представляете, сколько людей он, должно быть, замучил? Сколько смертей он должен был заказать? Сколько евреев, поляков и сколько немцев он, должно быть, убил? Берни, это твоя возможность отомстить за всех убитых немцев.

Чтобы убедиться, что справедливость восторжествовала.

Я презрительно рассмеялся. — Так вы это называете, когда позволяете повесить человека за то, чего он не делал? Поправьте меня, Белинский, если я ошибаюсь, но разве это не входит в ваш план: позволить Беккеру взять на себя ответственность?

— Естественно, я надеюсь, что до этого не дойдет. Но если надо, то так тому и быть. Пока у военной полиции есть Беккер, Мюллера это не испугает. И если это включает его повешение, то да. Зная то, что я знаю об Эмиле Беккере, я не потеряю много сна. Белинский внимательно следил за моим лицом в поисках знака одобрения. — Да ладно, ты полицейский. Вы цените, как эти вещи работают. Только не говорите мне, что вам никогда не приходилось бить мужчину за одно, потому что вы не могли доказать другое. Все сходится, ты знаешь это.

«Конечно, я сделал это. Но не тогда, когда речь идет о жизни человека. Я никогда не играл в игры с человеческой жизнью.

— Если вы поможете нам найти Мюллера, мы готовы забыть о Беккере. Трубка издала короткий дымовой сигнал, который, казалось, свидетельствовал о растущем нетерпении со стороны ее владельца. — Слушай, я лишь предлагаю тебе посадить на скамью подсудимых Мюллера вместо Беккера.

— А если я найду Мюллера, что тогда? Он не собирается позволить мне подойти и надеть на него наручники. Как мне привести его сюда, чтобы мне не снесло голову?

— Вы можете оставить это мне. Все, что вам нужно сделать, это точно установить, где он находится.

Позвоните мне, и моя команда Crowcass сделает все остальное.

— Как я его узнаю?

Белинский полез за свое сиденье и принес дешевый кожаный портфель. Он расстегнул его и достал конверт, из которого вынул фотографию паспортного размера.

— Это Мюллер, — сказал он. «По-видимому, он говорит с очень выраженным мюнхенским акцентом, так что даже если бы он радикально изменил свою внешность, вы уж точно без труда узнаете его голос». Он смотрел, как я поворачиваю фотографию к уличному фонарю и некоторое время смотрю на нее.

— Сейчас ему было бы сорок семь. Не очень высокий, большие крестьянские руки. Возможно, он все еще носит свое обручальное кольцо.

Фотография мало что говорила о человеке. Это было не очень откровенное лицо; и все же это было замечательно. У Мюллера был квадратный череп, высокий лоб и напряженные узкие губы. Но больше всего вас поразили глаза, даже на этой маленькой фотографии. Глаза Мюллера были как глаза снеговика: два черных застывших уголька.

— Вот еще, — сказал Белинский. «Это единственные две его фотографии, о которых известно, что они существуют».

Второй снимок был групповым. Вокруг дубового стола сидели пятеро мужчин, как будто они обедали в уютном ресторане. Троих из них я узнал. Во главе стола сидел Генрих Гиммлер, поигрывая карандашом и улыбаясь Артуру Небе справа от него. Артур Небе: мой старый товарищ, как сказал бы Белинский. Слева от Гиммлера и, очевидно, ловивший каждое слово рейхсфюрера СС, находился Рейнхард Гейдрих, начальник РСХА, убитый чешскими террористами в 1942 году.

— Когда был сделан этот снимок? Я спросил.

«Ноябрь 1939 года». Белинский наклонился и постучал мундштуком трубки одного из двух других мужчин на картине. «Это Мюллер, — сказал он, — сидит рядом с Гейдрихом».

Рука Мюллера двигалась в те же полсекунды, что открывался и закрывался затвор фотоаппарата: он был расплывчатым, как будто прикрывая заказную бумагу на столе, но даже при этом обручальное кольцо было ясно видно. Он смотрел вниз, почти не слушая Гиммлера. По сравнению с Гейдрихом голова Мюллера была маленькой. Его волосы были коротко подстрижены, выбриты даже до самого верха черепа, где им позволили немного отрасти на маленьком, тщательно ухоженном участке.

— Кто этот человек, сидящий напротив Мюллера?

— Тот, что делает заметки? Это Франц Йозеф Хубер. Он был начальником гестапо здесь, в Вене. Если хотите, можете оставить эти фотографии. Это всего лишь отпечатки.

— Я еще не согласился тебе помочь.

'Но ты будешь. Вы должны.'

— Сейчас я должен сказать тебе, чтобы ты пошел на хуй, Белинский. Видите ли, я как старое пианино, мне не очень нравится, когда на нем играют. Но я устал. И у меня было несколько. Может быть, завтра я смогу мыслить немного яснее. Я открыл дверцу машины и снова вышел.

Белинский был прав: кузов большого черного «Мерседеса» был весь в вмятинах.

— Я позвоню тебе утром, — сказал он.

«Сделай это», — сказал я и захлопнул дверь.

Он уехал, как чертов кучер.

Глава 28

Я плохо спал. Встревоженный словами Белинского, мои мысли сделали мои члены беспокойными, и уже через несколько часов я проснулся перед рассветом в холодном поту и больше не спал. Если бы только он не упомянул Бога, сказал я себе.

Я не был католиком, пока не попал в плен в России. Режим в лагере был так суров, что мне казалось, что есть хоть шанс меня убить, и, желая примириться с затылком, я разыскал среди сокамерников единственного церковника, польский священник. Я был воспитан как лютеранин, но религиозная конфессия казалась маловажной в этом ужасном месте.

Стать католиком в полном ожидании смерти только сделало меня более живучим, и после того, как я сбежал и вернулся в Берлин, я продолжал посещать мессы и прославлять веру, которая, по-видимому, избавила меня.

У моей вновь обретенной церкви не было хороших отзывов о нацистах, и теперь она также дистанцировалась от любых обвинений. Из этого следовало, что если католическая церковь не виновна, то и ее члены тоже. Казалось, существовала некая богословская основа для отрицания коллективной вины немцев. Вина, говорили жрецы, действительно была чем-то личным между человеком и его Богом, и приписывание ее одному народу другим было кощунством, ибо это могло быть только вопросом божественной прерогативы. После этого оставалось только молиться об умерших, о согрешивших и о том, чтобы вся страшная и позорная эпоха поскорее забылась.

Многих по-прежнему беспокоило то, как моральная грязь была заметена под ковер. Но несомненно, что нация не может чувствовать коллективной вины, что каждый человек должен столкнуться с ней лично. Только теперь я осознал природу своей вины и, может быть, она действительно мало чем отличалась от вины многих других: я ничего не сказал, что не поднял руки на нацистов. Я также осознал, что у меня есть личное чувство обиды на Генриха Мюллера, поскольку в качестве начальника гестапо он сделал больше, чем кто-либо другой, для достижения коррупции в полиции, членом которой я когда-то гордился. Из этого вытекал всеобщий террор.

Теперь казалось, что еще не поздно что-то предпринять. Вполне возможно, что, разыскав Мюллера, символа не только моей собственной коррупции, но и Беккера, и предав его правосудию, я помог бы снять с себя вину за то, что произошло.

Белинский позвонил рано, как будто уже догадался о моем решении, и я сказал ему, что помогу ему найти гестаповца Мюллера не для Краукасса и не для армии Соединенных Штатов, а для Германии. Но в основном, сказал я ему, я помогу ему достать Мюллера для себя.

Глава 29

Первым делом в то утро, позвонив Книгу и договорившись о встрече для передачи якобы секретных материалов Белинского, я отправился в контору Либла на Юденгассе, чтобы он организовал для меня встречу с Беккером в полицейской тюрьме.

— Я хочу показать ему фотографию, — объяснил я.

'Фотограф?' В голосе Либла звучала надежда. — Это фотография, которая может стать уликой?

Я пожал плечами. — Это зависит от Беккера.

Либл сделал пару быстрых телефонных звонков, рассчитывая на смерть невесты Беккера, возможность получения новых улик и близость суда, что дало нам почти немедленный доступ в тюрьму. День был погожий, и мы шли туда пешком, а Либл шел со своим зонтиком, словно знаменной сержант имперского гвардейского полка.

— Вы рассказали ему о Траудле? Я спросил.

'Вчера вечером.'

— Как он это воспринял?

Седая бровь на голове старого адвоката неуверенно шевельнулась. — На удивление хорошо, герр Гюнтер. Как и вы, я предполагал, что наш клиент будет опустошен этой новостью. Бровь снова сдвинулась, на этот раз больше испуганно. — Но это не так.

Нет, его беспокоила собственная неудачная ситуация. Как и ваш прогресс, или его отсутствие. Герр Беккер, похоже, невероятно верит в вашу способность обнаруживать. Силы, для которых, если быть откровенным с вами, сэр, я не видел почти никаких доказательств.

— Вы имеете право на свое мнение, доктор Либл. Я думаю, вы похожи на большинство адвокатов, которых я встречал: если ваша собственная сестра прислала вам приглашение на свою свадьбу, вы были бы счастливы, только если бы оно было подписано за печатью и в присутствии двух свидетелей.

Возможно, если бы наш клиент был немного более откровенным: «Вы подозреваете, что он что-то утаивает? Да, я помню, вы говорили об этом вчера по телефону. Не зная толком, о чем вы говорите, я не чувствовал себя в состоянии воспользоваться словами герра Беккера, - он секунду колебался, размышляя, может ли он разумно употребить это слово, а затем решил, что может, к несчастью, сделать такое обвинение.

— Очень деликатно с твоей стороны, я уверен. Но, возможно, эта фотография оживит его память.

— Надеюсь. И, может быть, его тяжелая утрата забудется, и он лучше покажет свое горе.

Это казалось очень венским чувством.

Но когда мы увидели Беккера, он выглядел почти не тронутым. После того, как пачка сигарет убедила охранника оставить нас троих наедине в комнате для допросов, я попытался выяснить, почему.

— Мне жаль Траудла, — сказал я. «Она была очень милой девушкой».

Он безэмоционально кивнул, как будто слушал какой-то скучный пункт судебной процедуры, объясненный Либлом.

— Должен сказать, что вы, кажется, не очень расстроены этим, — заметил я.

— Я справляюсь с этим наилучшим из известных мне способов, — тихо сказал он. — Здесь я мало что могу сделать. Скорее всего, они даже не позволят мне присутствовать на похоронах. Как ты думаешь, что я чувствую?

Я повернулся к Либлу и спросил его, не возражает ли он выйти на минутку из комнаты. — Я хочу кое-что сказать герру Беккеру наедине.

Либл взглянул на Беккера, который коротко кивнул ему в ответ. Никто из нас не говорил, пока за адвокатом не закрылась тяжелая дверь.

— Выкладывай, Берни, — сказал Беккер, полузевнув в то же время. 'Что у тебя на уме?'

— Это твои друзья из Организации убили твою девочку, — сказал я, пристально наблюдая за его вытянутым худым лицом в поисках каких-либо признаков эмоций. Я не был уверен, правда это или нет, но мне очень хотелось посмотреть, что это может заставить его раскрыться. Но ничего не было.

На самом деле они просили меня убить ее».

— Итак, — сказал он, сузив глаза, — вы в Организации. Его тон был осторожным. 'Когда это произошло?'

«Твой друг К/ниг завербовал меня».

Его лицо, казалось, немного расслабилось. — Ну, я догадывался, что это был только вопрос времени. Честно говоря, я совсем не был уверен, состоите ли вы в Организации, когда впервые приехали в Вену. С твоим прошлым ты из тех людей, которых они быстро вербуют. Если вы сейчас дома, значит, вы были заняты. Я впечатлен. К/ниг сказал, почему он хотел, чтобы ты убил Траудла?

— Он сказал мне, что она шпионка МВД. Он показал мне фотографию, на которой она разговаривает с полковником Порошиным».

Беккер грустно улыбнулся. — Она не была шпионкой, — сказал он, качая головой, — и не была моей девушкой. Она была девушкой Порошина. Изначально она выдавала себя за мою невесту, чтобы я могла поддерживать связь с Порошиным, пока я в тюрьме. Либл ничего об этом не знал. Порошин сказал, что вы не очень то рвались в Вену. Сказал, что ты, кажется, не очень хорошего мнения обо мне. Он поинтересовался, надолго ли ты задержишься, когда придешь. Поэтому он подумал, что было бы неплохо, если бы Траудл немного поработал над тобой и убедил тебя, что есть кто-то, кто любит меня снаружи, кто-то, кто нуждается во мне. Он проницательный судья характера, Берни. Давай, признайся, она наполовину причина, по которой ты застрял в моем деле. Потому что вы думали, что мать и ребенок заслуживают доверия, даже если я этого не делал.

Теперь за мной наблюдал Беккер, ожидая какой-нибудь реакции. Как ни странно, я обнаружил, что совсем не злюсь. Я привык обнаруживать, что в любой момент у меня была только половина правды.

— Так что я не думаю, что она вообще была медсестрой.

— О, она была медсестрой. Она воровала для меня пенициллин, чтобы продать его на черном рынке. Это я познакомил ее с Порошиным». Он пожал плечами. «Я не знал о них двоих какое-то время. Но я не удивился. Как и большинство женщин в этом городе, Траудл любила развлекаться. Мы с ней даже были любовниками какое-то время, но в Вене ничего долго не длится».

— Жена сказала, что вы Порошину капельницу пенициллина дали? Это правда?

— Конечно, я дал ему пенициллин, но не для него. Это было для его сына. У него была спинномозговая лихорадка. Я полагаю, что это настоящая эпидемия. И дефицит антибиотиков, особенно в России. В Советском Союзе не хватает всего, кроме рабочей силы.

«После этого Порошин оказал мне одну или две услуги. Оформил документы, дал мне скидку на сигареты и все такое. Мы стали довольно дружны. И когда люди из Организации созрели для того, чтобы завербовать меня, я рассказал ему обо всем. Почему нет? Я думал, что K/nig и его друзья были кучкой прядильщиков. Но я был счастлив зарабатывать на них деньги, и, честно говоря, я не был особо связан с Организацией, кроме этой странной курьерской работы в Берлин. Однако Порошин очень хотел, чтобы я сблизился с ними, и когда он предложил мне много денег, я согласился попробовать. Но они абсурдно подозрительны, Берни, и когда я выразил некоторую заинтересованность в том, чтобы работать на них, они настояли на том, чтобы я подвергся допросу о моей службе в СС и моем заключении в советском лагере для военнопленных. Их очень беспокоило то, что меня освободили. В то время они ничего об этом не говорили, но, учитывая то, что произошло с тех пор, я думаю, они, должно быть, решили, что не могут мне доверять, и убрали меня с дороги». Беккер закурил одну из своих сигарет и откинулся на спинку жесткого стула.

— Почему вы не сказали об этом полиции?

Он посмеялся. — Думаешь, я этого не сделал? Когда я рассказал им об Организации, эти тупые ублюдки подумали, что я рассказываю им о Подполье Оборотней. Вы знаете, это дерьмо о нацистской террористической группе.

— Так вот откуда у Шилдса появилась идея.

— Щиты? Беккер фыркнул. — Он чертов идиот.

— Хорошо, почему ты не рассказал мне об Организации?

— Как я уже сказал, Берни, я не был уверен, что вас еще не завербовали в Берлине. Экс-крипо, экс-абвер, вы были бы именно тем, что они искали.

Но если бы вы не были в Организации и я бы вам сказал, вы вполне могли бы ходить по Вене, задавая вопросы об этом, и в этом случае вы бы погибли, как два моих деловых партнера. И если бы вы были в Организации, я подумал, что, возможно, это было бы только в Берлине. Здесь, в Вене, ты был бы просто еще одним детективом, хотя я знал его и которому доверял. Ты видишь?'

Я утвердительно хмыкнул и нашел свои собственные сигареты.

— Ты все равно должен был сказать мне.

'Возможно.' Он яростно затянулся сигаретой. — Послушай, Берни. Мое первоначальное предложение остается в силе. Тридцать тысяч долларов, если вы сможете вытащить меня из этой ямы. Так что, если у вас есть что-то в рукаве '

— Вот это, — сказал я, пересекая его. Я предъявил фотографию Мюллера, ту, которая была размером с паспорт. — Вы его узнаете?

— Я так не думаю. Но я уже видел эту фотографию раньше, Берни. По крайней мере, я так думаю. Траудль показал мне его перед тем, как вы приехали в Вену.

'Ой? Она сказала, как она к этому пришла?

— Наверное, Порошин. Он внимательно изучил картину. Нашивки из дубовых листьев на воротнике, серебряная тесьма на плечах. Судя по виду, бригадный фюрер СС.

И вообще, кто это?

«Генрих Мюллер».

— Гестапо Мюллер?

— Официально он мертв, так что я бы хотел, чтобы вы пока помолчали обо всем этом. Я объединился с этим американским агентом из Комиссии по военным преступлениям, который интересуется делом Линдена. Работал в том же отделе.

Судя по всему, пистолет, из которого был убит Линден, принадлежал Мюллеру и использовался для убийства человека, который, как предполагалось, был Мюллером. Что может оставить Мюллера в живых. Естественно, люди из отдела военных преступлений стремятся заполучить Мюллера любой ценой. Что, боюсь, оставит вас в замешательстве, по крайней мере, на данный момент.

— Я был бы не против, если бы он был прочным. Но конкретное место, которое они имеют в виду, зависит от него. Не могли бы вы объяснить, что именно это означает?

— Это значит, что они не готовы сделать ничего, что могло бы отпугнуть Мюллера от Вены.

— Если он здесь.

'Это верно. Поскольку это разведывательная операция, они не готовы допустить к ней военную полицию. Если бы обвинения против вас были сняты сейчас, это могло бы убедить Организацию в том, что дело вот-вот будет возобновлено.

— Так что же мне остается, ради всего святого?

— Этот американский агент, с которым я работаю, пообещал вас отпустить, если мы сможем поставить Мюллера на ваше место. Мы попытаемся выманить его на открытое пространство.

— А пока они просто отпустят суд, может быть, и приговор тоже?

«Это примерно его размер».

— А пока вы просите меня держать рот на замке.

'Что ты можешь сказать? Что Линден, возможно, был убит человеком, который мертв уже три года?

— Это просто так, — Беккер швырнул сигарету в угол комнаты, — чертовски бессердечно.

— Хочешь снять с головы эту биретту? Слушай, они знают о том, что ты сделал в Минске. Они не брезгуют игрой со своей жизнью. Честно говоря, им все равно, качаетесь вы или нет. Это твой единственный шанс, и ты это знаешь.

Беккер угрюмо кивнул. — Хорошо, — сказал он.

Я встал, чтобы уйти, но внезапная мысль остановила меня от того, чтобы идти к двери.

«Интересно, — сказал я, — почему вас выпустили из советского лагеря для военнопленных?»

— Вы были заключенным. Вы знаете, как это было. Всегда боялся, что они узнают, что ты в СС.

— Вот почему я спрашиваю.

Он на мгновение заколебался. Затем он сказал: «Был человек, которого должны были освободить. Он был очень болен и скоро бы умер. Какой смысл было репатриировать его? Он пожал плечами и посмотрел мне прямо в глаза. — Так что я задушил его. Съел немного камфоры, чтобы заболеть, чуть не покончил с собой и занял его место. Он уставился на меня. — Я был в отчаянии, Берни. Ты помнишь, как это было.

'Да, я помню.' Я пытался скрыть свое отвращение, но не смог. — Все равно, если бы ты сказал мне это до сегодняшнего дня, я бы дал тебя повесить. Я потянулся к дверной ручке.

— Еще есть время. Почему нет?

Если бы я сказал ему правду, Беккер не понял бы, о чем я говорю. Вероятно, он думал, что метафизика — это то, что вы используете для производства дешевого пенициллина для черного рынка. Поэтому вместо этого я покачал головой и сказал: «Скажем так, я заключил с кем-то сделку».

Глава 30

Я встретил К/нига в кафе Sperl на Гумпендорфер-штрассе, которое находилось во французском секторе, но близко к Рингу. Это было большое мрачное помещение, которое никак не освещали многочисленные зеркала в стиле ар-нуво на стенах, и в нем стояло несколько бильярдных столов половинного размера. Каждая из них освещалась лампой, которая была прикреплена к пожелтевшему потолку наверху с помощью латунной арматуры, похожей на старую подводную лодку.

К/ниг-терьер сидел недалеко от своего хозяина, как собака на звукозаписывающей компании, наблюдая, как тот играет в одинокую, но вдумчивую игру. Я заказал кофе и подошел к столику.

Он оценил свой удар по тщательно продуманной длине кия, а затем приложил мел к кончику, молча признавая мое присутствие коротким кивком головы.

-- Наш собственный Моцарт особенно любил эту игру, -- сказал он, опуская глаза на войлок. «Несомненно, он нашел это очень подходящим факсимиле очень точного динамизма своего интеллекта». Он устремил взгляд на биток, как снайпер, прицелившийся, и после долгого, кропотливого момента нарезал белый на один красный, а затем на другой. Это второе красное пронеслось вдоль стола, закачалось на краю кармана и, вызвав тихий шепот удовлетворения от его переводчика, ибо не существует более изящного проявления законов гравитации и движения, бесшумно ускользнуло из виду.

«Я, с другой стороны, наслаждаюсь игрой по более чувственным причинам. Мне нравится звук ударов мячей друг о друга и их плавность». Он достал красный из кармана и, к своему удовольствию, положил его на место. «Но больше всего я люблю зеленый цвет. А вы знали, что у кельтов зеленый цвет считается несчастливым? Нет? Они считают, что за зеленым следует черный.

Наверное, потому, что англичане вешали ирландцев за зеленое. Или это были шотландцы? Мгновение К/ниг почти безумно смотрел на поверхность бильярдного стола, словно мог облизать ее своим языком.

— Ты только посмотри на это, — выдохнул он. «Зеленый — цвет амбиций и молодости.

Это цвет жизни и вечного покоя. Requiem aeternam dona eis'

Он неохотно положил кий на скатерть и, вытащив из кармана большую сигару, отвернулся от стола. Терьер в ожидании встал. — Вы сказали по телефону, что у вас есть кое-что для меня. Кое-что важное.'

Я передал ему конверт Белинского. — Извини, что не зелеными чернилами, — сказал я, глядя, как он вытаскивает бумаги. — Вы читаете кириллицу?

К/ниг покачал головой. — Боюсь, с тем же успехом оно может быть и на гэльском. Но он пошел вперед и расстелил бумаги на бильярдном столе, а затем закурил сигару.

Когда собака залаяла, он приказал ей замолчать. «Может быть, вы будете достаточно любезны, чтобы объяснить, на что именно я смотрю?»

«Это подробности диспозиции и методов МВД в Венгрии и Нижней Австрии». Я холодно улыбнулась и села за соседний столик, где официант только что поставил мне кофе.

К/ниг медленно кивнул, еще несколько секунд непонимающе смотрел на бумаги, затем подобрал их, положил в конверт и сунул бумаги в карман пиджака.

— Очень интересно, — сказал он, садясь за мой столик. «Предполагая на мгновение, что они настоящие»

— О, они настоящие, — быстро сказал я.

Он терпеливо улыбнулся, как будто я и не подозревал, насколько долгим процессом должным образом проверяется такая информация. — Если предположить, что они настоящие, — твердо повторил он, — как именно вы их получили?

Пара мужчин подошла к бильярдному столу и начала игру. К/ниг отодвинул свой стул и мотнул головой, чтобы я последовал за ним. — Все в порядке, — сказал один из игроков. «Здесь достаточно места, чтобы пройти». Но мы все равно передвинули стулья. И когда мы отошли от стола на более приличное расстояние, я начал рассказывать ему историю, отрепетированную с Белинским.

Только теперь К/ниг решительно покачал головой и поднял свою собаку, которая игриво лизнула его в ухо.

— Сейчас не то время и не то место, — сказал он. — Но я впечатлен тем, насколько вы были заняты. Он поднял брови и рассеянно наблюдал за двумя мужчинами за бильярдным столом. — Сегодня утром я узнал, что вам удалось раздобыть талоны на бензин для моего друга-медика. Тот, что в больнице общего профиля. Я понял, что он говорил об убийстве Траудла. — И вскоре после того, как мы обсудили и этот вопрос. Я уверен, что это действительно было очень эффективно с вашей стороны. Он пустил дым на собаку, сидящую у него на коленях, которая понюхала, а затем чихнула. «В эти дни в Вене так трудно получить надежные запасы чего-либо».

Я пожал плечами. — Просто нужно знать правильных людей, вот и все.

— Как и вы, мой друг. Он похлопал по нагрудному карману своего зеленого твидового костюма, куда положил документы Белинского. «В этих особых обстоятельствах я чувствую, что должен познакомить вас с кем-то из компании, кто сможет лучше, чем я, оценить качество вашего источника. Кто-то, кто, как это бывает, очень хочет встретиться с вами и решить, как лучше всего использовать человека с вашими навыками и находчивостью. Мы думали подождать несколько недель, прежде чем делать введение, но эта новая информация меняет все. Однако сначала я должен сделать телефонный звонок. Я буду через несколько минут. Он посмотрел в кафе и указал на один из свободных бильярдных столов. — Почему бы вам не сделать несколько выстрелов, пока меня нет?

— Мне не очень нужны игры на ловкость, — сказал я. «Я не доверяю игре, которая зависит от чего-либо, кроме удачи. Таким образом, мне не нужно винить себя, если я проиграю. У меня огромная способность к самообвинениям».

В глазах К/нига появился огонек. — Дорогой мой, — сказал он, вставая из-за стола, — вряд ли это по-немецки.

Я наблюдал, как он прошел в заднюю часть кафе, чтобы позвонить по телефону, а терьер преданно трусил за ним. Мне стало интересно, кому он звонил: тот, кто мог лучше судить о качестве моего источника, мог быть даже Мюллером. Казалось слишком много, чтобы надеяться на так скоро.

Когда К/ниг вернулся через несколько минут, он казался взволнованным. «Как я и думал, — сказал он, с энтузиазмом кивая, — есть кое-кто, кто желает немедленно увидеть этот материал и встретиться с вами. У меня машина снаружи. Пойдем?'

Автомобиль К/нига был черным «мерседесом», как и у Белинского. И, подобно Белинскому, он ехал слишком быстро для безопасности по дороге, которая видела сильный утренний дождь. Я сказал, что лучше опоздать, чем не прийти вовсе, но он не обратил на это внимания. Мое чувство дискомфорта усугублялось собакой Книга, которая сидела на коленях у хозяина и всю дорогу возбужденно лаяла на дорогу впереди, как будто животное указывало, куда мы едем. Я узнал дорогу, которая вела к Зиверинг Студиос, но в тот же момент дорога разветвилась, и мы снова свернули на север, на Гринцингер-аллее.

— Вы знакомы с Гринзингом? К/ниг перекрикивал непрекращающийся лай собаки. Я сказал, что нет. «Тогда вы действительно не знаете венского языка», — предположил он. «Гринзинг славится своим виноделием. Летом все приходят сюда вечером, чтобы зайти в одну из таверн, где продают новый винтаж. Они слишком много пьют, слушают квартет Шраммеля и поют старые песни».

— Звучит очень уютно, — сказал я без особого энтузиазма.

'Да, это. Я сам владею парой виноградников здесь. Всего два небольших поля, которые вы понимаете. Но это начало. У человека должна быть земля, тебе не кажется?

Мы вернемся сюда летом, и тогда вы сами сможете попробовать новое вино.

Кровь Вены.

Гринцинг вовсе не казался пригородом Вены, скорее очаровательной деревушкой. Но из-за близости к столице его уютное загородное очарование почему-то казалось таким же фальшивым, как одна из съемочных площадок, которые они построили в Зиверинге.

Мы ехали вверх по холму по узкой извилистой улочке, которая вела между старыми гостиницами Хеуриге и коттеджными садами, и К/ниг заявлял, как красиво, по его мнению, теперь, когда пришла весна. Но вид такой провинциальности из сборника сказок только возбудил презрение в моих городских частях, и я ограничился угрюмым ворчанием и бормотанием фразы о туристах. Еще одному, привыкшему к многолетнему виду щебня, Гринцинг с его многочисленными деревьями и виноградниками казался очень зеленым. Однако я не упомянул об этом впечатлении из опасения, что оно может спровоцировать К/нига на один из его странных маленьких монологов об этом болезненном цвете.

Он остановил машину перед высокой стеной из желтого кирпича, окружавшей большой выкрашенный в желтый цвет дом и сад, выглядевший так, словно весь день провел в салоне красоты. Сам дом представлял собой высокое трехэтажное здание с высокой мансардной крышей. Помимо яркого цвета, в фасаде была определенная строгость деталей, которая придавала дому официальный вид. Он выглядел довольно богатым сыном ратуши.

Я последовал за К/нигом через ворота и поднялся по безукоризненно окаймленной дорожке к тяжелой дубовой двери с шипами, из тех, что ожидали, что ты будешь держать боевой топор, когда будешь стучать. Мы вошли прямо в дом и оказались на скрипящем деревянном полу, от которого у библиотекаря случился бы сердечный приступ.

К/ниг провел меня в маленькую гостиную, велел подождать там и ушел, закрыв за собой дверь. Я хорошенько огляделся, но особо не на что было смотреть, кроме пасторального вкуса хозяина в отношении мебели. Грубый стол загораживал французское окно, а пара деревенских стульев с колесиками стояла перед пустым камином, размером с шахту. Я сел на чуть более удобную на вид оттоманку и снова завязал шнурки. Затем я вытер пальцы краем потертого коврика. Должно быть, я прождал там безразлично полчаса, прежде чем К/ниг вернулся за мной. Он провел меня через лабиринт комнат и коридоров и вверх по лестнице в заднюю часть дома, с манерой человека, чья куртка обшита дубовыми панелями.

Едва ли заботясь о том, оскорбил я его или нет сейчас, когда я собирался встретиться с кем-то более важным, я сказал: «Если ты поменяешь этот костюм, из кого-то получится замечательный дворецкий».

К/ниг не обернулся, но я услышал, как он обнажил зубы и издал короткий сухой смех. 'Я рад, что вы так думаете. Знаете, хоть я и люблю чувство юмора, но не советовал бы вам проявлять его с генералом. Откровенно говоря, характер у него самый суровый». Он открыл дверь, и мы вошли в светлую, просторную комнату с камином в камине и гектарами пустых книжных полок. У широкого окна, за длинным библиотечным столом, стояла фигура в сером костюме с коротко остриженной головой, которую я наполовину узнал. Мужчина повернулся и улыбнулся, его крючковатый нос безошибочно принадлежал лицу из моего прошлого.

— Привет, Гюнтер, — сказал мужчина.

К/ниг вопросительно посмотрел на меня, а я безмолвно моргнул, глядя на ухмыляющуюся фигуру.

— Вы верите в призраков, герр К/ниг? Я сказал.

'Нет. Ты?'

'Сейчас сделаю. Если я не ошибаюсь, джентльмен у окна был повешен в 1945 году за участие в заговоре с целью убийства фюрера.

— Вы можете оставить нас, Гельмут, — сказал мужчина у окна. К/ниг коротко кивнул, развернулся на каблуках и ушел.

Артур Небе указал на стул перед столом, на котором рядом с очками и перьевой ручкой лежали документы Белинского. — Садись, — сказал он. 'Напиток?' Он посмеялся. — Ты выглядишь так, как будто тебе это нужно.

— Не каждый день мне приходится видеть человека, воскресшего из мертвых, — тихо сказал я.

— Лучше сделайте его большим.

Небе открыла большую резную деревянную тумбу для напитков, открыв мраморную внутреннюю часть, заполненную несколькими бутылками. Он достал бутылку водки и две маленькие рюмки, которые наполнил доверху.

— За старых товарищей, — сказал он, поднимая стакан. Я неуверенно улыбнулась. 'Выпить.

Это не заставит меня снова исчезнуть.

Я выплеснул водку обратно и глубоко вздохнул, когда она ударила меня в живот. — Смерть согласна с тобой, Артур. Ты хорошо выглядишь.

'Спасибо. Я никогда не чувствовал себя лучше.

Я закурил сигарету и оставил ее на губе на некоторое время.

— Минск, не так ли? он сказал. — В 1941 году. Когда мы виделись в последний раз?

'Это верно. Из-за вас меня перевели в Бюро по расследованию военных преступлений.

— Я должен был привлечь вас к ответственности за то, о чем вы просили. Тебя даже застрелили.

— Судя по тому, что я слышал, тем летом вы очень хотели пострелять. Небе пропустил его. — Так почему же вы этого не сделали?

— Ты был чертовски хорошим полицейским. Вот почему.'

— Как и ты. Я сильно затянулся сигаретой. — По крайней мере, ты был им до войны. Что заставило тебя измениться, Артур?

Небе некоторое время наслаждался своим напитком, а затем одним глотком допил его.

— Это хорошая водка, — заметил он тихо, почти про себя. — Берни, не жди, что я буду тебе объяснять. Мне нужно было выполнять приказы, так что либо они, либо я. Убить или быть убитым. Так всегда было с СС. Десять, двадцать, тридцать тысяч после того, как вы подсчитали, что, чтобы спасти свою жизнь, вы должны убить других, тогда число не имеет большого значения или не имеет никакого значения. Это было мое окончательное решение, Берни: окончательное решение насущной проблемы моего выживания. Вам повезло, что от вас никогда не требовалось производить такие же расчеты.

'Благодаря вам.'

Небе скромно пожал плечами, прежде чем указать на разложенные перед ним бумаги. — Я даже рад, что не пристрелил вас, раз уж повидал всю эту толпу. Естественно, этот материал должен быть оценен экспертом, но на первый взгляд кажется, что вы выиграли в лотерею. Тем не менее, я хотел бы услышать больше о вашем источнике.

Я повторил свой рассказ, после чего Небе сказал:

— Как вы думаете, можно ли ему доверять? Ваш русский?

— Он никогда меня раньше не подводил, — сказал я. — Конечно, тогда он просто оформлял для меня бумаги.

Небе снова наполнил наши стаканы и нахмурился.

'Есть проблема?' Я спросил.

— Просто за десять лет, что я знаю тебя, Берни, я не могу найти ничего, что могло бы убедить меня в том, что ты теперь обычный спекулянт.

— Это не должно быть сложнее, чем проблема, с которой я столкнулся, убедив себя, что ты военный преступник, Артур. Или, если уж на то пошло, признать, что ты жив.

Небе улыбнулась. 'У вас есть пункт. Но с таким количеством возможностей, предоставляемых огромным количеством перемещенных лиц, я удивлен, что вы не вернулись к своей старой профессии и снова не стали частным сыщиком.

— Частное расследование и черный рынок не исключают друг друга, — сказал я.

«Хорошая информация — это как пенициллин или сигареты. Это имеет свою цену. И чем лучше, чем больше незаконной информации, тем выше эта цена. Так было всегда. Кстати, мой русский захочет, чтобы ему заплатили».

— Они всегда так делают. Иногда мне кажется, что иваны больше доверяют доллару, чем сами американцы». Небе сцепил руки и провел обоими указательными пальцами по длине своего проницательного носа. Затем он направил их на меня, как будто держал в руках пистолет. — Ты отлично справился, Берни. Действительно очень хорошо. Но, должен признаться, я все еще озадачен.

— Обо мне как о черном Питере?

«Я могу принять идею об этом гораздо легче, чем о том, что вы убьете Траудла Браунштайнера. Убийство никогда не было в твоей компетенции.

— Я не убивал ее, — сказал я. «К/ниг сказала мне сделать это, и я подумал, что смогу, потому что она была коммунисткой. Я научился их ненавидеть, пока был в советском лагере. Даже достаточно, чтобы убить одного. Но когда я подумал об этом, я понял, что не могу этого сделать. Не хладнокровно. Может быть, я и смогла бы это сделать, если бы это был мужчина, а не девушка. Я собирался сказать ему об этом сегодня утром, но когда он поздравил меня с этим, я решил промолчать и присвоить себе заслуги. Я подумал, что там могут быть деньги.

— Значит, ее убил кто-то другой. Как очень интригующе. Вы понятия не имеете, кто, я полагаю?

Я покачал головой.

— Тогда загадка.

— Как и твое воскрешение, Артур. Как именно вам это удалось?

«Боюсь, я не могу взять на себя эту заслугу, — сказал он. «Это было чем-то, что придумали разведчики. В последние несколько месяцев войны они просто подделали послужной список высшего эсэсовского и партийного персонала так, что мы были мертвы. Большинство из нас были казнены за участие в заговоре графа Штауффенберга с целью убить фюрера. Ну, а что еще за сотня или около того казней в списке, который уже насчитывает тысячи имен? А потом некоторых из нас числили погибшими при бомбардировке или в боях за Берлин. Дальше оставалось только сделать так, чтобы эти записи попали в руки американцев.

«Поэтому эсэсовцы перевезли записи на бумажную фабрику недалеко от Мюнхена, а владельцу, хорошему нацисту, было приказано подождать, пока амис не окажутся у его порога, прежде чем он начнет что-либо уничтожать». Небе засмеялся. «Помню, я читал в газете, как довольны собой были Эмисы. Какой переворот, по их мнению, они совершили. Конечно, большая часть того, что они засняли, была достаточно подлинной. Но для тех из нас, кто подвергался наибольшему риску из-за их нелепых расследований военных преступлений, это дало реальную передышку и достаточно времени, чтобы установить новую личность.

Нет ничего лучше, чем быть мертвым за то, что дал кому-то маленькую комнату. Он снова рассмеялся. — В любом случае, этот их Центр документов США в Берлине все еще работает на нас.

'Что ты имеешь в виду?' — спросил я, задаваясь вопросом, узнаю ли я что-нибудь, что прольет свет на то, почему был убит Линден. Или, может быть, он просто обнаружил, что записи были подделаны до того, как попали в руки союзников?

Разве этого не было достаточно, чтобы оправдать его убийство?

— Нет, на данный момент я сказал достаточно. Небе выпил еще водки и оценивающе облизал губы. «В интересное время мы живем, Берни. Мужчина может быть кем угодно. Возьми меня: меня зовут Нольде, Артур Нольде, и я делаю вино в этом поместье. Воскрес, ты сказал. Ну, ты не так далеко от этого. Только наши мертвые нацисты воскресают нетленными. Мы изменились, мой друг. Это русские носят черные шляпы и пытаются захватить город. Теперь, когда мы работаем на американцев, мы хорошие мальчики. Доктор Шнайдер, это человек, который создал Организацию с помощью их CIC, он регулярно встречается с ними в нашей штаб-квартире в Пуллахе. Он даже был в Соединенных Штатах, чтобы встретиться с их госсекретарем. Вы можете себе это представить? Высокопоставленный немецкий офицер, работающий с номером два президента? Вы не становитесь более неподкупным, по крайней мере, в наши дни.

— Если вы не возражаете, — сказал я, — мне трудно думать об амисах как о святых.

Когда я вернулся из России, моя жена получала дополнительный паек от американского капитана. Иногда мне кажется, что они ничем не лучше Иванов.

Небе пожал плечами. — Ты не единственный в Организации, кто так думает, — сказал он.

— Но, со своей стороны, я никогда не слышал, чтобы Иваны спрашивали разрешения у дамы или давали ей сначала несколько плиток шоколада. Это животные. Он улыбнулся, когда ему в голову пришла мысль. — Тем не менее я признаю, что некоторые из этих женщин должны быть благодарны русским. Если бы не они, они, возможно, никогда бы не узнали, на что это похоже».

Это была плохая шутка и безвкусная, но я все равно рассмеялся вместе с ним. Я все еще достаточно нервничал из-за Небе, чтобы составить ему хорошую компанию.

— Так что вы сделали со своей женой и этим американским капитаном? — спросил он, когда его смех утих.

Что-то заставило меня проверить себя, прежде чем я ответил. Артур Небе был умным человеком.

До войны, будучи начальником криминальной полиции, он был самым выдающимся полицейским Германии. Было бы слишком рискованно давать ответ, предполагающий, что я хотел убить капитана американской армии. Небе видел общие факторы, достойные изучения, там, где другие люди видели только руку капризного бога. Я слишком хорошо знал его, чтобы поверить, что он забыл, как однажды поручил Беккеру расследовать убийство, которое я вел. Любой намек на связь, пусть даже случайную, между смертью одного американского офицера, повлиявшей на Беккера, и смертью другого, повлиявшей на меня, и я не сомневался, что Небе отдал бы приказ убить меня. Один американский офицер был достаточно плох. Два было бы слишком большим совпадением. Поэтому я пожал плечами, закурил и сказал: «Что вы можете сделать, кроме как убедиться, что это она, а не он, получит пощечину? Американские офицеры не любят, когда их бьют, особенно фрицы. Это одна из маленьких привилегий завоевания, что вам не нужно терпеть никакого дерьма от вашего поверженного врага. Я не могу себе представить, чтобы вы забыли об этом, герр группенфнрер. Ты из всех людей.

Я наблюдал за его ухмылкой с повышенным любопытством. Это была хитрая улыбка на лице старого лиса, но его зубы выглядели вполне настоящими.

— Это было очень мудро с твоей стороны, — сказал он. «Не годится убивать американцев». Подтвердив, что я нервничаю из-за него, он добавил после долгой паузы: — Вы помните Эмиля Беккера?

Было бы глупо пытаться изобразить затянувшееся запоминание. Он знал меня лучше, чем это.

— Конечно, — сказал я.

— Это его подружку К/ниг велел тебе убить. Во всяком случае, одна из его подружек.

— Но К/ниг сказал, что она из МВД, — нахмурился я.

— Так и было. Так было с Беккером. Он убил американского офицера. Но не раньше, чем он попытался проникнуть в Организацию.

Я медленно покачал головой. — Мошенник, может быть, — сказал я, — но я не вижу в Беккере одного из шпионов Ивана. Небе настойчиво кивнул. — Здесь, в Вене? Он снова кивнул.

— Он знал, что ты жив?

'Конечно, нет. Время от времени мы использовали его для небольшой курьерской работы. Это была ошибка. Беккер был спекулянтом, как и ты, Берни. Скорее успешный, как это бывает. Но у него были заблуждения относительно собственной ценности для нас. Он думал, что находится в центре очень большого пруда. Но он и близко не стоял.

Откровенно говоря, если бы посреди него упал метеорит, Беккер даже не заметил бы чертовой ряби.

— Как вы узнали о нем?

— Его жена рассказала нам, — сказал Небе. «Когда он вернулся из советского лагеря для военнопленных, наши люди в Берлине послали кого-то к нему домой, чтобы узнать, сможем ли мы завербовать его в Орг. Что ж, они скучали по нему, и к тому времени, как они поговорили с женой Беккера, он ушел из дома и жил здесь, в Вене. Жена рассказала им о связях Беккера с русским полковником МВД. Но по той или иной причине на самом деле это была полнейшая кровавая неэффективность, прошло довольно много времени, прежде чем эта информация дошла до нас здесь, в венском отделе. А к тому времени его завербовал один из наших сборщиков.

— Так где он сейчас?

— Здесь, в Вене. В тюрьме. Американцы судят его за убийство, и он наверняка будет повешен.

— Должно быть, вам это удобно, — сказал я, немного вытянув шею. — Слишком удобно, если вы спросите меня.

— Профессиональный инстинкт, Берни?

— Лучше просто назовите это догадкой. Таким образом, если я ошибаюсь, это не выставит меня любителем».

— Все еще доверяешь своей интуиции, а?

— Особенно теперь, когда у меня снова что-то внутри них, Артур. Вена жирный город после Берлина.

— Так вы думаете, мы убили американца?

— Это будет зависеть от того, кем он был, и от того, была ли у тебя веская причина. Тогда все, что вам нужно сделать, это убедиться, что они получили чье-то пальто для этого. Кто-то, кого вы, возможно, захотите убрать с дороги. Таким образом, вы могли поразить двух мух одним ударом. Я прав?'

Небе немного склонил голову набок. 'Возможно. Но никогда не пытайтесь напомнить мне, насколько вы были хорошим детективом, сделав такую глупость, как доказательство. Это все еще очень больной вопрос для некоторых людей в этом разделе, поэтому, возможно, будет лучше, если вы вообще прибьете к этому свой клюв.

— Знаешь, если тебе действительно хочется поиграть в детектива, ты мог бы дать нам свой совет, как нам найти одного из наших пропавших без вести. Его зовут доктор Карл Хейм, и он дантист. Пара наших людей должна была отвезти его в Пуллах сегодня рано утром, но когда они подошли к его дому, его не было видно. Конечно, он мог просто пойти на местное лечение, — Небе имел в виду экскурсию по барам, — но в этом городе всегда есть вероятность, что его схватили Иваны. Здесь работает пара внештатных банд, которые работают у русских. Взамен они получают уступки в продаже сигарет на черном рынке. Насколько нам удалось выяснить, обе эти банды подчиняются русскому полковнику Беккера. Вероятно, именно так он и получил большую часть своих припасов.

«Конечно», — сказал я, встревоженный этим последним разоблачением причастности Беккера к полковнику Порошину. 'Что ты хочешь чтобы я сделал?'

— Поговори с К/нигом, — распорядился Небе, — дай ему совет, как ему попытаться найти Хейма. Если у тебя будет время, ты мог бы даже помочь ему.

— Это достаточно просто, — сказал я. 'Что-нибудь еще?'

— Да, я бы хотел, чтобы вы пришли сюда завтра утром. Есть один из наших людей, специализирующийся на всех вопросах, касающихся МВД. У меня такое чувство, что он будет особенно заинтересован поговорить с вами об этом вашем источнике. Скажем, в десять часов?

— Десять часов, — повторил я.

Небе встал и обошел стол, чтобы пожать мне руку. — Приятно видеть старое лицо, Берни, даже если оно похоже на мою совесть.

Я слабо улыбнулась и сжала его руку. — Что было, то прошло, — сказал я.

— Именно так, — сказал он, опуская руку мне на плечо. 'Тогда до завтра.

К/ниг отвезет тебя обратно в город. Небе открыл дверь и повел их вниз по лестнице обратно к передней части дома. — Мне жаль слышать об этой проблеме с вашей женой. Если хочешь, я мог бы устроить так, чтобы она прислала тебе PX.

— Не беспокойтесь, — быстро сказал я. Меньше всего мне хотелось, чтобы кто-нибудь из Организации появился в моей квартире в Берлине и задал Кирстен неудобные вопросы, на которые она не знала бы, как ответить. «Она работает в американском кафе и получает все необходимое ей PX».

В коридоре мы нашли К/нига, играющего со своей собакой.

— Женщины, — рассмеялся Небе. — Это женщина купила К/нигу его собаку, не так ли, Хельмут?

— Да, герр генерал.

Небе наклонился, чтобы пощекотать живот собаки. Он перевернулся и покорно поддался пальцам Небе.

— А ты знаешь, почему она купила ему собаку? Я заметил смущенную улыбку К/нига и почувствовал, что Небе собирается пошутить. «Чтобы научить мужчину послушанию».

Я рассмеялся вместе с ними двумя. Но всего через несколько дней более близкого знакомства с К/нигом я подумал, что Лотте Хартманн с таким же успехом научила бы своего парня читать Тору.

Глава 31

Когда я вернулся в свою комнату, небо было серым. Я услышал, как дождь стучал по французским окнам, а через несколько секунд раздалась короткая вспышка и громкий раскат грома, отчего голуби на моей террасе полетели в укрытие. Я стоял и смотрел, как буря раскачивала деревья и заливала стоки, выбрасывая из атмосферы всю ее избыточную электрическую энергию, пока воздух снова не стал чистым и комфортным.

Через десять минут на деревьях запели птицы, словно празднуя очистительный шквал. Казалось, в этом быстром климатическом излечении им есть чему позавидовать, и мне хотелось, чтобы напряжение, которое я чувствовал на собственных нервах, было снято так же легко. Стараясь быть на шаг впереди всей лжи, в том числе и моей собственной, я быстро исчерпал свою изобретательность и рисковал потерять темп всего дела. Не говоря уже о моей жизни.

Было около восьми часов, когда я позвонил Белинскому в «Захер», отель на Филармоникерштрассе, реквизированный военными. Я думал, что уже слишком поздно его ловить, но он был там. Он звучал расслабленно, как будто с самого начала знал, что Организация клюнет на его приманку.

— Я сказал, что позвоню, — напомнил я ему. — Немного поздно, но я был занят.

'Без проблем. Они его купили? Информация?'

«Черт возьми, я чуть руку не оторвал. К/ниг отвез меня в дом в Гринцинге. Возможно, это их штаб-квартира здесь, в Вене, я не уверен. Это, конечно, достаточно грандиозно.

'Хороший. Вы видели что-нибудь о Мюллере?

'Нет. Но я видел кое-кого еще.

'Ой? И кто это был? Голос Белинского стал холодным.

«Артур Небе».

«Небе? Вы в этом уверены? Теперь он был взволнован.

— Конечно, я уверен. Я знал Небе до войны. Я думал он мертв. Но сегодня днем мы проговорили почти час. Он хочет, чтобы я помог К/нигу найти нашего друга-дантиста и вернулся в Гринзинг на встречу завтра утром, чтобы обсудить любовные письма твоего русского. У меня есть предчувствие, что Мюллер будет там.

— Как вы это понимаете?

— Небе сказал, что там будет кто-то, кто специализируется на всех вопросах, касающихся МВД.

— Да, исходящее от Артура Небе, это описание вполне подходит Мюллеру. Во сколько эта встреча?

'Десять часов.'

— Это дает мне только сегодняшний вечер, чтобы привести все в порядок. Дайте мне подумать.

Он так долго молчал, что мне стало интересно, он все еще на линии. Но потом я услышал, как он глубоко вздохнул. — Как далеко дом от дороги?

— Двадцать или тридцать метров спереди и с северной стороны. За домом на юге находится виноградник. Я не могу сказать вам, как далеко дорога с той стороны.

Между домом и виноградником есть ряд деревьев. Несколько хозяйственных построек. Я дал ему направление к дому, насколько я его помнил.

— Хорошо, — сказал он бодро. — Вот что мы сделаем. После десяти мои люди окружат это место на почтительном расстоянии. Если Мюллер там, подайте нам сигнал, и мы подойдем и подберем его. Это будет трудная часть, потому что они будут внимательно следить за вами. Пока вы были там, вы случайно не пользовались туалетом?

— Нет, но я прошел мимо одного на первом этаже. Если встреча состоится в библиотеке, где я встретил Небе, а я думаю, что она будет, то она будет использоваться. Он выходит на север, в сторону Йозефштадта и дороги. И вот окно с бежевыми рулонными шторами. Возможно, я мог бы использовать слепой сигнал.

Наступило еще одно короткое молчание. Затем он сказал: «В двадцать минут первого или как можно ближе вы идете в музыкальную комнату. Когда вы находитесь там, вы опускаете жалюзи и считаете пять секунд, а затем поднимаете их на пять секунд. Сделайте это три раза. Я буду наблюдать за этим местом в бинокль, и когда я увижу ваш сигнал, я трижды посигналю в машине. Это будет сигналом для моих людей двигаться вперед. Затем вы присоединяетесь к митингу, сидите смирно и ждите кавалерию.

— Звучит достаточно просто. Как-то уж слишком просто.

— Слушай, фриц, я бы посоветовал тебе высунуть свою задницу из окна и свистнуть Дикси, но это может привлечь внимание. Он раздраженно вздохнул. — Для такого налета нужно много документов, Гюнтер. Я должен разработать кодовые имена и получить все виды специальных разрешений для крупной полевой операции. А затем проводится расследование, если все это окажется ложной тревогой. Надеюсь, вы правы насчет Мюллера. Знаешь, я буду всю ночь устраивать эту маленькую вечеринку.

— Это действительно сбивает с ног, — сказал я. — Это я на пляже, а ты жалуешься на песок в масле. Ну, я действительно в бешенстве от твоих чертовых бумаг.

Белинский рассмеялся. — Давай, краут. Не горюй по этому поводу. Я просто имел в виду, что было бы хорошо, если бы мы могли быть уверены, что Мюллер будет там. Будь благоразумен. Мы до сих пор не знаем наверняка, является ли он частью организации Организации в Вене.

— Конечно, — солгал я. «Сегодня утром я пошел в полицейскую тюрьму и показал Эмилю Беккеру один из снимков Мюллера. Он сразу идентифицировал его как человека, который был с К/нигом, когда он попросил Беккера попытаться найти капитана Линдена. Если Мюллер просто не любит Книга, это значит, что он должен быть частью Венской секции Организации.

— Черт, — сказал Белинский, — почему я не додумался сделать это? Это так просто. Он уверен, что это был Мюллер?

— Никаких сомнений. Я держал его в таком состоянии какое-то время, пока не был уверен в нем. — Хорошо, замедли кровь. На самом деле Беккер его вообще не опознал. Но он уже видел эту фотографию. Траудль Браунштейнер показала ему это. Я просто хотел удостовериться, что это не ты дал ей это.

— Ты все еще не доверяешь мне, не так ли, немец?

«Если я собираюсь пойти ради вас в логово льва, я имею право заранее проверить ваше зрение».

«Да, но это все еще оставляет нас с проблемой, где Траудл Браунштайнер раздобыл фотографию гестапо Мюллера».

— От полковника Порошина из МВД, я ожидаю. Здесь, в Вене, он уступил Беккеру сигареты в обмен на информацию и случайные похищения.

Когда к Беккеру обратилась Организация, он рассказал обо всем Порошину и согласился попытаться выяснить все, что можно. После ареста Беккера Траудль стал их посредником. Она просто выдавала себя за его девушку.

— Ты знаешь, что это значит, фриц?

— Значит, иваны охотятся и за Мюллером, да?

— А вы думали, что будет, если они его поймают? Откровенно говоря, маловероятно, что он предстанет перед судом в Советском Союзе. Как я уже говорил, Мюллер специально изучил методы советской полиции. Нет, русские хотят Мюллера, потому что он может быть им очень полезен. Он мог, например, рассказать им, кто все агенты гестапо в НКВД. Людей, которые, вероятно, до сих пор на местах в МВД».

— Будем надеяться, что он будет там завтра.

— Ты лучше скажи мне, как найти это место.

Я дал ему четкие указания и велел не опаздывать. — Эти ублюдки меня пугают, — объяснил я.

— Эй, ты хочешь кое-что узнать? Все вы, фрицы, меня пугаете. Но не так сильно, как русские». Он усмехнулся так, что мне это почти начало нравиться. — До свидания, фриц, — сказал он, — и удачи.

Затем он повесил трубку, оставив меня смотреть на мурлыкающую трубку с странным ощущением, что бестелесный голос, с которым я разговаривал, не принадлежал ничему, кроме моего собственного воображения.

Глава 32

Дым поднимался к сводчатому потолку ночного клуба, как самый густой туман преисподней. Он окружал одинокую фигуру Белинского, как Бела Лугоши, вышедший из кладбища, когда он подошел к столу, за которым я сидел. Группа, которую я слушал, могла держать ритм не хуже одноногого чечеточника, но каким-то образом ему удавалось ходить в ритме, который она генерировала. Я знал, что он все еще сердится на меня за то, что я сомневаюсь в нем, и что он прекрасно понимает, как я даже сейчас пытался понять, почему он не догадался показать фотографию Мюллера Беккеру. Так что я не очень удивился, когда он схватил меня за волосы и дважды ударил меня головой о стол, сказав, что я просто подозрительный фриц. Я встал и, пошатываясь, побрел от него к двери, но обнаружил, что мой выход заблокирован Артуром Небе. Его присутствие там было настолько неожиданным, что я на мгновение не смог устоять перед тем, как Небе схватил меня за оба уха и ударил головой о дверь один раз, а потом еще раз на удачу, сказав, что если я не убил Траудла Браунштайнера, то, возможно, мне следовало бы узнать, у кого было. Я вырвал голову из его рук и сказал, что с таким же успехом мог бы догадаться, что имя Румпельштильцхена было Румпельштильцхен.

Я снова неохотно покачал головой и сильно моргнул в темноте. В дверь снова постучали, и я услышал полушепотом голос.

'Кто это?' — сказала я, потянувшись к ночнику, а затем к своим часам. Имя не произвело на меня никакого впечатления, когда я спустил ноги с кровати и пошел в гостиную.

Я все еще ругался, когда открыл дверь немного шире, чем было безопасно. Лотте Хартманн стояла в коридоре, в блестящем черном вечернем платье и каракулевой куртке, которую я помнил на ней с нашего последнего совместного вечера. У нее был вопросительный, дерзкий вид в ее глазах.

'Да?' Я сказал. 'Что это такое? Что ты хочешь?'

Она фыркнула с холодным презрением и слегка толкнула дверь рукой в перчатке, так что я вернулся в комнату. Она вошла, закрыла за собой дверь и, опершись на нее, огляделась, а мои ноздри немного размялись благодаря запаху дыма, алкоголя и духов, которые она несла на своем продажном теле. — Извини, если я разбудила тебя, — сказала она. Она смотрела не столько на меня, сколько на комнату.

— Нет, — сказал я.

Теперь она совершила небольшое путешествие по полу, заглянув в спальню, а затем в ванную. Она двигалась с легкой грацией и так же уверенно, как любая женщина, привыкшая к постоянному ощущению, что взгляд мужчины устремлен на ее зад.

— Ты прав, — усмехнулась она, — мне совсем не жаль. Знаешь, это место не так уж плохо, как я думал.

'Вы не знаете который час?'

'Очень поздно.' Она хихикнула. — Ваша хозяйка меня совсем не впечатлила. Так что мне пришлось сказать ей, что я твоя сестра и что я проделала весь этот путь из Берлина, чтобы сообщить тебе плохие новости. Она снова хихикнула.

— И ты это?

Она на мгновение надулась. Но это был всего лишь акт. Она все еще слишком забавлялась собой, чтобы сильно обижаться. «Когда она спросила меня, есть ли у меня багаж, я сказал, что русские украли его в поезде. Она была чрезвычайно сочувствующей, и действительно довольно милой. Надеюсь, ты не будешь другим.

'Ой? Я думал, поэтому ты здесь. Или отряд нравов снова доставляет тебе проблемы?

Она игнорировала оскорбление, всегда предполагая, что она вообще потрудилась его заметить.

— Ну, я как раз возвращался домой из бара «Флоттенбар» на Мариахильферштрассе, ты знаешь?

Я ничего не сказал. Я закурил сигарету и прижал ее к уголку рта, чтобы не прорычать на нее что-то.

— Во всяком случае, это недалеко отсюда. И я подумал, что просто зайду. Вы знаете, тон ее стал мягче и соблазнительнее, я не успела вас как следует отблагодарить, - она на секунду повисла в воздухе, и мне вдруг захотелось, чтобы я была в халате, - за то, что вытащил меня из этой маленькой неприятности с Иванами. Она развязала ленту на куртке и позволила ей соскользнуть на пол. — Ты даже не предложишь мне выпить?

— Я бы сказал, что с тебя достаточно. Но я пошел дальше и все равно нашел пару стаканов.

— Вы не думаете, что хотели бы узнать это сами? Она легко рассмеялась и села без малейшего намека на неустойчивость. Она выглядела из тех, кто может вводить вещество в вену и при этом ходить по меловой линии без малейшей икоты.

— Вам что-нибудь нужно? Я поднял стакан водки, задавая вопрос.

«Возможно, — задумчиво сказала она, — после того, как я выпью».

Я протянул ей напиток и быстро опустил один в низ живота, чтобы удержать крепость. Я сделал еще одну затяжку и надеялся, что она наполнит меня достаточно, чтобы выгнать ее.

— Что случилось? — сказала она почти торжествующе. — Я заставляю тебя нервничать или что?

Я догадался, что это, наверное, что-то. — Не я, — сказал я, — только моя пижама.

Они не привыкли к смешанной компании.

«По их внешнему виду я бы сказал, что они больше привыкли смешивать бетон». Она взялась за одну из моих сигарет и выпустила струйку дыма прямо мне в пах.

— Я мог бы избавиться от них, если бы они тебе мешали, — глупо сказал я. Мои губы были сухими, когда они снова затянулись сигаретой. Хотел я, чтобы она ушла, или нет? У меня не очень хорошо получилось вышвырнуть ее за ее прекрасное маленькое ухо.

— Давай сначала немного поговорим. Почему бы тебе не сесть?

Я сел, радуясь, что все еще могу согнуться посередине.

«Хорошо, — сказал я, — как насчет того, чтобы сказать мне, где сегодня вечером твой бойфренд?»

Она поморщилась. — Нехорошая тема, Персей. Выберите другой.

— У вас двоих есть погремушка?

Она застонала. 'Должны ли мы?'

Я пожал плечами. «Меня это не сильно чешется».

«Этот человек ублюдок, — сказала она, — но я все равно не хочу об этом говорить.

Особенно сегодня.

— Что такого особенного в сегодняшнем дне?

«Я получил роль в кино».

«Поздравляю. Какова роль?

«Это английский фильм. Не очень большая часть, понимаете. Но в нем будут большие звезды. Я играю роль девушки в ночном клубе».

— Ну, это звучит достаточно просто.

«Разве это не захватывающе?» — взвизгнула она. «Я играю с Орсоном Уэллсом».

— Парень из Войны миров?

Она безразлично пожала плечами. «Я никогда не видел этот фильм».

'Забудь это.'

«Конечно, они на самом деле не уверены в Уэллсе. Но они считают, что у них есть хороший шанс уговорить его приехать в Вену.

— Мне все это кажется очень знакомым.

'Что это такое?'

— Я даже не знал, что ты актриса.

— Ты хочешь сказать, что я тебе не говорил? Послушай, эта работа в «Ориентал» всего лишь временная.

— Кажется, у тебя неплохо получается.

— О, я всегда хорошо обращался с числами и деньгами. Раньше я работал в местном налоговом управлении. Она наклонилась вперед, и выражение ее лица стало слишком насмешливым, как будто она собиралась расспросить меня о моих деловых расходах на конец года.

— Я хотела спросить тебя, — сказала она, — в ту ночь, когда ты уронил всю эту мышь. Что ты пытался доказать?

'Доказывать? Я не уверен, что понимаю вас.

'Нет?' Она увеличила свою улыбку на пару ступеней, чтобы бросить на меня знающий, заговорщический взгляд. — Я вижу много странностей, мистер. Я узнаю типы. Однажды я даже собираюсь написать об этом книгу. Как Франц Йозеф Галль. Вы когда-нибудь слышали о нем?

— Не могу сказать, что есть.

— Он был австрийским врачом, который основал науку френологию. Вы слышали об этом, не так ли?

— Конечно, — сказал я. — А что ты можешь сказать по шишкам, которые у меня на голове?

— Я могу сказать, что вы не из тех, кто отказывается от таких денег без уважительной причины. Она вытянула бровь шашечника на свой гладкий лоб. — У меня есть идея и на этот счет.

— Давай послушаем, — призвал я и налил себе еще глоток. «Может быть, вы научитесь читать мои мысли лучше, чем мой череп».

«Не веди себя так, чтобы тебя заполучить, — сказала она мне. — Мы оба знаем, что ты такой человек, который любит производить впечатление.

— А я? Произвести впечатление?'

'Я здесь, не так ли? Что вам нужно, Тристан и Изольда?

Вот так. Она думала, что я потерял деньги ради нее. Чтобы выглядеть как большая шишка.

Она допила свой стакан, встала и вернула его мне. — Налей мне еще твоего любовного зелья, пока я пудрю нос.

Пока она была в ванной, я не слишком твердой рукой наполнил стаканы. Женщина мне не особенно нравилась, но я ничего не имел против ее тела: оно было просто прекрасно. У меня была идея, что моя голова будет возражать этому маленькому жаворонку, когда мое либидо отпустит контроль, но в тот конкретный момент я ничего не мог сделать, кроме как сидеть сложа руки и наслаждаться полетом. Тем не менее, я был не готов к тому, что произошло дальше.

Я слышал, как она открыла дверь в ванную и сказала что-то обычное о духах, которыми она пользовалась, но когда я обернулась с напитками, я увидела, что духи — это все, что на ней было. На самом деле она не сняла свои туфли, но мне потребовалось некоторое время, чтобы проследить путь вниз, мимо ее грудей и равнобедренного лобка. Если не считать этих высоких каблуков, Лотте Хартманн была голой, как клинок убийцы, и, возможно, столь же коварной.

Она стояла в дверях моей спальни, свесив руки на голые бедра, сияя от восторга, когда мой язык облизывал мои губы слишком явно, чтобы я мог подумать о том, чтобы использовать его на ком-то еще, кроме нее. Может быть, я мог бы прочесть ей маленькую напыщенную лекцию. В свое время я повидал достаточно обнаженных женщин, некоторые из них тоже были в хорошей форме. Я должен был отбросить ее назад, как рыбу, но выступивший на моих ладонях пот, раздувшиеся ноздри, ком в горле и тупая, настойчивая боль в паху сказали мне, что у machina были другие мысли относительно следующий курс действий, чем бог, который назвал его домом.

Обрадовавшись произведенному на меня эффекту, Лотта счастливо улыбнулась и взяла у меня из рук стакан.

«Надеюсь, вы не возражаете, что я раздеваюсь, — сказала она, — только платье дорогое, и у меня было странное чувство, что вы вот-вот сорвете его с моей спины».

«Почему я должен возражать? Не то чтобы я еще не дочитал вечернюю газету.

Во всяком случае, мне нравится, когда в доме есть обнаженная женщина. Я наблюдал, как слегка покачивалась ее задница, когда она лениво прошла в другой конец гостиной, где проглотила свой напиток и уронила пустой стакан на диван.

Внезапно мне захотелось увидеть, как ее попка трясется, как желе, на моем животе. Она, казалось, почувствовала это и, наклонившись вперед, ухватилась за радиатор, как борец, тянущийся за канаты ринга в своем углу. Затем она встала, немного расставив ноги, и спокойно встала спиной ко мне, словно ожидая совершенно ненужного личного досмотра. Она оглянулась через плечо, согнула ягодицы и снова повернулась лицом к стене.

У меня были более красноречивые приглашения, но из-за того, что в ушах гудела кровь и бились те немногие клетки мозга, которые еще не были затронуты алкоголем или адреналином, я действительно не мог вспомнить, когда. Наверное, мне было все равно. Я сорвал с себя пижаму и поплелся за ней.

Я уже недостаточно молод и недостаточно худ, чтобы делить односпальную кровать с чем-то, кроме похмелья или сигареты. Так что, возможно, чувство неожиданности разбудило меня от неожиданно приятного сна около шести часов. Лотта, которая в противном случае могла бы доставить мне беспокойную ночь, больше не лежала у меня на сгибе руки, и на короткий счастливый миг я подумал, что она, должно быть, ушла домой. Именно тогда я услышал тихое, сдавленное всхлипывание, доносившееся из гостиной. Неохотно я выскользнул из-под одеяла в пальто и пошел посмотреть, что случилось.

Все еще голая, Лотта свернулась клубочком на полу у батареи, где было тепло. Я присел рядом с ней на корточки и спросил, почему она плачет. Крупная слеза скатилась по испачканной щеке и повисла на верхней губе полупрозрачной бородавкой. Она слизнула его и понюхала, когда я протянул ей свой носовой платок.

'А тебе какое дело?' — сказала она с горечью. — Теперь, когда ты повеселился.

Она была права, но я пошел дальше и запротестовал, достаточно из вежливости. Лотте выслушала меня, и когда ее тщеславие было удовлетворено, она попробовала кривую улыбку, которая напомнила мне о том, как веселится несчастный ребенок, когда вы отдаете ему 50 пфеннигов или жевательную монетку.

— Ты очень милый, — наконец позволила она и вытерла красные глаза. — Теперь я буду в порядке, спасибо.

— Ты хочешь рассказать мне об этом?

Лотте взглянула на меня краем глаза. — В этом городе? Лучше сначала скажите мне ваши расценки, доктор. Она высморкалась, а затем издала короткий глухой смешок. — Из тебя мог бы получиться хороший врач.

— Вы мне кажетесь совершенно в здравом уме, — сказал я, помогая ей сесть в кресло.

— Я бы не стал на это ставить.

— Это твой профессиональный совет? Я закурил пару сигарет и протянул ей одну. Она курила отчаянно и без особого удовольствия.

«Это мой совет как женщине, которая достаточно безумна, чтобы закрутить роман с мужчиной, который только что отвесил ей пощечину, как цирковой клоун».

К/ниг? Я никогда не считал его склонным к насилию».

«Если он кажется учтивым, то это всего лишь морфий, который он употребляет».

— Он наркоман?

— Я точно не знаю, наркоман ли он. Но что бы он ни делал, пока служил в СС, ему нужен был морфий, чтобы пережить войну».

— Так почему же он приклеил тебя?

Она яростно закусила губу. «Ну, это было не потому, что он думал, что мне не помешало бы немного цвета».

Я смеялся. Я должен был передать это ей, она была жесткой. Я сказал: «По крайней мере, не с таким загаром». Я поднял каракулевую куртку с пола, куда она ее уронила, и накинул ей на плечи. Лотте прижала его к горлу и горько улыбнулась.

«Никто не кладет руку мне на челюсть, — сказала она, — если он когда-нибудь захочет положить руку на другое место. Сегодня был первый и последний раз, когда он дал мне пару пощечин, так что помогите мне. Она выпустила дым из ноздрей яростно, как дракон. «Полагаю, это то, что вы получаете, когда пытаетесь кому-то помочь».

— Кому помочь?

«К/ниг пришел в «Ориентал» вчера около десяти вечера, — объяснила она. «Он был в скверном настроении, и когда я спросил его, почему, он спросил, помню ли я дантиста, который приходил в клуб и немного играл в азартные игры». Она пожала плечами. — Ну, я его запомнил. Плохой игрок, но уж точно не настолько плохой, как тебе нравится притворяться. Ее глаза неуверенно метнулись ко мне.

Я кивнул, настойчиво. 'Продолжать.'

«Хельмут хотел знать, был ли доктор Хейм, дантист, здесь последние пару дней. Я сказал ему, что не думаю, что он был. Затем он попросил меня спросить некоторых девушек, помнят ли они, что он был там. Ну, была одна конкретная девушка, с которой я сказал, что он обязательно должен поговорить. Немного неудачный случай, но довольно с этим. Врачи всегда шли за ней. Я думаю, это потому, что она всегда выглядела немного более уязвимой, а некоторым мужчинам это очень нравится. Так получилось, что она сидела в баре, и я указал на нее ему.

Я почувствовал, как мой желудок превращается в зыбучий песок. — Как звали эту девушку? Я спросил.

— Вероника-то, — сказала она и, заметив мое беспокойство, добавила: — Почему? Ты знаешь ее?'

— Немного, — сказал я. 'Что случилось потом?'

«Гельмут и один из его друзей взяли Веронику по соседству».

— В шляпный магазин?

'Да.' Теперь ее голос был мягким и немного пристыженным. — Вспыльчивость Гельмута, — она вздрогнула при воспоминании об этом, — я встревожился. Вероника приятная девушка. Тупой, но милый, знаете ли. У нее была немного тяжелая жизнь, но у нее много мужества.

Возможно, слишком много для ее же блага. Я подумал, что с Гельмутом, каким он был, в каком он был настроении, было бы лучше, если бы она сказала ему, знает она что-нибудь или нет, и сказала бы ему быстро. Он не очень терпеливый человек. На случай, если он станет противным. Она поморщилась. «Не так уж много поворотов, когда ты знаешь Гельмута».

«Поэтому я пошел за ними. Вероника плакала, когда я их нашел. Они уже довольно сильно избили ее. Ей было достаточно, и я сказал им прекратить это.

Это было, когда он ударил меня. Дважды.' Она схватилась за щеки, как будто боль осталась с воспоминанием. «Затем он вытолкнул меня в коридор и велел заниматься своими делами и держаться подальше от его».

— Что произошло после этого?

Я зашел в Ladies, пару баров и пришел сюда, в таком порядке».

— Ты видел, что случилось с Вероникой?

— Они ушли вместе с ней, Гельмут и другой мужчина.

— Вы имеете в виду, что ее куда-то увезли?

Лотте мрачно пожала плечами. 'Полагаю, что так.'

— Куда бы они ее повезли? Я встал и пошел в спальню.

'Я не знаю.'

«Попробуй и подумай».

— Вы идете за ней?

— Как ты сказал, она уже через многое прошла. Я начал одеваться. — И более того, я втянул ее в это.

'Ты. Почему?'

Закончив одеваться, я рассказал, как, возвращаясь из Гринзинга с Книгом, я объяснил, как бы я пытался найти пропавшего человека, в данном случае доктора Хейма.

«Я сказал ему, как мы могли бы проверить обычные прибежища Хейма, если бы он мог сказать мне, где они находятся», — сказал я ей. Но я не упомянул, как я думал, что это никогда не зайдет так далеко: как я предполагал, что с Мюллером, возможно, Небе и К/нигом, тоже арестованными Белинским и людьми из Кроукасса, никогда не возникнет необходимости искать Хейма: как я думал, что заставил К/нига ждать, пока закончится встреча в Гринцинге, прежде чем мы начнем искать его мертвого дантиста.

— Почему они должны были подумать, что ты сможешь ее найти?

«До войны я был детективом в берлинской полиции».

— Я должна была знать, — фыркнула она.

— Не совсем так, — сказал я, поправляя галстук и затыкая сигарету в свой кислый на вкус рот, — но я должен был догадаться, что ваш бойфренд достаточно самонадеян, чтобы пойти искать Хейма в одиночку. С моей стороны было глупо думать, что он будет ждать. Я забрался обратно в пальто и взял шляпу. — Как вы думаете, они бы отвезли ее в Гринзинг? Я спросил ее.

— Если подумать, у меня была мысль, что они идут в комнату Вероники, где бы она ни находилась. Но если ее там нет, Гринзинг будет таким же подходящим местом для поиска, как и любое другое.

— Что ж, будем надеяться, что она дома. Но даже когда я это сказал, нутром я знал, что это маловероятно.

Лотта встала. Куртка прикрывала ее грудь и верхнюю часть туловища, но оставляла обнаженным горящий куст, который ранее говорил так убедительно и вызывал у меня чувство боли, как у освежеванного кролика.

'А что я?' сказала она тихо. 'Что мне делать?'

'Ты?' Я кивнул на ее наготу. — Убери магию и иди домой.

Глава 33

Утро было ясным, ясным и прохладным. Когда я пересекал парк перед новой ратушей по пути во Внутренний город, пара белок подбежала, чтобы поздороваться и проверить меня на завтрак. Но прежде чем они приблизились, они уловили облако на моем лице и запах страха на моих носках. Вероятно, они даже мысленно отметили тяжелую фигуру в кармане моего пальто и передумали. Умные маленькие создания. В конце концов, совсем недавно в Вене отстреливали и ели мелких млекопитающих. Так и спешили они в путь, как живые каракули меха.

На свалке, где жила Вероника, привыкли, что люди, в основном мужчины, приходили и уходили в любое время дня и ночи, и даже если бы хозяйка была самой человеконенавистнической из лесбиянок, я сомневаюсь, что она обратила бы на меня много внимания, если бы она встретила меня на лестнице. Но так получилось, что вокруг никого не было, и я беспрепятственно добрался до комнаты Вероники.

Мне не нужно было ломать дверь. Она была открыта настежь, как и все ящики и шкафы. Я удивлялся, почему они беспокоились, когда все нужные им улики все еще висели на спинке стула, где их оставил доктор Хейм.

— Глупая сука, — сердито пробормотал я. — Какой смысл избавляться от тела человека, если ты оставляешь его костюм в своей комнате? Я захлопнул ящик. Сила сорвала с комода один из жалких набросков Вероники, и он поплыл на пол, как огромный опавший лист. К/ниг, вероятно, сдал это место из чистой злобы. А потом отвезли ее в Гринзинг. В то утро там была важная встреча, и я не мог предположить, что они пошли бы куда-то еще. Если предположить, что они не убили ее сразу. С другой стороны, если Вероника рассказала им правду о том, что произошло, что пара друзей помогла ей избавиться от тела Хайма после сердечного приступа, то (если она не упомянула имя Белинского и мое собственное), возможно, они отпустил бы ее. Но существовала реальная вероятность того, что они все еще могли пинать ее, чтобы убедиться, что она рассказала им все, что знала: что к тому времени, когда я приеду, чтобы попытаться помочь ей, меня уже разоблачат как человека, выбросившего тело Хейма.

Я вспомнил, как Вероника рассказывала мне о своей судетской еврейской жизни во время войны. Как она пряталась в уборных, грязных подвалах, шкафах и чердаках.

А потом лагерь для перемещенных лиц на полгода. «Немного тяжелой жизни», — так описала это Лотте Хартманн. Чем больше я думал об этом, тем больше мне казалось, что у нее было очень мало того, что вообще можно было бы назвать жизнью.

Я взглянул на свои наручные часы и увидел, что уже семь часов. До начала собрания оставалось еще три часа: дольше, чем Белинского можно было ожидать с «кавалерией», как он выразился. И поскольку мужчины, похитившие Веронику, были теми, кем они были, я начал думать, что существует реальная вероятность того, что она не проживет так долго. Похоже, у меня не было другого выбора, кроме как пойти и забрать ее самому.

Я вынул револьвер, открыл шестизарядный барабан и проверил, полностью ли он заряжен, прежде чем вернуться вниз. Снаружи я поймал такси у стоянки на Картнерштрассе и велел водителю ехать в Гринцинг.

— Где в Гринцинге? — спросил он, прибавляя скорость от бордюра.

— Я скажу тебе, когда мы туда доберемся.

— Ты босс, — сказал он, устремляясь к Кольцу. — Единственная причина, по которой я спросил, заключалась в том, что все там будет закрыто в это время утра. И ты не выглядишь так, будто собираешься прогуляться по холмам. Только не в этом пальто. Машина вздрогнула, когда мы попали в пару огромных выбоин. — И ты не австриец. Я могу сказать это по твоему акценту. Вы говорите как пифка, сэр. Я прав?'

— Пропустишь курс «Университет жизни», ладно? Я не в настроении.'

— Все в порядке, сэр. Единственная причина, по которой я спросил, была на случай, если ты хочешь немного повеселиться. Видите ли, сэр, всего в нескольких минутах от Гринцинга, по дороге в Кобенцль, есть гостиница «Шлосс-отель Кобенцль». Он боролся с рулем, когда машина попала в очередную выбоину. «Сейчас он используется как лагерь для перемещенных лиц. Там есть девушки, которых можно купить всего за несколько сигарет.

Даже в этот утренний час, если хотите. У мужчины в таком хорошем пальто, как у вас, может быть два или три вместе. Заставьте их устроить для вас приятное шоу между собой, если вы понимаете, о чем я. Он грубо рассмеялся. — Некоторые из этих девушек, сэр. Они выросли в лагерях для перемещенных лиц. Достали нравы кроликов, так у них. Они сделают что угодно. Поверьте мне, сэр, я знаю, о чем говорю.

Я сам держу кроликов. Он тепло усмехнулся при мысли обо всем этом. — Я мог бы кое-что устроить для вас, сэр. В задней части автомобиля. Разумеется, за небольшую комиссию.

Я наклонился вперед на сиденье. Я не знаю, почему я возился с ним. Может быть, я просто не люблю подвязки. Может быть, мне просто не нравилось его троцкистское лицо.

— Было бы просто здорово, — сказал я очень жестко. «Если бы не русская столовая ловушка, которую я нашел на Украине. Партизаны спрятали гранату за ящиком, который они оставили полуоткрытым с бутылкой водки, просто чтобы привлечь ваше внимание. Я подошел, выдвинул ящик, давление было сброшено, и граната взорвалась. Потребовалось мясо и два овоща, очищенные от моего живота. Я чуть не умер от шока, потом чуть не умер от потери крови.

А когда наконец вышел из комы, чуть не умер от горя. Говорю вам, если я увижу кусочек сливы, я сойду с ума от разочарования.

Я бы, наверное, убила ближайшего ко мне человека из простой зависти. Водитель оглянулся через плечо. — Прости, — нервно сказал он, — я не хотел.

— Забудь, — сказал я, почти улыбаясь.

Когда мы проехали мимо желтого дома, я сказал водителю, чтобы он продолжал ехать на вершину холма. Я решил подойти к дому Небе сзади, через виноградники.

Поскольку счетчики в венских такси были старыми и устаревшими, было принято умножать указанный тариф на пять, чтобы получить общую сумму к оплате. Когда я сказал ему остановиться, на часах было шесть шиллингов, и это все, о чем меня попросил водитель, дрожащей рукой беря деньги. Машина уже рванула прочь, когда я понял, что он забыл арифметику.

Я стоял там, на грязной дорожке у обочины, недоумевая, почему я не держал рот на замке, намереваясь попросить человека немного подождать. Теперь, если бы я нашел Веронику, у меня была бы проблема, как уйти. Я и мой умный рот, подумал я. Бедный ублюдок всего лишь предложил услугу, сказал я себе.

Но он ошибался в одном. Там было что-то открытое, кафе дальше по Кобенцлгассе: Рудельсхоф. Я решил, что если меня собираются застрелить, то я предпочту собрать его чем-нибудь в животе.

Кафе было уютным маленьким местом, если вы не возражали против таксидермии. Я сел под пристальным взглядом ласки, похожей на сибирскую язву, и стал ждать, пока плохо набитый хозяин проковылял к моему столику.

— Бог приветствует вас, сэр, — сказал он. «Прекрасное утро».

Я пошатнулась от его дистиллированного дыхания. — Могу сказать, что тебе это уже нравится, — сказал я, снова используя свой умный рот. Он непонимающе пожал плечами и принял мой заказ.

Венский завтрак за пять шиллингов, который я съел, имел такой вкус, будто таксидермист приготовил его в свободное от работы время: в кофе была гуща, булочка была такой же свежей, как кусок скримшоу, а яйцо было таким твердым, что могло выпасть. из карьера. Но я съел его. У меня было так много мыслей, что я, наверное, съел бы ласку, если бы они посадили ее на ломтик тоста.

Выйдя из кафе, я немного прошел по дороге, а затем перебрался через стену туда, где, как я думал, должен быть виноградник Артура Небе.

Там было не на что смотреть. Сами лозы, посаженные ровными рядами, были еще молодыми побегами, чуть выше моего колена. Кое-где на высоких тележках стояло что-то похожее на брошенные реактивные двигатели, но на самом деле это были быстродействующие горелки, которые они использовали ночью, чтобы нагреть атмосферу вокруг побегов и защитить их от поздних заморозков. Они были еще теплыми на ощупь. Само поле было примерно в сотню квадратных метров и мало что могло служить укрытием. Мне было интересно, как именно Белинскому удастся развернуть своих людей. Помимо ползания по полю на животе, вы могли только оставаться близко к стене, пока спускались к деревьям сразу за желтым домом и его хозяйственными постройками.

Когда я добрался до деревьев, я стал искать какие-нибудь признаки жизни и, не обнаружив их, пробирался вперед, пока не услышал голоса. Рядом с самой большой из хозяйственных построек, длинной фахверковой постройкой, напоминавшей сарай, стояли и разговаривали двое мужчин, которых я не узнал. У каждого человека на спине был металлический барабан, который был соединен резиновым шлангом с длинной тонкой металлической трубкой, которую он держал в руке. Я предположил, что это какое-то приспособление для опрыскивания посевов.

Наконец они закончили свой разговор и пошли к противоположной стороне виноградника, как будто для того, чтобы начать атаку на бактерии, грибки и насекомые, которые преследовали их жизнь. Я подождал, пока они пересекут поле, прежде чем выйти из-под прикрытия деревьев и войти в здание.

В ноздри ударил затхлый фруктовый запах. Большие дубовые чаны и резервуары для хранения стояли под открытыми стропилами потолка, как огромные сыры. Я прошел вдоль каменного пола и вышел на другом конце этого первого здания, чтобы оказаться перед дверью в другое, построенное под прямым углом к дому.

Во второй пристройке стояли сотни дубовых бочек, которые лежали на боку, словно ожидая, когда гигантские сенбернары придут и заберут их. Лестница вела вниз, в темноту. Казалось, это хорошее место, чтобы заключить кого-то в тюрьму, поэтому я включил свет и спустился вниз, чтобы посмотреть. Но там были только тысячи бутылок вина, каждая полка была отмечена маленькой доской, на которой мелом были написаны несколько цифр, которые, должно быть, для кого-то что-то значили. Я вернулся наверх, выключил свет и встал у окна бочки. Начинало казаться, что Вероника все-таки может быть в доме.

С того места, где я стоял, мне был хорошо виден короткий мощеный двор с западной стороны дома. Перед открытой дверью сидел большой черный кот и смотрел на меня. Рядом с дверью было окно, похожее на кухню. На кухонном выступе виднелась большая блестящая фигура, которую я принял за кастрюлю или чайник. Через некоторое время кошка медленно подошла к флигелю, где я пряталась, и громко замяукала на что-то у окна, где я стоял. Секунду-две он пристально смотрел на меня своими зелеными глазами, а потом ни с того ни с сего убежал. Я оглянулся на дом и продолжал смотреть на кухонную дверь и окно. Еще через несколько минут я счел безопасным покинуть бочковую комнату и направился через двор.

Не успел я сделать и трех шагов, как услышал треск автоматического затвора и почти одновременно почувствовал, как холодная сталь дула пистолета сильно прижалась к моей шее.

— Сцепите руки за головой, — сказал не слишком отчетливо чей-то голос.

Я сделал, как мне сказали. Пистолет, прижатый к моему уху, казался достаточно тяжелым, чтобы быть сорок пятым.

Достаточно, чтобы избавиться от большой части моего черепа. Я вздрогнул, когда он вставил пистолет между моей челюстью и яремной веной.

«Дёрнись, и завтра утром ты станешь свиным пойлом», — сказал он, хлопая меня по карманам и забирая у меня револьвер.

— Вы обнаружите, что герр Небе ждет меня, — сказал я.

— Не знаю герра Небе, — сказал он хрипло, как будто его рот не работал должным образом. Естественно, мне не хотелось оборачиваться и внимательно осматриваться, чтобы удостовериться.

— Да, верно, он сменил имя, не так ли? Я изо всех сил пытался вспомнить новую фамилию Небе. Тем временем я услышал, как мужчина позади меня отступил на пару шагов.

«Теперь идите направо, — сказал он мне. «К деревьям. И не спотыкайся о шнурки или что-то в этом роде.

Он звучал масштабно и не слишком ярко. И говорил он по-немецки со странным акцентом: вроде прусского, но другого; больше походил на старый пруссак, как говорил мой дед; почти как немецкий, на котором я слышал в Польше.

— Послушайте, вы делаете ошибку, — сказал я. «Почему бы тебе не посоветоваться со своим боссом? Меня зовут Бернхард Гюнтер. Сегодня в десять утра собрание. Я должен быть при этом.

— Еще нет и восьми, — проворчал мой похититель. — Если ты здесь на совещании, почему ты так рано? И почему вы не подходите к входной двери, как обычные посетители? Как получилось, что вы ходите по полям? Почему ты шныряешь по флигелям?

— Я пришел рано, потому что владею парой винных магазинов в Берлине, — сказал я. — Я подумал, было бы неплохо осмотреть поместье.

— Вы хорошо смотрели. Ты шпион. Он кретинично усмехнулся.

— У меня приказ стрелять в шпионов.

- А теперь подождите, - я превратился в сокрушительный удар его пистолета и, падая, мельком увидел крупного мужчину с бритой головой и кривоватой челюстью.

Он схватил меня за шкирку и рывком поднял на ноги, и я удивился, почему я никогда не додумался пришить лезвие бритвы под эту часть воротника пальто. Он толкнул меня через линию деревьев вниз по склону к небольшой поляне, где стояло несколько больших мусорных баков. Шлейф дыма и сладковатый тошнотворный запах тянулся через крышу небольшой кирпичной хижины: там сжигали мусор. Рядом с несколькими мешками чего-то вроде цемента на кирпичах лежал лист ржавого гофрированного железа. Мужчина приказал мне отвести его в сторону.

Теперь он у меня был. Он был латышем. Большой глупый латыш. И я решил, что если он работает на Артура Небе, то, вероятно, из латышской дивизии СС, которая служила в одном из польских лагерей смерти. Они использовали много латышей в таких местах, как Освенцим. Латыши были восторженными антисемитами, когда Моисей Мендельсон был одним из любимых сыновей Германии.

Я оттащил железный лист от того, что оказалось чем-то вроде старой канализации или выгребной ямы. Конечно, пахло так же плохо. Именно тогда я снова увидел кота. Он появился между двумя бумажными мешками с этикеткой оксида кальция рядом с ямой. Оно презрительно мяукнуло, как бы говоря: «Я же предупреждал, что на том дворе кто-то стоит, но ты меня не послушался». Из ямы исходил едкий запах мела, от которого у меня мурашки по коже. — Ты прав, — мяукнул кот, словно что-то из Эдгара Аллана По, — окись кальция — дешевая щелочь для обработки кислой почвы. Как раз то, что вы ожидаете увидеть на винограднике. Но ее также называют негашеной известью, и это чрезвычайно эффективное соединение для ускорения человеческого разложения».

С ужасом я понял, что латыш действительно хотел меня убить. А там я пытался поставить его акцент, как какой-нибудь филолог, и вспомнить химические формулы, которые выучил в школе.

Тогда я впервые увидел его. Он был большой и дородный, как цирковой конь, но этого едва ли можно было заметить, глядя на его лицо: весь правый бок его был скрючен, как будто у него за щекой была большая щепотка табака; его правый глаз смотрел широко, как будто он был сделан из стекла. Вероятно, он мог бы поцеловать собственную мочку уха. Изголодавшись по привязанности, как и любой мужчина с таким лицом, он, вероятно, должен был.

— Встань на колени у края ямы, — прорычал он, словно неандерталец, которому не хватает пары жизненно важных хромосом.

— Ты же не собираешься убивать старого товарища? — сказал я, отчаянно пытаясь вспомнить новое имя Небе или хотя бы одного из латышских полков. Я хотел было позвать на помощь, но знал, что он без колебаний застрелит меня.

— Вы старый товарищ? — усмехнулся он без особого труда.

— Обер-штурмфюрер из 1-го латышского, — сказал я с плохой демонстрацией небрежности.

Латыш сплюнул в кусты и тупо посмотрел на меня лупящим глазом. Пистолет, большой автоматический «Кольт» из синей стали, по-прежнему направлен прямо мне в грудь.

— Первый латыш, а? Ты не похож на латыша.

— Я пруссак, — сказал я. «Наша семья жила в Риге. Мой отец был корабельным рабочим из Данцига. Он женился на русской. Я предложил несколько слов по-русски в качестве подтверждения, хотя не мог вспомнить, была ли Рига преимущественно русскоязычной или немецкоязычной.

Его глаза сузились, один больше, чем другой. — Так в каком году был основан Первый латышский?

Я тяжело сглотнул и напряг память. Кот ободряюще замяукал. Рассуждая, что формирование латышского полка СС должно было последовать за операцией «Барбаросса» в 1941 году, я сказал: «1942».

Он ужасно ухмыльнулся и покачал головой с медленным садизмом. — 1943, — сказал он, продвинувшись на пару шагов. «Это был 1943 год. А теперь встаньте на колени, или я дам вам по внутренностям».

Медленно я опустился на колени на краю ямы, чувствуя сквозь ткань брюк влажную землю. Я видел более чем достаточно убийств эсэсовцев, чтобы понять, что он намеревался сделать: выстрел в затылок, мое тело аккуратно рухнуло в готовую могилу, а сверху несколько лопат негашеной извести. Он обошел меня сзади широким кругом. Кот уселся смотреть, аккуратно обвив хвостом его зад. Я закрыл глаза и стал ждать.

— Райнис, — произнес голос, и прошло несколько секунд. Я едва осмелился оглянуться и посмотреть, спасен ли я.

— Все в порядке, Берни. Теперь можешь вставать.

Мое дыхание вырвалось в одной огромной отрыжке испуга. Слабо, с трясущимися коленями, я поднялся с края ямы и, повернувшись, увидел Артура Небе, стоящего в нескольких метрах позади латышского урода. К моему раздражению, он ухмылялся.

— Я рад, что вы находите это таким забавным, доктор Франкенштейн, — сказал я. — Твой гребаный монстр чуть не убил меня.

— О чем ты думал, Берни? — сказал Небе. — Вам лучше знать. Райнис здесь только делал свою работу.

Латыш угрюмо кивнул и подпер свой кольт. — Он шпионил, — глухо сказал он. — Я поймал его.

Я пожал плечами. «Хорошее утро. Я думал, что взгляну на Гринзинга. Я как раз любовался вашим поместьем, когда Лон Чанси воткнул мне в ухо пистолет.

Латыш вынул из кармана пиджака мой револьвер и протянул Небе. — У него была зажигалка, герр Нольде.

— Планируешь подстрелить мелкую дичь, да, Берни?

— В эти дни нельзя быть слишком осторожным.

— Я рад, что ты так думаешь, — сказал Небе. — Это избавляет меня от необходимости извиняться. Он взвесил мой пистолет в руке и сунул его в карман. — Тем не менее, я пока воздержусь от этого, если вы не возражаете. Оружие заставляет нервничать некоторых наших друзей. Напомни мне вернуть его тебе, прежде чем ты уйдешь. Он повернулся к латышу.

— Ладно, Райнис, это все. Вы только делали свою работу. Я предлагаю вам пойти и приготовить себе завтрак.

Монстр кивнул и пошел обратно к дому, а кот последовал за ним.

«Держу пари, он может съесть свой вес в арахисе».

Небе тонко улыбнулась. «Некоторые люди держат диких собак, чтобы защитить себя. У меня есть Райнис.

— Да, я надеюсь, что он приучен к домашнему дрессировке. Я снял шляпу и вытер лоб носовым платком. — Что касается меня, то я бы не позволил ему пройти мимо входной двери. Я бы держал его на цепи во дворе. Где он думает, что он? Треблинка? Этот ублюдок не мог дождаться, чтобы пристрелить меня, Артур.

— О, я в этом не сомневаюсь. Ему нравится убивать людей.

Небе покачал головой в ответ на мое предложение закурить, но ему пришлось помочь мне зажечь мою, потому что моя рука дрожала, как будто я разговаривала с глухим апачем.

— Он латыш, — объяснил Небе. «Он был капралом в Рижском концлагере. Когда русские схватили его, они наступили ему на голову и сломали сапогами челюсть».

— Поверьте мне, я знаю, что они должны были чувствовать.

«Они парализовали половину его лица и оставили его немного мягким в голове. Он всегда был жестоким убийцей. Но теперь он больше похож на животное. И такой же преданный, как любая собака.

— Ну, естественно, я думал, что у него тоже есть свои достоинства. Рига? Я мотнул головой на карьер и мусоросжигательный завод. «Держу пари, что эта небольшая установка для удаления отходов позволяет ему чувствовать себя как дома». Я с благодарностью затянулся сигаретой и добавил: «Если уж на то пошло, держу пари, вы оба чувствуете себя как дома».

Небе нахмурился. — Думаю, тебе нужно выпить, — тихо сказал он.

— Я бы совсем не удивился. Просто убедитесь, что в нем нет извести.

Кажется, я навсегда потерял вкус к лайму.

Глава 34

Я последовал за Небе в дом и в библиотеку, где мы разговаривали накануне. Он принес мне бренди из буфета и поставил его на стол передо мной.

— Простите, что я не присоединился к вам, — сказал он, быстро наблюдая за мной.

«Обычно я наслаждаюсь коньяком за завтраком, но сегодня утром я должен сохранять ясную голову». Он снисходительно улыбнулся, когда я поставила пустой стакан на стол.

'Теперь лучше?'

Я кивнул. — Скажи, ты уже нашел своего пропавшего дантиста? Доктор Хейм? Теперь, когда мне больше не нужно было беспокоиться о своих ближайших шансах на выживание, Вероника снова оказалась в центре моего внимания.

— Боюсь, он мертв. Это достаточно плохо, но и вполовину не так плохо, как незнание того, что с ним случилось. По крайней мере, теперь мы знаем, что русские его не поймали.

— Что с ним случилось?

— У него был сердечный приступ. Небе издал знакомый сухой смешок, который я помнил со времен работы в «Алексе», штаб-квартире берлинской криминальной полиции. «Кажется, он был с девушкой в то время. Шоколад.

— Вы имеете в виду, что это было, пока они были?

— Я имею в виду именно это. Тем не менее, я могу придумать путь похуже, а вы?

— После того, через что я только что прошел, для меня это не особенно трудно, Артур.

'Довольно.' Он почти смущенно улыбнулся.

Я потратил некоторое время на поиски слов, которые позволили бы мне невинно осведомиться о судьбе Вероники. — Так что она сделала? Шоколадка, я имею в виду. Позвонить в полицию? Я нахмурился. «Нет, я ожидаю, что нет».

'Почему ты это сказал?'

Я пожал плечами от кажущейся простоты моего объяснения. — Я не могу себе представить, чтобы она рискнула столкнуться с отрядом нравов. Нет, держу пари, она пыталась его где-нибудь сбросить. Поручила это сделать своему подвязщику. Я вопросительно поднял брови. 'Хорошо? Я прав?'

'Да, ты прав.' Он звучал так, как будто восхищался моим мышлением. 'По-прежнему.'

Затем он издал задумчивый вздох. «Как жаль, что мы больше не с Крипо. Не могу передать, как сильно я скучаю по всему этому».

'Я тоже.'

— Но вы, вы могли бы вернуться. Ты точно ни за что не разыскиваешься, Берни?

— И работать на коммунистов? Нет, спасибо.' Я поджала губы и попыталась изобразить сожаление. — В любом случае, я бы предпочел какое-то время не приезжать в Берлин. Русский солдат пытался ограбить меня в поезде. Это была самооборона, но я боюсь, что убил его. Видели, как я уходил с места преступления весь в крови».

— Место преступления, — процитировал Небе, крутя эту фразу во рту, как прекрасное вино. — Приятно снова поговорить с детективом.

— Просто чтобы удовлетворить мое профессиональное любопытство, Артур: как ты нашел шоколадку?

— О, это был не я, это был К/ниг. Он говорит мне, что это вы подсказали ему, как лучше всего искать доктора Хейма.

— Это была обычная рутина, Артур. Ты мог бы сказать ему.

'Может быть и так. Так или иначе, похоже, что девушка К/нига узнала Хайма по фотографии. Очевидно, он часто бывал в ночном клубе, где она работает. Она вспомнила, что Хейм был особенно увлечен одним из работающих там луцианов. Все, что нужно было сделать Гельмуту, это убедить ее признаться в этом. Это было так просто.

— Получить информацию от луциана никогда не бывает так просто, — сказал я. «Это все равно, что снять проклятие с монахини. Деньги — единственный способ заставить тусовщицу говорить так, чтобы не осталось синяка. Я ждал, что Небе возразит мне, но он ничего не сказал. «Конечно, синяк дешевле и не оставляет права на ошибку». Я ухмыльнулся ему, как бы говоря, что у меня нет особых угрызений совести, когда дело доходит до того, чтобы шлепнуть шоколадку в интересах эффективного расследования.

«Я бы сказал, что К/ниг не из тех, кто тратит деньги впустую: я прав?»

К моему разочарованию, Небе лишь пожал плечами и взглянул на часы. — Лучше спроси его сам, когда увидишь.

— Он тоже придет на эту встречу?

— Он будет здесь. Небе снова посмотрел на часы. — Боюсь, я должен покинуть вас сейчас. У меня еще есть одно или два дела до десяти. Возможно, будет лучше, если ты останешься здесь. Безопасность сегодня усилена, и мы не хотели бы еще одного инцидента, не так ли? Я попрошу кого-нибудь принести вам кофе. Разведите костер, если хотите. Здесь довольно холодно.

Я постучал по своему стакану. — Не могу сказать, что сейчас я это особенно замечаю.

Небе терпеливо смотрел на меня. — Да, ну, угостись еще коньяком, если считаешь, что он тебе нужен.

— Спасибо, — сказал я, потянувшись за графином, — я не возражаю, если соглашусь.

— Но будь начеку. Вам зададут много вопросов о вашем русском друге. Я бы не хотел, чтобы ваше мнение о его достоинстве подверглось сомнению только потому, что вы слишком много выпили. Он прошел по скрипящему полу к двери.

«Обо мне не беспокойтесь, — сказал я, осматривая пустые полки, — я почитаю книгу».

Крупный нос Небе неодобрительно сморщился. — Да, очень жаль, что библиотеки больше нет. Судя по всему, прежние владельцы оставили прекрасную коллекцию, но когда пришли русские, они использовали их все как топливо для котла». Он грустно покачал головой. «Что вы можете сделать с такими недочеловеками?»

Когда Небе вышел из библиотеки, я сделал, как он предложил, и развел огонь в камине. Это помогло мне сосредоточиться на дальнейших действиях. Когда пламя охватило маленькое сооружение из бревен и палок, которое я построил, я подумал, что явное веселье Небе по поводу обстоятельств смерти Хайма, казалось, указывает на то, что Организация была удовлетворена тем, что Вероника сказала правду.

Правда, я не знал, где она может быть, но у меня сложилось впечатление, что К/ниг еще не был в Гринцинге, и без моего ружья я не видел, что теперь я могу уйти и поискать ее в другом месте. Поскольку до собрания Организации оставалось всего два часа, казалось, что мне лучше всего было дождаться прибытия К/нига и надеяться, что он сможет успокоить меня. А если бы он убил или ранил Веронику, я лично рассчитаюсь с ним, когда Белинский со своими людьми прибудет.

Я взял кочергу с очага и небрежно разжег огонь. Пришел человек Небе с кофе, но я не обратил на него внимания, а когда он снова ушел, растянулся на диване и закрыл глаза.

Огонь зашевелился, пару раз хлопнул в ладоши и согрел мне бок.

За моими закрытыми веками ярко-красный цвет превратился в темно-фиолетовый, а затем что-то более успокаивающее. — Герр Гюнтер?

Я резко поднял голову с дивана. Сон в неудобной позе, даже всего несколько минут, сделал мою шею жесткой, как новая кожа. Но когда я посмотрел на часы, то увидел, что спал больше часа. Я согнул шею.

Рядом с диваном сидел мужчина в сером фланелевом костюме. Он наклонился вперед и протянул мне руку для пожатия. Это была широкая, сильная рука и удивительно твердая для такого невысокого человека. Постепенно я узнал его лицо, хотя никогда раньше его не встречал.

— Я доктор Мольтке, — сказал он. — Я много слышал о вас, герр Гюнтер.

Вы могли бы пустить пену от его акцента, он был таким баварским.

Я неуверенно кивнул. В его взгляде было что-то, что меня очень смущало. Это были глаза гипнотизера из мюзик-холла.

— Рад познакомиться с вами, герр доктор. Вот еще один, который изменил свое имя. Еще один, который должен был умереть, как Артур Небе. И все же это был не обычный нацистский беглец от правосудия, если правосудие действительно существовало где-либо в Европе в 1948 году. У меня возникло странное чувство при мысли о том, что я только что пожал руку человеку, который, если бы не загадочные обстоятельства его «смерти», , возможно, был самым разыскиваемым человеком в мире. Это был «гестаповец» Генрих Мюллер, лично.

— Артур Небе рассказывал мне о вас, — сказал он. — Знаешь, мы с тобой, кажется, очень похожи. Я был полицейским детективом, как и вы. Начинал я в битве и учился своей профессии в тяжелой школе обычной полицейской работы. Как и вы, я тоже специализировался: пока вы работали в комиссии по убийству, меня вели на слежку за партийными функционерами. Я даже специально изучил методы советской российской полиции. Я нашел там много, чем можно восхищаться. Как полицейский, вы наверняка оцените их профессионализм. МВД, которое раньше было НКВД, вероятно, является лучшей тайной полицией в мире. Даже лучше, чем в гестапо. Я думаю, по той простой причине, что национал-социализм никогда не мог предложить веру, способную обеспечить такое последовательное отношение к жизни. И знаете почему?

Я покачал головой. Его широкая баварская речь, казалось, свидетельствовала о природной гениальности, которой, как я знал, сам этот человек не мог обладать.

— Потому что, герр Гюнтер, в отличие от коммунизма, мы никогда не апеллировали к интеллектуалам так же, как и к рабочему классу. Вы знаете, я сам не вступил в партию до 1939 года. Сталин делает эти вещи лучше. Сегодня я вижу его совсем в другом свете, чем прежде.

Я нахмурился, задаваясь вопросом, была ли это идея Мюллера об испытании или шутка. Но он, казалось, был совершенно серьезен. Пафосно так.

— Вы восхищаетесь Сталиным? — почти недоверчиво спросил я.

«Он на голову выше любого из наших западных лидеров. Даже Гитлер был маленьким человеком по сравнению с ним. Только подумайте, что противостояли Сталину и его партии. Вы были в одном из их лагерей. Вы знаете, какие они. Да ты хоть по-русски говоришь. Ты всегда знаешь, где ты с Иванами. Ставят к стенке и расстреливают или дают орден Ленина. Не то что американцы или британцы. Лицо Мюллера вдруг приняло выражение глубокой неприязни. «Они говорят о морали и справедливости и тем не менее позволяют Германии голодать. Они пишут об этике, но сегодня вешают старых товарищей, а завтра вербуют их в свои службы безопасности. Таким людям нельзя доверять, герр Гюнтер.

— Простите меня, герр доктор, но у меня сложилось впечатление, что мы работаем на американцев.

'Это не правильно. Мы работаем с американцами. Но в итоге мы работаем на Германию. За новое Отечество».

Выглядя более задумчивым, он встал и подошел к окну. Его манера выражать размышления была немой рапсодией, более характерной для крестьянского священника, борющегося со своей совестью. Он задумчиво сложил свои толстые руки, снова разжал их и, наконец, стиснул виски между двумя кулаками.

«В Америке нечем восхищаться. Не то что Россия. Но у Эмиса есть сила. И то, что дает им эту силу, — это доллар. Это единственная причина, по которой мы должны выступать против России. Нам нужны американские доллары. Все, что может дать нам Советский Союз, — это пример: пример того, чего можно добиться верностью и самоотверженностью даже без денег. Так что подумайте, что немцы могли бы сделать с такой же преданностью и американскими деньгами.

Я попытался и не смог подавить зевоту. — Почему вы рассказываете мне об этом, герр герр доктор? На одну ужасную секунду я чуть не назвал его герр Мюллер. Знал ли кто-нибудь, кроме Артура Небе и, возможно, фон Большвинга, допрашивавшего меня, кем на самом деле был Мольтке?

— Мы работаем для нового завтра, герр Гюнтер. Теперь Германия может быть поделена между ними. Но придет время, когда мы снова станем великой державой. Великая экономическая сила. Пока наша Организация работает вместе с амисами, чтобы противостоять коммунизму, их можно будет убедить позволить Германии восстановить себя. И с нашей промышленностью и нашими технологиями мы добьемся того, чего Гитлер никогда не смог бы достичь. А какой Сталин да, даже Сталин с его грандиозными пятилетками, о чем ему пока только снится. Немец может никогда не править военным путем, но он может сделать это экономически. Знак, а не свастика, покорит Европу. Вы сомневаетесь в том, что я говорю?

Если я и выглядел удивленным, то лишь потому, что мысль о том, что немецкая промышленность может быть выше всего, кроме свалки, казалась совершенно нелепой.

— Просто мне интересно, все ли в Организации думают так же, как ты?

Он пожал плечами. — Не совсем так. Существуют различные мнения относительно ценности наших союзников и зла наших врагов. Но все согласны в одном, а именно в новой Германии. Будь то пять лет или пятьдесят пять лет.

Мюллер рассеянно начал ковыряться в носу. Это заняло его на несколько секунд, после чего он осмотрел свой большой и указательный пальцы, а затем вытер их о занавески Небе. Я считал, что это плохой показатель новой Германии, о которой он говорил.

— В любом случае, я просто хотел воспользоваться этой возможностью, чтобы поблагодарить вас лично за вашу инициативу. Я внимательно изучил документы, которые предоставил ваш друг, и не сомневаюсь, что это первоклассный материал. Американцы будут вне себя от восторга, когда увидят это».

— Рад это слышать.

Мюллер вернулся к своему креслу у моего дивана и снова сел. «Насколько вы уверены, что он сможет продолжать предоставлять такой высококачественный материал?»

— Очень уверен, герр доктор.

'Отличный. Вы знаете, это не могло произойти в более подходящее время. Компания South German Industries Utilization Company подает заявку в Госдепартамент США на увеличение финансирования. Информация вашего человека будет важной частью этого дела. На сегодняшнем утреннем совещании я буду рекомендовать, чтобы использование этого нового источника было уделено первостепенное внимание здесь, в Вене.

Он взял кочергу с очага и яростно ткнул в тлеющие угли костра. Нетрудно было представить, как он проделывает то же самое с каким-нибудь человеческим субъектом. Глядя в пламя, он добавил: «Поскольку дело представляет для меня такой личный интерес, у меня есть просьба, герр Гюнтер».

— Я слушаю, герр доктор.

— Должен признаться, я надеялся убедить вас позволить мне лично вести этого осведомителя.

Я задумался на минуту. — Естественно, я должен был узнать его мнение. Он доверяет мне. Это может занять некоторое время.

'Конечно.'

— И, как я сказал Небе, ему понадобятся деньги. Много.

— Можешь сказать ему, что я все организую. Счет в швейцарском банке. Все, что он хочет.

— Сейчас ему больше всего нужны швейцарские часы, — сказал я, импровизируя. «Доксас».

— Нет проблем, — усмехнулся Мюллер. — Понимаешь, что я имею в виду насчет русских? Он точно знает, чего хочет. Хорошие часы. Что ж, предоставьте это мне. Мюллер положил кочергу на подставку и удовлетворенно сел. — Тогда я могу предположить, что у вас нет возражений против моего предложения? Естественно, вы будете хорошо вознаграждены за то, что привели к нам такого важного осведомителя.

— Раз уж вы об этом упомянули, у меня есть на примете цифра, — сказал я.

Мюллер поднял руки и поманил меня назвать его.

«Возможно, вы знаете, а можете и не знать, что совсем недавно я потерпел крупный проигрыш в карты. Я потерял большую часть своих денег, около 4000 шиллингов. Я подумал, что вы, возможно, захотите довести это число до 5000».

Он поджал губы и начал медленно кивать. — Звучит вполне разумно. При данных обстоятельствах.

Я улыбнулась. Меня забавляло, что Мюллер был так озабочен защитой своей области знаний в Организации, что был готов откупиться от моего участия в русском языке Белинского. Нетрудно было понять, что таким образом будет обеспечена репутация гестапо Мюллера как авторитета во всех вопросах, касающихся МВД. Он решительно хлопнул себя по коленям.

'Хороший. Я рад, что это улажено. Я получил удовольствие от нашей небольшой беседы. Мы еще поговорим после утренней встречи.

Конечно, будем, сказал я себе. Только, вероятно, это будет в Stiftskaserne или в любом другом месте, где люди Crowcass, вероятно, будут допрашивать Mnller.

— Конечно, нам придется обсудить процедуру связи с вашим источником.

Артур сказал мне, что у вас уже есть договоренность о недоставленном письме.

— Все записано, — сказал я ему. — Я уверен, вы обнаружите, что все в порядке. Я взглянул на часы и увидел, что уже десять часов. Я встал и поправил галстук.

— О, не беспокойтесь, — сказал Мюллер, хлопая меня по плечу. Он казался почти веселым теперь, когда получил то, что хотел. — Они подождут нас, уверяю вас.

Но почти в тот же миг дверь библиотеки отворилась, и в комнату заглянуло слегка раздраженное лицо барона фон Большвинга. Он многозначительно поднял наручные часы и сказал: «Герр доктор, нам действительно пора идти».

— Все в порядке, — прогремел Мюллер, — мы закончили. Вы можете сказать всем, чтобы войти сейчас.

'Большое спасибо.' Но голос барона был раздражительным.

— Встречи, — усмехнулся Мюллер. «Один за другим в этой организации. Нет конца боли от этого. Это как подтирать задницу автомобильной шиной. Как будто Гиммлер еще жив».

Я улыбнулась. 'Это напоминает мне. Я должен попасть в точку.

— Это прямо по коридору, — сказал он.

Я подошел к двери, извиняясь сначала перед бароном, а затем перед Артуром Небе, проталкиваясь плечом мимо мужчин, входящих в библиотеку. Это были старые товарищи. Люди с суровыми глазами, дряблыми улыбками, сытыми желудками и некоторым высокомерием, как будто никто из них никогда не проигрывал войны и не делал ничего такого, за что им должно было бы быть как-то стыдно. Это было коллективное лицо новой Германии, о котором бубнил Мюллер.

Но К/нига по-прежнему не было видно.

В вонючем туалете я тщательно заперла дверь, посмотрела на часы и встала у окна, пытаясь разглядеть дорогу за деревьями сбоку от дома. Ветер шевелил листья, и было трудно что-то разобрать очень четко, но вдали мне показалось, что я почти разглядел крыло большой черной машины.

Я потянулся к шнуру жалюзи и, надеясь, что он прикреплен к стене крепче, чем жалюзи в моей собственной ванной в Берлине, осторожно потянул его вниз на пять секунд, а затем дал ему снова свернуться еще на одну секунду. пять секунд. Сделав это трижды, как было условлено, я дождался сигнала Белинского и почувствовал большое облегчение, когда услышал издалека три гудка автомобиля. Затем я смыла туалет и открыла дверь.

На полпути назад по коридору, ведущему обратно в библиотеку, я увидел собаку К/нига.

Он стоял посреди коридора, нюхая воздух и глядя на меня с чем-то вроде узнавания. Потом он отвернулся и побежал вниз по лестнице. Я не думал, что есть более быстрый способ найти К/нига, чем позволить его дерьму сделать это за меня. Я последовал за ним.

У двери на первом этаже собака остановилась и залаяла. Как только я открыла ее, он снова убежал, побежав по другому коридору к задней части дома. Он еще раз остановился и сделал вид, что пытается пролезть под другую дверь, что-то похожее на подвал. Несколько секунд я не решался открыть ее, но когда собака залаяла, я решил, что будет разумнее пропустить ее, чем рисковать тем, что шум вызовет К/нига. Я повернул ручку, толкнул и, когда дверь не поддалась, потянул. Он приближался ко мне только с легким скрипом, в значительной степени скрытым тем, что поначалу звучало как кошачье мяуканье где-то внизу в подвале. Прохладный воздух и жуткое осознание того, что это не кот, коснулись моего лица, и я почувствовал, что невольно вздрагиваю. Потом собака обогнула край двери и скрылась по голой деревянной лестнице.

Еще до того, как я на цыпочках добрался до конца пролета, где меня скрывала от немедленного обнаружения большая полка с вином, я узнал в болезненном голосе Веронику. Сцена требовала очень небольшого анализа. Она сидела в кресле, раздетая до пояса, с мертвенно-бледным лицом. Прямо перед ней сел мужчина; рукава у него были закатаны, и он терзал ее колено каким-то окровавленным металлическим предметом. К/ниг стоял позади нее, стабилизируя стул и периодически глуша ее крики куском тряпки.

У меня не было времени беспокоиться о том, что у меня нет ружья, и, к счастью, К/ниг на мгновение отвлекся на появление своей собаки. — На жаргоне, — сказал он, глядя на зверя, — как ты сюда попал? Я думал, что запер тебя. Он наклонился, чтобы поднять собаку, и в тот же момент я ловко обогнул винный шкаф и побежал вперед.

Мужчина в кресле все еще сидел на своем месте, когда я изо всех сил хлопнула его по ушам сложенными ладонями. Он закричал и упал на пол, схватившись обеими руками за голову и отчаянно корчась, пытаясь сдержать боль от того, что почти наверняка было лопнувшими барабанными перепонками. Именно тогда я увидел, что он делал с Вероникой. Из ее коленного сустава под прямым углом торчал штопор.

Пистолет К/нига уже был наполовину вынут из его наплечной кобуры. Я прыгнул на него, сильно ударил его по открытой подмышке, а затем ударил его по верхней губе ребром ладони. Двух ударов вместе было достаточно, чтобы вывести его из строя. Он отшатнулся от стула Вероники, кровь хлынула из его носа. Мне не нужно было бить его снова, но теперь, когда его рука больше не закрывала ей рот, ее громкие крики мучительной боли убедили меня нанести третий, более жестокий удар предплечьем, направленный ему в центр грудины. Он был без сознания до того, как упал на землю. Тотчас же собака перестала яростно лаять и принялась оживлять его своим языком.

Я подобрал с пола пистолет К/нига, сунул его в карман брюк и начал быстро развязывать Веронику. — Все в порядке, — сказал я, — мы уходим отсюда. Белинский будет здесь с минуты на минуту с полицией.

Я старался не смотреть на беспорядок, который они сделали из ее колена. Она жалобно застонала, когда я оторвал последние веревки от ее окровавленных ног. Ее кожа была холодной, и она вся дрожала, явно впадая в шок. Но когда я снял куртку и накинул ей на плечи, она крепко взяла меня за руку и сказала сквозь зубы: «Вытащите ее, ради бога, вытащите ее из-под моего колена».

Удерживая одним глазом лестницу в подвал на случай, если кто-нибудь из людей Небе придет искать меня теперь, когда мое присутствие наверху было запоздалым, я опустился перед ней на колени и осмотрел рану и инструмент, которым она нанесена. Это был обычный на вид штопор с деревянной ручкой, теперь липкой от крови. Острый рабочий конец был ввинчен в коленный сустав на глубину нескольких миллиметров, и, казалось, не было способа вытащить его, не причинив ей почти такой же боли, как ввинчивание. ручка заставила ее вскрикнуть.

— Пожалуйста, выньте его, — попросила она, почувствовав мою нерешительность.

— Хорошо, — сказал я, — но держись за сиденье своего стула. Будет больно. Я пододвинул другой стул достаточно близко, чтобы она не ударила меня ногой в пах, и сел. 'Готовый?' Она закрыла глаза и кивнула.

Первый поворот против часовой стрелки окрасил ее лицо в ярко-алый оттенок. Затем она закричала, с каждой частицей воздуха в ее легких. Но со вторым поворотом, к счастью, она потеряла сознание. Секунду я осматривал предмет в своей руке, а затем швырнул его в человека, которого ударил по ушам. Лежа в углу, хрипло дыша между стонами, мучительница Вероники выглядела нехорошо. Удар был жестоким, и хотя я никогда раньше им не пользовался, я знал из своей армейской подготовки, что иногда он даже вызывал смертельное кровоизлияние в мозг.

Колено Вероники было сильно окровавлено. Я поискал, чем бы перевязать ей рану, и решил обойтись рубашкой человека, которого оглушил. Я подошел к нему и сорвал его со спины.

Сложив основную часть рубашки, я сильно прижал ее к колену, а затем туго завязал рукавами. Когда перевязка была закончена, это была красивая работа по оказанию первой помощи. Но теперь ее дыхание стало поверхностным, и я не сомневался, что оттуда ей понадобятся носилки.

К этому времени с момента моего сигнала Белинскому прошло почти пятнадцать минут, а между тем не было ни звука, что что-то еще произошло. Сколько времени потребуется его людям, чтобы выдвинуться? Я не слышал ничего, кроме крика, указывающего на то, что они могли столкнуться с некоторым сопротивлением. В окружении таких людей, как латыш, казалось слишком вероятным, что Мюллер и Небе могли быть арестованы без боя.

К/ниг застонал и слабо пошевелил ногой, как прихлопнутое насекомое. Я оттолкнул пса в сторону и наклонился, чтобы взглянуть на него. Кожа под его усами приобрела темный, багровый цвет, и по количеству крови, стекавшей по его щекам, я решил, что, вероятно, я отделил его носовой хрящ от верхней части его челюсти.

— Думаю, пройдет какое-то время, прежде чем вы насладитесь еще одной сигарой, — мрачно сказал я.

Я достал из кармана маузер К/нига и проверил казенную часть. Через смотровое отверстие я увидел знакомый блеск патрона центрального воспламенения. Один в камере. Я вытащил журнал и увидел еще шесть, аккуратно разложенных, как много сигарет. Я хлопнул магазином по рукоятке тыльной стороной руки и отвел курок назад. Пришло время узнать, что случилось с Белинским.

Я поднялся по лестнице в подвал, подождал минуту за дверью и прислушался. На мгновение мне показалось, что я услышал дыхание, а потом понял, что это было мое собственное. Я поднес пистолет к голове, ногтем большого пальца снял предохранитель и прошел через дверь.

На долю секунды я увидел черную кошку латыша, а потом почувствовал, что на меня рухнул весь потолок. Я услышал тихий хлопающий звук, похожий на треск пробки от шампанского, и чуть не рассмеялся, когда понял, что мой сотрясенный мозг смог расшифровать звук выстрела из пистолета, который невольно выстрелил в моей руке. Ошеломленный, как выброшенный на берег лосось, я лежал на полу. Мое тело гудело, как телефонный кабель. Слишком поздно я вспомнил, что для большого человека латыш был удивительно легок на ноги. Он опустился на колени рядом со мной, ухмыльнулся мне в лицо, прежде чем снова взяться за кош.

Затем наступила темнота.

Глава 35

Меня ждало сообщение. Оно было написано заглавными буквами, как бы подчеркивая его важность. Я изо всех сил пытался сфокусировать взгляд, но сообщение продолжало двигаться. Смутно я выделил отдельные буквы. Это было трудоемко, но у меня не было выбора. Наконец я собрал буквы вместе. Сообщение гласило:

«УХОД США». Каким-то образом это казалось важным, хотя я не мог понять, почему.

Но потом я увидел, что это была только одна часть сообщения, причем вторая половина. Я тошнотворно сглотнул и с трудом проглотил первую часть сообщения, которая была закодирована: «GR. Вес 26 фунтов. КР. ФТ. 0' 10.' Что все это может означать?

Я все еще пытался понять код, когда услышал шаги, а затем звук поворачивающегося ключа в замке.

Моя голова мучительно прояснилась, когда две пары сильных рук подняли меня. Один из мужчин отшвырнул пустую картонную коробку «Уход» в сторону, пока меня провожали через дверной проем.

Мои шея и плечо болели так сильно, что моя кожа покрылась мурашками, как только они взяли меня под руки, которые, как я теперь понял, были скованы наручниками передо мной. Меня отчаянно вырвало, и я попытался снова лечь на пол, где чувствовал себя относительно комфортно. Но меня поддерживали, и борьба только усиливала боль; и вот я позволил себе протащить себя по короткому сырому проходу мимо пары разбитых бочек и подняться на несколько ступенек к большому дубовому чану. Двое мужчин грубо усадили меня в кресло.

Голос, голос Мюллера, велел им дать мне вина. — Я хочу, чтобы он был в полном сознании, когда мы будем его допрашивать.

Кто-то поднес к моим губам стакан и болезненно наклонил голову. Я пил. Когда стакан был пуст, я чувствовал привкус крови во рту. Я плюнул перед собой, мне было все равно куда. — Дешёвка, — услышал я свой собственный хрип. «Готовим вино».

Мюллер рассмеялся, и я повернул голову на звук. Голые лампочки горели тускло, но даже при этом умудрились повредить глаза. Я крепко захлопнул крышки и снова открыл их.

— Хорошо, — сказал Мюллер. — В тебе еще что-то осталось. Он понадобится вам, чтобы ответить на все мои вопросы, герр Гюнтер, уверяю вас.

Мюллер сидел на стуле, скрестив ноги и скрестив руки. Он был похож на человека, который собирался посмотреть прослушивание. Рядом с ним сидел Небе, выглядевший гораздо менее расслабленным, чем бывший шеф гестапо. Рядом с ним сидел К/ниг, одетый в чистую рубашку и закрывший нос и рот платком, как будто у него был сильный приступ сенной лихорадки. На каменном полу у их ног лежала Вероника. Она была без сознания и, если не считать повязки на колене, совершенно голая. Как и я, она тоже была в наручниках, хотя ее бледность указывала на то, что это была совершенно излишняя мера предосторожности.

Я повернул голову вправо. В нескольких метрах стоял латыш и еще один головорез, которого я раньше не видел. Латыш возбужденно ухмылялся, видимо, в предвкушении моего дальнейшего унижения.

Мы находились в самом большом из флигелей. За окнами ночь смотрела на происходящее с мрачным равнодушием. Где-то я мог слышать низкое биение генератора. Мне было больно двигать головой или шеей, и на самом деле мне было удобнее смотреть на Мюллера.

«Спрашивайте, что хотите, — сказал я, — вы ничего от меня не получите». Но даже когда я говорил, я знал, что в опытных руках Мюллера у меня не больше шансов не рассказать ему все, чем у меня есть шанс назвать следующего папу.

Он нашел мою браваду достаточно абсурдной, чтобы рассмеяться и покачать головой. — Прошло уже несколько лет с тех пор, как я проводил допрос, — сказал он с ностальгией. «Однако, я думаю, вы обнаружите, что я не потерял хватку».

Мюллер посмотрел на Небе и К/нига, словно ища их одобрения, и каждый мрачно кивнул.

— Держу пари, ты выиграл за это призы, ублюдок половинного размера.

При этих словах латыш получил побуждение сильно ударить меня по щеке.

Внезапный рывок моей головы послал мучительную боль к ногтям на ногах и заставил меня вскрикнуть.

— Нет, нет, Райнис, — сказал Мюллер, как отец ребенку, — мы должны дать слово герру Гюнтеру. Он может оскорблять нас сейчас, но в конце концов он скажет нам то, что мы хотим услышать. Пожалуйста, не бей его снова, пока я не прикажу тебе сделать это».

Небе говорил. — Это бесполезно, Берни. Отец Сулейн Зартл рассказал нам всем о том, как вы и этот американец избавились от тела бедняги Хейма. Мне было интересно, почему вы так интересовались ею. Теперь мы знаем.

— На самом деле мы теперь многое знаем, — сказал Мюллер. — Пока вы дремали, Артур притворился полицейским, чтобы получить доступ к вашим комнатам. Он самодовольно улыбнулся. «Это было не слишком сложно для него. Австрийцы такие послушные, законопослушные люди. Артур, расскажите герру Гюнтеру, что вы обнаружили.

— Ваши фотографии, Генрих. Я полагаю, что американец, должно быть, дал их ему. Что скажешь, Берни?

'Иди к черту.'

Небе продолжал невозмутимо. «Был также рисунок надгробия Мартина Альберса. Вы помните тот несчастный случай, герр доктор?

— Да, — сказал Мюллер, — это было очень неосторожно со стороны Макса.

— Осмелюсь предположить, Берни, вы уже догадались, что Макс Абс и Мартин Альберс — одно и то же лицо. Он был старомодным, довольно сентиментальным человеком. Он просто не мог притворяться мертвым, как все мы. Нет, ему нужен был камень в память о его кончине, чтобы это выглядело респектабельно. Действительно, типичный венец, не так ли? Я думаю, вы были тем человеком, который предупредил членов парламента в Мюнхене, что Макс должен был прибыть туда. Конечно, вы не должны были знать, что у Макса было несколько комплектов документов и ордеров на проезд. Видите ли, документы были специальностью Макса. Он был мастером фальсификации. Как бывший начальник отдела секретных операций СД в Будапеште, он был одним из лучших специалистов в своей области».

— Полагаю, он был еще одним фиктивным заговорщиком против Гитлера, — сказал я. «Очередная фейковая запись в списке всех расстрелянных. Как и ты, Артур. Должен вам отдать должное: вы были очень умны.

— Это была идея Макса, — сказал Небе. — Изобретательно, да, но с помощью К/нига организовать не так уж и сложно. Видите ли, К/ниг командовал карательным отрядом в Плотцензее и сотнями вешал заговорщиков. Он сообщил все подробности.

— А также крючки мясника и струны для фортепиано, без сомнения.

— Господин Гюнтер, — невнятно сказал Книг через носовой платок, который он держал у носа, — я надеюсь, что смогу сделать то же самое для вас.

Мюллер нахмурился. — Мы теряем время, — бодро сказал он. — Небе сказал вашей квартирной хозяйке, что австрийская полиция считает, что вас похитили русские. После этого она была очень полезной. Очевидно, за ваши комнаты платит доктор Эрнст Либл. Этот человек теперь известен нам как адвокат Эмиля Беккера. Небе считает, что он нанял вас, чтобы вы приехали в Вену и попытались оправдать его в убийстве капитана Линдена. Я сам такого мнения. Все сходится, так сказать.

Мюллер кивнул одному из уродов, который шагнул вперед и подхватил Веронику своими огромными руками. Она не двигалась, и если бы не ее дыхание, которое становилось громче и тяжелее, когда голова ее откинулась на шею, можно было подумать, что она умерла. Она выглядела так, как будто они накачали ее наркотиками.

— Почему бы вам не оставить ее в покое, Мюллер, — сказал я. — Я скажу вам все, что вы хотите знать.

Мюллер сделал вид, что озадачен. «Это, безусловно, то, что еще предстоит увидеть». Он встал, как и Небе с К/нигом. — Возьмите с собой герра Гюнтера, Райнис.

Латыш поднял меня на ноги. Одно усилие, которое заставили меня встать, заставило меня внезапно потерять сознание. Он протащил меня на несколько метров к затонувшему круглому дубовому чану, который был размером с большой пруд для разведения рыбы. Сам чан был соединен с прямоугольной стальной пластиной с двумя деревянными полукруглыми крыльями, похожими на створки большого обеденного стола, толстой стальной колонной, уходящей к потолку. Бандит, несший Веронику, спустился в чан и положил ее на дно. Затем он вылез и опустил два дубовых листа с тарелки, образуя совершенный, смертельный круг.

— Это винный пресс, — как ни в чем не бывало сказал Мюллер.

Я слабо боролся в больших руках латыша, но ничего не мог поделать.

Было ощущение, что у меня сломано плечо или ключица. Я обругал их несколькими нецензурными словами, и Мюллер одобрительно кивнул.

— Ваша забота об этой молодой женщине обнадеживает, — сказал он.

— Это ее вы искали сегодня утром, — сказал Небе. — Когда вы вошли в Райнис, не так ли?

— Да, хорошо, это было. Теперь отпусти ее, ради бога. Даю тебе слово, Артур, она абсолютно ничего не знает.

— Да, это правда, — признал Мюллер. — Или, по крайней мере, немного. Так что К/ниг все равно мне говорит, а он очень убедительный человек. Но вы будете польщены, узнав, что ей все же удавалось долгое время скрывать ту роль, которую вы сыграли в исчезновении Хайма. Не так ли, Гельмут?

— Да, генерал.

— Но в конце концов она рассказала нам все, — продолжал Мюллер. — Еще до твоего невероятно героического появления на сцене. Она сказала нам, что у вас с ней были сексуальные отношения, и что вы были добры к ней. Вот почему она попросила вас о помощи, когда дело дошло до избавления от тела Хейма. Вот почему ты пришел ее искать, когда ее забрал К/ниг. Кстати, я должен сделать вам комплимент. Вы очень умело убили одного из людей Небе. Очень жаль, что человек с вашими выдающимися способностями никогда не будет работать в нашей Организации. Но ряд вещей остается загадкой, и я надеюсь, что вы, герр Гюнтер, просветите нас. Он огляделся и увидел, что человек, уложивший Веронику в чан, теперь стоит у маленькой панели электрических выключателей на стене.

— Вы что-нибудь знаете о производстве вина? — спросил он, обходя чан. «Дробление, как следует из этого слова, — это процесс, при котором виноград выжимается, кожица разрывается и выделяется сок. Как вы, несомненно, знаете, когда-то это делалось путем топтания винограда в огромных бочках. Но большинство современных прессов представляют собой машины с пневматическим или электрическим приводом. Дробление повторяется несколько раз и, таким образом, является показателем качества вина, причем первое прессование является лучшим из всех. Как только весь сок выжат, остаток, я думаю, Небе называет его жмыхом, отправляется на винокурню; или, как в случае с этим небольшим поместьем, его превращают в удобрение».

Мюллер посмотрел на Артура Небе. Вот, Артур, я правильно понял?

Небе снисходительно улыбнулся. — Совершенно верно, герр генерал.

— Ненавижу вводить кого-либо в заблуждение, — весело сказал Мюллер. — Даже человек, который скоро умрет. Он остановился и заглянул в чан. «Конечно, именно в этот момент не ваша жизнь является самым насущным вопросом, если позволите мне одну безвкусную шутку».

Большой латыш захохотал мне в ухо, и мою голову вдруг окутал смрад его чесночного дыхания.

— Так что советую вам отвечать быстро и точно, герр Гюнтер.

От этого зависит жизнь отца Сулейна Зартла. Он кивнул человеку у пульта управления, который нажал кнопку, которая вызвала механический шум, постепенно нарастающий по высоте.

— Не думайте о нас слишком строго, — сказал Мюллер. «Сейчас тяжелые времена. Дефицит есть во всем. Если бы у нас был пентатол натрия, мы бы отдали его вам. Мы даже должны попытаться купить его на черном рынке. Но я думаю, вы согласитесь, что этот метод не менее эффективен, чем любое лекарство правды.

— Задавай свои проклятые вопросы.

— Ах, вы торопитесь с ответом. Это хорошо. Скажи мне тогда: кто этот американский полицейский? Тот, кто помог тебе избавиться от тела Хейма.

— Его зовут Джон Белинский. Он работает на Кроукасса.

'Как вы встретили его?'

«Он знал, что я пытаюсь доказать невиновность Беккера. Он обратился ко мне с предложением работать в тандеме. Сначала он сказал, что хочет узнать, почему был убит капитан Линден, но потом через некоторое время сказал мне, что очень хочет узнать о вас. Если вы имеете какое-то отношение к смерти Линдена.

— Значит, американцы недовольны тем, что у них есть правильный человек?

'Нет. Да. Военная полиция есть. Но люди Crowcass не такие. Пистолет, из которого убили Линдена, связан с убийством в Берлине. Труп, который должен был быть тобой, Мюллер. И пистолет вернулся к записям СС в Берлинском центре документации. Краукасс не сообщил военной полиции, опасаясь, что они могут напугать вас из Вены.

— И вас поощряли внедриться в Организацию от их имени?

'Да.'

— Они так уверены, что я здесь?

'Да.'

— Но до сегодняшнего утра вы никогда меня раньше не видели. Объясните, пожалуйста, откуда они это знают.

«Информация, которую я предоставил по МВД, была рассчитана на то, чтобы вас выманить. Они знают, что вам нравится считать себя экспертом в этих вопросах. Мысль заключалась в том, что с информацией такого качества вы сами возьмете на себя ответственность за разбор. Если я увижу вас на сегодняшнем утреннем собрании, я должен будет подать сигнал Белинскому из окна туалета. Мне пришлось три раза опустить штору. Он будет наблюдать за окном в бинокль.

'А что потом?'

— Он должен был привести агентов, чтобы окружить дом. Он должен был вас арестовать. Уговор заключался в том, что если им удастся вас арестовать, то Беккера отпустят на свободу.

Небе взглянул на одного из своих людей и мотнул головой в сторону двери. — Пригласите людей проверить территорию. На всякий случай.'

Мюллер пожал плечами. — Значит, вы говорите, что единственная причина, по которой они знают, что я здесь, в Вене, — это то, что вы подали им какой-то сигнал из окна уборной. Это оно?' Я кивнул. — Но почему же тогда этот Белинский не подозвал своих людей и не арестовал меня, как вы планировали?

— Поверьте мне, я задавал себе тот же вопрос.

— Ну же, герр Гюнтер. Это непоследовательно, не так ли? Я прошу вас быть справедливыми.

Как я могу в это поверить?

— Стал бы я искать девушку, если бы не думал, что прибудут агенты?

— Во сколько вы должны были подать сигнал? — спросил Небе.

«Через двадцать минут после начала собрания я должен был извиниться».

— Значит, в 10.20. Но вы искали отца Сулейна Зартла еще до семи часов утра.

— Я решил, что она, возможно, не сможет дождаться появления американцев.

— Вы хотите, чтобы мы поверили, что ради одной маленькой шоколадки вы бы рискнули целой операцией? Он покачал головой. — Мне очень трудно в это поверить. Он кивнул человеку, контролирующему винный пресс. Этот человек нажал вторую кнопку, и гидравлика машины включила передачу. — Ну же, герр Гюнтер. Если то, что вы говорите, правда, то почему американцы не пришли, когда вы подали им сигнал?

— Не знаю, — закричал я.

— Тогда предположи, — сказал Небе.

— Они никогда не собирались вас арестовывать, — сказал я, выражая в словах собственные подозрения.

— Все, что они хотели знать, это то, что ты жив и работаешь на Организацию. Они использовали меня, а когда узнали, чего хотели, бросили».

Я попытался вырваться из латыша, когда пресса начала медленно спускаться.

Вероника лежала без сознания, ее грудь слегка распухла, она продолжала дышать, не обращая внимания на опускающуюся тарелку. Я покачал головой. «Послушайте, я честно не знаю, почему они не появились».

— Итак, — сказал Мюллер, — давайте проясним это. Единственным свидетельством моего существования, которое у них есть, помимо упомянутых вами довольно скудных баллистических доказательств, является ваш собственный сигнал.

— Да, я полагаю, что да.

'Еще один вопрос. Знаете ли вы, Эмис, за что был убит капитан Линден?

— Нет, — сказал я, а затем, рассудив, что отрицательные ответы — это не то, что нужно, добавил: — Мы посчитали, что ему давали информацию о военных преступниках в Организации. Что он приехал в Вену, чтобы расследовать вас. Сначала мы подумали, что К/ниг снабжает его информацией». Я покачал головой, пытаясь вспомнить некоторые из теорий, которые я придумал, чтобы объяснить смерть Линдена. — Тогда мы подумали, что он мог каким-то образом снабжать Организацию информацией, чтобы помочь вам вербовать новых членов. Выключи эту машину, ради бога.

Вероника исчезла из виду, когда пресса сомкнулась над краем чана.

Ей оставалось всего два-три метра жизни.

— Мы не знали почему, черт вас побери.

Голос Мюллера был медленным и спокойным, как у хирурга. — Мы должны быть уверены, герр Гюнтер. Позвольте мне повторить вопрос '

'Я не знаю '

— Зачем нам было нужно убивать Линдена?

Я отчаянно замотал головой.

— Просто скажи мне правду. Что ты знаешь? Вы несправедливы к этой молодой женщине. Расскажите нам, что вы узнали.

Пронзительный вой машины стал громче. Это напомнило мне звук лифта в моих старых офисах в Берлине. Где я должен был остаться.

— Господин Гюнтер, — в голосе Мюллера была нотка настойчивости, — ради этой бедной девушки умоляю вас.

'Ради бога '

Он взглянул на головореза у пульта управления и покачал коротко остриженной головой.

— Я ничего не могу тебе сказать, — крикнул я.

Пресса содрогнулась, столкнувшись с живым препятствием. Механический вой ненадолго повысился на пару октав, когда сопротивление гидравлической силе было устранено, а затем вернулся к своей прежней тональности, прежде чем, наконец, пресса подошла к концу своего жестокого путешествия. Шум стих при очередном кивке Мксиллера.

— Не можете или не хотите, герр Гюнтер?

Ублюдок, — сказал я, вдруг ослабев от отвращения, — злобный, жестокий ублюдок.

— Не думаю, что она что-то сильно почувствовала, — сказал он с напускным безразличием. «Она была под действием наркотиков. Это больше, чем вы будете, когда мы будем повторять это небольшое упражнение, скажем, «он взглянул на свои наручные часы» через двенадцать часов. А пока вы должны все обдумать. Он посмотрел через край чана. — Конечно, я не могу обещать убить тебя сразу. Не так, как эта девушка. Я мог бы захотеть сжать тебя два или три раза, прежде чем мы разбросаем тебя по полям. Так же, как виноград.

— С другой стороны, если ты скажешь мне то, что я хочу знать, я могу обещать тебе менее мучительную смерть. Таблетка была бы для тебя гораздо менее болезненной, не так ли?

Я почувствовал, как моя губа скривилась. Мюллер брезгливо поморщился, когда я начал ругаться, а потом покачал головой.

— Райнис, — сказал он, — вы можете ударить герра Гюнтера только один раз, прежде чем вернуть его в его апартаменты.

Глава 36

Вернувшись в камеру, я помассировал плавающее ребро над печенью, которое латыш Небе выбрал для одного невероятно болезненного удара. В то же время я пытался погасить свет воспоминаний о том, что только что произошло с Вероникой, но безуспешно.

Я встречал мужчин, которых пытали русские во время войны. Я вспомнил, как они описывали, что самой ужасной частью этого была неуверенность в том, умрешь ли ты, сможешь ли выдержать боль. Эта часть, безусловно, была правдой.

Один из них описал способ уменьшения боли. Глубокое дыхание и сглатывание могли вызвать головокружение, которое частично было анестезирующим. Единственная проблема заключалась в том, что мой друг также стал подвержен приступам хронической гипервентиляции, что в конечном итоге привело к сердечному приступу со смертельным исходом.

Я проклинал себя за свой эгоизм. Невинная девушка, уже ставшая жертвой нацистов, была убита из-за того, что связалась со мной. Где-то внутри меня голос ответил, что это она попросила меня о помощи, и что они вполне могли замучить и убить ее независимо от моего собственного участия. Но я не был в настроении расслабляться. Разве я не мог рассказать Мюллеру о смерти Линдена что-нибудь еще, что могло бы его удовлетворить? И что я скажу ему, когда дойдет до меня? Снова эгоистка. Но змеиных глаз моего эгоизма было не избежать. Я не хотел умирать. Что еще более важно, я не хотел умереть на коленях, умоляя о пощаде, как итальянский герой войны.

Говорят, что надвигающаяся боль предлагает разуму чистейшую помощь для концентрации.

Несомненно, Мюллер знал бы об этом. Мысль о смертельной таблетке, которую он обещал мне, если я скажу ему все, что он хотел услышать, помогла мне вспомнить кое-что жизненно важное. Скрутив наручники, я сунул руку в карман брюк и мизинцем выдернул подкладку, позволив двум таблеткам, которые я принял во время операции Хайма, скатиться мне в ладонь.

Я даже не был уверен, зачем вообще их взял. Возможно, любопытство. Или, может быть, это была какая-то подсознательная подсказка, которая подсказала мне, что мне самому может понадобиться безболезненный выход. Долгое время я просто смотрел на крошечные капсулы цианида со смесью облегчения и ужасающего восхищения. Через некоторое время я спрятал одну таблетку в отворот брюк, и осталась та, которую я решил держать во рту, та, которая, по всей вероятности, убьет меня. С преувеличенной в моем положении иронией я подумал, что должен благодарить Артура Небе за то, что он перенаправил эти смертельные пилюли от секретных агентов, для которых они были созданы, к высшему руководству СС, а от них ко мне. . Возможно, таблетка в моей руке принадлежала Небе. Именно из таких размышлений, хотя и невероятных, состоит философия человека в его последние оставшиеся часы.

Я сунул таблетку в рот и осторожно зажал ее между задними коренными зубами.

Когда придет время, хватит ли мне смелости жевать эту штуку? Мой язык толкнул таблетку через край зуба в уголок щеки. Я провела пальцами по лицу и почувствовала это сквозь плоть. Увидит ли это кто-нибудь? Единственный свет в камере исходил от голой лампочки, прикрепленной к одному из деревянных стропил, казалось бы, покрытых только паутиной. И все же я не мог отделаться от мысли, что очертания таблетки у меня во рту были очень хорошо видны.

Когда в замке заскрипел ключ, я понял, что скоро узнаю.

Латыш вошел в дверь, держа в одной руке свой большой кольт, а в другой — маленький поднос.

— Отойди от двери, — хрипло сказал он.

'Что это?' — сказал я, откидываясь на спину. 'Еда? Возможно, вы могли бы сказать руководству, что больше всего я хочу сигареты.

— Повезло, что вообще хоть что-то получил, — прорычал он. Он осторожно присел на корточки и поставил поднос на пыльный пол. Там был кувшин кофе и большой кусок штруделя. — Кофе свежий. Штрудель домашний.

На короткую глупую секунду я подумывал броситься на него, прежде чем напомнил себе, что человек в моем ослабленном состоянии может нестись так же быстро, как замерзший водопад. И у меня было бы не больше шансов одолеть огромного латыша, чем вовлечь его в сократический диалог. Однако он, казалось, почувствовал проблеск надежды на моем лице, хотя таблетка, лежавшая на моей десне, осталась незамеченной. — Давай, — сказал он, — попробуй что-нибудь. Я хочу, чтобы ты; Я бы хотел оторвать тебе коленную чашечку. Смеясь, как умственно отсталый медведь гризли, он попятился из моей камеры и с громким хлопком закрыл дверь.

Судя по его размерам, Райнис был из тех, кто наслаждается едой. Когда он не убивал и не причинял людям вреда, это, вероятно, было его единственным настоящим удовольствием.

Возможно, он был даже чем-то вроде обжоры. Мне пришло в голову, что если я оставлю штрудель нетронутым, Райнис, возможно, не сможет устоять перед тем, чтобы съесть его сам.

Что если я положу в начинку одну из своих капсул с цианидом, то позже, может быть, даже спустя много времени после того, как я сам умру, тупой латыш съест мой пирог и умрет. Когда я покидал этот мир, подумал я, может быть утешительной мыслью, что он будет быстро следовать за мной.

Я решил выпить кофе, пока думал об этом. Была ли смертельная пилюля растворимой в горячей воде? Я не знал. Так что я вынул капсулу изо рта и, думая, что это может быть та самая пилюля, которую я использовал, чтобы привести в действие свой жалкий план, я втолкнул ее указательным пальцем в фруктовую начинку.

Я бы с удовольствием сам съел его, таблетки и все такое, я был так голоден. Мои часы показали, что с момента моего венского завтрака прошло более пятнадцати часов, и кофе был вкусным. Я решил, что это мог быть только Артур Небе, который велел латышу принести мне ужин.

Прошел еще час. Оставалось восемь, прежде чем они придут забрать меня наверх. Я буду ждать, пока не останется надежды, возможности передышки, прежде чем покончить с собой. Я пытался уснуть, но без особого успеха. Я начал понимать, что, должно быть, чувствовал Беккер, стоя перед виселицей. По крайней мере, мне было лучше, чем ему: у меня все еще была смертельная пилюля.

Было почти полночь, когда я снова услышал стук ключа в замке. Я быстро переложил вторую таблетку из подворота брюк на щеку на случай, если они решат обыскать мою одежду. Но за моим подносом пришел не Райнис, а Артур Небе. В руке он держал автомат.

— Не заставляй меня использовать это, Берни, — сказал он. — Ты же знаешь, что я без колебаний застрелю тебя, если придется. Вам лучше отойти к той дальней стене.

'Что это? Светский звонок? Я отполз от двери. Он бросил мне вслед пачку сигарет и несколько спичек.

— Можно так сказать.

— Надеюсь, ты здесь не для того, чтобы говорить о старых временах, Артур. Я сейчас не очень сентиментален. Я посмотрел на сигареты. Уинстон. — Мюллер знает, что ты куришь американские гвозди, Артур? Будь осторожен. У тебя могут быть неприятности: у него какие-то странные представления об амисах. Я закурил одну и вдохнул с медленным удовлетворением. — Тем не менее благослови вас за это.

Небе пододвинул к двери стул и сел. «У Мвиллера есть свое представление о том, куда движется Организация, — сказал он. «Но нет никаких сомнений в его патриотизме или его решимости. Он довольно безжалостен.

— Не могу сказать, что заметил.

Однако у него есть прискорбная склонность судить других людей по своим собственным бесчувственным стандартам. А это значит, что он действительно верит, что ты способен держать рот на замке и позволить этой девушке умереть. Он улыбнулся. — Я, конечно, знаю вас лучше, чем это. Я сказал ему, что Гюнтер сентиментальный человек. Даже немного дурак. Было бы в его духе рисковать своей шеей ради кого-то, кого он едва знал. Даже шоколадка. В Минске было то же самое, сказал я. Он был прекрасно подготовлен к тому, чтобы отправиться на передовую, а не убивать невинных людей. Люди, которым он ничего не должен.

— Это не делает меня героем, Артур. Просто человек.

— Это делает вас тем, с кем Мюллер привык иметь дело: принципиальным человеком.

Мюллер знает, что люди возьмут, но все равно промолчат. Он видел, как многие люди жертвовали своими друзьями, а затем и собой, чтобы хранить молчание. Он фанатик. Фанатизм — единственное, что он понимает. И в результате он думает, что ты фанатик. Он убежден, что есть вероятность, что вы скрываете его. Как я уже сказал, я знаю вас лучше, чем это. Если бы вы знали, почему был убит Линден, я думаю, вы бы так и сказали.

— Что ж, приятно знать, что кто-то мне верит. Это сделает превращение в винтаж этого года еще более терпимым. Послушай, Артур, зачем ты мне это рассказываешь?

Итак, я могу сказать вам, что вы лучше Мюллера разбираетесь в характерах?

— Я подумал: если бы вы сказали Мюллеру именно то, что он хочет услышать, это могло бы избавить вас от многих страданий. Я бы не хотел видеть, как страдает старый друг. И поверь мне, он заставит тебя страдать.

— Я не сомневаюсь. Могу вам сказать, что мне не давал спать этот кофе. Да ладно, что это? Старый друг и враг рутины? Как я уже сказал, я не знаю, почему Линден был законсервирован.

— Нет, но я могу вам сказать.

Я вздрогнул, когда сигаретный дым обжег мне глаза. — Позвольте мне уточнить, — неуверенно сказал я. — Ты собираешься рассказать мне, что случилось с Линденом, чтобы я мог рассказать об этом Мюллеру и тем самым спасти себя от участи хуже смерти, верно?

«Это примерно его размер».

Я болезненно пожал плечами. — Я не вижу, что мне есть что терять. Я ухмыльнулся.

— Конечно, ты мог бы просто позволить мне сбежать, Артур. Ради старых времен.'

— Мы не собирались говорить о старых временах, вы сами сказали. В любом случае, ты слишком много знаешь. Вы видели Мюллера. Вы видели меня. Я мертв, помнишь?

— Ничего личного, Артур, но я бы хотел, чтобы ты был. Я взял еще одну сигарету и прикурил окурок первой. — Ладно, распаковывай. Почему Линден был убит?

«У Линдена были немецко-американские корни. Он даже изучал немецкий язык в Корнельском университете. Во время войны у него была незначительная роль в разведке, а затем он работал офицером по денацификации. Он был умным человеком, и вскоре у него появился неплохой рэкет: он продавал сертификаты Persil, разрешения для «Старых товарищей» и тому подобное. Затем он присоединился к CIC в качестве следователя и офицера связи Crowcass в Берлинском центре документации.

Естественно, он поддерживал свои старые контакты на черном рынке, и к этому времени он стал известен нам в Организации как человек, сочувствующий нашему делу. Мы связались с ним в Берлине и предложили ему время от времени денежную сумму за выполнение небольшой услуги.

— Помнишь, я рассказывал тебе, как некоторые из нас инсценировали свою смерть? Дали себе новые личности? Ну, это был Альберс, Макс Абс, который вас интересовал. Его идея. Но, конечно, фундаментальная слабость любой новой идентичности, особенно когда это нужно сделать так быстро, заключается в том, что у нее нет прошлого. Подумай об этом, Берни: мировая война, все здоровые немцы в возрасте от двенадцати до шестидесяти пяти лет под ружьем, а у меня, Альфреда Нольде, нет послужного списка.

Где был я? Что я делал? Мы думали, что поступили очень умно, уничтожив нашу настоящую личность, позволив записям попасть в руки амис, но вместо этого это просто породило новые вопросы. Мы понятия не имели, что Центр документов окажется настолько всеобъемлющим. Его эффект состоял в том, чтобы сделать возможным проверить каждый ответ в анкете мужчины по денацификации.

«Многие из нас к тому времени уже работали на американцев. Естественно, сейчас им удобно закрывать глаза на прошлое членов нашей Организации. Но что насчет завтра? Политики имеют привычку менять политику. Сейчас мы друзья в борьбе против коммунизма. Но будет ли то же самое через пять или десять лет?

— Итак, Альберс придумал новый план. Он создал старую документацию для наших старших сотрудников в их новых личностях, в том числе и для себя. Всем нам были даны меньшие, менее виновные роли в СС и Абвере, чем те, которыми обладали наши настоящие «я». Как Альфред Нольде, я был сержантом отдела кадров СС.

В моем файле есть все мои личные данные: даже стоматологические записи. Я вел тихую, довольно безукоризненную войну. Я действительно был нацистом, но никогда не военным преступником.

Это был кто-то другой. Тот факт, что я похож на кого-то по имени Артур Небе, ни здесь, ни там.

«Однако безопасность в Центре усилена. Вытащить файлы невозможно.

Но взять дела сравнительно легко. Никого не обыскивают, когда они заходят в Центр, только когда они уходят. Это была работа Линдена. Раз в месяц Беккер доставлял в Берлин новые файлы, сфальсифицированные Альберсом. А Линден подшивал их в архив. Естественно, это было до того, как мы узнали о русских друзьях Беккера».

«Почему подделки делались здесь, а не в Берлине?» Я спросил. — Таким образом, вы могли бы избавиться от курьера.

— Потому что Альберс отказался подъезжать к Берлину. Ему нравилось здесь, в Вене, не в последнюю очередь потому, что Австрия — это первый шаг на пути к крысам. Легко попасть через границу в Италию, а потом на Ближний Восток, в Южную Америку. Нас было много, кто приехал на юг. Как птицы зимой, а?

— Так что же пошло не так?

«Линден пожадничал, вот что пошло не так. Он знал, что материал, который он получал, был подделан, но не мог понять, что это такое. Сначала я думал, что это было простое любопытство. Он начал фотографировать вещи, которые мы ему давали. А затем он заручился помощью пары еврейских адвокатов, охотников за нацистами, чтобы попытаться установить природу новых файлов и установить, кем были эти люди».

«Дрекслер».

«Они работали с Объединенной группой армий над военными преступлениями. Вероятно, Дрекслеры понятия не имели, что мотивы обращения Линдена к ним за помощью были сугубо личными и корыстными. И почему они должны были это сделать? Его полномочия не вызывали сомнений. Во всяком случае, я думаю, что они заметили кое-что во всех этих новых сотрудниках СС и партийных документах: мы сохранили те же инициалы, что и наши старые личности; это старый трюк с созданием новой легенды. Вам будет удобнее с вашим новым именем. Что-то инстинктивное, например парафирование контракта, становится безопасным. Я думаю, что Дрекслер, должно быть, сравнил эти новые имена с именами товарищей, пропавших без вести или считавшихся погибшими, и предположил, что Линден мог бы сопоставить детали дела Альфреда Нольде с делом Артура Небе, Генриха Мюллера с Генрихом Мольтке, Макс Абс с Мартином Альберсом и др.».

— Так вот почему вы убили Дрекслеров.

'Точно. Это было после того, как Линден объявился здесь, в Вене, в поисках денег. Деньги, чтобы держать рот на замке. Это Мюллер встретил его и убил. Мы знали, что Линден уже связался с Беккером по очень простой причине, о которой нам рассказал Линден. Поэтому мы решили убить двух мух одним ударом. Сначала мы оставили несколько ящиков сигарет на складе, где был убит Линден, чтобы изобличить Беккера. Тогда К/ниг пошел к Беккеру и сказал ему, что Линден пропал. Идея заключалась в том, что Беккер начнет ходить, задавать вопросы о Линдене, искать его в отеле и вообще привлекать к себе внимание. В то же время К/ниг сменил ружье Мюллера на ружье Беккера. Затем мы сообщили полиции, что Беккер застрелил Линдена. Неожиданным бонусом стало то, что Беккер уже знал, где находится тело Линдена, и что он должен вернуться на место преступления, чтобы забрать сигареты. Конечно, амис ждали его и поймали с поличным.

Дело было герметичным. Тем не менее, если бы Эмис был хоть наполовину эффективен, они бы обнаружили связь между Беккером и Линденом в Берлине. Но я не думаю, что они даже удосужились вывести расследование за пределы Вены.

Они довольны тем, что имеют. По крайней мере, мы так думали до сих пор.

— Учитывая то, что знал Линден, почему он не принял меры предосторожности и не оставил кому-нибудь письма? Информирование полиции о том, что произошло в случае его смерти».

— О, но он это сделал, — сказал Небе. «Только конкретный адвокат, которого он выбрал в Берлине, был также членом Орг. После смерти Линдена он прочитал письмо и передал его начальнику берлинского отдела». Небе спокойно посмотрел на меня и серьезно кивнул. — Вот так, Берни. Вот что Мюллер хочет выяснить, знаете вы или нет. Что ж, теперь, когда ты знаешь, ты можешь рассказать ему и спасти себя от пыток. Естественно, я бы предпочел, чтобы этот разговор остался в тайне.

— Пока я жив, Артур, ты можешь на это положиться. И спасибо.' Я почувствовал, как мой голос немного надломился. 'Я ценю это.'

Небе согласно кивнул и смущенно огляделся вокруг. Затем его взгляд упал на несъеденный кусок штруделя.

— Вы не были голодны?

— У меня нет особого аппетита, — сказал я. — Думаю, у меня на уме одна или две вещи. Отдай Райнису. Я закурил третью сигарету.

Я был не прав, или он действительно облизал губы? На это было бы слишком много надежд. Но попробовать, безусловно, стоило.

— Или угощайся, если проголодался.

Теперь Небе действительно облизал губы.

'Могу ли я?' — вежливо спросил он.

Я небрежно кивнул.

— Ну, если ты уверен, — сказал он, поднимая тарелку с подноса на полу.

«Моя экономка сделала это. Раньше она работала на Демель. Лучший штрудель, который вы когда-либо пробовали в своей жизни. Было бы жалко тратить его, а? Он откусил большой кусок.

— Я сам никогда не был сладкоежкой, — солгал я.

— В Вене не что иное, как трагедия, Берни. Вы находитесь в величайшем городе в мире для торта. Вы должны были приехать сюда до войны: кондитеры Герстнера, Леманна, Хайнера, Аиды, Хаага, Слуки, Бредендика, каких вы никогда раньше не пробовали. Он сделал еще один большой глоток. «Приехать в Вену без сладкоежки? Да ведь это как слепой кататься на Большом Колесе в Пратере. Вы не знаете, что вам не хватает. Почему бы тебе немного не попробовать?

Я твердо покачал головой. Мое сердце билось так быстро, что я подумал, что он должен это услышать. Предположим, он не закончил его?

«Я действительно ничего не мог есть».

Небе с сожалением покачал головой и снова укусил. Зубы не могут быть настоящими, подумал я, рассматривая их ровную белизну. Собственные зубы Небе были окрашены гораздо сильнее.

— В любом случае, — небрежно сказал я, — я должен следить за своим весом. С тех пор, как я приехал в Вену, я набрал несколько килограммов».

— Я тоже, — сказал он. «Знаешь, ты действительно должен»

Он так и не закончил предложение. Он закашлялся и задохнулся одним рывком головы. Внезапно напрягшись, он издал ужасный звук губами, как будто пытался играть на тубе, и изо рта у него выкатились куски полупережеванного пирога. Тарелка со штруделем со звоном упала на пол, а за ней и сам Небе. Вскарабкавшись на него, я попытался вырвать автомат из его рук, пока он не выстрелил и не обрушил Мюллера и его головорезов мне на голову. К своему ужасу, я увидел, что пистолет взведен, и в те же полсекунды умирающий палец Небе нажал на курок.

Но молоток безобидно щелкнул. Безопасность по-прежнему была включена.

Ноги Небе слабо дернулись. Одно веко закрылось, а другое оставалось извращенно открытым. Его последний вздох был долгим слизистым бульканьем с сильным запахом миндаля. Наконец он замер, лицо его уже стало синеватым.

С отвращением я выплюнул смертельную таблетку изо рта. Я мало сочувствовал ему. Через несколько часов он мог наблюдать, как то же самое происходит со мной.

Я вырвал пистолет из мёртвой руки Небе, теперь уже посеревшей от цианоза, и, безуспешно обыскав его карманы в поисках ключа от своих наручников, встал. Моя голова, плечо, ребро, даже мой пенис, казалось, ужасно болели, но я чувствовал себя намного лучше, когда держал в руке Walther P38. Тип пистолета, из которого убили Линдена. Я взвел курок в полуавтоматическом режиме, как это сделал сам Небе перед тем, как войти в мою камеру, снял предохранитель, как он забыл сделать, и осторожно вышел из камеры.

Я дошел до конца сырого коридора и поднялся по лестнице в комнату прессования и брожения, где умерла Вероника. Возле входной двери горел только один свет, и я направился к нему, едва осмеливаясь бросить взгляд на винный пресс. Если бы я его увидел, я бы приказал Мюллеру сесть в машину и выдавить его из баварской шкуры. В другом теле я мог бы рискнуть охраной и подойти к дому, где, возможно, я мог бы попытаться арестовать его: вероятно, я бы просто застрелил его. Это был именно такой день. Теперь это было бы все, что я мог сделать, чтобы спасти свою жизнь.

Выключив свет, я открыл входную дверь. Без куртки я дрожал.

Ночь была холодной. Я подкрался к линии деревьев, где латыш пытался меня казнить, и спрятался в кустах.

Виноградник был освещен огнями быстрых горелок. Несколько человек были заняты толканием высоких тележек, которые везли горелки вверх и вниз по бороздам, в места, которые они, по-видимому, считали важными. С того места, где я сидел, их длинное пламя выглядело как гигантские светлячки, медленно летящие по воздуху. Казалось, что мне придется выбрать другой путь, чтобы сбежать из поместья Небе.

Я вернулся в дом и украдкой двинулся вдоль стены, мимо кухни к палисаднику. Ни один из светильников на первом этаже не горел, но один из окон верхнего этажа отражался в лужайке, как большой квадратный бассейн. Я остановился за углом и понюхал воздух. Кто-то стоял на крыльце и курил сигарету.

Спустя, казалось, целую вечность, я услышал мужские шаги по гравию и, быстро выглянув из-за угла, увидел безошибочно узнаваемую фигуру Райниса, неуклюже бредущего по дорожке к открытым воротам, где лицом к дороге был припаркован большой серый BMW.

Я вышел на лужайку перед домом, держась подальше от света дома, и последовал за ним, пока он не добрался до машины. Он открыл багажник машины и начал рыться, будто что-то ища. К тому времени, когда он снова закрыл ее, я разделяла нас меньше чем на пять метров. Он повернулся и застыл, увидев, что вальтер направлен на его уродливую голову.

— Вставь ключи от машины в замок зажигания, — мягко сказал я.

Лицо латыша стало еще безобразнее при мысли о моем побеге. — Как ты выбрался? — усмехнулся он.

— В штруделе был спрятан ключ, — сказал я и навел пистолет на ключи от машины в его руке. — Ключи от машины, — повторил я. 'Сделай это. Медленно.'

Он отступил назад и открыл водительскую дверь. Затем он наклонился внутрь, и я услышала лязг ключей, когда он вставлял их в замок зажигания. Снова выпрямившись, он почти небрежно поставил ногу на подножку и, опершись на крышу автомобиля, улыбнулся ухмылкой, по форме и цвету напоминавшей ржавый кран.

— Хочешь, я помою его перед тем, как ты уйдешь?

— Не в этот раз, Франкенштейн. Я бы хотел, чтобы вы дали мне ключи от них. Я показал ему свои запястья в наручниках.

— Ключи от чего?

«Ключи от наручников».

Он пожал плечами и продолжал улыбаться. «У меня нет ни ключей, ни наручников. Не верь мне, поищи меня, узнаешь.

Услышав его слова, я чуть не вздрогнул. Латыш и мягкотелый, может, и был, но Райнис понятия не имел о немецкой грамматике. Вероятно, он думал, что конъюнкция — это цыганка, сдающая три карты на углу улицы.

— Конечно, у тебя есть ключи, Райнис. Это ты надел на меня наручники, помнишь? Я видел, как ты положил их в карман жилета.

Он молчал. Мне начало сильно хотеться его убить.

«Послушай, ты, тупой латышский засранец. Если я снова скажу прыгать, лучше не ищите скакалку вниз. Это пистолет, а не чертова расческа». Я сделал шаг вперед и зарычал сквозь стиснутые зубы. — А теперь найди их, или я проткну твое уродливое лицо такой дыркой, для которой не нужен ключ.

Райнис сделал вид, что похлопал себя по карманам, а потом достал из жилетки маленький серебряный ключ. Он держал его, как пескаря.

«Брось его на водительское сиденье и отойди от машины».

Теперь, когда он был ближе ко мне, Райнис мог видеть по выражению моего лица, что во мне было много ненависти. На этот раз он без колебаний подчинился и бросил ключик на сиденье. Но если я думал, что он глуп или вдруг послушен, я сделал ошибку. Это была усталость, наверное.

Он кивнул на одно из колес. «Лучше дайте мне починить провисшую шину», — сказал он.

Я посмотрел вниз, а затем снова быстро вверх, когда латыш спринта двинулся ко мне, его большие руки потянулись к моей шее, как разъяренный тигр. Через полсекунды я нажал на курок. «Вальтер» подал еще один патрон в патронник за меньшее время, чем мне потребовалось, чтобы моргнуть. Я снова выстрелил. Выстрелы эхом прокатились по саду и по небу, как будто два звука несли душу латыша на верный суд. Я не сомневался, что он снова довольно быстро направится к земле и под землю. Его большое тело рухнуло лицом на гравий и замерло.

Я подбежал к машине и прыгнул на сиденье, не обращая внимания на ключ от наручников под моей спиной. Ничего не оставалось делать, кроме как завести машину. Я повернул ключ в замке зажигания, и большая машина, новая, судя по запаху, ожила.

Сзади я услышал крики. Подняв пистолет с колен, я высунулся и выстрелил пару раз в дом. Затем я бросил его на пассажирское сиденье рядом со мной, толкнул рычаг переключения передач вперед, захлопнул дверь и надавил на педаль газа. Задние шины прокололись на подъездной дорожке, когда BMW занесло вперед. На данный момент не имело значения, что мои руки все еще были в наручниках: дорога впереди лежала прямо и спускалась с холма.

Но машину опасно вильнуло из стороны в сторону, когда я на короткое время отпустил руль и перевел передачу на вторую. Вернув руки на руль, я уклонился от припаркованной машины и чуть не врезался в забор.

Если бы я только мог добраться до Стифсткасерна и Роя Шилдса, я бы рассказал ему все об убийстве Вероники. Если бы амис были быстры, они могли бы, по крайней мере, получить их за это.

Объяснения по поводу Мюллера и Организации могут быть позже. Когда депутаты посадят Мюллера в клетку, не будет предела смущению, которое я причиню Белинскому, Краукассу, ЦИК и всей их гнилой кучке.

Я посмотрел в боковое зеркало и увидел фары автомобиля. Я не был уверен, гонится он за мной или нет, но я толкнул и без того ревущий двигатель еще сильнее и почти сразу же затормозил, сильно толкнув руль вправо. Машина врезалась в бордюр и вылетела обратно на дорогу. Моя нога снова коснулась пола, двигатель громко жаловался на пониженную передачу. Но я не мог рисковать стать третьим теперь, когда на дороге было больше поворотов, чтобы вести переговоры.

На перекрестке Бильротштрассе и Гнртеля мне почти пришлось наклониться, чтобы резко повернуть машину вправо, мимо мчащегося по улице фургона. Я не видел блокпост, пока не стало слишком поздно, и если бы не грузовик, припаркованный за импровизированным ограждением, которое было воздвигнуто, я не думаю, что стал бы пытаться свернуть или остановиться. Как бы то ни было, я резко повернул налево и потерял задние колеса в воде на дороге.

На мгновение я увидел глазами камеры-обскуры, как BMW вышел из-под контроля: шлагбаум, американские военные полицейские, размахивающие руками или преследующие меня, дорога, по которой я только что ехал, машина, которая следовала за мной, ряд магазинов, зеркальное окно. Машина качнулась боком на двух колесах, как механический Чарли Чаплин, а потом раздался стеклянный катаракт, когда я врезался в один из магазинов. Я беспомощно перекатился через пассажирское сиденье и ударился о дверь, когда что-то твердое вылетело с другой стороны. Я почувствовал что-то острое под локтем, затем моя голова ударилась о раму, и я, должно быть, потерял сознание.

Это могло длиться всего несколько секунд. В один момент были шум, движение, боль и хаос; а в следующий раз была тишина, и только звук медленно вращающегося колеса говорил мне, что я все еще жив. К счастью, машина заглохла, так что мое первое беспокойство, связанное с возгоранием машины, развеялось.

Услышав шаги по осколкам стекла и американские голоса, объявляющие, что они идут за мной, я ободряюще закричал, но, к моему удивлению, это прозвучало не более чем шепотом. И когда я попытался поднять руку, чтобы дотянуться до ручки двери, я снова потерял сознание.

Глава 37

— Ну, как мы сегодня себя чувствуем? Рой Шилдс наклонился вперед на стуле рядом с моей кроватью и постучал по гипсовой повязке на моей руке. Проволока и шкив удерживали его высоко в воздухе. — Должно быть, это очень удобно, — сказал он. «Постоянное нацистское приветствие? Дерьмо, вы, немцы, даже сломанную руку можете представить патриотично.

Я бросил короткий взгляд вокруг. Это была вполне обычная больничная палата, если бы не решетки на окнах и татуировки на предплечьях медсестер.

— Что это за больница?

— Вы в военном госпитале в Штифтскасерне, — сказал он. — Для твоей защиты.

— Как долго я здесь?

«Почти три недели. У тебя была шишка на квадратной голове. Проломил тебе череп. Сломана ключица, сломана рука, сломаны ребра. Вы в бреду с тех пор, как вошли.

'Да? Ну, вините в этом f/hn, я думаю.

Шилдс усмехнулся, а затем его лицо помрачнело. «Лучше придержите это чувство юмора», — сказал он. — У меня для тебя плохие новости.

Я просмотрел картотеку у себя в голове. Большинство карт было брошено на пол, но те, что я подобрал первыми, показались мне особенно важными. Кое-что, над чем я работал. Имя.

— Эмиль Беккер, — сказал я, вспомнив маниакальное лицо.

— Его повесили позавчера, — виновато пожал плечами Шилдс. 'Мне жаль. Действительно я.

— Что ж, вы точно не теряли времени даром, — заметил я. — Это старая добрая американская эффективность? Или кто-то из ваших людей зажал рынок веревкой?

— Я бы не стал из-за этого спать, Гюнтер. Убил он Линдена или нет, но Беккер заслужил этот ошейник.

«Это не очень хорошая реклама американского правосудия».

«Да ладно, вы же знаете, что это австрийский суд уронил его биток».

— Ты передал им палку и мел, не так ли?

Шилдс на мгновение отвел взгляд, а затем раздраженно потер лицо. «Ой, какого черта. Ты полицейский. Вы знаете, как оно есть. Такие вещи случаются с любой системой. То, что на ваши туфли набрасывается немного дерьма, не означает, что вам нужно покупать новую пару».

«Конечно, но ты учишься оставаться на пути, а не срезать путь через поле».

'Мудрый парень. Я даже не знаю, почему мы завели этот разговор. Вы до сих пор не дали мне ни малейшего доказательства, почему я должен признать, что Беккер не убивал Линдена.

— Значит, вы можете назначить повторное судебное разбирательство?

«Файл никогда не бывает полностью полным, — сказал он, пожав плечами. «Дело никогда по-настоящему не закрывается, даже если все его участники мертвы. У меня все еще есть один или два незавершенных дела».

— Меня бесят твои незавершенные дела, Шилдс.

— Возможно, так и должно быть, герр Гюнтер. Теперь его тон стал жестче. — Пожалуй, мне следует напомнить вам, что это военный госпиталь, находящийся под американской юрисдикцией. И если вы помните, я как-то имел случай предупредить вас о вмешательстве в это дело. Теперь, когда вы сделали именно это, я бы сказал, что вам еще нужно кое-что объяснить. Владение огнестрельным оружием гражданином Германии или Австрии. Ну, во-первых, это противоречит Руководству по общественной безопасности австрийского военного правительства. Только за это можно было получить пять лет. Потом машина, на которой ты ехал. Не говоря уже о том, что вы были в наручниках и, похоже, у вас нет действительных водительских прав, есть небольшая проблема — проехать через военный контрольно-пропускной пункт. Он сделал паузу и закурил сигарету. — Так что же быть: информация или заключение?

— Аккуратно.

— Я аккуратный парень. Все полицейские. Ну давай же. Давайте его.

Я смиренно откинулся на подушку. — Предупреждаю тебя, Шилдс, у тебя, скорее всего, будет столько же незавершенных дел, сколько было в начале. Сомневаюсь, что смог бы доказать и половину того, что мог бы тебе сказать.

Американец сложил мускулистые руки и откинулся на спинку стула. — Доказательства для зала суда, мой друг. Я детектив, помнишь? Это для моего личного журнала дел.

Я рассказал ему почти все. Когда я закончил, его лицо приняло мрачное выражение, и он глубокомысленно кивнул. «Ну, я, конечно, могу сосать немного этого».

— Это хорошо, — вздохнул я, — но у меня сейчас немного болит грудь, детка.

Если у вас есть вопросы, как насчет того, чтобы сохранить их до следующего раза. Я хотел бы немного вздремнуть.

Шилдс встал. — Я вернусь завтра. Но пока только один вопрос: этот парень из Crowcass'

— Белинский?

— Белинский, да. Как получилось, что он бросил игру до того, как истек срок?

'Твоя догадка так же хороша как и моя.'

— Может быть, лучше. Он пожал плечами. — Я поспрашиваю. Наши отношения с парнями из разведки улучшились после этой берлинской истории. Американский военный губернатор сказал им и нам, что мы должны выступить единым фронтом на случай, если Советы попытаются сделать то же самое здесь.

— Что за Берлин? Я сказал. — На случай, если они попробуют что здесь?

Шилдс нахмурился. 'Вы не знаете об этом? Нет, конечно, вы бы не хотели, не так ли?

«Смотрите, моя жена в Берлине; не лучше ли рассказать мне, что случилось?

Он снова сел, только на край стула, что добавило ему явного дискомфорта. «Советы ввели полную военную блокаду Берлина, — сказал он. — Они ничего не впускают и не выпускают из Зоны. Итак, мы снабжаем город самолетом. Произошло это в тот день, когда твой друг получил свой личный воздушный транспорт. 24

Июнь.' Он тонко улыбнулся. «Судя по тому, что я слышал, там немного напряжённо. Многие люди думают, что между нами и русскими произойдет одно всемогущее великое столкновение. Я бы совсем не удивился. Давно надо было надрать им задницы. Но мы не собираемся отказываться от Берлина, вы можете на это положиться. При условии, что все сохранят рассудок, мы справимся.

Шилдс закурил сигарету и вложил ее между моими губами. — Мне жаль вашу жену, — сказал он. — Вы давно женаты?

'Семь лет.' Я сказал. 'А вы? Ты женат?'

Он покачал головой. «Наверное, я никогда не встречал подходящую девушку. Вы не возражаете, если я спрошу: у вас обоих все получилось? Вы детектив и все такое.

Я задумался на минуту. — Да, — сказал я, — все отлично сработало.

Моя была единственной занятой койкой в больнице. Той ночью баржа, скользящая по каналу, разбудила меня своим бычьим гудоком, а затем оставила меня бессонно смотреть в темноту, когда эхо его унеслось в вечность, как рев последней трубы. Глядя в пустоту кромешной тьмы, мое шепотное дыхание служило лишь напоминанием о моей собственной смертности, казалось, что, ничего не видя, я мог видеть дальше самого осязаемого: самой смерти, тощего, изъеденного молью фигура, окутанная тяжелым черным бархатом, всегда готова прижать бесшумную пропитанную хлороформом подушечку к носу и рту жертвы и отнести ее к ожидающему черному седану в какую-нибудь ужасную зону и лагерь для перемещенных лиц, где тьма никогда не кончается и откуда никто никогда не убегает. Как только свет вернулся к оконным решеткам, вернулась и храбрость, хотя я знал, что Иваны Смерти не очень уважали тех, кто встречал их без страха. Готов человек умереть или нет, его реквием всегда звучит одинаково.

Прошло несколько дней, прежде чем Шилдс вернулся в больницу. На этот раз его сопровождали еще двое мужчин, которых по их стрижкам и упитанным лицам я принял за американцев. Как и Шилдс, они носили костюмы кричащего кроя. Но их лица были старше и мудрее. Типы Бинга Кросби с портфелями, трубками и эмоциями, ограниченными их высокомерными бровями. Юристы или следователи. Или Корпус.

Шилдс занимался представлениями.

— Это майор Брин, — сказал он, указывая на старшего из двух мужчин. — А это майор Медлинскас.

Тогда следователи. Но для какой организации?

— Вы что, — сказал я, — студенты-медики?

Шилдс неуверенно усмехнулся. — Они хотели бы задать вам несколько вопросов. Я помогу с переводом.

— Скажи им, что я чувствую себя намного лучше, и поблагодари их за виноград. И, возможно, кто-нибудь из них принесет мне горшок.

Шилдс проигнорировал меня. Они выдвинули три стула и сели, как бригада судей на выставке собак, Шилдс был ближе всех ко мне. Портфели открывали, доставали блокноты.

— Может быть, мне стоит оставить здесь свой твистер.

'Это действительно необходимо?' — сказал Шилдс.

'Кому ты рассказываешь. Только я смотрю на этих двоих и не думаю, что это пара американских туристов, которые хотят узнать лучшие места в Вене, чтобы подтолкнуть хорошенькую девушку.

Шилдс передал мою озабоченность двум другим, старший из которых хмыкнул и сказал что-то о преступниках.

— Майор говорит, что это не уголовное дело, — сообщил Шилдс. — Но если вам нужен адвокат, его вызовут.

— Если это не уголовное дело, то почему я в военном госпитале?

— Когда вас вытащили из машины, на вас были наручники, — вздохнул Шилдс. «На полу валялся пистолет, а в багажнике — автомат. Они не собирались везти тебя в родильный дом.

— Все равно мне это не нравится. Не думайте, что эта повязка на моей голове дает вам право обращаться со мной как с идиотом. Кто эти люди вообще? Они кажутся мне шпионами. Я могу узнать тип. Я чувствую запах невидимых чернил на их пальцах. Скажи им это. Скажи им, что люди из CIC и Crowcass вызывают у меня неприятные ощущения в желудке из-за того, что я доверился одному из их людей и получил отрезанные пальцы. Скажи им, что я бы сейчас здесь не лежал, если бы не американский агент по имени Белинский.

— Вот о чем они хотят с тобой поговорить.

'Ага? Ну, может быть, если бы они убрали те тетради, мне стало бы немного легче.

Кажется, они это понимали. Они одновременно пожали плечами и вернули тетради в портфели.

— Еще одно, — сказал я. — Я сам опытный следователь. Помните это. Если у меня начнет складываться впечатление, что меня промывают и обвиняют в совершении уголовного преступления, то интервью будет окончено».

Пожилой мужчина, Брин, поерзал на стуле и сцепил руки на коленях. Это не сделало его милее. Когда он говорил, его немецкий был не так плох, как я себе представлял. — Не вижу возражений против этого, — сказал он тихо.

А потом началось. Майор задавал большинство вопросов, в то время как молодой человек кивал и время от времени прерывал меня на своем плохом немецком языке, чтобы попросить меня уточнить одно замечание. В течение большей части двух часов я отвечал или парировал их вопросы, отказываясь отвечать прямо лишь в паре случаев, когда мне казалось, что они переступили черту нашего соглашения. Однако постепенно я понял, что их интерес ко мне больше всего связан с тем, что ни 970-й CIC в Германии, ни 430-й CIC в Австрии ничего не знали о Джоне Белински. Не было и Джона Белински, хоть и слабо связанного с Центральным реестром военных преступлений и подозреваемых в безопасности армии Соединенных Штатов. В военной полиции не было никого с таким именем; ни армии. Однако в военно-воздушных силах был Джон Белинский, но ему было около пятидесяти; а на флоте было три Джона Белински, и все они были в море. Что я и чувствовал.

По пути два американца проповедовали о важности держать язык за зубами в отношении того, что я узнал об Организации и ее связи с CIC. Ничто не могло меня больше устроить, и я посчитал это сильным намеком на то, что, как только я выздоровею, мне будет разрешено уйти. Но мое облегчение омрачалось огромным любопытством к тому, кем на самом деле был Джон Белинский и чего он надеялся достичь. Ни один из моих следователей не высказал мне своего мнения. Но, естественно, у меня были свои идеи.

Несколько раз в последующие недели Шилдс и два американца приезжали в больницу, чтобы продолжить расследование. Они всегда были скрупулёзно вежливы, почти комично; а вопросы всегда были о Белинском. Как он выглядел? Из какой части Нью-Йорка он сказал, что приехал? Могу ли я вспомнить номер его машины?

Я рассказал им все, что мог вспомнить о нем. Они проверили его комнату у Захера и ничего не нашли: он убрался в тот самый день, когда должен был прибыть в Гринцинг с кавалерией. Они застолбили пару баров, которые, по его словам, ему нравились. Думаю, они даже у русских спрашивали о нем. Когда попытались поговорить с грузинским офицером ИП капитаном Руставели, арестовавшим меня и Лотту Гартман по указанию Белинского, выяснилось, что он был внезапно отозван в Москву.

Конечно, все было слишком поздно. Кот уже свалился в ручей, и теперь стало ясно, что Белинский все это время работал на русских. Неудивительно, что он разыграл соперничество между CIC и военной полицией, сказал я своим новым американским друзьям правды. Я считал себя очень умным человеком, раз заметил это так рано. К тому времени он, по-видимому, рассказал своему шефу из МВД все о вербовке Америкой Генриха Мюллера и Артура Небе.

Но было несколько тем, о которых я умолчал. Одним из них был полковник Порошин: мне не хотелось думать, что могло бы случиться, если бы они обнаружили, что мой приезд в Вену организовал старший офицер МВД. Их любопытство относительно моих проездных документов и разрешения на сигареты было достаточно неудобным. Я сказал им, что мне пришлось заплатить большую сумму денег, чтобы дать взятку русскому офицеру, и они, похоже, удовлетворились этим объяснением.

Про себя я задавался вопросом, всегда ли моя встреча с Белинским была частью плана Порошина. И обстоятельства нашего решения работать вместе: неужели Белинский расстрелял тех двух русских дезертиров для демонстрации в мою пользу, чтобы внушить мне свою беспощадную неприязнь ко всему советскому?

Был еще один момент, о котором я решительно умолчал, а именно объяснение Артура Небе о том, как Организация саботировала Центр документации США в Берлине с помощью капитана Линдена. Я решил, что это их проблема. Я не думал, что хочу помогать правительству, которое было готово вешать нацистов по понедельникам, вторникам и средам, а по четвергам, пятницам и субботам вербовать их в свои собственные службы безопасности. Генрих Мюллер, по крайней мере, правильно понял эту часть.

Что касается самого Мюллера, майор Брин и капитан Медлинскас были непреклонны в том, что я, должно быть, ошибся насчет него. Они заверили меня, что бывший шеф гестапо давно мертв. Белинский, утверждали они, по причинам, наиболее известным ему самому, почти наверняка показал мне чужую картину. Военная полиция произвела очень тщательный обыск в винодельческом поместье Небе в Гринцинге и обнаружила только, что владелец, некий Альфред Нольде, находился за границей по делам. Не было найдено ни тел, ни каких-либо доказательств того, что кто-то был убит. И хотя это правда, что существовала организация бывших немецких военнослужащих, которая работала вместе с Соединенными Штатами над предотвращением дальнейшего распространения международного коммунизма, они настаивали на том, что совершенно немыслимо, чтобы в эту организацию могли входить беглые нацистские военные преступники.

Я бесстрастно слушал всю эту чепуху, слишком утомленный всем этим, чтобы особо заботиться о том, во что они верят или, если уж на то пошло, во что они хотят, чтобы я поверил. Подавив свою первую реакцию на их безразличие к истине, которая заключалась в том, чтобы послать их к черту, я просто вежливо кивнул, мои манеры граничили с истинно венскими. Согласие с ними казалось лучшим способом ускорить мою свободу.

Однако Шилдс был менее покладистым. С течением времени его помощь с переводом становилась все более угрюмой и несговорчивой, и стало очевидно, что он был недоволен тем, как два офицера, похоже, больше заботились о том, чтобы скрыть, чем раскрыть смысл того, что я впервые сказал. ему, и, конечно же, он верил. К большому неудовольствию Шилдса, Брин заявил, что доволен тем, что дело капитана Линдена было доведено до удовлетворительного завершения. Единственным удовлетворением Шилдса могло быть знание того, что 796-я военная полиция, все еще переживающая из-за скандала с русскими, выдававшими себя за американских депутатов, теперь имела что сказать 430-й CIC: русский шпион, выдававший себя за члена CIC, имея надлежащее удостоверение личности, останавливался в отеле, реквизированном военными, вел машину, зарегистрированную на американского офицера, и обычно приезжал и уезжал, когда ему заблагорассудится, через зоны, ограниченные для американского персонала. Я знал, что это было бы лишь слабым утешением для такого человека, как Рой Шилдс: полицейского с достаточно обычным фетишем на опрятность. Мне было легко сочувствовать. Я сам часто сталкивался с таким же чувством.

На последних двух допросах Шилдса заменили другим мужчиной, австрийцем, и больше я его не видел.

Ни Брин, ни Медлинскас не сказали мне, когда они наконец завершили расследование. Они также не дали мне никаких признаков того, что они были удовлетворены моими ответами. Они просто оставили этот вопрос подвешенным. Но таковы пути людей в спецслужбах.

В течение следующих двух или трех недель я полностью оправился от травм. Однако я был одновременно удивлен и потрясен, узнав от тюремного врача, что, когда я впервые попал в больницу после несчастного случая, я страдал гонореей.

— Во-первых, тебе чертовски повезло, что тебя привезли сюда, — сказал он, — где у нас есть пенициллин. Если бы они отвезли вас куда угодно, кроме американского военного госпиталя, они бы использовали сальварсан, а эта штука горит, как плевок Люцифера. А во втором, вам повезло, это была именно капельница, а не русский сифилис. Этих местных шлюх полно. Неужели никто из вас, Джерри, никогда не слышал о французских буквах?

— Вы имеете в виду парижан? Конечно, есть. Но мы их не носим. Мы отдаем их пятой колонне нацистов, которые протыкают их и продают солдатам, чтобы те заболели, когда они трахаются с нашими женщинами».

Доктор рассмеялся. Но я мог сказать, что в какой-то отдаленной части своей души он верил мне. Это был лишь один из многих подобных инцидентов, с которыми я столкнулся во время моего выздоровления, когда мой английский постепенно улучшился, что позволило мне поговорить с двумя американцами, которые работали медсестрами в тюремной больнице. Ибо, когда мы смеялись и шутили, мне всегда казалось, что в их глазах было что-то странное, чего я никогда не мог определить.

А потом, за несколько дней до того, как меня выписали, ко мне пришло отвратительное осознание. Поскольку я был немцем, эти американцы были напуганы мной.

Как будто, глядя на меня, они прокручивали в голове кинохронику Бельзена и Бухенвальда. И то, что было в их глазах, было вопросом: как вы могли допустить это? Как ты мог допустить, чтобы подобное продолжалось?

Возможно, по крайней мере, в течение нескольких поколений, когда другие народы смотрят нам в глаза, в их сердцах всегда будет один и тот же невысказанный вопрос.

Глава 38

Было приятное сентябрьское утро, когда я в плохо сидящем костюме, который мне одолжили медсестры военного госпиталя, вернулся в свой пансион на Шкодагассе.

Хозяйка, фрау Блюм-Вайс, тепло поприветствовала меня, сообщила, что мой багаж надежно хранится в ее подвале, вручила мне записку, пришедшую менее получаса назад, и спросила, не хочу ли я позавтракать. Я сказал ей, что буду, и, поблагодарив ее за то, что она присматривала за моими вещами, спросил, не должен ли я денег.

— Доктор Либл все уладил, герр Гюнтер, — сказала она. — Но если вы захотите снова занять свои старые комнаты, ничего страшного. Они свободны.

Поскольку я понятия не имел, когда смогу вернуться в Берлин, я согласился.

— Доктор Либл оставил мне какое-нибудь сообщение? — спросил я, уже зная ответ. Он не пытался связаться со мной во время моего пребывания в военном госпитале.

«Нет, — сказала она, — никаких сообщений».

Затем она провела меня обратно в мои старые комнаты и велела своему сыну принести мне мой багаж. Я еще раз поблагодарил ее и сказал, что буду завтракать, как только переоденусь в свою одежду.

«Все есть», — сказала она, когда ее сын поставил мои сумки на багажную полку. — У меня была квитанция за несколько вещей, которые забрала полиция: документы и тому подобное. Затем она мило улыбнулась, пожелала мне еще приятного пребывания и закрыла за собой дверь. Типично венская, она не выказала никакого желания узнать, что случилось со мной с тех пор, как я последний раз останавливался в ее доме.

Как только она вышла из комнаты, я открыл свои сумки и обнаружил, почти к своему удивлению и большому облегчению, что у меня все еще есть мои 2500 долларов наличными и несколько блоков сигарет. Я лежал на кровати и курил «Мемфис» с чем-то, приближающимся к наслаждению.

Я открыл записку, пока завтракал. Там было всего одно короткое предложение, написанное кириллицей: «Встретимся в «Кайзергруфте» сегодня в одиннадцать часов утра». Записка была без подписи, но в этом и не было необходимости. Когда фрау Блюм-Вайс вернулась к моему столику, чтобы убрать посуду с завтраком, я спросил ее, кто его доставил.

— Это был всего лишь школьник, герр Гюнтер, — сказала она, собирая посуду с подноса, — обычный школьник.

— Мне нужно кое с кем встретиться, — объяснил я. «В Кайзергруфте. Где это?'

— Императорский склеп? Она вытерла руку о хорошо накрахмаленный передник, как будто собиралась встретиться с самим кайзером, а затем перекрестилась. Упоминание о королевских особах всегда, казалось, вызывало у венцев двойное уважение. — Да ведь это в церкви капуцинов, на западной стороне Нойер Маркт. Но идите пораньше, герр Гюнтер. Он открыт только утром, с десяти до двенадцати. Я уверен, вы найдете это очень интересным.

Я улыбнулась и благодарно кивнула. Не было никаких сомнений, что я, вероятно, найду это очень интересным.

Нойер Маркт вообще не был похож на рыночную площадь. Несколько столов были накрыты в виде террасы кафе. Были посетители, которые не пили кофе, официанты, которые, казалось, не были склонны их обслуживать, и мало признаков какого-либо кафе, где можно было бы купить кофе. Он казался импровизированным даже по простым меркам реконструированной Вены. Также было несколько человек, которые просто смотрели, как будто произошло преступление, и все ждали полицию. Но я не обратил на это особого внимания и, услышав одиннадцатичасовой бой близлежащей башни с часами, поспешил в церковь.

Для любого зоолога, давшего имя знаменитой обезьяне, образ жизни монахов-капуцинов был гораздо более примечательным, чем их невзрачная церковь в Вене. По сравнению с большинством других культовых сооружений в этом городе Капузинеркирхе выглядела так, как будто в то время, когда она была построена, они заигрывали с кальвинизмом. Либо так, либо казначей Ордена сбежал с деньгами для каменщиков; на нем не было ни одной резьбы. Церковь была достаточно обычной, чтобы я прошел мимо нее, даже не узнав ее.

Я мог бы сделать это снова, если бы не группа американских солдат, слонявшихся в дверном проеме и от которых я услышал упоминание о «жестких». Мое новое знакомство с английским языком, на котором говорили медсестры в военном госпитале, сказало мне, что эта группа намеревалась посетить то же место, что и я.

Я заплатил шиллинг за вход сварливому старому монаху и вошел в длинный просторный коридор, который я принял за часть монастыря. В подвал вела узкая лестница.

На самом деле это был не один склеп, а восемь связанных между собой склепов, и гораздо менее мрачных, чем я ожидал. Интерьер был простым, выполненным в простом белом цвете, со стенами, частично облицованными мрамором, и резко контрастировал с богатством его содержимого.

Здесь были останки более сотни Габсбургов и их знаменитые челюсти, хотя в путеводителе, который я собирался взять с собой, говорилось, что их сердца были замаринованы в урнах, находящихся под собором Святого Стефана. Это было столько же доказательств смерти царей, сколько можно было найти где-нибудь к северу от Каира. Казалось, никто не пропал без вести, кроме эрцгерцога Фердинанда, который был похоронен в Граце, без сомнения, задетый остальными за то, что они настояли на том, чтобы он посетил Сараево.

Более дешевая часть семьи, из Тосканы, была сложена в простых свинцовых гробах, один на другом, как бутылки на винном стеллаже, в дальнем конце самого длинного свода. Я почти ожидал увидеть старика, который откроет пару из них, чтобы опробовать новый молоток и набор кольев. Вполне естественно, что Габсбурги с самым большим самомнением оценили самые большие саркофаги. В этих огромных, болезненно разрисованных медных гробах, казалось, не было ничего, кроме гусениц и орудийных башен, чтобы они взяли Сталинград. Только император Иосиф II проявил сдержанность в выборе ложи; и только венский путеводитель мог бы описать медную шкатулку как «чрезмерно простую».

Я нашел полковника Порошина в хранилище Франца Иосифа. Он тепло улыбнулся, увидев меня, и похлопал меня по плечу: «Видишь, я был прав. В конце концов, ты умеешь читать на кириллице.

— Может быть, ты тоже умеешь читать мои мысли.

— Уверен, — сказал он. — Вам интересно, что мы могли бы сказать друг другу, учитывая все, что произошло. Меньше всего в этом месте. Вы думаете, что в другом месте вы могли бы попытаться убить меня.

— Ты должен быть на сцене, Палковник. Вы могли бы стать еще одним профессором Шаффером.

— Вы ошибаетесь, я думаю. Профессор Шаффер — гипнотизер, а не телепат. Он хлопнул перчатками по открытой ладони с видом человека, набравшего очко. — Я не гипнотизер, герр Гюнтер.

«Не недооценивайте себя. Вам удалось заставить меня поверить, что я частный сыщик и что я должен приехать сюда, в Вену, чтобы попытаться оправдать Эмиля Беккера в убийстве. Гипнотическая фантазия, если я когда-либо ее слышал.

— Возможно, сильное предложение, — сказал Порошин, — но вы действовали по своей воле. Он вздохнул. «Жалко бедного Эмиля. Вы ошибаетесь, если думаете, что я не надеялся, что вы сможете доказать его невиновность. Но, говоря шахматным языком, это был мой Венский гамбит: сначала он выглядит миролюбивым, а продолжение полно тонкостей и агрессивных возможностей. Все, что нужно, это сильный и доблестный рыцарь.

— Наверное, это был я.

«Точно (точно). И теперь игра выиграна.

— Не могли бы вы объяснить, как?

Порошин указал на гроб справа от более возвышенного, в котором лежал император Франц Иосиф.

— Кронпринц Рудольф, — сказал он. — Он покончил жизнь самоубийством в знаменитом охотничьем домике в Майерлинге. Общая история хорошо известна, но детали и мотивы остаются неясными. Почти единственное, в чем мы можем быть уверены, так это в том, что он лежит в этой самой могиле. Для меня достаточно знать это наверняка. Но не все, кого мы считаем совершившими самоубийство, на самом деле так же мертвы, как бедный Рудольф. Возьмем Генриха Мюллера. Доказать, что он все еще жив, теперь это было чем-то стоящим. Игра была выиграна, когда мы знали это наверняка».

— Но я солгал об этом, — беззаботно сказал я. — Я никогда не видел Мюллера. Единственная причина, по которой я подал сигнал Белинскому, заключалась в том, что я хотел, чтобы он и его люди пришли и помогли мне спасти Веронику Зартл, шоколадницу с Востока.

— Да, я признаю, что договоренности Белинского с вами были далеко не совершенны по своему замыслу. Но так случилось, что я знаю, что ты сейчас лжешь. Видите ли, Белинский действительно был в Гринцинге с командой агентов. Это были, конечно, не американцы, а мои люди. За каждой машиной, выезжающей из желтого дома в Гринцинге, следили, в том числе, можно сказать, и за вашей. Когда Мюллер и его друзья узнали о вашем побеге, они были в такой панике, что почти сразу же бежали. Мы просто выслеживали их на почтительном расстоянии, пока они не подумали, что снова в безопасности. С тех пор мы смогли достоверно идентифицировать господина Мюллера для себя. Итак, вы видите? Вы не лгали.

— Но почему вы просто не арестовали его? Какой от него прок вам, если его оставить на свободе?

Порошин сделал лицо хитрым.

«В моем бизнесе не обязательно всегда арестовывать человека, который является моим врагом. Иногда он может быть во много раз ценнее, если ему позволить остаться на свободе. С самого начала войны Мюллер был двойным агентом.

К концу 1944 года он, естественно, очень хотел вообще исчезнуть из Берлина и приехать в Москву. Ну, вы можете себе это представить, герр Гюнтер? Глава фашистского гестапо, живущий и работающий в столице демократического социализма? Если бы британские или американские спецслужбы обнаружили такую вещь, они, несомненно, слили бы эту информацию в мировую прессу в какой-то политически подходящий момент. Тогда бы они сидели сложа руки и смотрели, как мы корчимся от смущения. Итак, было решено, что Мюллер не может приехать.

«Единственная проблема заключалась в том, что он так много знал о нас. Не говоря уже о местонахождении десятков шпионов гестапо и абвера по всему Советскому Союзу и Восточной Европе. Его нужно было сначала нейтрализовать, прежде чем мы смогли отвернуть его от нашей двери. Таким образом, мы обманом заставили его сообщить нам имена всех этих агентов и в то же время начали снабжать его новой информацией, которая, хотя и не помогла немецким военным усилиям, могла представлять значительный интерес для американцев. Само собой разумеется, что и эта информация была ложной.

Во всяком случае, мы все это время продолжали оттягивать бегство Мюллера, говоря ему, чтобы он еще немного подождал и что ему не о чем беспокоиться. Но когда мы были готовы, мы позволили ему обнаружить, что по разным политическим причинам его дезертирство не может быть санкционировано. Мы надеялись, что теперь это убедит его предложить свои услуги американцам, как это сделали другие. Например, генерал Гелен. Барон фон Большвинг. Даже Гиммлер, хотя он был слишком известен, чтобы британцы приняли его предложение. И слишком сумасшедший, да?

— Возможно, мы просчитались. Возможно, Мюллер оставил его слишком поздно и не смог скрыться от глаз Мартина Бормана и эсэсовцев, охранявших фнхрербункер. Кто знает? Так или иначе, Мюллер, по-видимому, покончил жизнь самоубийством. Это он подделал, но прошло довольно много времени, прежде чем мы смогли доказать это к нашему собственному удовлетворению. Мюллер очень умный человек.

«Когда мы узнали об Организации, мы подумали, что скоро Мюллер снова объявится. Но он упорно оставался в тени. Были случайные, неподтвержденные наблюдения, но ничего определенного. А затем, когда был застрелен капитан Линден, мы заметили из отчетов, что серийный номер орудия убийства был первоначально выдан Мюллеру. Но эту часть ты уже знаешь, я думаю.

Я кивнул. — Белинский сказал мне.

«Самый находчивый человек. Семья сибирская, знаете ли. В Россию они вернулись после революции, когда Белинский был еще мальчиком. Но к тому времени он был, как говорится, полностью американцем. Вскоре вся семья работала в НКВД. Это была идея Белинского выдать себя за агента Кроукасса. Мало того, что Crowcass и CIC часто работают в противоречащих друг другу целях, Crowcass часто укомплектован персоналом CIC. И довольно часто американская военная полиция остается в неведении о CIC/

Вороньи операции. Американцы еще более византийские по своим организационным структурам, чем мы сами. Белинский был вам правдоподобен; но он также казался Мюллеру правдоподобной идеей: достаточно, чтобы напугать его, когда вы сказали ему, что агент Кроукасс идет по его следу; но не настолько, чтобы напугать его до Южной Америки, где он не мог быть нам полезен.

В конце концов, в CIC есть и другие люди, менее требовательные к найму военных преступников, чем люди из Crowcass, чьей защиты Мюллер мог бы искать.

— Так оно и оказалось. Даже сейчас, когда мы говорим, Мюллер находится именно там, где мы хотим: со своими американскими друзьями в Пуллахе. Быть полезным для них. Предоставив им преимущество своих обширных знаний о советских разведывательных структурах и методах тайной полиции. Он хвастается сетью лояльных агентов, которые, по его мнению, все еще существуют. Это был первый этап нашего плана по дезинформации американцев».

— Очень умно, — сказал я с неподдельным восхищением, — а второй?

Лицо Порошина приняло более философское выражение. «Когда придет время, именно мы сообщим мировой прессе некоторую информацию о том, что гестапо Мюллер является инструментом американской разведки. Это мы будем сидеть сложа руки и смотреть, как они корчатся от смущения. Это может быть через десять лет или даже через двадцать. Но если Мюллер останется жив, это произойдет.

— А что, если мировая пресса вам не поверит?

— Доказательство будет не так уж трудно получить. Американцы отлично умеют хранить файлы и записи. Посмотрите на этот их Центр Документов. И у нас есть другие агенты. При условии, что они знают, где и что искать, найти улики не составит большого труда».

— Вы, кажется, все предусмотрели.

— Больше, чем ты когда-либо узнаешь. А теперь, когда я ответил на ваш вопрос, у меня есть один для вас, герр Гюнтер. Пожалуйста, ответьте на него?

— Не представляю, что я могу тебе сказать, Палковник. Ты игрок, а не я. Я всего лишь рыцарь в твоем Венском гамбите, помнишь?

— Тем не менее кое-что есть.

Я пожал плечами. «Огонь».

— Да, — сказал он, — вернуться на минутку к шахматной доске. Ожидается жертвоприношение. Беккер, например. И вы, конечно. Но иногда приходится сталкиваться с неожиданной потерей материала».

— Твоя королева?

Он нахмурился. 'Если хочешь. Белинский сказал мне, что это ты убил Траудль Браунштейнер. Но он был очень решительным человеком во всем этом деле. Тот факт, что у меня был личный интерес к Траудлу, не имел для него особого значения. Я знаю, что это правда. Он бы убил ее, не задумываясь. Но вы: «Я попросил одного из моих людей в Берлине проверить вас в Центре документации США. Вы сказали правду. Вы никогда не были членом партии. И все остальное тоже есть.

Как вы просили о переводе из СС. Из-за этого тебя могли застрелить. Так что сентиментальный дурак, наверное. Но убийца? Скажу прямо, герр Гюнтер: мой разум подсказывает, что вы ее не убивали. Но я должен знать это и здесь. Он хлопнул себя по животу. «Возможно, здесь больше всего».

Он уставился на меня своими бледно-голубыми глазами, но я не вздрогнула и не отвернулась.

— Ты убил ее?

'Нет.'

— Ты сбил ее?

— У Белинского была машина, а не у меня.

— Скажи, что ты не причастен к ее убийству.

— Я собирался предупредить ее.

Порошин кивнул. «Да, — сказал он, — dagavareelees (это решено). Вы говорите правду.

«Слава Богу (Слава Богу)».

— Вы правы, что благодарите его. Он снова хлопнул себя по животу. — Если бы я этого не почувствовал, мне пришлось бы убить и тебя.

'Также?' Я нахмурился. Кто еще был мертв? — Белинский?

— Да, очень несчастный. Он курил свою адскую трубку. Такая опасная привычка, курение. Вы должны отказаться от него.

'Как?'

— Это старый чекистский способ. Небольшое количество тетрила в мундштуке прикреплено к предохранителю, который ведет к точке под чашей. Когда труба горит, горит и предохранитель. Довольно простой, но и довольно смертоносный. Ему снесло голову». Тон Порошина был почти равнодушным. 'Понимаете? Мой разум сказал мне, что это не ты убил ее. Я просто хотел быть уверенным, что мне не придется убивать и тебя.

— А теперь вы уверены?

— Уверен, — сказал он. «Ты не только уйдешь отсюда живым»

— Ты бы убил меня здесь, внизу?

— Это достаточно подходящее место, не так ли?

— О да, очень поэтично. Что ты собирался делать? Укусить меня за шею? Или ты подключил один из гробов?

— Есть много ядов, герр Гюнтер. Он протянул небольшой складной нож в ладони. «Тетродотоксин на лезвии. Даже малейшая царапина, и до свидания. Он сунул нож в карман туники и смущенно пожал плечами. — Я хотел сказать, что теперь ты можешь не только выйти отсюда живым, но и то, что если ты сейчас пойдешь в кафе «Моцарт», тебя там кто-то будет ждать.

Мой озадаченный вид, казалось, позабавил его. — Разве ты не догадываешься? — сказал он с восторгом.

'Моя жена? Вы вытащили ее из Берлина?

'Kanyeshnct (Конечно). Я не знаю, как еще она могла выбраться. Берлин окружен нашими танками».

— Кирстен сейчас ждет в кафе «Моцарт»?

Он посмотрел на часы и кивнул. — Уже пятнадцать минут, — сказал он.

— Вам лучше не заставлять ее долго ждать. Такая привлекательная женщина, одна в таком городе, как Вена? В наше время нужно быть очень осторожным. Сейчас трудные времена».

— Вы полны сюрпризов, полковник, — сказал я ему. — Пять минут назад ты был готов убить меня только из-за несварения желудка. А теперь ты говоришь мне, что привез мою жену из Берлина. Почему ты так помогаешь мне? Ya nye paneemayoo (Я не понимаю)».

«Скажем так, это была часть всей бесплодной романтики коммунизма, вот и все». Он щелкал каблуками, как хороший пруссак. — До свидания, герр Гюнтер. Кто знает? После этой истории в Берлине мы можем встретиться снова.

'Надеюсь нет.'

'Это очень плохо. Человек с вашими талантами. Затем он повернулся и зашагал прочь.

Я покинул Императорский склеп с такой же легкостью, как и Лазарь. Снаружи, на Нойер Маркт, было еще больше людей, наблюдавших за странной маленькой террасой-кафе, на которой не было кафе. Затем я увидел камеру и свет, и в то же время я заметил Вилли Рейхманна, маленького рыжеволосого менеджера по производству киностудии Зиверинга. Он говорил по-английски с другим мужчиной, который держал в руках мегафон. Это, несомненно, был английский фильм, о котором мне рассказывал Вилли: тот, для которого все более редкие венские руины были предпосылкой. Фильм, в котором Лотте Хартманн, девушке, которая дала мне заслуженную дозу капельницы, дали роль.

Я остановился, чтобы посмотреть на несколько мгновений, размышляя, не увижу ли я девушку К/нига, но ее не было видно. Я подумал, что маловероятно, чтобы она уехала с ним из Вены и отказалась от своей первой роли на экране.

Один из зрителей вокруг меня сказал: «Что они делают?» а другой ответил: «Это должно быть кафе, кафе Моцарта». Смех прокатился по толпе. — Что, здесь? — сказал другой голос. «По-видимому, здесь им больше нравится вид», — ответил четвертый. — Это то, что они называют поэтической вольностью.

Мужчина с мегафоном попросил тишины, приказал включить камеры и призвал к действию. Двое мужчин, один из них нес книгу, словно это была какая-то религиозная икона, обменялись рукопожатием и сели за один из столов.

Оставив толпу смотреть, что будет дальше, я быстро пошел на юг, к настоящему кафе Моцарта и жене, которая ждала меня там.

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

В 1988 году Иэн Сэйер и Дуглас Хоттинг, которые составляли историю американского корпуса контрразведки под названием «Секретная армия Америки: нерассказанная история корпуса контрразведки», получили задание правительственного следственного агентства США проверить файл, состоящий из документов. подписанный агентами CIC в Берлине в конце 1948 года в связи с наймом Генриха Мюллера советником CIC. В деле указывалось, что советские агенты пришли к выводу, что Мюллер не был убит в 1945 году и что он, возможно, использовался западными спецслужбами. Сэйер и Боттинг отвергли этот материал как подделку, «сфальсифицированную умелым, но довольно запутанным человеком». Эта точка зрения была подтверждена полковником Э. Браунингом, который был начальником оперативного отдела CIC во Франкфурте в то время, когда документы должны были быть представлены.

Браунинг указал, что сама идея чего-то столь деликатного, как использование Мюллера в качестве советника CIC, была смехотворной. «К сожалению, — писали оба автора, — мы вынуждены заключить, что судьба шефа гестапо Третьего рейха остается окутанной тайнами и домыслами, как это всегда было и, вероятно, всегда будет».

Попытки ведущей британской газеты и американского новостного журнала подробно расследовать эту историю пока ни к чему не привели.

КОНЕЦ


Слава темной материи

«Увлекательная история… Никто из тех, кто читает «Темную материю», никогда больше не будет думать о настоящем Исааке Ньютоне, как раньше». — Boston Globe

«Насыщенное воссоздание жизни в конце 17-го века… самое захватывающее и хорошо обустроенное развлечение», — Publishers Weekly (обзор, отмеченный звездочкой).

«Яркое, часто блестящее исследование тайн науки, математики, религии и человеческой природы… Мастерство Керра в деталях того времени делает историю еще более восхитительной». — Список книг (отзыв отмечен звездочкой )

«Увлекательное чтение… Вечно разносторонний Керр сплетает богатую палитру интересных персонажей и исторических деталей». — Журнал библиотеки (отмеченный звездочкой обзор)

«Увлекательно… Керр успешно воссоздает опасную атмосферу», — Washington Post «Захватывающий и остроумно написанный исторический триллер… Керр превосходно оживляет прошлое», — San Francisco Chronicle .

«Замечательный подвиг воскрешения», — Денвер Пост .

«Интеллектуально строгий… богатый, как история и философия», — Kirkus Reviews .


Башня Лондона

а. Ров

б. Водный переулок

в. Кровавая башня

д. Соляная башня

е. Башня Широкая Стрела

ф. Ирландский монетный двор

г. Латунное крепление

час Английский монетный двор

я. Дом надзирателя

Дж. Дом Мастера

к. Кирпичная башня (дом мастера артиллерийского вооружения)

л. Часовня

м. Белая башня

н. Башня Грин

о. Башня Бошан

п. Колокольня

кв. Дом и двор контролера

р. Вход в Монетный двор (и офис Ньютона)

с. Уорд Тауэр

т. Средняя башня

ты Львиная башня

против Тауэр-стрит в Восточный Лондон

Пролог

ПОДНИМАЙСЯ, СИЯЙ; ИБО ПРИШЕЛ СВЕТ Твой, И СЛАВА

ГОСПОДЬ ВОСКРЕС НА ТЕБЕ.

(ИСАИЯ 60:1)

поклялся не рассказывать эту историю, пока Ньютон жив.

Утром двадцать восьмого марта 1727 года — сэр Исаак Ньютон умер восемью днями ранее — я взял карету из моей новой квартиры на Мейден-лейн в Ковент-Гардене с доктором Сэмюэлем Кларком, другом и комментатором Ньютона, чтобы аббатство, чтобы увидеть, как Ньютон лежит в образе какого-то сказочного греческого героя.

Мы нашли его в Иерусалимской палате, большой комнате с дубовыми панелями и большим открытым камином, которая находится к юго-западу от аббатства, где есть несколько гобеленов и витражей, приписываемых периоду Генриха III, и мраморные бюсты Генриха IV. и Генрих V. Говорят, что у Генриха IV однажды случился припадок во время молитвы в аббатстве, и его перенесли в Иерусалимскую палату, где он умер, исполнив таким образом пророчество о том, что он умрет в Иерусалиме.

Я не могу ответить, было ли сходство с Генри хорошим, но бальзамировщик Ньютона сделал свою работу хорошо и не накрасил лицо, как шлюха, что является очень распространенным недостатком этих людей. Его плоть выглядела совершенно естественно, будучи цветущей, мягкой и полной, как будто мужчина только спал. А так как не было никакого заметного запаха, Ньютон был мертв уже неделю или больше, что является большим сроком для трупа, вынутого из-под земли, я мог легко засвидетельствовать эффективность руки бальзамировщика, по крайней мере, ибо, хотя Весна не совсем прибыл, это было довольно тепло в последнее время.

Человек, которого я видел лежащим в открытом гробу на большом длинном трапезном, был одет в льняной парик с пышными полами, простой белый льняной трикотаж и черный костюм-тройку. Лицо у него было морщинистое, несколько тяжелое на щеках и, несмотря на острый орлиный нос, который всегда напоминал мне римлянина, не злобное. Я думал, что мог уловить в воздухе его лица некоторую проницательную проницательность, которая когда-то отличала его самообладание. Возможно, даже какая-то последняя мудрость. Но после смерти Ньютон был ничем не примечательной фигурой.

«Когда он умер, ему было очень больно с камнем», — сказал я.

— Но все еще в ясном сознании, — ответил доктор Кларк.

«Да. Он всегда был таким. Ньютон был самой ясной из душ. Ньютон смотрел на все творение как на загадку с определенными ключами, которые были заложены в этом мире Богом. Или, возможно, как своего рода шифр, который он мог бы перевести, сосредоточившись на большом уме. Я думаю, он считал, что человек, способный расшифровать земной код, может точно так же понять и небесный. Он ничему не верил, если не мог доказать это в виде теоремы или нарисовать в виде диаграммы».

«Ньютон дал нам золотую нить, по которой мы можем пройти через лабиринт Бога», — сказал доктор Кларк.

— Да, — сказал я. — Возможно, это правильно.

После обеда я вернулся к себе на квартиру в Мейден-лейн. Я спал беспокойно, наедине со все еще тлеющими воспоминаниями о нем. Я не мог сказать, что хорошо знал Ньютона. Я сомневаюсь, что найдется хоть один мужчина или женщина, которые могли бы претендовать на такое. Ибо он был не только редкой птицей, но и застенчивой. И все же могу сказать, что какое-то время, за исключением миссис Кондуитт, я знал его так хорошо, как никто другой не мог знать.

Пока я не встретил Ньютона, я был похож на Лондон перед Великим пожаром и мало думал о плохом ремонте своих интеллектуальных зданий. Но когда я столкнулся с его искрой, и сильный ветер его разума раздул пламя на узких улочках моего бедного мозга, которые в большинстве своем были полны мусора, ибо я был тогда молод и глуп, огонь разгорелся так быстро, что он бушевал совершенно бесконтрольно.

Возможно, если бы это был просто огонь, зажженный его собственным знакомым, что-то в моем человеке можно было бы спасти. Но в моем сердце также был огонь, зажженный его племянницей, миссис Кондуитт, то есть мисс Бартон, и, в таком случае, когда огонь вспыхивал сразу в нескольких местах и на таком большом расстоянии. друг от друга, то весь пожар казался результатом какого-то великого и злобного сверхъестественного замысла. На одно слишком короткое и яркое мгновение мое небо озарилось, словно фейерверком. Следующим я лежал, потрясенный, и все было поглощено. Моя церковь непоправимо искалечена; моя душа испарилась; мое сердце сгорело до холодного черного пепла. Короче говоря, моя жизнь превратилась в пепел.

Конечно, после пожара идет восстановление. Много замечательных дизайнов сэра Кристофера Рена. Святого Павла. Да, это правда, у меня были свои проекты. Тот факт, что я полковник в отставке, может навести на мысль, что что-то возникло из пепла моей прежней жизни. Но восстановление было трудным. И не совсем удачно. В самом деле, я иногда думаю, что было бы лучше, если бы, подобно царю Приаму, убитому Неоптолемом в горящих руинах Трои, я тоже умер после того, как мы расстались.

У доктора Кларк не хватило терпения, чтобы ему рассказали об этом. Несомненно, он все еще был склонен верить, что доктор Ньютон был тем, кто даровал зрение слепым. Но любой солдат скажет вам, что иногда можно увидеть слишком много. Даже самый смелый человек может совсем растеряться при виде врага. Мог ли царь Леонид со своей тысячей спартанцев удержать перевал в Фермопилах целых два дня, если бы его люди увидели перед собой все войско персидской армии? Нет, бывают случаи, когда лучше быть слепым.

Кларк сказал, что Ньютон дал нам золотую нить, по которой мы можем найти путь в лабиринте Бога. Ну, так я сам впервые воспринял его творчество. Только создатель лабиринта учреждает его иначе, потому что лабиринту нет конца, ибо он бесконечен, и на этом стыке наталкиваешься на ужасное открытие, что нет и творца. Но я не так люблю лабиринт, как пропасть или бездну, в которую Ньютон в силу своей системы мира и падающих тел, математики и хронологии опускает нас на веревке, что представляет собой более опасную ситуацию, в которой гравитация может делать свою невидимую работу.

Невидимая работа. Ньютон знал об этом все. Его теория гравитации, конечно. Например, его интерес к алхимии. И шифры тоже. Когда я рассказал доктору Кларку, как Ньютон считал, что человек, способный расшифровать земной код, может точно так же понять и небесный, я мог бы рассказать Кларку такую историю о кодах, шифрах и секретах, что его парик задымился бы. Но нет. У доктора Кларка не хватило бы терпения выслушать такую историю, как моя, потому что это трудная история, а кроме того, я солдат и не умею говорить. Кроме того, мне не хватает практики в ее пересказе, так как она не была рассказана до сего дня. Сам Ньютон поклялся мне хранить в тайне эту темную материю, как он сам ее называл. Но теперь, когда великий человек мертв, я не вижу причин никому об этом не рассказывать. Но кто? И как бы я начал? Боюсь, я слишком хладнокровен, чтобы овладеть непринужденным красноречием и благородным, простым стилем истории, которые надолго привлекли бы чье-то внимание. Это болезнь англичанина. Мы слишком просто говорим, чтобы рассказать хорошую историю. Должен признаться, что многое в моей собственной истории я забыл. Мне трудно все это помнить. Прошло более тридцати лет, и многие аспекты этой истории, кажется, ускользают от моего понимания. Но, может быть, недостает мне, потому что я не очень интересен; и уж точно не в сравнении с Ньютоном. Как я мог подумать, что смогу понять такого, как он? Я не был литератором. Я мог бы лучше описать битву, чем историю, подобную этой. Бленхейм, Ауденард, Мальплаке. Я участвовал во всех этих битвах. В моей жизни было мало поэзии. Нет красивых слов. Только ружья и мечи, пули и бандиты.

Но, возможно, я мог бы прорепетировать этот вопрос в своей собственной голове. На один день я хотел бы, чтобы эта история стала известна. А если мне случится соскучиться, я просто прикажу себе воздержаться и не обижусь. Я и не думал, что, вспоминая эту историю, мне, возможно, придется ее записать. И все же, как еще я мог бы улучшить рассказ об этом, кроме как написать это?


Глава Один

Майкл Майер, Septimana philosophica , 1620 г.

СОЛНЦЕ БОЛЬШЕ НЕ БУДЕТ ТВОИМ СВЕТОМ ДНЕМ; НИ ДЛЯ ЯРКОСТИ ЛУНА НЕ СВЕТИТ ТЕБЯ! НО БУДЕТ ДЛЯ ТЕБЯ ГОСПОДЬ СВЕТОМ ВЕЧНЫМ, И БОГ ТВОЯ — СЛАВОЙ ТВОЕЙ (ИСАИЯ 60:19).

В четверг, пятого ноября 1696 года, большинство людей ходили в церковь. Но я пошел драться на дуэль.

День пороха был тогда поводом для празднования протестантами дважды: это был день в 1605 году, когда король Яков I был избавлен от римско-католического заговора с целью взорвать парламент; а в 1688 году это был также день, когда принц Оранский высадился в Торбее, чтобы избавить англиканскую церковь от гнетущей руки другого Стюарта, короля-католика Якова II. По всему городу было прочитано множество проповедей в честь Дня пороха, и мне было бы неплохо послушать одну из них, поскольку небольшое размышление о небесном избавлении могло бы помочь мне направить свой гнев против папистской тирании, а не против человека, оспаривавшего мою честь. Но моя кровь вскипела, и, голова моя была полна борьбы, я и мой секундант отправились в таверну «Конец света» в Найтсбридже, где на завтрак съели кусок говядины и стакан рейнского, а оттуда в Гайд-парк, чтобы встретиться с моим противник, мистер Шайер, который уже ждал своего секунданта.

Шайер был уродливым парнем, у которого язык был слишком велик для его рта, так что он шепелявил, как маленький ребенок, когда говорил, и я смотрел на него, как на бешеную собаку. Я уже не помню, о чем был наш спор, кроме того, что я был сварливым молодым человеком и очень вероятно, что вина была с обеих сторон.

Никаких извинений не потребовали и не предложили, и сразу же все четверо сбросили пальто и принялись за шпаги. У меня были некоторые навыки обращения с оружием, поскольку меня тренировал мистер Фигг на Оксфорд-роуд, но в этом бою было мало или совсем не было ловкости, и, по правде говоря, я быстро справился с делом, ранив Шайера в левый щиток, который, будучи близок его сердцу, бедняга смертельно боялся за свою жизнь, а я опасался судебного преследования, поскольку дуэли были запрещены законом с 1666 года. Большинство сражающихся джентльменов мало обращали внимания на юридические последствия своих действий; однако мы с мистером Шайером оба находились в гостинице Грейс, знакомясь с настойкой английского права, и наша ссора быстро стала причиной скандала, вынудившего меня навсегда отказаться от карьеры в адвокатуре.

Возможно, это не было большой потерей для профессии юриста, поскольку я мало интересовался законом; и еще меньше способностей, потому что я пошел в адвокатуру только для того, чтобы угодить моему покойному отцу, который всегда очень уважал эту профессию. И все же, что еще я мог сделать? Мы были небогатой семьей, но и не без связей. Мой старший брат Чарльз Эллис, впоследствии ставший членом парламента, был тогда заместителем секретаря Уильяма Лаундса, который сам был постоянным секретарем первого лорда казначейства. Казначеем до своей недавней отставки был лорд Годольфин. Несколько месяцев спустя король назначил вместо Годольфина тогдашнего канцлера казначейства лорда Монтегю, которому Исаак Ньютон был обязан своим назначением на должность смотрителя Королевского монетного двора в мае 1696 года.

Мой брат сказал мне, что до того, как Ньютон занял эту должность, на страже было мало обязанностей, если вообще было вообще; а Ньютон занял это место в расчете на получение вознаграждения за небольшую работу; но что Великая перечеканка придала этой должности большее значение, чем она имела до сих пор; и что Ньютон был обязан быть главным агентом защиты монеты.

По правде говоря, он очень нуждался в защите, потому что в последнее время сильно испортился. Единственными настоящими деньгами королевства были серебряные монеты — золота было мало, если вообще было много, — которые состояли из шестипенсовиков, шиллингов, полукрон и крон; но до великой и механизированной перечеканки в основном это было отчеканено вручную с нечетко очерченным ободком, который поддавался обрезке или подпиливанию. За исключением партии монет, отчеканенных после Реставрации, ни одна из монет, находящихся в обращении, не была выпущена позже Гражданской войны, а большое количество монет было выпущено королевой Елизаветой.

Судьба приложила руку, чтобы вывести монеты из строя еще больше, когда, после того как Вильгельм и Мария вступили на престол, цена на золото и серебро сильно возросла, так что в шиллинге было намного больше, чем шиллинг серебра. Или, по крайней мере, должен был быть. Только что отчеканенный шиллинг весил девяносто три грана, хотя при постоянном повышении цены на серебро ему нужно было весить всего семьдесят семь гранов; и еще более досадно было то, что монета такая потертая и тонкая, потертая от времени, обрезанная и подпиленная, шиллинг часто весил всего пятьдесят гран. Из-за этого люди были склонны копить новую монету и отказываться от старой.

Закон о перечеканке прошел через парламент в январе 1696 года, хотя это только раздражало, поскольку парламент был достаточно неосторожен, чтобы проклясть старые деньги, прежде чем обеспечить наличие достаточного количества новых. А в течение всего лета — если дело было в такой скверной погоде — денег было так мало, что боялись ежедневных беспорядков. Ибо без хороших денег как платить людям и как покупать хлеб? Если всего этого было недостаточно, то к этой сумме бедствий добавилось мошенничество банкиров и ювелиров, которые, получив огромные сокровища путем вымогательства, копили свои слитки в ожидании их повышения в цене. Не говоря уже о банках, которые открывались или терпели крах каждый день, кроме невыносимых налогов на все, кроме женских тел и честных, улыбающихся лиц, которых почти не было видно. В самом деле, повсюду ощущался такой недостаток общественного духа, что нация, казалось, погрязла в стольких бедствиях.

Прекрасно осознавая мою внезапную потребность в должности и столь же внезапную потребность доктора Ньютона в клерке, Чарлз уговорил лорда Монтегю рассмотреть вопрос о продвижении меня в пользу Ньютона на работу, и это несмотря на то, что у нас не было той привязанности, которую мы использовали и должны были иметь в качестве клерка. братья. И мало-помалу было решено, что я должен отправиться в дом доктора Ньютона на Джермин-стрит, чтобы зарекомендовать себя ему.

Я хорошо помню тот день, потому что был сильный мороз, и появились сообщения о новых заговорах католиков против короля, и уже начались большие поиски якобитов. Но я не помню, чтобы репутация Ньютона произвела сильное впечатление на мой юный ум; ибо, в отличие от Ньютона, который был кембриджским профессором, я был оксфордцем, и, хотя я знал классиков, я не мог оспаривать какую-либо общую математическую систему, не говоря уже о системе, влияющей на вселенную, как я мог бы рассуждать о природе спектра. Я знал только, что Ньютон был, подобно мистеру Локку и сэру Кристоферу Рену, одним из самых ученых людей в Англии, хотя я не мог бы сказать, почему: тогда я читал карты, а моим научным увлечением были красивые девушки, потому что я изучал женщин. близко; и я был так же искусен в обращении с мечом и пистолетом, как некоторые - с секстаном и парой разделителей. Короче говоря, я был таким же невежественным, как присяжные, неспособные вынести вердикт. И все же в последнее время — особенно после того, как я покинул придворный постоялый двор — мое невежество начало тяготить меня.

Джермин-стрит была недавно построенным и довольно фешенебельным пригородом Вестминстера, с домом Ньютона на западном и лучшем конце, рядом с церковью Сент-Джеймс. В одиннадцать часов я появился у дверей доктора Ньютона, меня впустил слуга и провел в комнату с хорошим огнем, где Ньютон сидел, ожидая моего прихода, на красном стуле с красной подушкой и красным сафьяновым переплетом. книга. Ньютон не носил парика, и я заметил, что волосы у него седые, но зубы у него свои и хорошие для человека его возраста. На нем было малиновое лохматое платье с золотыми пуговицами, и я также помню, что у него был волдырь или опухоль на шее, которая его немного беспокоила. Комната была вся красная, как будто в ней иногда лежал больной оспой, ибо говорят, что этот цвет вытягивает заразу. Она была прекрасно обставлена, с несколькими пейзажами на красных стенах и прекрасным глобусом, занимавшим целый угол у окна, как будто эта комната была всей вселенной, а он был в ней богом, ибо он показался мне самым мудрым... глядя мужчина. Нос у него был весь в переносице, как над Тибром, а глаза, спокойные в покое, становились острыми, как булавки, в ту минуту, когда его брови нахмуривались от концентрации мысли или вопроса. Его рот выглядел привередливым, как будто ему не хватало аппетита и чувства юмора, а его покрытый ямочками подбородок был на грани того, чтобы оказаться соединенным с близнецом. И когда он говорил, он говорил с акцентом, который я ошибочно принял за норфолкский, но теперь знаю, что это был линкольнширский, потому что он родился недалеко от Грэнтэма. В тот день, когда я впервые встретил его, ему был всего месяц или около того до своего пятьдесят четвертого дня рождения.

-- Не в моих манерах, -- сказал он, -- говорить что-либо, не имеющее отношения к моему делу. Итак, позвольте мне перейти прямо к делу, мистер Эллис. Когда я стал начальником Монетного двора Его Величества, я не думал, что моя жизнь должна быть связана с обнаружением, преследованием и наказанием фальшивомонетчиков, ножниц и фальшивомонетчиков. Но так как это было моим открытием, я написал в комитет казначейства, что такие вопросы являются прерогативой генерального стряпчего и что, если возможно, я должен упустить эту чашу. Однако их светлости желали иного, и поэтому я должен стоять на своем. В самом деле, я сделал это своим личным крестовым походом, потому что, если Великая перечеканка не увенчается успехом, я боюсь, что мы проиграем эту войну с французами, и все королевство погибнет. Видит бог, за последние шесть месяцев я лично выполнил свой долг в полной мере, я уверен. Но дело, связанное с тем, что я беру этих негодяев, настолько велико, их так много, что я остро нуждаюсь в клерке, который помог бы мне в моих обязанностях.

— Но я не хочу, чтобы у меня на службе не было тупоголового сопляка. Бог знает, в какие беспорядки мы можем впасть и может ли быть совершено какое-либо насилие над этой конторой или над нашими личностями, ибо выдумывание государственной измены влечет за собой самое суровое наказание, и эти злодеи - отчаянный удел. Вы выглядите молодым человеком духа, сэр. Но говорите и рекомендуйте себя».

— Я действительно считаю, — сказал я нервно, потому что голос Ньютона был очень похож на моего собственного отца, который всегда ожидал от меня худшего и обычно не разочаровывался, — что я должен кое-что сказать вам по поводу моего образования, сэр. У меня есть диплом Оксфорда. И я изучал право».

— Хорошо, хорошо, — нетерпеливо сказал Ньютон. «Вероятно, вам понадобится быстрое перо. Эти мимирующие мошенники — проворные рассказчики и дают такое количество показаний, что человек чувствует себя нуждающимся в трех руках. Но давайте поменьше скромности, сэр. Как насчет других ваших навыков?

Я искал в себе ответ. Какими еще навыками я обладал? И, обнаружив, что не нахожу слов, почти или совсем не в чем похвалить себя, я начал гримасничать, мотать головой и пожимать плечами, и начал потеть, как будто я был в горячей парилке.

— Пойдемте, сэр, — настаивал Ньютон. — Разве ты не подколол человека своей рапирой?

— Да, сэр, — пробормотал я, злясь на брата за то, что он сообщил ему об этом неловком факте. Ибо кто еще мог сказать ему?

"Отличный." Ньютон один раз ударил по столу, словно подсчитывая счет. — И меткий выстрел, я вижу. Заметив мое недоумение, он добавил: «Разве это не пороховое пятно на твоей правой руке?»

"Да сэр. И ты прав. Я стреляю и из карабина, и из пистолета, сносно».

— Но с пистолетом ты лучше, ручаюсь.

— Мой брат тоже говорил тебе об этом?

— Нет, мистер Эллис. Твоя собственная рука сказала мне. Карабин оставил бы след на руке и лице. Но пистолет только на тыльной стороне вашей руки, что навело меня на мысль, что вы использовали пистолет гораздо чаще.

— Что ж, это хороший трюк, сэр. Я обманут».

— У меня здесь есть и другие. Несомненно, нам придется посетить много питомников, где ваша явная привязанность к дамам может послужить нам хорошим преимуществом. Женщины иногда говорят молодому человеку то, в чем они не верят моим старшим ушам. Я полагаю, что ваша привязанность к темноволосой женщине, с которой вы так недавно встречались, может допустить такие уловки, которые добудут нам информацию. Возможно, это она принесла тебе можжевеловый эль.

— Ну, если это не Пэм, — провозгласил я, совершенно сбитый с толку этим, потому что тем утром за завтраком в местной таверне я действительно обнимал девку с каштановыми волосами. — Как ты узнал, что она темная? И что я выпил немного можжевелового эля?

— Благодаря длинным темным волосам, украшающим ваш красивый жилет ventre d'or , — объяснил Ньютон. — Это свидетельствует о ее красоте так же верно, как ваш разговор свидетельствует о вашем близком знакомстве с карточным столом. Нам это тоже понадобится. Настолько, насколько нам будет нужен человек, который любит свою бутылку. Если я не ошибаюсь, сэр, у вас на манжетах красное вино. Несомненно, вчера вечером вы выпили немало, и поэтому сегодня утром у вас немного болел желудок. И почему тебе понадобился можжевельниковый эль от твоих приступов. Запах этого острого масла в эле в вашем дыхании совершенно безошибочен».

Я услышал, как задохнулся от удивления, что так много во мне было ему ясно, как будто он мог заглянуть в мой разум и прочитать мои собственные мысли.

«Ты выставляешь меня самым законченным распутником, которого когда-либо привлекали к виселице», — запротестовал я. «Я не знаю, что сказать. Я совершенно ошарашен».

— Пожалуйста, мистер Эллис, — сказал Ньютон, — не ведите себя так. Нам придется немного повозиться, вам и мне. Дело Монетного двора требует, чтобы у меня был человек, который хорошо ориентируется в Лондоне. В таком случае, и чтобы вас больше не беспокоить, эта должность ваша, если вы этого хотите. Плата не большая. Всего шестьдесят фунтов в год, для начала. Что не устраивает меня, и я признаюсь, что попал в неприятную ситуацию из-за страха, что правильный человек не захочет работать, и я прихожу в стыд, потому что я не могу выполнять надлежащие обязанности моего офиса из-за отсутствия помощника , в котором я так сильно нуждаюсь. В таком случае, поскольку это в моих силах, я решил предложить моему клерку дом смотрителя на Монетном дворе, в лондонском Тауэре, со всеми преимуществами, связанными с проживанием в нем.

-- Очень великодушно, сэр, -- сказал я, начиная ухмыляться, как идиот. Ибо это было больше, чем я мог когда-либо ожидать. Покинув Грейс-Инн, я поселился на Кинг-стрит в Вестминстере, но это были бедные кварталы, и мое сердце екнуло при мысли о целом доме, особенно в пределах вольностей Тауэра, ибо там человек мог вообще избежать налогов. .

«По прибытии на Монетный двор в апреле прошлого года я сам жил там какое-то время, прежде чем в августе приехал сюда, на Джермин-стрит. Правда в том, что Монетный двор очень шумный, потому что прокатные станы работают всю ночь, и после тишины и спокойствия Кембриджа я не мог этого вынести. Но вы молодой человек, а по моему опыту, молодые лучше переносят шум, чем старшие. Кроме того, я очень надеюсь, что моя племянница переедет ко мне жить в декабре, а Монетный двор — грязное, нездоровое место, со множеством жуликов и воздухом скверным, так что я уверен, что не буду там жить. Пойдемте, сэр, что вы скажете? Хороший домик с садом.

Целый дом, с садом. Это было слишком. И все же я был тронут просить большего. Я упомянул, как начал ощущать тяжесть собственного невежества; и мне вдруг пришло в голову, что в поведении Ньютона и его поведении было что-то такое, что заставило меня поверить, что я могу многому у него научиться. И я подумал поставить условие. Ибо я был одержим мыслью, что знать ум такого человека, который проник во многие научные и философские тайны, означало бы знать разум Бога. Что изменит умы шлюх и геймеров.

-- Да, сэр, -- сказал я. -- Я буду работать на вас. Но при одном условии.

— Назовите, мистер Эллис.

— Что вы всегда исправите мое невежество в чем-либо, ибо я знаю, что вы ученый человек. Я хотел бы, чтобы вы показали мне кое-что о мире, как вы его понимаете, и побеседовали со мной о природе вещей для моего самосовершенствования. Ибо я должен признаться, что университетское образование дало мне понимание классики и логики Сандерсона, и не более того. Я буду работать на вас, сэр. Но то, что во мне темное, я прошу тебя осветить. А то, что низкое и низкое, я хотел бы, чтобы вы подняли и поддержали».

— Хорошо сказано, сэр. Чтобы признать свое невежество, нужен умный человек, особенно с университетским дипломом. Но будьте осторожны. Я никогда не был хорошим репетитором. За все время, пока я учился в Кембридже, Тринити-колледж назначил мне на обучение только трех товарищей-простолюдинов, и я взял их за плату, а не за какое-то желание стать центром современного лицея. Каждому из нас трудно понять, как мы кажемся миру, но, по правде говоря, я считаю, что узнал лишь столько, сколько подтверждаю, как мало я знаю о мире. Я думаю, что именно это раздражает те раввинские способности, которыми я мог бы обладать. Но я согласен на ваше условие. Я не знаю что, но я трепанирую что-нибудь в твою молодую голову. Итак, дайте мне руку на сделку.

Я взял холодную худую руку Ньютона в свою и действительно поцеловал ее, потому что теперь она принадлежала хозяину, которому я был обязан отчасти своим состоянием и перспективами.

— Благодарю вас, сэр, — сказал я. «Я постараюсь сделать для вас все, что в моих силах».

«Сегодня я напишу в министерство финансов», — сказал Ньютон. «Они должны будут санкционировать ваше назначение. Но я не сомневаюсь, что они одобрят мой выбор. После чего вам придется принести клятву хранить в секрете метод мистера Блондо по маркировке края монеты, хотя я думаю, что это не может быть большим секретом, поскольку, как мне сказали, та же самая машина открыто демонстрируется посетителям на Парижском монетном дворе.

— Но сначала выпьем сидра, после чего я напишу это письмо, а потом мы отвезем мою карету в Башню, где я присягу и покажу вам Монетный двор.

Так я работал на Королевском монетном дворе.

Монетный двор находился в Тауэре с 1299 года, а к 1696 году он был таким же большим, как и многие крупные города. Два ряда старых деревянных построек, скрепленных железными скобами, лежали между внутренним и внешним пандусами, начинаясь у Бауорда и Колокольной башни, простираясь примерно на пятьсот ярдов вдоль и вокруг подножия каждой стены и заканчиваясь Соляной башней. Узкая мощеная дорога, освещенная фонарями и охраняемая часовыми, вела между деревянными постройками, некоторые из которых были высотой в несколько пристаней, и вмещали дома, конторы, казармы, конюшни, прачечные, плавильни, кузницы, мельничные помещения, склады, таверны и закусочные, торгующие всевозможными съестными припасами.

Как сказал мне Ньютон, шума металлообработки было достаточно, чтобы ударить человека по ушам, и, прогуливаясь по Монетному двору, нам приходилось перекрикиваться, чтобы нас услышали; но к этому следует добавить пушки, которые время от времени стреляли, стук лошадей и железных колес по булыжникам, крики посыльного и голоса солдат, которые стояли там и ругались так же свободно, как тамплиеры, собак, которые лаяли вороны, которые кричали, как хрипы в горле умирающих, ревели костры, выли кошки, хлопали двери и ворота, звенели ключи и деревянные вывески скрипели на сильном ветру, ибо в последнее время было очень бурно. Бедлам не мог показаться более шумным, чем Королевский монетный двор. Моим первым впечатлением было какое-то адское место, подобное тому, которое мог описать Вергилий, когда Эней посещает подземный мир и, стоя между Колокольной и Боковой башнями, где я мог слышать низкий стон диких зверей в близлежащей Львиной башне, которая стояла за пределами западной вход, я почти представил себя перед самым двором и в раскрытой пасти ада. Тем не менее Тауэр был захватывающим местом, и я был рад быть там, потому что у меня всегда был большой аппетит к истории; и посещая Башню мальчиком, я не думал, что когда-либо буду там работать.

Мы шли на север, вверх по Минт-стрит, а Ньютон все время знакомил меня с работой кассиров, которые работали на чеканочных прессах, и пробирных, которые проверяли чистоту слитков, а также плавильщиков и граверов.

«Конечно, — сказал он, — многие из них — злодеи, по уши в нелегальной чеканке монет, и их можно повесить. Чистые монеты часто крадут, как и штампы и марки гинеи. По меньшей мере двое мужчин, служивших на Монетном дворе, были повешены. А еще двое, находившиеся на службе у Монетного двора, находятся в тюрьме Ньюгейт, приговорены к смертной казни.

«Мой совет — не доверяйте никому из них, от высшего до низшего. Негодяй, управляющий монетным двором, — это мистер Нил, хотя он так редко бывает здесь, что можно подумать, что он покраснел бы, занимая эту должность. Но я сомневаюсь, что у вас будет достаточно возможности узнать его достаточно хорошо, чтобы признать его многочисленные недостатки.

В этот момент Ньютон натянуто поклонился человеку, вышедшему из одной из контор, — маленькому чахоточному парню, который, когда говорил, гудел, как труба; и как только он исчез из пределов слышимости, мой господин приказал мне тоже не доверять ему.

«Он очень дружелюбен с Tower Ordnance — гарнизоном солдат, с которыми мы постоянно ссоримся из-за привилегий Монетного двора. Ибо они считают нас незваными гостями, хотя на самом деле мы здесь почти столько же, сколько и они. Но в этой Башне слишком много людей, и в этом суть проблемы.

«До недавнего времени артиллерия занимала Ирландский монетный двор, который находится рядом с Соляной башней, в дальнем конце этой дороги, по которой мы едем. Они захватили дом привратника и несколько жилищ писарей, а на пустом месте построили казарму. Но эта Великая перечеканка позволила нам снова вывести их из Монетного двора и вернуть обратно во внутреннюю рампу Башни, где простые солдаты теперь по очереди спят в постели, так что теперь они ненавидят нас самым яростным образом. Не доверяйте ни им, ни их офицерам, потому что они желают нам всем зла.

Ньютон заметил надменного человека, наблюдавшего за нами с вершины башни Бошан.

«И есть великий архитектор их негодования. самого лорда Лукаса. Он лорд-лейтенант Тауэра, должность, которая пользуется многими древними и особыми привилегиями, и, если бы не должность, которую я занимаю, он мог бы называть себя самым могущественным человеком в этом замке. Прежде всего, другим мужчинам, не доверяйте ему. Он пьяный Борачио и такой высокомерный, я думаю, что он должен подтирать свою задницу позолоченной бумагой.

Чуть дальше, за углом Башни Деверо, мы подошли к кузнице, в которой самый суровый и мерзкий на вид мошенник, какого я когда-либо видел, на мгновение перестал подковывать лошадь, чтобы устремить самый неумолимый взгляд на доктора Ньютона. и, по ассоциации, я сам.

-- Боже мой, -- сказал я, когда мы прошли мимо, -- если у этого парня не самое унижающее наследство лицо.

— Он закоренелый плут и не друг Монетному двору. Но выбросьте его пока из головы, так как здесь находится дом королевского писаря, а рядом с ним дом магистра, а рядом с ним помощник смотрителя, дом господина Фокье.

«Фокье? Он звучит как француз».

«Он один из тех гугенотов, — объяснил Ньютон, — которые совсем недавно были изгнаны из своей страны французским королем Людовиком. Я думаю, что здесь, в Башне, есть несколько таких беженцев. Французская церковь, которая является центром их общины, находится всего в нескольких минутах ходьбы от Башни, на улице Треднидл. Фокье — человек солидный и, я думаю, прилежный. Но не думайте найти его в этом доме — его или любого из тех, кого я назвал. Одним из условий повышения на Монетном дворе является то, что офицеры могут сдавать свои официальные резиденции в субаренду кому угодно и для своей личной выгоды».

Только теперь я понял, что, сдав мне свою официальную резиденцию, Ньютон отказывался от хорошего дохода, который он мог бы получить от ее сдачи в аренду.

Ньютон остановился и указал на аккуратный двухэтажный дом, который был построен вдоль стены под той частью внешнего пандуса, известной как Латунная гора, названной так из-за установленной там части медной пушки, которая, как я вскоре обнаружил, была часто увольняют на праздновании королевских дней рождения или визитов иностранных сановников.

-- Это дом Стража, -- сказал Ньютон, -- где ты будешь жить. Он открыл дверь и ввел меня внутрь, и, оглядев мебель и книги, принадлежавшие Ньютону, я подумал, что этот дом мне очень подойдет. «В доме довольно уютно, хотя есть, как видите, сырость, что, я думаю, неизбежно из-за нашей близости к реке, и много пыли. Вибрация пушки сбивает его с ног, так что ничего не поделаешь. Вы можете использовать эту мебель. Его привезли из Троицы, большую часть. Ничто из этого не годится, и меня это мало волнует, но я бы хотел, чтобы вы позаботились об этих книгах. В моем новом доме мало места для книг, а с этими я не расстанусь. Поскольку вы стремитесь к самосовершенствованию, мистер Эллис, вам, несомненно, захочется их прочитать. Вы даже можете найти один или два из них по своему вкусу. И я с нетерпением жду услышать мнение о них, которое иногда так же хорошо, как самому перечитать книгу».

Снова выйдя на улицу, Ньютон показал мне небольшой обнесенный стеной сад, довольно неухоженный, который окружал основание Драгоценной Башни и который, будучи садом Стража, тоже должен был радовать меня.

«Вы могли бы выращивать здесь овощи», — предложил Ньютон. — Если да, то обязательно предложи мне немного. В остальном это очень красивое место, чтобы посидеть летом, если вы не боитесь привидений, хотя, по правде говоря, работая на меня, у вас будет мало времени для таких праздных фантазий. Я сам очень скептически отношусь к общему появлению духов, но многие в стенах этой Башни делают все возможное, чтобы видеть то или иное привидение. Я считаю это ерундой, в основном. Но не секрет, что почти в каждой части этого укрепления многие погибли самым жестоким образом, что объясняет многие распространенные здесь суеверия, ибо такая ужасная история всегда будет играть на фантазиях невежественных людей. Говорят даже, что ваш предшественник был сильно напуган духом, но это противоречит моему мнению, и я более склонен полагать, что он был в сговоре с некоторыми из этих мошенников и убежал, опасаясь ареста и повешения. . Потому что его исчезновение почти совпало с моим появлением на Монетном дворе, что вызывает у меня большие подозрения.

Известие о том, что у меня был исчезнувший предшественник, немного обеспокоило меня, так что я решил узнать больше, поскольку теперь представилась возможность, что мое новое положение может быть более опасным, чем я думал раньше.

— Но как его звали? Я спросил. «Разве его не расспрашивали? Печально видеть, насколько сомнительной была репутация моего предшественника и как мало можно было предположить о его честности. Я надеюсь, что если бы я исчез, вы могли бы составить обо мне лучшее мнение.

— Ваша забота делает вам честь, — признал Ньютон. «Его звали Джордж Мэйси. И я полагаю, что у него были наведены некоторые справки.

— Но скажите, сэр, разве нельзя оплакивать мистера Мейси как жертву, как осужденного за злодея? По вашему мнению, вы имели дело с отчаявшимися людьми. Разве он не был убит?

«Может, сэр? Мощь? Это было шесть месяцев назад, когда я все еще искал дорогу в этом странном месте. И я не могу сформулировать никакой гипотезы после такого промежутка времени. Ибо мне кажется, что лучший и самый безопасный метод философствования состоит в том, чтобы, во-первых, усердно исследовать очевидность вещей, а затем переходить к гипотезе для объяснения того, как они существуют. Что могло произойти, а что могло и не произойти, меня мало волнует. Исследование тайн и сложных вещей методом анализа всегда должно предшествовать методу композиции.

— Это мой метод, мистер Эллис. Знать это - значит точно поразить мою конституцию, сэр. Но твои вопросы тебя оправдывают. Я буду и впредь ценить вашу честность, сэр, ибо я бы не стал делать вас своим творением. Но всегда говорите по делу. И сделайте свое первое исследование моим научным методом, потому что он сослужит вам хорошую службу, и тогда мы с вами очень хорошо поладим.

-- Я буду самым тщательным образом изучать вас и ваш метод, сэр, -- сказал я.

— Ну, что вы думаете о доме и саду?

— Мне они очень нравятся, доктор Ньютон. Думаю, мне никогда так не везло в картах, как при поступлении к вам на работу.

Это было правдой. Я никогда не жил один. В баре я делил комнату с другим мужчиной; а до этого я учился в Оксфордском университете, где жил в колледже. И было огромным удовольствием закрыть за собой дверь целого дома и побыть наедине с собой. Всю свою жизнь я был вынужден находить место вдали от братьев и сестер, студентов и учеников-адвокатов, чтобы читать или мечтать. Но первая ночь, которую я провел в своем новом доме в Тауэре, была чуть ли не последней.

Я рано лег спать с несколькими эссе о поправке английских монет, которые были написаны ведущими умами того времени, включая доктора Ньютона, сэра Кристофера Рена, доктора Уоллиса и мистера Джона Локка. Они были заказаны Регентским советом в 1695 году, и Ньютон предположил, что они дадут мне хорошее представление о различных проблемах, связанных с перечеканкой монет. Однако это не побудило меня бодрствовать; мое вечернее чтение было таким же утомительным, как и все, что я видел с тех пор, как бросил юридические занятия; а через час или два я поставил свечу в камин и натянул одеяло на голову, почти не думая о суеверных фантазиях, одолевавших меня ранее.

Я не знаю, как долго я спал. Может быть, это было всего лишь полчаса, может быть, гораздо больше, но я проснулся вздрогнув, как будто вытащил себя из могилы и вернулся к жизни. Мною сразу же овладела уверенность, что я не один; и, затаив дыхание, я убедился, что темные тени моей спальни оживлены дыханием другого. Я сел и, сотрясаясь всем телом от биения собственного сердца, так внимательно прислушивался к мрачной атмосфере, как если бы я был самим пророком Самуилом. И мало-помалу я смог различить звук в своей собственной спальне, как будто кто-то всасывает воздух через перо, отчего мои волосы встали дыбом.

— Ради бога, кто там? Я заплакала и, свесив ноги с кровати, пошла за огарком свечи из камина, чтобы зажечь другую и осветить мрак. В то же мгновение из тени раздался голос, который пробрал меня до костей.

— Твой Немезида, — сказал голос.

Я мельком увидел лицо мужчины и уже собирался ответить, когда он самым нечеловеческим образом напал на меня, заставив меня вернуться на кровать, где, всем своим весом на моей груди, он начал пытаться выдавить мою грудь. глаза большими пальцами, так что я закричал убийство. Но сила моего нападавшего была грозной, и хотя я поймал его пару хороших ударов по голове, сила его атаки никогда не ослабевала, и я был уверен, что меня убьют, а если не убьют, то ослепят. В отчаянии я заставила его руки убраться от моих глаз только для того, чтобы он сомкнул их на моем горле. Почувствовав, что меня наверняка задушат, я напрасно выгнала. Мгновение или два спустя я почувствовал, как с моей груди свалился огромный груз, и предположил, что моя душа начала свое восходящее движение к небу, прежде чем, наконец, я понял, что нападавший был сброшен с меня и теперь находится под контролем двух членов артиллерийское орудие, хотя он терпел их хватку с таким спокойствием, что я подумал, не того ли человека задержали эти двое часовых.

Третий артиллерист, некий сержант Рохан, помог мне прийти в себя с небольшим количеством бренди, так что я наконец смог встать и противостоять нападавшему в свете фонаря, который принесли с собой йоменские надзиратели.

"Кто ты?" Я потребовал ответа голосом, который едва ли был моим собственным, настолько он звучал хрипло. — И почему ты напал на меня?

«Его зовут мистер Твистлтон», — сообщил странно говорящий сержант Рохан. «И он оружейник Башни».

— Я не нападал на вас, сэр, — сказал мистер Твислтон с таким видом невинности, что я почти поверил ему. «Я не знаю, кто вы. Я напал на другого джентльмена.

"Вы с ума сошли?" — сказал я, неловко сглотнув. «Других джентльменов здесь нет. Послушайте, сэр, что я вам сделал плохого, что вы нападаете на меня?»

— Он и вправду сумасшедший, — сказал Рохан. — Но, как ты сам видишь, теперь в нем нет никакого вреда.

— В нем нет ничего плохого? — повторил я с немалой долей недоверия. — Да ведь он чуть не убил меня в моей постели.

— Мистер Эллис, не так ли? — спросил сержант Рохан.

"Да."

— Он больше не побеспокоит вас, мистер Эллис. Даю вам слово. В основном он держится в моем собственном доме, под моим присмотром и никогда никому не мешает. Но сегодня вечером он выскользнул, когда мы не видели, и притащился сюда. Мы искали его, когда услышали шум.

— Мне повезло, что вы это сделали, — сказал я. — Еще минута, и я бы сейчас с вами не разговаривал. Но, несомненно, ему место в Бедламе. Или какую-нибудь другую больницу для отвлеченных и сумасшедших.

«Бедлам, мистер Эллис? И приковали его к стене, как собаку? Чтобы над ним смеялись, как над животным? — сказал один из надзирателей-йоменов. — Мистер Твистлтон — наш друг, сэр. Мы не могли допустить, чтобы это случилось с ним».

— Но он опасен.

«Большую часть времени он именно такой, каким вы видите его сейчас. Довольно спокоен сам по себе. Не заставляйте нас посылать его туда, мистер Эллис.

"Мне? Я не понимаю, как кто-то из вас находится под моим принуждением, мистер Булл. Его забота — твое личное дело.

— Не будет, если вы сообщите об этом, сэр.

— Иисусе Христе, помилуй нас, — воскликнул мистер Твистлтон.

"Понимаете? Даже он просит вашего снисхождения, — сказал Рохан.

Я вздохнул, раздраженный таким поворотом событий: что на меня нападут в собственной постели, чуть не задушат, а потом попросят забыть обо всем этом, как будто это какая-то дурацкая школьная шалость, а не дело о покушении на убийство. Это казалось совершенной насмешкой над репутацией Башни в плане безопасности, что сумасшедший может бродить по этому месту с не большей сдержанностью, чем какой-нибудь жалкий ворон.

-- Тогда я должен дать вам слово, что его будут держать под замком, по крайней мере, ночью, -- сказал я. -- Следующему человеку может не повезти так, как мне.

— Даю слово, — сказал Рохан. «Правильно добровольно».

Я кивнул в знак неохотного согласия, потому что у меня, казалось, не было выбора в этом вопросе. Судя по тому, что сказал мне Ньютон, отношения между Монетным двором и артиллерийским управлением и без того были достаточно плохими, чтобы я не стал автором еще более плохих предчувствий. — Что же вывело его из себя? Я спросил.

— Крики, — сказал мистер Твистлтон. «Я слышу крики, видите ли. Из них же погибли в этом месте. Они никогда не останавливаются».

Сержант Рохан хлопнул меня по плечу. — Вы хороший парень, мистер Эллис, — сказал он. — Для Минтера, то есть. Он больше не побеспокоит вас, я вам это обещаю.

В последующие дни и недели я часто видел мистера Твистлтона в Тауэре и всегда в сопровождении члена Артиллерийского управления; и по правде говоря, он всегда казался достаточно здоровым, чтобы его не заперли в сумасшедшем доме, так что я поздравил себя с тем, что вынес самое снисходительное суждение в этом вопросе; и только через несколько месяцев я задумался, не совершил ли я ужасной ошибки.

Когда общественные дела находились в крайне плачевном состоянии, а страной было трудно управлять, Монетный двор работал двадцать часов в день, шесть дней в неделю. Как и Ньютон, ибо, хотя он не имел никакого отношения к организации и стимулированию перечеканки, он спал очень мало, и в тех редких случаях, когда он не занимался охотой на чеканщиков и ножниц, он занимался изобретением решения той или иной математической задачи, которую мог бы предложить один из его многочисленных озорных корреспондентов, ибо самым искренним желанием их было подловить его в расчетах. Но у нас всегда было чем заняться, и вскоре мы стали частыми посетителями Флитской тюрьмы или Ньюгейта, чтобы получить показания у различных мошенников и негодяев, многие из которых понесли полное наказание по закону.

Я упомянул сейчас лишь об одном из этих случаев не потому, что он относится к рассказу об этой ужасной и тайной истории, сильно досаждавшей моему господину почти целый год, а для того, чтобы показать, сколько других юридических дел в то же время занимало его виртуозное разум.

Лорды-судьи Англии правили страной в отсутствие короля, который без особого успеха сражался с французами во Фландрии. Они получили письмо от Уильяма Шалонера, самого ловкого и отъявленного фальшивомонетчика, который утверждал, что в Тауэре были отчеканены деньги, содержащие меньше серебра, чем положено, что там были изготовлены фальшивые гинеи и что бланки и марки гинеи был украден из Монетного двора. Их светлости приказали моему хозяину расследовать эти обвинения, что он был обязан сделать, хотя прекрасно знал, что Чалонер был самим Меркьюри, когда дело доходило до риторики, и что он продал их светлостям бесполезный нефрит. Тем временем Питер Кук, джентльмен, недавно приговоренный к смертной казни за чеканку монет, попытался обмануть палача, сказав нам, что тот же самый Чалонер был его сообщником, как и другие.

Как эти негодяи набрасывались друг на друга, ибо не успел мой хозяин услышать от Кука, как Томас Уайт, еще один негодяй, брезгливо взволнованный смертным приговором, обвинил Джона Хантера, работавшего на Монетном дворе, в том, что он снабжал Чалонера официальными гинейными штампами. Он также назвал фальшивомонетчиками Роберта Чарнока, печально известного якобита, который недавно был казнен за участие в предательском заговоре против короля Уильяма сэра Джона Фенвика; Джеймс Притчард из полка конной гвардии полковника Виндзора; и человек по имени Джонс, о котором было мало или совсем ничего не известно. Уайт был осужден на основании показаний Скотча Робина, который был гравером на Монетном дворе и был очень дырявым и слезливым парнем; и хотя мой хозяин подозревал его искренность, ему всегда удавалось выдать по крайней мере еще одного из своих друзей под пристальным допросом Ньютона.

Для меня было немалым удивлением, что человек, который держал себя взаперти в Кембридже в течение четверти века, оказался таким опытным следователем. Иногда Ньютон казался суровым и неумолимым и обещал Уайту, что его повесят до конца недели, если он скроет других преступников; а потом, в других случаях, мой хозяин подделывал Уайту такую дружбу и веселье, что человек мог бы подумать, что они двоюродные братья. Благодаря этим адвокатским уловкам, которые Ньютон, казалось, знал инстинктивно, Уайт назвал пять других, что принесло ему еще одну отсрочку.

Большинство из этих жуликов хорошо знали свои дела и сообщников, но некоторые старались поддерживать ложь и имели хитрость долго кричать, болтать и трещать, что они вообще ничего не знают. Ньютон не был человеком, которого легко обмануть, и с теми, кто пытался, он был самым неумолимым, как будто любой, кто наполнял его разум ложной информацией, был виновен в чем-то еще более гнусном, чем чеканка. В случае с Питером Куком, который неоднократно пытался самым досадным образом обмануть моего хозяина, Доктор доказал, что он может быть таким же мстительным, как Три Фурии.

Во-первых, мы посетили несчастного человека в его подземелье Ньюгейт, как и несколько сотен других, потому что в Англии существует обычай смотреть на осужденного, как посетитель Тауэра может смотреть на львов в Барбакане. Во-вторых, мы присутствовали на осужденной проповеди глупого злодея, где Ньютон не сводил глаз с Кука, который сидел в одиночестве на своей отдельной скамье перед собственным открытым гробом. И все еще не пресытившись своей местью, как я это понял, мой хозяин настоял на том, чтобы мы отправились в Тайберн и увидели, как Кук совершит свой ужасный конец.

Я хорошо это помню, потому что впервые увидел человека, которого повесили, потрошили и четвертовали, а это отвратительное дело. Но это было необычно еще и потому, что Ньютон редко присутствовал на казнях тех, кого он преследовал.

«Я думаю, что это правильно и уместно, — сказал он в оправдание, — что мы, как блюстители закона, должны время от времени обязывать себя быть свидетелями судьбы, к которой наши расследования приводят некоторых из этих преступников. Чтобы мы могли вести себя с должной серьезностью и не выдвигали легкомысленных обвинений. Вы не согласны, сэр?

— Да, сэр, если вы так говорите, — сказал я слабым голосом, потому что мне было мало аппетита к этому зрелищу.

Кука, который был мускулистым парнем, тащили на плетне в его рубашке к месту казни, с обмотанным вокруг талии узлом и петлей в руке. По моему мнению, он сохранял самообладание, хотя палач ехал вместе с ним через барьер и все время держал топор, который, как знал Кук, вскоре отрубит ему конечности. Я трясся только от того, чтобы созерцать орудие пытки.

Мы пробыли в Тайберне почти час, Кук оттягивал время длинными молитвами, одной за другой, пока, наконец, полуобморочный от испуга палач не потащил его вверх по лестнице, который закрепил его недоуздок на балке, а затем сбросил его. , после чего толпа подняла такой рев возбуждения и прижалась к эшафоту, что я думал, что мы будем раздавлены.

Палач хорошо это оценил, потому что пальцы ног Кука коснулись эшафота, так что он был еще жив, когда палач зарубил его и с ножом в руке напал на свою жертву, как один из кровавых убийц Цезаря. Толпа, сильно притихшая, застонала как один, когда палач, выпотрошив Кука, как старого козла, вспорол ему брюхо, засунул ему в руку и снова вытащил, держа пригоршню дымящихся рубцов, потому что день был холодный; и он сжег их на жаровне перед все еще явно дышащим человеком, который, если бы не петля, все еще стягивающая его шею, несомненно, кричал бы о своей агонии.

Ньютон не дрогнул при этом виде, и, изучая его лицо в течение нескольких секунд, я увидел, что он хотя и не получал удовольствия от этого печального зрелища, но и не выказывал никаких признаков снисходительности; и я почти подумал, что мой хозяин смотрел на все это зрелище так же, как он смотрел бы на вскрытие человеческого трупа в Королевском обществе, то есть как на своего рода экспериментальную процедуру.

Наконец, палач отрубил Куку голову и, по наущению шерифа, поднял ее для ободрения толпы, объявив, что это голова Питера Кука, злодея и предателя. Так закончилось это ужасное утро крови.

Из Тайберна мы поехали на наемном автомобиле к дому Ньютона на обед, где миссис Роджерс, экономка, приготовила нам цыпленка. Аппетит Ньютона не уменьшился из-за жестокости наказания, свидетелями которого мы были, и которое я был побужден обсудить, обнаружив, что у меня мало желудка для еды, а вид вспоротого желудка другого человека все еще был так жив в моей памяти.

«Я не думаю, что такая строгость лучше всего служит закону», — заявил я. «Должен ли человек, чеканящий деньги, быть наказан так же, как и тот, кто планирует убить короля?»

«Одно из них так же мешает плавному управлению страной, как и другое», — заявил Ньютон. «В самом деле, можно даже утверждать, что король может быть убит без особых потрясений для страны в целом, как в Древнем Риме, где преторианцы убивали своих императоров, как мальчики убивают мух. Но если деньги плохи, то стране не хватает истинной меры процветания и от той же болезни она быстро погибнет. Но не нам рассуждать о справедливости наказания. Это дело судов. Или парламент».

«Меня скорее убьют в моей постели, чем обойдутся таким образом».

«Конечно, всегда лучше быть казненным, чем убитым, ибо у любого осужденного есть возможность примириться со Всемогущим Богом».

-- Скажи это Питеру Куку, -- сказал я. -- Я думаю, он предпочел бы поскорее покончить с этим и довериться после этого Божьему суду.

Чрезвычайно штормовая погода ноября сменилась жестоким морозом в начале декабря, в разгар слухов о подготовке французских военно-морских сил к высадке в Ирландии. Мой хозяин и я провели все утро в конторе, расположенной рядом с Байвордской башней и над входом в Монетный двор. Как и везде в Тауэре, это было маленькое сырое место, которое большой огонь мало мог рассеять, так что я часто страдал от крайне губительного кашля. Часто наши документы покрывались плесенью, так что мне часто приходилось сушить их перед огнем.

Сам кабинет был обставлен несколькими удобными стульями, двумя или тремя письменными столами, несколькими полками и тесной табуреткой. Там было два окна: одно выходило на Минт-стрит, а другое — на ров, куда мы высыпали наш ночной горшок. Этот ров был десять футов глубиной и около тридцати футов шириной, и в древние времена он был заполнен змеями, крокодилами и аллигаторами из Королевского зверинца.

В это утро два земснаряда, действовавшие по лицензии лорда-лейтенанта (одна из вольностей Тауэра заключалась в том, что все, что падало в ров, было собственностью Тауэра и, соответственно, лорда-лейтенанта), тащили грязную воду. . В то время мы мало обращали на них внимания, так как были очень обеспокоены слухами о том, что новый процесс подделки был усовершенствован в отношении золотой гинеи, и эту информацию сообщил моему хозяину Хамфри Холл, который был одним из обширной сети Ньютона. доносчики, и самый надежный и прилежный малый. Но вскоре до нас дошло известие, что один из земснарядов вытащил из рва тело человека, состояние которого было таково, что возникло сильное подозрение, что он был убит, так как ноги были связаны вместе и, весьма вероятно, он был отягощен. .

-- Интересно, -- заметил мой хозяин, который, услышав эти факты, перестал гладить служебного кота Мельхиора и стал смотреть в окно.

"Это?" — заметил я. «Я удивлен, что в него не попадает больше людей, ведь ров окружен лишь низким частоколом, который не удержит козла».

Но мое замечание едва ли сдержало любопытство Ньютона. «Может быть, это и ускользнуло от тебя, Эллис, но люди, которые попадают в ловушку, редко утруждают себя утяжелением», — презрительно сказал он. «Нет, это меня интересует. Зачем кому-то выбрасывать труп в ров, когда река Темза так близко? Наверняка было бы намного проще отнести тело вниз к Тауэрской пристани, а затем позволить приливам и водоворотам реки сделать свое дело.

-- Я не выдвигаю никакой гипотезы, -- сказал я, браня его за его собственную философию, которую он хорошо принимал. И там мы могли бы оставить его. Однако многие работники Монетного двора, которых легко было спровоцировать на страх, узнав об обнаружении тела, остановили свои машины, что вынудило моего хозяина отложить свои дела с мистером Холлом и в сопровождении меня пойти и расследовать дело. сам.

Тело было доставлено в пустой подвал в Тауэре вдоль Уотер-лейн, который шел параллельно реке и был единственной дорогой между внутренним и внешним пандусом, не занятой Монетным двором. У двери в подвал собрались один из офицеров констебля, несколько сторожей Башни, плотник и два земснаряда, которые нашли тело. Служащий констебля, мистер Осборн, человек с оседлым видом, всегда стоявший на своем посту и часто пьяный, из-за чего он иногда вообще не мог стоять, инструктировал плотника вылепить дешевый гроб; но, увидев моего господина, он перестал говорить и самым наглым образом закатил глаза и выглядел очень досадно.

— Звучит, сэр, — воскликнул он, обращаясь к доктору Ньютону. «Какое у вас здесь дело? Это дело Ордена. Нет ничего, что должно касаться Монетного двора или вас, поскольку этот человек уже мертв и его нельзя повесить.

Не обращая внимания на это оскорбление, Ньютон торжественно поклонился. — Мистер Осборн, не так ли? Признаюсь, я совсем в растерянности. Я подумал предложить свою помощь в опознании этой несчастной души и в том, как она пришла к своей смерти, поскольку многие из нас в Королевском обществе имеют небольшое представление об анатомической науке. Но я понимаю, что вы уже должны знать все, что можно знать об этом бедолаге.

Остальные ухмыльнулись Осборну, услышав это, поскольку было ясно, что Осборн ничего подобного не знал и явно провел бы свое расследование самым равнодушным и, весьма вероятно, незаконным образом.

— Ну, есть много людей, которые слишком много пьют и падают в ров, — сказал он без особой уверенности. — В этом нет большой тайны, доктор.

— Ты так говоришь? — сказал Ньютон. «По моему собственному наблюдению, вина и пива достаточно, чтобы сбить пьяного с толку; так что связывание его ног обычно совершенно излишне».

— Значит, вы слышали об этом, — застенчиво сказал он. Осборн снял шляпу и почесал коротко остриженную голову. — Ну-с, только он и наполовину не воняет, а совсем гнилой. Это все, что может сделать человек, чтобы быть рядом с беднягой, не говоря уже о том, чтобы исследовать его личность.

— Да, сэр, — повторил один из стражей Башни. «Он довольно пикантен для глаз и носа, так что он есть. Мы решили заключить его в коробку, а потом поставить в дымоход, чтобы не пахло, пока констебль наведется в приход.

— Отличная идея, — сказал Ньютон. «Только сначала позвольте мне посмотреть, на какие вопросы можно получить ответы от его лица. Если вы позволите, мистер Осборн?

Осборн кивнул. — Мой долг предполагает, что я разрешаю это, — проворчал он. — И я буду ждать тебя.

— Благодарю вас, мистер Осборн, — красиво сказал Ньютон. — Я побеспокою вас, чтобы вы пожевали немного вашего самокруточного табака, который уберет трупный запах из наших ноздрей. Несколько свечей, потому что нам понадобится много света, чтобы увидеть, что мы собираемся делать; и немного камфары, чтобы убрать вонь в комнате.

Осборн отрезал еду для меня и моего хозяина и хотел бы убрать свой нож, но этот Ньютон попросил одолжить и его, и он достаточно охотно отдал его, прежде чем пойти за свечами и камфарой. Пока он отсутствовал, Ньютон обратился к двум земснарядам и, предложив каждому новочеканенный шиллинг, позволил им ответить на несколько вопросов об их занятиях.

— Как ты драгируешь? он спросил.

-- Ну, сэр, с волокушей, которой вы пользуетесь, когда гребете на лодке. Это лодка, сэр. Вокруг устья сети есть железная рама, которая опускается на дно и царапается, когда Питер тянет ее вперед, собирая в сеть все, что попадается ему на пути. В основном мы искатели рек, сэр. В реке есть еще. Но иногда мы пытаем счастья во рву, так как это наша лицензированная прерогатива. Вы всегда определяете по весу, когда находите тело, сэр, но мы впервые нашли его во рву.

— Это точно где-то во рву?

— На восточной стороне Башни, сэр. Прямо под башней Деверо.

— Итак, в пределах артиллерийских орудий. Увидев, как мужчина нахмурился, Ньютон добавил: «Я имею в виду ту часть Башни, которая не занята Монетным двором».

"Да сэр."

— Тело было глубоко внизу?

"Да сэр. Довольно глубоко, но не на дне. Мы тащили его, и какое-то время он не шелохнулся. Но потом оно появилось, внезапно, как будто его утяжелили, потому что, как вы сами увидите, сэр, лодыжки все еще связаны куском веревки, который оторвался от чего-то другого, вероятно, от тяжелого предмета.

— Ты обыскал карманы?

Земснаряды кивнули.

— Нашли что-нибудь?

Каждый смотрел на другого.

— Ну же, дружище, ты должен оставить себе все, что нашел, или получить хорошую компенсацию, честное слово.

Один из земснарядов сунул грязную руку в карман и вытащил пару шиллингов, которые Ньютон тщательно изучил, прежде чем вернуть их хранителю.

— Ты видишь много трупов, вытащенных из реки?

— Очень много, сэр. Им как стрелять по Лондонскому мосту, в основном. Как говорится, он создан для того, чтобы мудрецы шли, а дураки гибли. Прислушайтесь к моему совету, джентльмены, и всегда слезайте с ялика и ходите вокруг моста, а не пытайтесь пройти под ним.

Мистер Осборн вернулся со свечами и камфарой и отнес их в подвал.

— Последний вопрос, — сказал Ньютон. «Можете ли вы сказать, как долго человек находится в воде?»

— Да, ваша честь, и невзирая на погоду, которая сильно влияет на достоинство трупа человека. Лето, будучи прохладным, не так сильно изменило темпы разложения, как крысы. Но мало-помалу даже крысы теряют желудок, так как жир в теле человека затвердевает, набухает и прилипает к его костям после того, как кожа размякла и полностью сгнила, так что он почти похож на тело, сожженное огнем. за исключением того, что он должен быть белым, а не черным».

«Итак, — подсказал Ньютон, — по вашим экспертным подсчетам, какова ваша оценка этого?»

-- Ну, ваша честь, шесть месяцев, я думаю. Не больше, не меньше."

Ньютон кивнул и вручил каждому по шиллингу, который он обещал, а мне — мою щепотку табака.

— Вы когда-нибудь жевали, мистер Эллис? — спросил он.

«Нет, сэр», — ответил я, хотя вполне мог бы добавить, что это была единственная дурная привычка, которую я не приобрел, когда учился на Закон. — Даже из-за зубной боли.

«Тогда позаботьтесь о том, чтобы почаще плеваться, потому что мало кто знает, что табак содержит маслянистую жидкость, называемую nicotiana, которая является смертельным ядом, и что все люди, которые жуют, просто экспериментируют с ее ядовитым действием. Но может случиться так, что твой желудок будет взбалтываться независимо от того, будешь ты жевать или нет».

Сказав это, Ньютон ушел в подвал, и я последовал за ним, чтобы найти Осборна, зажигающего свечи, чтобы осветить сцену.

— Благодарю вас, мистер Осборн, на этом пока все.

Если бы не смрад, труп казался совсем не человеческим, а скорее какой-то древнегреческой или римской мраморной статуей в плохом состоянии, которая теперь лежала на боку на дубовом столе. Лицо было совершенно неузнаваемо, если не считать выражения боли, которое все еще цеплялось за то, что осталось от черт. То, что это был человек, было достаточно ясно, но в остальном я ничего не мог бы сказать о нем.

«Что вы можете заметить в этом узле?» — спросил Ньютон, глядя на веревку, связывающую ноги трупа.

-- Очень мало, -- сказал я. -- Это выглядит довольно обычно.

Ньютон хмыкнул и снял пальто, которое протянул мне; затем он закатал рукава, так что я увидела, что его предплечья покрыты шрамами; но также и то, как он был очарован этим трупом и что он, казалось, представлял, ибо, срезая ножом мистера Осборна то, что осталось от одежды мертвеца, он рассказал мне, что он делал.

«Убедитесь, что вы соблюдаете очевидные законы и процессы природы», — сказал он. «Ничто, мистер Эллис, нельзя изменить без гниения. Понаблюдайте, как происходят природные операции между вещами различного расположения. Ее первое действие - смешать и смешать элементы в гниющий хаос. Тогда они пригодны для нового поколения или питания. Все вещи можно генерировать. Любое тело может быть превращено в другое, какого бы рода оно ни было, и в нем могут быть индуцированы все промежуточные степени качества. Эти принципы являются фундаментальными для алхимии».

Было бы хорошо, если бы он рассказал мне, о чем он говорил, поскольку я не имел ни малейшего представления об этом. — Вы алхимик, сэр? — сказал я, поднося свечу ближе к телу.

— Да, — сказал он, снимая с трупа последний клочок одежды. «Шрамы на моих руках, которые вы заметили, когда я закатал рукава, — это ожоги от более чем двадцатилетнего использования печи и тигля для моих химических экспериментов».

Меня это удивило, потому что закон против умножителей — так называли тех алхимиков, которые пытались делать золото и серебро — не отменяли до 1689 года, а за семь лет до этого, до того момента, когда умножение считалось уголовным преступлением и, следовательно, каралось смертной казнью. Я был несколько обеспокоен тем, что такой человек, как он, с такой легкостью признал свое прежнее преступление; но тем более, что он, казалось, верил такому отъявленному шарлатанству.

Ньютон стал рассматривать зубы трупа, как человек, собирающийся купить лошадь. — Вы, кажется, немного смущены, Эллис, — сказал он. «Если вы хотите, чтобы вас вырвало, пожалуйста, сделайте это на улице. В комнате и так достаточно плохо пахнет.

«Нет, сэр, я совершенно здоров», — сказал я, хотя от приема пищи у меня немного полегчало в голове. «Но разве многие алхимики не в союзе с дьяволом?»

Ньютон сплюнул струю табачного сока на пол подвала, как будто надеялся, что мое мнение может быть там.

«Это правда, — сказал он, — что многие пытались исказить благородную мудрость магов. Но это не значит, что настоящих волшебников не бывает. Он сделал паузу и, отвернувшись на мгновение от непосредственной близости к трупу, глубоко вздохнул, прежде чем приблизиться к открытому рту черепа; затем, отступив назад, он снова выдохнул и сказал: «У этого человека отсутствуют коренные зубы в верхней левой челюсти».

«Что такое моляр?» — спросил я.

«Ну, конечно же, задний скрежещущий зуб. От латинского molaris , что означает жернов. Я также заметил, что у него отсутствуют второй и третий пальцы на левой руке».

— Многого не хватает этому бедолаге, — предположил я. «Уши, нос, глаза…»

«Ваша наблюдательность заслуживает похвалы, мистер Эллис, однако обе ампутации произошли в одном и том же месте, то есть на кончиках пальцев. Это очень необычно для этого человека. Как и modus mortis. Ибо состояние груди самое необычное. Грудная клетка была сильно раздавлена, как будто он был сломан каким-то сильным сжатием. А вы видите странное положение ног? Голени прижаты к бедрам, а бедра к животу?

— Действительно, любопытно, — признал я. «Почти как если бы его свернули в клубок».

— Именно так, — мрачно пробормотал Ньютон.

— Как вы думаете, это возможно? Нет, это только разозлит вас, доктор.

— Говори, мужик, — увещевал он меня.

-- Это была всего лишь гипотеза, -- сказал И.

— Вы позволите мне судить об этом. Возможно, вы перепутали его с наблюдением. В любом случае, я хотел бы услышать, что вы хотите сказать.

«Я подумал, не является ли это еще одной бедной жертвой Могучего Великана. Действительно, я слышал, как один из надзирателей высказал ту же мысль».

Этот Могучий Великан был самым печально известным и до сих пор не раскрытым убийцей, которого очень боялись, убив нескольких человек, ужасно раздавив их тела.

«Это еще предстоит продемонстрировать», — сказал Ньютон. «Но из того, что я читал о его предыдущих жертвах, Могучий Великан — если такой человек существует, в чем я сомневаюсь — никогда раньше не думал избавляться от тела или связывать ноги веревкой».

— Почему вы сомневаетесь, что он существует? Я спросил.

— По той простой причине, что гигантов так мало, — сказал Ньютон, продолжая осматривать тело. «По самому своему определению они выделяются из толпы. Человек, который убивал так же часто, как Могучий Великан, должен быть более анонимным. Попомните мои слова, мистер Эллис, когда этот конкретный убийца будет задержан, он будет не большим великаном, чем вы или я.

«Но что здесь бесспорно, так это то, что этот человек был убит с большой жестокостью. Это так же ясно, как продемонстрированная здесь истина алхимии.

— Не понимаю, — признался я. «Как эту истину алхимии можно продемонстрировать на трупе, мастер?»

«Если быть точным, живое тело — это микрокосмос. Отжив свой век, пронизанный теплом и воздухом, он возвращается через воду к окончательному растворению в земле, в нескончаемом круговороте жизни и смерти».

— Есть веселая мысль, — сказал я. — Интересно, кем он был.

— О, в этом нет ничего удивительного, — сказал Ньютон и, улыбаясь мне, добавил: — Это ваш предшественник. Это Джордж Мейси.

Прежде чем покинуть подвал, Ньютон велел мне никому об этом не говорить, опасаясь, что эта информация еще больше задержит перечеканку на Монетном дворе.

«Среди финансистов уже достаточно глупых суеверий», — заявил он. — Это только еще больше смутит их и повергнет в еще больший страх, потому что они чертовски доверчивые люди, которых я когда-либо видел. Если бы личность этого бедняги стала общеизвестной, все разумы тут же исчезли бы. И это место должно остановиться.

Я согласился ничего не говорить о том, что он сказал мне; тем не менее я был несколько встревожен той поспешностью, с которой мой хозяин солгал мистеру Осборну и другим стражам Башни, когда мы снова вышли из подвала.

— Я должен извиниться перед вами, мистер Осборн. Увы, этот парень слишком разложился, чтобы что-то о нем сказать, за исключением того, что его убил не Могучий Великан.

— Но как вы можете сказать, доктор?

«Я обратил некоторое внимание на сообщаемые детали этих конкретных убийств. Во всех случаях потерпевшим были сломаны руки. Но не так было с нашим анонимным другом из рва. Ранения этого мужчины были исключительно в туловище. Если бы он оказался в объятиях этого Могучего Великана, как уже ходят слухи, я ожидал бы переломов рук и ребер. Можешь боксировать с ним сейчас, если хочешь.

"Спасибо доктор."

-- Я думаю, Эллис, -- сказал Ньютон, выплевывая остатки жевательной резинки на землю, -- что нам с тобой нужно выпить, чтобы избавиться от привкуса этого проклятого табака и, может быть, успокоить желудок.

Только когда мы двинулись обратно по Уотер-лейн к Каменной кухне, так называлась таверна в Тауэре, смысл лжи Ньютона начал посягать на мою христианскую совесть.

— Сэр, вы совершенно уверены, что это был Джордж Мейси? — сказал я, когда мы двинулись обратно по Уотер-лейн. «Я едва мог определить, что это мужчина, не говоря уже о том, чтобы опознать беднягу».

«В этом не может быть никаких сомнений. Я встречался с ним лишь раз или два; однако от меня не ускользнуло, что у мистера Мейси не хватало нескольких зубов на верхней челюсти. Но, что более важно, на его левой руке отсутствовали верхние суставы второго и третьего пальцев. Это рана, наиболее характерная для этой Башни, а точнее для этого Монетного двора.

"Это?"

«Возможно, когда вы поближе познакомитесь с практикой чеканки монет, вы поймете, что кассир, который снабжает чеканочный станок заготовками, должен обладать очень ловкими пальцами. Вряд ли найдется хоть один из них, кто не потерял бы один или несколько суставов пальцев. До того, как стать клерком, Мейси сам был финансистом. Эти наблюдения, добавленные к экспертному заключению земснаряда о том, как долго тело находилось в воде, и обнаружение двух новочеканенных шиллингов на теле жертвы, таких как те, которые я сам дал двум земснарядам, должны равняться заключению. Я описал. Несмотря на то, что монеты долгое время находились в воде, можно было безошибочно узнать обточенные края».

- Почему же, сэр, если это Джордж Мейси...

— Можете быть в этом уверены.

«А как же его вечный покой во Христе? Разве он не заслуживает хорошего христианского погребения? Что насчет его семьи? Может быть, они пожелали бы камень в память о нем? Ничего не сказать по этому поводу было бы, конечно, неправильно.

— Я не вижу, чтобы это имело для него большое значение, а вы? Он улыбнулся, словно слегка удивленный моей вспышкой. «Я полагаю, что в Ламбет-Марш была шлюха, которую он любил навещать. Но я не думаю, что она захочет платить за похороны. А что касается его покоя во Христе, то все будет зависеть от того, был ли Мейси христианином, не так ли?

«Конечно, в этом не может быть никаких сомнений, — сказал я. — Разве он, как и я, не положил руку на Библию и не поклялся хранить тайну?»

— О, может быть, и сделал. Не то, чтобы это что-то доказывает, заметьте. В конце концов, большая часть Библии была написана людьми, которые ничего не знали об Иисусе Христе. Нет, дело в том, что Мейси был христианином не больше, чем пророк Ной. Я же говорил тебе, что встречался с Мэйси всего один или два раза. Но каждый раз я беседовал с ним достаточно долго, чтобы узнать истинную природу его религиозных взглядов. Он был арианского толка, то есть верил, что Иисус Христос и наш Господь Бог не из одной субстанции, и что в нашем Спасителе не было человеческой души. Поэтому вряд ли он хотел бы христианского погребения со всеми вытекающими отсюда особенностями».

-- Но ведь это ересь, -- сказал я. -- Не так ли?

— Действительно, многие бы так сказали, — пробормотал Ньютон. — Но вам следует больше заботиться о том, почему и где был убит Мейси, чем о судьбе его бессмертной души. Ибо ясно, что он был убит в Тауэре людьми из артиллерийского управления, которые очень спешили избавиться от его тела.

"Почему ты это сказал?" Я спросил.

— А пока я хотел бы просто попросить вас вспомнить узел, которым были завязаны ноги бедняги Мейси. Вы подумали, что достаточно часто. Но на самом деле, гораздо более необычным. Это делается путем скручивания двух частей веревки в противоположных направлениях, образуя два расположенных рядом ушка, через которые можно продеть основание крюка, чтобы на крюк можно было повесить стропу или груз. Узел, называемый кошачьей лапой, используется для прикрепления веревки к крюку и довольно универсален, но я редко видел, чтобы его использовали за пределами этой Башни. У меня есть и другие причины полагать, что артиллерия была замешана, и мы их расследуем, как только намочим свои свистки.

Каменная кухня была миниатюрным Вавилоном порока и беззакония, в котором не было недостатка в собственной багряной женщине, поскольку жена хозяина была шлюхой, которая могла убедить пришедших туда чеканщиков и надзирателей делать больше, чем просто пропивать их жалованье. Ее или одну из ее подруг нередко можно было увидеть ведущей какого-нибудь парня в темный угол самой внутренней палаты за трехпенсовиком; а однажды я даже видел, как эта сводня торговала своими товарами за часовней св. Петра ад Винкулы. В самом деле, я в этом уверен, ибо признаюсь, что сам раз или два ездил с ней; и другие. По правде говоря, в Тауэре было много мест, где нефрит из Каменной Кухни мог совратить человека за несколько медяков; и это была лишь одна из нескольких причин, по которым мой хозяин редко отваживался входить в дверь таверны, поскольку он также ненавидел пьянство и драки, которые иногда вызывались чрезмерным употреблением алкоголя между Минтерсом и Орденом. Я, с другой стороны, часто посещал это место, когда мой хозяин вернулся на Джермин-стрит, потому что было известно, что Каменная кухня была самым уютным местом в Тауэре, с большим очагом и огромной сковородой, в которой обычно готовили превосходное рагу. , потому что, несмотря на все ее непристойности и вероятные болезни — летом ее задницы пахли так же противно, как шотландская собака, — хозяйка была превосходной кухаркой.

Когда мы вошли в дверь, Ньютон окинул обитателей таверны неодобрительным взглядом Иеремии, что принесло нам приветствие тихим бормотанием и меньшим количеством кошачьих криков; и, возможно, нужно еще раз сказать, что Ньютону не нравились обычные люди, так что были времена, когда он напоминал старого мистера Прига.

Мы сели возле огня, потому что на улице было холодно, и согрели руки и ноги; и, заказав две кружки горячего эля с маслом, мы оглядели трактир на отработавших свою смену минтеров и оторвавшихся от дежурства надзирателей. Что касается меня, я кивнул на некоторые лица, которые я узнал: геодезист плавки; гравер; денежный человек; и парикмахер Башни. Я даже кивнул мистеру Твистлтону, который с растрепанными волосами и бледным лицом сидел, смиренно прижатый между йоменом надзирателем Буллом и сержантом Роханом, и больше всего походил на страницы книги в прочном кожаном переплете; он улыбнулся мне в ответ, а затем продолжил изучение бумаги, которая, казалось, сильно его развлекла.

И, конечно же, я улыбнулась хозяйке, которая принесла нам эля с маслом, и ласкала меня самым жадным взглядом, хотя она была достаточно любезна, чтобы не говорить со мной слишком фамильярно в присутствии моего хозяина, что вызвало бы у меня некоторую неловкость. смущение.

Ньютон смотрел на все это с подозрением генерала-охотника за ведьмами, и, сидя среди этих мускулистых пьяниц с Монетного двора и артиллерийского управления, чье поведение было скандалом для трезвости и чьи лица были полны плутовства, я клянусь, что он воображал каждую кружку хладнокровным мошенником. сообщник.

Мы пили эль и держали в руках свои советы, пока Джонатан Эмброуз, ювелир, нанятый Монетным двором в качестве плавильщика и аффинажера и уже не доверявший Ньютону из-за того, что его двоюродный брат был повешен как разбойник с большой дороги, не подошел к нам с демонстративным видом. презрением и начал подвергать моего хозяина самой оскорбительной речи.

— Доктор Ньютон, сэр, — сказал он, почти больной от несдержанности. «Я заявляю, что вас не очень любят в этом месте. В самом деле, я считаю, что ты самый непопулярный человек в этой Башне.

— Садитесь, мистер Эмброуз, — крикнул сержант Рохан. — И следи за своим языком.

Ньютон остался сидеть и игнорировал Эмброуза, по-видимому, невозмутимый; но, почувствовав неладное, я встал с нашей скамьи, чтобы встать между ювелиром и моим хозяином.

— Божьи шлюхи, это правда, — настаивал Эмброуз. Это был высокий парень, манера речи которого наводила меня на мысль, что он говорил сидя на боку, потому что, когда он говорил, его рот был сдвинут к одной стороне носа.

— Садись, — сказала я Эмброузу и мягко оттолкнула его.

— Оспа, нет, — прорычал Эмброуз, его рот скривился от отвращения. "Почему я должен?"

-- Потому что вы пьяны, мистер Амброз, -- сказал я, отодвигая его еще дальше, потому что он начал так воинственно тыкать в Ньютона, словно его указательный палец был дротиком. — А вы очень назойливы.

— Будьте осторожны, доктор, — сказал Эмброуз, вытянув шею мне на плечо. «Люди умирают в этой Башне».

«Я думаю, что с нас с вас достаточно, Джонатан Эмброуз, — заявил домовладелец.

Именно сейчас Эмброуз нанес удар мне по голове. Увернуться было легко, но я решил отплатить ему за дерзость и, целясь ему в ухо, ударил его кулаком в рот. Я был не в ладах с кулаками, но этот удар сбил мистера Эмброуза с ног и опрокинул на стол перед мистером Твистлтоном, что вызвало аплодисменты мужчин в Каменной Кухне, как если бы мы были в Медвежий сад в Саутварке. И пока домовладелец принялся за упрощенную задачу вышвырнуть Эмброуза из таверны, я помог мистеру Твистлтону собрать с пола его бумаги, хотя это были не что иное, как беспорядочные детские алфавиты.

-- Может быть, -- сказал Ньютон, вставая, -- нам тоже лучше идти.

— Извините, джентльмены, — сказал наш домовладелец. — Он запрещен с этого момента.

-- Я думаю, -- ответил Ньютон, -- что если каждого трезвого человека в Тауэре призвать к ответу за ту чепуху, которую он несет в своей выпивке, то у вас скоро не будет клиентов, мистер Оллот. Так что давай не будем говорить о том, чтобы никого не пускать, и не будем больше думать об этом деле. Вот пять шиллингов, чтобы купить выпивку за все, что здесь есть.

— Очень великодушно с вашей стороны, сэр.

На этом мы распрощались с Каменной Кухней.

Когда мы снова оказались снаружи, мистера Эмброуза не было видно, и Ньютон вздохнул и улыбнулся мне.

«Ты очень полезный человек, Эллис, — сказал он. «Я вижу, что сделал правильный выбор. Ты настоящий Гектор.

— Ничего страшного, — сказал я, следуя за ним по Уотер-лейн.

— Парню нужна была сухая наметка. Я был рад это сделать. Он угрожал вам, сэр.

«Нет, нет, — настаивал Ньютон. «Он предупредил меня. Это нечто совсем другое».

Вместо того, чтобы идти к Монетному двору, мы прошли вдоль южной стены Белой Башни, в самой внутренней и самой старой части Башни, к зданию Холодной Гавани и находящемуся там музею. Внутри этого места была великолепная коллекция конных фигур в доспехах, которые должны были показать линию королей на троне Англии; и галерея, в которой выставлены различные орудия пыток и казней. Именно на эти жестокие машины и орудия и хотел взглянуть сейчас Ньютон.

Я не видел раньше этой дыбы, однако, конечно, слышал рассказы об ее использовании, и вздрагивал, глядя на нее, обнаружив, что слишком легко представить себя привязанным к двум противоположным брашпилям, как некую несчастную жертву брашпиля. Святая инквизиция, потому что на ближайшем плакате было указано, что все эти инструменты были захвачены с обломков корабля испанской армады и предназначались для помощи в работе по обращению народа Англии в римский католицизм.

«Боже, благослови сэра Фрэнсиса Дрейка», — пробормотал я. «А то эта дыба уже должна была сделать нас всех папистами».

Услышав это, Ньютон рассмеялся. «Я не ставлю крест на католиках, — сказал он. — Но, запомните мои слова, Рим ничему не может научить англичан жестокости.

«Но разве стойка еще не используется в Испании?» Я ответил.

-- Может быть, -- признал Ньютон. — И объяснил бы, почему из этой страны исходит так мало науки. Бог знает, сколько великих ученых умов было остановлено, когда Галилея, величайшего ума века, судили за ересь. Однако мы пришли посмотреть не на дыбу, а на гораздо более переносное орудие пытки, которое, если я прав, было применено около шести месяцев назад к бедняге Джорджу Мейси.

Ньютон указал на любопытное металлическое приспособление высотой с человека и формой напоминающее замочную скважину с отверстиями для наручников для головы, рук и ног человека. Ньютон наклонился вперед, чтобы сдуть с предмета лишь легкий слой пыли, и повторил это действие на балке стеллажа, тем самым подняв настоящее облако грязи.

«Заметьте, если хотите, насколько менее пыльно это орудие пытки, чем дыба».

Теперь Ньютон извлек из кармана увеличительное стекло, которым он иногда пользовался для чтения, и приступил к тщательному изучению черной металлической поверхности машины.

— Но что это? Я спросил. «Я не могу понять механизм».

— Это «Дочь Мусорщика», также известная как «Гайвс Скеффингтона», или кандалы, изобретенная бывшим лордом-лейтенантом этой Башни. Операция Мусорщика во всех отношениях совершенно противоположна дыбе; ибо в то время как это раздвигает суставы человека, это, наоборот, связывает человека в шар, человеческое тело почти ломается от сжатия. Эта пытка была более ужасной и более полной, чем дыба, так что в некоторых крайних случаях ящик на груди человека разрывался, и вскоре после этого наступала смерть. Кроме того, он гораздо более портативный, чем дыба, поскольку его можно принести заключенному, а не наоборот».

— И вы верите, что именно так бедняга мистер Мейси встретил свой конец?

«Его травмы, безусловно, соответствуют тому, что его использовали», — сказал он. "Да."

У Ньютона все еще был нож мистера Осборна, и он использовал его, чтобы соскоблить что-то с наручников на лист бумаги, который он показал мне. «Если я не ошибаюсь, это засохшая кровь. Но позже мы рассмотрим его под микроскопом».

«У вас есть микроскоп? Я никогда не видел в микроскоп, — признался я.

«Тогда вам можно позавидовать. Ведь первый взгляд на природные явления под микроскопом всегда захватывает дух».

-- Если вы правы, -- сказал я, -- и это кровь, то Джордж Мейси, должно быть, был посвящен в сведения, которые другие отчаянно хотели узнать, иначе они не должны были так жестоко пытать его.

«Работники монетного двора всегда владеют некоторыми секретами, — сказал Ньютон, — хотя я рискну предположить, что ни один из них, включая Мейси, не отдал бы то, что он знает, за несколько гиней. Нет, более заманчиво заключить, что Мейси пытали за информацию, которой он не владел, иначе мучительная боль от этого устройства наверняка убедила бы его заговорить гораздо раньше и уж точно до того, как он получил бы какие-либо смертельные травмы».

— Это ужасная мысль, — сказал я болезненно. «Быть пыткой за информацию, которая у вас была, было бы достаточно плохо. Но насколько хуже было бы, если бы нечего было предавать.

— Ваш инстинкт самосохранения делает вам сомнительную честь, — сказал Ньютон и, сложив бумагу с предполагаемой запекшейся кровью, холодно улыбнулся мне. «Это убеждает меня, что мне не нужно произносить еще одно спасительное слово, чтобы промолчать по этому поводу. Тот, кто убил Джорджа Мейси, несомненно, перерезал бы нам глотки так же легко, как другие люди разрезают огурцы.

«Пойдем, пойдем отсюда, чтобы кто-нибудь не увидел нас и не почувствовал беспокойства из-за нашей близости к этой машине».

Покидая Склад, Ньютон заявил о своем желании посетить мой дом и воспользоваться своим микроскопом, который, по его словам, поможет нам в дальнейшем расследовании. Но за дверью дома смотрителя мы обнаружили мистера Кеннеди, еще одного осведомителя Монетного двора, и двух джентльменов, которых я не узнал.

Мистер Кеннеди был очень неприятным на вид парнем, у него был вставной серебряный нос, чтобы прикрыть зияющие отверстия ноздрей того, кто потерялся: он сказал, что это произошло в результате несчастного случая на фабрике; но было, я знал, много тех, кто предположил, что настоящая авария была получена в хитрых частях шлюхи. Эта черта, однако, придавала мистеру Кеннеди злодейский вид, который позволял ему общаться с одними из самых отъявленных негодяев Лондона. Он, получив шиллинг от одного из двух джентльменов за то, что привел их к Ньютону, удалился, предоставив им представиться. Говорил самый высокий, старший и менее модный из пары:

— Сэр, — сказал он, грациозно кланяясь, — это действительно большая честь. Разрешите представиться. Меня зовут Кристофер Лав. Возможно, вы читали мою работу по химическому обучению, которое проводится в Лейденском университете?

— Сожалею, что не имел такого удовольствия, — хрипло сказал Ньютон, потому что ненавидел, когда его разыскивали новые ученики, пока он занимался делами Монетного двора.

— Неважно, — сказал доктор Лав. «Это граф Гаэтано из Италии, самый искусный и известный философ в своей стране, проделавший большую работу в тайном искусстве».

Граф, одетый в напудренный шелк и с самым большим пером, которое я когда-либо видел на мужской шляпе, резко контрастировал с ученой чернотой своего спутника, которому, по моим прикидкам, было около пятидесяти лет. Он поклонился с большим размахом, чем ирландский актер, а затем заговорил с моим хозяином очень запинаясь, с акцентом, который был таким же густым, как тесьма на его рукавах.

«Сэр, для меня будет большой честью, если вы будете моим гостем на обед. Как вам удобно, сэр. Очень."

-- Я чувствую честь, которую вы мне оказываете, граф, -- ответил Ньютон. «Однако я принимаю очень мало приглашений».

— Граф понимает, что вы занятой человек, — сказал доктор Лав.

"Очень."

— Тем не менее он чувствует, что у него есть кое-что, что может представлять для вас большой научный интерес.

"Очень."

С этими словами доктор Лав вынул из бархатного квадратика унцию золота, которую подарил Ньютону.

«На моих глазах, — объяснил доктор Лав, — граф использовал настойку собственного открытия, чтобы превратить то, что было жалким куском свинца, в этот золотой слиток».

Ньютон исследовал золото с выражением глубокого чувства.

«Я сразу же отнес его ювелиру, — продолжал доктор Лав, — который заявил, что это самое чистое золото, которое он когда-либо видел».

-- В самом деле, -- сказал Ньютон, взвешивая золотую монету на ладони и выглядя при этом очень взволнованным.

«Кто может быть лучше вас, доктора Ньютона, начальника Королевского монетного двора и величайшего ученого Англии, чтобы испытать это золото? И если вы были убеждены, что это реально, мы подумали, что вы могли бы сами стать свидетелями процесса превращения графа.

-- Очень, -- сказал Ньютон. и когда было назначено определенное время для этой демонстрации, двух алхимиков убедили проститься с нами, и нам, наконец, разрешили войти в дом, после чего Ньютон вручил мне золотую монету.

«Это определенно выглядит и ощущается как настоящее золото, — сказал я. — Я думаю, мне хотелось бы увидеть настоящую трансмутацию. Если такое возможно».

— У нас сейчас другие дела. И, найдя свой микроскоп, Ньютон поставил прибор на стол у окна, а рядом зеркало и свечу, чтобы лучше осветить образец.

«Посмотрите, не сможете ли вы найти книгу мистера Левенгука», — сказал он мне, помещая выкройку из «Мусорщика» на предметное стекло. — Или «Микрография Гука ».

Но я не смог найти ни одну книгу.

-- Неважно, -- сказал Ньютон и, вытащив из лацкана булавку, уколол себе большой палец так, что из него сочился маленький рубин крови. Он нажал на другой слайд, сравнил их, а затем пригласил меня посмотреть самому.

Постепенно я смог различить тусклый, но увеличенный образ, который, как заверил меня Ньютон, был его собственной кровью. Это была одна из самых замечательных вещей, которые я когда-либо видел. Кровь из большого пальца Ньютона казалась почти живой.

«Почему, сэр, он состоит из тысяч мелких предметов», — сказал я. «Но только некоторые из них красные. И они действительно текут в жидкости, которая почти прозрачна. Это как пристально смотреть в пруд ясным летним днем».

Ньютон кивнул. «Эти мельчайшие частицы называются клетками. И считается, что это первичные элементы во всей живой материи».

«Я не думал, что человек может быть сведен к чему-то такому маленькому. Глядя на это так близко, человеческая жизнь кажется менее чудесной. Как будто мы сами не можем составить гораздо больше, чем то, что плавает в деревенском бассейне.

Ньютон рассмеялся. «Я думаю, что мы немного сложнее, чем это», — сказал он. — Но скажите, пожалуйста, что вы думаете о образце, который мы взяли у Мусорщика?

— Без сомнения, то же самое, сэр. И все же оно не движется. Как будто жизнь, оживляющая пруд, ушла».

— Совершенно верно.

-- Значит, это кровь, -- сказал я. -- Что нам делать?

"Делать? Почему, вообще ничего. На досуге я подумаю об этом еще немного и посмотрю, что может объяснить это. А пока выбрось это из головы, чтобы эти наши открытия, тяготящие твои мысли, не сорвались с твоего языка».

Двумя или тремя ночами позже — Ньютон сам проверил образец золота и подтвердил его первое мнение, а именно, что унция золота была подлинной, — я сопровождал его в дом доктора Лава в Сохо, где граф Гаэтано получил известие о свой образец со скромными улыбками и скромными плечами, как будто он ожидал, что его демонстрация была предрешена, и что Ньютон уже поздравляет его с трансмутацией. Доктор Лав приготовил великолепный обед, но прежде чем мы успели отведать его, Ньютон, которому уже наскучила беседа этих двух философов, взглянул на часы и заявил, что ему не терпится приступить к трансмутации.

— Что скажете, граф? — спросил доктор Лав. "Вы готовы?"

"Очень."

Мы сопровождали доктора Лав и графа в мастерскую в задней части дома, где печь уже была растоплена, так что лавка напоминала печь. В этот момент Ньютон открыл сумку, которую он принес с собой, и обнаружил тигель.

«Чтобы избежать навязывания, — объяснил он, — я взял с собой тигель, немного древесного угля и немного ртути, с которыми, я уверен, не смешано золото. Я был уверен, что вы согласитесь, что всегда важно подходить ко всем герметическим вопросам с максимально возможной научной строгостью.

Граф Гаэтано широко улыбнулся. — Очень, — повторил он и, взяв эти предметы у Ньютона, приступил к своей трансмутации.

-- Пока вы работаете, граф, -- сказал Ньютон, -- может быть, вы удостоите меня некоторыми подробностями о своей подготовке к Мастерству?

— Боюсь, это пока должно оставаться в секрете, сэр, — сказал граф.

"Конечно. Сколько времени займет работа?»

— Не больше нескольких минут, — ответил доктор Лав. «Процесс замечательный».

-- Так и должно быть, -- заметил Ньютон. «Каждый мудрец, которого я когда-либо читал, свидетельствует, что для осуществления трансмутации требуется несколько месяцев».

— Несколько месяцев, чтобы узнать тайну Магистерства, — твердо сказал граф. «Но как только великий секрет известен, работа становится самой простой. А теперь, сэр, постойте вон там.

— Признаюсь, я очарован, — сказал Ньютон, отходя от металлического табурета, стоявшего в углу.

Граф поместил около полунции свинца в тигель Ньютона и нагрел его в печи; и вскоре, когда свинец расплавился, он капнул на него свою настойку, и мы увидели, что свинец должным образом окутан.

-- Джентльмены, -- сказал граф, -- пожалуйста, отойдите немного назад и прикройте глаза, потому что будет сильная вспышка света, и, возможно, вы немного ослепнете.

Мы отошли от горнила. Несколько минут ничего не происходило, так что, наконец, мне захотелось посмотреть сквозь пальцы, в этот момент ослепительная вспышка и сильный запах корицы, и, как и предсказывал граф, меня ослепило зеленое пятно впереди. моих глаз в течение нескольких минут. Но когда ко мне вернулось зрение и я еще раз осмотрел тигель, я с изумлением увидел, что вся масса превратилась в то, что казалось чистейшим золотом.

-- Я бы не поверил, если бы не видел своими глазами, -- сказал я.

— Это несомненно, — сказал Ньютон.

Граф вылил расплавленное золото в слиток и, когда он достаточно остыл, поместил слиток в воду, а затем отполировал его для нашего осмотра.

Ньютон положил небольшой слиток на чашу весов, чтобы определить вес, и улыбнулся. Он вручил мне слиток, и пока я в изумлении смотрел на увиденное чудо, он осмотрел тигель, из которого он был вылит.

— Мои сомнения рассеялись, — твердо сказал он. «Сэр, вы негодяй. Я счел уместным рассеять свои сомнения относительно вашей демонстрации, пометив край тигля, который я вам дал. Теперь эта метка исчезла…

«Конечно, его поглотил жар огня», — возразил доктор Лав.

«Отметка была совершенно неизгладимой, поскольку это была тонкая канавка, которую я выточил в камне моего собственного тигля сегодня днем. Я уверен, что этот тигель с золотом был заменен тиглем, который я отметил и в котором был свинец. Как только граф посоветовал нам закрыть глаза, я заподозрил неладное. Он подождал достаточно долго, прежде чем любопытство взяло верх над нами, и мы заглянули, чтобы посмотреть, что произошло. В этот момент он бросил в тигель немного фосфора, который ослепил нас на достаточно долгое время, чтобы он смог заменить его. Я, однако, учуял вину, потому что фосфор наиболее противен для ноздрей; но его можно сделать менее неприятным, предварительно растворив в масле корицы».

— Сэр, — сказал граф, невинно жестикулируя руками. — Вы очень ошибаетесь.

— Я? — сказал Ньютон и, схватив графа за запястье, быстро осмотрел кончики его пальцев, которые были очень болезненно покрыты волдырями, прежде чем граф отдернул его руку, что выглядело как сильное проявление вины. «Мой покойный друг мистер Бойль однажды имел случай продемонстрировать мне фосфор. Кажется, я припоминаю, что его собственные руки были точно так же покрыты волдырями от того, что он возился с фосфором голыми руками. Но я открыто признаю, что ошибаюсь, если обыск в этой лаборатории не найдет доказательств мошенничества».

Граф, все еще остававшийся невинным, молча предложил Ньютону внимательно рассмотреть его. Мой мастер почти не колебался и, быстро пройдя через лабораторию, поднял крышку табурета в углу, чтобы открыть второй тигель с расплавленным свинцом и с клеймом Ньютона.

— Как ты вообще узнал, что он там? — удивленно спросил я.

«Прежде чем начать свою демонстрацию, граф попросил меня отойти подальше от нее, опасаясь, что я, может быть, услышу, как он откроет ее. Более того, этот вместительный «Аякс» сделан не из дерева, а целиком из металла, что до сих пор казалось мне любопытным».

— А как же эти два жулика? Я спросил. — Как нам действовать против них?

«К сожалению, здесь не было совершено никаких преступлений, — сказал Ньютон. — Однако вам, джентльменам, не следует повторять ваши мошеннические демонстрации в Лондоне. Ибо тогда я был бы в угрызениях совести, разоблачая вас перед всеми учеными людьми.

Граф тонко улыбнулся и сузил глаза, так что я начал понимать, что он был менее напыщенным и более отчаянным, чем я предполагал ранее.

— А вам, сэр, не мешало бы держаться подальше от меня, — тихо сказал он. — Потому что, если бы вы назвали меня лжецом перед другими высокопоставленными джентльменами, я бы без колебаний бросил вам вызов, доктор.

Доктор Лав был не менее опасен, чем его подлый друг-итальянец. «В Италии, — сказал он, — граф является самым известным фехтовальщиком и убил трех человек во имя чести».

— Пойдем, Эллис, — сказал Ньютон. — Я думаю, нам пора уходить. Мы увидели все, что должны были увидеть». На этом мы и ушли, чему я был очень рад, так как атмосфера в этой лаборатории стала вдвойне опасной.

-- Что за пара шарлатанов, -- пробормотал Ньютон, когда мы снова оказались на улице. — Что они должны были подумать, что смогут обмануть меня.

Я сказал моему хозяину, что не думаю, что граф выглядит человеком, которому легко мешать. — Вы должны быть осторожнее, доктор, — сказал я. «Я думаю, нам повезло, что мы выбрались оттуда без боя».

«Этот мир полон мошенников», — сказал Ньютон. "Забыть его. Больше он нас не побеспокоит.

Сжалившись над моим все еще пустым желудком, Ньютон пригласил меня к себе домой на Джермин-стрит, всего в нескольких минутах ходьбы от Сохо. И я упомянул об этом только потому, что именно в эту ночь я встретил мисс Бартон, которая была так близка к подлинному превращению, какое я когда-либо видел, ибо после того, как я встретил ее, мои чувства стали золотыми, и мне казалось, что, по сравнению с ней все привязанности, которые я испытывал к другим девушкам, были свинцовыми тупицами.

«Моя племянница, мисс Бартон, которая переехала жить со мной, будет рада нашей компании», — объяснил он, пока мы шли из Сохо в сторону Пикадилли. «Она дочь моей сводной сестры Ханны, которая была замужем за священником из Нортгемптоншира, преподобным Робертом Бартоном. Но он умер года три тому назад, оставив троим своим детям немного денег; Я взял на себя расходы по их воспитанию. Я сказал ей, что я тупица, но она хочет увидеть Лондон; кроме того, Нортгемптон, ближайший город к тому месту, где она живет, представляет собой унылое место, сильно разрушенное пожаром 1675 года, и общество там не подходит для девушки с умом Екатерины. Или прелесть. Лорд Монтегю, который встречался с ней, сказал мне, что она очень красива. Но я также буду ценить ваше мнение, Эллис, потому что я верю, что вы знаете о женщинах больше, чем что-либо еще.

-- Почему, сэр, вы никогда не встречались с ней сами?

"Конечно, у меня есть. Но, признаюсь, я мало понимаю в этом свойстве тела и в его механическом воздействии на другой человеческий разум и его чувства».

— Мужчина может подумать, что вы описываете не девушку, а задачу по геометрии, сэр, — сказал я, смеясь. «Я не думаю, что красоту следует воспринимать с точки зрения математики».

-- Это, -- сказал Ньютон, подходя к входной двери, -- только ваше мнение.

Молодой женщине, с которой меня сейчас представили, было восемнадцать или девятнадцать, и трудно было заметить в ней какое-либо большое сходство с ее дядей, что, возможно, не так уж удивительно, учитывая, что ее мать была сводной сестрой Ньютона. Она была хорошенькой, с этим не могло быть и речи; но, по правде говоря, в первые минуты нашего знакомства я вовсе не считал ее такой уж красавицей, как полагал милорд Монтегю. И мне хватило нескольких прекрасных минут, чтобы понять, почему красота основывается не только на красивом лице; нужно было принять во внимание и ее весьма очевидный ум. Ибо ее незаурядный ум — большинство других дам, которых я встречал, были гораздо более застенчивыми и замкнутыми, чем не по годам развитая племянница Ньютона, — заставил милые черты лица мисс Бартон оживляться мыслями, и, добавляя к ее прелести, эффект каждого из них удваивался, так что что ее великая красота была моим неизбежным впечатлением. Такая прекрасная красавица, что мало-помалу я обнаружил, что очень доволен ею, и вскоре обнаружил, что слишком много о ней забочусь. Судя по разговору, она была умна и остроумна не по возрасту и не по возрасту, а манеры были чрезвычайно воспитаны, поскольку эти девять или десять лет она училась в местной школе в Бригстоке.

После того, как мы поужинали, она сказала: «Мой дядя сказал мне, что, прежде чем поступить к нему на службу, вы готовились стать юристом, мистер Эллис».

— Да, я этого и ожидал, мисс Бартон.

— Но что вы дрались на дуэли, из-за которой вам пришлось бросить учебу.

— Да, это правда, я говорил, хотя мне почти стыдно говорить вам об этом, мисс Бартон.

— Ерунда, — возмутилась она. «Я никогда не встречал никого, кто дрался на дуэли. Вы мой первый дуэлянт, мистер Эллис. Но признаюсь, я встречался с десятками юристов. Нортгемптоншир буквально пронизан ими. Это тот меч, которым ты сражался?

Я посмотрел на рукоять своего меча. "Да, это."

— Я хотел бы это увидеть. Если бы я тебя вежливо попросил, ты бы показал мне его?»

Я посмотрел на ее дядю.

— У меня нет возражений, — сказал он.

Как только он это сказал, я обнажил шпагу и, встав перед ней на колени, вручил ее мисс Бартон на рукаве своего пальто. — Будьте осторожны, мисс, он очень острый.

— Я не думал, что вы похожи на человека, который носит тупой меч, мистер Эллис. Она взялась за рукоять, подняла мой меч и на пару мгновений оградила воздух. — И ты убил его?

— Если бы я знал, я бы сейчас здесь не стоял, — сказал я. — Я просто уколол его в мазок.

Мисс Бартон осмотрела острие моего клинка в свете костра. «Подумать только, что это привлекло мужскую кровь», — выдохнула она; а затем: «Я хотел бы научиться фехтованию».

— С разрешения вашего дяди, мисс Бартон, я буду счастлив вас проинструктировать.

— Нет, — сказал он ровно. «Это исключено. Детка, что бы сказала твоя мать?

Она пожала плечами, как будто то, что сказала ее мать, не имело значения, и вернула мне мой меч. — Неважно, — сказала она. «Я приехал в Лондон не для того, чтобы джентльмены кололи меня своими рапирами».

-- Ни за что, -- сказал я.

— Действительно, нет, — повторил Ньютон.

— Скажите, пожалуйста, из-за чего вы поссорились, мистер Эллис? — спросила она.

"С кем?"

— Ну, конечно же, тот джентльмен, с которым вы дрались на дуэли.

— Дело такое незначительное, что я бы покраснел, если бы сказал вам, мисс Бартон.

— Если бы я победил тебя на дуэли, ты бы мне тогда сказал?

«У меня не было бы выбора, кроме как сделать это. Тем не менее, я должен только прошептать это, чтобы не вызвать презрение твоего дяди.

— Тогда мы сразимся на дуэли, ты и я. Вы бросите мне вызов?

— Охотно, если это вас развлечет; да, я бросаю вам вызов. Что дает вам выбор оружия.

«Тогда я выбираю черновики».

«Будьте осторожны, мистер Эллис, — посоветовал Ньютон. «У нее нет недостатка в навыках».

Играть в шашки с мисс Бартон значило понимать, насколько она похожа на своего дядю, с которым я часто играл в Тауэре, потому что, если бы я давала кому-то из них первый ход, они обязательно бы побили меня наголову, а это от руки Мисс Бартон, я не особо возражал, она была так по-детски рада своей победе. После нашей первой игры она потребовала фант.

— Давай, плати. Объяснение, почему вы дрались на дуэли, мистер Эллис.

Я был рад, что проиграл, потому что это дало мне возможность прошептать на ее изящное ухо, которое было так близко к ее благоухающей шее, как я только мог пожелать, если не считать ее поцелуя.

Услышав это, она громко рассмеялась, а затем настояла, чтобы мы снова сыграли; и, признаюсь, я никогда в жизни не был так счастлив, проиграв пять партий в шашки подряд.

Мой хозяин стал приглашать меня на ужин раз в неделю, говоря, что ему жаль такого человека, как я, который вынужден готовить для себя, но я думаю, что он видел, что мы с мисс Бартон наслаждаемся обществом друг друга, что оставляет ему время. читать или работать над математической задачей; Я даже ходил к ним причащаться на Рождество. И к двенадцатому дню Рождества эта хорошенькая молодая женщина занимала мою первую мысль утром и последнюю мысль ночью, и я смотрел на нее с величайшей нежностью. Однако я ничего не сказал на этот счет, по крайней мере пока, думая, что моя любовь к этой прекрасной девушке вызовет недовольство ее дяди, моего господина. И в самом деле, я изо всех сил старался выбросить ее из головы и вообще не любить ее, за исключением того, что она предлагала мне несколько провокаций, например, дала мне книгу своих любимых стихов, которую она переписала собственноручно, и прозвала меня Томом, потому что сказала, что я напоминаю ей кота с таким именем, которое у нее когда-то было и которое было очень приятно знакомым; и однажды, подарив мне локон ее волос, который я держал в маленькой коробочке у моей кровати. Так что очень скоро после этого она была в моей голове тысячу раз каждый день.

И впервые за долгое время я был счастлив. Для любви в основном оптимизм.

Я никогда не знал такого мудрого человека, как Ньютон. И все же он так же не знал о женском поле, как и Ахиллес. Возможно, если бы у него было больше знаний о мире и девушках, он мог бы управлять ее поведением таким образом, что это не оставило бы меня в таком воодушевлении, как я. А между мной и мисс Бартон все могло сложиться совсем иначе.

Иногда не так просто отличить, где кончается любовь и начинается сумасшествие; и я полагаю, что есть очень много жителей Бедлама, которые являются верными йоменами любви.


Глава вторая

Майкл Майер, Виаториум , 1618 г.

ТОГДА ИИСУС СКАЗАЛ ИМ: ЕЩЕ НЕМАЛО СВЕТ ЕСТЬ С ВАМИ. ХОДИТЕ, ПОКА ИМЕЕТЕ СВЕТ, ЧТОБЫ ТЬМА НЕ ОБЛАДАЛА ВАС, ИБО ХОДЯЩИЙ ВО ТЬМЕ НЕ ЗНАЕТ, КУДА ИДЕТ (ОТ ИОАННА 12:35).

Январь 1697 года был чрезвычайно холодным месяцем, самым холодным, насколько я мог вспомнить, и, как уверял меня мой учитель, самым холодным, который он мог вспомнить с 1683 года, когда он остался дома и написал свою «Универсальную арифметику» — свою самую элементарную работу . Я пытался его прочитать, но не получилось. Возможно, холод замедлил работу моих интеллектуальных частей, так же как замедлил выпуск новой монеты. Ибо денег все еще не хватало, несмотря на все старания дельцов, и хотя все говорили о мире с Францией, из этого ничего не вышло. И все время арестовывалось все больше якобитов, так что страна действительно казалась очень нестабильной. Между тем Джеймс Хоар, контролер Монетного двора, который умер, был заменен Томасом Молинье и Чарльзом Мейсоном, которые, по словам моего хозяина, были коррумпированы, и, по правде говоря, они вскоре поссорились друг с другом и оказались безрезультатными.

Я упомянул, как шпион Ньютона Хамфри Холл сообщил нам, что некоторые чеканщики, по слухам, усовершенствовали новый процесс применительно к золотой гинеи; и именно это дело заставило нас принять участие в следующей части моей истории, которую Ньютон быстро назвал своей темной материей. Речь мистера Холла сильно обеспокоила моего хозяина, поскольку гинею подделывать гораздо серьезнее, чем серебряную корону или шиллинг, и все же у нас не было доказательств фальшивой монеты. Но в ночь на субботу, тринадцатого февраля, этот недостаток исправился сам собой.

Я рано легла спать и заснула, когда проснулась и обнаружила мистера Холла в своей спальне со свечой в руке.

— Что такое, мистер Холл? — спросил я, несколько встревожившись, увидев его там, потому что, несмотря на то, что он был самым надежным человеком, мистер Холл был также довольно суровым лицом, старым и тихим, так что он стоял у изножья моей кровати, как Харон, ожидая, когда можно будет переправить меня. дух над болотом Ахерона. Цена Харона была один обол, но мистер Холл хотел поговорить о гинеи.

— Я думаю, мы нашли то, что искали, мистер Эллис, — сказал он своим застойным, мутным голосом. «Главный смотритель в Ньюгейте слышал, что заключенный по имени Джон Бернингем хвастался тем, что заплатил за свой гарнир фальшивой гинеей».

Гарниром называли смотрители взятки, которые они получали от заключенных, ожидающих суда, за лучшее обращение с ними; и за это они платили носорогами или quidds, что означало наличные деньги или наличные деньги: с тех пор как я поступил на службу к Ньютону, я был вынужден выучить целый словарь криминального жаргона, иначе я никогда не понял бы тех показаний, которые писал. вниз; и были времена, когда Ньютон и я разговаривали друг с другом, как пара каторжников.

-- Я подумал, что мы должны пойти и исследовать это сейчас же, -- добавил мистер Холл, -- из опасения, что этого человека освободят или что мы потеряем гинею.

— Конечно, — сказал я. — Я пойду с тобой.

Итак, я немедленно приготовился, и тотчас же мы с мистером Холлом с большим трудом отправились в Ньюгейт, так как дороги были полны льда и воды из-за того, что люди топтали недавно выпавший снег.

Издалека Ньюгейт выглядел достаточно хорошо, недавно восстановленный после Великого пожара, с красивым пилястровым экстерьером, который при ближайшем рассмотрении дал бы объяснение тому, почему он также назывался Уитом, ибо на основании одного на пилястре изображена кошка Дика Уиттингтона. И все же Уит не мог легко простить такой тщательный осмотр. Тот, кто имел глупость медлить в подворотне, рисковал, чтобы его помочили или ударили ночным горшком, брошенным из верхних окон, и, подходя к подъезду, я по привычке так внимательно всматривался в эти самые окна, что не смотрел, куда иду, и наткнулся на огромную кучу собачьего дерьма, что сильно позабавило тех негодяев у решетки для подаяния на Ньюгейт-стрит, которые иначе взывали о милостыне. Я никогда не проходил мимо этих бестелесных рук, протянувшихся через решетку, без мысли о воротах адского города Дис, в дантовском Аде , где воющие фигуры угрожали Вергилию и Пилигриму со стен и, при всем том, что я сдерживался под смех этих несчастные мужчины и женщины, но мне их тоже было жаль, потому что Ньюгейт, поистине, обитель страданий и самое худшее место в Лондоне.

Внутри было еще больше столпотворения, там было великое множество собак и кошек, домашней птицы и свиней, не говоря уже о тараканах и крысах, которых там было много, так что запах животных и их экскрементов добавлялся к смраду эля и крепкой воды. которые там варились, а также дым костров, холод и сырость могут вызвать у человека головную боль от недостатка хорошего воздуха.

В Ньюгейте было четыре квартала: Трюм Осужденных в подвалах; Пресс-двор; Сторона Мастера; и домик смотрителя, где продавались эль и табак и где мы встретили мистера Фелла, главного смотрителя. Фелл был мошенническим парнем с лицом, сильно изрытым оспой, и носом, который напоминал маленькую картофелину с проросшими семенами, из ноздрей которого торчало несколько зеленоватых волосков.

— Господа, джентльмены, — сказал он, пьяно ухмыляясь. «У тебя будет утешение? Может быть, какая-нибудь мама?

Мы выпили немного его мамы, потому что утешение в его крепкой воде пахло не слишком приятно, и мы пили за здоровье друг друга с большим оптимизмом, чем это было оправдано в этом грязном месте.

«Это большое удовольствие, — сказал мне мистер Фелл, — быть посланником важной информации такому джентльмену, как вы, сэр, другу доктора Ньютона, который так много делает для того, чтобы мы все продолжали работать. ” Он неприятно рассмеялся и добавил: «Я не буду держать вас в напряжении. Кроме того, что вы должны извинить меня, если мой первый вопрос касается щепетильного вопроса компенсации, потому что никто не может помочь хрупкости бедности, сэр.

Я сомневался в его бедности, так как знал, что Фелл, будучи главным хранителем, может зарабатывать на гарнирах не менее нескольких сотен фунтов в год. Но я ублажал его из-за недостатка информации.

«Если ваша информация будет достоверной, я гарантирую, что вы будете хорошо вознаграждены моим хозяином».

Фелл порылся в карманах, на мгновение почесал задницу, а затем достал золотую гинею, которую быстро натер грязным пальто, а затем положил на стол.

-- А если моя гинея не годится? он сказал. "Что тогда? Его заменит настоящий желтый мальчик?»

— Даю вам слово, сэр, — ответил я и самым тщательным образом рассмотрел монету. «Но с чего ты взял, что это плохо? Честное слово, сэр, это вполне выдерживает мое собственное исследование, хотя, по правде говоря, я не так хорошо знаком с золотыми гинеями, как хотелось бы.

Я передал монету мистеру Холлу, который сильно откусил монету, не повредив ее. — Да, сэр, — сказал он. «На вид и на вкус все в порядке».

-- Что ж, сэр, -- сказал мистер Фелл, -- если смотреть и пережевывать, это проходит достаточно хорошо, не так ли? Но тогда ответьте мне вот на что: с чего бы человеку говорить, что гинея ненастоящая, если это действительно настоящая монета?

— Вы правильно заметили, мистер Фелл, — сказал я. — Пожалуйста, расскажите мне больше об этом человеке, которого вы упомянули.

«Вчера вечером в «Петухе» на Треднидл-стрит произошла драка. Мистер Бернингем купил свою отбивную в мясной лавке на Финч-лейн и, по своему обыкновению, отнес ее в «Петух», чтобы ее приготовили, но съев ее, она понравилась не больше, чем если бы она вовсе не была приготовлена, и поссорился с хозяином. ; и, набрасываясь на него, пронзил ему живот своим мечом, после чего он был схвачен и доставлен сюда.

«Он заплатил пятнадцать шиллингов за четырехнедельную еду, ночлег и питьевую воду, потому что я сказал ему, что, скорее всего, это произойдет задолго до того, как его дело будет передано в суд. И пять шиллингов вперед, чтобы его жена приехала к нему в гости. Он сказал, что она придет в воскресенье днем. Но позже, в пьяном виде, он хвастался заключенному по имени Росс, который внимательно следит за мной, что желтый мальчик, которого он представил, был подделкой. Что напомнило мне о докторе Ньютоне и о вас, сэр, вы, два джентльмена, так усердно расследуете подобные преступления, сэр.

— Вы поступили правильно, мистер Фелл, — сказал мистер Холл.

-- Действительно, сэр, -- сказал я. -- И мы благодарны вам за ваши хлопоты. С вашего разрешения я хотел бы одолжить эту гинею, чтобы показать ее доктору Ньютону. Он подлежит возврату, если, если окажется, что он поддельный, он обязательно будет заменен. И если ваша информация приведет к аресту и осуждению ее производителя, смею предположить, вы тоже будете вознаграждены.

Мистер Фелл медленно кивнул. — Вы можете одолжить его, сэр. И я очень рад, что помог вам».

— Вам потребуется расписка, мистер Фелл?

— В этом нет необходимости, сэр, — усмехнулся он. — Я твердо доверяю вам и доктору, сэр, как людям чести. Кроме того, у нас есть два свидетеля, что вы занимаете мою гинею.

— Мистер Бернингем сказал, когда его жена приедет в воскресенье?

— Он сделал это, сэр. Около пяти часов, и что я должен присматривать за ней, так как она леди и не привыкла к Уиту.

— Я вам обязан, мистер Фелл.

Когда я, наконец, вернулся домой и снова лег спать, я провел очень беспокойную ночь, будучи слишком взволнованным, чтобы спать спокойно, потому что на следующий день был День святого Валентина, и теперь у меня был прекрасный предлог, чтобы быть в доме моего хозяина в утро. Так как у женщины есть обычай брать в качестве своей валентинки и целовать первого человека, которого она увидит, естественно, я надеялся увидеть мисс Бартон раньше всех и таким образом стать ее валентинкой.

Я встал с постели в пять часов, так как было также воскресенье, и решил, что должен прибыть на Джермин-стрит до восьми часов, так как вскоре после этого мисс Бартон, вероятно, поедет со своим дядей в церковь Святого Иакова. Найдя себя вшивым, я умылся холодной водой и обнаружил в голове и теле более дюжины вшей, маленьких и больших, которым я не удивлялся после посещения Ньюгейта. В День Господень не было ни лодок, чтобы доставить меня в Вестминстер, ни наемных экипажей, хотя я не должен был брать их, так как плата за проезд составляла один и шесть пенсов, и мне пришлось идти от Тауэра до Пикадилли пешком, что неплохо. расстояние, и заняло у меня почти два часа.

Прибыв на Джермин-стрит, я подошел к двери своего хозяина и постучал, но миссис Роджерс, экономка, не открыла дверь, пока я не ответил, мужчина я или женщина.

-- Это я, Кристофер Эллис, -- сказал я.

— Подождите, сэр, — сказала мне миссис Роджерс.

Вскоре дверь открыла сама мисс Бартон. — Я очень рада, что это ты, дорогой Том, — сказала она, используя мое ласкательное имя. «Совершенно небрежно относясь к таким важным делам, мой дядя пригласил на обед настоятеля церкви Святого Иакова, и я не думаю, что хотел бы, чтобы он был моей валентинкой. У него дыхание, как у тушеного мяса, а у меня была бы проповедь, а не объятия».

— Тогда хорошо, что я пришел, — сказал я, и, войдя в гостиную, мисс Бартон позволила мне поцеловать ее, так как это случалось впервые. Этот поцелуй был самым целомудренным за многие годы, и все же он доставил мне больше удовольствия, чем любой другой, который я когда-либо получал; и это заставило Ньютона громко расхохотаться, чего я не видел до того дня.

Когда это было сделано, к не менее явному удовольствию мисс Бартон, когда наше веселье утихло, миссис Роджерс принесла мне немного хлеба, кусок горячей соленой говядины и кружку горячего эля с маслом. мастер с другой причиной моего посещения его так рано утром.

— А я-то думала, что ты проделал весь этот путь из Башни исключительно из-за меня, — сказала она, изображая некоторое разочарование. «Кристофер Эллис, я верю, что в твоем теле не больше романтики, чем в моем дяде».

Но Ньютон выразил большое удовлетворение рассказом о золотой гинеи и, осмотрев монету, заявил, что мы должны экспериментально испытать ее в тигле как можно скорее.

— Но прежде я был бы признателен, если бы вы сегодня утром проводили мисс Бартон и миссис Роджерс в церковь, — сказал он. «Потому что мне потребуется работать целое утро в моей лаборатории, чтобы нагреть печь».

— Я был бы счастлив, сэр, если бы мисс Бартон не слишком во мне разочаровалась.

Она ничего не сказала.

-- А может быть, -- продолжал Ньютон, обращаясь теперь к своей племяннице, -- вы надеялись, что за обедом декан будет один. Потому что я собирался попросить мистера Эллиса остаться и пообедать с нами.

Мисс Бартон на несколько мгновений закрыла глаза, а затем, снова открыв их, одарила меня своей самой милой, самой обаятельной улыбкой.

Итак, я проводил мисс Бартон и миссис Роджерс в церковь Св. Иакова, что доставило мне большое удовольствие, хотя я впервые был в церкви месяц по воскресеньям и мне пришлось выдержать весьма утомительную проповедь декана. о Иакове, борющемся с Ангелом Господним, что стало легче переносить только потому, что я находил удовлетворение в том, что такая красивая девушка, как мисс Бартон, смотрела на меня и раз или два сжимала мою руку во время молитв.

После церкви мы вернулись в дом Ньютона, и, оставив на некоторое время мисс Бартон и миссис Роджерс на кухне, я отыскал своего хозяина в его лаборатории, находившейся в подвале с окном, выходившим в небольшой садик за домом. Эта лаборатория была хорошо снабжена химическими материалами, такими как тела, приемники, головки, несколько тиглей и печь, которая к тому времени была такой же горячей, как самая нижняя часть ада, и от которой мой хозяин сильно потел.

При звуке моих шагов он огляделся и с криком удовлетворения поманил меня к себе. — Ах, мистер Эллис, — прокричал он сквозь рев своей печи. — Вы как раз вовремя, чтобы увидеть мое собственное причудливое испытание пикса, — сказал он, помещая цесарку мистера Фелла в раскаленный тигель. Испытание пикса было древним испытанием, с помощью которого жюри Компании ювелиров проверяло чистоту золота и серебра в только что отчеканенной монете.

«На мой взгляд, попытка человека превратить свинец в золото так же абсурдна, как ожидать, что хлеб и вино станут телом и кровью Иисуса Христа. Именно то, что они представляют, должно вдохновлять нас. Природа не только химическая и физическая, но и интеллектуальная. И мы должны принять дух исследования, который скрыт в этом opus alchemyicum, который вы сейчас видите перед собой, как другой человек мог бы принять opus divinum мессы. Оба пути к пониманию. Мы все искатели истины. Но не все из нас удостоились благодати веры, дающей ответы на все вопросы. Некоторые из нас должны найти эти ответы для себя. Для некоторых ответом во тьме является свет Святого Духа; в то время как для других открытие заключается в том, что во тьме Природы скрыт другой свет. Этой интеллектуально озаряющей цели была посвящена вся моя жизнь.

— А теперь посмотрим, что стало с этой гинеей.

Пока я думал о том, что он сказал, Ньютон принялся осматривать содержимое своего тигля. В чем мог заключаться его смысл, я тогда не мог полностью вникнуть, но позже я увидел, что он стремился к чему-то, что находится за пределами досягаемости человеческого искусства и труда.

«Посмотрите сюда», — сказал он и, держа тигель щипцами, показал мне расплавленный металл.

— Это подделка? Я спросил. "Не могу сказать. Даже сейчас мне кажется, что это настоящая шлепанье».

«Вы видите, но не замечаете. Посмотрите внимательнее. Здесь присутствует не один, а четыре, может быть, даже пять металлов: я еще не знаю, что это может быть, но мне сильно кажется, что эта монета в основном из меди. Что доставляет нам немало хлопот, потому что я никогда не видел столь хитроумного факсимиле, по крайней мере, за последние девять месяцев. Если, кроме того, будет еще много таких же… — Ньютон замолчал и серьезно покачал головой, как будто перспектива была слишком ужасна, чтобы ее можно было принять.

— Но как это было сделано, хозяин? Как вы думаете, это тот же самый процесс, о котором говорил Хамфри Холл?»

-- Да, действительно, -- сказал Ньютон. «Процесс был разработан во Франции в прошлом веке. Я не посвящен во все его секреты, но считается, что ключом, как и во многих других, является ртуть. По правде говоря, никто не знает о ртути больше, чем я. Около трех лет назад я чуть не отравился, вдыхая пары ртути, хотя этот эффект малоизвестен. Меркурий требует уважения. Это не то, что можно использовать с большой безопасностью, и это поможет нашим расследованиям, поскольку есть много внешних признаков злоупотребления ртутью».

"Что мы собираемся делать?"

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

«Я должен расспросить Джона Бернингема об этой фальшивой гинеи. Возможно, мы сможем убедить его чистосердечно признаться в этом.

— Это займет некоторое время, — сказал Ньютон. «Поэтому очень часто такие, как он, будут лгать и продолжать лгать, пока не почувствуют, как Джек Кетч дышит ему в затылок. Было бы лучше узнать гораздо больше об этом вопросе, прежде чем мы расспросим его. Вы говорите, что он заплатил за то, чтобы его жена навещала его?

"Да сэр. Унция серебра за привилегию вперед.

«Тогда она может быть ключом, который откроет дверь». Ньютон посмотрел вверх. «Но я слышал, что декан прибыл, и я должен играть роль хозяина».

Надев пальто, мы вернулись наверх к ужину. Декан был более подходящим компаньоном за обедом, чем проповедником, и занимал Ньютона различными вопросами богословия, пока мы с мисс Бартон строили друг другу глазки. И раз или два она даже потерла мне голень своей ногой в чулке, все время обсуждая проповедь декана, что заставило меня подумать, что она была более порочной, чем я когда-либо подозревал.

После обеда Ньютон встал из-за стола и объявил, что у нас с ним есть дела в Минт, и я неохотно распрощался с мисс Бартон.

— Мы идем на Монетный двор? — спросил я, когда мы были возле дома на Джермин-стрит.

— Разве мистер Фелл, смотритель Ньюгейта, не сказал, что жена мистера Бернингема навестит его в пять часов?

"Он сделал. Признаюсь, я совершенно забыл об этом.

Ньютон тонко улыбнулся. — Очевидно, ваш ум был занят другими, легкомысленными делами. Итак, прошу вашего полного внимания, сэр. Мы с вами отправимся в Ньюгейт, и пока я буду расспрашивать Скотча Робина и Джона Хантера — может быть, они были не единственными мошенниками, нанятыми Монетным двором, которые могли украсть золотую гинею, — вы будете бдительно следить за этой миссис Бернингем. ; и увидев ее, следуйте за ней, потому что ее муж, несомненно, держит свое жилище в тайне».

Мы направились в Ньюгейт, где моего хозяина, узнавшего из одного из окон верхнего этажа и ненавидимого арестантами за его огромное усердие, пришлось уворачиваться от брошенной в него кучки дерьма, и с такой ловкостью что я заметил, что, несмотря на все свои пятьдесят четыре года, он был самым спортивным человеком, когда того требовал случай. Войдя в ворота, он пренебрежительно отозвался о стволе навоза, сказав, что хорошо, что ему на голову упало яблоко, а не какашка, иначе он никогда бы не подумал о своей теории всемирного тяготения, ибо он у него в голове не было бы ничего, кроме дерьма.

Бернингем был in quod на Хозяйской стороне, которая состояла из тринадцати палат, каждая размером с часовню, и здесь я слонялся на деревянной скамье у двери, за которой держал Бернингем, как любой обычный выбракованный или надзиратель. Там ко мне приставали две или три проститутки, занимавшиеся своим ремеслом в тюрьме; а иногда и одним из детей, живших там, — маленьким, почти беззубым мальчиком, который предлагал продать мне газету, которой несколько дней, и достать «стирку и ночлег», как иначе называли обитателей этого страшного дома. место было для джина. В конце концов я сжалился над юношей и дал ему полпенни за его предприимчивость, что было, по крайней мере, более сносно, чем у нефритов, которые предлагали мне трехпенсовик за вертикальную стойку в каком-нибудь тихом уголке Уита. Все это я терпел до тех пор, пока отбраковка, которую я украсил другой монетой, не намекнула мне на то, что речь идет о весьма привлекательной женщине, хотя она и носила визард, которую он допустил в подопечную ее мужа. Удерживать ее под пристальным вниманием было несложно, потому что поверх серого муарового костюма на ней был толстый стеганый плащ из ярко-красной ткани, из-за которого она выделялась, как кардинал в квакерской церкви.

Миссис Бернингем пробыла у мужа больше часа, после чего, снова спрятав лицо, вышла из палаты и вернулась к главным воротам, а я крался за ней, словно какой-то итальянец в трагедии мести. Вскоре мы снова вышли из Уита, куда она направилась на юг по Олд-Бейли, и я снова последовал за ней, после чего, к моему удивлению, я обнаружил, что мой хозяин идет рядом со мной, потому что он был еще лучшим скрытником. чем можно было бы предположить о том, кто стал таким знаменитым.

— Это миссис Бернингем? он спросил.

— То же самое, — ответил я. «А как же Скотч Робин и Джон Хантер? Вы расспрашивали их?

«Я оставил им обоим много пищи для размышлений, — сказал Ньютон. «Я сказал, что, как всегда, надеюсь увидеть рай, я позабочусь о том, чтобы каждый из них встретил мошенника до среды, если они не скажут мне, кто мог украсть игральную кость. Я вернусь завтра за ответом. Ибо я всегда думал, что если человек только задумается о перспективе повеситься на одну ночь, у него сильно развяжется язык.

Миссис Бернингем по-прежнему была хорошо видна в красном плаще с капюшоном, хотя стало совсем темно и к тому же сильно похолодало, и мы были рады поспешить за ней, когда она свернула на восток, на Ладгейт-Хилл, потому что мы не хотели выпускать ее из нашего поля. взгляд. Но затем, сами повернув за угол, мы увидели, что миссис Бернингем окружили трое хулиганов с дубинками в руках, которые, казалось, разговаривали с ней очень грубо, так что я опасался, что они намереваются причинить ей какой-нибудь вред. И я крикнул парню, чтобы он воздержался. При этом злодей, который был самым крупным и самым разбойничьим из трех, двинулся на меня, угрожающе размахивая своей дубиной.

- Я вижу, что вам нужно немного унизить себя, джентльмены, - прорычал он, - чтобы помочь вам не забывать заниматься своими делами.

Я вытащил два немецких двуствольных пистолета «Вендер», которые носил с собой всякий раз, когда отправлялся в Уит, взвел курок и выстрелил над его головой, думая, что это отпугнет его. Но когда он продолжал наступать, мне стало ясно, что в этого парня уже стреляли раньше, и поэтому мне пришлось выстрелить снова, только на этот раз более метко, и, когда он закричал и уронил дубину, я был уверен, что мой мяч попал ему в плечо. Взводя другую пушку, я дважды выстрелил в одного из других, которые шли за своим товарищем, но совершенно промахнулся, потому что он двигался быстро, и, видя, что этот злодей так же неустрашим, мне показалось, что он хотел поразить моего хозяина с штык-нож, я нанес ему удар рапирой и ударил его розовым по бедру, отчего он взвизгнул, как собака, и вскоре умолк. После чего все трое отступили в разных стадиях беспорядка, и я даже думал броситься в погоню, пока не увидел, что мой хозяин лежит на земле.

-- Доктор Ньютон, -- вскричал я, опустившись на колени рядом с ним в великой тревоге и думая, что его все-таки проткнули этим штыком. "С тобой все впорядке?"

— Да, благодаря вам, — сказал Ньютон. «Я поскользнулся на булыжнике, когда этот развратный плут попытался меня заколоть. Посмотрите на даму, я совсем здоров.

Я нашел миссис Бернингем не слишком взволнованной и, кроме того, очень хорошенькой, потому что ее визард отвалился во время квартала; но, увидев меня с обнаженным мечом, она, казалось, поняла, в какой опасности она, должно быть, находилась, и внезапно выглядела готовой упасть в обморок, так что мне пришлось подхватить ее на руки и, во главе с моим хозяином, нести ее обратно. вверх по Олд-Бейли и посадить ее в маленькую колесницу, ожидавшую нас недалеко от Уита.

«Пожалуйста, мадам, скажите нам, где вы живете, чтобы мы могли безопасно доставить вас домой», — сказал Ньютон.

Миссис Бернингем промокнула свои слегка напудренные щеки и нос мушуаром и сказала: «Я в большом долгу перед вами двумя джентльменами, потому что я искренне верю, что эти хулиганы хотели сделать больше, чем просто ограбить меня. Я живу на Милк-стрит, недалеко от Чипсайда, рядом с Ратушей.

Это была красивая рыжеволосая женщина с зелеными глазами и хорошими зубами, в платье, которое очень соблазнительно обнажало верхушки ее бабочек, что вызывало у меня самое сильное чувство к ней. Если бы не присутствие Ньютона в карете, я думаю, она позволила бы мне поцеловать себя, потому что она улыбнулась мне и несколько раз протянула мою руку своим деткам.

Ньютон велел своему кучеру ехать по адресу, который вел нас на восток по Ньюгейт-стрит, поскольку это был более прямой путь к Милк-стрит, чем тот, которым она раньше шла пешком.

— Но почему вы раньше не ходили сюда, мадам? — подозрительно спросил Ньютон. «Вместо того, чтобы спускаться по Олд-Бейли и подниматься на Ладгейт-Хилл. Вы были очень заметны для нас с той минуты, как покинули Уит.

— Ты видел, как я уходил из Уит? Миссис Бернингем выглянула в окно, когда с неба рассеялось облако, и в внезапно появившемся лунном свете мне показалось, что она немного покраснела.

-- Да, миссис Бернингем, -- сказал Ньютон.

Услышав свое имя, ибо сама она его не упомянула, миссис Бернингем отпустила мою руку и заметно напряглась.

"Кто ты?"

— Не обращайте на это внимания, — сказал Ньютон. — Когда вы покинули Уит, куда вы направлялись?

«Если вы знаете мое имя, тогда вы поймете, почему я была на Троице, — сказала она, — и почему я должна молиться за своего мужа. Я отправился в Олд-Бейли, намереваясь зайти в церковь Святого Мартина.

— А за мужа вы тоже молились перед визитом к нему?

"Почему да. Как ты узнал? Ты тоже следил за мной?

«Нет, мадам. Но я ручаюсь, что это сделали ваши нападавшие. Ибо было ясно, что они ждут тебя. Вы узнали их?

"Нет, сэр."

-- Но мне кажется, что один из них что-то сказал вам, не так ли?

— Нет, сэр, я думаю, вы ошибаетесь. Или я не помню».

«Мадам, — холодно сказал Ньютон, — я никогда не искажаю факты. И нет ничего, что я ненавижу больше, чем споры. Я очень сожалею о ваших хлопотах, но позвольте мне говорить с вами откровенно. Ваш муж обвиняется в тягчайших преступлениях, за которые он легко может лишиться жизни.

«Но как это может быть? Мне достоверно сообщили, что домовладелец, которого зарезал Джон, скоро поправится. Конечно, сэр, вы преувеличиваете серьезность этого вопроса.

"Что? Вы настаиваете на фехтовании с нами, миссис Бернингем? Поножовщина — сущая пустячка, не представляющая интереса ни для меня, ни для моего друга. Мы являемся чиновниками Монетного двора Его Величества, и еще более серьезное значение имеет дело с фальшивой гинейной монетой, которую ваш муж сознательно выдал за настоящую и за которую он наверняка будет повешен, если я не соглашусь вмешаться в его защиту. Поэтому я умоляю вас ради него и ради вас рассказать нам все, что вы знаете об этой ложной гинеи. И, к моему удовольствию, я уговорю вашего мужа сделать то же самое.

Миссис Бернингем глубоко вздохнула и взялась за свой меховой палантин так, как будто он, как католические четки, мог дать ей духовное руководство в принятии решения. "Что мне делать?" — прошептала она, совершенно рассеянная. "Что? Что?"

— Все, что можно сделать для вашего мужа, может сказаться под влиянием доктора Ньютона, — сказал я ей и нежно взял ее руку в свою. — Было бы напрасно предполагать, что теперь есть какие-то другие способы помочь ему. Вы должны освободить себя от всего, что вам известно об этом деле, мадам.

— Я мало что знаю, кроме того, что Джон был дураком.

«Безусловно. Но расскажи нам о нападавших, — сказал Ньютон. — Какие слова были произнесены?

«Он сказал, что если Джон будет персик, то мне станет хуже, чем сейчас меня будут бить. Что в следующий раз меня убьют».

— И это все, что он сказал?

"Да сэр."

— Но вы знали, о чем он говорил?

"Да сэр."

— Тогда ясно, что ты все-таки узнал их.

"Да сэр. Мой муж иногда был в их компании, но не называл мне их имен».

"Где это было?"

«В доме мамы на Лиденхолл-стрит, — сказала она. «Руно. Или иногда они были в The Sun».

-- Я знаю оба этих места, -- сказал я.

«Но на самом деле, — продолжала она, — они были хулиганами, и он не обращал на них особого внимания. Были и другие, с которыми он, казалось, был лучше знаком. Джентльмены с биржи, по крайней мере, я так думал.

— Королевская биржа?

«Это было мое собственное опасение, но теперь я не уверен. Джон должен был использовать фальшивые гинеи для оплаты некоторым торговцам, против чего я был категорически против, полагая, что его поймают. Но когда он показал мне гинеи, я не мог себе представить, чтобы кто-нибудь считал их чем-то иным, кроме настоящих, что, к стыду признаться, заставило меня совсем отказаться от своих возражений. В самом деле, сэр, я до сих пор не могу понять, как отбирали гребень, поскольку мой муж имел обыкновение смешивать хорошую и плохую монету.

— Он не такой уж лицемер, этот ваш муж. В своих чашках с джином мистер Бернингэм хвастался, что гребень, которым был оплачен его гарнир, был фальшивым.

Миссис Бернингем вздохнула и покачала головой. «Он никогда не был склонен к сильным водам».

«Эти другие люди, которых вы думали, были с Биржи. Как их звали?

Миссис Бернингем на мгновение замолчала, пытаясь вспомнить. — Джон сказал мне, только… — Она покачала головой. — Возможно, я вспомню завтра.

"Миссис. Бернингем, — сердито сказал Ньютон, — вы говорите много, но очень мало важного.

-- Это был очень томительный вечер, -- вздохнула она.

— Это правда, — сказал я в ее защиту. «Посмотрите сюда, дама покрыта коркой страдания».

«Со временем, мистер Эллис, вы узнаете, что лицензия на изобретение, которую некоторые люди берут, поистине вопиющая. Насколько нам известно, эта женщина так же виновна, как и ее муж».

После этого миссис Бернингем появилась сильно огорченной и заплакала, что только усилило нетерпение Ньютона, потому что он цокал и смотрел на потолок кареты и стонал, как от боли в животе, а затем кричал кучеру: поторопиться, иначе он сойдет с ума. И все это время я держал миссис Бернингем за руку и пытался утешить ее, чтобы, наконец, она снова взяла себя в руки и поняла, что Ньютон хотел сказать ей дальше.

— Человек, которого мы ищем, мадам, — осторожно сказал он. — Человек, который подделал гинею, которую ваш муж по глупости подменил. Он, скорее всего, француз. Возможно, это человек с зубами по-китайски, то есть они черные и совершенно гнилые, и, если бы он когда-нибудь заговорил с вами, его дыхание показалось бы ему самым зловонным. Вы, может быть, заметили бы также его руки, которые могли бы дрожать, как молочный пудинг, и которым вы могли бы даже приписать его сильную жажду эля или пива, но никогда вина, для человека, которого я ищу пить не для удовольствия, а по необходимости, нуждаясь во влаге так же сильно, как летом высохшая земля».

К моему удивлению, поскольку я никогда не слышал этого описания до того, как Ньютон дал его вслух, миссис Бернингем начала кивать еще до того, как мой хозяин закончил говорить.

— Но, доктор Ньютон, — воскликнула она. — Вы наверняка встречались с моим мужем.

-- Я еще не имел такого удовольствия, -- сказал Ньютон.

Миссис Бернингем посмотрела на меня. — Тогда вы, должно быть, описали его Доктору.

-- Нет, мадам, -- сказал я.

«Тогда как ты, кажется, так хорошо его описываешь? Ведь он действительно нездоров в последнее время.

-- Пока это неважно, -- сказал Ньютон.

Карета Ньютона остановилась по адресу миссис Бернингем на Милк-стрит, и мы высадили ее, после чего мой хозяин предупредил ее, чтобы она возвращалась в Уит только при дневном свете, когда ее безопасность может быть лучше обеспечена.

— Но как вы узнали внешность Бернингема? — спросил я, когда она подошла к двери своего дома. — Человек, которого вы никогда раньше не видели и о котором не слышали. И все же миссис Бернингем узнала его по вашему описанию.

И на мой вопрос Ньютон улыбнулся тихой улыбкой, так что я подумал, что он, кажется, довольно собой. «Он дает мудрость мудрым и знание знающим разум. Он открывает глубокое и сокровенное: Он знает, что во тьме, и свет живет с Ним». Книга Даниила, глава вторая, стихи с двадцать первого по двадцать второй».

Признаюсь, я был немного задет загадочным обращением Ньютона к священным писаниям, потому что это, казалось, укрепило мой разум в том, что ему нравилось смущать меня, что заставило меня чувствовать и, без сомнения, выглядеть очень сердитым, так что мой учитель похлопал меня по колену. , как спаниель, подумал я, хотя в его речи было много тепла и добрых намерений по отношению ко мне.

— Ой, сэр, так не пойдет. Я бы знал, если бы я стал лучше».

— Будьте уверены, мой дорогой юный друг, что вы, спасшие мне жизнь, узнаете о моем полном доверии. Описание было предоставлено достаточно легко. Тот, кто подделал эту гинею, имел длительное знакомство с ртутью, которая производит на человека все описанные вредные эффекты: почерневшие зубы, дрожь в руках, сильную жажду. Я мог бы также упомянуть о нездоровье ума. Эти эффекты не являются общеизвестными. Я открыл их сам только в результате сильной чумы, которой я был поражен в 1693 году, когда я почти потерял рассудок из-за многочисленных экспериментов в моей лаборатории.

«Все это наводит меня на мысль, что дама рассказывает нам гораздо меньше, чем знает».

"Как так?"

— Она сказала нам, что ее муж просто выдавал плохие монеты за хорошие, тогда как суть дела в том, что он сам их подделывал. Бернингем почти наверняка является человеком, который усовершенствовал процесс d'orure moulu для изготовления поддельного золота. Но, может быть, она все еще надеется спасти его от виселицы, хотя я всегда думал, что повешение и брак очень похожи друг на друга, как судьба.

Ньютон приказал своему кучеру ехать в Тауэр, а оттуда обратно на Джермин-стрит.

— У меня к вам просьба: чтобы мисс Бартон ничего не рассказывали о сегодняшнем приключении. Она чувствительный ребенок, жертва всякого рода фантазий, и мне было бы очень неудобно, если бы каждый раз, когда я уезжаю за границу, она задерживала бы меня вопросами относительно безопасности моей личности. Мои обязанности в отношении Монетного двора — единственные вопросы, в которых я счастлив, что моя племянница остается в полном неведении».

— Положитесь на это, сэр. Я буду образцом осмотрительности, когда дело касается этой юной леди.

Ньютон склонил голову передо мной.

-- Но, -- сказал я, -- поскольку теперь я осмеливаюсь пользоваться вашим полным доверием, сэр, я хотел бы воспользоваться этим, чтобы напомнить вам о деле, в котором мое собственное невежество является оскорблением для меня. Я хотел бы спросить, есть ли у вас какие-либо дальнейшие мысли относительно смерти Джорджа Мейси, об убийстве которого вы велели мне хранить молчание. И если да, то я был бы признателен, если бы вы поделились ими со мной, потому что я признаюсь, что смерть моего собственного предшественника все еще занимает мои мысли».

-- Вы правильно делаете, что напоминаете мне об этом, -- сказал Ньютон. «Но я не потерял усердия в получении дополнительной информации.

«Мейси был, по некоторым сведениям, очень прилежным человеком, но не образованным, хотя, кажется, он действительно пытался улучшить себя. Однако ничего из этого не имело большого значения, и кажется, что Мейси часто прибегал к помощи, чтобы проконсультироваться с человеком, который, как я подозреваю, был одним из информаторов Мейси, ювелиром по имени Сент-Леже Скруп. Как ни странно, это имя кажется мне знакомым, хотя я не мог понять, почему. И поскольку мистер Скруп должен был покинуть страну примерно до этого времени, я, признаюсь, больше не занимался этим вопросом, и поэтому ваше напоминание весьма кстати. Мы постараемся навестить мистера Скрупа завтра, в его офисе на Стрэнде. Возможно, он сможет пролить дополнительный свет на письмо, написанное на иностранном языке, которое, по слухам, попало в распоряжение Мейси, и о котором, по словам мистера Алингема, плотника из Тауэра, который был его другом, Мейси очень волновался. понимать."

Из окна кареты я увидел в лунном свете знакомые зубчатые очертания Башни, словно город царя Приама, купающийся в сиянии серебряного глаза Зевса. Карета подъехала к Средней башне, недалеко от Барбакана, где беспокойно стонали львы, и высадила меня на эспланаде. Прежде чем закрыть за мной дверь, Ньютон высунулся в холодную и пахнущую дичью ночь, потому что дикие звери внизу сильно загрязняли воздух своими экскрементами, чтобы сказать мне последнее слово, прежде чем я попрощаюсь с ним.

— Встретимся у водонапорной башни в Йорк-билдингз завтра утром в девять часов, когда мы заедем к мистеру Скрупу. А после этого мы можем навестить этого парня из Бернингема в Уите.

Потом Ньютон постучал палкой по крыше кареты, и маленькая красная колесница с грохотом помчалась на запад, по Темз-стрит.

Я повернулся и подошел к охраннику у Бауордской башни, который был далеко от своего поста, и на мгновение остановился, чтобы поговорить с ним, потому что у меня всегда была привычка пытаться улучшить отношения между Монетным двором и артиллерийским управлением. Мы говорили о том, как согреться на дежурстве, и о том, в какой Башне больше всего призраков, поскольку я никогда не ходил по Башне ночью, не опасаясь увидеть какого-нибудь духа или призрака. От стыда я ничего не мог с собой поделать; и все же, говоря в свое оправдание, там произошло так много ужасных вещей, что если где и есть призраки, так это в Тауэре. Охранник считал, что Башня Драгоценностей, также известная как Башня Мартина, была местом множества легенд о привидениях. Но вскоре к этому разговору присоединился сержант Рохан, который знал Башню не хуже любого человека.

«В каждом квартале есть свои легенды о привидениях», — высказал мнение сержант Рохан, который представлял собой крупную фигуру мужчины, почти такого же роста, как и его ширина. «Но нигде так старательно не избегают, как в Соляной башне, которая, как говорят, сильно беспокоят духи. Как вы сами знаете, мистер Твислтон, оружейник, увидел там привидение, отчего потерял рассудок. Я сам слышал и чувствовал там вещи, которые не знаю, как объяснить, кроме как сказать, что их происхождение злое и сверхъестественное. Многие священники-иезуиты были замучены там, в нижней темнице. Вы можете увидеть латинские надписи, вырезанные на стене чьей-то рукой.

"Что с ним произошло?" Я спросил.

«В 1595 году его доставили в Йорк, — сказал Рохан, — где он был сожжен заживо».

-- Бедняга, -- сказал я.

Рохан рассмеялся. «Вы так думаете? Он был очень фанатичным католиком. Несомненно, он сделал бы то же самое со многими бедными протестантами».

— Возможно, и так, — признал я. «Но это очень плохой философский аргумент, что мы должны делать с другими, прежде чем они сделают с нами».

— Сомневаюсь, что найдется много философов, которые могли бы знать, какая необходимая способность к жестокости есть у большинства римо-католиков, — настаивал сержант. «Ужасные вещи были совершены с протестантами во Франции во время драконьих набегов 1681 и 1685 годов, когда солдаты короля Людовика были расквартированы в домах гугенотов и позволили им вести себя так жестоко, как им хотелось, чтобы многие могли обратиться в Рим. Поверь мне, парень, не было мыслимых жестокостей, которые не применяли эти жестокие миссионеры, чтобы заставить людей собираться и поклясться никогда не отказываться от римской религии. Стариков сажали в тюрьмы, женщин насиловали и пороли, юношей приговаривали к каторге, а старых матерей сжигали заживо».

— Вы говорите так, как будто сами были свидетелем этих жестокостей, сержант, — заметил я.

— Двадцать лет я воюю с французами, — сказал сержант. — Я знаю, на что они способны.

После нескольких минут обсуждения этого вопроса с Роханом, который был самым упрямым в своей ненависти к иезуитам, я пожелал сержанту Рохану и мистеру Грэйну спокойной ночи и вышел из Байуарда с одолженным фонарем, что мало помогло развеять опасения увидеть привидение. что наш разговор увеличился во мне.

Быстро направляясь домой к дому надзирателя, я много думал о тех иезуитах, которых пытали, возможно, с помощью тех же самых Скеффингтоновских гайвов, которые применялись к Джорджу Мейси. Легко было представить себе измученного жреца, обитающего в Башне. Но, придя домой и согревшись в постели, с доброй свечой в камине, я снова начал думать, что призраки — это праздные фантазии и что, вероятно, лучше опасаться тех живых людей, которые убили моего предшественника и которые все еще свобода убивать снова.

На следующее утро я сел на катер от Лондонского моста до лестницы Йорк-билдинг. Выйдя на берег, я и другие обнаружили, что грязь на пристани совершенно замерзла, что было настолько опасно для нашей компании, что я счел уместным пожаловаться лодочникам, что ступени должны были быть посолены и очищены ото льда, чтобы пассажиры могли сойти. лодка без угрозы для жизни или здоровья. При этом лодочники, обветренные, крепкие на вид мужчины, только рассмеялись, и, обиженный вчерашним вечером — я все еще опасался, что стал предметом шутки артиллерийских орудий, — я начал обнажать шпагу; но тут я увидел своего хозяина, стоящего у водонапорной башни, и решил надрать им задницы.

— Вы были правы, сдержав свой гнев, — сказал он, когда я, наконец, благополучно оказался на набережной рядом с ним, — потому что в Лондоне не найдется более независимых мужчин. Как правило, они умеренны, потому что вряд ли можно доверять пьяному лодочнику, и все же они могут быть очень жестокими. Если бы вы обнажили свой меч, вы, скорее всего, оказались бы в реке. Семилетнее ученичество делает бедняка самым стойким в защите своих прав и знающим свои обязанности, в которые, увы, не входит уборка причалов. Ибо Темза, будучи приливной рекой, станет посмешищем для любого, кто подметет эти дорожки от грязи. Прилив был всего за час до того, как вы приземлились.

Взбесившись под лекцию своего учителя, я сказал, что понятия не имел, что он так много знает о лондонских лодочниках и о приливах, влияющих на их торговлю.

При этом он тонко улыбнулся. «О лодочниках я знаю только то, что большинству известно обо всех лондонских рабочих: они — уродство. Но о приливах я знаю очень много, — сказал он. — Видишь ли, это я первый их объяснил.

И пока мы совершали короткую поездку в карете к Майскому дереву на Стрэнде, Ньютон продолжал рассказывать мне, как с помощью математически продемонстрированных предположений он вывел движения планет, комет, Луны и моря.

— Значит, приливы и отливы вызывает гравитационное воздействие Луны? — сказал я, подводя итог его собственному гораздо более длинному рассказу об этом небесном явлении. Ньютон кивнул. — И все это ты получил от падения яблока?

«По правде говоря, это была фигня», — сказал он. «Но я терпеть не могу вкус инжира, тогда как я больше всего люблю яблоки. Я никогда не мог смириться с мыслью, что именно плод, который я презираю больше всего на свете, дал мне представление о том, как движется мир. И это был только зародыш моей идеи. Помню, я подумал, что если сила гравитации может распространяться на вершину дерева, насколько дальше она может простираться? И действительно, я понял, что единственным ограничением его силы был размер самих тел».

Было ясно, что Ньютон видел мир иначе, чем все остальные; что заставило меня чувствовать себя очень привилегированным, что я пользовался доверием такого великого человека. Возможно, я начал немного понимать совершенство его ума; но этого было достаточно, чтобы понять, что только моя неспособность понять немного больше самих реальных теорий помешала ему и мне стать друзьями. По правде говоря, нас всегда разделяла такая широкая река знаний и способностей, что он был для меня тем, чем человек должен казаться обезьяне. Во всех отношениях он был образцом, человеческим пробным камнем, который мог пробовать золото или хорошее из плохого.

На вопрос, почему имя Сент-Леже Скрупа показалось моему хозяину знакомым, ответ был дан почти сразу же, как только мы прибыли на место его работы, в дом в Колоколе, недалеко от Майского дерева. Дверь нам открыл слуга, по манере одеваться — на голове у него была маленькая шапочка — я принял за еврея; осведомившись о нашем деле, он серьезно кивнул и пошел за своим хозяином.

Сам Скруп был высоким мужчиной, по крайней мере, на шесть пальцев выше меня, в черном парике, с бородой, взлохмаченной на испанский манер, и в красивой одежде, настолько богатой, насколько могли сделать ее золото и серебро. Я думал, что Скруп сразу же узнал моего хозяина, хотя и подождал, пока Доктор объяснит цель своего визита, прежде чем высказать это знание.

— Но разве вы меня не знаете, доктор Ньютон? — спросил он, странно улыбаясь; и видя, как глаза Ньютона сузились, когда он изо всех сил пытался найти Скрупа в своих воспоминаниях, лицо ювелира приняло разочарованное выражение.

— Признаюсь, мистер Скруп, что у вас есть преимущество передо мной, сэр, — пробормотал Ньютон.

- Почему же тогда это впервые для меня, сэр, потому что я никогда еще не знал человека, который мог бы превзойти вас. Скруп красиво поклонился. «Пожалуйста, позвольте мне напомнить вам, сэр. Я был вашим товарищем из простолюдинов в Тринити-колледже, доктор Ньютон, назначенным на ваше обучение, хотя я не поступил в университет и не окончил его.

— Да, — согласился Ньютон, неуверенно улыбаясь. «Теперь я тебя вспоминаю. Но тогда у тебя не было ни бороды, ни богатства, рискну предположить.

«Человек сильно меняется за двадцать пять лет».

— Двадцать шесть, насколько я помню, — сказал Ньютон. — А еще то, что я очень пренебрегал тобой, хотя в этом отношении ты не был чем-то необычным.

«Наука поблагодарит вас за это пренебрежение, сэр. Я не был очень прилежным учеником, и события показали, что вы лучше использовали свою оптику и свой телескоп. Не говоря уже о других ваших химических исследованиях. На это Скруп понимающе улыбнулся, как будто преданность моего учителя алхимии, в конце концов, не была таким большим секретом.

— Вы очень любезны, мистер Скруп.

«Легко быть милостивым к тому, кого чтит вся Англия». Мистер Скруп поклонился еще раз, что навело меня на мысль, что он в высшей степени подобострастный малый, более подходящий для того, чтобы подлизываться к королю, чем ковать золото. -- Но у моей совести есть свое особенное огорчение, -- добавил Скруп, чьи любезности начали меня утомлять. — Потому что я не оставил в колледже тарелки, как и ожидалось от товарища-простолюдина. Поэтому, чтобы смягчить мое смущение, сэр, я был бы признателен, если бы вы приняли несколько безделушек от имени колледжа.

"Сейчас?" — спросил Ньютон. Скруп кивнул. «Я должен быть удостоен чести».

Скруп ненадолго оставил нас одних, а сам пошел за подарком.

— Это очень неожиданно, — сказал Ньютон, с некоторым интересом беря в руки трость Скрупа.

— Это один из трех учеников, которые у вас когда-либо были? — спросил я, вспомнив, что он сказал мне при нашем первом знакомстве.

«Мне стыдно признаться, что он есть».

«О, тьфу. Я думаю, у мистера Скрупа более чем достаточно смущения, чтобы прикрыть вашу совесть.

«В Кембридже я был очень скучным парнем, — признался Ньютон. «Скучно и в высшей степени бесчеловечно. Но я стал лучше с тех пор, как приехал в Лондон. Эта работа в Монетном дворе расширила мой кругозор. И все же это не такой широкий кругозор, как, возможно, у мистера Скрупа. Мне кажется, он иногда посещает места, где человек должен быть вдвойне бдительным.

— Что вы имеете в виду, сэр? Я спросил.

«Он носит шпагу, как и большинство джентльменов. И все же он также приложил некоторые усилия, чтобы спрятать меч внутри этой палки. Ты видишь?"

Ньютон показал мне, как в корпусе палки изобретательно скрывалось лезвие длиной в два или три фута, так что рукоять палки служила также рукоятью короткой, но удобной на вид рапиры. Я попробовал лезвие против большого пальца.

— Он держит его достаточно острым, — сказал я.

«Вам не нужно было бы принимать такие меры предосторожности, если бы вам не приходилось бояться какой-то ощутимой опасности», — утверждал он.

«Разве не все ювелиры подвержены таким опасностям?» Я предложил. «Им есть что терять, кроме своей жизни. Меня удивляет, что ты сам не носишь меч.

«Возможно, вы правы», — согласился Ньютон. «Возможно, я мог бы носить меч. Но я не думаю, что мне когда-нибудь понадобится носить два меча.

Мистер Скруп вернулся в комнату с четырьмя серебряными кубками с чеканным украшением, которые он с некоторой пышностью преподнес Тринити-колледжу в лице моего учителя, который, несмотря на свои обязанности на Монетном дворе, все еще был Лукасовским профессором математики в Кембридже. Университет.

— Они очень хороши, — сказал Ньютон, рассматривая чашки с возрастающим удовольствием. — Действительно очень хорошо.

«Они лежат у меня в подвалах уже несколько лет, и я думаю, пришло время их по достоинству оценить. Они древнегреческие, извлеченные из испанского корабля с сокровищами. Я был не только ювелиром, но и проектировщиком схем с вашим собственным мистером Нилом.

«Мистер Нил, который является хозяином монетного двора?» — спросил Ньютон.

"Одинаковый. Несколько лет назад мы нашли затонувший корабль Nuestra Señora de la Concepción , на борту которого было много золота и серебра. Эти чашки были лишь малой частью моей доли».

Ньютон продолжал с большим интересом рассматривать чашки.

«Чаши призваны рассказать историю Нектанеба, последнего коренного царя Египта, который также был великим магом. Вы можете прочитать о нем в истории Каллисфена.

— Я сделаю это при первой же возможности, — сказал Ньютон и важно поклонился. «От имени Тринити-колледжа примите мою благодарность».

Скруп кивнул в ответ, позволив себе улыбнуться с некоторым удовлетворением, а затем налил нам немного жженого вина из столь же прекрасного серебряного кувшина, который слуга принес в комнату, где, покончив с любезностями, мы наконец сели. Вино сильно согрело меня, потому что, несмотря на огромное полено, которое горело на двух латунных пожарных псах, величиной с волкодавов, я все еще продрог до мозга костей после своего речного путешествия.

— А теперь, сэр, скажите, пожалуйста, что привело вас сюда?

— Насколько мне известно, вы были знакомы с мистером Джорджем Мейси.

"Да, конечно. Джордж. Он вернулся?

«К сожалению, его до сих пор не нашли», — сказал Ньютон, ловко уклонившись от лжи этим двусмысленным ответом. — Но, позволю себе спросить, как вышло, что вы с ним вообще были знакомы?

«Обломки корабля, о которых я говорил и в которые мы с мистером Нилом вложили деньги, были доставлены в Дептфорд, куда мы с мистером Нилом отправились посмотреть, как сокровища доставят на берег, и забрать наши доли. Но это было не раньше, чем мистер Нил в качестве мастера Монетного двора впервые изъял Королевскую акцию. Мистер Мейси сопровождал мистера Нила и помогал ему в выполнении этих официальных обязанностей. Это было несколько лет назад, понимаете.

«Вскоре после этого была назначена вторая экспедиция для поиска остальных сокровищ, которые первая была вынуждена оставить после себя. Мистер Нил инвестировал, а я нет, предпочитая использовать большую сумму, которую я заработал, чтобы зарекомендовать себя в бизнесе как кузнец по золоту и серебру. У меня нет навыков работы с металлами. Я не Бенвенуто Челлини. Я предпочитаю, чтобы другие делали эту работу за меня. Но есть возможность получить существенную прибыль. И мне это очень удалось».

— Это очевидно, — сказал Ньютон.

«При этом вторая экспедиция не увенчалась успехом, и мистер Нил потерял немного денег, в чем он отчасти винил меня. Однако мы с мистером Мейси остались друзьями.

В этот момент мистер Скруп неловко взглянул на меня, как будто хотел сказать что-то еще, что быстро заметил острый глаз Ньютона.

— Вы можете свободно говорить перед мистером Эллисом, — сказал он. «Он пользуется моим полным доверием и, как офицер Монетного двора, дал присягу хранить тайну. Мое слово.

Скруп кивнул. «Почему же тогда, — сказал он, — говорить откровенно, иногда у меня была привычка передавать некоторую информацию мистеру Мейси. Несомненно, вы оцените, как в моем бизнесе можно услышать о чеканщиках, ножницах и других нечестных людях, которые подрывают Великую перечеканку и, следовательно, процветание королевства.

«Это и меня больше всего беспокоит, — заявил Ньютон. «Их светлости в министерстве финансов ясно дали мне понять, что мы можем проиграть эту войну против Франции, если не прекратим эту гнусную практику чеканки монет. Вот почему я так усерден в этих вопросах. Население в целом выдает, что я делаю то, что делаю, чтобы способствовать своему собственному продвижению по службе. Но я говорю вам прямо, мистер Скруп, это потому, что я не хочу, чтобы эта страна была побеждена Францией и управлялась католиком».

Скруп кивнул. — Что ж, сэр, я был бы рад оказать вам такую же услугу, как и мистеру Мейси, если вы того пожелаете. В самом деле, я должен быть удостоен чести, потому что в результате мы с бедным Мэйси стали довольно близкими доверенными лицами».

— Я благодарен вам, сэр, — сказал Ньютон. — Но скажи мне, пожалуйста, Мейси когда-нибудь приносил тебе письмо, возможно, написанное на иностранном языке, которое он просил тебя перевести для него? Вполне вероятно, что он был бы очень обеспокоен ее содержанием.

«Да, я думаю, такое письмо было», — признал Скруп. «И хотя это было шесть месяцев назад, я пришел к выводу, что и время этого визита — который должен был быть последним разом, когда я видел его, — и содержание письма — которое, хотя оно было очень коротким, я помню, но неточно — были связаны с его исчезновением».

Скруп, казалось, какое-то время ломал себе голову, из-за чего мой хозяин перестал предлагать ему более подробно рассказать о письме.

«Письмо было адресовано не ему. Это он мне сказал. И было написано по-французски. По-моему, там было что-то вроде: «Приходи немедленно, иначе моя жизнь будет конфискована». Что, по-видимому, очень его заинтересовало, потому что я еще не сказал вам, что письмо было обнаружено им на Монетном дворе, и я полагаю, что Джордж подозревал, что там был какой-то большой заговор в футе там, чтобы сорвать Великую перечеканку. Большего он не сказал. А я и не спрашивал».

— А вы не думали сообщить эту информацию? — спросил Ньютон.

«Долгое время после его исчезновения ходили слухи, что Мейси украл несколько гинейных кубиков, — сказал Скруп. «Поэтому я не хотел привлекать к себе внимание, говоря, что Джордж был моим другом. Я также не мог сказать очень многого, не обнаружив себя информатором. Мои отношения с Джорджем Мейси основывались на многолетнем доверии. Но этих двух мужчин я совсем не знал.

— Но вы знали мистера Нила, — сказал Ньютон. — А вы не могли сказать об этом самому мастеру-рабочему?

«Доктор Ньютон, если я могу говорить с вами откровенно, мы с мистером Нилом больше не друзья. И, по правде говоря, я совсем не доверяю мистеру Нилу. У него слишком много проекций и планов для того, кто занимает такой государственный пост. Возможно, он потерял интерес к затонувшим кораблям и колониям, но у него есть другие, не менее опасные планы, которые могут его скомпрометировать. Насколько я знаю, он очень озабочен организацией еще одной лотереи с использованием пошлин на солод в качестве залога.

— Это, сэр, и моя личная информация тоже. Ньютон устало кивнул. — Но я благодарю вас за вашу откровенность.

— Быть откровенным с таким, как вы, — это честь, сэр. И вселяет в меня надежду, что мы встретимся снова, когда, если я смогу, я буду рад быть полезным».

Когда мы уходили, Ньютон сказал что-то слуге Скрупа на языке, которого я не понимал, и какое-то мгновение двое мужчин разговаривали на языке, который я принял за иврит; и после этого мы простились с мистером Скрупом, от чего я испытал большое облегчение, сочтя его очень напыщенным малым.

— Интересный человек этот Сент-Леже Скруп, — сказал Ньютон, когда мы снова сели в карету. «Очевидно, богатый и успешный человек, но в то же время скрытный».

«Скрытный? Я не знаю, как вы это делаете, — сказал я. — Он показался мне очень самодовольным парнем.

«Когда мы уходили, его бархатные туфли были изрядно заляпаны грязью, — сказал Ньютон. «Тем не менее, когда мы приехали, они были заметно чистыми, с новыми подошвами. Поскольку дорога перед его владениями вымощена булыжником и совсем не покрыта грязью, я должен предположить, что у него есть задний двор и что там было что-то, чего он больше всего боялся, чтобы мы не увидели. Достаточно обеспокоен, чтобы испортить пару новых бархатных туфель.

— Он легко мог испачкать их, когда таскал эти серебряные кружки, — сказал я, возражая против вывода Ньютона.

«Право, Эллис, тебе пора больше внимания уделять своим глазам и ушам. Он сам сказал, что принес кружки из своего подвала. Даже подвалы в Тауэре не такие грязные.

— Но я не вижу, что это доказывает.

«Это вообще ничего не доказывает», — сказал Ньютон. — Я только что сказал: при всей своей щедрости и кажущейся неприкрытости по отношению к нам мистер Скруп — человек, который носит два меча и ему есть что скрывать.

— Это был иврит, на котором вы говорили? Я спросил.

— Это был ладино, — сказал Ньютон. «Этот мужчина — испанский маррано. Марраны были евреями, которым удалось проникнуть в Англию под видом протестантов, спасающихся от преследований в Испании».

После чего он с явным удовлетворением рассказал мне, как хорошо евреи преуспели в Англии.

— Егад, сэр, — сказал я с некоторым раздражением, потому что тогда я верил, что евреи были убийцами Христа. — Вы говорите о них в таких выражениях, что можно подумать, будто вы их одобряете.

«Бог, которого мы чтим и которому поклоняемся, — еврейский Бог», — сказал Ньютон. «А евреи — отцы нашей Церкви. Мы можем многое узнать из изучения еврейской религии. Поэтому я говорю вам, что я не только одобряю иудеев, но также восхищаюсь ими и почитаю их.

«Когда вы поступили ко мне на службу, мой дорогой Эллис, вы просили, чтобы я всегда исправлял ваше невежество в чем-либо и показывал вам что-то из мира, как я его понимаю. Эта ненависть людей к евреям основана на лжи. Ибо я считаю, что большая часть современной христианской доктрины — ложь; и что писания были искажены противниками Ария на Никейском соборе в четвертом веке. Это они выдвинули ложное учение Афанасия, что Сын находится в том же теле, что и Отец, хотя этой идеи нет в Писании. Как только это заблуждение будет устранено, можно будет увидеть, что евреи больше не заслуживают презрения».

-- Но, сударь, -- выдохнул я, опасаясь, как бы нас не услышал кучер, -- вы говорите против Святой Троицы и Божества Господа нашего Иисуса Христа. Все это ересь для нашей Церкви».

«На мой взгляд, поклонение Христу является еретическим. Иисус был просто божественным посредником между Богом и человеком, и поклоняться ему — просто идолопоклонство. Иисус стал наследником Бога не из-за своей врожденной божественности, а из-за своей смерти, которая принесла ему право на почитание. Так же, как мы чтим Моисея, Илию, Соломона, Даниила и всех других еврейских пророков. Почетно, но не более того».

Ньютон обладал экспертными познаниями в богословии, и я знал, что он мог бы оспорить доктрину с архиепископом Кентерберийским. И все же я был глубоко потрясен, обнаружив, во что именно он верил, или, точнее говоря, во что он не верил. Верования Галилея, еретические в глазах Рима, были ничто по сравнению с верованиями моего учителя, ибо ньютоновское арианство, как и римский католицизм, было специально исключено из Закона о веротерпимости 1689 года, который предлагал религиозную свободу всем конфессиям. Даже еврей пользовался большей религиозной свободой, чем арианин.

Мое изумление сдерживалось чувством доверия, которое теперь вложил в меня Ньютон. Ибо я сразу же увидел, как обрадовались бы враги Ньютона публичному разоблачению его общепризнанной ереси, что также разрушило бы его положение в обществе. Я не мог себе представить, как такому отъявленному еретику, как он, могло быть позволено оставаться Лукасовским профессором в Тринити. По крайней мере, он потерял бы свое место в Монетном дворе. Возможно, его постигла еще худшая участь. Прошло всего два года с тех пор, как молодой человек всего восемнадцати лет был повешен за отрицание Святой Троицы в Шотландии, несмотря на то, что он отрекся и покаялся. Конечно, эдинбургское духовенство, как и все шотландцы, были самыми фанатичными противниками антитринитаризма. Но даже в Англии наказание за инакомыслие могло быть суровым. Хотя ересь не наказуема по английскому общему праву, богохульный язык человека можно было заклеймить раскаленным железом, а его личность выпороть и пригвоздить к позорному столбу. Поэтому то, что меня назначили доверенным лицом такой серьезной тайны, было действительно подтверждением великой веры, возложенной теперь на меня Ньютоном. Это меня очень обрадовало; но, признаюсь, я никогда не предполагал, что разоблачение еретического вероучения Ньютона начнет действовать на мою собственную христианскую совесть.

Со Стрэнда мы вернулись на Уит, где Ньютон объяснил, что он намеревался надавить на Скотча Робина и Джона Хантера для получения информации по этому вопросу. Когда я спросил, почему мы просто не допросим Джона Бернингема, он объяснил, что все еще надеется, что миссис Бернингем все же сможет ухищрить своего мужа. Как только мы прибыли в Уит, Ньютон велел шотландца Робина и Джона Хантера доставить из Трюма Осужденных в подвалы в Дом Хранителя одного за другим. Скотч Робин был подлым рыжеволосым парнем с хмурым кулачным лицом и жировиком на шее, похожей на цингу, величиной с яйцо ржанки. Для меня он выглядел таким очевидным тюремщиком, что удивительно, как ему вообще разрешили работать на Монетном дворе.

— Ты обдумал то, что я сказал тебе прошлой ночью? — спросил его Ньютон.

— Да, видел, — сказал Скотч Робин и небрежно накинул кандалы себе на плечи, так что руки его повисли на шее, словно человек почти равнодушный к своей судьбе. — Но я спрашивал, и я думаю, что у меня есть немного больше времени, чем вы мне сказали. Кажется, среда не висит на волоске.

— Это не обычный день повешения, это правда, — признал Ньютон, немного покраснев. — Но вам не мешало бы помнить, что ваше повешение вряд ли можно назвать обычным повешением. Не со всеми сопутствующими варварствами, которые закон требует от палача совершить над вашим телом. Не принимай меня легкомысленно, Робин. Я мировой судья в семи графствах Англии. Я поклялся соблюдать Закон, и я буду делать это даже перед лицом ада. И я могу заверить вас, что в моих силах пойти сегодня же к судье и получить специальный ордер на вашу немедленную казнь.

— Ради бога, — вздрогнул Робин. — У тебя нет жалости?

— Для таких, как ты, — нет.

— Тогда помоги мне Бог.

"Он не будет."

— Это ты так говоришь?

«Он не пришел к Саулу, который был царем и помазанником Господним. Зачем ему приходить к такому негодяю, как ты? Послушайте, сэр, — настаивал Ньютон, — я устал от ваших увиливаний. Я пришел сюда не для того, чтобы спорить с вами о богословии. Ты будешь танцевать для меня или в картинной рамке шерифа с веревкой на шее.

Робин на мгновение опустил голову и наконец произнес имя.

Тогда Ньютон был самим Драко с Джоном Хантером, который сказал, что будет сотрудничать с расследованием моего хозяина только при условии полного прощения за все его прошлые ошибки и суммы в двадцать пять гиней, чтобы начать новую жизнь в Америке.

"Что?" — усмехнулся Ньютон. "Это правда? Вы все еще надеетесь получить прибыль от своих преступлений? У тебя нет стыда? Я обязан удовлетворить вас, сэр? Вы слышите его, мистер Эллис? Кажется, он думает, что недостаточно того, что я спасаю его от перекошенной шеи и мокрых бриджей. Закон не торгует с невежественными простолюдинами вроде вас, сэр. Я только скажу вам, что если вы намерены спасти свою жизнь, вы должны сообщить об этом быстро, потому что я не намерен терять времени. И когда я наконец удостоверюсь, что вы это сделали, я попрошу лордов-судей избавить вас от тьмы. Но помешайте мне-с, а послезавтра я сам вас палачу отдам, честное слово.

При этом Охотник ударил себя по лбу цепными стрелами, в то время как весь воздух и бахвальство теперь, казалось, покинули его. Затем он криво усмехнулся и заметил, что не хотел причинить вреда.

«Мне не нравится черный воздух камеры, — сказал он. «Простите меня, сэр. Я всего лишь пытался найти Джейкоба, то есть лестницу оттуда. Любой мужчина поступил бы так же. Но я бы поднялся по другой лестнице, если бы помешал вам, сэр. Я вижу это сейчас. И более темный воздух наверху, ручаюсь. Поэтому я персик. Я помогу тебе прибить мужчину, которого ты хочешь. Человек, который все еще находится на Монетном дворе, который так же готов украсть гинею, умирает по приказу, как врач пускает кровь».

Затем Хантер назвал некоего Дэниела Мерсера, который был известен и Ньютону, и мне как гравер, которого мы считали честным человеком. Это был тот самый человек, которого назвал Скотч Робин, который сам был гравером.

Я прочитал показания, которые я взял, и Хантер подписал их, как Скотч Робин подписал свои, прежде чем отбраковка вернула его в Осужденный Трюм, поскольку Ньютон все еще думал получить еще больше информации от этих двоих когда-нибудь в будущем. .

— Мы получим ордер на арест Дэниела Мерсера? — спросил я, когда мы остались одни.

— Клянусь небом, нет, — сказал Ньютон, устремив на меня свой глаз, глаз, который смотрел в вечное и бесконечное. — Мы оставим его на свободе в надежде, что сможем наблюдать, так сказать, орбиту этого тела. Мы поручим мистеру Кеннеди наблюдать за ним и решим, что доказывает его ходатайство. Материя может получить больше света отсюда, чем из любых средств, которые могли бы быть доступны нам, пока он был в этом темном месте. Он все еще может привлечь нас к главному разуму, стоящему за этой схемой, как соль винного камня вытягивает воду из воздуха».

Мы вернулись в Тауэр, где оставили записку мистеру Кеннеди, лучшему шпиону Ньютона, и немного погуляли по Монетному двору, где теперь было больше шума, чем поля боя. Мы были там незадолго до того, как доктор Ньютон увидел, что к нам приближается мастер-рабочий Нил, и заметил, что тот, кто смотрит на тори, прибыл в клуб вигов.

— Это он, клянусь. Повесьте меня, если это не так. Интересно, что привело его сюда?

"ВОЗ?" — сказал я, потому что впервые увидел мистера Нила, который формально руководил Монетным двором, но чьи появления там были так же редки, как куриные зубы.

— Это, Эллис, мистер Нил, известный под титулом мастера-рабочего, хотя я думаю, что если бы ему вообще когда-нибудь пришлось работать, это сочло бы за какое-то несчастье. В самом деле, я думаю, что покупка его офиса полностью испортилась бы, если бы дела этого Монетного двора вторглись в его удовольствия и планы. Ибо, как я уже говорил вам, он передает общее управление этим Монетным двором объединенным контролерам и главному клерку.

Увидев нас, мастер-рабочий очень приветливо отсалютовал нам и направился к нам, а Ньютон все это время бурлил, как селитра в тигле, из-за недостатка усердия мистера Нила.

Я прикинул, что мистеру Нилу было около шестидесяти лет, он был несколько толст, но красиво одет: парик и шелковое пальто, обильно напудренное, перчатки с бахромой, красивая бобровая шапка и накидка на меху. Но, судя по его разговорам, я убедился, что он был покладистым человеком, именно таким человеком, которого я когда-то выбрал для сопровождения в таверну, и к тому же очень веселым, когда поносил лорда Лукаса, лорда-лейтенанта Тауэра, а это все мнение, которое он и Ньютон разделяли.

— Это неожиданно, — сказал Ньютон с поклоном. — Что привело вас сюда, мистер Нил?

Мистера Нила на расстоянии сопровождал парень среднего роста, который почему-то показался мне знакомым. Этому другому мужчине было около сорока лет, с крючковатым носом, острым подбородком, серыми глазами и родинкой возле рта; на нем был дорогой парик и бриллиантовый мизинец на пальце; и все же он выглядел необъяснимо потрепанным и более меланхоличным, чем, возможно, ему следовало бы иметь.

Мастер представил своего угрюмого компаньона как мистера Даниэля Дефо, которому Мастер сдал свой служебный дом в Тауэре.

-- А я-то думал, что уже сдали, -- возразил Ньютон. — Мистеру Барри.

— Было, было, — усмехнулся мистер Нил. «Однако другой джентльмен играл со мной в карты и, проиграв все свои деньги, уговорил меня принять арендную плату в качестве своей ставки. Которую он потом потерял. Но не успел я отвоевать его себе, как снова проиграл этому моему другу». Нил язвительно усмехнулся мистеру Дефо, который молча кивнул ему в ответ.

«Мистер Дефо, это знаменитый доктор Ньютон, великий ученый. Если вы сами останетесь в доме, вы часто будете видеть его на Монетном дворе. Судя по репутации, он очень усердно выполняет свои обязанности Стража.

«Усердие — всего лишь отец хорошей экономии», — сказал мистер Дефо, кланяясь Ньютону.

«Мистер Дефо, я надеюсь, вам будет очень комфортно в вашем новом доме», — сказал Ньютон.

— Здесь всегда так шумно? — спросил мистер Дефо.

Ньютон огляделся, почти удивленный. «Признаюсь, я почти не замечаю шума, если только кто-нибудь не упомянет о нем первым. К этому привыкаешь, я полагаю.

Пока мы разговаривали, на внешнем пандусе выстрелила пушка, от которой мистер Дефо чуть не выпрыгнул из собственной кожи.

Ньютон улыбнулся. — Боюсь, к звукам пушек никогда не привыкнешь.

Вскоре эти двое мужчин распрощались с нами, после чего Ньютон глубоко вздохнул и покачал головой.

«Я подумал, что это лучшее предприятие, чем жизнь в церкви», — сказал он. — Но когда вокруг такие люди, с карманами, набитыми фальшивыми костями и сборами со всех сторон, я не уверен. Вам не казалось, что мистер Дефо выглядит самым бесчестным джентльменом, которого вы когда-либо видели?

Даже когда я ответил, что, по моему мнению, в осужденном Ньюгейтском трюме есть более честные на вид люди и что мистер Дефо, несомненно, хорошо вписался бы в ряды кривопалых типов, которые уже находились в Тауэре, я вспомнил, где было то, что я видел мистера Дефо.

-- Кажется, я уже видел этого джентльмена раньше, -- сказал я. -- Это было, когда я еще жил в Грейс-Инн. Он предстал перед Королевской скамьей из-за долгов и пригрозил обтиранием дома. Я помню его только из-за особых обстоятельств дела, которое касалось плана подъема затонувших сокровищ с помощью водолазного колокола».

— Водолазный колокол?

— Да, сэр, чтобы человек мог дышать под водой.

Интерес Ньютона был пробужден. «Я хотел бы узнать больше о нашем новом соседе», — признался он. «Посмотрите, что еще вы можете узнать о нем. Потому что мне не очень нравится, когда в таком месте, как это, находятся обанкротившиеся мужчины. И по крайней мере я хотел бы знать, друг он или враг.

Я улыбнулся, потому что Ньютон действительно редко шутил. — Я буду, хозяин.

Проходя по дороге, недалеко от дома гравера, мы увидели Ричарда Морриса, другого гравера, и Ньютон говорил с ним о многом, так что я почти не заметил, как он тонко осведомился о здоровье Дэниела Мерсера. которого теперь обвиняли Скотч Робин и Джон Хантер.

-- Я думаю, с ним все в порядке, -- сказал мистер Моррис. «Его дядя в Америке недавно умер. Но у него осталось немного денег, и он, кажется, не слишком расстроился.

«Небольшие деньги часто смягчают человеческое горе», — сказал Ньютон.

— Очень удобно, когда дядя в Америке оставляет ему деньги, — сказал Ньютон, когда мы остались одни в нашем офисе. «Ибо ничто так не привлекает внимание, как внезапный приступ траты».

— У меня была такая же мысль, — сказал я.

После этого мы пообедали, чему я был очень рад, и во время обеда мы говорили о других вещах, касающихся Монетного двора, а также о религиозных делах, потому что я очень хотел узнать больше о том, почему мой господин оспаривал божественность нашего Господа; и я сказал, что это действительно странно для того, кто столько лет был профессором Колледжа Святой Троицы в Кембридже, не верить в то самое учение, которое вдохновило основание того самого колледжа. Но, услышав это, Ньютон замолчал, как будто я обвинил его в лицемерии, и я обрадовался, когда мало-помалу его железноносый агент по цехам, мистер Кеннеди, посетил нашу контору, как я и просил.

— Мистер Кеннеди, — сказал Ньютон. — Что вам известно о Дэниеле Мерсере?

— Только то, что он гравер, которого я считал честным человеком. Я знаю его, чтобы смотреть на него, я думаю. Но не для того, чтобы говорить.

— Вы сказали, что считаете его честным человеком?

— По правде говоря, только ваше расследование заставляет меня думать, что могло быть и иначе, сэр. Я не видел и не слышал ничего, что могло бы заставить меня думать иначе. Если бы я знал, уверяю вас, я бы вам сразу сказал.

— Я знаю, ты хороший парень, Кеннеди. Ньютон положил перед собой на стол блестящую новую гинею. — Я хотел бы, чтобы вы оказали мне услугу. Я хотел бы, чтобы вы шпионили за Дэниелом Мерсером.

— Если это на благо Монетного двора, сэр, — сказал Кеннеди, глядя на гинею. Он сделал это так, как будто он не шпионил для нас раньше, хотя делал это много раз и за меньшие деньги, чем предлагали ему сейчас.

"Это. Его назвали изнутри Ньюгейта Скотч Робин и Джон Хантер».

"Я понимаю." Кеннеди громко фыркнул, а затем проверил, прямой ли его металлический нос, удерживаемый на лице веревкой, привязанной за головой. «Конечно, они могут решить спасти свою шкуру, назвав имя невиновного человека».

«Это делает вам честь, Кеннеди. Но каждого из них допрашивали по отдельности и называли имя Мерсера отдельно, без каких-либо подсказок с моей стороны.

"Я понимаю." Кеннеди взял гинею.

«Мерсера подозревают в краже гинейных кубиков. Я хотел бы, чтобы вы сказали мне, если вы думаете, что это правда или нет. Кто его единомышленники. И где их найти». Он кивнул на гинею в грязной руке Кеннеди. «Будет еще один подобный, если ваши показания могут быть использованы в суде».

"Спасибо, сэр." Кеннеди положил гинею в карман и кивнул. «Я сделаю все возможное».

После этого Ньютон отправился в Казначейство, а я весь день и всю ночь возвращался к себе домой, записывая показания, которые я дал по нескольким другим делам, которые находились на рассмотрении, — над которыми я работал до полуночи, а затем ужинал и кровать.

Около трех часов меня разбудил Томас Холл, специальный помощник мистера Нила, который предстал передо мной в крайне взволнованном состоянии.

— Что такое, мистер Холл? Я спросил.

«Мистер Эллис. Случилось что-то ужасное. Мистер Кеннеди был найден мертвым при самых ужасных обстоятельствах».

"Мистер. Кеннеди? Мертвый? Где?"

«В Львиной башне».

— Произошла авария?

— Не знаю, но, может быть, вам следует привести доктора Ньютона.

Итак, я немедленно приготовился и проводил мистера Холла в Львиную башню, которая раньше называлась Барбакан и стояла снаружи главного западного входа в Башню. Ночь была ужасно холодной, и я дрожал под плащом, особенно когда мне сообщили об ужасной судьбе, постигшей мистера Кеннеди, ибо, казалось, он был наполовину съеден львом в зверинце Тауэра. Под громкий рев, поскольку животное только что было загнано обратно в клетку с помощью пик и алебард, я вошел в Львиную Башню, которая была самой популярной среди посетителей Башни со времен Реставрации. Эта башня была открыта для непогоды, не имела крыши, с клетками для животных, расставленными по периметру, с большим двором для прогулок в центре, где я наблюдал сцену почти неописуемой бойни.

На земле лежало много крови, так что мои ботинки вскоре стали липкими от нее, а в углу двора лежало то, что осталось от тела мистера Кеннеди. Хотя шея у него была изрядно прокушена, а рот заткнут, лицо его было легко узнать, хотя бы по отсутствию фальшивого носа, который лежал рядом на земле и блестел в ярком лунном свете, как декоративная кираса драгуна. Он был сильно изувечен, на животе у него были большие следы от когтей, сквозь которые были ясно видны его кишки, у него отсутствовали рука и часть ноги, хотя не было большой загадкой, откуда они были взяты. Несколько бойцов артиллерийских орудий стояли с пиками в руках, а зоотехник запирал клетку, в которую теперь был возвращен кровожадный лев.

Один из надзирателей был мне известен, это был сержант Рохан, и я умолял его не двигать тело и не топтаться по земле до тех пор, пока мой хозяин не получит возможность ее осмотреть.

-- Верно, мистер Эллис, -- прорычал сержант, -- это юрисдикция артиллерийского управления, а не Монетного двора. Львы не подпадают под вашу юрисдикцию, за исключением случаев, когда они появляются на серебряной короне.

— Верно, сержант. Однако человек, которого убили, работал на Монетном дворе, и его смерть, вполне вероятно, может сильно повлиять на его деятельность».

Сержант Рохан кивнул, его большое лицо лишь частично было освещено светом факела, так что его рот был закрыт тьмой. «Ну, это как может быть. Но лорд Лукас решит этот вопрос. Если его удастся разбудить. Так что я считаю, что чем быстрее вы сможете привести сюда своего хозяина, тем лучше. Пусть они спорят, как пара титанов, говорю я, и мы не будем вмешиваться, а?

Я кивнул.

— Настоящий беспорядок, не так ли? он продолжил. «Я видел людей, заколотых штыками, людей, разорванных на куски канонадой, людей, разрубленных на куски мечами, но я никогда раньше не видел, чтобы львы грызли человека. Это дает мне новое уважение к мужеству этих ранних христианских мучеников. Умереть за Христа, столкнувшись с такими зверями, как эти, вот почему это вдохновение. Да, это то, что есть».

«Да, это действительно так», — сказал я, хотя мне сразу же стало интересно, что сказал бы мой учитель о тех первых христианах, о которых римляне устроили такое зрелище на своих аренах. Не ошиблись ли и они в глазах Ньютона?

Оставив сержанта Рохана в раздумьях о христианском мужестве, я побежал на Тауэр-стрит, где думал нанять лошадь в «Дельфине» или «Голове короля», чтобы поехать на Джермин-стрит, потому что я не ожидал, что смогу найти наемную карету. в тот час. И все же я нашел одного, который сажал пассажира у дома напротив таможни, и, хотя кучер не хотел меня везти, было так поздно и он намеревался вернуться домой в Степни, что совсем в противоположном направлении, я убедил его, пообещав щедрое вознаграждение. И через час я вернулся в Тауэр в том же наемном экипаже, что и Ньютон, и узнал, что лорд-лейтенант Лукас все еще не пришел, и сообщалось, что он слишком пьян, что обрадовало моего хозяина.

Поговорив с сержантом Роханом, Ньютон прошелся по зверинцу, как архитектор, желающий знать каждый дюйм пространства, которое предстояло рассмотреть мысленным взором. Вскоре он попросил у одного из надзирателей миску с водой и полотенце и, сняв пальто, которое дал мне, закатал рукава рубашки, несмотря на холод. Затем он взял чистую солому и встал на колени рядом с телом, чтобы осмотреть его состояние.

Сначала он снял тряпку, затыкавшую рот бедного Кеннеди, и, копаясь кончиками пальцев в месиве окровавленной мякоти и сломанных зубов, нашел гладкий камень. Он аккуратно завернул его в носовой платок, который затем передал мне на хранение.

— Зачем кому-то?.. — сказал я, начиная вопрос, который не счел нужным заканчивать, когда увидел ворчливое выражение лица Ньютона, направленное на меня.

«Вы знаете правильный метод, мистер Эллис, поэтому, пожалуйста, воздержитесь от праздных вопросов, которые мало помогают моему исследованию».

Сказав это, Ньютон перевернул Кеннеди на то, что осталось от его живота, чтобы осмотреть веревку, которая была привязана к его единственному уцелевшему запястью.

— Где вторая рука? — сказал он холодно, как будто я сам мог это принять.

— Я полагаю, что он все еще у одного из львов, сэр.

Ньютон молча кивнул, а затем осмотрел карманы Кеннеди, из которых он вынул несколько вещей, которые доверил мне. Наконец он, кажется, кончил и ополоснул руки в принесенной миске с водой. Наконец он встал и, вытирая руки, оглядел зверинец. — Какой лев? он спросил.

Я указал через двор, и Ньютон проследил за линией моего пальца к одной из клеток, где на глазах у зоотехника и нескольких охранников Башни лев все еще тихонько лакомился ногой мистера Кеннеди. Снова надев пальто, Ньютон подошел к клетке и, сняв со стены штормовой фонарь, осветил арочный свод за решеткой, служивший жилищем льва.

«Я хорошо вижу ногу, — заметил он, — но не руку».

Хранитель указал на заднюю часть хранилища. — Вот оно, сэр, — сказал он. — Боюсь, нам не удалось восстановить ни одну из конечностей несчастного джентльмена, сэр.

«Ленивец говорит: лев на пути», — пробормотал Ньютон.

— Простите, сэр?

«Притчи, глава двадцать шестая, стих тринадцатый».

-- Именно так, сэр, -- сказал смотритель. — Рекс, так зовут льва. Он отказывается их отдавать. В основном они едят конину, львы. Но он нашел вкус к человеческому мясу, и это не ошибка.

«Мои глаза уже не так зорки, как раньше», — сказал Ньютон. — Но это кусок шнура, обвязанный вокруг запястья?

-- Это так, -- сказал я.

— Тогда это было убийство. Кто-то привел сюда мистера Кеннеди, связал ему руки, а затем выпустил льва из клетки. Как заперта дверь?

— Этими двумя болтами, сэр.

— Без замка и ключа?

— Это животные, сэр. Не заключенные. Но как раз когда смотритель говорил, лев оторвался от своего человеческого пира и яростно зарычал на нас, как будто он мог оспорить это замечание. Это был устрашающий вид зверя, крупный самец с могучими клыками, а его мех и большая грива теперь были сильно запачканы кровью.

— Запомни хорошенько цвет этого льва, — сказал мне Ньютон. — Он довольно красный, не так ли?

В то время я думал, что это его заинтересовало, потому что красный был его любимым цветом, и только позже он объяснил, как он понимает значение красного льва.

— Кто нашел тело? он спросил.

— Да, сэр, — ответил смотритель, чья поза была похожа на человека, постоянно склонившего голову в молитве, так что Ньютон адресовал все свои вопросы его блестящей макушке. — Я сплю с артиллерийским оружием, сэр. В казармах Башни. Я положил туда ключ, как обычно, часов в восемь, сэр. Я вышел из Башни в местную таверну, сэр, как обычно, потому что мне не очень нравится Каменная кухня. Потом в постель. Я проснулся от того, что услышал рев животных, когда они должны были спать. И, думая, что с ними что-то не так, я пришел посмотреть и нашел кровавое месиво, которое вы видите сейчас, сэр.

— Дверь в Львиную башню, мистер Уодсворт. Она запирается на ночь?

"Да сэр. Всегда. Ключ висит в караульном помещении Байвордской башни. Кроме сегодняшнего вечера. Когда я пошел за ним, ключа не было. Я думал, что кто-то еще пошел впереди меня, чтобы расследовать волнение. Но я пришел сюда первым и нашел ключ в двери, а дверь заперта».

— Кто там сегодня дежурил? — спросил Ньютон.

-- Кажется, это был Томас Грейн, сэр, -- ответил смотритель.

— Тогда мы захотим поговорить с ним.

-- Ничего подобного вы не сделаете, сэр, -- сказал громкий и властный голос. — Не без моего разрешения.

Прибыл лорд Лукас, лейтенант Тауэра, весьма гнусный, надменный и сварливый малый, чья зависть к вольностям Тауэра сделала его крайне непопулярным человеком на Монетном дворе и в окрестных районах.

-- Как пожелает ваша светлость, -- сказал Ньютон и поклонился с притворной учтивостью, ибо он ненавидел Лукаса так же ядовито, как ненавидел всех глупцов, которые попадались ему на пути, -- особенно тех, которые должны были быть лучше его, -- хотя я думаю, что его светлость был слишком пьян, чтобы заметить дерзость Ньютона.

— Эгад, сэр. Что, черт возьми, ты вообще делаешь? Любой дурак может увидеть, что здесь произошло. Парню совсем не обязательно быть членом Королевского общества, чтобы увидеть, что человека убил лев. Он посмотрел на сержанта Рохана. — А, сержант?

— Верно, милорд. Любой человек, у которого есть глаза в голове, может это увидеть, сэр.

«Несчастные случаи случаются, когда люди и дикие животные находятся в непосредственной близости друг от друга».

— Я не думаю, что это случайность, лорд Лукас, — сказал Ньютон.

— Чума на вас, доктор Ньютон, если это не ваше чертово дело.

-- Мертвец с Монетного двора, милорд, -- сказал Ньютон. «Поэтому я обязан сделать это своим делом».

«Двойка, ты говоришь. Меня не волнует, если он король Франции. Я закон в этой Башне. Вы можете делать что хотите в Монетном дворе, сэр. Но ты сейчас в моей части Башни. И я буду перемалывать эту чертову музыкальную шкатулку так, как захочу.

Ньютон снова поклонился. — Пойдемте, мистер Эллис, — сказал он мне. — Предоставим его светлости расследовать это дело по-своему.

Мы возвращались к двери, когда Ньютон остановился и нагнулся, чтобы посмотреть на черную фигуру, которую он заметил на земле.

— Что такое, доктор? Я спросил.

— Печальный ворон, — ответил Ньютон, поднимая с земли мертвую, но еще с блестящим оперением черную птицу, — которая в своем пустом клюве звонит в паспорт больного.

— Это Библия, сэр?

— Нет, мой дорогой друг, это Кристофер Марлоу.

— В Тауэре много воронов, — сказал я, как будто в мертвом вороне не было ничего примечательного; и действительно, популяция воронов в Тауэре строго контролировалась со времен короля Карла II, когда королевский астроном Джон Флемстид, которого мой учитель также очень не любил, поскольку Ньютон полагал, что теория Луны находится в его руках, но может не может быть завершен, потому что мистер Флемстид прислал ему наблюдения за положением Луны, которые были неправильными, так что он действительно заподозрил некую предполагаемую практику в этом вопросе - пожаловался королю, что вороны мешают его наблюдениям в Белой Башне.

— Но у этой птицы была свернута шея, — сказал он и положил мертвого ворона на землю.

В Байвордской башне он допросил охранника Томаса Грейна вопреки приказу лейтенанта. У Грайна не было указаний не разговаривать с нами, и поэтому он достаточно свободно отвечал на вопросы Доктора.

«При обычном ходе событий вратарь повесил ключ в караульном помещении около восьми часов».

— Откуда ты знаешь, что уже восемь часов? — спросил Ньютон.

— По звонку комендантского часа, сэр, — ответил Грейн, тыча большим пальцем через плечо в заднюю часть Байворда. «На колокольне. Комендантский час был восемь часов со времен Вильгельма Завоевателя.

Ньютон на мгновение нахмурился, а затем сказал: «Скажите мне, мистер Грейн. Является ли ключ от Львиной Башни частью церемонии ключей, когда главные ворота заперты?

"Нет, сэр. Он остается здесь до утра, когда мистер Уодсворт, смотритель, заберет его.

«Возможно ли, чтобы кто-нибудь мог войти сюда и вытащить ключ от Львиной Башни без вашего ведома?»

"Нет, сэр. Я никогда не ухожу далеко от этих ключей, сэр.

«Спасибо, мистер Грейн. Вы очень помогли.

Из Байворда мы с Ньютоном вернулись на Монетный двор, и тут же Ньютон приказал двум часовым, которые номинально находились в его подчинении, разыскать Дэниела Мерсера и доставить его в управление Монетного двора. Как только они ушли, я сказал своему хозяину, что накануне вечером я видел мистера Грейна, стоящего на мосту через ров, примерно на полпути между Байвордом и Средней башней, что было примерно в тридцати футах от ключей.

— Мы разговаривали почти десять минут, — сказал я. «В то время любой мог взять ключ. Следовательно, если это было возможно прошлой ночью, то это должно было быть возможно и сегодня вечером».

-- Ваша логика неотразима, сэр, -- сказал он тихо и, подняв с пола кота Мельхиора, принялся задумчиво поглаживать его, как другой мужчина курил бы трубку.

Затем при свечах мы осмотрели те предметы, которые нашли у мистера Кеннеди. Помимо камня, который Ньютон вынул изо рта мертвеца, были несколько корон, пара игральных костей, четки, лотерейный билет, карманные часы, немного табака для самокруток и письмо, которое, по-видимому, было написано сумасшедшим, но что очень заинтересовало моего хозяина. Пока он изучал это, я бросил кости и заметил вслух, что мистер Кеннеди был серьезным игроком.

— Что привело вас к такому выводу? — спросил Ньютон. «Лотерейный билет? Кости? Или оба вместе?»

Я улыбнулся, ибо здесь я был на знакомой земле. "Нет, сэр. Одни только эти игральные кости сказали бы мне об этом. Они вырезаны идеально под прямым углом с помощью формы, а их пятна сделаны чернилами, а не отверстиями, заполненными воском, чтобы предотвратить любой обман. Ни один новичок не стал бы принимать такие меры предосторожности.

— Отлично, — сказал мой хозяин. — Ваша наблюдательность делает вам честь. Мы еще сделаем из тебя ученого.

Он бросил письмо, которое просматривал, на стол передо мной. «Посмотрите, что ваша новая наблюдательность может сделать из этого, мистер Эллис». tqbtqeqhhnuquczrpsvxwkxfklevqkkoiwvihgklgkbyaothhx zjbdxrnynsvmfzxmxnweghpohpaaphnxednxoschombafq jfqwnsfradgkgejfmulqmqxyidrgyidsuysmvrastkilhihrzltp nbxveukudvojuyjxvve wafyrmxyfjxrlkmluzfiidsbbvelwcq dhmvszoqnzbntwdpasqkhpbcrdhoywqralextjtoigppffhdt qwtstsaldjbmtakqhumhbclbhtqruwbzkaauochgqokomqv cwyhmfkydzvsiendssrrrswgcrykvjabuvshqhgqbnq nbedm opfbzx

Я недоуменно посмотрел на беспорядок букв и покачал головой. — Это бессмысленно, — сказал я. «Причудливое расположение букв, возможно, имеющее какую-то причудливую цель. Я мог бы сказать, что это была извращенная мысль какого-нибудь ребенка или неграмотного человека, если не считать того, что буквы правильно построены».

«Мистер Кеннеди мог достаточно хорошо читать и писать. Зачем ему такая штука при себе?

"Не могу сказать."

— И вы все еще убеждены, что это прихоть какого-то фрилансера?

«Конечно», — твердо ответил я, слишком усталый, чтобы понять, что он делает из меня соломенного человека; и, более того, тот, которого он собирался шарахнуть деревянными шарами.

— Это не имеет значения, — терпеливо сказал он. «Я верю, что математиками рождаются, а не становятся. Такие вещи мне понятны. По правде говоря, я вижу в числах вещи, которые большинство людей никогда не смогли бы увидеть, даже если бы они дожили до ста лет».

— Но это же письма, — возразил я. «Не числа».

«И все же можно различить, что должен быть какой-то числовой порядок в частоте появления этих букв. Что делает это больше, чем просто прихоть, Эллис. Скорее всего это шифр. И все шифры, если они составлены правильно и систематизированы, подчиняются математике; и то, что математика сделала неясным, математика также сделает видимым».

— Шифр? — услышал я свой восклицание.

— Почему ты кажешься таким удивленным? — спросил Ньютон. «Вся природа — это шифр, а вся наука — тайное письмо, которое должны разгадать люди, желающие понять тайну вещей. Это загадочное сообщение вместе с уликами, которые мы нашли на месте убийства мистера Кеннеди, указывают на то, что это будет очень интересное и необычное расследование».

— Я самый глупый человек в мире, — сказал я. — Признаюсь, я не видел никаких улик.

— Возможно, это слишком сильное слово для того, что мы наблюдали в Львиной Башне, — терпеливо сказал Ньютон. — Особенно камень во рту мертвеца, красный лев и ворон. Все они обладают значением, которое может понять только тот, кто сведущ в золотой игре».

— Ты имеешь в виду, что алхимия как-то замешана?

«Это большая вероятность».

— Тогда скажи мне, что все это значит.

— Это заняло бы слишком много времени. Ньютон взял камень со стола и повертел его в руке. «Эти вещи являются сообщением, таким же верным, как и шифр в этой бумаге, и оба должны быть поняты, если мы хотим решить этот вопрос. Значение этих алхимических знаков может быть просто аллегорическим; но я уверен, что этот шифр содержит ключ ко всему. Мы имеем дело не с обычными мошенниками, а с учеными и находчивыми людьми».

— И все же они были неосторожны, оставив это письменное сообщение на теле мистера Кеннеди, — сказал я. — Даже если это шифр. Ведь шифры можно взломать, не так ли?»

Ньютон нахмурился, и на мгновение я почти поверил, что сказал что-то еще, что не соглашалось с ним.

— Меня, как всегда, беспокоят твои мысли, — сказал он тихо, прижимая кошачьи уши. "Ты прав. Они могут быть очень неосторожными. Но я скорее думаю, что они уверены, что шифр не раскроет свой секрет легко. Ибо сообщение такое короткое, иначе я мог бы начать угадывать в нем метод. И все же, постоянно размышляя об этом, я могу разыграть Эдипа в этой конкретной загадке».

На лестнице послышались тяжелые шаги, на которых Ньютон объявил, что часовой вернулся и что он очень удивится, если Дэниел Мерсер будет сопровождать его. Мгновение спустя часовой вошел в контору Монетного двора и подтвердил подозрения моего хозяина, что Дэниела Мерсера нельзя найти во всем лондонском Тауэре.

«Мистер Эллис, — сказал Ньютон, — каким должен быть наш следующий план действий?»

-- Зачем, сэр, искать его по ночлегу. Что я уже отметил в записях о приеме на работу в Монетном дворе после того, как Скотч Робин и Джон Хантер назвали его вероятным виновником. Мерсер живет за рекой, в Саутварке.

Мы вышли из Тауэра около пяти часов и прошлись по Лондонскому мосту, хотя погода стояла не очень хорошая и все еще было очень холодно. Несмотря на ранний час, мы обнаружили, что мост уже переполнен людьми и их животными, направляющимися на рынок в Смитфилде, и нам пришлось проталкиваться через арки под высокими и сложными домами, из-за которых мост иногда больше походил на серию венецианских палаццо, чем единственная улица города через Темзу.

На южном конце моста, на Суррей-Шор, мы миновали пешеходный мост у Медвежьего сада, прошли вокруг Сент-Мэри-Овериес и возле таверны «Топор» между кожевенным магазином и курьером, потому что Саутварк был домом для всех различных кожевенных мастеров — мы нашли дом, в котором жил Дэниел Мерсер.

Хозяйка Мерсера, очень красивая женщина, позволила нам войти в дом, где сказала нам, что не видела мистера Мерсера со вчерашнего дня и теперь очень обеспокоена его продолжающимся отсутствием. Услышав это, мой хозяин притворился, что беспокоится за Мерсера, и, объяснив, что мы приехали специально из Монетного двора Его Величества, умолял осмотреть его комнаты, чтобы мы могли найти какой-нибудь ключ к его местонахождению и, возможно, тем самым удостовериться в том, что ущерб, нанесенный его личности, мы подозреваемые не были получены. На что миссис Аллен, ибо так звали эту женщину, сразу же впустила нас в квартиру мистера Мерсера, причем со слезами на глазах, так что я подумал, что они с Мерсером довольно близки.

В центре комнаты стоял стол, покрытый зеленым войлоком, рядом со стулом, на котором лежала красивая бобровая шапка, а в углу стояла неудобная на вид раскладушка, близнец той, на которой я спал в гостинице Грейс. . Такова жизнь холостяка. На столе лежало яйцо, меч и несколько сильно порванных книг, как будто писатель задел читателя, что я иногда и сам пытался сделать с плохой книгой.

— Вы допускали сюда кого-нибудь еще с тех пор, как в последний раз видели мистера Мерсера? — спросил Ньютон у миссис Аллен.

— Странно, что вы спрашиваете об этом, сэр, — сказала миссис Аллен. «Прошлой ночью я проснулся и подумал, что слышу кого-то здесь, но когда я пришел посмотреть, Мерсер ли это, никого не было. И комната выглядела так, как вы видите ее сейчас. Что было совсем не так, как хотел бы Мерсер, потому что он очень осторожный человек в своих привычках, сэр, и очень любит свои книги, так что он есть. Все это очень тревожно и странно для меня, сэр.

— Меч принадлежит мистеру Мерсеру? он спросил.

— Мне один меч кажется очень похожим на другой, сэр, — сказала миссис Аллен и, скрестив руки, словно боялась прикоснуться к нему, очень осмотрительно посмотрела на него. — Но я считаю, что Мерсер прав. Это был меч его отца.

«Зеленая скатерть. Вы признаете это?

— Никогда в жизни не видел его, сэр. И одному Богу известно, что делает на столе гусиное яйцо. Мерсер не выносил вкуса яиц.

— Вы запираете дверь на ночь, миссис Аллен?

«Всегда, сэр. Саутварк еще не «Челси».

— А у мистера Мерсера был ключ?

"Да сэр. Но у Мерсера никогда не было привычки давать его взаймы.

— А ваша дверь была заперта, когда вы встали сегодня утром?

"Да сэр. Так что я почти подумал, что мне, должно быть, приснилось, будто я кого-то здесь слышу. И все же я уверен, что Мерсер не порвал бы эти книги. Эти книги были его главным развлечением, сэр.

Ньютон кивнул. «Могу ли я попросить вас немного воды, миссис Аллен?»

«Воды, сэр? Вам не нужна вода, не таким холодным утром, как сегодня. Он слишком тяжелый, чтобы быть полезным для здоровья, и даст вам камень, если вы не будете осторожны. Мы можем сделать больше для таких джентльменов, как вы. Не возьмете ли вы немного хорошего ламбетского эля, сэр?

Ньютон сказал, что мы это сделаем, и с большим удовольствием, хотя мне было ясно, что, прося воды, его намерение состояло только в том, чтобы вывести женщину из комнаты Мерсера, чтобы он мог ее обыскать. Он продолжал это делать и все время комментировал внешний вид комнаты, который он находил очень интересным.

«Изумрудный стол, яйцо, меч, без сомнения, это еще одно послание», — сказал он.

Упоминание о мече побудило меня взять его в руки и осмотреть с той же разумной осторожностью, с какой сам Ньютон мог бы отнестись к этому вопросу. Он сам выдвинул ящик небольшого шкафа и осмотрел коробку со свечами, пока я размахивал рапирой в воздухе, как когда-то учил меня мистер Фигг, мой мастер фехтования. — Это итальянская рапира с чашеобразной рукоятью, — сказал я. «Хватка цвета слоновой кости. Рукоять с глубоким вырезом, хорошо пробита и украшена завитками листвы. Лезвие ромбовидного сечения подписано Золингеном, хотя имя мастера неразборчиво». Я попробовал край против большого пальца. «Острый тоже. Я должен сказать, что это джентльменский меч.

— Очень хорошо, — сказал Ньютон. — Если бы миссис Аллен не сказала нам, что меч принадлежит отцу Мерсера, мы бы теперь знали о нем все.

Ньютон, все еще задумчиво рассматривавший свечи, заметил мое разочарование и улыбнулся мне. — Ничего, мой дорогой юноша. Вы сказали нам одну вещь. Что Мерсер знавал дни и получше, чем это следует из его нынешних обстоятельств.

Я ждал, что он расскажет о свечах, но когда он этого не сделал, мое любопытство взяло верх надо мной, и я сам посмотрел на них. -- Они из пчелиного воска, -- сказал я. -- Я ожидал, что в Саутварке будут сальные свечи. Мерсер не был экономистом. Возможно, он не утратил вкуса к лучшей жизни».

«Вы все время совершенствуетесь», — сказал Ньютон.

«Но что они означают? Каково их значение?»

— Их значение? Ньютон поставил свечи в ящик стола и сказал: «Они для света».

"В том, что все?" Я заворчал, увидев, что он издевался надо мной.

"В том, что все?" Он улыбнулся самой чертовски высокомерной улыбкой. «Все вещи являются нам и познаются через свет. Если бы язычников не мучил страх перед тьмой, он не был бы ослеплен ложными богами, такими как Солнце и Луна, и он тоже мог бы научить нас поклоняться нашему истинному создателю и благодетелю, как это делали его предки при правительстве. Ноя и его сыновей, прежде чем они развратились. Я многое отдал, чтобы понять свет. Однажды я чуть не пожертвовал зрением одного глаза ради его экспериментального понимания. Я взял тупой кинжал и вставил его между глазом и костью как можно ближе к задней стороне глаза. И надавив концом на мой глаз, чтобы образовалась кривизна моего глаза, появилось несколько белых, темных и цветных кругов. Какие круги были самыми отчетливыми, когда я продолжал тереть глаза острием булавки; но если я держал глаз и булавку неподвижно, хотя я продолжал прижимать ее к глазу, тем не менее круги становились бледными и часто исчезали, пока я не возобновлял их, двигая глазом или булавкой.

«Свет — это все, мой дорогой друг. «Увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы». Как и всегда.

Миссис Аллен вернулась, за что я был благодарен, так как не очень хотел, чтобы мне проповедовали даже такие, как Ньютон. Ибо какой человек был готов рискнуть слепотой в поисках понимания? Она принесла две кружки эля, которые мы выпили, а затем попрощались, после чего я, немного подумав о ранних событиях этого дня, предположил Ньютону, что, возможно, те алхимические символы, которые он интерпретировал, были своего рода предупреждением тем, кто которые угрожали Сынам Искусства и их герметичному миру. На что Ньютон дал весьма туманный ответ:

«Мой дорогой юноша, алхимики ищут истину, а вся истина, как я уверен, вы согласитесь, исходит от Бога. Поэтому я не могу допустить, чтобы те, кто совершил убийство, были истинными философами».

«Почему же тогда, — сказал я, — если не истинные философы, то что из ложных? Мне кажется, что доктор Лав и граф Гаэтано вполне могли бы помыслить о таком злодействе. Те, кто готов извратить идеалы алхимии в своих собственных целях, возможно, относятся к тому типу людей, которые не уклонятся от убийства. Разве граф не угрожал вам?

«Все это было бахвальством, — сказал Ньютон. — Кроме того, они угрожали мне, а не бедному мистеру Кеннеди.

«И все же, когда мы впервые встретились с ними возле моего дома, — сказал я, настаивая на этом аргументе, — разве не мистер Кеннеди сопровождал их? И разве они, по их собственному признанию, недавно не прибыли из Львиной Башни? Обстоятельства, похоже, дают некоторые доказательства против них, хозяин. Возможно, у Кеннеди были какие-то личные дела с доктором Лавом и графом, из-за которых они на него обиделись.

«Возможно, — согласился Ньютон, — в том, что вы говорите, есть доля правды».

— Возможно, если бы их пригласили рассказать о том, где они были вчера вечером, они могли бы оправдать все подозрения.

«Я не думаю, что они будут расположены отвечать на любой вопрос, который я могу задать им», — сказал Ньютон.

Мы снова пересекли мост, где я купил немного хлеба и сыра, потому что был ужасно голоден. Ньютон не ел, потому что его пригласил на обед один из членов Королевского общества, что было одним из немногих способов быть в курсе его научной деятельности, поскольку он отказывался сам ходить на его собрания, пока оставался мистер Гук. живой.

— Вам лучше пойти со мной, — сказал Ньютон. — Так что не ешь слишком много. Мой друг держит превосходный стол, и я боюсь, что не отдам ему должного. Вы поможете исправить этот дефект в моих мужских частях.

— Ты хочешь меня или моего аппетита? сказал я.

"Оба."

Мы шли в Ньюгейт, где Ньютон жаловался на количество строительных работ, от которых страдает город; и он заметил, что с одним городом, добавленным к старому, скоро не останется никакой сельской местности, только Лондон, который быстро становится таким огромным мегаполисом, какой когда-либо существовал, к ужасу тех, кто жил там и был вынужден терпеть его грязь и всеобщее беззаконие; так что мне было ясно, как он совсем не любил города; и хотя он сказал мне, что устал от Кембриджа, я часто думал, что он тоскует по тишине и покою этого университетского городка.

Плохие вести ждали нас в Уите, потому что Джон Бернингем, подделавший золотые гинеи, был болен желудком и был готов умереть. Заключенных, ожидающих суда или наказания в Ньюгейте, было так много, что там можно было легко заболеть, а потом погибнуть, ибо ни один врач не ступил бы в это место. Но болезнь Бернингема была очень сильной и конвульсивной, что заставило моего хозяина заподозрить, что его отравили. И, допрошенный моим хозяином, отбраковка, охранявшая палату, в которой содержался бедняга Бернингем, заметила, что вскоре после визита его жены накануне вечером у него началась рвота.

«В высшей степени совпало», — сказал Ньютон, тщательно изучая содержимое бернингемовского писюна, как будто там можно было найти доказательство. «Возможно, она отравила его. Но мне кажется, есть быстрый способ доказать это, по крайней мере, к нашему собственному удовлетворению.

"Как?" — спросил я, сам заглядывая в горшок.

"Как? Это просто. Если миссис Бернингем оставила свою квартиру на Милк-стрит, то я ручаюсь, что она так же виновна, как Мессалина, и эта бедняжка точно отравлена.

«Я не могу поверить, что эта дама могла так поступить», — запротестовал я.

— Тогда мы скоро узнаем, кто из нас лучше понимает женщин, — сказал Ньютон и начал уходить.

— Но разве мы ничего не можем сделать для бедного Бернингема? — спросил я, задержавшись у грязной койки парня.

Ньютон хмыкнул и на мгновение задумался. Затем, достав из кармана шиллинг, он подозвал к себе девушку.

— Как тебя зовут, девочка?

— Салли, — сказала девушка.

Ньютон протянул ей шиллинг. — Еще один шиллинг, если вы будете заботиться об этом человеке так, как я вам говорю. К моему удивлению, Ньютон наклонился к камину и вынул кусок холодного угля, который затем разломил на мелкие пулулярные фрагменты. «Я хочу, чтобы вы заставили его проглотить столько кусочков угля, сколько он сможет съесть. Как в псалмах Давида. «Ибо я ел пепел, как хлеб, и смешивал питье мое с плачем». Он должен есть столько, сколько сможет, пока не умрет или пока не прекратятся судороги. Это ясно?»

Девушка молча кивнула, когда Бернингема снова охватил приступ рвоты, такой сильной, что я подумал, что его желудок вывалится изо рта.

-- Вероятно, для него уже слишком поздно, -- хладнокровно заметил Ньютон. «Но я читал, что уголь поглощает некоторые растительные яды. Потому что я думаю, что он должен быть на растительной основе, в его водах нет крови, и это иногда указывает на что-то вроде ртути, и в этом случае я должен порекомендовать ему кормить только яичным белком».

Ньютон кивнул, как будто только что вдруг вспомнил полезную информацию, которая была для него давно забыта. Это было его отличительной чертой. У меня всегда оставалось впечатление, что его ум был так же огромен, как большой загородный дом, с некоторыми комнатами, содержащими определенные вещи, которые были ему известны, но редко посещались, так что иногда он казался удивленным тем, какими знаниями он сам обладал. И я заметил это, когда мы шли по Чипсайду к Милк-стрит.

«Что касается меня, — ответил он, — мне кажется, что самое важное, чему я научился, это то, как мало я знаю. И иногда мне кажется, что я был всего лишь мальчиком, играющим на берегу моря, развлекающимся гладкими камушками или красивыми ракушками, в то время как великий океан истины лежит неоткрытым передо мной».

-- В этом деле еще многое остается нераскрытым, -- сказал я. -- Но, судя по всей нашей деятельности, у меня сложилось впечатление, что мы скоро обнаружим кое-что важное.

— Надеюсь, вы будете правы.

Что касается меня, то я мог бы жить очень счастливо, если бы не открытие, которое предстояло нам теперь, а именно: ни одна особа, подобная миссис Бернингем, или кто-нибудь, соответствующий ее описанию, не жил и никогда не жил в доме на Милк-стрит, где находилась карета Ньютона. высадил ее, но тридцать шесть часов назад.

«Теперь, когда я об этом думаю, я не могу вспомнить, чтобы она вообще прошла через парадную дверь», — признался Ньютон. «Вы должны восхищаться дерзостью нефрита».

Но осознание того, что она обманула нас, разочаровало меня, так как я питал большие надежды на ее невиновность в отравлении мужа, которые, казалось, подтверждались тем, что она вообще никогда не жила там.

— Кто бы мог подумать, что я лучше тебя разбираюсь в женщинах? ругал моего хозяина.

— Но отравить собственного мужа, — сказала я, качая головой. «Это совершенно бессовестно».

«Вот почему закон так смутно смотрит на это», — сказал Ньютон. — Это мелкая измена, и если ее поймают и докажут, что она убила его ядом, она сгорит за это.

-- Тогда я надеюсь, что ее никогда не поймают, -- сказал я. -- Ибо никто, и менее всего женщина, не должен постичь такую участь. Даже женщина, которая убивает своего мужа. Но почему? Зачем ей это делать?

«Потому что она знала, что мы следим за ее мужем. И надеется защитить кого-то, возможно, себя. Возможно, и другие». На мгновение он остался в раздумьях. — Те ребята, которых вы подозревали в нападении на нее возле Уита.

"Что насчет них?"

— Вы совершенно уверены, что они хотели причинить ей вред?

"Что ты имеешь в виду?"

— К тому времени, как я их увидел, ты уже с ними помолвился.

Я снял шляпу и смущенно почесал затылок. «Может быть, только их оружие и грубые голоса убедили меня, что они хотят ей зла. По правде говоря, я не могу припомнить, чтобы кто-нибудь из них наложил на нее руку».

— Я так и думал, — сказал Ньютон.

Мы вернулись в Тауэр, где нас сразу же вызвали в дом лорда-лейтенанта, выходящий окнами на Тауэр-Грин в тени колокольни. А в зале Совета, где, как говорили, Гая Фокса предали суду, лорд Лукас встретил нас с капитаном артиллерийского управления Морнеем и сказал, что мы должны адресовать любые вопросы, касающиеся смерти мистера Кеннеди, капитану, который, в соответствии с законом ему было приказано вызвать присяжных из восемнадцати человек из Тауэра, чтобы установить, была ли его смерть несчастным случаем или нет.

«Так как железо больше всего подвержено ржавчине, — сказал Ньютон, — я говорю вам, что это не было случайностью».

— А я говорю вам, что дело решит присяжный, — сказал лорд Лукас.

Но очевидное раздражение Ньютона быстро сменилось гневом, когда он узнал, что все восемнадцать человек, избранных в состав присяжных, уже были набраны из артиллерийского управления и что Монетный двор не будет представлен.

"Что?" — воскликнул он, будучи очень взволнованным. — Вы намерены добиться всего этого по-своему, лорд Лукас?

— Это дело нашей юрисдикции, а не вашей, — сказал капитан.

— И вы серьезно думаете, что его смерть могла быть случайной?

-- Доказательства убийства весьма косвенны, -- сказал капитан Морней, офицер с очень мертвенно-бледным видом, потому что лицо у него было совершенно белое, так что у меня возникло подозрение не в том, что он присыпал его пудрой, а в том, что он мог быть болен. Его глаза были самыми большими, какие я когда-либо видел у человека, и очень уклончивыми, в то время как его руки казались очень маленькими для человека его роста. Словом, все пропорции и вид его существа были так своеобразны и неточно сформированы, что, не будь его мундира, я принял бы его за поэта или за музыканта.

— Косвенно, да? фыркнул Ньютон. — А я полагаю, он сам связал себе руки?

«Пожалуйста, сэр, поправьте меня, если я ошибаюсь, но поскольку одна из рук мистера Кеннеди больше не была прикреплена к его телу, нет никаких доказательств того, что его руки вообще когда-либо были связаны».

«А кляп? А камень во рту? настаивал Ньютон. — Объясните их, если хотите.

«Человек может жевать палку, сэр, чтобы облегчить себе боль, если он знает, что его должен резать хирург. Я сам видел, как мужчины сосут мушкетные ядра, чтобы вместо питьевой воды плевать. Я даже видел, как мужчина завязывал себе глаза перед тем, как его застрелили».

«Дверь в Львиную башню была заперта снаружи», — сказал Ньютон.

-- Так сказал мистер Уодсворт, -- ответил лорд Лукас. -- Но что касается вас, сэр, я знаю его лучше, чем вы. Он самый невоздержанный, взбалмошный малый, который с такой же вероятностью забудет свою голову, как и место, где он оставил ключ. Это не первый раз, когда он пренебрегает своими обязанностями. И можете быть уверены, что он получит за это выговор.

— Вы предполагаете, что мистер Кеннеди мог покончить жизнь самоубийством? — спросил Ньютон с немалой досадой. «И таким ужасным образом? Ну, милорд, это нелепо.

— Не самоубийство, сэр, — сказал лорд Лукас. «Но всякому, кто когда-либо бывал в Бедламе, ясно, что люди, страдающие от свирепых помешательств, часто могут выколоть себе глаза и выколоть себе глаза. Возможно, они даже съедят льва».

«Мистер Кеннеди был не более сумасшедшим, чем мы с вами, — сказал Ньютон. — Почему же тогда я, по крайней мере, для вас, милорд Лукас, начинаю выказывать некоторые признаки заблуждения в этом вопросе. Вы тоже, капитан, если вы настаиваете на этом впечатлении.

Лорд Лукас усмехнулся своему презрению, но капитан Морней, который, как мне показалось, был ирландцем, похоже, несколько опешил от этого обвинения.

«Я уверен, что в том, что я сказал, нет ничего, что могло бы поставить меня в один ряд с человеком такого склада, — сказал он.

-- А теперь, джентльмены, -- сказал лорд Лукас, -- если вы все меня извините, у меня есть работа.

Но Ньютон уже поклонился и вышел из зала Совета. Капитан Морней и я последовали его примеру, и капитан почти извинился передо мной.

— Я уверен, что мне было бы очень жаль оскорбить этого джентльмена, — сказал он, кивая на фигуру моего господина впереди нас. — Потому что я считаю, что он очень умный человек.

-- Он знает то, чего, как я и не ожидал, должен знать любой человек, -- ответил я.

— Но ты же понимаешь, у меня есть приказы, и я должен выполнять свой долг. Я не вправе думать самостоятельно, мистер Эллис. Я уверен, что вы понимаете, что я имею в виду». На что он повернулся на каблуке своего сапога и пошел в направлении часовни.

Уловив своего хозяина, я сообщил об этом коротком обмене разговорами.

— Лорд Лукас хотел бы, чтобы мне помешали во всем, — сказал он. «Я думаю, что он бы встал на сторону французов, если бы я был их противником».

— Но почему он так тебя не любит?

— Он возненавидел бы любого, кому было поручено вести дела Монетного двора Его Величества. Как я уже говорил вам раньше. Эта Великая перечеканка выгнала гарнизон из Монетного двора, хотя и не по моей вине. Но я выдал всем Минтерам документ, защищающий их от банды прессы и от любых проявлений свободы Тауэра в отношении их личности, что очень возмущает Лукаса. Но мы еще сделаем из него дурака, мистер Эллис. Будьте уверены, сэр. Мы найдем способ выставить его настоящим идиотом.

Перед обедом я отправился в Королевскую скамью, чтобы навести справки у мистера Дефо, который захватил дом Мастера-рабочего в Тауэре. Поскольку он должен был жить среди нас на Монетном дворе, мой хозяин пожелал знать, что он за парень. И я обнаружил, что друг мистера Нила был случайным памфлетистом, которого также звали Даниэль де Фо и Даниэль Де Фу, и что он однажды был обанкротился на огромную сумму в семнадцать тысяч фунтов, из-за которой, до моего увидев его в суде, он был заключен во флот. До своего банкротства он был ливрейщиком мясной компании, членом Большого жюри Корнхилла и проектировщиком на нескольких предприятиях, ни одно из которых не преуспело. В настоящее время он был попечителем национальной лотереи, которой руководил Нил; но помимо этого он владел кирпичным двором в Тилбери и работал бухгалтером в комиссии по пошлинам на стекло, собирая налог на стаканы и бутылки, хотя и не налог на окна. Но он по-прежнему был должен много денег, так как основной долг оставался непогашенным, так что я удивлялся, как ему вообще разрешалось оставаться за пределами долговой тюрьмы, не говоря уже о работе на Нила.

Обо всем этом я рассказал Ньютону, когда мы встретились за ужином у здания York Buildings off the Strand, где жил его друг, мистер Сэмюэл Пепис из Королевского общества.

— Вы хорошо потрудились, — сказал Ньютон. «Я сам обнаружил, что он шпионит за мной, потому что я уверен, что он преследовал меня здесь сегодня».

"Шпион?" Инстинктивно я огляделся, но не увидел ни следа странного друга мистера Нила. — Вы уверены, сэр?

— Совершенно уверен, — ответил Ньютон. «Впервые я увидел его, когда вышел из кареты, чтобы оставить мистеру Тейлору в Темпле кое-какие показания. Он разговаривал с некоторыми шлюхами, которые туда ходят. Оттуда я пошел к греку и, выйдя оттуда только сейчас, чтобы прийти и встретить вас здесь, я снова увидел его. Что выходит за рамки всякого совпадения.

— С чего бы мистеру Нилу шпионить за вами, мастер?

Ньютон нетерпеливо покачал головой. — Нил — ничто, — сказал он. — Но за Нилом стоят влиятельные люди, которые могут захотеть дискредитировать меня. Лорд Годольфин и другие тори, которые ненавидят всех вигов, как лорд Монтегю, и их ставленников, как вы или я. Возможно, это объясняет, почему нашему мистеру Дефо разрешено оставаться вне долговой тюрьмы.

Ньютон взглянул на Йоркские здания, представляющие собой несколько современных домов, стоявших на месте большого дома, который когда-то принадлежал архиепископам Йорка.

— Было бы хорошо, если бы мистер Дефо не видел, как мы сюда вошли, — сказал он. «Ибо у моего друга мистера Пипса есть своя доля врагов-тори».

Итак, мы вошли на близлежащую Новую биржу и несколько минут самым бессистемным образом бродили по ее дорожкам и галереям, пока Ньютон не убедился, что мы потеряемся для любого, кто попытается следовать за нами.

В York Buildings наш хозяин жил так же комфортно, как и любой мужчина, которого я когда-либо видел. Это был чрезвычайно компанейский мужчина лет шестидесяти, бывший президент Королевского общества и до восшествия на престол короля Вильгельма, служивший секретарем Адмиралтейства. Он мне сразу понравился, потому что он принял меня очень радушно, как будто мы были давно знакомы. Мистер Пипс жил очень хорошо, но было также хорошо, что меня попросили воздать за стол этому джентльмену должное, потому что наш хозяин ел и пил почти так же мало, как и мой хозяин, объясняя это тем, что его беспокоит камень, который вынуждает его перестать есть и, в особенности, пить раньше, чем ему часто хотелось.

— А кто держит ваш дом в Тауэре, мистер Эллис? — спросил мистер Пипс. «Какая-нибудь симпатичная девка, я буду связан».

«Сэр, я пока не могу позволить себе слугу. Но я справляюсь достаточно хорошо. У меня прекрасный домик. Спасибо доктору».

— Да, я знаю одного. Действительно, я мало что знаю о Башне.

Затем мистер Пипс рассказал нам весьма любопытную историю, связанную с Башней.

«В декабре 1662 года я провел несколько дней, раскапывая сокровища в Тауэре, потому что ходили слухи, что сэр Джон Баркстед, когда он был лейтенантом Тауэра у Оливера Кромвеля, положил сумму в семь тысяч фунтов в масляную фиркин. , а потом спрятал где-то в Башне. Но поиски ни к чему не привели.

«Затем, вскоре после моей отставки из Адмиралтейства, в 1689 году, снова появились мои враги с целью добиться, чтобы я был безвозвратно устранен в любом правительственном учреждении. Я был заточен в Тауэре шесть долгих недель. Меня не держали взаперти, что дало мне возможность изучить записи Тауэра. Они хранятся в часовне Святого Иоанна в Белой башне. Там, к моему великому восхищению, я вскоре обнаружил, что Баркстед, повешенный в 1662 году, провел огромное количество времени, работая с записями Тауэра; и, в частности, с теми документами, которые касались тамплиеров.

«Тамплиеры были орденом монахов-воинов, обвиненных в еретических практиках французским Филиппом Четвертым; но обычно считалось, что король Филипп завидовал огромному богатству и влиянию Ордена и что обвинения были ложно сфабрикованы как предлог для ограбления Ордена. Многие тамплиеры были сожжены как еретики, но многим удалось бежать. Предполагалось, что восемнадцать галер с сокровищами тамплиеров отплыли из Ла-Рошели в 1307 году. Больше о кораблях ничего не было слышно.

«Были предприняты напряженные усилия, чтобы арестовать тех тамплиеров, которые прибыли в Англию, — продолжал мистер Пипс, — и многие из них были заключены в тюрьму в Тауэре. Говорят, что, опасаясь, что тайна их сокровищ может быть навсегда утеряна, тамплиеры составили карту, показывающую их местонахождение. Эта карта так и не была найдена, хотя существовал комментарий еврея, видевшего карту, в котором якобы описывалось сокровище и то, что было на карте.

«До того, как он пришел служить Содружеству, Баркстед был ювелиром на Стрэнде, в магазине, который он купил у евреев. Теперь я полагаю, что именно тогда он обнаружил существование того самого комментария и что, узнав о существовании тамплиерского сокровища, Баркстед сделал все, что было в его силах, чтобы стать лордом-лейтенантом Башни, с единственной целью найти сокровище для сам.

«Это была тайна, которую он ни с кем не делил, даже со своей любовницей, которая, тем не менее, что-то подозревала в его усердных усилиях с башенными записями, и, наконец, он сообщил ей, что в подвале колокольни зарыта большая сумма денег. И все же ни в одной из записей Баркстеда, которые до сих пор можно найти в записях Тауэра, не упоминается колокольня. Только Белая башня, где держали многих тамплиеров. Именно там Баркстед сосредоточил свои усилия».

— Вы сказали северо-восточная башня? заметил мой хозяин, нахмурившись. «До сравнительно недавнего времени королевский астроном, мистер Флемстид, под покровительством сэра Джонаса Мура, инспектора артиллерийских орудий, занимал эту северо-восточную башню как импровизированную обсерваторию».

-- Я убежден, -- сказал мистер Пипс, наслаждаясь собственной беседой, как я наслаждался его превосходным французским вином, -- что Флемстид и Мур искали что-то еще помимо звезд.

— Но на каком основании они проводили свои обыски? Я спросил. «Они нашли карту? Или комментарий?

«Сэр Джонас Мур был хорошим другом библиотекаря, — объяснил мистер Пипс. «Мур был официальным инспектором артиллерийского вооружения в Тауэре с 1669 года. Никто не знал Тауэр лучше, чем он. Я был хорошо знаком с Муром до его смерти в 1679 году. Но я так и не узнал секрета его богатства, которое открылось ему в конце его жизни. Выяснилось, что деньги поступали из официального и неофициального вознаграждения, которое он получал за свою геодезическую работу в Танжере. Но я никогда не верил этому, потому что суммы денег были слишком велики.

«Когда в 1669 году Мур стал инспектором артиллерийских орудий, я уверен, что Уильям Прин, который был хранителем записей Башни, доверил ему кое-что из секрета сокровищ тамплиеров незадолго до своей смерти в том же году. Я также верю, что вскоре после этого Мур случайно наткнулся на небольшую часть сокровищ и провел последние десять лет своей жизни, пытаясь найти остальные с помощью Флемстида».

— Но, сэр, объясните, пожалуйста, — сказал я. — Я думал, ты сказал, что сокровища тамплиеров увезли в Шотландию.

«Это был всего лишь слух, что они отправились в Шотландию, и более вероятно, что часть сокровищ находилась в Лондоне в начале пятнадцатого века. После битвы при Тьюксбери в 1471 году Маргарита Анжуйская использовала сокровища, чтобы купить себе жизнь, а Ричард, герцог Глостерский, отвез их в свои родовые поместья в Гринвич-парке и спрятал их там».

— Гринвич-парк, — воскликнул Ньютон. — Господи, эта история — лучшее, что я когда-либо слышал, мистер Пипс. Вы предполагаете, что наша Королевская обсерватория в Гринвиче была выбрана из-за ее близости к какому-то закопанному сокровищу?

«Главным спонсором новой обсерватории был сэр Джонас Мур, — сказал мистер Пипс. «Именно Мур приобрел это место и вместе с главнокомандующим артиллерийского вооружения организовал строительство обсерватории на деньги, вырученные от продажи армейского излишков пороха в Портсмуте. Именно Мур позаботился о том, чтобы именно Флэмстид стал Королевским астрономом, и именно артиллерийское управление платило и продолжает платить ему жалованье».

— Вы подозреваете, что Флемстид все еще ищет сокровища? Я спросил.

-- Я в этом уверен, -- ответил мистер Пипс. — Так же, как я уверен, что он никогда не найдет его. Мур нашел лишь малую часть огромного сокровища, которое до сих пор осталось нетронутым. И это ведет ко второй части моей истории».

Ньютон жестоко рассмеялся. «Нет, сэр, клянусь, вы не можете больше развлекать меня, чем уже это сделали. Флэмстид играет сэра Персиваля в поисках Святого Грааля».

— На этот раз ты говоришь больше, чем знаешь. Мистер Пипс улыбнулся. «В 1682 году я посетил Шотландию с герцогом Йоркским, где познакомился с герцогом Атоллом. Это был его старший сын, лорд Мюррей, который выступил за короля Вильгельма и сражался с виконтом Данди в битве при Килликранки в 1689 году. Данди был убит, после чего Мюррей нашел большой крест Ордена Храма Сиона на шее мертвеца. У Мюррея была точнейшая копия креста, которую он недавно подарил мне на память. Вот почему я пригласил вас сюда сегодня, чтобы показать его вам.

Тут мистер Пипс достал из кармана своего пальто крест размером с человеческую ладонь, который передал на осмотр доктору Ньютону. Он оказался сделанным из серебра и был покрыт маркировкой, которая очень заинтересовала моего хозяина.

«Почему было решено, что это связано с Орденом Тамплиеров?»

— Потому что было известно, что Данди носил крест с таким именем. Я надеялся, что вы сумеете в этом разобраться, доктор, потому что обычно считалось, что эта соль является ключом к поиску сокровища.

— Отметины интересные, — признал мой хозяин. «Интересно, для чего эти крошечные дырочки? Вы говорите, что это точная копия оригинала?

— Точно, — сказал мистер Пипс.

Ньютон поднес крест к окну и что-то пробормотал себе под нос. — Как увлекательно, — наконец сказал он. «Это просто похоже на крест. На самом деле это совсем другое».

-- Но если это не крест, -- сказал мистер Пипс, -- тогда, скажите на милость, что это?

«Это созвездие звезд, — объяснил Ньютон. «Расположение этих отверстий, особенно трех отверстий в центре креста, указывает на то, что они наиболее характерны для Ориона, охотника и хозяина нашего зимнего неба. Это совершенно безошибочно».

Ньютон вернул крест мистеру Пипсу.

«Кроме этого, — сказал он, — я мало что могу вам сказать. Однако может случиться так, что расположение отверстий в сочетании с числами и символами, которые также появляются на нем, могут указывать положение на карте».

Мистер Пипс кивнул с большим видом изумления. — Нет, сэр, — сказал он. — Вы сказали мне больше, чем я когда-либо надеялся узнать.

— Я рад, что смог оказать вам небольшую услугу, — сказал Ньютон и слегка склонил голову перед мистером Пипсом.

«Это открытие укрепило мою решимость выяснить, как можно использовать крест для поиска сокровищ тамплиеров», — заявил наш хозяин.

— Тогда я желаю вам удачи в ваших начинаниях, — сказал Ньютон.

Вскоре после этого мы распрощались с мистером Пипсом и направились обратно в Башню.

-- Будь я проклят, если это не самая захватывающая история, которую я когда-либо слышал, -- сказал я.

«Несомненно, что у Башни много секретов, — признал Ньютон.

— Разве ради такого секрета не стоит убивать?

Ньютон промолчал.

«Сокровище в Башне. Да, в самом деле. Мощное побуждение к совершению убийства».

— Ты знаешь мою философию, Эллис, — сказал он. «Мы должны сделать наблюдение, прежде чем мы сможем выдвинуть гипотезу. А до тех пор я буду благодарен вам за то, что вы держите при себе свои праздные рассуждения.

Вернувшись в Тауэр, Ньютон объявил о намерении принести что-нибудь из моего дома; и поэтому я сопровождал его, чтобы отпереть дверь, это было моей привычкой после убийства мистера Кеннеди. Войдя в мой дом, Ньютон достал свой телескоп-рефлектор из того же деревянного ящика, в котором был его микроскоп, и поставил его на стол. Сам телескоп был намного меньше, чем я предполагал, не более шести дюймов в длину и был установлен на маленьком шаре, так что он напоминал своего рода миниатюрную пушку, которая могла бы разрушить стены детского игрушечного замка.

«Я хочу посмотреть вид с северо-восточной башни Белой Башни», — заявил он, вынося подзорную трубу за дверь.

Мы вошли в Белую башню и поднялись по парадной лестнице на третий этаж, где я зажег фонарь, а затем по узкой каменной лестнице в северо-восточную башню. Ньютон поставил свою подзорную трубу на стол у окна и, отрегулировав подзорную трубу на его постаменте, заглянул в маленькое отверстие наверху, так что он, казалось, смотрел вниз по корпусу подзорной трубы на полированное зеркало в его верхней части. база. И пока Ньютон наблюдал — я не знал, что именно, — я лениво ходил вокруг башни, как мог бы делать тот, кто сидел там в заточении.

Признаюсь, мои мысли были сосредоточены не на кровавом убийстве и не на сокровищах тамплиеров, а на мисс Бартон, ибо я не видел ее уже несколько дней, так что пребывание в башне Белой Башни послужило мне напоминанием о том, как Я был отделен от нее и, будучи отделен, не был счастлив, пока не увидел ее снова. Каждый час, что я не видел мисс Бартон, заставлял меня чувствовать, что я умираю; но, по правде говоря, смерть никогда не была далеко от моих мыслей, когда я был в Башне, потому что едва ли была аллея, стена, башня или башня, которые не рассказывали бы о жестоком убийстве или кровавой казни. , и поэтому я старался держать перед собой образ мисс Бартон, как какой-нибудь измученный священник-иезуит мог бы вызвать в воображении образ Пресвятой Девы Марии, чтобы облегчить свою боль.

— Что вы надеетесь увидеть? – наконец спросил я Ньютона.

— Орион, — просто сказал он.

— Это как-то связано с сокровищем?

— Это как-то связано с тем, что сказал мне мистер Пипс, а это совсем другое дело.

— А что это может быть?

Но он не ответил, поэтому я на какое-то время спустился на второй уровень и в часовню св. Иоанна Богослова, где надеялся развлечься, рассматривая полки с государственными документами в подражание мистеру Пепису и мистеру Баркстед, который когда-то искал там подсказки к зарытым сокровищам.

Было уже поздно, настоящего Хранителя Записей найти не удалось, и я бродил среди полок, расставленных за простыми каменными капителями внешних проходов. Об этих книгах и записях, которые я теперь решил тщательно изучить, когда у меня будет достаточно времени. Под галереей с трибунами стоял большой трапезный стол, на котором лежала раскрытая книга, которую я лениво просматривал. И при этом был очень удивлен, обнаружив экслибрис, на котором говорилось, что книга принадлежит библиотеке сэра Уолтера Рэли. Эта книга, которую я изучил из любви к переплету, была очень хороша и обеспокоила меня, так как содержала множество гравюр, некоторые из которых казались настолько непристойными, что я подумал, неужели эту книгу когда-либо читали в часовне. На одной картине жаба сосала обнаженную грудь женщины, а на другой обнаженная девушка стояла позади рыцаря в доспехах, призывая его на бой с огнем; третья картина изображала обнаженного мужчину, совокупляющегося с женщиной. Меня книга скорее оттолкнула, чем очаровала, потому что было что-то настолько дьявольское и порочное в содержащихся в ней картинках, что я удивлялся, как такой человек, как сэр Уолтер, мог владеть ею. И, вернувшись вскоре после этого в северо-восточную башню, я подумал упомянуть, что мне показалось неприличным оставлять такую книгу без дела, чтобы кто-нибудь мог ее изучить.

На этом Ньютон перестал смотреть в свою подзорную трубу и тотчас же проводил меня обратно на второй этаж, где в часовне он сам исследовал книгу.

«Майкл Майер из Германии был одним из величайших философов-отшельников, которые когда-либо жили», — заметил он, перелистывая толстые пергаментные страницы книги. «И эта книга, Бегущая Аталанта , — одна из великих книг по секретному искусству. Гравюры, против которых вы возражали, мистер Эллис, конечно, аллегоричны, и хотя они сами по себе трудны для понимания, они не служат неприличной цели, так что можете быть уверены на этот счет. Но она была открыта, говоришь?

Я кивнул.

«На какой странице?»

Я перелистывал страницы, пока не наткнулся на гравюру льва.

«В свете того, что случилось с мистером Кеннеди, — сказал он, — страница, открытая в «Зеленом льве», может показаться подозрительной».

— Там экслибрис, — сказал я, переворачивая страницы. — И я показал ему экслибрис Рэли.

Ньютон медленно кивнул. «Сэр Уолтер был заключен здесь тринадцать лет. С 1603 по 1616 год, когда он был освобожден, чтобы искупить свою вину, обнаружив золотой рудник в Гвиане. Но он этого не сделал, и по возвращении в Англию он снова был заключен в Тауэре до своей казни в 1618 году. В том же году, что и эта книга».

— Бедняга, — воскликнул я.

— Он заслуживает вашей жалости, и это правильно, потому что он был великим ученым и великим философом. Говорят, что он и Гарри Перси, граф-волшебник, будучи здравомыслящими, по возможности избегая любых гипотетических объяснений, проводили в этой самой Башне какие-то эксперименты в вопросах герметических, медицинских и научных. Таким образом, книга действительно может быть объяснена, но не тем, почему ее сейчас читают. Я обязательно спрошу хранителя записей, который просматривал эту книгу, когда увижу его в следующий раз. Возможно, это даст нам некоторое представление о том, кто мог убить бедного мистера Кеннеди.


В третьей главе

Майкл Майер, Беглецы Аталанты , 1618 г.

ЭТО ПОСЛАНИЕ, КОТОРОЕ МЫ СЛЫШАЛИ ОТ НЕГО И ЗАЯВЛЯЕМ ВАМ, ЧТО БОГ ЕСТЬ СВЕТ, И НЕТ В НЕМ ВООБЩЕ ТЬМЫ (ПЕРВОЕ ПОСЛАНИЕ ОТ ИОАННА 1:5).

Покинув Белую Башню, где Ньютон наблюдал Орион в свой телескоп, мы с ним вернулись в офис, где мы принялись обсуждать убийство бедного мистера Кеннеди и исчезновения Дэниела Мерсера и миссис Бернингем, об арестах которых теперь писал Ньютон. из ордеров.

— И все же я не думаю, что мы их найдем, — сказал он, передавая мне бумаги. "Миссис. Бернингем, скорее всего, уже на борту корабля. В то время как Дэниел Мерсер, скорее всего, мертв.

"Мертвый? Почему ты так говоришь?"

— Из-за сообщения, оставленного в его квартире. Те герметические ключи, которые мы нашли на столе, сказали мне почти то же самое. И потому что ничего из его собственного имущества не было отобрано. Новая бобровая шапка, лежавшая на стуле, стоила бы почти пять фунтов. Мужчина не оставляет такой шляпы, когда уходит куда-то по собственному желанию. Он больше не оставил бы хороший теплый плащ в такую холодную погоду.

Как обычно, логика рассуждений Ньютона была неотвратимой.

Я уже собирался предложить моему хозяину лечь спать, потому что было уже довольно поздно, когда раздался громкий стук в дверь, и старый Джон Рёттье вошел в контору Монетного двора.

Джон Ротье был одним из старинной семьи граверов Фландрии, которые работали на Монетном дворе после восстановления короля Карла. У него была странная ситуация: он был католиком, чьи братья Джозеф и Филипп ушли работать на монетные дворы Парижа и Брюсселя, и их заменили два сына Старого Джона, Джеймс и Норберт. Эти двое недавно бежали во Францию, а Джеймса обвинили в участии в предательском заговоре с целью убить короля Вильгельма. Все это оставило старика одного на Монетном дворе, вырезающего печати и заподозренного Артиллерийским управлением в предательстве из-за его религии и вероломной семьи. Но Ньютон любил его и достаточно доверял ему и относился к нему с той степенью уважения, которая подобает всякому, кто долгие годы служил обществу. Это был медлительный, уравновешенный человек, но мы тотчас же заметили, что он чем-то сильно взволнован.

— О, сэр, — воскликнул он. «Доктор Ньютон. Мистер Эллис. Произошла такая ужасная вещь. Убийство, сэр. Самое ужасное ужасное убийство. На монетном дворе, сэр. Я никогда не видел подобного. Тело, доктор. Реттье тяжело опустился на стул и смахнул с головы старинный парик. «Мертв, совсем мертв. И ужасно изувеченный, но это Дэниел Мерсер, в этом я уверен. Такого зрелища, сэр, я никогда не видел до этой ночи. Кто бы сделал такое? Кто, сэр? Это выше всего человечества».

-- Успокойтесь, мистер Рёттье, -- сказал доктор Ньютон. — Сделайте глубокий вдох, чтобы дать воздуху вашей крови, сэр.

Старый Рёттье кивнул и сделал, как ему было велено; и, глубоко вздохнув, он надел парик на голову так, что он стал похож на седло на спине свиньи, и, собравшись с мыслями, объяснил, что тело Дэниела Мерсера должно быть найдено на Монетном дворе, у подножия Салли. Портовая лестница.

Ньютон спокойно взял свою шляпу и плащ и зажег свечу в штормовом фонаре. — Кому еще вы рассказали об этом, мистер Рёттье?

— Никто, сэр. Я пришел сюда прямо с вечерней прогулки по Тауэру, сэр. Я не так хорошо сплю в эти дни. И я нахожу, что немного ночного воздуха помогает мне немного успокоиться.

«Тогда уютно, мистер Рёттье. Никому не рассказывай о том, что ты видел. По крайней мере, пока. Боюсь, эта новость сильно помешает перечеканке. И мы постараемся скрыть это от артиллерийского управления как можно дольше, чтобы они не подумали вмешаться. Давай, Эллис. Размешайте себя. У нас есть работа».

Мы вышли из конторы и пошли на север по Монетному двору, как будто шли ко мне домой, защищаясь от холодного ветра, который щипал нам лица, как острая бритва. Между моим собственным садом и флигелем, где Ньютон хранил кое-что из своего лабораторного оборудования, лестница Салли-Порт вела от Монетного двора к стенам Внутреннего отделения и Кирпичной башни, где теперь жил начальник артиллерийского вооружения.

Старый Рёттье не преувеличивал. В извилистом свете наших фонарей мы с учителем увидели такое зрелище, которым мог наслаждаться только сам Люцифер. У подножия лестницы, так что он выглядел так, будто в темноте оступился и упал, лежало тело Дэниела Мерсера. За исключением того, что его голова была аккуратно отрублена и теперь лежала на шее на одной из ступенек; и из этого были удалены два глаза, которые лежали на павлиньем перо всех вещей, которое само лежало рядом с флейтой. Пока на стене мелом были написаны буквы updrtbugpiahbvhjyjfnhzjt

Лицо Ньютона сияло в свете фонаря, как если бы оно было сделано из золота, а глаза его сияли, как два драгоценных камня, так что я мог легко видеть, как он, отнюдь не испытывая отвращения к ужасной картине, открывшейся перед нами, казался гораздо взволнован этим. И почти сразу же, как только он созерцал тело Мерсера, Ньютон пробормотал слово «Меркурий», так что у меня возникло опасение, что значение пера и флейты для него уже очевидно.

«Иди к себе домой, — сказал он мне, — и принеси ручку и бумагу. И принеси еще фонарь.

Дрожа — потому что убийство было совершено недалеко от того места, где я жил, и это наводило на меня страх, — я сделал то, что мне было велено. А когда я вернулся, Ньютон попросил меня тщательно переписать то, что было написано мелом на лестничной клетке, что я и сделал, как будто это были важные показания, а не бессмысленная мешанина букв, как я думал. Тем временем Ньютон поднялся наверх по лестнице и ходил туда-сюда между Кирпичной башней и Драгоценной башней; и, закончив переписывать, присоединился к нему на стене. Увидев, что два его фонаря низко опущены, чтобы он мог осматривать землю, я спросил его, что он ищет.

— Большое кровотечение, — сказал он. «Ибо без него невозможно обезглавить человека. А на лестнице его нет. Ни следа. Он выпрямился. «И здесь тоже. Мы должны вернуться вниз по лестнице на Минт-стрит и поискать там.

На улице тоже не было следов крови. Но Ньютон обратил пристальное внимание на следы колес на земле.

-- В последние полчаса какая-то телега доставила тяжелую ношу и опять уехала, -- заметил он. — Он прошел прямо рядом с этим местом.

Я смотрел на следы от колес, но почти ничего не мог различить из того, что мой хозяин, казалось, видел так ясно. "Почему ты так говоришь?"

«Полчаса назад прошел сильный ливень, который мог стереть эти следы. Обратите внимание, что следы, ведущие внутрь, намного глубже, чем пути, ведущие наружу, так что мы можем сделать вывод, что тележка, идущая внутрь, находилась под очень значительным весом. Поэтому ясно, что он был убит не здесь, а где-то в другом месте. Вероятно, его привезли сюда на телеге, а затем поставили на эту лестницу со всеми украшениями, которые мы сейчас видим перед собой. Сказав это, он поднес оба фонаря к обезглавленному телу Мерсера и самым тщательным образом осмотрел его и голову.

Мои собственные глаза непреодолимо притягивались к глазам бедного Мерсера и к павлиньим перьям, на которых они лежали, как жертвенное приношение.

— Это очень похоже на историю с Аргусом, — заметил я с немалой робостью, опасаясь презрительного смеха Ньютона. Вместо этого он поднял голову и улыбнулся мне.

«Делайте, молитесь, продолжайте», — призывал он.

— Аргус, убитый Меркурием, — объяснил я. «По наущению Юпитера. Ибо именно многоглазый Аргус охранял Ио, которая была объектом вожделения Юпитера, но которую Юнона превратила в корову». Увидев ободряющий кивок Ньютона, я продолжил свою классическую интерпретацию этой сцены убийства. «Меркурий играл на своей флейте, так что Аргус действительно заснул, и пока он спал, Меркурий убил его и похитил Ио. Это может объяснить флейту, мастер.

— Хорошо, — сказал Ньютон. — А перо?

«Я не могу объяснить это».

"Независимо от того. Он герметичен и не может быть легко истолкован тем, кто не является адептом. Знание тайного искусства сродни мастерству в музыке. Смерть гигантского Аргуса — это темная материя или чернота, ибо аргос по-гречески означает сияющий или белый. Его сто глаз устремлены на хвост птицы Юноны. Что объясняет павлинье перо. Павлинье перо также является эмблемой сглаза и считается несчастливым».

«Это определенно было для бедного мистера Мерсера», — сказал я, хотя и думал, что меня не слишком просветило герметическое объяснение Ньютона. По правде говоря, я был очень обеспокоен совпадением, которое я мог видеть: вид выколотых глаз Мерсера побудил меня вспомнить нападение, которое мистер Твистлтон произвел на моих собственных глазах вскоре после того, как я жил в доме Стража; и, подумав, что теперь это дело кажется более актуальным, чем в последнее время, я упомянул об обстоятельствах нападения Ньютону, который вздохнул в крайнем раздражении.

-- Удивляюсь, что вы не додумались заговорить со мной об этом раньше, -- заметил он. — Разве убийство мистера Кеннеди не дало вам повода для беспокойства, что убийца мог быть каким-нибудь сумасшедшим?

— Признаюсь, что нет, — сказал я. — По правде говоря, с тех пор мистер Твистлтон, кажется, стал немного меньше тревожиться, иначе мне следовало бы упомянуть об этом раньше.

— Есть что-нибудь еще, о чем вы, возможно, упустили сообщить мне? — спросил Ньютон. — Может быть, человек с окровавленным топором? Или павлина без хвоста, которого ты видел?»

«Теперь, если подумать, есть кое-что», — сказал я. — Еще кое-что о мистере Твистлтоне.

«Это несчастье острого ума», — простонал Ньютон. «Чтобы быть притупленным на остроумии других».

— Прошу прощения, сэр, но я помню, как, когда я ударил мистера Эмброуза в Каменной кухне, он упал на мистера Твистлтона и швырнул на пол бумагу. И только что я вспомнил, как в то время мистер Твистлтон занимался чтением своего рода запутанного алфавита букв. Очень похоже на ту, что на этой стене. И в письме, которое мы нашли на теле мистера Кеннеди.

— Очень хорошо, что вы это помните, сэр, и поэтому я искренне прощаю ваше предыдущее упущение. Но мы еще подумаем об этом». Поглаживая павлинье перо, Ньютон на мгновение замолчал. «Я уже видел визуализацию этой истории», — сказал Ньютон. «В книге фламандского джентльмена по имени Барент Коенберс ван Хелпен. Она называлась L'Escalier des Sages, что означает «Лестница мудрецов», и представляет собой прекрасное философское произведение».

— Поэтому тело было помещено на этой лестнице? Это должна быть лестница к мудрецам?

-- Может быть, -- сказал Ньютон. — И все же я подозреваю, что близость дома Смотрителя, который вы сейчас занимаете, мой дорогой друг, тоже касается этого вопроса. Ибо зачем еще Мерсера убили в каком-то другом месте, а потом привезли сюда, если не для того, чтобы нас чему-то научить? Почти рассеянно Ньютон снял кусок соломы с жилета мертвеца, а затем еще один с его бриджей. «Но что именно это может быть, пока загадка».

— Мы в опасности?

«Там, где есть тайны, всегда есть опасности», — сказал Ньютон. «Даже Бог скрывает свои тайны от мудрых и благоразумных мира сего, и не всякий человек может приспособить свое понимание к откровению истины.

— Пойдем, — сказал он, и, сойдя с лестницы, мы вызвали часового из казарм Монетного двора, чтобы тот занялся телом Мерсера. Затем мы пошли обратно к конюшням Маниера. В конюшне Ньютон очень внимательно рассматривал тюки соломы, даже рыхлую солому, как будто, как какой-нибудь суровый египетский надзиратель, задавался вопросом, можно ли без нее сделать кирпичи. Наконец он, похоже, нашел то, что искал, а именно небольшое количество окровавленной соломы, хотя, по его словам, этого было недостаточно, чтобы опознать конюшню как место убийства.

«Очень вероятно, что это может помочь нам подтвердить, как транспортировали тело», — сказал он.

На всякий случай он также осмотрел солому в конюшнях контролера, но, не найдя там следов крови, мы пошли в кузницу, где артиллерийское управление держало несколько своих лошадей.

Мистер Сильвестр, который был кузнецом, был самым плутовским малым. У него были черные свинские глаза, свирепый разрез рта, хвастливый голос и манеры, почти не отличавшиеся от воинственности. Он был похож на свинью, взбесившейся и отяжелевшей от того, что ее откармливали на корабельной мачте. Следуя за Ньютоном по поводу конюшни, Сильвестр, который все еще не знал об убийстве Дэниела Мерсера, спросил его, что, по его мнению, он делает.

— Скажите, мистер Сильвестр, на что это похоже? — ответил Ньютон. «Конечно, я проверяю качество вашей соломы».

— С моей соломинкой все в порядке, доктор Ньютон. Это не сыро. Это не плесень.

— Но откуда оно? — спросил Ньютон.

— Каждое утро из собственного амбара Артиллерии на полях Кок-энд-Пай. Я бы не позволил своим лошадям есть что-то нехорошее. И я хотел бы встретить человека, который говорит другое».

— Я видел все, что мне нужно было увидеть, — сказал Ньютон. «Спасибо, мистер Сильвестр, вы мне очень помогли.

«Вот он прямо-таки короткохвостый», — сказал он о Сильвестре, когда мы вернулись в конюшню Денщика, где нашли небольшое количество окровавленной соломы. «Всегда готов нагадить на кого-нибудь».

На Монетном дворе было двенадцать лошадей. На каждый из двух прокатных станов было назначено по шесть лошадей, причем четыре лошади были запряжены в кабестан, который приводил в движение простые шестерни, вращавшие два горизонтальных железных цилиндра, расположенных на верхнем этаже. Здесь галтели из золота и серебра пропускались между валками до тех пор, пока они не становились достаточно тонкими, чтобы можно было резать заготовки. Это была тяжелая работа для лошадей, но о них хорошо заботились два конюха, одного из которых, мистера Адама, Ньютон подробно расспросил о его соломе.

«Во сколько вам привозят солому из амбара на полях Кок и Пай?»

Мистер Адам, который в целом относился к Ньютону более уважительно, тотчас же снял шапку, как только с ним заговорили, обнажив макушку, которая была сильно покрыта оспой, так что она походила на шахматную доску.

— Ну, сэр, оттуда поставляются боеприпасы, а не Монетный двор. Наша солома поступает в основном из Мур-Филдс. Все, что у нас есть, отделено от артиллерийского вооружения, так что вы могли бы подумать, что они были Францией, а мы были Англией, что не так уж далеко от истины, поскольку в этом лондонском Тауэре так много гугенотов.

— Понятно, — сказал Ньютон. «А когда привозят солому и комбикорм?»

«Всегда, сэр. Из-за того, что лошади — самые важные существа в этом месте, без которых их хорошо кормить и правильно поить, Монетный двор остановился бы, сэр. Или вообще не стал бы молоть, если ты понимаешь, о чем я.

— Очень хорошо, — терпеливо сказал Ньютон. «Тогда скажите мне, мистер Адам, когда вам доставили последнюю повозку? А кем?"

— Было около шести часов, сэр. Я услышал колокол из часовни. Но что касается того, кто его доставил, сэр, я действительно не могу сказать, кто он такой, поскольку я уверен, что никогда не видел его раньше. Не то, чтобы это было так уж необычно. К нам приходят и уходят всякие, и в любое время ночи.

Мы вышли из конюшен не очень просветленными; и увидев свечу в окне дома Учителя, Ньютон подумал осведомиться у мистера Дефо, не видел ли он или не слышал ничего дурного. Но после его стука дверь Мастера открыл не мистер Дефо, а сам мистер Нил; и более того, нам было хорошо видно четверых мужчин, сидевших вокруг обеденного стола, и все они курили трубки, так что в комнате воняло, как на голландской барже. Это были мистер Дефо, мистер Гук, научный противник Доктора, а также граф Гаэтано и доктор Лав, два жулика, пытавшиеся обмануть моего хозяина своей мошеннической трансмутацией золота.

Еще несколько часовых пробежали мимо, направляясь к лестнице Салли Порт, что выглядело так, будто дверь конюшни закрылась после того, как коня украли; Увидев их, мистер Нил вышел на улицу.

— Что означает этот переполох, доктор? он спросил. — Есть ли пожар?

«Нет, сэр, еще одно убийство», — ответил Ньютон. «Один из граверов. Мистера Мерсера нашли мертвым на лестнице Салли Порт.

— Виновник известен?

— Еще нет, — сказал Ньютон. «Я постучал в эту дверь в надежде, что мистер Дефо мог что-то увидеть или услышать».

Господин Дефо, подойдя к двери, покачал головой. «Мы ничего не слышали».

Мастер посмотрел на мистера Дефо, а затем на других мужчин, застывших вокруг стола, и испускал вид тайной и зловещей интриги, как собака испускает запах мяса.

— Подумать только, пока мы играли в карты, в нескольких ярдах от этой двери произошло убийство, — сказал мистер Нил. «Это бессовестно».

— Это действительно так, мистер Нил, — сказал Ньютон. — Но я полагаю, что держу дело в своих руках. Следствие уже ведется».

Нил покачал головой. «Это мало что облегчит перечеканку», — сказал он. «Это наверняка нарушит работу Монетного двора».

«Это также моя первая забота», — сказал Ньютон. — Именно поэтому я взял на себя ответственность за это дело. Я уверен, что мы скоро поймаем этого злодея».

— Что ж, в таком случае я передаю это дело вам, доктор. и самое веселое, потому что мой желудок так брезглив и водянист, что я не могу вынести вида трупа. Спокойной ночи, надзиратель.

— Спокойной ночи, Мастер.

Когда мистер Нил закрыл дверь, Ньютон посмотрел на меня и многозначительно поднял брови. — Это, — сказал он тихо, — симпатичная кучка жуликов, и это не ошибка.

— Но почему вы не предупредили мистера Нила о докторе Лав и графе Гаэтано? Я спросил.

«Сейчас для этого едва ли время, — сказал Ньютон. — У нас есть данные, которые необходимо срочно собрать; и только из этого возникнет знание того, что здесь произошло. Кроме того, по вонючему туману табачного дыма в этой комнате мне было ясно, что дверь Учителя давно не открывалась. Следовательно, никто из них не мог оставить здесь тело Мерсера.

Отойдя от двери Мастера, Ньютон взглянул на внешние валы, которые возвышались над домом Королевского клерка, домом Мастера и моим собственным домом напротив, и увидел, как один из часовых артиллерийской службы хладнокровно прошел вдоль стены.

«Кто бы ни стоял на этой стене в шесть часов, он мог видеть телегу с сеном, остановившуюся перед лестницей Салли Порт», — сказал он. «Это было то же самое время, когда мы были в Белой башне, потому что я помню, как посмотрел на часы, прежде чем начать свои наблюдения».

— Почему бы не спросить его? — сказал я, указывая на часового на стене.

«Потому что не он был на страже», — ответил Ньютон с уверенностью, удивившей меня.

— Но он наверняка знает имя человека, которого сменил, — сказал я, принимая слова своего хозяина о личности часового. — Не следует ли нам спросить его сейчас, прежде чем лорд Лукас будет проинформирован?

— Вы правы, — сказал Ньютон. — Лорд Лукас только попытается помешать нашим расследованиям и работе Монетного двора. Он муха в коровьем дерьме, возомнившая себя королем».

Мы подошли к внешнему пандусу, где холодный ветер сорвал мою шляпу, так что мне пришлось гнаться за ней, чтобы она не улетела через стену и не попала в ров.

«Посмотри-ка сюда», — сказал часовой, немного удивленный нашим присутствием. «Плохая ночь для осмотра достопримечательностей, джентльмены. Лучше держите шляпу в руке, сэр, если, конечно, вы не собираетесь подарить ее луне.

"Как вас зовут?" — спросил мой господин.

— Марк, сэр, — медленно произнес мужчина, его глаза забегали по сторонам, как будто он не совсем был в этом уверен. «Марк Гилберт».

Вблизи он выглядел довольно маленьким для солдата и несколько сутулым, хотя его лицо и манеры казались достаточно настороженными.

— Итак, мистер Гилберт, сегодня ночью на Монетном дворе было обнаружено тело убитого с особой жестокостью.

Гилберт бросил взгляд через стену, прежде чем сплюнуть в Монетный двор.

«И крайне важно, чтобы я расспросил всех, кто мог что-то видеть о том, что произошло там сегодня ночью».

— Я не видел ничего необычного, сэр, — сказал Гилберт. — С тех пор, как я пришел на дежурство.

— А когда это было?

Прежде чем ответить, Гилберт снова сплюнул, так что у меня возникло опасение, что он сплюнул, чтобы расшевелить свои размышления.

— Пять часов, сэр, — сказал он.

«И все же с тех пор вы больше не ходили по этой стене в своем ритме», — сказал Ньютон. — Разве сержант Рохан и майор Морней тоже не стояли здесь какое-то время?

Гилберт нахмурился, что Ньютон должен это знать. — Сержант Рохан заменил меня на полчаса, сэр. Это правда. Но я не видел ни одного офицера.

— Но почему сержант Рохан вообще заменил вас? Ведь не принято, чтобы сержант сменял рядового солдата?

— Верно, сэр. Я не могу сказать, почему он это сделал. И все же я был очень благодарен, потому что так холодно, сэр. В то время я думал, что это может быть причиной, сэр. А Рохан — хороший выбор для француза.

— Сержант Рохан — гугенот?

"Да сэр."

— Ты так говоришь? Ньютон кое-как прошел вдоль стены, оставив меня с Гилбертом.

— Кого тогда убили? он спросил меня.

— Дэниел Мерсер, — ответил я.

— Нет, — сказал Гилберт. «Дэнни Мерсер? Для Минтера он был неплох. Но убит, говоришь?

-- Может быть, -- сказал я, потому что не видел смысла тревожить парня, и, по правде говоря, я наблюдал за своим хозяином более внимательно, чем слушал Марка Гилберта. Ньютон прошел вдоль крепостного вала на восток до Латунной горы и обратно, останавливаясь только для того, чтобы поднять что-то со стены под ногами.

— Пойдем, — сказал он, проходя мимо меня на обратном пути к лестнице. "Быстро. Мы торопимся. Спасибо, мистер Гилберт.

Затем мы направились к Бауордской башне, которая была входом в Башню, где Ньютон расспросил привратника, который подтвердил, что, если у человека не было меча или пистолета, обыски тех, кто входил в замок, не производились; и что кареты и повозки не обыскивались до отъезда на случай, если, подобно капитану Бладу, они попытаются украсть королевские драгоценности. Из этого объяснения было достаточно ясно, что было бы несложно перевезти обезглавленный труп в Монетный двор в телеге с сеном.

Оттуда мы прошли по Уотер-лейн и, войдя во внутреннюю палату, направились к Большому складу, где, как сообщил нам портье, может находиться сержант Рохан. Когда мы приблизились к Королевской часовне Святого Петра ад Винкулы, мы увидели двух мужчин, приближающихся к нам в темноте, в которых мы только недавно узнали сержанта Рохана и майора Морнея.

— Доктор Ньютон? — сказал Морней. «Что означает этот слух? Сообщается, что найдено еще одно тело.

— Да, майор. Дэниел Мерсер. На монетном дворе».

— Мерсер? — сказал Морней. «Я не думаю, что знал его. Он был одним из ваших, доктор?

— Да, майор, — сказал Ньютон. — Он был одним из граверов.

-- Это очень досадно, -- сказал Морней.

— Да, и для меня тоже, который должен исследовать это в соответствии с моими собственными суждениями.

— Лорда Лукаса нужно держать в курсе.

«И он будет», — признал Ньютон. — Но только тогда, когда я поверю, что знаю достаточно, чтобы не тратить впустую драгоценное время Его Светлости. У него большие дела, осмелюсь сказать, большие дела.

-- Да, совершенно определенно, -- согласился майор Морней с некоторой неуверенностью.

— Но, может быть, вы с сержантом поможете мне ускорить мои расследования в одном небольшом вопросе, потому что вы могли что-то увидеть, когда вы оба встретились сегодня вечером на Латунной горе. Примерно в то же время тело Мерсера оставили на лестнице Салли Порт.

— Вы ошибаетесь, доктор, — сказал майор. — Мы не были на Латунной горе.

Ньютон улыбнулся своей самой ледяной улыбкой. «Мир любит быть обманутым». Он снял шляпу и, громко вздохнув, уставился в усыпанное звездами небо. — Но я не доверяю облику мира, майор Морней. И я не хочу быть обманутым, когда у меня есть показания моих собственных чувств, на которые можно положиться. Итак, я повторяю еще раз, вы и сержант Рохан встретились на Брасс-Маунт, и я прошу вас сообщить мне, не видели ли вы чего-нибудь неподобающего под вами на Минт-стрит.

— Мне пора, — сухо сказал майор. — У меня нет свободного времени, чтобы отвлекаться на ваш разговор, доктор Ньютон. Вы получили мой ответ, сэр.

— Прежде чем вы уйдете, майор, — сказал Ньютон, — не могли бы вы вернуть пряжку вашего ремня?

Майор потянулся к пряжке своего портупеи и, обнаружив ее пропавшей, ахнул, увидев, что Ньютон держит ее, как монету фокусника, в протянутой руке.

— Серебро, не так ли? — спросил Ньютон.

— Как вы к этому пришли, сэр? — спросил он, забирая его из руки Ньютона.

— Я нашел его на внешнем пандусе, — сказал Ньютон. «Близко к Латунной горе. Я полагаю, что он упал с твоего ремня, когда сержант Рохан ударил тебя по земле, а затем снова поднял на ноги.

— Не может быть, чтобы нас заметили, — прошептал майор Морней.

— Скажите, майор, в армии принято, чтобы сержанты безнаказанно били своих офицеров?

— Я думаю, вы ошибаетесь, сэр, — сказал сержант Рохан. — Я не ударил ни одного офицера.

— Полагаю, вы больше ему не угрожали.

— Это было личное дело, — сказал Морней. «Между двумя джентльменами».

— Нет, сэр, между офицером и сержантом. Скажите, майор, у вас все еще есть письмо, которое дал вам сержант?

"Письмо?"

— И вы, сержант. У вас все еще есть гинея майора?

— Какой ты мужчина? — спросил Рохан, очень взволнованный, как будто он почти поверил, что это какое-то колдовство, что Ньютон так много знает об их делах.

«Я человек, который много видит и больше понимает», — сказал Ньютон. — Подумайте об этом, когда в следующий раз вы с майором Морнеем будете обсуждать ваше скрытое дело. Вы об этом спорили? Самая сокровенная из тайн?

— Я не понимаю, что вы имеете в виду, сэр, — ответил сержант Рохан.

«Я не могу себе представить, чтобы вы могли ошибиться со мной. Я был достаточно прост. Даже для француза понять.

— Я не буду больше отчитываться о своих действиях, сэр, — сказал сержант.

«Теперь вам поможет только наглость», — сказал Ньютон.

— Пойдемте, сэр, — сказал Рохан Морнею. — Пойдемте, а то этот джентльмен окажется настолько глуп, чтобы прямо в глаза назвать меня лжецом. После чего два солдата ушли к Кровавой Башне, оставив меня почти таким же удивленным, как и они сами.

Ньютон смотрел на их отступление с чем-то вроде восторга, потирая руки. «Я думаю, что я, так сказать, отправил медведя в яму».

— Но разумно ли было, доктор, так провоцировать их? Я спросил его. — С двумя убийствами, совершенными здесь или поблизости?

— Три, — сказал Ньютон. «Давайте не будем забывать мистера Мейси».

— И разве вы не советовали мне быть осторожным из опасения, что это может помешать перечеканке? Или, может быть, что-нибудь похуже?»

— Боюсь, для этого слишком поздно. Ущерб нанесен. И последние полчаса я думал о том, что этот убийца наверняка намеревался нарушить перечеканку.

«Когда это станет известно, возможно, Минтеры будут слишком напуганы, чтобы приходить в Башню».

«Действительно, это так. Я поговорю с мистером Холлом и посоветую ему увеличить заработную плату минтеров, чтобы учесть их опасения.

Ньютон оглянулся на две удаляющиеся фигуры Рохана и Морнея.

— Но я думаю, что этих двоих следует спровоцировать, потому что они слишком заговорщики. Как Брут и Кассий. Возможно, теперь они каким-то образом раскроют свой замысел, потому что в этой Башне наверняка есть какая-то великая тайна.

«Но, Мастер, как ты вообще узнал об этих вещах? Их аргумент. Пряжка. Письмо. Я думаю, что они должны были заподозрить вас в каком-то колдовстве.

«Это было всего лишь волшебство двух полированных медных пластин», — сказал Ньютон. «Одна выпуклая, другая вогнутая и заточены очень точно друг к другу».

— Телескоп, — воскликнул я. "Конечно. Вы видели их с северо-восточной башни Белой Башни.

— Именно так, — признал Ньютон. «Я видел, как они, как я сказал, спорили очень бурно, так что я был удивлен, увидев их снова, очень примирившихся. Если мне что-то ясно в этом темном деле, так это то, что сержант Рохан знает что-то, что держит майора Морнея в его рабстве, иначе его следовало бы арестовать и выпороть за нанесение удара по офицеру. Я должен допросить их обоих снова и по отдельности.

— Был момент, когда, клянусь, я думал, что сержант тебя ударит. Я думал, что должен поговорить с ним с помощью своего меча.

— Я очень рад, что вы оба рядом, — сказал Ньютон. «Особенно в таком холодном и темном месте, как это. Ведь человек может подумать, что сошел в ад. Мы должны узнать больше о сержанте Рохане и майоре Морнее. Это будет твоей первой заботой.

Мы пошли обратно к Монетному двору, где обнаружили, что ночная смена рабочих Монетного двора уже собралась на улице перед конторой смотрителя и теперь громко заявляла о своем мнении, что Монетный двор не является безопасным местом для работы, и что, война во Франции или нет, Великая перечеканка короля может быть повешена.

«Нас всех убьют, если мы останемся здесь дольше», — сказал один из них. «Что касается лорда Лукаса и его общих провокаций против нас, минтеров, а теперь и этих ужасных убийств, это больше не подходящее место для работы богобоязненных людей».

«Мы должны пресечь это в зародыше, — пробормотал Ньютон, — иначе война будет проиграна из-за отсутствия денег для оплаты королевских войск».

Ньютон терпеливо выслушивал их возражения; и, наконец, он поднял руки, чтобы подавить всеобщий шум, и обратился к недовольным Минтерам.

— Послушайте меня, — взмолился он. — Вам следует опасаться французов больше, чем этого убийцу, потому что его скоро поймают, даю вам слово.

"Как?" — крикнул мужчина.

— Я поймаю его, — настаивал Ньютон. «Тем не менее, вполне уместно, чтобы вы получили надлежащую компенсацию за вашу неизменную преданность Великой Перечеканке перед лицом этих гнусных преступлений. Я поговорю с их светлостями и потребую, чтобы вы получили награду за вашу важную работу здесь. Любой человек, который останется работать, получит дополнительно пять гиней, когда эта великая работа будет завершена. Даже если мне придется заплатить за это благо из собственного кармана».

— Это включает дневную смену? — спросил другой.

— Включая дневную смену, — сказал Ньютон.

Минтеры переглянулись, кивнули в знак согласия, а затем постепенно вернулись к своим машинам, после чего Ньютон вздохнул с облегчением.

-- А магистр монетного двора все время играет в карты, -- сказал я. -- Я не думаю, что король может знать, какой вы у него верный слуга, доктор.

— Мы должны надеяться, что их светлости согласятся с вами, — улыбнулся Ньютон. «Иначе я сильно потеряю свой карман. У вас есть копия того, что было написано на стене лестницы Салли Порт?

Я передал Ньютону бумагу, которую он спрятал в рукав.

«Моей вечерней попыткой будет решить эту загадку, — сказал он, — потому что я не люблю, когда меня дразнят и дразнят из-за вещей, которые в своей основе являются математическими. Ибо я думаю, что в любом шифре частота гласных и согласных зависит от правил счисления, причем первые встречаются чаще, чем вторые».

Было ясно видно, что он наслаждался задачей, стоявшей перед ним, так же, как пророк Даниил мог бы наслаждаться открытием воли Бога Валтасару, когда пальцы человеческой руки писали на штукатурке стены в великом царском дворце. дворец. Со своей стороны, однако, я очень устал и, несмотря на близость к моему дому обезглавленного трупа и шумный шум Монетного двора, который теперь возобновился, я с нетерпением ждал своей постели.

Я проснулся, если так можно описать пробуждение, потому что почти не спал, движимый легкой лихорадкой. Но я попытался изобразить из себя стоика и, как обычно, явился в офис, где Ньютон сказал мне, что мы собираемся посетить Бедлам.

— Чтобы увидеть вашего друга, мистера Твистлтона. Расспросив о нем сегодня утром, я обнаружил, что прошлой ночью он был доставлен туда по приказу лорда Лукаса. После того, как тело Мерсера было обнаружено. Разве это не странно?

— Но вы надеетесь допросить этого человека?

"Почему нет?"

— Он сумасшедший, сэр.

«Природа редко дарует прочное и постоянное здравомыслие даже своим самым удачливым сыновьям. И если сумасшествие мистера Твистлтона таково, что заставляет его говорить все, что приходит ему в голову, тогда мы можем обнаружить, что способны сами управлять его мыслями.

Мы поехали на карете в Мурфилдс и Вифлеемский королевский госпиталь, великолепное здание, построенное по проекту того самого Роберта Гука, которого Ньютон считал своим великим научным соперником, и поэтому я ничуть не удивился, услышав, как мой учитель весьма пренебрежительно отозвался о форма и структура больницы.

«Только сумасшедший может сделать сумасшедший дом дворцом, — жаловался он. «Только Гук мог совершить такое мошенничество».

Но в адском интерьере Бедлама не было ничего роскошного.

Мы прошли через вход, по бокам которого стояли статуи Меланхолии и Безумия, словно какая-то ужасная Горгона смотрела в глаза двум безмозглым братьям, что, на мой взгляд, было лучшей судьбой, чем та, что лежала внутри, где все были крики и эхо смеха и такая ужасная картина человеческих страданий и отвратительной глупости, которая могла бы утешить только Вельзевула. И все же необузданные умы отправлялись туда, чтобы развлечь и развлечь несчастных обитателей Бедлама, многих из которых заковали в цепи и поместили в клетки, как животных в Львиной башне. На мой неискушенный взгляд — ибо я ничего не смыслил в уходе за сумасшедшими — царила атмосфера затянувшегося Тайбернского праздника, ибо царили жестокость и черствость, пьянство и отчаяние, не говоря уже о большом количестве шлюх, которые занимались своим ремеслом в больнице. среди приезжих. Короче говоря, картина представляла собой факсимиле мира в целом, разрозненного, наполненного ужасом и наслаждением, и такого, что заставило бы любого человека усомниться в существовании Бога на его Небесах.

Мы нашли мистера Твистлтона, бряцающего цепями и выпрашивающего милостыню за железной баррикадой. Его обнаженные плечи уже несли безошибочные следы кнута няньки, а те умственные способности, которыми он еще обладал, были сильно взволнованы шумом и гамом новой обстановки. И все же он сразу же узнал меня и поцеловал мою руку так, что я подумал, что он думает, что мы пришли забрать его обратно в относительно безопасную Башню.

— Как ваши глаза, мистер Эллис? — сразу спросил он меня.

— Многое выздоровело, мистер Твистлтон, спасибо.

«Я сожалею, что надул их. Только я не очень люблю, когда на меня смотрят. Я чувствую на себе взгляды людей, как некоторые мужчины чувствуют тепло солнца. Когда я напал на вас, я принял вас за другого джентльмена, который, как мне кажется, является доктором Ньютоном.

— Это я, мистер Твистлтон, — ласково сказал Ньютон и взял беднягу за руку. «Но скажите на милость, почему вы хотели выколоть мне глаза?»

«Мои собственные глаза не так хороши. Но ваши глаза, Доктор, самые горячие глаза, которые я когда-либо чувствовал. Как будто сам Бог смотрел мне в душу. Прошу прощения, ваша честь, мне жаль, что я так думаю, потому что теперь я вижу, что ваши глаза не так безжалостны, как я когда-то думал.

«Ты ищешь прощения? Если да, то я даю его вам бесплатно».

— Я вне всякого прощения, сэр. Я сделал ужасную вещь. Но я справедливо наказан, ибо, как видите, я совершенно не в своем уме. Даже мои ноги не слушаются моего ума, потому что я очень мало могу ходить».

— Что это за ужасный поступок ты сделал? — спросил я.

Мистер Твистлтон покачал головой. — Я не могу вспомнить, сэр, потому что я сошла с ума, чтобы забыть об этом. Но это было что-то ужасное, сэр. Потому что я никогда не перестаю слышать крики».

-- Мистер Твистлтон, -- сказал Ньютон, -- это вы убили мистера Мерсера?

«Дэнни Мерсер мертв? Нет, сэр. Не я».

— Или, может быть, мистер Кеннеди? Вы заперли его в Львиной башне?

— Не я, сэр. Я хороший протестант. Я ни на кого не держу зла, сэр. Даже католики. Даже французский король Людовик, который убил бы меня, если бы мог.

— Зачем ему убивать тебя?

— Чтобы сделать меня хорошим католиком, конечно.

— Ты знаешь секрет? — спросил Ньютон.

"Да сэр. Но я дал клятву никогда никому не открывать ее. И все же я бы сказал вам, сэр. Если бы я мог помнить то, что я никогда не должен раскрывать. «Бедняга улыбнулся. — Но я думаю, что это может коснуться оружия. Думаю, я был Оружейником.

— Может быть, это связано с алхимией?

«Алхимия?» Мистер Твистлтон выглядел озадаченным. "Нет, сэр. Единственным металлом, который я когда-либо вынимал из огня, были мушкетные ядра, которые я сделал сам. А настоящего золота я видел очень мало в своей жизни».

Ньютон развернул копию зашифрованного сообщения, которое мы обнаружили на стене лестницы Салли Порт рядом с телом Дэниела Мерсера. — Это что-нибудь значит для тебя? он спросил.

— О да, — сказал бедный сумасшедший. — Это очень много значит для меня, сэр. Спасибо. Вот, подожди минутку, кажется, у меня есть для тебя сообщение. И, обыскав карманы своих бриджей, он достал сильно сложенное письмо с загнутыми уголками и передал его Ньютону, который некоторое время изучал его, а затем дал мне увидеть, что оно содержит такой же запутанный алфавит букв, как и предыдущее. сообщения, которые мы обнаружили. Возможно, это было даже то самое письмо, которое читал мистер Твистлтон, когда я увидел его в «Каменной кухне».

— Но в чем смысл? — спросил Ньютон.

"Значение?" — повторил мистер Твистлтон. «Кровь, конечно. Кровь стоит за всем. Как только вы это поймете, вы поймете все, что произошло. В этом секрет. Вы должны это знать, сэр.

«Неужели еще предстоит пролить кровь?»

"Более? Ну, сэр, они едва начали, сэр. Мистер Твистлтон рассмеялся. «По моему мнению, нет. Впереди много убийств. Много крови. Ну вот так, видишь? Это зависит от того, будет ли мир или война». Он постучал по носу. «Больше этого я не могу сказать, потому что не знаю. Никто не знает, когда такое случается. Возможно, в скором. Возможно, нет. Может, вообще никогда. Кто может сказать? Но вы поможете, сэр. Вы поможете нам начать. Возможно, вы этого еще не знаете. Но ты будешь."

— Мистер Твистлтон, — мягко сказал Ньютон, — вы знаете, что означает фраза « танцевать красноречиво»?

Он покачал головой. "Нет, сэр. Это тоже секрет?

Я устало покачал ноющей головой и высвободил руку из все более крепкой хватки сумасшедшего. «Это настоящее безумие».

— Безумие, да, — сказал мистер Твистлтон. «Мы сведем всех в Лондоне с ума. А кто тогда вылечит?»

Увидев, что мы собираемся проститься с ним, мистер Твистлтон быстро заволновался: его настроение стало более неистовым, и меньше чем через минуту он уже бредил, и у него изо рта шла пена. Это казалось заразительным, потому что тут же другие сумасшедшие начали разглагольствовать и бесноваться, и вскоре они создали такой хор Pandemonium, который поднял бы ад в беспорядке, а сам сатана мог бы пожаловаться Стюарду на этот проклятый шум. Немедленно несколько нянь с кнутами набросились на обитателей, что было жалким зрелищем, и это побудило моего хозяина и меня быстро двинуться к выходу из Бедлама, стремясь убраться из этого гнойного воздуха.

Проходя через портик под меланхоличными глазами статуй мистера Сиббера, Ньютон покачал головой и вздохнул с облегчением.

«Больше всего я боюсь потерять рассудок», — сказал он. «Во время моего последнего года в Кембридже я заболел чумкой, которая сильно охватила мою голову и не давала мне спать в течение нескольких недель, так что мое мышление было сильно нарушено».

Эти симптомы становились мне все более знакомыми, поскольку моя лихорадка, казалось, ухудшалась; и все же я ничего не сказал моему хозяину, кроме как спросить, действительно ли человек может сойти с ума, увидев призрак, как сказал мне сержант Рохан.

— О привидении не может быть и речи, — сказал Ньютон. «У мистера Твистлтона оспа. Разве вы не видели язвы на его ногах? Вы могли бы также заметить его атрофированные глаза, его дрожащие губы и язык и его частичный паралич. Это наиболее симптоматично для прогрессирующего сифилиса».

— Я думаю, — сказал я слабым голосом, — что мне хотелось бы вымыть руки.

— О, на это нет времени, — сказал Ньютон. «Нам нужно сходить к шляпникам».

— Шляпники? Я устало вздохнул. — Если только вы не думаете приобрести себе новую шляпу, сэр, — хотя, должен признаться, я считаю вас наименее склонным к шляпам человеком, которого я когда-либо встречал, — с какой стати нам хотеть навещать каких-то шляпных мастеров?

На что Ньютон ответил: «Что? «Дал ли ты прекрасные крылья павлинам? или крылья и перья страусу?» И, увидев, что я нахмурился, добавил: «Иов, глава тридцать девятая, стих тринадцатый».

В карете Ньютон похлопал меня по ноге и, излучая некоторый восторг, показал мне письмо, которое дал ему мистер Твистлтон. To my tired eyes, the paper, which showed a familiar but disorderly mixture of letters— tqbtqeqhhnuquczrpsvxwkxfklevqtogkxzzlalcsulixpdmctz xlzlbizgtpajpdnfpadykforlfbpfoxlduyxwmilldsdlnriieoerx qxnuiaebpaaafyagfokseicrlexuxtjplttlcgvvmmuqluzgvyqs swncebkmyetybohlckuasyfkthyizmhzbkvzhydumtksrnpjl yxdloqmhnfyczeszrvepnbrvhyleedufuivdehfgdrwdeeuh mmonheybbiktaopigbojcxdgcuouvmnkibhvonxnlzsiefzw krrvsfdedzhmmnsheasgdtpyhriwqupnefiogzrirpmjpnqc dlnxqtpfydgmpluynicsbmkhwvsqtexgzidypjtndgizfkkmb kaoprtdsxyhlmwfflxxaeaklrdcsnnyuouflurtqtnnwzbxyjg wdkcwxylkiajmcykakxkhziqimunavbolltadvfwpfmgwcmz uszpdqaktiemptpcyvkeygeyffhskntduvnfykrshmorrvuok gnbuutclafcpnwwekrkcezaxbpluaezgt'edqwbypuufzqxdziifs kszrktncnuljdvfedpgnohprzdoosyskxshdkdgwktgqwtavd hrusmocxiipiyrlmwopohkdz

— не давало очевидного значения, но Ньютон заявил, что усмотрел ту же закономерность, которую он наблюдал в предыдущих сообщениях, обнаруженных нами.

— Но мистер Твистлтон — сумасшедший, — возразил я.

— Без вопросов, — согласился Ньютон.

— Тогда я не понимаю, почему вы так серьезно относитесь к его письму.

— По той простой причине, что мистер Твистлтон ее не писал.

— Но как ты можешь сказать?

«В течение нескольких лет я развлекался, пытаясь сделать вывод о характере, склонностях и способностях человека по особенностям его почерка», — объяснял Ньютон. «Можно даже определить состояние здоровья человека: например, не страдает ли он каким-нибудь дефектом глаз, не поражен ли он каким-нибудь параличом.

«Учитывая смелый сильный почерк этих писем и очевидное нездоровье мистера Твистлтона, очевидно, что автор этого послания был кем угодно, только не сумасшедшим. Есть еще один более тонкий момент, который заключается в том, что автор этого письма изучал латынь».

— Как ты это определяешь?

«Буквы а и е встречаются в закодированном тексте вместе три раза; и там, где они это делают, автор сообщения соблюдает обычай сталкивать их друг с другом как таковые. Это указывает на дифтонг, который представляет собой не что иное, как сочетание или сочетание гласных, и указывает на латинское произношение. Например, это показывает, что мы должны произносить C в слове Cæsar с твердой k . Поэтому я не сомневаюсь, что мы обнаружим, что автор этого послания был своего рода ученым, что исключило бы мистера Твистлтона, чье образование носило более рудиментарный характер.

— Но откуда ты это знаешь? Возможно, у него была какая-то латынь.

-- Разве ты не помнишь, как в ответ на все его бредни о войне и мире я спросил у него, что означает латинское темпы беллок?

"Да, конечно. «На войне и в мире». Вот почему вы спросили его об этом. Я поинтересовался."

"Он не знал. И это было не потому, что его ум расстроен, а потому, что он не знал. Следовательно, у него нет латыни. Ньютон вздохнул. — Ты сегодня очень скучный, Эллис. Ты совсем здоров? Вы не похожи на себя, сэр.

— Меня беспокоит головная боль, — сказал я. — Но со мной все будет в порядке, — добавил я, хотя мне действительно стало совсем плохо.

Мы прибыли в Пэлл-Мэлл, где щеголеватый Сэмюэл Тьюер, модистка-гугенот, смотрел на нас двоих, входящих в его магазин, как на парочку птиц Минервы, несомненно привыкших к более экзотическим павлинам, как безвкусный кавалер в его магазине, рассматривающий шляпу. с той же тщательностью и вниманием, с которыми мы с Ньютоном обращались бы с фальшивой монетой. Выслушав вопрос Ньютона о перьях, мистер Тьюер откинул крышку маленькой эмалированной табакерки, щипнул свои привередливые ноздри, а затем чихнул в ответ, что Джеймс Чейз, пернатый из Ковент-Гардена, снабдил его всей информацией. из страусиных и павлиньих перьев для своих шляп, будучи крупнейшим и лучшим поставщиком перьев в Лондоне.

Вскоре после прибытия в помещение мистера Чейза, представлявшее собой большой вольер со всевозможными утками, воронами, лебедями, гусями, цыплятами и несколькими павлинами, Ньютон достал длинное перо, которое он принес из Тауэра вместе с радужный глаз с голубым и бронзовым кольцом и, объяснив, что он прибыл по делу короля, продолжал так:

— Мне сказали, что вы — крупнейший поставщик экзотических перьев в Лондоне.

— Это правда, сэр. Я для перьев то же, что Вирджиния для табака или Ньюкасл для углей. Я снабжаю всех — кучеров, изготовителей ручек, мебельщиков, мастеров по изготовлению кроватей и модисток».

«Это перо голубого индийского павлина, не так ли?»

Мистер Чейз, высокий, худощавый и похожий на птицу мужчина, осмотрел перо, но ненадолго, прежде чем подтвердить, что Ньютон был прав.

"Да сэр. Это синий цвет, верно».

— Можете ли вы рассказать мне что-нибудь еще об этом?

— Никогда не был в шляпе, судя по ее виду, потому что она не подстрижена. Это достаточно редкая птица, павлин, хотя некоторые богатые люди любят его. Но у павлинов дурной нрав, сэр, и их нужно держать отдельно от других птиц. Кроме того, что это перо принадлежит одной из моих птиц, я мало что могу вам о нем рассказать, господа.

— Это одна из ваших птиц? повторил Ньютон. "Как вы можете сказать?"

— Ну, от аира, конечно. Мистер Чейз перевернул перо вверх дном, чтобы показать роговой конец ствола, на котором появилось единственное голубое пятно. — Все наши перья отмечены таким образом, — сказал он. «В знак качества. Будь то лебединое перо для письма или страусиное перо для женского головного убора».

— Возможно ли, чтобы вы знали, кому вы поставили именно это перо? — спросил Ньютон.

«Почти все мои павлиньи перья достаются мистеру Туэру или мадам Шере, которые оба французские модистки. Гугеноты, сэр. Они хорошо зарекомендовали себя в бизнесе по производству перьев. Иногда я продаю несколько дамам, которые хотят сделать свои собственные шляпы. Хотя и не очень часто. Мистер Туэр говорит, что есть много женщин, которые шьют платья, но мало кто хочет шить шляпки.

«На днях я продал кое-что новому покупателю. Человек, которого я никогда прежде не видел. Как его звали? Я не могу вспомнить. Но совсем не такой человек, чтобы быть шляпником.

— Можете ли вы вспомнить что-нибудь еще о нем? — спросил Ньютон.

Мистер Чейз на мгновение задумался, а затем сказал: «Он был похож на француза».

— Что, гугенот?

Мистер Чейз покачал головой. «Похоже, один. «Иностранное имя», — подумал я, хотя и не помню, что это было. Но, честно говоря, сэр, французы - это все иностранцы, которых я знаю. Я полагаю, что с тем же успехом он мог быть испанцем. Не то чтобы он говорил как иностранец. Нет, сэр, он говорил по-английски. И образованный тоже. Но зато некоторые из этих гугенотов parlez-vous неплохо владеют английским языком. Я имею в виду, вы бы подумали, что мистер Туэр англичанин, сэр.

-- Англичанин, своего рода, -- сказал Ньютон.

После того как мы распрощались с мистером Чейзом, доктор Ньютон посмотрел прямо на меня и сказал, что, по его мнению, мне не помешает чашка кофе; Итак, мы пошли в «Грецию», кофейню, которая пользовалась популярностью у членов Королевского общества. Вскоре после того, как мы прибыли и выпили свой кофе, который, казалось, на некоторое время оживил меня, подошел человек лет тридцати и сел рядом с нами. Я принял его за ученого, что было не так уж далеко от истины, поскольку он сам был членом Королевского общества и воспитателем детей герцога Бедфорда. Его акцент, казалось, выдавал его французское происхождение, хотя на самом деле он был швейцарским гугенотом.

Ньютон представил этого человека как Николаса Фатио де Дулье, и хотя мне сразу стало ясно, что когда-то они были близкими друзьями, мой хозяин выказал холодность по отношению к мистеру Фатио, что заставило меня заподозрить, что они поссорились и что теперь между ними было некоторое расстояние. между ними; а сам мистер Фатио смотрел на меня с таким недоверием, которое я бы назвал ревностью, если бы не подозрение, которое это могло вызвать против характера моего господина; потому что трудно было не заметить, что мистер Фатио был деликатным до женоподобного.

К этому времени я обнаружил, что у меня, в конце концов, нет особого аппетита к кофе, и густой дым в «Греке» никак не помогал мне избавиться от головокружения; следовательно, мое воспоминание о разговоре между моим господином и господином Фатио вряд ли можно назвать случайным. Но с самого начала было ясно, что мистер Фатио стремился вернуть себе часть прежней уверенности Ньютона.

— Я очень рад, что нашел вас здесь, доктор, — сказал он. — В противном случае я был бы вынужден написать вам и сообщить, что вчера в доме герцога меня разыскивал человек, чтобы расспросить о вас. Кажется, он сказал, что его зовут мистер Фоу.

— Я встречался с ним, — сказал Ньютон. — Мистер Нил представил нас на Монетном дворе.

— Мистер Нил, мастер?

"Одинаковый."

«Почему, это очень странно. Я узнал от мистера Робартеса в этой самой кофейне, что мистер Нил попросил Гука представить членам Королевского общества итальянского химика, графа Гаэтано. Говорят, что граф усовершенствовал метод превращения свинца в золото. Мистер Нил уже подтвердил чистоту трансмутированного золота графа, и для его представления обществу требуется только разрешение Гука.

— Вера, это хорошие новости, — сказал Ньютон. — Потому что граф — негодяй, и он может произвести трансмутацию не больше, чем ты можешь воскрешать мертвых, Фатио.

Господин Фатио ощетинился и на мгновение принял такой женственный вид, что, если бы держал веер в своей маленькой белой ручке, он бы дал нам бурю своим веером; и это могло бы мне понравиться, потому что вдруг я почувствовал такую нехватку свежего воздуха, как человек с недоуздком на шее.

-- Вы больны, сэр, -- сказал Ньютон, заметив мое слабое здоровье. — Пойдемте, я помогу вам добраться до двери и глотнуть более полезного напитка. Фатио? Наведите справки об этом графе Гаэтано у своих друзей на континенте, и вы заслужите мою благодарность. И с этими словами Ньютон помог мне подняться на ноги, потому что я больше не мог стоять.

Возле «Грека» я стоял, шатаясь, как гнилое дерево, так что Ньютон был вынужден предложить мне руку; и, поманив к себе карету, он высказал следующие замечания о своем друге.

— Не обманывайте моего хорошего мнения о вас, Эллис, опасаясь чего-то неприличного в моих отношениях с мистером Фатио, потому что я знаю, что думают о нем другие мужчины. Но у него доброе сердце и превосходный ум, и когда-то я любил его, как отец любит своего сына.

Я помню, как улыбался Ньютону и уверял его, что ничто не изменит моего высокого мнения о нем; а потом я думаю, что я, должно быть, потерял сознание.

Ньютон привел меня к себе домой на Джермин-стрит и уложил в постель с прекрасными белыми голландскими простынями, где миссис Роджерс и мисс Бартон могли бы покормить меня, потому что лихорадка теперь превратилась в лихорадку, из-за которой я чувствовал себя слабым, как корзина. котят, полный дрожи и пота, головной боли и болей в ногах, так что я чувствовал себя каким-то чумным человеком со всеми симптомами, кроме бубонов, которые отличают эту ужасную чуму. Но когда лихорадка спала, и я увидел, кто был моей няней, я подумал, что умер и попал в рай. Ибо мисс Бартон сидела у окна и читала при солнечном свете, ее волосы были как золото, а глаза были голубыми, как васильки; и когда она увидела, что я не сплю, она улыбнулась и тотчас же отложила книгу и взяла меня за руку.

— Как ты себя чувствуешь, дорогой Том? — спросила она, называя меня своим ласковым именем.

— Лучше, я думаю.

«У вас была лихорадка. И вот уже почти три недели у меня лихорадка.

— Так долго? Я услышал, как хриплю.

«Если бы не лекарства моего дяди, ты мог бы умереть», — объяснила она. «Ибо это он осуществил ваше исцеление. Вскоре после того, как мистер Уостон, наш кучер, привёз вас на Джермин-стрит, мой дядя отправился в аптеку в Сохо за корой иезуитов, а также за сушеной таволгой, которую он затем растер в порошок пестиком, так как он читал, что эти иногда служил средством от лихорадки. Так оно и оказалось, потому что вы возвращены нам».

Она вытерла мой лоб влажной тряпкой, а затем помогла мне выпить пива. Я попытался сесть, но обнаружил, что не могу.

— Ты должен оставаться на месте, потому что ты очень слаб, Том. Вы должны полагаться на меня и миссис Роджерс, как если бы мы были вашими собственными руками.

— Я не могу этого допустить, мисс Бартон, — запротестовал я. — Нехорошо, чтобы ты заботился обо мне.

«Том, — засмеялась она, — не принимай так. Я женщина, у которой есть братья. Тут нечего стыдиться».

Прошло какое-то время, прежде чем мое состояние улучшилось настолько, что я смог осознать, что со мной произошло. К тому времени это был Леди День. Но Ньютон и слышать не хотел о моем возвращении к нему на службу, пока я полностью не выздоровел. Он также не ответил ни на один из моих вопросов, касающихся расследований, над которыми мы работали. Вместо этого он принес в мою комнату кусок школьной доски, которую поставил на мольберт художника и, при случае, с помощью мела пытался объяснить мне свою систему флюксий. Он имел в виду, конечно, хорошо; и все же у меня не хватило на это мозгов, и эти лекции по математике только укрепили мою решимость скоро выздороветь, несмотря на то, что с мисс Бартон, ухаживающей за мной, у меня были веские причины лежать в постели, думая, что я очень благословенный человек. будучи больным. Ибо она крестила меня своей любовью и воскресила меня своей нежной заботой. Когда меня лихорадило, она вытирала мне лоб. Бывали дни, когда я не спал и весь день просто смотрел на нее. Другие дни я вообще не помню. У меня нет слов, чтобы описать мою любовь к ней. Как описывается любовь? Я не Шекспир. Нет Марвелла. Нет Донн. Когда я был слишком слаб, чтобы прокормить себя, она кормила меня. И всегда она читала мне: Мильтона, Драйдена, Марвелла, Монтеня и Афру Бен, произведения которых она особенно любила. Орооноко была ее фавориткой, хотя сам я находил конец слишком ужасным. Эта книга содержит историю рабыни, и не будет преувеличением сказать, что к тому времени, когда я стал достаточно сильным, чтобы вернуться на Монетный двор, я был ее.

Был восьмой день апреля, четверг, когда я вернулся к работе. Я помню это, и довольно легко, потому что я не мог забыть, что милорд Монтегю стал графом Галифаксом и заменил милорда Годольфина на посту лорда-казначея. И прошло несколько дней, прежде чем дела Монетного двора позволили мне узнать у Ньютона, что стало с нашим расследованием убийств Дэниела Мерсера и мистера Кеннеди, поскольку мы вообще не говорили об этих делах, пока я был в отъезде. больной.

«Что касается шифра, — сказал Ньютон, — то, признаюсь, я не добился с ним успеха, и мне стало ясно, что потребуются дополнительные сообщения, чтобы понять числовую структуру, лежащую в его основе. Мистер Бернингем умер. Несмотря на помощь этого тюремного урода, он скончался от яда, который ему дали. Очень вероятно, что девушка сделала не так, как я ей сказал. Несомненно, она считала безумием кормить человека кусками древесного угля. И все же это могло бы вылечить его.

«Я приказал мистеру Хамфри Холлу внимательно следить за графом Гаэтано и доктором Лавом, но почти ничего не мог сообщить, кроме того, что Гук продолжает делать из себя их ставленников; и я был бы почти несчастлив, если бы мы обнаружили доказательства того, что они убили Кеннеди и Мерсера до того, как у них появился шанс убить Гука, или, по крайней мере, его репутацию.

— Что касается сержанта Рохана и майора Морнея, за ними обоими следили два наших агента. Похоже, что майор, как и сержант, тоже гугенот, как и несколько других в Тауэре, как на Монетном дворе, так и в артиллерийском отделе. Естественно, я уже знал, что Джон Фокье, заместитель начальника Монетного двора, тоже был гугенотом. Но я не знал, что есть так много других».

-- Говорят, -- заметил я, -- что гугенотов так много, что в Лондоне их столько же, сколько католиков. Я слышал о пятидесяти тысячах».

«Центр их общины — церковь Убежища на Треднидл-стрит, — сказал Ньютон. «Некоторые посещают часовню Остина Фрайарса в Сити. Другие - французская конформистская церковь Савойи в Вестминстере. Но все гугеноты из этой Башни, будь они из Монетного двора или Артиллерии, посещают улицу Треднидл. Я сам ходил на службу во французскую церковь Ла Патенте в Спиталфилдсе, где нашел много поводов для восхищения, поскольку многие из этих гугенотов придерживаются знакомых мне антитринитарных взглядов. И все же они самые скрытные. От меня требовалось заявить, что я верю в то, что Христос был простым человеком, хотя и без греха, прежде чем они позволили бы мне остаться во время их богослужения, потому что они очень боятся шпионов. И не без оснований, я думаю. Я достаточно часто слышал, что они укрывают среди себя тайных папистов. Мои собственные агенты говорят то же самое, но это основано не более чем на их собственном невежественном воображении, поскольку наши шпионы думают, что все французы, взвешенные на весах, оказываются недостаточными.

«Это было и мое собственное мнение, — сказал я ему. «Конечно, я знаю, что на стороне короля Вильгельма в битве при Бойне сражалось очень много гугенотов, включая самого генерала Рувиньи. Но я признаюсь, что мало понимаю истинный характер их преследований. И почему их вообще здесь так много».

— Но вы, должно быть, слышали о Варфоломеевской резне, — возразил Ньютон.

— Я слышал об этом, — сказал я. — Но я не могу описать, что произошло.

Ньютон покачал головой. «Мне казалось, что обстоятельства резни знакомы всем протестантам. Какую историю сейчас учат молодежи?» Он вздохнул. «Ну тогда позволь мне тебя просветить. В ночь на двадцать четвертое августа 1572 года большое количество протестантов собралось в Париже, чтобы увидеть гугенота Генриха Наваррского, будущего французского короля и деда нынешнего французского короля Людовика, женатого на Маргарите, которая была членом правящей французской католической семьи Валуа. Вероломная семья Валуа увидела возможность искоренить протестантизм во Франции и воспользовалась ею. Десять тысяч человек были убиты в Париже и еще больше в провинциях; и общепризнано, что католики убили до семидесяти тысяч гугенотов-протестантов. Многие гугеноты искали убежища в Англии».

«Но это было в 1572 году; неужели к настоящему времени они уже хорошо интегрировались в английское общество?

«Сам Генрих был пощажен и в конце концов стал королем Франции; и Нантским эдиктом установил религиозную терпимость к протестантам во Франции. Так продолжалось примерно десять лет назад, когда тот же самый указ был отменен его собственным внуком, и теперь многие другие гугеноты снова бежали в Англию. Теперь ты понял?

"Да. Я понимаю. Но то, что вы говорите, что здесь, в этой Башне, есть несколько гугенотов, меня до сих пор удивляет. Можно подумать, что безопасность Монетного двора потребует, чтобы здесь стояли только англичане.

— Я сказал несколько? — сказал Ньютон. — Я имел в виду многих. Он собрал лист бумаги, на котором появилось два списка имен. — На Монетном дворе — мистер Фокье, мистер Колиньи, пробирный мастер, мистер Вальер, плавильщик, и мистер Бейль, кассир. В артиллерийском отделе майор Морней, капитан Лакост, капитан Мартин, сержант Рохан, капралы Кузен и Ласко, а также надзиратели Пужад, Дьюри, Ниммо и Лестрейд.

«Могут быть и другие, еще неизвестные, — продолжал Ньютон. «Тех, кто искал убежища в Англии после 1685 года и отмены Нантского эдикта, легче увидеть, чем тех, чьи семьи находились здесь после поражения Ла-Рошели в 1629 году. Майор Морнэ родился в этой стране. Как и мистер Бэйл, денежный магнат. То, что они больше англичане, чем французы, конечно, может сделать их более слабым звеном в цепи гугенотов».

«Вы думаете, что они сговорились что-то сделать? Могли ли они убить Дэниела Мерсера и мистера Кеннеди?»

«Я не могу строить гипотезы. Это то, что мы должны выяснить. Это правда, что многое связывает французский протестантизм и гугенотов с герметическим миром алхимии. Но я не верю, что в этих гугенотах есть что-то, что заставит их защищать алхимию больше, чем я сам.

-- Возможно, -- сказал я. -- А как насчет тамплиеров, о которых говорил ваш друг по Королевскому обществу мистер Пипс, когда мы с ним обедали? Тамплиеры тоже не были французами? Не может быть, чтобы эти гугеноты были наследниками тамплиеров и их собственной тайны? Разве ради такого сокровища не стоит убивать? Мне кажется, что здесь много тайн.

— Хватит, хватит, — простонал Ньютон. — Вы беспокоите меня своими бесконечными рассуждениями.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

«Мы должны держать этих гугенотов под присмотром», — сказал Ньютон. — И надеюсь, что они могут раскрыться. Особенно майор Морней. Я полагаю, что чем больше мы узнаем о нем, тем лучше мы будем готовы допросить его снова. Он далеко не такой сильный персонаж, как сержант Рохан, который, кажется, когда-то был рабом на галерах во флоте короля Льюиса. Мы не сломаем его защиту, ручаюсь. Между тем вы должны научиться быть терпеливыми, мой дорогой друг. Здесь ничего нельзя выиграть, действуя поспешно. Отношения между Mint и Ordnance деликатно уравновешены. И этот гордиев узел должен быть распутан, если мы хотим, чтобы веревка все еще использовалась после этого».

В течение следующих трех недель я работал с целой сетью агентов Ньютона, чтобы держать гугенотов, находившихся в Тауэре, под нашим пристальным вниманием. Морней был частым гостем на Стрэнде, где жил лорд Эшли. Эшли была вигом и членом парламента от Пула в Дорсете. Сержант Рохан часто посещал суды в Вестминстер-холле. Там он выслушивал все, что бы ни слушалось, и истинная цель его посещения заключалась, по-видимому, в том, чтобы встретиться с высоким священником, от которого он, казалось, получал приказы и который носил большую шляпу с черной атласной тесьмой и длинный розовый шарф. Кривоногий и с бычьей шеей этот парень оказался слишком неуловим, и мы потеряли его след где-то в Саутварке, так что, по крайней мере, какое-то время он продолжал ускользать от опознания.

Пока я следовал за сержантом Роханом по многочисленным магазинам, выстроившимся вдоль обеих сторон Вестминстер-Холла, произошел любопытный инцидент, благодаря которому я лучше узнал его и лучше оценил его характер.

Я только на мгновение оторвал взгляд от сержанта, чтобы рассмотреть одну из многих торговых мадам, которых обычно можно встретить там, обладающих юридическими документами, которые помогают создать впечатление, что они приходят, чтобы стать клиентами, а не находить клиентов для себя. , и был огорчен, обнаружив, что я потерял его. Размышляя о том, что я, возможно, не лучший способ стать шпионом, потому что меня слишком легко отвлечь проститутками, я пробирался к большой двери зала, когда, глядя на еще один из этих хорошеньких нефритов, я столкнулся с личностью сам сержант. А он, поняв истинную причину моего невнимания к тому, куда я иду, весьма развеселился, похлопал меня по плечу и, выказывая удивительную для меня приветливость и покладистость, пригласил меня в ближайший трактир. Поэтому я пошел, думая, что смогу узнать о его характере что-нибудь еще, что могло бы быть нам на пользу; и кое-что от него узнал, хотя и не так, как мог предположить.

— Ваш мистер Ньютон, — сказал он, принося нам две банки лучшего пива Байда. «Он умный. Не знаю, как он заподозрил меня в бунтовщике, но между мной и майором все совсем не так, как он думает. Мы старые друзья, он и я — достаточно взрослые, чтобы забывать о рангах, когда мы ссоримся, как это время от времени делают все друзья. Когда ты служил с человеком, сражался вместе с ним в бою, несколько раз спас его шкуру, это дает тебе определенную привилегию. Обладание преимуществом, так сказать. Кто-то может назвать это долгом.

— Вы спасли жизнь майору Морнею?

«Не столько спасли, сколько сохранили ему жизнь. Он и я попали в плен в битве при Флери во Фландрии, сражаясь за короля Вильгельма. Это было первое поражение короля в Нидерландах. Это было в 1690 году. Французский генерал Люксембург был жестоким парнем, и все его заключенные были приговорены к пожизненному заключению на галерах короля Людовика. Через три дня мы с майором прибыли в Дюнкерк, где нас поместили на галерный корабль L'Heureuse . Знаете ли вы, что это значит?"

Я покачал головой.

— Это означает «Фортуна», — сказал сержант. — И я могу вам сказать, что на французской галере этого очень мало.

— Позвольте мне рассказать вам о галере, молодой человек. В нем пятьдесят скамеек для гребцов, по двадцать пять с каждой стороны, шесть рабов, прикованных к скамье. Это триста человек. Никто, кто не видел работу раба на галерах, не может себе этого представить. Я сам греб двадцать четыре часа без отдыха, ободряемый кнутами комитов, которые нами командовали. Если вы падали в обморок, вас пороли до тех пор, пока вы снова не начинали грести, или пока вы не умирали, а затем ваше тело бросали на съедение акулам. Турки нанесли большую часть порки». Сержант усмехнулся, вспомнив описанные им жестокости. «Нет христианина, который может выпороть человека так же, как турок. Кто может содрать с человека кожу до костей концом веревки, смоченным в смоле и рассоле.

«Самых сильных и самых слабых собрали вместе, вот так я и стал ругаться с майором. Я был во главе скамейки, майор рядом со мной. Капитан корабля называл нас собаками, и мы жили по-собачьи. Он был человеком самых иезуитских настроений и ненавидел всех людей реформированной веры. Однажды он приказал одному из турок отрубить человеку руку, чтобы бить другого. Капитан почему-то ополчился на майора и выделил его для особо жестокого избиения. Если бы не я, майор бы умер. Я дал ему половину своего печенья и намазал уксусом и солью его рубцы, чтобы остановить начало омертвения его плоти. И как-то выжил.

«Мы пережили много жестокостей и много лишений: зной летом; холод зимой; побои; голодание; канонады других кораблей. Однажды нас обстреляли ланграджной дробью — длинной жестяной коробкой, набитой кусками цепи и старого металла, вставленной в ствол ружья. Треть людей на камбузе была разорвана на куски. Все раненые были выброшены за борт акулами.

«Два года мы с майором прожили на этом проклятом католическом корабле. Однажды вы спросили меня, почему я так ненавижу католиков. Вот почему: нас посетила настоятельница ордена сестер-католичек, которая предложила нам, гугенотам, нашу свободу, если мы отречемся от своей веры. Многие из нас так и сделали, только чтобы обнаружить, что она солгала и что не в ее власти было дать нам свободу. Это капитан подтолкнул ее к этому. Его идея шутки, я полагаю.

— Два года, мой друг. На галерах это целая жизнь. Мы думали, что наши страдания никогда не закончатся. Но однажды произошло сражение. Адмирал Рассел, благослови его, разбил французов при Барфлере, наш корабль был взят, и мы были освобождены.

Сержант Рохан кивнул и допил свой эль; и я думал, что его рассказ объясняет многое из того, что было между ним и майором Морнеем. Ошеломленный его рассказом — по правде говоря, я едва ли отдал ему должное, — я почти не обратил внимания на любопытство к моему хозяину и его привычкам, которые он теперь проявлял; так что я отвечал на многие его вопросы, не обращая внимания на опасность, которую это представляло для моего господина.

Что впоследствии должно было причинить мне большое личное горе.

Несмотря на весь очевидный ум Ньютона, мы, казалось, не приблизились к выявлению виновных в этих злодеяниях, чем до того, как я заболел. К счастью, за стенами замка об убийствах почти ничего не знали. По просьбе лордов-судей доктору Ньютону и лорду Лукасу было приказано хранить в секрете эти злодеяния, опасаясь, что широкая публика может воспринять какую-то угрозу Великой перечеканке монет и понять, что это может потерпеть неудачу, как Земельный налог и Закон о миллионе потерпели неудачу. перед этим. Поскольку армия все еще находилась во Фландрии, а король Вильгельм по-прежнему непопулярен в стране в целом, его сын, герцог Глостер, был таким слабым, а принцесса Анна, которая была второй в очереди, бездетной, несмотря на ее семнадцать заключений, возник большой страх перед национальными преступлениями. восстание дома. И ничто так не разжигало недовольство, как продолжающееся обесценивание и дефицит монеты. Крайний срок получения старой монеты по полной стоимости — двадцать четвертое июня — быстро приближался, но новых в обращении было так мало, что лорды-судьи тайно сообщили, что любые новости, неблагоприятные для Монетного двора и перечеканка должна была быть подавлена.

И все же было много любопытства — нет, беспокойства — в отношении результатов исследований доктора Ньютона. А поскольку его вспыльчивый и обидчивый характер был хорошо известен в Уайтхолле, моему брату (который, как я уже говорил, был заместителем Уильяма Лаундса, постоянного министра финансов) было поручено навести справки о том, как продвигаются дела. был сделан с исследованиями моего хозяина. По крайней мере, так он сказал в начале. Только к концу нашей встречи я узнал истинную цель его разговора со мной.

Мы встретились в офисе Чарльза в Уайтхолле, когда Ньютон предстал перед их светлостями, чтобы рекомендовать помилование Томаса Уайта, чью казнь за чеканку тринадцать раз откладывали по ходатайству Ньютона в обмен на информацию.

Даже тогда у нас с братом не было сердечных отношений, хотя я был благодарен ему за то, что он нашел мне работу. Но будь я проклят, если взамен стану его креатурой, и дал понять это почти сразу же, как только меня назначили на Монетный двор. В результате Чарльз увидел во мне помеху и возможную помеху любому существенному продвижению по службе в казначействе и говорил со мной, как со своим слугой. Именно так он говорил с большинством людей, теперь, когда я задумался об этом. Он стал довольно толстым и самодовольным и очень напоминал мне нашего отца.

"Как твое здоровье?" — хрипло спросил он. — Доктор Ньютон сказал мне, что вы больны. И что о тебе позаботились.

-- Я уже совсем поправился, -- сказал я.

— Я бы пришел к тебе, брат, да меня здесь задержали.

— Я уже достаточно здоров, как видишь.

"Хороший. Тогда скажи мне, пожалуйста, что происходит в Башне? Кстати, это одно убийство или два? Милорд Лукас непреклонен в том, что был только один и что это не имеет никакого отношения к артиллерийскому оружию.

— Произошло три убийства, — сказал я, наслаждаясь испуганным выражением лица моего брата.

"Три? Божьи язвы, — выдохнул Чарльз. «Ну что же, скоро мы узнаем, кто совершил эти преступления? Или мы должны ждать согласия доктора Ньютона в этом вопросе? Возможно, он намерен держать эти вещи при себе, поскольку так долго умалчивал о своей теории света. Или, возможно, у него больше нет мозгов для этого. В Кембридже говорят, что он занял эту должность только потому, что потерял рассудок».

«Нужен ли мозг, чтобы работать в казначействе?» - вызывающе сказал я. "Я не уверен. Однако в сознании Ньютона нет ничего плохого. И я возмущаюсь вашим намеком на то, что он намеренно скрывается в этом вопросе.

— Так что мне сказать постоянному секретарю?

«Меня не волнует, что вы скажете постоянному секретарю».

— Сказать ему это?

«Это вы будете судить по нему, а не я».

— И все же ты должен мне эту работу.

— Как ты не перестаешь мне напоминать.

— Если бы не я, Кит, у тебя бы вообще не было никаких перспектив.

— Ты сделал это для меня или для себя?

Чарльз вздохнул и посмотрел в окно, залитое сильным дождем, как будто Бог действительно решил стать мойщиком окон.

«Разве я сторож брату моему?» — пробормотал он.

— Вы еще не дали мне свободы ответить на ваши вопросы. Я скажу вам то, что вы хотите знать. Но вы не должны говорить плохо о человеке, которого я очень уважаю. Так же, как я ничего не сделал бы, кроме как хорошо отозвался бы о мистере Лаундесе или милорде Монтегю.

— Галифакс, — сказал он, напомнив мне о новом пэрстве Монтегю. — Милорд Монтегю теперь граф Галифакс.

— Не будь таким чертовски высоко, — продолжал я. — Или так обижайся на меня, брат. Предложи мне немного вина и немного любезности, и ты найдешь меня как какашка, ставшая медом».

Чарльз принес нам обоим немного вина, и я выпил, а потом заговорил.

«По правде говоря, брат, существует так много различных возможностей, что я едва могу придумать, о какой рассказать тебе в первую очередь. Что ж, если говорить в строгой хронологии, то за этими убийствами могут стоять какие-то фальсификаторы, потому что имя одного из убитых, Дэниела Мерсера, было названо другими, которых теперь хлопают в Ньюгейте за фальсификацию. Есть шайка убийц, владеющая хитроумным методом ковки золотых гиней, и вполне возможно, что этот самый Мерсер был убит, чтобы заставить его замолчать относительно его причастности. Агент, которого мы поставили следить за этим Мерсером, по имени Кеннеди, тоже был убит.

«И все же в облике этих убийств есть тайные алхимические аспекты, которые заставляют Ньютона думать, что в их совершении может быть какая-то герметическая часть. Это очень странно и очень кроваво, и я надеюсь, что вы не продырявите мой проклятый плащ, если я скажу вам, что это еще и очень страшно. Всякий раз, когда я нахожусь в Башне, у меня постоянное опасение, что с моей персоной вот-вот случится что-то нехорошее».

— В этом нет ничего необычного, — заметил мой брат. — По крайней мере, не в Башне.

Я терпеливо кивнул, думая поскорее уйти из его кабинета, не затеяв с ним новой ссоры.

— Затем пошли разговоры о тамплиерах и зарытых сокровищах, что дало бы почти любому достаточно мотива, чтобы убить людей, которые могли быть в подметки или препятствовать его открытию, не знаю, что именно. Но ясно, что многие уже искали клад. Баркстед, Пипс…

— Сэмюэл Пепис?

Я кивнул.

— Проклятые Тори, — сказал он.

— Флемстид, одному богу известно, кто еще.

"Я понимаю."

— Значит, в Тауэре есть несколько французских гугенотов.

«Не только Башню. Вся страна прогнила от французов.

«Они полны секретов и вызывают подозрения у Ньютона своей скрытностью».

«Когда француз не вызывает подозрений?» — спросил Чарльз. «Конечно, они сами виноваты. Они думают, что мы не любим их просто потому, что мы их исторические противники. Но правда в том, что мы не любим их из-за их проклятой наглости и высокомерия, которое они себе придают. Католики, протестанты, иудеи или иезуиты, для меня нет разницы. Всем без исключения французам я желаю ада». Он сделал паузу. «Какая любимая лошадь?»

— Ньютон — ученый джентльмен, — сказал я. «Он не будет строить гипотезы без надлежащих доказательств. И бессмысленно пытаться заставить его это сделать. С тем же успехом можно поставить клизму в бутылку и ожидать, что она испортится. Но он весьма усерден в своих расспросах, и хотя говорит мало, я думаю, что он очень тщательно взвешивает эти вопросы».

— Я очень рад это слышать, — сказал Чарльз. — Три проклятых убийства в замке, который считается самым безопасным в Британии? Ведь это скандал.

«Если кто и может разгадать эти тайны, так это он», — заявил я. «Просто быть рядом с ним — значит чувствовать, как его разум вибрирует, как еврейская труба. Но я не смею просить его слишком много, потому что он легко выходит из себя, и я становлюсь неприятным для его мнения.

«Значит, у нас с ним есть что-то общее, не так ли?» ругал моего брата.

«Как только он сам придет к какому-то заключению, я чувствую, что он расскажет мне, потому что я доверяю ему. Но не раньше. Omnis in tempore , брат.

Чарльз взял перо и, держа его над чистым листом бумаги, не решался писать.

— Что ж, прекрасный отчет для мистера Лаундеса, — сказал он и отбросил перо. «Божья кровь, если я не могу придумать, что написать. С тем же успехом я мог бы описать его проклятые Principia. Он издал неприятный звук. «Я смотрел на это и не мог понять ни головы, ни конца. Меня удивляет, что что-то настолько умное может заставить меня чувствовать себя таким глупым. Вы читали его?"

"Я пытался."

«Я не могу понять, как одна книга может вызвать такой ажиотаж, когда я не могу найти никого, кто действительно читал ее».

«Я не думаю, что во всей Европе найдется дюжина людей, которые могли бы сказать, что понимают это, — сказал я. И все они согласны, что это самая важная книга, которая когда-либо была написана».

Чарльз выглядел огорченным, как и мог бы, потому что я знала, что он еще меньше интересовался этими вещами, чем я сам.

— Конечно, он очень умен, — проворчал Чарльз. «Думаю, мы все это знаем. Об этом говорится в его досье казначейства. Но он странная птица. Его преданность своему долгу хорошо известна и вызывает восхищение. Но я думаю, ему не нужны похвалы. Лишь бы ему сказали, что он прав. Который он и сам достаточно хорошо знает. И это делает его чертовски неудобным клиентом для работы в правительстве. Он слишком независим».

-- Это правда, странная птица, -- сказал я. -- Но она летает так высоко, что почти исчезает из поля зрения обычных людей. Я думаю, что он орел, который парит до самых пределов нашего мира и, может быть, за его пределы, до луны и звезд, до самого солнца. Я никогда не знал, что ему нравится. Ни один человек никогда этого не делал».

«Черт возьми, Кит, из-за тебя он звучит как один из Бессмертных».

«Несомненно, что его имя и репутация будут жить вечно».

«Если бы эта репутация была такой прочной», — сказал Чарльз. — Болезни божьи, если он так уверен в потомстве, то я не понимаю, почему ему нужны такие люди, как я, чтобы предупредить его о том, что мир кишит его врагами. Ибо есть те, кто хотел бы, чтобы Страж мог быть менее усердным в исполнении своих обязанностей. Определенные джентльмены-тори, которые хотели бы, чтобы он был отстранен от должности, и которые ищут какие-то доказательства его злоупотребления служебным положением».

«Тогда почему они назначили его? Он сам просил, чтобы его судебно-медицинские обязанности были переданы Генеральному солиситору, не так ли?

«Были некоторые, кто думал, что человек, который провел двадцать пять лет, скрываясь в Тринити, мало что знает о мире. И был бы самым податливым Стражем. Именно поэтому они согласились на его назначение. Не обмани меня в этом, брат. Я на его стороне. Но есть и другие, которые найдут против него коррупцию. Даже если бы их там не было, если вы понимаете, что я имею в виду.

-- Вера, он самый неиспорченный человек, которого я когда-либо встречал, -- сказал я.

«Если не его испорченность, — продолжал Шарль, — то, возможно, его отклонение от того, что считается ортодоксальным. Надеюсь, вы понимаете, что я здесь имею в виду.

При этом я некоторое время молчал, достаточно долго, чтобы увидеть, как мой брат кивает мне, как будто он нашел Ньютона. — Да, — сказал он. — Я подумал, что это может успокоить тебя, брат. Ваш хозяин, мягко говоря, подозревается в определенных инакомыслиях. А есть и другие, мягко говоря не склонные. Языки зашевелились. Было упомянуто слово «ересь». И он будет уволен, если это будет доказано против него.

— Это пустые сплетни.

«Ага, сплетни. Но когда в этом мире сплетни игнорировались? Слушай внимательно, Кит. Ибо это было главной целью моего приглашения вас сюда сегодня. Чтобы ты мягко предупредил своего хозяина, чтобы он был настороже и готов к тому моменту, когда его враги выступят против него. Как они, несомненно, скоро и сделают.

Все это я рассказал Ньютону, когда увидел его в нашем офисе на Монетном дворе.

-- Я уже некоторое время подозревал об этом, -- признался Ньютон. — Тем не менее я в большом долгу перед вашим братом. Таким образом, быть предупрежденным значит быть вооруженным. Однако я должен заключить, что против меня еще ничего конкретного не нашлось, а только куча пены и шалостей».

"Что вы будете делать?" Я спросил.

-- Да ничего, -- воскликнул Ньютон. «Кроме моего долга. Ты тоже. Мы должны выбросить это из головы. Вы согласны?"

— Если хочешь.

— Да, от всего сердца. Он сделал паузу и, подняв с пола кота Мельхиора, принялся гладить его шерсть, как кормушка из клуба «Шейк-бэг», разглаживая гусино-зеленое оперение своего чемпионского петуха. Я думал оставить его ненадолго наедине с его мыслями, но тут он сказал:

«Этот майор Морней. Мы должны смотреть на него внимательно, как сквозь призму, и видеть, преломляемый он или нет».

— У вас есть преимущество передо мной, доктор, — сказал я ему. — Признаюсь, я не знаю, что вы подразумеваете под этим словом.

"Что?" — воскликнул Ньютон. — Возможно ли, что вы не знаете о моих экспериментальных судках?

Я подтвердил, что да, и мы пошли ко мне домой, где Ньютон порылся в старом окованном медью сундуке, из которого он достал призму собственного изготовления и показал мне, что обычный дневной свет представляет собой сложную смесь цветов и как , удерживая вторую призму внутри спектра, который он создал с помощью первой, цвета можно было отклонить или отклонить от их прежнего курса, подобно потокам воды. Это отклонение Ньютон назвал преломлением , а свойство преломления назвал преломляемостью. Все призматические цвета были неизменны и не могли быть изменены путем проецирования на них других цветов.

«Таким образом, вы можете усвоить очень полезный наглядный урок для тех из нас, чье занятие состоит в том, чтобы обнаруживать искусно или преступно утаиваемые вещи: что все никогда не бывает таким, каким кажется; и эта чистота иногда является иллюзией».

Ньютон позволил мне держать вторую призму и отклонять цвета в разные стороны сколько душе угодно.

«Возможно, майор Морней может так же отклоняться от своего обычного курса», — предположил я, поняв его первоначальный смысл. «Но что мы будем использовать в качестве призмы?»

«Что-то широкое», — размышлял Ньютон. «Что-то сильное и чистое. Да, я верю, что у меня есть именно тот инструмент, который нам нужен. Ты, мой дорогой друг. Ты будешь нашей призмой».

"Мне? Но как?"

— Майор Морней когда-нибудь замечал, что за ним следят?

"Никогда. Он не кажется особенно наблюдательным человеком.

— Тогда ты должен помочь ему. Пусть майор увидит, что за ним следят, а затем понаблюдайте, как он преломляется. Уйдет ли он из дома лорда Эшли, не заходя внутрь? Будет ли он возражать против вас? Кому он скажет, что за ним следят? И что тогда будет? Это может оказаться утомительной и опасной задачей делать то, что должно быть сделано, но я не могу быть удовлетворен, пока мы не закончим ее».

-- Я не боюсь, -- сказал я. -- Я возьму с собой оба пистолета и шпагу.

-- Это дух, -- сказал Ньютон и хлопнул меня по плечу. «Если он спросит, почему вы следуете за ним, скажите, что нет. Это только отвлечет его еще больше. Но будьте осторожны, чтобы не драться с ним. Если вы убьете его, мы ничего не узнаем.

— А если он убьет меня?

— Ради мисс Бартон, пожалуйста, не убивайтесь, Эллис. Она возложит на меня ответственность, и я никогда не услышу, чем это кончится. Поэтому я говорю тебе: если ты жалеешь меня, Эллис, то береги себя».

— Буду, сэр.

Эта информация меня, конечно, чрезвычайно порадовала; Остаток дня я развлекался изящнейшей фантазией, в которой мисс Бартон прижимала мое тяжело израненное тело к своей обнаженной груди, а Клеопатра оплакивала Марка Антония. С тех пор как я выздоровел от лихорадки, я видел ее лишь раз в неделю на еженедельных ужинах в доме Ньютона; этого было едва ли достаточно, чтобы удовлетворить того, кто любил ее так сильно, как я; тем не менее, у нас не было надлежащего способа встретиться больше, чем это, и поэтому я сочинил много причудливых, но безобидных фантазий о ней, таких как эта.

Но не все мои фантазии о мисс Бартон были так невинны, как эта.

В тот же вечер, когда Морней ушел с дежурства, я последовал за ним из Тауэра и тотчас же вел себя прямо, как щука. Не то чтобы это имело значение, потому что он быстро уехал на наемном автомобиле и направился на запад по Флит-стрит, которую я преследовал на своем собственном наемном автомобиле. В одном из многочисленных переулков на восточной стороне Флитского рва, между мостами Флит и Холборн, остановилась его карета. Через минуту подъехала моя личная карета, и, вручив шоферу шиллинг, я огляделся в поисках Морнея, но, не обнаружив его в поле зрения, принужден был спросить у шофера, кто его высадил. Водитель громко фыркнул, а затем пожал плечами.

— Он приехал не жениться, это я могу вам точно сказать, — кисло сказал он. «Послушай, приятель, я просто вожу их. Как только они вылезут из вагона, они станут невидимыми».

«Я расскажу вам за пенни», — предложил связной мальчик, который нес зажженную свечу перед моей каретой, чтобы освещать нам путь по темным улицам.

Я отдал монету.

— Он пошел немного пошалить, — сказал мальчик. — В переулке есть милая булочка с маслом, имя миссис Марш, которая содержит женский монастырь, где обеты не такие строгие, если вы понимаете, о чем я, сэр. Просто спроси у одного из тех других охотников, если хочешь найти это место.

Переулок Флита был неприятным местом, хотя я знал его достаточно хорошо с тех пор, как читал для Бара. Помимо того, что Флит был местом для многих брачных домов, куда отправлялись пары, которые думали не платить столько, сколько налог в гинею за привилегию венчаться в церкви, Флит был популярным местом среди проституток, особенно ночью, когда торговля в незаконных браках немного снизился. Пока я шла по аллее, несколько нефритов самым наглым образом распахнули свои платья и, показав мне свои задницы, предложили мне отведать их дурно пахнущую плоть. Я редко обращал внимание на трехпенсовую стойку, даже когда денег было мало, потому что этот вид ягодиц часто работает с задницей, чтобы ограбить вас, когда вы занимаетесь, так сказать, членом в пизде. Но я некоторое время шутил с этими белками, пока одна из них не направила меня по булыжной аллее, где рядом с самым шумным трактиром стоял причал дома, чьи двусветные окна, разделенные фризами, украшенными множеством неприличных гротесков, осветил всю аллею, как гигантский фонарь.

Я разделился в своем уме относительно того, должен ли я войти; но в конце концов я решил, что безопаснее войти внутрь, чем выйти наружу, и постучал в дверь, в которой через минуту или две отворилась решетка, и я увидел женщину, которая спросила меня о моем деле. Это была достаточно обычная предосторожность в Лондоне. В то время это было не так уж давно после бунта во вторник на Масленицу, когда несколько лондонских подмастерьев стащили веревками развратный дом и жестоко избили девиц, вывалившихся из него, как крыс. Но код я знал достаточно хорошо. Лучше, чем я мог бы описать важность судебного решения в любом судебном деле.

— Я слышал, вы признаете очень немногих, — сказал я с немалой скромностью, потому что некоторые из этих слабаков действительно высоко ценят себя и ту силу, которой они обладают между ног. — Но я джентльмен и могу представить расходы вперед, если вы пожелаете. Сказав это, я поднял свой кошелек и с большим усердием позвякивал монетами.

— Пять шиллингов, — сказала шлюха. — Делать то, что ты хотел.

Я отдал свою унцию и стал ждать, пока бродяга вытащит болты. Через минуту или две дверь открылась, и меня впустила в маленькую прихожую сама миссис Марш, которая, хотя и была вполне презентабельна, была, как и многие ее сородичи, самой странной женщиной в своем разговоре. Помогая мне снять плащ, который она называла тогой, и взяв мою шляпу, которую она называла моим спокойствием, она указала на мой меч.

— Тебе лучше оставить и хвост, — сказала она. «И пара клиньев», — добавила она, имея в виду два моих пистолета. «Вот, ты пришел потрахаться или подраться?»

Уверив ее, что мои намерения чисто любовные, я осведомился, не дома ли уже мой друг майор Морней.

— Если вы имеете в виду того офицера гвардии, то да. Только мы зовем его мсье Вогеавант.

"Почему? Он настолько впереди моды?»

— Нет, это из-за его небольшого пристрастия, — сказала миссис Марш.

-- Признаюсь, я не знал, что он у него есть, -- сказал я.

— Значит, ты мало что знаешь о своем друге, — сказала она.

-- В Англии, -- сказал я, -- мне кажется, именно так с кем-то и остаются друзьями.

— Верно, — признала она с улыбкой.

Я последовал за ней в гостиную, где сидели и лежали самые разные девушки в разной степени раздетости. Миссис Марш предложила мне стул и принесла мне стакан эля. Но, оглядев комнату, я не увидел майора и спросил ее, где он может быть.

— Наверху, ручаюсь, — сказала она. — Видишь что-нибудь, что тебе нравится, дорогая?

Пока она говорила, в гостиную вошел слуга с большим серебряным блюдом, которое он поставил на стол, а молодая девушка, раздевшись догола, легла на него и приняла непристойные позы для моего развлечения. Несомненно, у жизни есть в рукаве несколько странных трюков, чтобы сыграть с нами для нашего общего замешательства. Если существует такая вещь, как дьявол, он знает, как высмеять наши самые сокровенные мысли и чувства. Ибо едва ли можно было игнорировать тот факт, что девушка, которая приняла эти порочные позы и показала мне свою задницу и внутреннюю часть своего влагалища, была близнецом мисс Бартон, и меня отталкивала и завораживала перспектива ее наготы. Это была та самая милая девушка, которую я любил; и все же это не было. Смогу ли я когда-нибудь снова взглянуть на мисс Бартон и не вспомнить эту наглую шлюху, которая так похотливо трогала свои собственные сиськи и терла свои киски? Но все должно было стать еще более досадным, потому что, видя мой интерес к девушке, которая позировала, и думая, что, предоставив мне свободу делать с ней все, что я хочу, она могла бы тем быстрее вытащить меня из своего дома, миссис Марш взял девушку за руку, поднял ее с серебряного блюда и повел нас обоих наверх, где оставил нас одних в спальне.

Девушка, которая сказала мне, что ее зовут Дебора, была прекрасна и, откинув одеяло, пригласила меня лечь с ней; но у меня не хватило смелости вмешиваться в нее, опасаясь, что она нездорова, пока она не продала мне кусок овечьей кишки, которой я мог обложить свои мужские органы, после чего я трахнул ее. Это было очень неблагородно с моей стороны, но все время, пока я сидел верхом на ней и смотрел на ее лицо, выражавшее большое удовольствие, я говорил себе, что это действительно мисс Бартон и что я получаю свое плотское удовольствие от ее плоти. Так что, когда я, наконец, эякулировал в нее, это было похоже на лучшее, что у меня когда-либо было, и я содрогнулся всем телом, как какая-то ужасная собака, прежде чем рухнуть ей на грудь, как от выстрела в сердце.

На мгновение прихоть сделать это таким образом очень позабавила меня.

— Хочешь еще раз, дорогая? — спросила Дебора.

"Нет я сказала. "Еще нет."

А потом пришла печаль. Конечно, это нормально, что мужчина так себя чувствует. Но это была печаль, как никакая другая, которую я когда-либо испытывал, потому что я чувствовал, что каким-то образом запятнал то яркое совершенство, которое заключалось в моем отношении к мисс Бартон. И я ощутил угрызения совести очень остро. Так что, когда я услышал, как человек кричит от боли, я почти подумал, что звук исходит из моей собственной груди. Именно смех Деборы убедил меня, что звук исходит откуда-то еще; и когда я снова услышал крик мужчины, на этот раз, похоже, его побудил другой, более резкий звук.

«Почему этот человек кричит?» Я спросил.

— О, это просто месье Вогеавант, — сказала Дебора, пытаясь заставить мой член снова прокукарекать. «Vogueavant по-французски означает «инсульт».

-- Я совсем забыл о нем, -- признался я.

— И его бьют кнутом.

«Кнут? Господи, какое в этом удовольствие?

— Не так, как вы могли бы заметить. Я бил его сам при случае. Но меня это не волнует. Это теплая работа. Теплее, чем это. Ибо мсье Вогеаван так терпим к боли, как ни один другой мужчина, которого я когда-либо встречал. И нужно усердно ложиться, чтобы угодить ему. Они называют это английским извращением, но мсье Вогеаван научился своему вкусу, будучи галерным рабом на французском корабле. Его спина достаточно хорошо рассказывает историю, потому что я никогда не видел ничего подобного.

Я снова услышал крик Морнея в ответ на удар хлыста.

— А майор сам себя избил, чтобы вспомнить свои переживания? Как чудовищно.

«Я считаю, что это более запутанно, чем это. Он сам сказал мне, что его бьют, чтобы он никогда не забывал своей ненависти к французам и в особенности к римо-католикам».

Я был совершенно сбит с толку этим известием, которое, по крайней мере, помогло мне отвлечься от того оскорбления, которое я нанес мисс Бартон в частном порядке, и могло бы рассказать больше о отвратительных вещах, которые мужчины будут делать с ними в погоне за удовольствиями, однако я боялся Дебора ругает меня за лицемерие, поэтому я промолчал. Что было больше, чем она, потому что на мгновение ее потревожил ветер в ее влагалище, и я был тронут ее пердежом, чтобы покинуть ее постель.

Я только начал мочиться в ее горшок, что было еще одной хорошей предосторожностью против хлопка, когда я услышал, как дверь Морнея открылась, сопровождаемая звуком его ботинок, топающих внизу; и я поспешил одеться и пойти за ним.

— Почему ты так торопишься? — спросил факсимиле мисс Бартон.

— Потому что он не знает, что я здесь. И я не знаю, куда он теперь идет.

«О, это я могу вам сказать, — сказала Дебора. — Он идет по воде к дому голландца в Ламбетских болотах.

«Что делать, молиться?»

— Это не значит, что ему предсказывают судьбу цыгане. Это нечестивое место, куда он ходит. Чего человек с деньгами не может получить там, пусть он не ищет этого больше нигде в этом нашем мире. Однажды он хотел взять меня туда. Предложил мне гинею за другую женщину, сказал он. Ну, я не против этого так много. Это безопаснее, чем идти с мужчиной. Просто лижет пизду другой девушки и немного постанывает. Но я слышал рассказы об этом месте. Называется "Голландец". Некоторых бедолаг, которые идут туда работать, больше никогда не видели».

Получив за шиллинг несколько указаний к этому дому с дурной репутацией, я вышел на Флит-стрит, сел в карету и спустился к лестнице Уайта в Чаннел-Роу, где, услышав крик гонщика: «На юг, хо!», я присоединился к лодка, которая переправлялась через реку.

Луна вылезла из-под черного лоскута неба, как закрученный желтый ноготь. На полпути через реку на нашу лодку опустился туман, похожий на плывущую заразу. Вдалеке окна покосившихся домов на Лондонском мосту сияли, как ожерелье из желтых бриллиантов.

До сих пор я делал жалкую работу, изводя свою добычу; и я даже не знал, как мне рассказать дяде мисс Бартон, куда меня завели мои погони за майором Морнеем. И не знал, как я представлю свои расходы. Захочет ли кто-нибудь, чтобы его подопечный общался с парнем, побывавшим в таких местах? Особенно такой человек, как Ньютон, который смутно относился ко всякому распущенному поведению и интересовался только высшими вещами, — человек, для которого тело и его потребности едва ли имели значение, кроме как в качестве возможной среды для какого-то научного эксперимента. Каждый раз, когда я смотрел Ньютону в глаза, я думал о том, как он прощупывает их булавкой. Что такой человек знал о человеческой слабости?

Лодка наша качалась, продвигаясь, как мне казалось, по серой воде очень мало, а где-то над нашими головами зависла чайка, словно какой-то невидимый кричащий демон. Постепенно мы приблизились к другому берегу реки, где туман рассеялся, и над нашей лодкой вырисовывались черепообразные корпуса кораблей. Где-то вдалеке залаяла собака, когда я сошел с лодки у лестницы King's Arms, а затем все стихло.

Ламбет был большой непокорной деревней на суррейском берегу Темзы, где большинство зданий сгруппировано вокруг дворца и приходской церкви Святой Марии, а за ними — черные мачты кораблей. Он был отделен от Саутварка с его многочисленными небольшими мастерскими по металлу на востоке болотами, на которых располагалось множество кривых домов и одиноких таверн. Как только я приземлился, я обнажил шпагу, потому что на южном берегу реки было гораздо темнее, и вокруг стояли один или два человека хулиганского вида. Я пошел на восток, вдоль Узкой Стены, как велела Дебора, пока не пришел к лесопилкам, где повернул на юг, через вонючее, грязное поле, к небольшому ряду домов. Здесь, рядом со знаком звезды, который, как часто говорят, указывает на место непристойных целей, я нашел дом, который искал. Я заглянул в грязное окно и, увидев оранжевый язычок свечи, постучал.

Дверь отворила женщина, выглядевшая довольно миловидной, хотя лицо ее тоже казалось несколько жестким и желтоватым, а веки ее почти неподвижными; и, отсалютовав ей и заплатив десять шиллингов, которые она просила, что было большой суммой, я вошел внутрь. Сладкий, тяжелый аромат наполнял воздух, пропитанный трубочным дымом.

Женщина взяла мой плащ, и когда она повесила его на крючок, я узнал шляпу и плащ майора. Он ведь был здесь. — Итак, — сказала она со свистящим акцентом, отчего я подумал, что она, должно быть, голландка. «Ты возьмешь сначала трубку или посмотришь представление?»

Я никогда не любил курить, потому что от него у меня кашель; и я ответил, что посмотрю шоу. Она, казалось, немного удивилась этому, но провела меня сквозь изодранную зеленую занавеску и вниз по лестнице в низкую, убогую комнату, окруженную засаленными зеркалами, в которой не было света, кроме нескольких свечей, где пять тусклых мужчины сидели в тени и, как театральная публика, ждали какого-нибудь спектакля. Я не знал, что это может быть, и думал, что, вероятно, ожидается еще один позер. Майора Морнея нигде не было видно, и я предположил, что сначала он пошел покурить трубку. Тем временем я не пытался спрятаться и занял самое видное место, чтобы Морней, когда он наконец войдет, мог легко меня увидеть.

Дыхание мое беспокойно сбивалось с ног в этой омерзительной комнате, ибо атмосфера была наполнена не только дымом, но и предчувствием, будто вот-вот должно произойти что-то ужасное. И все же, как ни странно, я чувствовал себя почти непринужденно.

После долгого ожидания две женщины привели в комнату монахиню и жестоко с ней обращались, плевали на нее и били пощечинами, прежде чем в конце концов раздеть ее догола; после чего они заставили ее лечь животом на голый пол без какой-либо одежды. Ее руки и ноги были привязаны веревками к столбам в каждом углу комнаты; и все это время бедная, тупоглазая монахиня безропотно переносила свои муки, как будто ей было мало дела до того, что с ней случилось. Как я был собой. Я не знаю, была ли она настоящей монахиней или нет, за исключением того, что ее волосы были очень коротко острижены, что, я думаю, является признаком отречения монахини от мира; но она была очень миловидна, ей было не больше двадцати лет, и вид ее обнаженного тела и половых органов очень взволновал меня.

Именно сейчас майор спустился вниз, и я заметил про себя, что он казался почти больным или пьяным; но, несмотря на мою весьма очевидную позицию, он сел, как будто даже не заметив моего присутствия.

После того, как она была должным образом закреплена, один из других мужчин встал со своих стульев и начал хлестать ее, все время проклиная ее проклятой римско-католической шлюхой и другими словами самыми непристойными, так что я начал предчувствовать реальную опасность для себя. жизнь девушки. И встав сам, я возражал этим мужчинам самым откровенным образом, называя их извергами за такое обращение с женщиной и умоляя их всех воздержаться, хотя я смотрел только на майора, так что он, наконец, узнал меня, и с таким гневом в его желтых глазах, что у меня застыла кровь. Возможно, это были его глаза, но, скорее всего, это был звук взведенного курка и холод пистолета, прижатого к моей щеке, что так сбивало с толку.

— А что тебе эта девушка? — спросил человек позади меня, голос которого убедил меня, что он тоже должен быть голландцем.

— Ничего, — ответил я. «Меня не интересуют Скачущие монахини, Квесты или Бегинки, но она человек и, будучи такой молодой, вряд ли заслуживает такого оскорбления».

— Злоупотреблением вы называете это, — рассмеялся мужчина. — Да ведь мы еще даже не начали.

В этот момент майор быстро выбежал из этой ужасной комнаты и поднялся по лестнице. Тем временем голая девушка на полу смотрела на меня с каким-то странным безразличием, как будто ее мало заботило мое вмешательство, так что я задавался вопросом, не возражает ли она против своей боли или даже наслаждается своей поркой, как майор.

— Неужели она не заслуживает такой жестокости?

— Не заслуживает? сказал голос. — Какое это имеет отношение к чему-либо? Голос позади меня на мгновение умолк. "Что ты здесь делаешь?" — сказал он наконец.

Я указал наверх. «Я пришел с ним. Майор Морней. Он привел меня. Только я пришел с небольшим пониманием того, что мне предстояло увидеть, ибо он меня ни о чем не предупредил».

— Это правда, — сказала голландка, принявшая меня. — Он действительно прибыл вскоре после майора.

Мужчина с пистолетом встал передо мной так, чтобы я мог его видеть. Он был гнуснейший хулиган, с подло лбом злодейски низким и нарывами, как морские ракушки; его красные глаза были свирепы, и все же его рука дрожала на пистолете, которым он теперь махал вверх по лестнице.

— Твой друг ушел, — сказал он тихо. — Возможно, тебе тоже лучше уйти.

Я двинулся к лестнице, все время оглядываясь на девушку на полу, у которой спина и зад уже были полосатыми, как майское дерево.

— Ей все равно, что с ней будет, — рассмеялся мужчина. «Это цена, которую она платит за удовлетворение своих желаний. На твоем месте я бы не беспокоился о ней.

И все же девушка ничего не сказала; и выдержал ее порку, которая началась, как только я поднялся по лестнице, без даже ропота.

Я едва знал, верить ему или нет, но ушел, хотя отчасти собирался подняться по лестнице и вернуться с пистолетом в руке, чтобы убедиться, что с девушкой больше ничего не случилось. Того с фурункулами я мог бы застрелить, но остальные тоже были вооружены, и я не сомневаюсь, что они убили бы меня. И какое-то время меня преследовала мысль, что девушка была настоящей fille dévote, которую чудовищно оскорбили и, возможно, даже убили ради их удовольствия, поскольку у всех мужчин на лицах было выражение убийства, и, очевидно, они относились к римо-католикам с такой злобой, что те вряд ли уклонился от совершения такого злого преступления.

С большим облегчением, что я выбрался из этого зловещего дома, а также с легким головокружением, потому что приторный дым был таким же густым, как речной туман, я глубоко вдохнул холодный воздух и, думая, что майора Морнея давно нет, я двинулся обратно тем же путем, которым я пришел, к стене и реке. Не успел я сделать и десяти шагов, как он вышел из дверей мерзкого вида трактира и, дрожа от гнева, стал против меня.

— Почему вы преследуете меня, мистер Эллис? — спросил он и, обнажив шпагу, двинулся на меня с таким очевидным намерением, что у меня не было другого пути, кроме как обнажить себя и приготовиться ответить на его атаку. Правда, я обещал Ньютону не драться, но теперь я едва ли мог избежать этого. Я сорвал с себя шляпу, чтобы было легче двигаться и лучше видеть, хотя я бы достаточно легко парировал его первый выпад, будь на мне корона Святого Эдуарда, потому что было ясно видно, что майор Морней действительно пьян. Что, по крайней мере, объясняло, почему он так долго не узнавал меня.

— Подними свой меч, — сказал я ему. — Или я буду вынужден вас ранить, сэр.

С некоторой свирепостью он удвоил свою атаку, так что мне пришлось всерьез фехтовать с ним. И все же не обеспокоившись ни одной из этих атак, я позволил ему встретиться со мной, рукоять за рукоятью, где, так близко ко мне, что я мог чувствовать запах дыма, который все еще стоял в его дыхании, он задал свой вопрос во второй раз.

— Почему вы преследуете меня, мистер Эллис?

Таким образом, я почти не заметил, как он вооружился кинжалом в свободной руке, и едва успел отступить назад, как он ударил меня своим вторым клинком, только чтобы попасть в плоть его левого плеча кинжалом. кончик моей рапиры. Кинжал с лязгом упал на землю, и Морней ослабил бдительность, так что, борясь с собственной трезвостью, я мог легко проткнуть его. На самом деле я почти хотел убить его, потому что я не люблю человека, который приносит нож в бой на мечах. Вместо этого я отступил на несколько шагов, что позволило Морнею развернуться и бежать в темноту Ламбетских болот.

Через мгновение или два я поднял его кинжал с земли, взглянул на его странную форму, а затем вонзил лезвие в горловину ботинка. Я едва ли знал, должен ли я чувствовать себя довольным собой. Я не убил его, он не убил меня, и, конечно, было чему радоваться. Но многому ли научился бы Ньютон из того, как «преломился» майор, если бы именно так можно было описать его подлое и несдержанное поведение? Казалось более вероятным, что Морней проинформирует лорда Лукаса, который воспользуется новостями и шумом нашей ссоры, чтобы подать еще одну жалобу лордам-судьям на поведение Монетного двора. Это едва ли огорчило мое сердце, потому что я вдруг очень устал и считал себя очень счастливым, что не был убит. Ввиду моего собственного распущенного поведения это могло бы быть справедливо, поскольку я явно святотатствовал в своем сердце по отношению к мисс Бартон и решил никогда больше не поступать подобным образом.

На следующее утро Ньютон с интересом осмотрел кинжал Морнея, полируя его, как какой-то закулисный браво, а я в то время, как я изложил вычищенную версию моих вечерних приключений в погоне за майором. Я упустил тот факт, что мы сражались на мечах; в то время как мое объяснение того, как я боролся со своей собственной похотью, вызвало следующий совет из аскетических уст Ньютона, ибо я сомневаюсь, что он когда-либо целовал что-либо, кроме лба мисс Бартон или книги, которая ему особенно нравилась.

— Когда нас насильно сдерживают, похоть всегда воспламеняется, — серьезно заметил он. «Лучший способ быть целомудренным — это не бороться с нечистыми мыслями, а отвергать их и держать ум занятым другими вещами. Это всегда было моим собственным опытом. Тот, кто всегда думает о целомудрии, почти всегда будет думать о женщинах, и всякое состязание, ведущееся с нечистыми мыслями, оставит в уме отпечатки, которые заставят эти мысли возвращаться чаще. Но, пожалуйста, продолжайте свой рассказ. Я вся прелесть».

— Более или менее закончено, — ответил я. «Возле дома в Ламбетских болотах он убежал и бросил кинжал за собой».

-- Но вы упустили из виду историю вашего боя на мечах, -- возразил Ньютон. «Я очень хочу услышать это больше всего. Скажите, майор тяжело ранен?

— Он привлек меня, — пробормотала я. «И я был обязан защищаться. Я только уколол его в руку, и, полагаю, он скоро поправится. Но как ты узнал, хозяин? Он сообщил лорду Лукасу? Слышно о Башне? Его светлость уже жаловался?

— Я совершенно уверен, что майор Морней не сообщит лорду Лукасу, — сказал Ньютон. "Что? Майор в артиллерийском оружии, побежденный простым клерком Монетного двора? Его репутация не выдержала такого позора».

— Тогда, — сказал я с немалой досадой, — откуда вы узнали, что мы дрались?

"Простой. Вы почистили свой меч. Чаша на ее рукояти теперь блестит, как чаша для причастия, тогда как еще вчера она была тусклой, как олово. Я припоминаю, что в последний раз вы чистили эту рапиру, когда вытащили ее в защиту миссис Бернингем. Осмелюсь предположить, что, когда вы одолели майора своей шпагой, он вытащил этот кинжал и попытался проткнуть им ваши ребра.

«Драка произошла именно так, как вы говорите», — признал я. — Не знаю, почему я решил скрыть это от тебя. Вы, кажется, знаете все без необходимости рассказывать об этом заранее. Это настоящий трюк».

«Это не уловка. Просто наблюдение. Удовлетворительно эст . Этого достаточно."

— Что ж, тогда я хотел бы быть таким же наблюдательным, как вы.

— Но в этом нет ничего особенного, как я часто говорю вам. Но это придет вовремя. Если ты проживешь так долго. Ибо я верю, что вам повезло сбежать. Из того, что вы мне рассказали, и из того, что написано на этом клинке, ясно, что майор Морней и, весьма вероятно, еще несколько человек являются религиозными фанатиками.

— Я не видел гравировки на лезвии, — сказал я.

— Лучше бы ты отшлифовал этот кинжал, чем свой собственный меч, — сказал Ньютон и вернул мне кинжал, лезвие которого теперь сияло, как огонь.

«Помните о религии», — сказал я, читая одну сторону лезвия. «Помните об убийстве Эдмунда Берри Годфри», — продолжал я, читая другую.

«Это кинжал Годфри», — объяснил Ньютон. «Многие из них были подделаны после убийства сэра Эдмунда Берри Годфри в 1678 году». Мой хозяин искал на моем лице какой-нибудь признак того, что я узнал имя. — Вы наверняка слышали о нем?

— Да, — сказал я. «В то время я был всего лишь ребенком. Но ведь он был судьей, убитым римскими католиками во время папского заговора с целью убить короля Карла II, не так ли?

«Я ненавижу римский католицизм во всех его проявлениях, — сказал Ньютон. «Это религия, полная чудовищных суеверий, ложных чудес, языческих суеверий и гнусной лжи. Но не было более гнусной лжи, направленной против безопасности королевства, чем этот папский заговор. Титус Оутс и Исраэль Тонге сообщили, что священники-иезуиты сговорились убить короля на скачках в Ньюмаркете. Я не сомневаюсь, что были иезуиты, которые много сделали для восстановления римско-католической веры в этой стране. Но убийство короля не входило в их планы. Тем не менее, многие католики были повешены за это, прежде чем Оутс был признан гнусным лжесвидетелем. Его самого следовало бы повесить, если бы не тот факт, что закон не предусматривает смертной казни за лжесвидетельство. Вместо этого Оутса выпороли, пригвоздили к позорному столбу и отправили в тюрьму на всю жизнь».

— Значит, Оутс убил сэра Эдмунда Берри Годфри?

«Кто его убил, это еще более непреходящая загадка», — сказал Ньютон. «Некоторые думают, что он был убит негодяем, которого он приговорил к тюрьме как судья и который затаил на него злобу. Нам самим не чужды такие ситуации. Я даже слышал разговоры о том, что Годфри был одним из тех зеленых ленточек, которые стремились снова сделать страну республикой; и что он был убит, когда угрожал предать их. Но я сам склоняюсь к другому, более простому мнению.

«Я считаю, что Годфри задушил себя, опираясь на лигатуру; по общему мнению, он был самым меланхоличным человеком и боялся, что его разоблачат как предателя и накажут соответственно. Найдя его тело, два брата Годфри испугались позора и потери денег Годфри, ибо он был богатым человеком, а имущество самоубийцы конфисковано государством, будучи felo de se . Поэтому они изуродовали его тело и обвинили в этом католиков.

«Несомненно то, что теперь никто никогда не узнает правду. Но многие до сих пор упорно верят, что его убили католики. Мнение майора Морнея кажется достаточно ясным. Его обладание этим кинжалом и его поведение в тушеных блюдах, казалось бы, указывают на то, что его ненависть к католикам не знает границ.

— Что же нам делать?

Брови Ньютона нахмурились над глазами, и один тонкий палец погладил его длинный нос, словно это была маленькая ударная собака, так что он действительно выглядел очень проницательным.

— Мы вернем ему этот кинжал, — тихо сказал он. — И тем самым мы еще больше его спровоцируем. Это просто вопрос движения, как и многие другие вещи, доказательством которых я однажды найду черный графитовый карандаш и суммирую его для вас на странице бумаги, чтобы вы могли понять мир. Ибо всякое тело остается в своем состоянии покоя или равномерного прямолинейного движения, если только оно не будет вынуждено изменить это состояние приложенными к нему силами. Это относится как к майору Морнею, так и к планетам и кометам. Но мы тоже должны быть готовы. Мы должны быть бдительными. Ибо каждому действию всегда противостоит равное противодействие».

— Но, сэр, это и есть ваша великая теория, не так ли?

— Молодец, Эллис. Но это не теория. Это такой же кодифицированный факт, как и законы Англии. Более того, у меня есть математические доказательства, которые делают эти законы незыблемыми».

— Я бы понял, что они значат для мира, — сказал я. "Если бы я мог."

— Тогда пойми только это, — сказал Ньютон и бросил кинжал Годфри на пол так, что острие осталось воткнутым в доски. «Падение этого кинжала подобно падению луны. Сила, притягивающая этот кинжал, притягивает и луну. Сила, притягивающая Луну, также направляет планеты и все, что находится на небесах. Потому что небеса здесь, на Земле. Это, мой дорогой друг, гравитация.

Небеса здесь, на Земле? Возможно, эта Земля и есть все Небеса.

Сначала я только повернулся спиной к Иисусу. И это было делом рук Ньютона, потому что в Новом Завете было очень немногое, против чего он не делал каких-либо исключений. Ветхий Завет он мог принять только частями. Книга Соломона была очень важна для него. Как и Дэниел. И Иезекииль. Но то, что человек мог выбирать те книги, которые ему подходили, и отвергать те, которые ему не нравились, казалось мне весьма странным видом религиозной веры.

Долгое время я считал, что именно мнения Ньютона о священном писании потрясли дерево моей жизни и заставили яблоко моей религиозной веры упасть на землю, где оно начало гнить и погибать. Но это была только часть истории. Благодаря Ньютону задавать вопросы стало моей второй натурой. И я начал понимать, что наш долг — спросить, истинны ли эти религиозные утверждения; и если правда, то хороши они или нет. Если мы хотим найти Бога, мы должны изгнать все невежество о себе, нашем мире и нашей вселенной.

Как ни странно, именно те серебряные кубки, которые мистер Скруп отдал на хранение Ньютону для их Кембриджского колледжа, впервые заставили меня усомниться в самом Пятикнижии. Чаши рассказывали историю Нектанеба, последнего коренного царя Египта, который был волшебником и делал модели своих солдат и солдат противника и помещал их в резервуар с водой, чтобы проделать трюк, чтобы его враги были поглощены. в водах Нила. И это навело меня на мысль, что когда Моисей вывел детей Израиля из Египта и все войска фараона были потоплены в Красном море, это было не более чем история, заимствованная у египтян. Это потрясло меня, потому что, если Пятикнижие было неправдой, то все остальное в Библии могло быть не более чем мифом или легендой. Таким образом, постепенно я пришел к мысли, что если одна часть Библии может быть подвергнута сомнению и признана неполной, то почему не вся Библия?

Возможно, я мог бы еще верить в Бога. Но именно наука моего учителя заставила меня отрицать существование самого Бога. Это была математика Ньютона, которая свела космос к серии алгебраических вычислений, в то время как его проклятые призмы разорвали на части радужный завет Бога с Ноем. Как мог Бог оставаться на небесах, которые так остро наблюдались в телескоп и точно описывались как серия флюксий? Подобно сатанинскому геометру, Ньютон проколол пузырь существования Бога, а затем разделил свое небесное царство простым циркулем. И видя, что все такие тайны побеждены, мои собственные мысли рухнули на землю с эфирного неба, как пылающий херувим, с отвратительной погибелью. О, как падать! как изменилось. Как будто когда-то я считал себя ангелом, но, обнаружив, что мои крылья подрезаны острыми лезвиями ножниц науки, я обнаружил, что я всего лишь ворон на Тауэр-Грин, хрипло оплакивающий свою жестокую судьбу. Области печали, унылые тени, где никогда не могут обитать покой и покой, никогда не приходит надежда, которая приходит ко всем.

В офицерской каюте артиллерийского управления майор Морней носил руку на перевязи. Его брил мистер Маркс, цирюльник в Башне, и присутствовали мистер Уистон, брокер, подполковник Фэйрвелл, капитан Поттер и капитан Мартин. Несмотря на все свои вчерашние вечерние дебоши, он, казалось, был в хорошем настроении, потому что мы слышали его голос за дверью; но как только мы вошли, он перестал рассказывать храбрую историю о том, как он получил ранение в руку, и, покраснев, как свекла, уставился на нас, как будто мы были двумя призраками.

«Олим, герой, худи, cras nescio cujus», — заметил Ньютон с жестокой улыбкой,

Давным-давно, вчера, сегодня, завтра, я не знаю, чье, под которым, как я полагаю, мой хозяин имел в виду майора, чтобы он знал, что он прекрасно знал, что Морней солгал о том, как он получил свою рану. И все же это не было прямым заявлением на этот счет, поскольку это могло спровоцировать Морнея слишком далеко, возможно, вызвать Ньютона на дуэль. Мой хозяин не был трусом; но он редко держал в руках шпагу, не говоря уже о пистолете, и не имел ни малейшего намерения бросить вызов. Однако я не страдал от таких ограничений, хотя Ньютон предостерег меня высказывать только то, что он подсказал.

"Что ты имеешь в виду?" — спросил майор Морней у Ньютона, его речь дрожала, как признание в государственной измене.

"Иметь в виду? Ничего, майор. Природа прокляла меня манерами, которые иногда кажутся дерзкими. Это всего лишь недостаток интеллекта, ибо я думаю, что Природа больше всего довольна простотой и не влияет на пышность лишних слов или мыслей».

— Чем я обязан вашему визиту, доктор? Он взял тряпку у мистера Маркса и тщательно вытер лицо.

— Мы пришли вернуть вам этот кинжал, — сказал Ньютон.

Морней почти не взглянул на клинок в руке Ньютона, рукоять которого вежливо вытянулась в сторону майора, а затем на короткое время в мою сторону, так что он солгал самым наглым образом.

— У меня нет такого кинжала, — сказал Морней. «Кто сказал, что я знаю?»

«Возможно, вы не узнаете его, — сказал Ньютон, — поскольку я его для вас почистил. В противном случае, конечно, такой кинжал нельзя было бы перепутать. Ибо на его лезвии выгравировано самое благородное чувство. Там написано: «Вспомните сэра Эдмунда Берри Годфри. Помните о религии».

— Аминь, — сказал капитан Мартин.

-- Аминь, -- сказал Морней. — Тем не менее это не мой кинжал.

Ньютон продолжал улыбаться. — Если вы так говорите, майор, значит, это правда, потому что вы джентльмен. И все же мы, безусловно, не должны отказываться от добрых глаз одного человека ради тщетных вымыслов изобретений другого человека». Ньютон указал на меня. — Этот скромный клерк видел, как прошлой ночью вы уронили кинжал возле дома в Ламбетских болотах.

— Прошлой ночью я был далеко от Ламбетских болот.

Увидев, что я собираюсь опровергнуть неприкрытую ложь Морнея, Ньютон взял меня за руку и так слегка покачал головой, что я подумал, что это заметил только я.

— Один из вас, джентльмены, должно быть, ошибся.

«Ошибка не моя, — сказал Морней.

Ньютон отпустил мою руку, что, как я понял, означало, что мне наконец-то разрешили говорить.

-- И мой, -- сказал я.

«Почему же тогда один из вас — я не знаю, кто — должен быть лжецом и позорником», — сказал Ньютон.

«Принеси Библию», — сказал я, почти не заботясь о том, что Библия теперь мало что значит для меня. «Позвольте мне поклясться. Кинжал принадлежит ему.

— Будьте осторожны, сэр. Ньютон говорил со мной серьезно. — Ибо вы прямо говорите, что майор Морнэй — лжец в лицо, перед всеми своими братьями-офицерами, за что, как джентльмен, он, несомненно, потребовал бы удовлетворения, доказав свое слово против вашего силой оружия. ”

«Я говорю это. Наиболее яростно. Майор Морней - лжец. Я видел, как он уронил кинжал именно так, как вы описали.

Морней поднялся со стула, его рот открывался и закрывался, как у баклана.

— Если бы меня не смущала моя рана, я бы без колебаний бросил вам вызов, мистер Эллис.

— Возможно, — услужливо сказал Ньютон, — мистер Эллис мог бы отказаться от своей привилегии выбирать оружие. Я считаю, что майор правша. В этом случае он мог бы, так сказать, безопасно бросить вам вызов, если бы был уверен, что пистолеты будут вашим выбором оружия.

«Тогда пусть он успокоится, — сказал я. — Если он ищет удовлетворения от меня, я даю слово, что я выберу бой на пистолетах».

Наступило долгое молчание, и все взгляды были устремлены на майора Морнея, который несколько раз громко сглотнул, прежде чем, наконец, заикаясь, бросил вызов с бледным лицом с меньшей бравадой, чем беззубый старый игрок.

«Мы принимаем ваш вызов, — сказал Ньютон. — Я буду секундантом мистера Эллиса и буду ждать ваших указаний. Сказав это, он торжественно поклонился. Затем я сделал это, прежде чем проститься с этими ошеломленными офицерами.

Возвращаясь в контору Монетного двора, чувствуя себя онемевшим угрем, я приготовился к драке с Ньютоном, потому что был прямо зол, обнаружив, что он управляет мной, как веселой лодкой. И как только мы остались одни, я поспорил с ним о непристойности его поведения по отношению ко мне.

-- Что ж, мне это нравится, -- заметил я. «Я думаю, что мужчине может быть позволено самому затевать ссоры и бросать вызов».

— Он бросил вам вызов, — сказал Ньютон, поправляя меня.

— Только потому, что ты загнал его в угол.

— Если бы я предоставил это дело вам, мой дорогой друг, дело никогда бы не решилось так гладко.

— Аккуратно, говоришь? Не прошло и года, как дуэль едва не стоила мне свободы. Или вы забыли, как я поступил к вам на службу, доктор? Предположим, я убью его? Что тогда? Предположим, он убьет меня? Предположим, он лучше стреляет, чем фехтовальщик? Черт возьми, сэр, я думал, вы намеревались заставить его исповедоваться.

«Бой не будет», — сказал Ньютон. «У него нет желудка для этого. Это было легко очевидно».

— Очень немногое из того, что связано с тобой, всегда очевидно для меня, — с горечью сказал я. — В этом, как и во всех других делах, я твое создание.

-- Нет, сэр, не тварь, -- укоризненно сказал Ньютон. «Я ничего не создаю. Я просто пытаюсь расширить границы того, что мы знаем. И так же, как древние верили в бога Пана и его свирель, так и вы время от времени должны делать то же самое и позволять мне играть с вами мелодию. Мои пальцы могут касаться тебя, но музыка твоя, мой дорогой друг, музыка твоя.

«Тогда мне нравится не эта мелодия. Острием рапиры управлять легче, чем пистолетной пулей. А я не такой хороший стрелок, чтобы расчесать ему волосы свинцом. Если я выстрелю в него, я, скорее всего, убью его. А что с вами, сэр? Мой второй. Вы не думали о своем положении? Дуэли незаконны. Сэр Уильям Ковентри был отправлен в Тауэр только за то, что вызвал на дуэль герцога Бекингема. Не говоря уже о вашей безопасности. Вы знаете, это не неизвестная секунда, чтобы участвовать и забирать свои доли, даже если главные герои могут желать иного. Вас могут убить, сэр. И что тогда станет с мисс Бартон?

«И я еще раз говорю, что это не будет продолжаться до сих пор. Ибо мне ясно, что майор Морней руководствуется волей других в этой Башне. Возможно, его старый друг с французских галер, сержант Роган. Они не контролировали его вызов, и я верю, что теперь они проявят себя, стремясь прийти к соглашению с нами. Ибо дуэль лишь привлечет к ним внимание, что не может служить их секретности. То, что скрыто, всегда не терпит скандала. Потому что, как вы говорите, именно это мы и получим, если между Монетным двором и артиллерийским управлением начнется дуэль.

Я не знаю, чего он ожидал. Сомневаюсь, что он знал себя. При всем его научном методе это казалось самым ненаучным планом действий, к которому мы были привязаны. Позже в тот же день он приукрасил дело еще больше и назвал его экспериментом, но я не мог поверить, что это эффективно для установления истины, и, по моему собственному мнению, это было больше похоже на подстрекательство медведя раскаленным железом. Несомненно то, что ни один из нас не ожидал того, что произошло потом; и за это Ньютон почувствовал некоторый стыд, и это было правильно, поскольку мне кажется, что никто не должен проводить так называемый эксперимент, не имея представления о возможных результатах. Если это наука, то я не хочу в ней участвовать, ибо где же в ней здравый смысл? На мой взгляд, это похоже на девушку, которая позволяет вам связываться с ней, но не опасается, что вы можете попытаться пойти еще дальше. Ибо когда кто-то стремится что-то открыть, проницательность всегда кажется лучшим проводником, чем случайность, иначе поиски должны привести к вещам, которых человек вовсе не искал.

Например, смерть человека.

В тот же вечер тело майора Морнея было обнаружено повешенным на Монетном дворе. Я намеренно говорю «в Монетном дворе», потому что обстоятельства его смерти спровоцировали еще один ожесточенный спор между моим хозяином и лордом Лукасом. Морней был найден повешенным, очевидно, он обвязал веревкой зубцы на вершине Башни Широкая Стрела, так что, когда он бросился с зубчатой стены, его ноги почти коснулись земли в саду контролера Монетного двора; и действительно, это была жена одного из контролеров Монетного двора, миссис Молинье, которая нашла тело майора.

Ньютона тут же вызвал мистер Молинье, который затем вернулся в свой дом, чтобы утешить свою бедную жену, которая была очень расстроена своим открытием. Мой хозяин все еще созерцал тело, как мог бы художник, решивший нарисовать сцену для картины с изображением Иуды Искариота, когда лорд Лукас и несколько других артиллеристов прибыли на вершину Башни Широкая Стрела и, объявив, что смерть майора была На самом деле дело за артиллерийским управлением — поскольку сразу же выяснилось, что мертв Морней, — они попытались протянуть веревку, все еще удерживающую его за шею, вверх по стене внутреннего пандуса. Это очень огорчило Ньютона, и, достав столовый нож с рукоятью из слоновой кости, который он иногда носил с собой, он перерезал веревку так, что тело упало на ревень контролера, который, хотя и был целебным, не мог оживить беднягу. Майор от его смертельного состояния.

Увидев, что его лишили юрисдикции — ибо, как напомнил Ньютон Его Светлости, владение — это девять пунктов Закона, — благородное лицо Лукаса приняло апоплексическое выражение, и он прогремел всевозможными мщениями, которые он предпримет Ньютону, когда в следующий раз увидит лордов-судей. который Ньютон проигнорировал как человек, вообще не слышавший этих угроз. Вместо этого он еще внимательнее осмотрел веревку на шее Морнея, чем позволяло прежнее высокое положение майора.

— Это очень плохо, — вздохнул он. «Бедняга».

Мне не нравился майор — в конце концов, он пытался вонзить в меня свой кинжал, — но теперь я тоже жалел его, как жалею всех, кто убивает себя, ибо Закон превращает самоубийство в самую неудобную могилу. И я пробормотал что-то в пределах слышимости Ньютона по этому поводу.

«Я присутствовал на достаточном количестве казней в рамках своих обязанностей, чтобы знать, как повешение влияет на шею человека», — сказал Ньютон. «Я заметил, что шея ломается, но редко, и чаще всего смерть наступает от простого удушения. Легкие лишены воздуха; но не менее важно и то, что, если верить книге Уильяма Гарвея, мозг самым милостивым образом лишен крови.

«Когда человека режут перед выпотрошением, веревка едва успевает натянуться, как это происходит при обычном повешении. И все же я заметил, что геометрия его наказания всегда оставляет отпечаток на его шее, так что можно наблюдать, как можно отличить человека, который медленно задыхался на веревке, от того, кто почти не болтался.

«Уровень натяжения лигатуры при повешении всегда намного выше, чем при удушении, и меньше вероятность охвата шеи по горизонтали. Обычно его можно наблюдать вокруг гортани спереди, поднимаясь до точки подвеса в узле с характерным открытым углом позади или под ухом с одной или другой стороны или на затылке. Это означает, что при большинстве подвешиваний впечатление, вызванное петлей, будет, естественно, самым глубоким напротив точки подвеса.

«И все же заметьте, если хотите, — сказал он мне, — что шея имеет прекрасный отпечаток веревки в двух разных местах».

Я посмотрел на шею Морнея, как велел Ньютон, стараясь не обращать внимания на опухший язык, высовывавшийся изо рта, как третья губа, и на его глаза, ужасно выпученные, как пара мокнущих шанкров, и таким образом я увидел, как он предложил , не один, а два следа от веревки на сломанной шее майора.

"Что это значит?" — неуверенно спросил я. — Что веревка соскользнула, когда он бросился с Башни?

— Нет, — твердо сказал Ньютон. — Что его задушили перед тем, как сбросили с Башни. А поскольку удушение редко приводит к самоубийству, мы должны заключить, что его убили».

— Должны?

— Да, действительно, — настаивал он. «Первый след, указывающий на удушение, виден даже на задней части шеи, где кожа толстая, а ткани плотные, и мог быть нанесен только в результате крайнего насилия и, как следствие, самого отчаянного сопротивления. Кроме того, эта метка горизонтальна, что означает, что кто-то атакует майора сзади.

«Теперь сравните вторую метку, которая гораздо более вертикальна и почти не показывает стойких повреждений. Это говорит о том, что человек был мертв, когда это было сделано».

Все это навело меня на мысль, что Ньютон знал о том, как человека могут повесить, не меньше самого Джека Кетча, так что его аргументы казались совершенно безответными, за исключением того, что я не мог возражать против его открытий. И, как всегда, я был поражен тем, как много он, казалось, знал почти обо всем. Но, может быть, вполне уместно, что человек, который объяснил силу тяжести, был так хорошо информирован — и даже, надо сказать, воодушевлен — в отношении повешения; и с тех пор я часто рассматривал возможность того, что он был болезненно очарован виселицей. Что до меня, то я нахожу повешение очень неприятным зрелищем, о чем и сказал Ньютону.

«Все врачи, с которыми я разговаривал, — сказал он, — сообщают мне, что в повешении нет никакой боли, потому что оно останавливает приток крови к мозгу и, таким образом, мгновенно лишает всякого смысла».

«Я еще не видел человека, спускающегося с лестницы, который переносит свой опыт с улыбкой на лице».

"Что?" — воскликнул Ньютон и, прекратив осмотр шеи майора, принялся осматривать его руки, как будто, подобно какому-то древнему хироманту, мог разгадать истоки судьбы бедняги. «Ты думаешь, что мы должны отпускать на свободу жуликов, которые тоже заслуживают повешения?»

«Я думаю, что есть большая разница между флеш-балладой и преступлением, караемым смертной казнью».

— О, из тебя вышел бы прекрасный адвокат, — поддразнил Ньютон. А затем, подняв одну из рук Морнея, он попросил меня отметить пальцы. «Посмотрите на его ногти, — сказал он. «Разорванный и окровавленный. Как будто он боролся с веревкой. Истинный самоубийца встретил бы средства для достижения своей цели с большей невозмутимостью. Возможно, на убийце майора остались шрамы его преступления. Возможно, какие-то царапины на руках и лице.

Ньютон разжал челюсти мертвеца и, оттолкнув его язык, обыскал его рот. Но ничего не найдя, стал обыскивать карманы убитого.

«Я сожалею, что не предвидел этого обстоятельства», — признался Ньютон. "Это моя ошибка. Признаюсь, я не думал, что они убьют собственного сообщника. Утешаю себя тем, что, доказав, что это убийство, а не самоубийство, я спасу его от позорного погребения. Но я ошибаюсь, или он не пытался убить тебя прошлой ночью? Почему вы должны его жалеть?»

-- Мне жаль тех, кого ждет такая судьба, -- сказал я.

Ньютон сделал паузу. — Ах, а что у нас тут? Его длинные тощие руки вытащили письмо, которое он развернул.

«Теперь у нас есть кое-что», — сказал он, очень довольный этим новым открытием. «Потому что это написано тем же кодом, что и предыдущие сообщения».

Он показал мне письмо, которое выглядело следующим образом: wfmchvwmvhqycrwmkrrwgapr xjjovzhhryvqpbzlnklplzaysagsgckbvtxzbhfptmhldqchyy czgwraebbbntvzmbsrzbmsxnqtbaxqcipkbacmtizrrmiqyi qdsjuojbsh

«Отлично», — сказал он, сунув письмо в карман, когда я вернул его ему. «Наш материал накапливается. Теперь, наконец, мы можем добиться некоторого прогресса в этом деле.

— Будем надеяться, что три человека убиты.

— Четыре, — сказал Ньютон. — У тебя есть привычка забывать Джорджа Мейси.

— Я не забыл, — сказал я. «Как я мог, когда манера его смерти была такой запоминающейся? Но по вашему собственному указанию я выбросил это из головы. Или хотя бы часть моего разума. И все же, при всей ее необычности, мне иногда кажется, что его смерть вряд ли может быть связана с этими другими».

Ньютон только хмыкнул и, по-видимому, очень озабоченный смертью бедного майора, медленно пошел обратно в контору Монетного двора — не по Уотер-лейн, что было бы более прямым, а по Минт-стрит; ибо, хотя он и не сказал, я знал, что он хотел избежать дальнейшей стычки с лордом Лукасом, а я следил на расстоянии, почтительно следуя его глубоким мыслям.

Дойдя до конторы Монетного двора, я принес нам обоим по чашке сидра, который он очень любил, и заметил, что Ньютон еще немного задумался. Он сел в свое любимое кресло у огня и, сняв парик, что всегда было признаком того, что он хотел бы, чтобы мозг устроился в голове как можно удобнее, взялся обеими руками за шнурок и скрутил его, как удавку, как удавку. если он хотел выжать что-то полезное из своей головы.

Некоторое время я полагал, что он действительно упрекал себя еще немного, или что его мысли были направлены на шифр, поскольку, хотя он не изучал письмо, которое он взял у майора, я знал, что его разум был способен почти удержать то, что там было написано. с одного взгляда. Но когда, проведя больше часа с кошкой на коленях, он снова заговорил, то только для того, чтобы произнести одно слово.

— Замечательно, — сказал он.

— Что такое, сэр?

— Ну, конечно же, убийство майора Морнея.

«Со всем уважением, доктор, я сижу здесь, размышляя о том, насколько это ничем не примечательно. По сравнению с теми, что были раньше».

— Что вы сказали о Джордже Мейси? он спросил.

— Почему, сэр, ничего. Я молчал весь последний час».

— В саду контролера, сэр. О чем ты говорил?

— Только то, что с трудом верилось, что убийство Мейси как-то связано с этими тремя последующими убийствами, сэр.

"Почему ты так говоришь?"

— Само отсутствие каких-либо отличительных черт, сэр.

— Но много ли таких черт вы находите в убийстве майора Морнея? он спросил.

«Ну, сэр, вот зашифрованное письмо. Сначала мы столкнулись с кодом у Кеннеди, а затем у Мерсера».

— Кроме этого, что еще?

Я задумался. — Ничего не могу придумать, — признался я.

«Вот что особенно примечательно в этом последнем убийстве, — сказал Ньютон. «Его исключительное отсутствие функций. Нет мертвых воронов. Камней во рту мертвеца нет. Никаких павлиньих перьев. Нет флейты. Ничего, кроме самого тела и этой зашифрованной буквы. Как будто убийца Башни стал немым».

«Действительно, сэр. Но, возможно, нашему убийце нечего нам сказать. И если бы не присутствие другого сообщения в коде, можно было бы подумать, что майора Морнея убил кто-то другой, а не человек, убивший Мерсера и Кеннеди. Или, если уж на то пошло, от человека, убившего Джорджа Мейси.

Ньютон впал в еще одно из своих долгих молчаний, на которые лучше всего было ответить молчанием. И именно в такие моменты я откладывал в сторону убийства, совершенные в Тауэре, и, взяв в уме образец, возвращался с шелковыми нитками и шатровыми стежками, чтобы еще больше выразить свою любовь к мисс Кэтрин Бартон. Что к настоящему времени было довольно большой частью работы. И, отвлекшись таким образом своими мыслями, я мечтал снова оказаться в ее компании, потому что именно в ту ночь я должен был ужинать с ее дядей и его племянницей; так что я почти подумал, что Ньютон заглянул мне в голову и увидел, что там делается, когда сказал, что пора идти ужинать на Джермин-стрит. Мое сердце екнуло, а уши горели так, что я был рад, что надел свой парик, и Ньютон не мог видеть их цвет и насмехаться над моим смущением.

Поездка в карете до Джермин-стрит также прошла в молчании, что навело меня на мысль, что при всей своей откровенной враждебности к монашескому ордену из Ньютона должен был получиться прекрасный монах, хотя и такой, как его герой Джордано Бруно. Бруно был казнен как еретик в 1600 году из-за его теорий бесконечной вселенной, множественности миров и его приверженности коперниканству. Ньютон очень восхищался Бруно, которого сильно подозревали в арианстве, и, безусловно, у них было много общего, хотя я не думаю, что они когда-либо могли нравиться друг другу. Подобно Каину, гений не терпит собственного брата.

И гений не всегда так честен, как мог бы быть. Я уже знал, как Ньютон притворялся, что демонстрирует приверженность тринитаризму в Кембридже, чтобы остаться Лукасовским профессором математики. Я был готов понять, насколько Ньютон мог подделывать демонстрацию религиозной ортодоксальности по отношению к своей племяннице мисс Бартон.

По правде говоря, она казалась более чем приятной, увидев, что я сопровождаю ее дядю, потому что, клянусь, она покраснела, увидев меня стоящим в ее гостиной, и очень дрожащим голосом пробормотала приветствие, от которого мне стало очень хорошо внутри, как будто я уже глотнул виски. кружка горячего вина, которое она быстро приготовила для нас. На голове у нее был кружевной комод, что было очень модно, янтарное ожерелье и серебряное кружевное платье от Мантуи, которое открывалось спереди, обнажая вышитый корсет, и очень ей шло.

После ужина мисс Бартон пела под собственный аккомпанемент на спинетте, и это был самый прекрасный звук, какой я когда-либо надеялся услышать за пределами рая. У нее был прекрасный голос, несильный, но очень чистый, хотя я думаю, что Ньютону было наплевать на музыку, каково бы ни было ее происхождение. Наконец он встал, стянул с головы парик, который мисс Бартон сменила на элегантный алый ночной колпак собственного шитья, и слегка поклонился мне.

«Я намерен изучить наш шифр, — объяснил он. — Итак, я желаю вам спокойной ночи, мистер Эллис.

— Тогда я тоже должен уйти.

— Пойдешь? — спросила мисс Бартон.

«Пожалуйста, подождите еще немного, мистер Эллис, — настаивал Ньютон. — И составь компанию мисс Бартон. Я настаиваю."

— Тогда, сэр, я пойду.

Ньютон удалился в свою библиотеку, и, когда это было сделано, мисс Бартон мило улыбнулась мне, и несколько минут мы сидели в тишине, наслаждаясь своим уединением, потому что это был первый раз, когда мы остались наедине, миссис Роджерс задолго до этого удалилась. . Постепенно мисс Бартон заговорила: о войне в Нидерландах и о новейшей книге мистера Драйдена, которая была переводом сочинений Вергилия, и о последней пьесе мистера Саузерн под названием «Последняя молитва горничной», которую она видела и которой она очень наслаждалась . . Казалось, что она нервничала и стремилась найти себя в разговоре.

«Этого я не видел», — признался я, хотя мог бы добавить, что ее собственный дядя отнимал у меня слишком много времени, чтобы ходить на спектакли. «Но я видел тот, который был раньше, который был Оправданием жен».

«Которого я не видел. Но я прочитал это. Скажите мне, мистер Эллис. Ты согласен, что рогоносцы делают себя сами?»

«Не будучи замужем, мне немного трудно говорить об этом состоянии», — сказал я. «Но я думаю, что жену можно спровоцировать сделать мужу рога только из-за его собственных недостатков».

«Это и мое мнение, — сказала она. «Хотя я не думаю, что раз мужчина женат, то он обязательно должен быть рогоносцем. Ибо это было бы скандалом для всех женщин.

— Да, было бы.

В том же духе мы говорили какое-то время, хотя мне было трудно избавиться от очень ярких воспоминаний, которые я все еще хранил о шлюхе в доме миссис Марш, которую звали Дебора и которая напоминала мисс Бартон, как две горошины в стручке. Я иногда был косноязычен, потому что боялся, что в любой момент мисс Бартон может сбросить с себя свою Мантую и корсет с шелковой вышивкой, взобраться на обеденный стол и принять непристойную позу для моего развлечения.

И, по правде говоря, ее речь казалась очень изысканной для девушки ее возраста и несколько не согласовывалась с ее юношеской красотой и кажущейся простотой. Она даже спросила меня об убийствах в Тауэре, о которых ей рассказал Ньютон, и мне быстро стало ясно, что она не была той скромной бело-фиолетовой женщиной, которой Ньютон заставил меня поверить. В самом деле, речь ее была так оживленна, что у меня вскоре сложилось впечатление, что ее интеллект почти равен его собственному. Конечно, у нее было такое же желание экспериментировать с жизнью, как и у него, а может быть, даже больше, как я собирался обнаружить. Но хотя сад ее разума был разбит с той же симметрией и логикой, что и сад ее дяди, многое из того, что там было посажено, еще не созрело.

— Мистер Эллис, — сказала она наконец, — я бы хотела, чтобы вы сели рядом со мной.

Я пододвинул стул ближе к ней, когда она попросила.

— Вы можете держать меня за руку, если хотите, — добавила она теперь. так я и сделал.

— Мисс Бартон, — сказал я, воодушевленный нашей близостью, — вы самое прекрасное создание, которое когда-либо видел мужчина. И я поцеловал ей руку.

«Дорогой Том, — сказала она. — Ты целуешь мне руку. Но разве ты не поцелуешь меня как следует?

— С удовольствием, мисс Бартон, — сказал я и, наклонившись вперед, целомудренно поцеловал ее в щеку.

— Вы целуете меня, как дядю, сэр, — увещевала она. «Не поцелуешь ли ты меня в губы мои?»

— Если вы позволите, — сказал я и нежно поцеловал ее губы в цветочек. После чего я взял ее маленькую ручку и сказал ей, как сильно я ее люблю.

Она не ответила на это признание в любви, словно уже знала, как сильно я ее люблю, и восприняла это как должное. Вместо этого она заговорила о поцелуе с таким строгим языком, каким можно было бы выступать в английском суде.

«Это было очень поучительно», — сказала она, переплетая свои пальцы с моими. «Короткое, но вдохновляющее. Вы можете сделать это снова, когда захотите. Только на этот раз подольше, пожалуйста.

Когда я снова поцеловал ее, она очень удовлетворенно выдохнула, облизала губы, как будто наслаждаясь оставшимся от меня вкусом, и лучезарно улыбнулась. И я улыбнулась в ответ, потому что я была на небесах. В Англии не было ничего необычного в том, что молодые женщины брали на себя инициативу в сексуальных вопросах, часто при попустительстве своих родителей. Раз или два я связался с девушкой в присутствии ее матери и сестер. Тем не менее, я не ожидал, что такой ангельский человек окажется таким напористым.

«Вы можете потрогать мою грудь, если хотите», — предложила она. «Подойди, позволь мне сесть к тебе на колени, чтобы тебе было легче прикасаться к ним».

Сказав это, она встала, развязала ленты, стягивающие ее корсет, и, обнажив груди, которые были больше, чем я предполагал, села мне на колени. Вряд ли нуждаясь во втором приглашении, я осторожно взвешивал эти пузыри в руке и массировал ее соски, что, казалось, доставляло ей немалое удовольствие. Через некоторое время она встала, и, опасаясь, как бы я не зашел слишком далеко, я спросил, в чем дело.

-- Дело, сэр, -- сказала она, похотливо улыбаясь, -- вот в чем. И она указала на безошибочное доказательство того, что я тоже получил удовольствие от этого опыта; и, встав передо мной на колени, она дотронулась до моих половых органов сквозь штаны и попросила разрешения взглянуть на них.

«Я видела своих братьев, — сказала она. «Но только когда они были мальчиками. И я никогда не видел половых органов мужчины, готового, так сказать, к любви. Все, что я знаю, а это очень мало, — из книги», — добавила она. «Позы Аретины . Что вызывает столько же вопросов, сколько дает ответов. И мне бы очень хотелось сейчас взглянуть на Приапа.

— Что, если доктор Ньютон войдет в комнату? Я сказал.

Мисс Бартон покачала головой и сквозь штаны нежно сжала мой член. — О, сегодня вечером мы его больше не увидим. Не сейчас он начал думать об этом шифре. Он часто размышляет над такими проблемами всю ночь напролет. Однажды господин Бернулли и господин Лейбниц предложили ему задачу, которая занимала его до рассвета. В это время я говорил с ним, умолял его лечь спать, предлагал ему сидра, а он не обращал на меня никакого внимания. Меня как будто и не было».

— Но если миссис Роджерс побеспокоит нас, — запротестовал я.

— Она легла спать, — сказала она. А затем: «Вы изучали право, не так ли, мистер Эллис?»

"Да, я сделал."

— Тогда вы узнаете, что такое услуга за услугу , сэр.

— Действительно знаю, мисс Бартон.

— Тогда как насчет quim pro quo?

Я усмехнулся и покачал головой, что она знает такое слово. Но веселье сменилось удивлением и экстазом, когда она задрала юбки и позволила мне погладить ее живот, бедра и влагалище. И, прижавшись к ним ртом, я облизал ее от носа до кормы, отчего с ее губ вырвались такие вздохи, что, как я думал, дом разбудит; но каждый раз, когда я пытался отвести голову, она крепче сжимала мои волосы и держала мой рот там, пока не закончила.

Так что, когда, наконец, я расстегнул свои штаны, чтобы показать ей свой член, и позволил ей взглянуть на меня, я был такой могучей фигурой, какой никогда не был в моей жизни. Так что мисс Бартон дивилась тому, что такие вещи, как человеческие занятия любовью, возможны.

«Подумать только, — выдохнула она, сжимая мой член в кулаке, — что такая большая часть мужчины может проникнуть внутрь женского кима».

-- С таким же успехом можно удивляться, что женщины рожают младенцев, -- сказал я.

«Однако насколько он уязвим», — продолжала она, изумляясь. «Какой нежной израненной выглядит его голова. Как будто его сильно ударили по лицу. И все же как страшно также. Потому что он, кажется, живет почти своей собственной жизнью».

— Вы говорите больше, чем думаете, мисс Бартон, — сказал я.

«Семя исходит из маленькой трещины, не так ли?» она спросила.

— Так и будет, если вы не будете осторожны, — сказал я.

«О, но я хочу увидеть эякулят», — настаивала она. «Я хочу все понять».

«Эякулят очень неистовый, — сказал я, — и я не могу ответить, куда бы я его вылил». Я вяло добавил: «На твоём платье…»

«Возможно, если бы я набрала его в рот», — сказала она; и прежде чем я успел запретить это, она взяла весь мой член в свой рот, после чего я был совершенно не в состоянии сопротивляться ее дальнейшему анатомическому исследованию меня, потому что это было так, пока я не кончил ей в рот. Который, к моему ужасу, она проглотила.

— Кэтрин, — сказал я, вынимая свои половые органы из ее холодных рук и снова застегивая бриджи, — я не думаю, что это безопасно, что ты это проглотила.

-- Ну, Том, дорогой, это совершенно безопасно, уверяю тебя. Нет опасности оказаться в постели с ребенком. Утроба женщины может быть частью ее живота, но она не связана с ее желудком». Она рассмеялась, а потом вытерла губы платком.

Я выпил глоток сидра, пытаясь успокоиться.

— Это было очень поучительно, — заметила она. «И самое приятное. Я очень благодарен вам. И в самом деле, теперь, когда я увидел и попробовал мужской член во всей его красе, многое мне кажется ясным».

-- Я очень этому рад, Кэтрин, -- сказал я и поцеловал ее в лоб. — Но единственное, что мне сейчас ясно, это то, как сильно я тебя обожаю.

Мы долго сидели у костра, держась за руки и очень мало разговаривая. Я бы поцеловал ее, и она бы поцеловала меня в ответ. И думая, что мы должны быть настолько близки во всем, насколько это возможно с другим человеком, я совершил ужасную ошибку.

Ошибка, которая, возможно, стоила мне счастья моей жизни.

После того, как мы снова уселись и снова поговорили, я думаю, снова весьма деловым образом, она перевела наш разговор на пьесы мистера Отвея, в частности на «Солдатскую удачу» и ее продолжение, «Атеиста», которые, поскольку она и я были оба Сами виги никому из нас особенно не нравились. Если бы я оставил вещи там, все могло бы пройти достаточно хорошо между нами. Со временем мы могли бы даже пожениться. Но затем я сделал замечание о том, что не знаю, как может оставаться христианином человек, близко соприкасающийся со взглядами ее дяди. В этот момент у мисс Бартон, казалось, сложилось впечатление, что ему было нанесено какое-то большое оскорбление, потому что она тут же убрала свою руку из моей, и румянец, который она носила с тех пор, как мы связались, исчез в одно мгновение.

— Позвольте, сэр, — холодно сказала она, — что вы имеете в виду под этим замечанием?

— Да только то, что должно быть вам хорошо известно, мисс Бартон. Что доктор Ньютон считает все принятые христианские традиции подделкой и мошенничеством, совершенным злыми людьми, которые в своих собственных целях умышленно исказили наследие Иисуса Христа».

— Стоп, — крикнула мисс Бартон, внезапно вставая на ноги и топнув одной из них, как нетерпеливый маленький пони. "Останавливаться. Останавливаться."

Я медленно встал и повернулся к ней лицом, только теперь уже слишком поздно поняв правду, которая заключалась в том, что, несмотря на все еретические мнения ее дяди, о которых я теперь мог видеть, что она ничего не знала, ее умные речи, ее пытливый ум и ее проявляя желание ко мне, сама мисс Бартон сохранила простую христианскую веру жены деревенского священника.

— Как ты мог так гадко сказать о моем дяде? — спросила она, ее глаза внезапно увлажнились.

Я не усугублял свои обиды, утверждая, что я просто сказал правду, потому что это добавило бы оскорбления к удару по ушам, который мои слова уже нанесли ей; и вместо этого я решил скомбинировать их, объяснив, что, возможно, неортодоксальные мнения, которые я приписал доктору Ньютону, были моими и только моими.

«Неужели ты веришь таким гнусным и нечестивым вещам, которые я слышал от тебя сегодня вечером?»

Что такое ложь? Ничего. Ничего, кроме слов. Мог ли я разорвать и сохранить ту связь, которая была между нами? Возможно. Любовь, как муж-рогоносец, хочет быть обманутой. Я мог бы спокойно ответить, что я истинный христианин и думаю, что моя лихорадка вернулась, и она могла бы мне поверить. Я мог бы даже изобразить приступ обморока и рухнуть на пол, как будто меня поразила падучая болезнь. Но вместо этого я вообще избегал ее вопроса, который, я гарантирую, был единственным ответом, в котором она нуждалась.

— Если я вас обидел, мисс Бартон, я очень сожалею и прошу у вас прощения, смиренно.

— Вы оскорбили себя, мистер Эллис, — сказала она с царственным высокомерием. «Не только в моих глазах, но и в глазах Того, кто сотворил тебя и перед кем ты однажды предстанешь перед судом и ответишь за свое богохульство». А затем, покачав головой, она громко вздохнула и добавила: — Я любила вас, мистер Эллис. Нет ничего, что я не мог бы сделать для вас, сэр. Как вы уже видели сегодня вечером. Вы занимали все мои мысли в последние несколько месяцев. Я бы так любил тебя. Возможно, со временем мы могли бы даже пожениться. Как еще я мог допустить нашу прежнюю близость? Но я не мог любить никого, кто не любил Господа нашего Иисуса Христа».

Это было действительно болезненно и невыносимо, потому что мне было ясно, что она намеревалась положить конец нашим отношениям; и моя единственная надежда на то, что она примирится со мной, теперь возлагалась на него, у которого было не больше понимания любви, чем у Оливера Кромвеля. Но я все же пытался оправдаться, как когда у осужденного, хотя еще не осужденного, спрашивают, есть ли у него что сказать.

«В религии полно мошенников, — сказал я, — которые притворяются благочестивыми. Все, что я могу сказать, мисс Бартон, это то, что мой атеизм честен и упорен. Я бы хотел, чтобы это было иначе. Я скорее поверю во все басни и легенды, чем в то, что эта всеобщая структура лишена разума. И все же я не знаю. Я не могу. Я не буду. Пока я не встретил твоего дядю, у меня не было другого опасения, кроме того, что отрицание Бога равносильно разрушению тайны мира. Однако теперь, когда я понял, как можно увидеть тайну мира, объясненную таким человеком, как он, я не могу поверить иначе, как в то, что Церковь так же пуста, как волшебное кольцо, или что Библия так же безосновательна, как Коран."

Мисс Бартон энергично покачала головой. «Но откуда берется единообразие во всех внешних формах птиц, зверей и людей, как не от совета и замысла божественного автора? Как получается, что глаза всех существ сделаны одинаковыми? Знал ли слепой случай, что свет существует и как он может преломляться, и спроектировал ли глаза всех существ самым любопытным образом, чтобы использовать его?»

«Случайность единообразия в творении только кажется такой», — возразил я. «Как когда-то казались гравитация и радуга, которые, как теперь объяснили, не более случайны, чем призмы или телескопы. Однажды на все эти вопросы будут даны ответы, но не по вине Бога. Рука твоего дяди указала путь вперед.

— Не говори так, — сказала мисс Бартон. «Он не верит в это. Для него атеизм бессмысленен и ненавистен человечеству. Он знает, что есть Существо, которое сотворило все и все в его власти, и поэтому его следует опасаться. Бойтесь Бога, мистер Эллис. Бойся его, как когда-то любил меня.

Настала моя очередь качать головой. «Благородство человека рождается не из страха, а из разума. Если я должен родниться с Богом страхом, то сам Бог неблагороден. И если твой дядя этого не понимает, то это может быть только потому, что он не хочет понимать, ибо во всем остальном он есть самый дух понимания.

— Но не будем больше говорить высокомерно, мисс Бартон. Я вижу, что оскорбление, которое я тебе нанес, кажется очень тяжким, и не стану говорить больше, чтобы досадить тебе еще больше.

Я натянуто поклонился и, добавив, что буду любить ее вечно, на что она ничего не ответила, ушел, уже усталый, и пошел пешком несколько миль до Башни. И пока я шел, я чувствовал запах интимных мест мисс Бартон на своих пальцах, чтобы подтвердить, что на мгновение я обладал ею, но только затем был отвергнут; и я был подобен тому, кому показали врата рая только для того, чтобы не войти. Что давало мне не больше аппетита к жизни, чем Иуда, если такой человек когда-либо существовал. В самом деле, я мог бы повеситься, как поначалу думали, что это сделал майор Морней, если бы я не боялся, что потом стану никем.

Неудивительно, что ранние христиане могли идти на мученичество с гимнами на устах, когда казалось, что им гарантировано место на небесах. Но что оставалось атеистам, кроме забвения? А без мисс Бартон не было бы даже рая на земле.

Было два часа ночи, когда я добрался до Тауэрского холма, и я бы не почувствовал себя хуже, если бы мне сказали, что утром я встречусь там с палачом и его топором. В Львиной башне одна из больших кошек жалобно застонала, и это звучало так, как будто я страдал от безысходности, так что я представил себе, как расхаживаю взад-вперед в клетке собственного неверия. Я прошел через ворота Байворда, почти не сказав ни слова часовому, мистеру Грейну, чувствуя за себя такую же скорбь, как и любой, кто когда-либо заходил в это несчастное место. И когда, наконец, я добрался до своего дома, я сразу же лег спать, но не мог спать всю ночь.

Итак, в шесть часов, почти не отдыхая и не отдохнув, я встал и прошелся по зубчатым стенам, чтобы проветрить голову от порывистого ветра, дувшего с Темзы из Дептфорда. Лондонская суматоха раннего утра резко контрастировала с моим собственным сверхъестественным спокойствием: баржи выгружали грузы древесины и угля на пристань Тауэра в то самое время, когда трехмачтовые корабли отплывали в Чатем и далее; в то время как с западной стороны, в пределах досягаемости полутора дюжин пушек, направленных на город, служанки в широких соломенных шляпах ставили большие корзины с фруктами, хлебом и овощами на разрушенные стены старого бастиона Башни, чтобы продать люди, которые уже шли или ехали мимо. Позади меня флаг Святого Георгия развевался и громко трещал на безжалостном ветру, как парус корабля; в семь часов орудие на Латунной горе дало свой собственный салют другому дню; и колонны солдат неуклюже маршировали по Внутреннему району, как игрушки на ярмарке. И все это время мне казалось, что мир проходит мимо меня, как пылинка в солнечном луче.

С сердцем, полным беспокойства, я пошел в офис Монетного двора около восьми часов и занялся подшивкой свидетельских показаний по другим делам, с которыми нам еще предстояло разобраться; пока не пришел доктор Ньютон и тотчас же не стал рассказывать о своей ночной работе с шифром, ибо оказалось, что он вовсе и не ложился спать. Но все время, пока он говорил, я все еще беспокоился о том, что не могу узнать, как я отношусь к мисс Бартон и заставит ли ее утро еще сильно обидеться на меня.

«У меня есть решение», — сказал он, имея в виду шифр. «В некотором роде».


Глава четвертая

Барент Кондерс ван Хелпен, Escalier des sages , 1689 г.

И ПРИШЛИ ВО МЕНЯ СТРАХ С РАДОСТИ, ИБО Я ВИДЕЛ НОВЫЙ СВЕТ, БОЛЬШЕ ДНЯ. (АПОКАЛИПСИС ПЕТРА)

был слишком расстроен из-за того, что произошло между мной и мисс Бартон, чтобы интересоваться разгадкой шифра Ньютоном; и все же я притворялся, что слушаю, пока он с большим воодушевлением говорил об этом; так что если и было что-то, что я понял яснее всего, так это то, что мисс Бартон не говорила своему дяде о наших разногласиях; и так как она избегала упоминать об этом, я быстро решил сделать то же самое, хотя это причинило мне величайшее горе, которое я когда-либо знал в этом мире.

«Моя гипотеза относительно этого шифра была проверена со многими трудностями», — объяснил Ньютон. Он сидел у стола с разложенными бумагами, а кот Мельхиор сидел у него на коленях. «Как слепой не имеет понятия о цветах, так и я не имел представления о том, как работает этот шифр. Я все еще не знаю. Признаюсь, ключ все еще ускользает от меня. Но сейчас я думаю, что понимаю, как шифр связан с совершенными убийствами. То, что я не заметил этого раньше, теперь кажется мне такой большой нелепостью, что я начинаю задаваться вопросом, что эта работа в Монетном дворе сделала с моим умом. Ибо я верю, что ни один человек, обладающий достаточной способностью мыслить о философских вопросах, никогда не впадет в такую ошибку.

— Так как вы, голубчик, всегда желаете простоты в вещах, то я объясню себя так кратко, как только смогу. Три убийства были сопровождены письменными шифрами. Я работал над ними с таким усердием, что можно было подумать, что я выполняю эту работу, как Геракл. И все же, несмотря на все мои усилия, при всем моем оружии божественного происхождения, у меня остаются только математические противоречия. А противоречие in terminis свидетельствует не более чем о неуместности речи. Другими словами, логика в коде ошибочна, потому что я подозреваю, что код иногда использовался по незнанию кем-то, кто не знал, как работает шифр.

— Это ты, мой юный друг, внушил мне это. Это вы упомянули, что можно подумать, что эти убийства были совершены разными людьми. Так что я верю, но не до прошлой ночи.

«Убийство Джорджа Мейси было достаточно ясным в том смысле, что не было никакой отличительной черты, кроме ужасной жестокости, с которой оно было совершено. Ни шифров, ни знаков герметического значения не было.

«Потом началось самое интересное. Убийства мистера Кеннеди и мистера Мерсера показали нам герметические знаки и письменные шифры; и я также долгое время думал, что убийство Мейси, возможно, даже имело некоторые сходные черты в то время, и действия гниения мешали нам наблюдать.

«Но с убийством майора Морнея наша картина снова изменилась. На этот раз мы нашли письменный шифр, но ничто не указывало на то, что в нем есть хоть что-то герметическое. Вот любопытная вещь, Эллис: только второе и третье убийства показывают видимую последовательность; однако только во втором и четвертом убийствах можно продемонстрировать некоторую математическую последовательность. Потому что при третьем убийстве, убийстве майора Мерсера, которое дало нам самое короткое сообщение из всех — то, которое было написано мелом на стене лестницы Салли-Порт, — шифр был использован без какой-либо различимой логики, что наводит меня на мысль, что автор третьего убийства не мог быть автором четвертого. И шифр, написанный мелом на стене рядом с телом мистера Мерсера, был неверным. Или, другими словами, что оно использовалось по неведению, как я уже сказал.

— А как насчет шифра, который дал нам мистер Твислтон? Я спросил. — Это тоже было использовано по неведению?

— Нет, нет, — сказал Ньютон. «Это демонстрирует ту же логику, что и те другие сообщения, которые также были письмами. Неверно только сообщение, написанное мелом на лестнице. Поэтому я полностью отбросил его». Он устало покачал головой. «Это стоило мне много времени. Если бы не это, я мог бы уже понять весь этот случай.

Ньютон ударил кулаком по столу в офисе Монетного двора, отчего Мельхиор в испуге вскочил с его колен. — Если бы у меня был еще один образец этого шифра, — сказал он, снова стукнув по столу, что выбило меня из тишины. — Потому что я уверен, что смогу решить ее сейчас.

К его чести, Ньютон не обвинил меня в том, что я неправильно скопировал шифр на стене рядом с телом Мерсера, за что я ему благодарен; но тем не менее я был несколько ошеломлен тем, что он, казалось, предлагал.

-- Но это почти то же самое, что сказать, что вы хотели бы, чтобы было совершено пятое убийство, -- сказал я с некоторым недоверием. — Разве четырех убийств недостаточно? Я покачал головой. — Или ты собираешься спровоцировать и его?

Ньютон молчал, избегая смотреть мне в глаза, принимая все, что там бурлило, за неодобрение.

— Вы слишком легкомысленно относитесь к этому, доктор, — сказал я, предостерегая его. — Как если бы это было простое математическое упражнение, вроде той задачи, которую поставили перед вами господин Бернулли и господин Лейбниц.

— Брахистохрона? Ньютон нахмурился: так называлась математическая головоломка, поставленная Лейбницем и Бернулли, с помощью которой они надеялись победить Ньютона. — Уверяю вас, Эллис, это было не просто упражнение, как вы описываете. Когда ни один человек во всей Европе не мог предложить решение, я решил его».

— Но это убийство, доктор. И все же мне кажется, что вы относитесь к этому как к интеллектуальному развлечению.

«Чтобы отвлечь меня, потребуется немалый ум», — настаивал Ньютон, немного покраснев, когда говорил.

-- Тем не менее вы отвлеклись, -- сказал я.

"Что это такое?"

«Что может быть интереснее для математика, чем код? Что может быть более интригующим для человека, сведущего в философии, чем те герметические знаки алхимии, которыми сопровождались убийства мистера Кеннеди и мистера Мерсера?

— Верно, — признал Ньютон. «Если бы у меня было больше данных, я бы сказал вам, что мог бы решить эту проблему за одну ночь. Так же, как я сделал брахистохрону.

«Возможно, в этом и смысл, доктор, — сказал я. — Возможно, вы не должны разгадывать код. Возможно, это вообще ничего не значит. Или, возможно, Бог не хочет, чтобы вы распутывали его». Я просто использовал имя Бога, чтобы выяснить, убедительно ли оно по-прежнему звучит на моем языке; но и спровоцировать его, потому что я становился все более раздражительным в этом разговоре, который был комбинацией разбитого сердца и бессонницы.

Ньютон вдруг встал, как будто получил эффект клизмы.

— Бог не хочет, чтобы я распутывал ее, — взволнованно выдохнул он. «Или кто-то еще, кто играет роль Бога, который является архитектором этого дизайна». И, срывая с себя парик, ходил по конторе, бормоча себе под нос: «Это закипит, мистер Эллис. Это заставит кастрюлю закипеть».

— Что это за горшок, сэр?

Ньютон постучал указательным пальцем по вискам. — Да этот горшок, конечно. О, каким дураком я был. Слишком много тщеславия, вот что делает это. Что это должно случиться со мной. Мне. Я должен был больше помнить о бритве Оккама».

«Нельзя предполагать существования вещей больше, чем это абсолютно необходимо», — истолковал я.

"Точно так. Это принцип Уильяма Оккама, нашего блестящего и мятежного соотечественника, который энергично писал против папы, а также много праздной метафизики. Он был великим вольнодумцем, Эллис, который помог отделить вопросы разума от вопросов веры и таким образом заложил основы нашего современного научного метода. Следуя его острому принципу, мы разделим это дело ровно на две половины. Принеси мне сидра. Моей голове внезапно захотелось яблок».

Я налил сидра моему хозяину, и он выпил его, как будто действительно стремился стимулировать свой мозг. Затем, снова усевшись и взяв ручку и бумагу, он записал то, что он назвал голыми костями дела. После чего он снова посыпал свою голову метафорическим пеплом и заявил, что должным образом раскаивается в своей прежней беспечности. И все же я думал, что его открытое прежнее непонимание вряд ли может сравниться с моим собственным, которое все еще не ослабевало; по крайней мере, пока он снова не заговорил.

«Сегодня я уже второй раз оказываюсь виноватым», — сообщил он. — И я очень рад, что только ты здесь, чтобы засвидетельствовать это, Эллис, а не этот проклятый немец или этот ужасный карлик Гук. Они были бы в восторге, увидев, что меня так легко обмануть.

«Обманули? Как же так?"

— Да ведь это так, как ты сам сказал. Меня отвлекли, не так ли? Вспомните несколько месяцев назад, Эллис. Какое дело мы расследовали, когда мистер Кеннеди был убит?

— Эти золотые гинеи, — сказал я. — Те, которые были сделаны с помощью процесса d'orure moulu . Дело, которое остается нераскрытым».

— Видишь ли, ты был совершенно прав. Меня отвлекли. Поскольку кто-то хотел, чтобы меня отвлекли. Кто-то, кто хорошо меня знал, я думаю. Ибо эти герметические подсказки были мне на пользу. И теперь я считаю, что те другие сообщения — те, которые были зашифрованы — были для кого-то другого».

«Тогда почему мы впервые нашли шифр, когда мистер Кеннеди был убит?» Я спросил. — Наряду с другими герметическими уликами?

«Потому что я считаю, что тот, кто убил Кеннеди, ничего не понимал в коде», — объяснил Ньютон. «Ибо между нашим первым зашифрованным сообщением и вторым есть много противоречий; и все же основные элементы одни и те же».

— Вы предполагаете, что убийца майора Морнея не убивал остальных троих?

— Просто то, что он не убивал Кеннеди и Мерсера. Ибо только эти два убийства имеют особый алхимический оттенок, который должен был меня заинтриговать. Кто бы ни убил майора Морнея, он хотел только его смерти и с глаз долой».

"Но почему?"

«Чтобы узнать это, нам нужно разгадать шифр», — сказал Ньютон.

— Значит, вы считаете, что тот, кто убил Кеннеди и Мерсера, просто хотел увести вас от этих золотых гиней?

«Кеннеди убили, потому что он должен был следить за Мерсером. Мерсер был убит, потому что за ним следили. Потому что он мог выдать имена своих коллег-фэнтезиистов.

-- Это очень сбивает с толку, -- сказал я.

— Наоборот, — сказал Ньютон. «Моя гипотеза очень хорошо согласуется с явлениями, и, признаюсь, я начинаю прозревать». Он твердо кивнул. «Да, я думаю, что это очень вероятно, потому что большая часть того, что мы видели, легко вытекает из того, что в противном случае казалось бы необъяснимым».

-- Если вы не считаете, что убийца майора Морнея несет ответственность за смерть Кеннеди и Мерсера, -- сказал я, -- что вы думаете о нем за убийство Джорджа Мейси?

«Мне он очень нравится за это. Но доказательств нет. Поэтому я не могу сформулировать никакой гипотезы. По правде говоря, я сильно пренебрегал тем, что знаю о Джордже Мейси.

Ньютон встал со стула и подошел к книжной полке, где хранились отчеты Монетного двора, а также несколько нумизматических историй, бухгалтерские книги, юридические отчеты, отчет мистера Вайолета Commons за 1651 год и небольшая библиотека, которой владел Джордж Мейси. латинский букварь, книга по математике, книга по французскому языку и книга по стенографии.

-- Сейчас о нем мало что известно, -- сказал я.

«За исключением того, что его чтение показало похвальное стремление к самосовершенствованию», — сказал Ньютон. «Всегда лучше, чтобы человек занимался самообразованием. Высшее образование — это то, что получено в результате частного обучения. Даже я сам выучил математику. И все же я удивляюсь, почему мистер Мейси хотел выучить французский язык. Мой собственный французский далек от совершенства. Ибо я совсем не люблю французов.

— Поскольку мы все еще воюем с ними, — сказал я, — я не могу винить вас за это, доктор.

Не обращая внимания на Мельхиора, который обмотал хвостом руку Ньютона, как шаль шлюхи, Ньютон подхватил французскую грамматику мистера Мейси, сдул пыль с обложки, что всегда было немало в конторе Монетного двора, от постоянной вибрации чеканочных прессов, не до упомянул о пушке — и перевернул страницы книги. К моему удивлению, поскольку я знал, что Ньютон уже однажды просматривал книгу, он нашел лист бумаги, зажатый между листами.

— Это счет книготорговца, — сказал Ньютон. «Сэмюэл Лаундс, у «Савойя».

«Савой» был большим городским домом на южной стороне Стрэнда, с землями, спускавшимися к реке. Большая часть его была отдана под госпиталь для больных и раненых моряков и солдат, так что вся местность кишела людьми, недавно вернувшимися с войны во Фландрии, причем некоторые из них были ужасно изуродованы картечью или разрывными зарядами; и было несколько несчастных, которых я видел, у которых отсутствовали конечности или части лица.

Остальная часть здания была сдана в аренду французской церкви, издательству King's Printing Press, двум тюрьмам — обе переполнены — нескольким частным квартирам и нескольким магазинам, в которых работал книготорговец Сэмюэл Лаундс.

Мистер Лаундес был худощавым мужчиной с лицом мальчишки и весьма подобострастными манерами, так что в ту минуту, когда мы с Ньютоном вошли в его дверь, он стянул фартук, надел парик и пальто и, заламывая руки, прислуживал Доктору самым раболепным и раболепным образом.

— Мне нужен книгопродавец, — пробормотал Ньютон. — Не лорд-камергер.

— Доктор Ньютон, — воскликнул мистер Лаундс. — О, сэр, какую большую честь вы оказываете моему магазину, входя в него. Вы ищете что-то конкретное, сэр?

«Я ищу информацию о клиенте, который у вас был в прошлом году, мистер Лаундс. Мистер Джордж Мейси, работавший на Монетный двор Его Величества в Тауэре. Как я сам».

— Да, я припоминаю мистера Мейси. В самом деле, теперь, когда я стал больше думать об этом, прошел почти год с тех пор, как я видел его. Как мистер Мейси?

— Умер, — прямо ответил Ньютон.

— Мне очень жаль это слышать.

«Были определенные обстоятельства смерти мистера Мейси, которые показывают мрачный характер убийства, — объяснил Ньютон. «И что касается дел Монетного двора, мы считаем необходимым поговорить со всеми, кто может пролить свет на его привычки. Недавно мы узнали, что он был вашим клиентом, мистер Лаундс. Поэтому я был бы признателен, если бы вы могли помочь мне, направив свои воспоминания на других людей, с которыми вы могли его видеть; некоторые имена, которые он, возможно, назвал вам; или, возможно, даже книги, которые он купил.

Мистер Лаундес выглядел крайне сбитым с толку известием об убийстве Мейси; и все же он быстро сделал, как просил Ньютон, и сразу же сверился с бухгалтерской книгой, которая содержала записи всех его счетов клиентов.

— Он был приятным человеком, — сказал мистер Лаундес, переворачивая толстые страницы гроссбуха. — Не такой образованный, как вы, доктор. Но добросовестный; и руководствуется христианским чувством долга».

— Очень похвально, я уверен, — пробормотал Ньютон.

Мистер Лаундс нашел страницу, которую искал. — Вот и мы, сэр, — сказал он. «Да, он купил несколько книг дидактического характера, как видите сами. И тот, который меня очень удивил, так непохож на другие. Кроме того, это было дорого. Очень дорого для человека его средств.

Проследив за указательным пальцем мистера Лаундеса по гроссбуху, Ньютон некоторое время наблюдал за письменной записью, а затем вслух прочитал название и автора, на которых ссылался книготорговец. «Полиграфия » Тритемия. Я знаю, что у вас хорошая латынь, мистер Эллис. А как ваш греческий, сэр?

«Полиграфия? Думаю, это означало бы «много писать», — сказал я, чей греческий никогда не был особенно хорош.

— Совершенно верно, — согласился мистер Лаундс. — Хотя сама книга была написана на латыни.

«И все же Мейси не знал латыни», — возразил Ньютон. «Элементарность латинского букваря, который он купил у мистера Лаундса, кажется, подтверждает это». Ньютон сделал паузу и постучал костлявым пальцем по странице гроссбуха. — Он объяснил, почему ему нужна именно эта книга?

«Кажется, я припоминаю, что он намеревался сделать это кому-то подарком. Но кого я не могу сказать.

— Не могли бы вы найти мне еще один экземпляр этой книги, мистер Лаундс?

— Не раньше, чем через несколько недель, — признал мистер Лаундс. «Мне пришлось поехать в Германию, чтобы получить копию, которую заказал мистер Мейси. Вы можете, конечно, поискать вокруг Святого Павла. В соседней латинской кофейне часто проводятся аукционы редких и дорогих книг, таких как та, которую вы ищете.

Ньютон хмыкнул без особого энтузиазма при такой трудоемкой перспективе.

— Но мне кажется, я знаю, где вы могли бы увидеть экземпляр, по крайней мере, потому что я уже однажды заказывала экземпляр этой книги.

Мистер Лаундес перелистывал страницы своей бухгалтерской книги, пока не нашел то, что искал.

— Вот и мы, доктор. Этим другим покупателем был доктор Уоллис. Я заказал ему такую же книгу».

— Доктор Джон Уоллис? повторил Ньютон. — Вы имеете в виду того, кто является савильским профессором геометрии в Оксфордском университете, сэр?

— Да, сэр, то же самое. Кажется, я сам сказал это мистеру Мейси. Похоже, его больше всего заинтересовали новости.

— Я тоже, сэр, — признал Ньютон. "Я тоже."

Рано утром следующего дня мы отправились в летную карету в Оксфорд, это было весьма утомительное путешествие, с большим количеством опасной воды на дороге из-за недавнего проливного дождя, и с каретой чуть не случилось несчастье, но мы не теряли времени, так что мы прибыл в пункт назначения примерно через тринадцать часов после отъезда из Лондона.

У Ньютона было много друзей в Оксфорде. Главным среди них был Дэвид Грегори, молодой шотландец, заведовавший кафедрой астрономии Савилиана и очень быстро накормивший нас в Мертоне, очень красивом месте, в моем собственном колледже, что заставило меня чувствовать себя могущественным. странно, мое пребывание там.

Я полагаю, что Грегори должно было быть около тридцати восьми лет, когда я впервые встретил его. Он был типичным шотландцем, маленьким, с бледным лицом, очень любил свою бутылку и трубку, так что в его комнатах пахло табаком, как в самой окуренной лондонской кофейне; действительно, его тело казалось неспособным поддерживать жизнь никаким другим дыханием, кроме дыма какой-то душистой Вирджинии. Именно влиянию Ньютона младший Грегори был обязан своим нынешним положением в Оксфорде. За ужином они заговорили о докторе Уоллис.

— Но вы раньше не встречались с Уоллис? — спросил Грегори. — Он был в Кембридже, не так ли?

«Мы встречались, да. Чаще мы переписывались. Он был очень настойчив, чтобы я опубликовал что-нибудь — нет, что угодно — в его Opera Mathematica . Несомненно, сейчас он читает письмо, которое я написал ему вчера, и мое прибытие сюда, в Оксфорд, как знак того, что я передумал по этому поводу.

— Так почему ты хочешь его видеть?

«Это дело Монетного двора привело меня в Оксфорд. Я надеялся, что Уоллис поможет мне с некоторыми расследованиями. Но большего я не могу сказать, потому что это дело деликатное и очень секретное».

— Конечно, — сказал Грегори, отдуваясь, как голландский боцман. — Но я не думаю, что доктору Уоллису не привыкать к секретности. Я слышал, что он выполняет конфиденциальную работу на милорда Сандерленда. Я думаю, что это как-то связано с войной, хотя мне интересно, как восьмидесятилетний мужчина может помочь победить французов. Возможно, он задает им расчеты и предлагает заставить их подчиниться.

— Он все еще так любит математику? — воскликнул Ньютон.

— Это действительно так, сэр. Он настоящий ученый, потому что я видел, как он извлекал квадратные корни без ручки и бумаги в семи местах».

«Я видел, как лошадь семь раз ударяла копытом по земле», — заметил Ньютон. — Но я не думаю, что это был математик.

— Он тебе не ровесник, — сказал Грегори. «Вы поразительно развили математику».

«Что касается меня, — ответил Ньютон, — я думаю, что едва коснулся поверхности великого океана знаний. Чудесные тайны еще предстоит раскрыть. Задача нашего века — продемонстрировать структуру системы мира. И пока мы продолжаем различать формальную причину природы и акт божественной воли, я не вижу, почему мы не должны верить, что сам Бог не сообщает природе непосредственно, так что мир необходимо исходит из нее».

Тут Ньютон действительно посмотрел на меня самым прямым взглядом, так что, когда он снова заговорил, у меня сложилось впечатление, что, возможно, мисс Бартон все-таки сообщила о нашем разговоре.

На следующий день после завтрака мы получили записку от Уоллиса, в которой он приглашал нас зайти к нему в одиннадцать часов, и в назначенный час мы отправились в Эксетер-колледж, чтобы повидаться с ним. Эксетер мне нравился не так сильно, как Мертон, Магдалина или Крайстчерч, потому что его обезображивали большие неприглядные дымоходы, не говоря уже о том, что в переднем дворе ведутся большие строительные работы, так что я недоумевал, как Уоллис может там учиться. Но это вскоре выяснилось, когда мы вошли в комнаты профессора и встретились с самим Уоллисом, поскольку сразу стало ясно, что доктор Уоллис немного глух, что неудивительно для человека его возраста. Он был среднего роста, с маленькой головой и слегка неуклюжей походкой, опирался на палку и на мальчика лет четырнадцати, которого представил нам как своего внука Уильяма.

— Вот, Уильям, — сказал его любящий дедушка. «Однажды вы сможете сказать, что когда-то встречали великого Исаака Ньютона, чьи представления о математике вызывают бурные аплодисменты».

Ньютон низко поклонился. «Доктор Уоллис, — сказал он, — я не мог найти ничего общего в квадратурах, пока не понял вашу собственную работу по бесконечно малым».

Уоллис кивнул в ответ на комплимент, а затем велел мальчику бежать, прежде чем пригласить нас сесть и объявить, что он очень польщен тем, что Ньютон счел нужным посетить такого старого ученого, как он сам.

«Пожалуйста, скажите мне, сэр», — попросил он. «Значит ли это, что вы пересмотрели свое решение не публиковать свои «Оптики» в моей книге? Ты поэтому пришел?

— Нет, сэр, — твердо сказал Ньютон. «Я не передумал. Я здесь по делу Монетного двора Его Величества.

— Еще не поздно, ты же знаешь. Даже сейчас мистер Флемстид присылает мне отчет о своих наблюдениях, который должен быть включен. Вы не передумаете, доктор Ньютон?

— Нет, сэр, я боюсь, что какой-нибудь конченый невежда может поднять против меня споры и разногласия.

-- Но, может быть, кто-нибудь другой получит обрывки ваших идей и опубликует их как свои собственные, -- сказал Уоллис. — Тогда это будет его, а не твое, хотя он, может быть, никогда не достигнет и десятой части того, чем ты уже овладел. Учтите, что прошло почти тридцать лет с тех пор, как вы владели этими понятиями о флюксиях…

-- Я думаю, -- перебил его Ньютон, -- что вы уже написали мне письмо на этот счет.

Уоллис громко хмыкнула. «Я признаю, что скромность — это добродетель, — сказал он. — Я просто хотел указать, что излишняя неуверенность — это недостаток. Откуда нынешнему или следующему веку знать о ваших открытиях, если вы не публикуете их, сэр?

— Я опубликую, сэр, когда соберусь.

Уоллис безуспешно пытался скрыть свое раздражение.

— Вы говорите, дело Монетного двора? — сказал он, меняя тему. «Я слышал, что вы были магистром монетного двора. От мистера Гука.

«В настоящее время я всего лишь Страж. Хозяин — мистер Нил.

— Человек из лотереи?

Тонко улыбаясь, Ньютон кивнул.

— Но разве работа такая сложная?

— Это жизнь, вот и все.

«Меня удивляет, что у вас нет живой церкви. Я сам живу в церкви Святого Гавриила в Лондоне.

«У меня нет способностей к церкви», — ответил Ньютон. «Только для расследования».

— Что ж, сэр, я обслуживаюсь у Монетного двора, хотя если говорить о деньгах, то могу вам сказать, что во всем Оксфорде их нет. Уоллис указал на свое окружение. «И я не могу подделать ничего, кроме этой демонстрации мирского комфорта. Единственным серебром здесь является тарелка колледжа, и все трезвомыслящие люди в Университете боятся разорения. Эта Великая перечеканка была плохо организована, сэр.

— Не мной, — настаивал Ньютон. - Но я пришел из-за книги, сэр, а не из-за недостатка хороших денег в Оксфорде.

— У нас их много, сэр, — сказал Уоллис. «Иногда я хотел, чтобы у нас было меньше книг и больше денег».

«Я ищу определенную книгу — «Полиграфию » Тритемия, — которую мне хотелось бы иметь в виду».

«Вы проделали долгий путь, чтобы прочитать одну древнюю книгу». Старик встал со стула и достал из книжного шкафа красиво переплетенный том.

«Полиграфия , а? Это действительно древняя книга. Впервые она была опубликована в 1517 году. Это оригинальная копия, которой я владею последние пятьдесят лет».

— Но разве вы не заказывали еще у мистера Лаундеса из «Савойи»? — спросил Ньютон.

— Кто вам это сказал, сэр?

— Ну, мистер Лаундес, конечно.

— Мне это открытие не нравится, сэр, — нахмурившись, сказал Уоллис. «Книготорговец должен сохранять доверие, как и его врач. Что может стать с миром, где каждый человек знает, что читает другой? Почему, сэр, книги станут похожи на зелья шарлатанов, и каждый жулик в газетах будет заявлять о превосходстве одного тома над другим.

— Я сожалею о вторжении, сэр. Но, как я уже сказал, это официальное дело.

— Официальное дело, да? Уоллис повертел книгу в руках и нежно погладил обложку.

— Тогда я скажу вам, доктор. Я купил еще один экземпляр «Полиграфии» для своего внука Уильяма. Я обучал его этому ремеслу в надежде, что он пойдет по моим стопам, потому что у него рано проявились способности».

Ранняя способность к чему? Я поинтересовался. Для записи? Ни Ньютон, ни я еще не имели реального представления о том, о чем эта книга Тритемиуса.

— Тритемиус — полезный учебник для начинающих, сэр, — продолжал Уоллис, передавая книгу Ньютону. — Хотя я не думаю, что его книга сможет надолго задержать такого человека, как ты. Книга Порты « De Furtivis Literarum Notis» больше подходит для ваших интеллектуальных способностей. Возможно, также «Меркьюри» Джона Уилкинса или «Быстрый и тайный вестник» . Вы также можете прочитать последнюю книгу Джона Фальконера Cryptomenytices Patefacta .

— Криптоменцы, — пробормотал мне Ньютон, пока Уоллис снял с полок еще две книги. "Конечно. Тайные намеки. Я не понимал до сих пор». И видя, что я все еще озадачен, он добавил с еще большей горячностью: «Криптография , мистер Эллис. Тайна письменной речи».

— Что ты говоришь? — спросил Уоллис.

— Я сказал, что тоже хотел бы прочитать это.

Уоллис кивнул. «Уилкинс учит только тому, как построить шифр, а не тому, как его расшифровать. Практичен только Фальконер, поскольку он предлагает методы понимания шифров. И все же я думаю, что человеку, желающему разгадать криптограмму, всегда лучше всего довериться своему трудолюбию и наблюдению. Вы не согласны, доктор?

«Да, сэр, я всегда считал, что это мой лучший метод».

— И все же это тяжелая служба для человека моих лет. Иногда я тратил целый год на конкретную расшифровку. Милорд Ноттингем не понимал, как долго это может длиться. Он всегда настаивал на быстрых решениях. Но я должен выдержать курс, по крайней мере, до тех пор, пока Уильям не будет готов взять на себя работу. Хотя награды в этом очень мало».

«Проклятие всех ученых людей — быть забытыми», — предположил Ньютон.

Уоллис на мгновение замолчал, словно обдумывая слова Ньютона.

— Ну, это странно, — сказал он наконец. «Пока я помню, что кто-то еще из Монетного двора приходил ко мне около года назад. Прошу прощения, доктор Ньютон. Я совсем забыл. А как его звали?

— Джордж Мейси, — сказал Ньютон.

«То же самое. Он принес с собой небольшой образец кода, с которым я никогда раньше не сталкивался, и ожидал, что я сотворю с ним чудо. Естественно. Они все делают. Я сказал ему принести мне еще несколько писем, и тогда у меня будет шанс преодолеть эту трудность. Он оставил письмо у меня, но мне не повезло, потому что это было самое трудное, с чем я когда-либо сталкивался, хотя, как я уже сказал, у меня не было достаточно материала, чтобы быть уверенным в каком-либо успехе. И отложил в сторону. Я не думал об этом до сих пор, но я никогда больше не слышал о мистере Мейси.

Услышав, как Уоллис упомянул письмо, я чуть не увидел, как холодное сердце Ньютона екнуло. Он наклонился вперед на своем стуле, на мгновение пожевал костяшку указательного пальца, а затем спросил, может ли он увидеть письмо, которое оставил Мейси.

-- Я начинаю понимать, о чем идет речь, -- сказал Уоллис и достал письмо из стопки бумаг, лежавших на полу. Казалось, он знал, где что находится, хотя я не видел особых признаков порядка; и, вручив моему хозяину письмо, он также дал ему несколько советов.

«Если вы попытаетесь расшифровать это, дайте мне знать, как у вас дела. Но всегда помните, что не следует чрезмерно беспокоить свой ум, потому что слишком много работы мозга с этими устройствами истощает, так что ум после этого ни на что не годен. Помните также, что синьор Порта говорит, что, когда предмет известен, переводчик может проницательно угадать общеупотребительные слова, касающиеся рассматриваемого вопроса, и таким образом можно сэкономить сто часов труда.

— Спасибо, доктор Уоллис. Вы были очень полезны для меня.

«Тогда пересмотрите свое решение насчет «Оптики» , сэр».

Ньютон кивнул. — Я подумаю об этом, доктор, — сказал он.

Но он этого не сделал.

После этого мы распрощались с доктором Уоллисом, оставив Ньютону новый образец зашифрованного материала, а также несколько полезных книг; так что он едва мог сдержать свое волнение, хотя очень быстро рассердился на себя за то, что не подумал взять с собой другой зашифрованный материал, который уже был у нас.

«Теперь я не смогу работать над задачей, пока мы в этом проклятом вагоне», — проворчал он.

— Могу я увидеть сообщение? Я спросил.

— Ну конечно, — сказал Ньютон и показал мне письмо, которое дал ему Уоллис. Я некоторое время смотрел на него, но теперь он был для меня не более ясным, чем когда-либо. tqbtqeqhhflzkrfugzeqsawnxrxdgxjpoxznpeeqjtgmqlnliug dxvcnfgdmysnroywpdonjbjmpardemgmqdnlnkfpztzkzjm kgjhtnxqwxearowsualquwojfuidgrhjsyzzvccteuqzggfzqce tydcjge ssicisemvttajmwgciurgopmdcuydtgafyudnrdivux gvhqtvgeoudkwvahhvxkjusukpwnvwcvedtqnljvhinmszpz blkiabzvrbqtepovxlsrzeenongsppyoujyhwexpnakqlotvsm curzybcstqqxfsxdihhbdlxfbtjym fvtubspvbxgftesuu

Я покачал головой. Одно лишь созерцание этой мешанины букв приводило меня в уныние, и я не мог понять, как кому-то может нравиться ломать голову над ее решением.

«Возможно, вы сможете прочитать одну из этих книг, которые доктор Уоллис одолжил вам», — предложил я, что отчасти успокоило его, потому что он не любил ничего лучше, чем долгое путешествие с хорошей книгой.

Мы были два или три часа в пути в Лондон, когда Ньютон на мгновение отложил книгу и совершенно небрежно заметил, что теперь ему ясно, каким образом мистер Сент-Леже Скруп оказался лжецом.

— Вы имеете в виду джентльмена, подарившего вашей школе прекрасные серебряные кубки? — спросил я.

«Мне никогда не нравился этот человек, — признался Ньютон. — Я ему не доверяю. Он как собака без хвоста. Самый непредсказуемый».

— Но почему ты говоришь, что он лжец?

-- Иногда, -- вздохнул Ньютон, -- вы бываете крайне упрямым тупицей. Разве вы не помните, как он сказал нам, что Мейси принес ему для перевода письмо, написанное по-французски? Да ведь ясно, как нос на лице, что письмо, должно быть, было шифром, таким же, как то, что он показал доктору Уоллису. Возможно, это было даже одно и то же письмо. На французском языке никогда не было письма».

— Но зачем Скрупу лгать о таких вещах?

— Почему, мистер Эллис? Это мы и узнаем».

"Но как?"

Ньютон на мгновение задумался.

— У меня есть идея, как мы могли бы это сделать, — сказал он наконец. «У Мейси не было латыни. И все же, по словам мистера Лаундса, книготорговца, он купил латинскую книгу о секретном письме, которая была кому-то подарком. Это не мог быть доктор Уоллис, у которого уже были две такие книги. А магазин мистера Лаундеса находится недалеко от дома мистера Скрупа. Поэтому я думаю, что мы еще посетим Скрупа. И пока я буду поддерживать с ним беседу, вы найдёте случай ускользнуть и осмотреть его книжный шкаф.

— В поисках книги Тритемия?

"Точно так."

— Старая книга, — сказал я. — Это не так много доказательств преступления.

— Нет, — согласился Ньютон. «Это будет позже. Сначала мы должны доказать что-то к нашему собственному удовлетворению».

Когда карета прибыла в Лондон еще до наступления ночи, мы спустились вниз и почувствовали себя паршивыми, что лишь немного разозлило моего хозяина, так как он был в прекрасном настроении от перспективы разгадать шифр. И тут же проводил меня в Башню, чтобы собрать весь свой кодированный материал и поскорее приступить к работе. Убедившись, что в Тауэре и на Монетном дворе все в порядке, мы отправились в контору, которая была недавно выкрашена, а окна вымыты в наше отсутствие, что помогло объяснить, как мистер Дефо способствовал его проникновению и что мы обнаружили его с вина за его вторжение все еще на нем.

-- Ну, мистер Дефо, -- сказал Ньютон. — Вы посещаете нас?

Мистер Дефо отложил несколько бумаг Монетного двора, которые он просматривал, и, шагая из стороны в сторону, как учитель танцев, заикался и бормотал свое хромое объяснение. — Да, — сказал он, краснея, как девственник. — Я думал только о том, чтобы дождаться твоего возвращения. Чтобы донести до вас информацию.

"Информация? О чем, скажи на милость? Ньютон собрал бумаги, которые читал мистер Дефо, и просмотрел их содержание, пока наш нарушитель пытался развязать себе язык.

-- О некоторых фальшивомонетчиках, -- заявил мистер Дефо. «Я не знаю их имен, но они работают в таверне на Флит-стрит».

— Вы имеете в виду Козу?

-- Да, Коза, -- ответил мистер Дефо.

Ньютон вздрогнул, словно почувствовал боль от слов мистера Дефо. — О, ты меня разочаровываешь. Коза находится в Чаринг-Кроссе, между гостиницей «Чекер-инн» в юго-западном углу улицы Сент-Мартинс-лейн и Королевскими конюшнями, дальше на запад. Вот если бы вы сказали «Джордж»…

— Я имел в виду Джорджа.

— Вы тоже ошибетесь, потому что «Джордж» находится в Холборне, к северу от Сноу-Хилл. Какая тебе не повезло. На Флит-стрит так много таверн, что вы могли бы упомянуть: «Глобус», «Геркулесов столб», «Рог», «Митра» и «Пенелл». Мы знаем их всех, не так ли, мистер Эллис?

— Да, доктор.

— Возможно, вы имели в виду «Грейхаунда»? На южной стороне, рядом с Солсбери Корт? Теперь это таверна, о которой всегда говорили, что она полна мошенников.

— Должно быть, это был тот самый.

«Пока не сгорел во время Великого пожара. Вы сказали, что у вас есть информация для нас?

«Возможно, я ошибся, — сказал мистер Дефо.

«У вас наверняка есть», — сказал Ньютон. «Мистер Дефо, я беру вас в плен. Мистер Эллис? Обнажи свой меч и прикажи этому бродяге повиноваться, пока я приведу часового.

Я обнажил шпагу, как приказал Ньютон, и протянул острие к мистеру Дефо.

— По какому обвинению вы меня задерживаете?

— Шпионаж, — сказал Ньютон.

"Ерунда."

Ньютон размахивал газетами, которые читал Дефо.

«Это конфиденциальные документы в этом офисе, касающиеся безопасности монеты этого королевства. Я не могу придумать, как еще я мог бы это назвать, сэр.

— Он серьезно? — спросил Дефо, когда Ньютон вышел из кабинета.

-- Он так редко бывает чем-то другим, что мне интересно, знает ли он хотя бы одну простую шутку, -- сказал я. -- Но вы скоро узнаете, шутка это или нет, ручаюсь.

Верный своему слову, Ньютон вернулся в сопровождении двух часовых и быстро выписал ордер в качестве судьи.

«Мистер Нил этого не потерпит, — сказал мистер Дефо. — Он вытащит меня отсюда в кратчайшие сроки.

Ньютон вручил одному из часовых ордер и велел доставить заключенного не в Тауэрскую тюрьму, как все мы ожидали, а в Ньюгейт.

"Новые ворота?" — воскликнул мистер Дефо, узнав о своей судьбе.

«Я полагаю, что вы знаете это достаточно хорошо», — сказал Ньютон. «Мы посмотрим, что твои друзья могут сделать для тебя, когда ты будешь там». И с этим беднягу Даниэля Дефо вывели из кабинета, все еще громко протестующего.

— А теперь, — сказал Ньютон, когда мы снова остались одни. «Давайте разожжем костер и поужинаем».

После ужина Ньютон велел мне лечь спать, что я и сделал с радостью, хотя и чувствовал себя немного виноватым, оставив его на работе; и поэтому на следующее утро я встал рано, чтобы заняться своими собственными бумагами, и обнаружил, что его вообще не было дома, и, будучи очень угрюмым, было очевидно, что он еще не добился того прогресса, на который рассчитывал раньше. Настроение его не улучшило появление в кабинете милорда Лукаса, который громко жаловался на мое поведение по отношению к покойному майору Морнею и продолжал описывать то, что произошло между нами, таким образом, который совершенно противоречил действительности. что я полагал, что он питает ко мне некоторую недоброжелательность или, по крайней мере, мнение, что я виновен в том, что спровоцировал майора на самоубийство. Но меня это не волновало, тем более что Ньютон защищал меня, брал всю вину на себя и говорил, что Морнея убили.

— Убит? Лорд Лукас, который сидел очень натянуто, как будто боялся потрепать свой галстук или запутать парик, и повернулся в кресле то в одну сторону, то в другую, словно не поверил тому, что услышал. — Вы сказали, убит, сэр?

— Да, милорд.

— Что за чепуха, доктор. Парень повесился.

-- Нет, милорд, его убили, -- повторил мой господин.

- Что, сударь, вы мне возражаете?

«Они сделали вид, что он повесился, и я надеюсь, что вскоре его арестуют».

— Я знаю вашу игру, сэр, — усмехнулся лорд Лукас. — Твое тщеславие заставляет людей верить в прямо противоположное тому, что говорят им их глаза и уши. Как твоя проклятая теория гравитации. Я тоже этого не вижу, сэр. И говорю вам прямо, я в это не верю, сэр.

«Интересно, что вы не летите с этой земли в небеса», — заметил Ньютон. — Потому что я не могу представить, что еще может задержать вас здесь, милорд.

«У меня нет ни времени, ни терпения для вашей проклятой софистики Королевского общества».

— В любом случае это очевидно.

— Что ж, можешь думать, что хочешь, Ньютон. Если он будет похоронен в этой Башне — а, похоже, так и будет, потому что его семья не хочет позора, — он будет лежать лицом вниз, с севера на юг. Лорд Лукас открыл табакерку и щедро щипнул свой высокий нос, что ничуть не уменьшило его явного отвращения к нашему обществу.

— Тогда ради майора я обязательно докажу, что вы ошибаетесь, милорд.

— Ты еще не все это слышал, — сказал Лукас. — Ни у кого из вас нет. И, громко чихнув и выругавшись, он пинком открыл дверь и вышел из нашего офиса.

Ньютон зевнул и потянулся, как кошка. «Думаю, мне нужно подышать воздухом», — сказал он. «Всякий раз, когда я нахожусь в компании Его Светлости, я чувствую себя свечой, горящей в колбе мистера Бойля, которая вскоре гаснет из-за отсутствия атмосферы. Кроме того, я всю ночь не вставала с этого стула. Что вы скажете, если мы отважимся отправиться на Стрэнд и навестить мистера Скрупа?

— Я думаю, это пойдет вам на пользу, сэр, — ответил я. — Потому что ты слишком много времени проводишь в помещении.

Ньютон перестал чесать Мельхиора под подбородком и, выглянув в окно, кивнул. "Да. Ты прав. Я слишком много нахожусь в помещении. Я должен больше пребывать в свете. Ибо, хотя я еще не очень понял Солнце, мне иногда кажется, что его лучи питают все живое невидимым светом. Я не сомневаюсь, что однажды откроется этот тайный свет, как я открыл спектр цветов; и когда это произойдет, мы начнем узнавать все. Ведь, быть может, мы даже поймем имманентную природу Бога».

Ньютон встал и надел пальто и шляпу.

— Но пока будем просто надеяться, что сможем понять мысли мистера Скрупа.

Мы дошли до Стрэнда, и по дороге Ньютон более подробно изложил свой план:

«Будучи мастером по золоту и серебру, мистер Скруп по закону обязан вести учет своих запасов драгоценных металлов», — пояснил он. «Ибо очень важно, чтобы казначейство знало, сколько в стране золота и серебра. Я скажу, что Монетный двор имеет право инспектировать книги мистера Скрупа. Я сообщу ему, что занимаюсь этим вопросом лично, чтобы свести к минимуму неудобства для его бизнеса. Когда я объясняю, что такие инспекции часто занимают целый день, но я рассчитываю завершить свою собственную в течение часа, я полагаю, что он будет более чем рад сотрудничать с нами. И пока он так занят, ублажая меня, вы найдете возможность улизнуть, может быть, воспользоваться табуреткой, а затем осмотреть его библиотеку в поисках книги Тритемиуса.

— Что-нибудь из этого правда? Я спросил.

«О Монетном дворе? К сожалению нет. Но так должно быть. Большую часть времени мы наращиваем свои силы по ходу дела. Конечно, как мировой судья я легко мог получить специальный ордер на проверку его книг. Но это было бы неправильно, потому что мы должны создать видимость того, что наши действия в интересах Скрупа, и он должен понять, что мы его друзья.

Наша прогулка проходила по Темз-стрит и через вонючий Флит-Бридж с его многочисленными рыбаками — где я купил устриц на три пенса для своего фуршета — на Флит-стрит и Стрэнд. Я попытался поднять тему мисс Бартон, но когда я упомянул о ней, Ньютон быстро сменил тему, и у меня осталось ощущение, что я причинил ей больше вреда, чем когда-либо причинял моему хозяину. Я так и думал. Позже у меня сложилось иное представление о том, почему он не хотел обсуждать со мной свою племянницу.

Около часа ходьбы привели нас к конторе мистера Скрупа, недалеко от Майского дерева на перекрестке Друри-лейн. Скруп, казалось, был очень смущен нашим появлением на его пороге, что, я думаю, понравилось Ньютону, который теперь был полностью убежден, что человек, не окончивший университет, вероятно, плохая судьба; и что это оправдывало его собственное пренебрежение к мистеру Скрупу, когда он был его наставником.

Выслушав наиболее правдоподобное объяснение Ньютона, почему мы снова пришли к нему, Скруп провел нас в свой кабинет, все время ворча, что в наши дни деловому человеку нужно учитывать так много правил, что он мог бы пожелать всем людям, которые изданные законы можно нырнуть в ночную почву Бедлама.

«Все — регулирование и налоги. Если правительству нужны деньги не на окна, то на похороны или женитьбу. Достаточно того, что крайняя дата получения старой монеты по полной стоимости так быстро приближается. Но чеканится так мало новых монет».

— Производится достаточно, — сказал Ньютон. «Ожидается, что в этом месяце будет отчеканено новых серебряных монет на сумму более трехсот тридцати тысяч фунтов стерлингов. Нет, сэр, проблема в том, что люди копят новые монеты в ожидании, что их стоимость вырастет».

— Это обвинение мне хорошо знакомо, — посетовал мистер Скруп. «Кажется, я понимаю, что значит быть евреем, потому что золотых и серебряных дел мастеров этого города чаще всего считают виновными в накопительстве. Но я спрашиваю вас, доктор, как может человек вести такой бизнес, не имея при себе определенного количества золота и серебра, чтобы выковать то, что пожелает покупатель? Человек должен иметь наработки в этом ремесле, иначе у него вообще не будет ремесла».

Находки были тем, что эти ювелиры называли своим запасом драгоценных металлов.

«Ну, сэр, — сказал Ньютон, — посмотрим, какие у вас есть открытия? И тогда я обещаю оставить вас в покое, ибо мне эта задача нравится не больше, чем вам. Когда я уехал из Кембриджа в Монетный двор, я и не думал, что стану денежной полицией».

«Это очень неудобно и раздражает».

— Я пришел сам, сэр, — сухо сказал Ньютон, — потому что хотел избавить вас от допроса одним из этих негодяев. Но, может быть, было бы лучше, если бы вы все-таки провели день или два с одним из инспекционных приставов. Осмелюсь сказать, вы бы предпочли их тщательное изучение слепому оку старого друга и товарища по Троице. С этими словами Ньютон сделал вид, что уходит.

— Пожалуйста, сэр, подождите минутку, — снова елейно сказал Скруп. "Ты прав. Я крайне неблагодарна за ту услугу, которую вы мне оказываете. Простите меня, сэр. Просто я был очень занят кое-чем, и у меня нет слуги в течение часа. Но теперь я думаю, что это может подождать некоторое время. И для меня будет честью, если вы прочитаете мои книги, доктор Ньютон.

Скруп провел Ньютона в еще меньшую контору, где было очень мало места, и я не мог следовать за ним, так что мне пришлось остаться; и как только я услышал, как Скруп начал объяснять Ньютону свою бухгалтерию, я извинился и пошел осмотреть дом.

Для меня было ясно, что Сент-Леже Скруп был человеком весьма очевидным богатством. На стенах было много прекрасных гобеленов и картин, а мебель отражала вкус человека, много путешествовавшего за границу. Там была своего рода библиотека с несколькими красивыми книжными шкафами, в которой доминировал самый большой и пыльный переплетный станок, который я когда-либо видел за пределами книжного магазина; но не было времени удивляться этому, потому что я быстро оказался перед шкафами и рассматривал корешки книг мистера Скрупа; и найдя их упорядоченными по буквам алфавита, я быстро нашел копию «Полиграфии» Тритемия . Эту книгу я снял с книжного шкафа и открыл в надежде, что мистер Мейси мог бы даже надписать ее, но там ничего не было, и я уже собирался положить том на место, когда мне пришло в голову взглянуть и на некоторые другие книги; и обнаружив, что многие из них касались алхимии, я вышел из этой комнаты с твердым убеждением, что подозрения Ньютона были верны: что Скруп действительно имел некоторую причастность к ужасным убийствам в Тауэре.

Именно сейчас я сделал самое неожиданное открытие. Выйдя из библиотеки, я свернул не туда и очутился на пороге двора, окруженного с трех сторон одноэтажными деревянными мастерскими, каждая из которых была увенчана высокой трубой, невидимой с улицы.

Я пересек открытый двор и вошел в одну из таких мастерских, которая была устроена очень похоже на плавильню в Башне, с открытой печью и различными кузнечными инструментами. Не то чтобы в этом было что-то очень странное. Мистер Скруп, в конце концов, был ювелиром. Меня, скорее, интересовало то, что мистер Скруп выбрал для кузнечного дела, потому что повсюду были оловянные тарелки, кувшины и кружки, а также формы, из которых они были только что отлиты, так как некоторые из них были еще теплыми. Другие уже были в упаковочных ящиках с официальной лицензией Военно-морского ведомства.

Сначала мне показалось странным, что Скруп поставляет посуду для Военно-морского министерства, пока я не вспомнил, что многие кузнецы преданно изготавливали всевозможные вещи для нашей армии во Фландрии и что им, несомненно, не меньше нужны были тарелки и кружки, чтобы нести свои припасы, так как им были нужны пушки и выстрелы.

Я уже собирался уходить из мастерской, когда мне на глаза попались какие-то пустые денежные мешки Mint, лежащие на булыжной мостовой. Наполненные серебряными монетами, эти мешки продавались на Монетном дворе, а их распространение среди широких слоев населения полагалось на волю случая, так как не было государственных расходов на распределение денег, что, как известно каждому англичанину, было большой ошибкой Монетного двора. перечеканка. Скорее, это было соседство этих различных предметов в кузнице — пустых денежных мешков и оловянной посуды — что заставило меня заподозрить, что здесь было какое-то дурное дело; и, изучив одну из оловянных пластин более внимательно, я поцарапал поверхность острием своего меча, что привело к открытию, что олово было всего лишь патиной. Ибо эта посуда была вовсе не из олова, а из чистого серебра, сделанного из расплавленной монеты, над изготовлением которой с таким трудом трудились все работники Монетного двора. То, что Скруп, очевидно, делал, не только подорвало эту перечеканку, к большому ущербу для королевства — не говоря уже о кампании короля Вильгельма во Фландрии, поскольку, если не было хорошей монеты, его войска не могли быть оплачены — но он также делал прибыль, переплавляя монету и переправляя ее контрабандой через Ла-Манш во Францию, где серебро стоило дороже, чем в Англии. Более того, номинальная стоимость новых монет была меньше стоимости содержащегося в них серебра. Так что математика схемы Скрупа была очевидна: Скруп купил фунт серебра за шестьдесят шиллингов, чтобы продать его во Франции за семьдесят пять.

Это была прибыль в двадцать пять процентов. Сумма, возможно, невелика, но если главной целью этой схемы была не прибыль, а выгода короля Франции, то мне было ясно, как этот изменнический акт экономического сопротивления мог легко окупиться.

Я вернулся в контору клерка и обнаружил, что Ньютон все еще очень внимательно расспрашивает Скрупа, так что мое краткое отсутствие, по-видимому, не было замечено; и через некоторое время я смог указать моему хозяину кивком головы, что моя задача выполнена. После чего Ньютон заявил, что вполне доволен книгами Скрупа, и, выражая огромную благодарность Скрупу за подарок серебра для их старой школы, попрощался с ним; и в конце концов мы попрощались.

Как только мы ушли, мы отправились в «Грецию» в близлежащем Деверо-Корт, где за чашкой кофе Ньютон сделал несколько расспросов о том, что я обнаружил; и я рассказал ему все, что видел, что очень его обрадовало.

— Молодец, Эллис, — красиво заявил он. «Вы превзошли себя. Но разве вы не видели признаков чеканки? Нет прессы? Ни одна гинея не умирает?

"Нет я сказала. «Хотя переплетный станок в библиотеке был самым большим, что я видел за пределами книжного магазина».

— Переплетный пресс, а? заметил Ньютон. — Можешь описать?

«Он был установлен на небольших колесах, чтобы его можно было легко перемещать, не поднимая. Только я не думаю, что он был использован очень много. Я не видел никаких случайных запросов страниц о. Ни какие-либо книги, которые были в новом переплете. Да и сама пресса была покрыта пылью».

Ньютон обдумал то, что я сказал, а затем спросил меня, не запылились ли и книги в библиотеке Скрупа.

— Вовсе нет, — сказал я.

«А эта пыль? Какого он был цвета?»

-- Если подумать, -- сказал я, -- пыль была странного цвета, темно-зеленая.

Ньютон твердо кивнул. «Тогда я считаю, что вы раскрыли это дело. Во всяком случае, половина».

"Мне?" Я сказал.

"Конечно. Ибо это была не пыль, которую вы видели, а земля Фуллера, очень абсорбирующая и мелкозернистая субстанция, идеально подходящая для процесса d'orure moulu изготовления фальшивых золотых гиней. А это значит, что не может быть никаких сомнений относительно истинной природы этой обязательной прессы.

— Я понимаю, — сказал я. — Скруп не стал бы держать чеканочный станок, потому что Закон о печатных формах обязывал любого сдавать такие вещи Монетному двору.

— Как вы говорите, — сказал Ньютон. «Я уже слышал об этих мошенниках, использующих пресс для сидра для изготовления монет; но с таким же успехом можно было бы выпускать и гинеи в переплетном станке.

Слишком взволнованный, чтобы даже выпить свой кофе, глаза Ньютона горели, когда он ясно излагал мне свои мысли по этому поводу.

«Теперь мне многое ясно, — заявил он. «Скруп — искуснейший фальшивомонетчик и контрабандист, и он держал бедного Джорджа Мейси рядом с собой, чтобы тот мог знать, в отношении кого ведется расследование Монетным двором. Мейси считал Скрупа хорошим другом и к тому же образованным, так что доверился ему. И Мейси, должно быть, принес Скрупу зашифрованное письмо и книгу Тритемиуса в надежде, что Скруп поможет ему понять ее. И все же Скруп не нашел или не смог найти решения — это не имеет большого значения, поскольку Скрупу было совершенно ясно, что шифр, вызвавший интерес Мейси, не имеет никакого отношения к его собственным проступкам. После этого Мейси исчез, а Скруп продолжал считать себя в безопасности. По крайней мере, пока я снова не появилась в его жизни. И был близок к разоблачению мистера и миссис Бернингем, а также Дэниела Мерсера, которые, рискну рискнуть, были сообщниками Скрупа в этом преступлении.

«Поэтому Скруп, который знал о моей суровой репутации от Тринити, стремился избавиться от тех, кто мог свидетельствовать против него. Несомненно, миссис Бернингем было приказано лишить жизни своего мужа или лишиться своей собственной. Насколько я знаю, она тоже может быть мертва. Убит Скрупом. Как Мерсер и все, кто стоял у него на пути, например мистер Кеннеди. И образом их смерти — герметическими ключами, которые он сфабриковал, и зашифрованным сообщением, которого он не понимал, — он намеревался отвлечь меня от моего надлежащего курса действий. До настоящего времени."

«Значит, Скруп убил Мерсера и Кеннеди», — повторил я так, чтобы это было ясно в моей голове. — Чтобы замести следы и сбить тебя со следа. Но Скруп тоже убил Мейси? А что насчет майора Морнея?

— Нет, потому что это не в его интересах. Он пользовался полным доверием Мейси, иногда выступая для него информатором».

— Тогда раскрыты только убийства Кеннеди и Мерсера, — сказал я. — Кто убил Мейси и майора Морнея?

«Думаю, мне придется разгадать код, чтобы узнать это», — сказал Ньютон. — Но до этого мы должны решить, что делать с мистером Скрупом.

— Конечно, мы должны получить ордер на его арест, — сказал я. «Министерство ВМФ подтвердит экспортные лицензии на оловянную посуду; и мы арестуем его за хранение незаконных слитков для экспорта во вражескую державу. Насколько нам известно, кроме того, он французский шпион. В этом случае он, возможно, намеревался подорвать и перечеканку».

— Может быть, вы и правы, — сказал Ньютон голосом, свидетельствующим о том, что в Сент-Леже Скрупе есть источник беспокойства. Обычно он очень хотел, чтобы человека арестовали, как только у него будет достаточно улик, чтобы получить против него ордер. Но сейчас он звучал странно неохотно продолжать. И видя мое недоумение, он побудил его объясниться мне:

«Я считаю себя частично ответственным за падение Скрупа. Я мало обращал на него внимания, пока он был в Кембридже. Я подвела его, Эллис, и не вижу этому оправдания.

«Нет, сэр, не потерпел неудачу. Из того, что вы сказали мне ранее, Скруп потерпел неудачу сам. Даже тогда у него, возможно, был недостаток характера, который заставил его выбрать широкие, а не тесные врата».

Я также говорил кое-что еще, чтобы успокоить чувство вины моего хозяина; но это было почти бесполезно, и, пока он сидел в «Греке», он с тяжелым сердцем составил и подписал ордер на арест Скрупа — властью, которой он обладал как мировой судья.

«Если бы у нас было время, — сказал он, — я бы отправился для этого в Сессионный дом в Олд-Бейли, потому что история, которая лежит между мной и Скрупом, убеждает меня, что было бы лучше, если бы ордер был получен от судья в суде Миддлсекса на четвертных заседаниях. Но времени нет. Нет, даже не для того, чтобы привести несколько сержантов и приказчиков, чтобы помочь нам, потому что эта птица может в любое время вылететь из курятника; и необходимо, чтобы мы сами пошли и арестовали его. У тебя есть пистолеты, Эллис?

Я сказал, что да, и через четверть часа мы уже возвращались к месту работы Скрупа по знаку колокола, чтобы арестовать его.

Увидев наш ордер, слуга Скрупа, маррано, Роблес, который вернулся, впустил нас. Странное зрелище предстало нашим глазам: мебель была свалена перед очагом, как будто кто-то хотел, чтобы она загорелась; но мы едва успели обратить на это внимание, потому что Скруп встретил нас из-за двери с пистолетом в руке, направленным на нас.

«Св. Леже Скруп, — сказал Ньютон, не обращая внимания на пистолет и скорее с надеждой, чем с ожиданием, — у меня есть ордер на ваш арест.

— Правда? сказал Скруп, улыбаясь.

Видя нашу ситуацию, Ньютон попытался обмануть Скрупа, пообещав, что для него еще многое можно сделать, как будто все лучшие карты у него все еще на руках:

«У меня снаружи люди, которые хорошо вооружены, и отсюда нет выхода. Но в моей власти ходатайствовать о вашей жизни перед самими лордами-судьями, — объяснил он. «Есть все основания предполагать, что вас могут не повесить, а вместо этого сослать. С должным чувством раскаяния, некоторым усердием и милостью Всемогущего Бога человек может восстановить свою жизнь в Америке. Поэтому я умоляю вас сдаться, мистер Скруп.

Роблес отчаянно смотрел в окно.

— Я не поеду в Тайберн с препятствием, сэр, — сказал Скруп. — Быть распутным, как какая-то испорченная кобыла, и получить мой последний костюм дегтя, и это факт. Я не боюсь смерти, я боюсь только того, как я умру. Мушкетная пуля привлекательнее, чем отдать себя в твои окровавленные руки.

— Я не совершал убийств, — сказал Ньютон. — Закон за мной, сэр.

— Закон убивает гораздо более невиновных, чем я, доктор. Но у меня нет претензий к Закону. Только ваша религия».

"Моя религия? Вы что, сэр, католик?

— Да, до смерти. Он с тревогой взглянул на Роблеса. "Хорошо? Что ты видишь?"

"Ничего. Там никого нет, — сказал наконец Роблес.

- Что? - сказал Скруп. — Вы думаете, что сможете меня одурачить, доктор? Вы обещаете гораздо больше, чем можете выполнить. Ну, так было всегда. Несмотря на вашу торжественную клятву на Тринити, было хорошо известно, что вы никогда не совершали ни одного акта богослужения. Ты всегда больше интересовался алхимией, чем делами школы. Вы не были торговцем учениками, я соглашусь с вами, доктор, но ваши собственные дела всегда шли вразрез с вашим долгом. Даже в этом случае я буду сожалеть о том, что мне пришлось убить такого, как вы, Доктор, потому что я верю, что вы великий человек. Но ты не оставляешь мне выбора. И очень удобно, что вы пришли сами. Мистер Роблес и я как раз собирались поджечь этот дом, чтобы скрыть наше исчезновение. Но, конечно, вы вряд ли были бы удовлетворены, доктор, без присутствия двух обгоревших трупов. Но теперь вы решили все наши проблемы. Убив вас двоих, мы также можем предоставить тела, которые, без сомнения, заберут себе.

«Будьте уверены, что ваше положение безнадежно», — заявил Ньютон. «Дом окружен моими людьми. В нашем рвении арестовать вас мы пришли всего на мгновение или два раньше наших людей. Куда ты можешь пойти?

Скруп неуверенно взглянул на Роблеса. — Ты уверен, что там никого нет? он спросил. — Ибо манера доктора убеждает меня, что это возможно.

— Никого нет, — настаивал Роблес. — Смотрите сами, сэр.

— И отвести взгляд от этих двух джентльменов? Думаю, нет. Зажечь огонь."

Роблес кивнул и подошел к очагу, где достал из трутницы серные спички и поджег сухие щепки.

Именно в этот момент я подумал, что у Ньютона случился какой-то инсульт, потому что он застонал и опустился на пол на одно колено, схватившись за бок.

— Что с вами, доктор? — спросил Скруп. «Мысль о смерти? Это будет быстро, я вам обещаю. Пуля в голову лучше, чем то, что ваше правосудие предложило бы мне. Ну, сэр, вы можете встать?

— Старая болезнь, — прошептал Ньютон, с трудом поднимаясь на ноги. — Думаю, ревматизм. Если бы у меня был стул.

-- Как видите, -- сказал Скруп, -- все наши стулья свалены в кучу для нашего пожара.

— Тогда палка. Есть один." Ньютон указал на трость, лежавшую у стены. — Кроме того, если меня расстреляют, я хотел бы встретить смерть стоя.

— Что ж, доктор, вы звучите весьма браво, — сказал Скруп, отступил к стене, взял палку и протянул ее Ньютону рукоятью вперед.

— Благодарю вас, сэр, — сказал Ньютон, беря палку. — Вы очень добры.

Но как только он схватился за рукоять, он размахивал лезвием, и только теперь я вспомнил, даже когда Ньютон уколол им ребра Скрупа, что хитроумная трость скрывает меч. По правде говоря, мой хозяин слегка уколол его, хотя Скруп издал такой вопль, что можно было подумать, будто его убили. И удивление заставило его выпустить свой пистолет, который безвредно вонзился в потолок.

При этом Роблес обнажил свой меч, а я свой, потому что не было времени найти и взвести свой пистолет; и мы с ним приступили к этому в течение минуты или около того, в то время как Скруп метнул свой пустой пистолет в голову моего хозяина, который, я думаю, нокаутировал его, и он скрылся в задней части дома. К этому времени мебель была зажжена, а вместе с ней и часть дома, так что мы с Роблесом были вынуждены драться на мечах против пламени, которое больше отвлекало моего противника, поскольку он находился за его спиной, а не за моей. Ньютон неподвижно лежал на полу, что меня достаточно отвлекло; но, в конце концов, я бросился на Роблеса и вонзил свой клинок прямо ему в бок, так что он выпустил клинок и крикнул: «Пожалуйста». Втолкнув Роблеса в дверь, я схватился за воротник пальто моего хозяина и вытащил его на улицу, потому что дом был уже в огне.

Снаружи я вложил шпагу в ножны и выхватил пистолеты, ожидая, что Скрупу еще удастся сбежать. Но вскоре из дома, кашляя, вышел не Скруп, а женщина, отравившая своего мужа и сбежавшая от нас раньше. Это была миссис Бернингем, которая убежала бы, но я схватил ее и держал, пока кто-то не вызвал судебного пристава.

Привезли пожарную машину. И все же, поскольку вооруженный человек, по-видимому, все еще находился в помещении, ни один из пожарных не осмелился войти внутрь; но к тому времени огонь вышел из-под контроля, так что он начал угрожать некоторым другим зданиям; и только когда я заверил пожарных, что Скруп, которому принадлежало его здание, был уголовником и, следовательно, вряд ли привлечет пожарных к ответственности за снос, они принесли крюки и веревки, чтобы снести пылающее здание. К этому времени Ньютон оправился от удара по голове.

Некоторое время я не был уверен, погиб ли в огне Сент-Леже Скруп или ему удалось спастись; но Ньютон не сомневался в этом. Поскольку, когда мы исследовали заднюю часть дома, он заметил кровь на булыжниках, что, казалось, делало этот вопрос бесспорным.

Повидавшись с врачом, слуга Скрупа, Роблес, вместе с миссис Бернингэм был доставлен в лазарет в Ньюгейте, где, думая, что он близок к смерти от раны, которую я ему нанес, хотя я видел, как люди выздоравливают от ран похуже его, он признал свою причастность к убийствам мистера Кеннеди и мистера Мерсера, что было сделано, как предполагал Ньютон, самым провокационным образом для интеллекта надзирателя:

— В Уите хорошо известно, какое давление вы можете оказать на человека, до персика. Мистер Скруп очень боялся вас, доктор Ньютон, особенно после того, как вы вышли на след Дэниела Мерсера и Джона Бернингема, потому что они могли рассказать вам о нашей операции все, что вы хотели бы знать. Короче говоря, что мы подделывали золотые гинеи и экспортировали серебряные слитки в интересах короля Франции Людовика в частности и римского католицизма в целом. Было очевидно, что Мерсера и Бернингэма нужно заставить замолчать, а это означало, что ваш собственный шпион тоже должен был умереть, поскольку он следил за Мерсером. Я просто ударил его по голове, связал, а затем, так сказать, представил его львам.

— Эта часть была идеей мистера Скрупа. Ибо он хотел развлечь вас делом, весьма интригующим для вашего воображения, сэр. Он сказал, что вы больше всего интересуетесь алхимией и что мы сделаем так, будто убийство совершили определенные философы. Но также и то, что мы должны использовать самый секретный шифр, который он знал, чтобы пощекотать вас еще больше.

— Но как вы пришли и ушли в Башню с такой легкостью? — спросил Ньютон.

"Это было легко. В первый раз мы вошли в Башню как два сборщика ночной почвы. Часовой обошел нас стороной, потому что никто не любит подходить слишком близко к говнюкам. И пока мистер Скруп отвлек его расспросами, я воровкой поднял ключ от Львиной Башни. Мы знали, где это было, потому что я пил с сторожем, и он сказал мне. Ваш шпион уже был связан и терпеливо ждал в карете мистера Скрупа на Тауэр-Хилл.

«Второй раз возили воз сена. Я убил Мерсера в нашей собственной мастерской, а затем посадил его в тележку, а мистер Скруп отправился на квартиру Мерсера, чтобы оставить для вас другие развлечения. Потом мы поехали в Башню, положили тело, заказали сцену, как вы ее нашли, оставили сено и уехали.

— А как насчет книги в библиотеке Башни? — спросил Ньютон. — Мистер Скруп оставил и это для меня?

— Да, сэр, это он.

— Я хотел бы узнать больше о миссис Бернингем, — спросил я Роблеса.

— Она и Скруп были любовниками, сэр, — сказал Роблес. «Однако она была безжалостной. Отравила своего мужа у Скрупа, подтолкнув ее к этому, не задумываясь».

Роблес на мгновение остановился, сильно кашляя; и все еще думая, что умирает, он сказал: «И это чистая правда, сэр. Мне не жаль, что это сходит с моей совести.

Лично мне было жаль, что бедняга не умер тут же, потому что три месяца спустя Роблеса притащили в Тайберн на плетне, где он встретил свою смерть на пути к тому, чтобы стать одним из ужасных надзирателей Лондона, потому что его голова была выставлена напоказ. в месте, откуда он мог видеть весь Лондон.

Смерть Роблеса была достаточно жестокой; но это не шло ни в какое сравнение с судьбой, ожидавшей миссис Бернингем на следующий день.

Ее провели от дверей Ньюгейта и после чашки бренди от звонаря в церкви Св. Гроба Господня повели через огромную толпу, собравшуюся к столбу посреди улицы. Там ее поставили на табуретку, а ей на шею надели петлю и привязали к железному кольцу наверху столба. Затем табуретку отшвырнули ногой, и, пока она была еще жива, вокруг нее навалили две тележки хвороста и подожгли. И после того, как огонь поглотил ее тело, толпа развлекалась тем, что пинала ее пепел. И Ньютон, и я присутствовали на ее казни, хотя я думаю, что есть что-то бесчеловечное в том, чтобы сжечь заживо женщину, которая, будучи более слабым телом, более склонна к ошибкам и, следовательно, имеет больше права на снисхождение. Женщина остается женщиной, как бы она ни унижала себя.


Глава пятая

Майкл Майер, Беглецы Аталанты , 1618 г.

ИИСУС СКАЗАЛ ИМ: «ИМЕЮЩИЙ УШИ ДА СЛЫШИТ. СВЕТ ЕСТЬ ВНУТРИ ЧЕЛОВЕКА СВЕТА, И ОН ОСВЕЩАЕТ ВЕСЬ МИР. ЕСЛИ ОН НЕ СИЯЕТ, ОН ЕСТЬ ТЬМА» (ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ФОМАНА, 24).

Ютон разгадал тайну только двух убийств, совершенных в Тауэре Сен-Леже Скрупом и его сообщником и слугой Роблесом; нам еще предстояло раскрыть тайну двух других убийств и великую тайну, которую они должны были защитить. Теперь необходимо объяснить, что произошло после того, как дом Скрупа сгорел, и как Ньютон столкнулся с величайшей опасностью для себя и с ущербом для своей репутации с момента своего рождения, ибо этот лондонский университет под названием «Жизнь» предоставляет своим студентам более суровое разнообразие образования, чем все, что можно найти в кембриджских школах.

На следующий день после казни миссис Бернингем я пришел в контору и обнаружил Ньютона сидящим в кресле у камина с видом человека, крайне обескураженного. То, что он проигнорировал мое приветствие, вряд ли было примечательным, и, по правде говоря, я привык к его тяжелому молчанию, которое иногда было действительно очень весомым; но то, что он проигнорировал назойливое обращение Мельхиора за своим вниманием, было действительно странно, так что постепенно я увидел, как его черная манера поведения подражала Атласу с небесным сводом на его широких плечах. Расспросив Ньютона несколько раз, подобно Гераклу, и даже схватив его за руку — ведь я редко прикасался к нему, так как он избегал любого физического контакта, — я увидел, что дело, похоже, имело отношение к бумаге, которую он держал внутри. его кулак.

Сначала я подумал, что бумага как-то связана с кодом, который он все еще упорно пытался расшифровать. Разве доктор Уоллис не предупредил его, что нельзя слишком долго ломать голову в поисках решения? И только когда при ближайшем рассмотрении на его лице обнаружился обломок официальной печати на его штанах, я понял, что бумага вовсе не имеет отношения к шифру, а скорее к какому-то официальному письму. Расспросив своего хозяина о его содержании и не получив ответа, даже движения его обычно зоркого глаза, чтобы заставить меня держаться подальше, я взял на себя смелость вынуть письмо из его суровой хватки и просмотреть содержимое.

То, что я читал, было самым досадным, и мне вдруг стало ясно, почему Ньютон придавал вид человека, получившего какое-то оскорбление своего мозга — даже, может быть, какой-то паралитический удар. Дело в том, что письмо было от лордов-судей, приглашавших Ньютона предстать перед ними на следующее утро на неформальном и незарегистрированном частном заседании, чтобы он дал письменные показания под присягой, что он не подходит и не подходит для того, чтобы занимать государственную должность, будучи антитринитарное, социнианское или унитарное и, следовательно, еретическое склад ума, наиболее оскорбительное для короля и англиканской церкви.

Это было поистине серьезное дело, ибо, хотя я и не думал, что Их Светлости приказали бы предать Ньютона смерти, они легко могли отправить его к позорному столбу, что было бы равносильно тому же самому делу, ибо, как я уже объяснял, Население Лондона не любило Ньютона из-за того, что он усердно преследовал фальшивомонетчиков; и было много позорных столбов, которые, забросанные толпой кирпичными битами и камнями, не выжили. Действительно, было немало заключенных, которые боялись позорного столба больше, чем штрафов и тюремного заключения.

Моим первым желанием было немедленно вызвать врача, чтобы можно было в срочном порядке произвести какое-то лечение, чтобы он мог предстать перед Их Светлостями и дать хороший отчет о себе. Но постепенно я понял, что вызов врача лишь послужит распространению слухов о душевном состоянии Ньютона. Если он перенес инсульт, то Ньютон был выше любого врача, не говоря уже об их светлостях. Но если бы, как я надеялся, это состояние было лишь временным, то он бы не поблагодарил меня за то, что я привлек к его делам врача. Ньютон и в лучшие времена не любил врачей, предпочитая лечить себя в очень редких случаях, когда он был болен. Кроме того, я знал, что в прошлом у него был какой-то нервный срыв, от которого он, по его собственным словам, выздоровел; и поэтому меня воодушевили поверить, что мой образ действий был правильным. Итак, я принес подушки и одеяла из дома надзирателя и, устроив его как можно удобнее, отправился посмотреть, посещает ли еще кучер Ньютона своего хозяина.

Найдя мистера Востона за Львиной башней, я поговорил с ним.

«Мистер Уостон? Как себя чувствовал доктор Ньютон, когда вы привели его сюда сегодня утром?

— Он был самим собой, мистер Эллис, как всегда.

— У Доктора случился приступ болезни, — сказал я. — Возможно, какой-то припадок или инсульт. Я не знаю, как лучше всего это описать, кроме как сказать, что он уже не совсем в себе, как вы говорите. И что, возможно, было бы лучше, если бы вы привели мисс Бартон. Но постарайтесь не тревожить ее понапрасну. Это избавит ее от беспокойства во время путешествия сюда. Может быть, вы могли бы просто сообщить ей, что ее дядя срочно требует ее присутствия в своем кабинете в Башне, и она сама все поймет, когда доберется сюда.

— Мне тоже вызвать врача, мистер Эллис?

— Еще нет, мистер Уостон. Я хотел бы, чтобы мисс Бартон увидела его первой.

По прибытии в контору Монетного двора примерно через час мисс Бартон встретила меня с прохладной вежливостью, но затем, увидев отношение своего дяди, потребовала объяснить, почему я не привел к нему врача немедленно.

— Мисс Бартон, — сказал я. — Если вы позволите мне объяснить, вызов врача может породить некоторые слухи о душевном состоянии Ньютона. Если он перенес удар, то он выше любого врача, не говоря уже об Их Светлостях. Но если это временное состояние, то он не поблагодарит нас за то, что мы привлекли к его делам врача.

Она кивнула. «Это правда. Но почему вы так упоминаете Их Светлости? У моего дяди есть к ним какое-то дело?

Я показал ей письмо, которое нашел в руке Ньютона, что, казалось, вызвало в ее душе какую-то истерическую реакцию против меня.

— Ты мерзкая и презренная собака, — с горечью сказала она. «Я вижу в этом вашу атеистическую руку, мистер Эллис. Несомненно, вы навлекли на репутацию моего дяди дурную славу Их Светлостей, сказав о нем публично то, что сказали мне наедине.

— Уверяю вас, мисс Бартон, что нет ничего более далекого от истины. Что бы вы ни думали обо мне, я многим обязан Доктору и не хотел бы повредить его репутации во всем мире. Но даже если то, что ты говоришь, было правдой, сейчас ему все это не помогает.

— Что вы предлагаете, сэр? сказала она натянуто.

-- Ваш дядя упоминал о случае, когда однажды у него случился какой-то психический срыв, -- сказал я.

«Действительно, это так. Его всегда сильно раздражало, что мистер Гюйгенс распустил слух о том, что разум моего дяди потерян для науки. Ибо он гордый человек и очень скрытный человек.

— Действительно, мисс Бартон. Самый закрытый человек, которого я когда-либо знал». Несколько многозначительно я добавил: «Есть в нем так много того, что человеку никогда не давали привилегии, что я удивляюсь, как кто-то может говорить, что он вообще знает доктора Ньютона».

— Я знаю своего дядю, сэр.

"Хороший. Тогда, возможно, вы вспомните, что было раньше. Было ли что-нибудь сделано для его выздоровления?»

Она покачала головой.

"Нет? Тогда, по моему мнению, мы должны позволить этому идти своим чередом. И что его великий ум излечит себя от этой болезни. Пока этого не произойдет, я считаю, что мы должны держать его в тепле и комфорте, насколько это возможно».

Постепенно она, казалось, поняла мудрость моего предложения и удовлетворилась тем, что заново уложила одеяла и подушки, которыми я окружил лицо ее дяди.

Мисс Бартон бывала в Тауэре и раньше — чтобы посетить Монетный двор, Оружейную палату и Королевский зверинец, — но это был первый раз в моем присутствии; и очень мало разговаривая друг с другом, так как ни один из нас не был уверен, сколько Ньютон может слышать, мы сидели, как две статуи, наблюдая за ним и ожидая какой-нибудь перемены в его облике. Это была крайне нервирующая ситуация: Ньютон был почти как мертвец, и все же не мертвый, может быть, все видящий и слышащий, но неспособный ни двигаться, ни говорить. И мы вдвоем с полными сердцами и горько-сладкими воспоминаниями.

«Что с ним может случиться, — спросила она, — если Их Светлости сочтут его еретиком?»

«Я боюсь, что он потеряет все свои преимущества, — сказал я. — Его могут даже обвинить в богохульстве, пригвоздить к позорному столбу, а затем посадить в тюрьму».

— Он бы не выжил, если бы его пригвоздили к позорному столбу, — прошептала мисс Бартон.

"Нет я сказала. «Это тоже мое мнение. Если он хочет эффективно ответить на эти обвинения, я думаю, он должен проявить всю свою смекалку.

— Мы должны молиться за его выздоровление, — сказала она наконец с настойчивостью.

— Я уверен, что ваши собственные молитвы помогут, мисс Бартон, — неуверенно предложил я.

После чего она встала со стула и опустилась на колени на пол.

«Не помолишься ли ты со мной?» она спросила. — Ради него?

«Да», — сказал я, хотя у меня почти не было аппетита к молитве. И, опустившись на колени рядом с ней, я сложил руки и закрыл глаза, в то время как больше четверти часа она бормотала прочь, как кто-то очень набожный. Что касается меня, то я хранил молчание и надеялся, что она сочтет, что надежды моего сердца отдаются эхом в ее молитвах.

Ближе к середине утра мы с ней начали немного расслабляться, так что стали его не замечать. К обеду его как будто и вовсе не было; и когда желудок мисс Бартон громко заурчал, я улыбнулась и предложила принести нам обоим что-нибудь поесть в «Каменной кухне». Когда она с некоторым рвением согласилась, так что я увидел, как она на самом деле голодна и хочет пить, я пошел в трактир, быстро вернувшись с нашей едой. Увы, однако это было слишком быстро, так что я обнаружил, что мисс Бартон что-то делала с горшком, за что мне стало стыдно и жаль ее бедных румян, не говоря уже о некотором гневе на самого себя. И когда я снова вернулся в офис после приличного перерыва, наш разговор снова был натянутым из-за нашего смущения.

Но в конце концов она допустила, что я мог поступить правильно с ее дядей.

— Я думаю, вы поступили правильно, мистер Эллис, — сказала она, — что не привели сюда врача.

— Я очень рад слышать это от вас, мисс Бартон, потому что все утро это беспокоило меня.

— Я несправедливо говорил с тобой сегодня утром.

— Пожалуйста, не упоминайте об этом, мисс Бартон. Это совершенно забыто».

День сменился вечером, а наше бдение продолжалось, как будто наблюдение за Ньютоном было актом религиозного обряда. Я зажег камин, от которого комната согрелась, и предложил мисс Бартон принести шаль, но она отказалась; и когда темнота, наконец, вытеснила последние проблески дневного света, я зажег несколько свечей и поместил одну близко к лицу Ньютона, чтобы мы могли уловить любое ощутимое изменение в его физиономии; и, поднеся свечу к глазу Ньютона, я увидел, как темная материя в центре его радужной оболочки сдвинулась весьма ощутимо, так что я начал подозревать, что мой господин не настолько сильно потревожен в своем уме, чтобы быть низведенным до уровня какого-то живой труп. Это был эксперимент, который я уговорил мисс Бартон повторить, к ее собственному убеждению, что все еще может быть хорошо.

Сон постепенно поглотил нас обоих, и уже рассвело, когда Мельхиор, прыгнув ко мне на колени, разбудил меня. На мгновение неподвижность шеи и конечностей отвратила мысли о ком-либо, кроме меня, и я забыл, почему вообще спал в конторе; но когда минуту спустя я отыскал Ньютона в кресле у очага, то увидел, что он ушел оттуда, и, вскочив, очень тревожно окликнул мисс Бартон.

— Все в порядке, — сказал Ньютон, стоявший теперь у окна. «Успокойтесь. Я считаю, что я вполне выздоровел. Я наблюдал за восходом солнца. Я рекомендую его вам обоим. Это самое поучительное зрелище».

Мисс Бартон восхищенно улыбнулась мне, и на мгновение все, что было мне дорого, казалось, было восстановлено, хотя на самом деле Ньютон все еще казался нам обоим далеким. Я думаю, она даже поцеловала его, а потом меня в щеку; и это было так, как если бы мисс Бартон выпила из той реки в Аиде, которая вызывает забвение прошлого; так что мы вдвоем стояли рядом с Ньютоном, дивясь его выздоровлению и все время ухмыляясь, как лошади, и находя удовольствие в обществе друг друга.

-- Да что же, сударь, -- воскликнула она ему, начиная звучать обиженно, -- в чем дело? Вы нас так напугали. Мы были уверены, что твой разум ушел.

— Прошу прощения за то, что встревожил вас обоих, — прошептал он. «Бывают времена, когда мои размышления настолько занимают меня, что производят определенные внешние воздействия на мою личность, создающие впечатление, что я пострадал от удара всемогущей руки Бога. Причина остается загадкой даже для меня, и поэтому я не извиняюсь за то, что у меня нет для вас другого объяснения, кроме как сказать, что большая ясность мысли обычно вызывается этим странным выходом из моего собственного физического тела, с чем, будьте уверены, я уже сталкивался раньше».

Но, всмотревшись в его лицо, я увидел, что он выглядел бледным и осунувшимся, как будто еще большая тяжесть лежала на его душе.

— Но вы совершенно уверены, что выздоровели, сэр? — спросила мисс Бартон. «Не следует ли вызвать врача, чтобы убедиться, что вы действительно здоровы, как говорите?»

— Это правда, сэр, — сказал я. "Вы выглядите бледным."

«Может быть, вам стоит что-нибудь съесть», — предложила мисс Бартон. — Выпить кофе, пожалуй.

«Дорогой мой, я совершенно выздоровел, — настаивал Ньютон. — Вы правильно сделали, что послушались мистера Эллиса.

— Вы могли слышать наш разговор? Я спросил.

«О да, я видел и слышал все, что происходило в этой комнате».

"Все?" — спросила мисс Бартон. По ее покраснению я понял, что она имеет в виду дело с ночным горшком.

— Все, — подтвердил Ньютон, чье признание уничтожило все остатки ее улыбки.

-- Но, сэр, -- сказал я, меняя тему из жалости к ней, -- может быть, вы не так выздоровели, как вам кажется. Ибо не сегодня раньше мисс Бартон говорила о врачах, а вчера. Прошло почти двадцать четыре часа с тех пор, как я нашел вас сидящим в этом кресле.

— Так долго? выдохнул Ньютон, и закрыл глаза на мгновение.

"Да сэр."

— Я думал о шифре, — рассеянно сказал он.

-- Завтра вы должны предстать перед лордами-судьями, -- сказал я.

Ньютон покачал головой. — Больше об этом пока не говори, — сказал он.

— Тогда что вы хотите, чтобы я сделал, сэр?

«Ничего не поделаешь».

-- Я согласен с мисс Бартон, -- сказал я. -- Мы все должны позавтракать. И говоря за себя, я необычайно голоден.

Я никогда не ела так много, как съела в то утро. Но Ньютон отхлебнул кофе и съел лишь немного подсушенного хлеба, как будто у него не было аппетита к еде. Без сомнения, он был очень занят предстоящей встречей с Их Светлостями. А после завтрака мы отвезли мисс Бартон обратно на Джермин-стрит, где Ньютон весьма странно заявил: «Я считаю, что эта девушка влюблена».

— Что заставляет вас так думать, сэр? — холодно спросил я, хотя и почувствовал, что краснею.

— Я живу с ней, Эллис. Думаешь, моя собственная племянница невидима для меня? Я могу не читать сонеты всю ночь, но я думаю, что могу распознать своеобразные проявления любви. Более того, я ручаюсь, что знаю этого счастливчика. И с этими словами он улыбнулся мне самой понимающей улыбкой, так что я поймал себя на том, что улыбаюсь ему в ответ, как идиот, и думаю, что, может быть, у меня еще есть какая-то надежда.

С Джермин-стрит мистер Уостон доставил нас обоих в Уайтхолл и к их светлостям. Ньютон казался более взволнованным предстоящим ему испытанием, чем я когда-либо видел его; даже когда он столкнулся с пистолетом Скрупа, он не казался таким взволнованным, как сейчас.

«Это всего лишь неформальная аудиенция», — сказал он, как бы пытаясь успокоить себя в том, что должно было произойти. «Письмо их светлостей было очень конкретным по этому поводу. И я очень надеюсь, что этот вопрос будет быстро решен. Но, если вы будете так любезны, я хотел бы, чтобы вы записали мои слова на случай, если мне понадобится формальная стенограмма этих слушаний.

Так получилось, что мне разрешили войти в зал, где собрались лорды-судьи, управлявшие страной. Их лица не внушали оптимизма, они смотрели на Ньютона так, как будто хотели быть где-то в другом месте, как будто питали к нему некоторое презрение и не позволяли его прославленному уму одурачить себя.

Я быстро смог понять истинный характер выдвигавшихся обвинений и то, как, возможно, мой господин недооценил серьезность своего положения — если можно так сказать об Исааке Ньютоне, — ибо вскоре после того, как мы вошли в их светлости , они коснулись серьезности ситуации и своей сильной неприязни ко всем религиозным инакомыслящим и случайным конформистам. После этого привратник ввел в комнату графа Гаэтано, того самого, который пытался обманным путем заставить моего господина поверить в то, что он превратил свинец в золото.

Оставшись на ногах, чтобы сделать заявление перед их светлостями, Гаэтано казался нервным и крайне неубедительным, но даже в этом случае я не ожидал, что итальянец будет лгать так вопиюще, и во время его показаний были моменты, когда я был настолько потрясен его показаниями, что Я был почти не в состоянии запомнить то, что он сказал.

Он обвинил Ньютона в том, что он нечестно вымогал взятку, чтобы проверить подлинность образца золота, который показал ему граф. Он также обвинил Ньютона в том, что он угрожал предстать перед Королевским обществом и под присягой объявить графа мошенником, если тот не уплатит моему господину сумму в пятьдесят гиней; и что, когда граф предостерегал Ньютона от ложной клятвы, мой хозяин рассмеялся и сказал ему, что ему все равно, что он клянется на Библии, поскольку он все равно не верит ничему из того, что в ней написано.

Напомнив Ньютону, что в соответствии с законом 1676 года английское общее право является хранителем Священного Писания и, в некоторой степени, доктрины, Их Светлости сказали, что это были серьезные обвинения, выдвинутые против Ньютона, хотя он не находился под судом; и что их единственная цель состояла в том, чтобы удостовериться, что руководство Монетным двором было доверено подходящему и надлежащему человеку. Милорд Харли руководил расследованием против Ньютона, а милорд Галифакс больше всех защищал его.

Ньютон встал, чтобы ответить на обвинения итальянца. Он говорил совершенно бесстрастно, как будто обсуждал вопрос науки с членами Королевского общества; но я мог видеть, как он был потрясен этими утверждениями, которые умело смешивали обстоятельства превращения графа с двусмысленным характером веры Ньютона.

«Я хотел бы получить разрешение ваших светлостей представить вашим светлостям письмо, которое было отправлено мне от голландского посла в Лондоне», — сказал Ньютон.

Их Светлости кивнули, после чего Ньютон вручил мне письмо, чтобы передать его столу. Я встал, взял письмо, поднес его к столу, важно поклонился, положил перед ними и вернулся на свое место рядом с Ньютоном.

— Это подтвердит, что граф украл пятнадцать тысяч марок у кузена посла при венском дворе.

— Это наглая ложь, — заявил граф.

— Граф Гаэтано, — сказал милорд Галифакс, передавая письмо через стол на рассмотрение Их Светлостей. «Вы говорили. Вы должны предоставить доктору Ньютону возможность опровергнуть ваши утверждения без перерыва.

— Благодарю вас, милорд. Посол, — заявил Ньютон, — сообщает мне в этом письме, что он готов лично дать показания о том, что граф путешествовал по Европе, получая деньги под предлогом демонстрации искусства трансмутации. В Лондоне он граф Гаэтано; но в Италии и Испании он был графом де Руджеро; в то время как в Австрии и Германии он называл себя фельдмаршалом герцога Баварского».

Ньютон подождал, пока эффект этого откровения подействует, прежде чем добавить: «Правда, однако, в том, что он простой Доменико Мануэль, сын неаполитанского ювелира и ученик Ласкариса, который был еще одним великим шарлатаном и жуликом. ”

— Вздор, — фыркнул граф. "Ерунда. Посол Нидерландов такой же отъявленный лжец, как и вы, доктор Ньютон. либо он, либо пьяница и сорванец, как и остальные его соотечественники».

Это последнее замечание не понравилось Их Светлостям, и именно лорд Галифакс выразил их очевидное раздражение.

«Граф Гаэтано, или как там вас зовут, возможно, вам будет интересно отметить, что наш собственный дорогой король Вильгельм не только является дальним родственником голландского посла, но и голландцем».

Все это привело итальянца в замешательство.

«Ну что ж, я не хотел сказать, что Его Величество был пьяницей. Не говоря уже о том, что все голландцы пьяницы. Только то, что посол, должно быть, ошибся...

— Молчите, сэр, — приказал лорд Галифакс.

После этого Ньютону не составило труда еще больше дискредитировать историю графа Гаэтано; и, наконец, Их Светлости приказали удалить графа и доставить под охраной в Ньюгейт до дальнейшего расследования.

— Боюсь, мы еще не вышли из леса, — пробормотал Ньютон, пока носильщики провожали Гаэтано из зала Уайтхолла.

— Приведите следующего свидетеля, — приказал милорд Харли. — Приведите мистера Даниэля Дефо.

— Как он выбрался из Ньюгейта? Я прошептал; и все же, хотя мои кишки были разбиты от того, что Дефо мог сказать против моего хозяина, я позволил моему лицу скрыть другую историю, уверенно улыбнувшись ему, когда он вошел в комнату, чтобы он мог понять невероятность того, что он причинит какой-либо ущерб репутации. такого великого.

Не подлежит сомнению, что арест итальянца произвел на мистера Дефо самое ощутимое впечатление; и когда он вошел в комнату, он казался сильно расстроенным судьбой другого человека. Но вскоре он восстановил самообладание и оказался гораздо более упрямым свидетелем.

Обвинения, которые он выдвигал против Ньютона, были двоякими: во-первых, он вступил в раскольническую церковь французских социнианцев в Спиталфилдсе; а во-вторых, что он был близким другом мистера Фатио, швейцарского гугенота, с которым меня представили в кофейне незадолго до того, как я заболел лихорадкой.

«Этого самого мистера Фатио, — объяснял Дефо, — сильно подозревают в принадлежности к культу крайних инакомыслящих, которые верят, что могут воскресить мертвеца на любом кладбище, которое сочтут нужным».

— Что вы ответите, доктор Ньютон? — спросил лорд Харли.

Ньютон встал и торжественно поклонился. — То, что он говорит, совершенно верно, милорд, — сказал Ньютон, что вызвало громкий ропот со стороны их светлостей. — Но я ручаюсь, что эти вещи можно легко объяснить к вашему удовлетворению.

«Я вошел во французскую церковь, чтобы найти информацию, которая могла бы помочь мне пролить свет на некоторые убийства, которые произошли в Тауэре и которые, как я полагаю, вам известны. Один из убитых, майор Морней, был прихожанином этой французской церкви, и я отправился туда в надежде поговорить с друзьями майора и узнать, не было ли каких-либо обстоятельств, которые могли бы заставить его покончить с собой. жизнь.

— Что касается господина Фатио, то это молодой человек, придерживающийся определенных взглядов, которые мне противны. Но он член Королевского общества и мой друг, и я уверен, что со временем его ум позволит ему оценить свою юношескую глупость и увидеть здравый смысл аргументов, которые я часто выдвигал против его очевидной кощунственные взгляды».

В этот момент Ньютон взглянул на меня, как будто его слова предназначались и мне.

«Ибо я считаю, что лучше нам жить в стране, где глупые люди могут быть выведены из невежества мудрыми советами старших, чем пытками и казнями, которые все еще существуют в менее счастливых странах, чем наша, таких как Франция».

-- Правда ли, -- спросил лорд Харли, -- что вы, доктор Ньютон, приказали бросить мистера Дефо в тюрьму?

«Милорд, что еще мне было делать с человеком, которого я поймал во время проведения тайного обыска в офисе Монетного двора, где находилось множество правительственных бумаг секретного или конфиденциального характера, затрагивающих Великую перечеканку?»

— Это правда, сэр? — спросил лорд Харли у Дефо. — Вас задержали в Министерстве монетного двора?

«Меня арестовали в офисе Монетного двора, это правда, — сказал Дефо. — Но я не обыскивал офис в поисках бумаг Монетного двора.

— Тогда какие у вас были дела в офисе Монетного двора? — спросил лорд Галифакс. — Разве вы не были там, когда доктор Ньютон и его клерк были в другом месте?

«Я не знал, что они были где-то еще. Я пытался донести до Стража информацию о некоторых фальшивомонетчиках.

«Контора Монетного двора заперта, когда меня и моего клерка там нет, — сказал Ньютон. «Не я допустил мистера Дефо в кабинет. Ни мой клерк. Более того, его так называемая информация была не более чем ложью, чтобы попытаться объяснить его несанкционированное присутствие в нашем офисе. И может ли теперь мистер Дефо выдать ордер против одного из этих фальшивомонетчиков, имена которых он хотел довести до моего сведения?

«У меня не было имен, — сказал Дефо. «Только подозрения».

— Подозрения, — повторил Ньютон. — У меня они тоже есть, мистер Дефо. Не думайте, что вы можете попытаться обмануть Их Светлости, как вы пытались обмануть меня, сэр.

«Это вы лжете, сэр, а не я», — настаивал Дефо, который теперь разыгрывал свою лучшую карту. «Готовы ли вы пройти тест перед их светлостями, чтобы доказать, что вы хороший англиканец?»

Этот Акт об испытаниях 1673 г. требовал, чтобы мужчина, обычно занимающий государственную должность, причащался Святым Причастием в соответствии с обрядами англиканской церкви; я знал, что антитринитарист Ньютон никогда бы этого не сделал; и на мгновение я убедил себя, что все потеряно. Вместо этого Ньютон глубоко вздохнул и склонил голову.

«Я всегда буду делать то, что требуют от меня Их Светлости, — сказал он, — даже если это означает ублажать человека, которого посадили в тюрьму за банкротство и который сам не согласен с установленной религией».

— Это правда, мистер Дефо? — спросил милорд Галифакс. — Что вы банкрот?

— Так и есть, милорд.

— А вы сами готовы сдать Акт испытаний? — настаивал лорд Галифакс.

«Доктор Ньютон играет в свободную игру в религию и бо-пип со Всемогущим Богом», — заявил Дефо, а затем повесил голову. — Но, по совести, милорд, я не могу.

Заметив эту самодовольную и сварливую черту в мистере Дефо, Их Светлости отпустили его с предупреждением, чтобы он был осторожнее в отношении тех, кого он обвиняет в будущем. После чего лорд Галифакс предложил лорду Харли принести извинения их светлостям за то, что Ньютон подвергся таким необоснованным обвинениям со стороны таких никчемных мошенников, как те, которых мы видели. Лорд Харли так и сделал, но сказал, что Их Светлости провели это расследование только в интересах Монетного двора. И на этом слушание закончилось.

Когда мы вышли из зала, я горячо поздравил Ньютона и заявил, что очень рад такому исходу. -- Как говорит Аристотель в своей "Поэтике ", -- сказал я. «Что сюжет — душа трагедии. Ибо этот заговор вполне мог увенчаться успехом и привести к тому, что вас уволят с должности. Возможно, хуже».

«То, что этого не произошло, отчасти благодаря вашему усердию в открытии многого о мистере Дефо», — сказал Ньютон. — И мистера Фатио тоже. Ведь именно Фатио писал своим друзьям на континенте о графе Гаэтано. Но на самом деле мои враги были плохо подготовлены. Если бы они были сильнее, то чувствовали бы себя более способными раскрыть себя».

Я покачал головой. — Подумать только, что могло произойти, сэр. Вы должны немедленно вернуться домой.

— Почему я должен?

— Вашей племяннице, мисс Бартон, очень не терпится узнать, что случилось, не так ли?

Но его мысли уже лежали в другом месте.

«Все это было нежелательным отвлечением от основного дела», — сказал он. — Что является расшифровкой этого проклятого кода. Я напряг свои мозги и все равно ничего не могу из этого сделать».

В течение следующих нескольких недель Ньютон продолжал продвигаться с шифром очень медленно, что побудило меня предположить, когда мы однажды были в офисе, что он мог бы обратиться за помощью к доктору Уоллису из Оксфорда. Но Ньютон отнесся к моему предложению с презрением и насмешкой.

— Попросить помощи у Уоллис? — недоверчиво сказал он, приступая к поглаживанию кота. — Мне следует скорее узнать мнение Мельхиора. Одно дело брать у человека книги, и совсем другое — использовать его мозги. Подойти к нему с шапкой в руке и признаться, что я сбит с толку этим шифром? Да ведь тогда человек склонил бы Небо и Землю, чтобы сделать то, чего я не мог; и, сделав это, расскажет всему миру. Я никогда не услышу конца этого. Лучше бы я воткнул себе в бок голый кинжал, чем позволил бы ему воткнуть туда шип, чтобы изводить меня».

Ньютон сердито кивнул. «Но правильно, что вы держите это передо мной, потому что это служит для того, чтобы уколоть мои мыслительные части к придумыванию решения этой головоломки. Ибо меня не осудят, как какого-нибудь вульгарного арифметика, который может практиковать то, чему его учили или видел, но, если он ошибается, не знает, как найти и исправить это; и если вы уберете его с дороги, он в полной стойке.

«Да, сэр, вы поощряете меня, клянусь Богом, вы делаете: рассуждать проворно и разумно о числовой частоте, потому что, клянусь, я никогда не успокоюсь, пока не преодолею каждую царапину».

Таким образом, я заметил, что чем умнее человек, тем увереннее его убеждение в том, что он способен решить загадку, которую не может решить никто другой; и что это показывает истинность теории Платона о том, что знание включает в себя истинную веру, но выходит за ее пределы.

После этого Ньютон почти никогда не оставался без червяка и листа бумаги, исписанного буквами и алгебраическими формулами, с помощью которых он стремился найти решение шифра. А иногда я и вовсе забывал, что он сделал эту работу. Но я хорошо помню время, когда Ньютон, наконец, взломал код. Внезапно заговорили о мире с французами, близком к подписанию. Формальные переговоры между нами и французами шли с мая в голландском городе Рейсвейк. Это было даже к лучшему, поскольку всем было известно, что флот находится в ужасном состоянии на якоре в Торбее из-за недостатка провизии, вызванного острой нехваткой хороших денег. Мой брат Чарльз даже сказал, что мы заняли голландские деньги, чтобы заплатить английским морякам, и если это так, то, несомненно, только мир мог бы исправить наше положение.

Это было двадцать седьмое августа 1697 года, и я до сих пор помню, как я был немного удивлен, когда Ньютон проигнорировал мое известие о мире и вместо этого сообщил мне с величайшим торжеством, что расшифровка писем завершена и немедленно приведена в действие. смысл.

Я сразу же принял его слово по этому поводу — нельзя было отрицать выражение огромного удовлетворения на его лице — и горячо поздравил его с решением; и тем не менее он все еще настаивал на том, чтобы продемонстрировать искусную конструкцию шифра, чтобы я мог убедиться в правдивости того, что он сказал. Ньютон пододвинул свой стул к нашему столу в кабинете Монетного двора и, оттолкнув Мельхиора от бумаг, показал мне множество страниц своих многочисленных трудов.

«По правде говоря, — объяснил он с большим волнением, — краткий проблеск того, как я мог бы решить эту проблему, представился мне всего несколько дней назад, но очень смутно. Но теперь я вижу, что все дело в константах и функциях, а это всего лишь более грубая система моих собственных флюксий.

«Код частично основан на системе, которая использует одно короткое и повторяющееся слово, известное обоим корреспондентам, в качестве ключа к шифру. Допустим, ключевое слово — ваша собственная фамилия. Шифровальщик повторяет это ключевое слово под своим сообщением, таким образом». Ньютон написал две строки текста на листе бумаги:

«Обратите внимание, — продолжал он, — как все буквы алфавита имеют числовое значение от одного до двадцати шести».

«Буква Т в нашем сообщении — двадцатая буква в алфавите», — сказал он. «Мы добавляем это к ключевой букве, которая появляется ниже. Это Е и пятая буква в алфавите. Сумма этих двух букв равна двадцати пяти, то есть букве Y. Это становится первой буквой нашего шифра. Конечно, сумма двух букв легко может быть больше двадцати шести, например, букв Т и 5. Их сумма равна тридцати девяти. Поэтому, чтобы не исчерпать шифровальные буквы, начнем алфавит заново, чтобы после буквы Z , стоящей двадцать шесть, буква А стала равной двадцати семи, и так далее. Таким образом, число тридцать девять дает нам зашифрованную букву М. Когда он будет закончен, все зашифрованное сообщение будет выглядеть следующим образом».

«Человек, желающий расшифровать сообщение, — продолжал Ньютон, — выполняет процедуру в обратном порядке. Он записывает шифр с повторяющимся под ним ключевым словом и вычитает их числовые значения. E , равное пяти, вычитается из Y , равного двадцати пяти, что дает нам двадцать. Затем добавляется двадцать шесть, чтобы учесть любые отрицательные числа. Это дает нам сорок шесть и букву Т. Точно так же, если мы посмотрим на шифровальное слово XUPAY , мы увидим, что если мы вычтем букву ключевого слова S из шифровальной буквы A , мы получим один минус девятнадцать, что дает нам минус восемнадцать. Минус восемнадцать плюс двадцать шесть равняется восьми, что дает нам букву Н из слова-сообщения СВЕТ. ”

Я кивнул, постепенно начав понимать характер шифра, который он описал.

«Как я уже говорил вам раньше, — объяснил Ньютон, — код, с которым мы имеем дело здесь, в Башне, основан на общем принципе повторяющегося ключевого слова. Но это делает его наиболее поддающимся разгадке, ибо ключ всегда находится на виду у того, кто произведет расшифровку. Например, вы можете заметить, что в шифре буква X встречается дважды , и оба раза она скрывает одну и ту же букву сообщения L. Точно так же буква U встречается три раза, и дважды она скрывает букву сообщения I. И можно заметить, что в четверти случаев общие фрагменты, такие как «TH» в «THE», будут точно соответствовать «EL» в «ELLIS». Это слабость, присущая системе.

«Поэтому человек, который изобрел этот ключ, добавил хитроумную и числовую силу, которая производила движение внутри ключа, чтобы скрыть эти общие фрагменты гораздо эффективнее. И все же так просто, поскольку само ключевое слово меняется в зависимости от сообщения в простой последовательности. В этой системе ключевое слово становится функцией буквы L.

«Первые пять букв сообщения будут зашифрованы обычным способом».

«Но для следующих пяти букв ключ меняется на основе пяти зашифрованных букв — Y, T, Q, U и H — в зависимости от того, появляются ли буквы шифрования до или после L. Любые зашифрованные буквы между M и Z увеличивают ключевое слово на одну букву. Но любые буквы, предшествующие или включающие L, приводят к тому, что необходимая буква ключевого слова остается прежней. Или, другими словами, от A до L — наши константы, а от M до Z — наши переменные. Например, с:”

« Y стоит после E , что заставляет нас увеличивать ключевое слово на одну букву до F. Это верно для T, Q и U , но не H , так что нашим следующим ключевым словом становится FMMJS . Это дает нам:

«Точно так же X, Q и V изменяют первые три буквы нашего нового ключевого слова FMMJS , чтобы оно стало G, N, N. Но C и F , находящиеся перед L , не приводят к его увеличению, поэтому у нас есть новое ключевое слово GNNJS . В конце концов, мы заканчиваем это:

«Чтобы отменить шифр, вы вычитаете числовое значение ключевого слова из числового значения шифра и каждый раз прибавляете 26. Например, Y равно 25, минус E равно 5, дает нам 20, плюс 26 дает 46, что дает букву T; аналогично, последняя буква нашего шифра A равняется 1, минус G равняется 7, дает нам минус 6, плюс 26, делает 20 равным T.

«Это был самый блестящий математический вариант, потому что система становится почти непостижимой».

— Как вы ее решили, сэр?

«Благодаря невежественному варианту мистера Скрупа я почти совсем не решил ее», — признался Ньютон. «Он был достаточно умен, чтобы ввести небольшую математическую последовательность в образец, который он выбрал из первого сообщения, которое он получил от Джорджа Мейси. Он просто прибавлял единицу к первой букве, а затем вычитал единицу из второй буквы; затем он прибавил два к третьей букве и вычел два из четвертой буквы; и так далее. Прошло некоторое время, прежде чем я понял, что сообщение, написанное мелом на стене рядом с телом Мерсера, было также первой строкой письма, которое мы нашли в сообщении Мейси. И увидев это, я понял, что шифр был использован невежественно, без опасений и имел целью лишь еще больше затуманить мое собственное понимание. И только когда я вообще отказался от этого сообщения, другие письма начали демонстрировать некоторую математическую согласованность.

«Что касается решения остальных, я должен признаться, что мне повезло. Ничто так не подрывает секретность кода, как собственная слабость человека. Ибо человек является естественным врагом математики, поскольку он наиболее склонен к ошибкам и привычкам. Заговорщики последовательно использовали две фразы в качестве увещевания к своему непомерному фанатизму и фанатизму. Ибо, как вы скоро увидите, таковы они и есть: фанатики и фанатики самых вопиющих разновидностей, очень опасные для безопасности королевства.

Ньютон пытался показать мне множество дифференцирований, сделанных им за месяцы работы, но было так много квадратичных выражений, что он лишь очень немного продемонстрировал моему пониманию, как был решен шифр. Позже я понял это лучше, потому что я скопировал письмо, которое Ньютон действительно написал Уоллису, в котором он подробно объяснил работу кода, но не свою математику, поскольку он сказал, что это должно было показать Уоллису работу его собственный ум, и у него не было никакого ума, чтобы сделать это.

Но в то время от всей этой алгебры у меня разболелась голова, как будто я вернулся в школу или лежал на больничной койке в то время, когда Ньютон думал стимулировать мое выздоровление, объясняя мне свою систему флюксий; и тем не менее сообщения были достаточно четкими и давали представление о чем-то ужасном, что все еще творилось в Башне.

«Две фразы, которые они использовали регулярно и в конечном итоге во вред себе, были «Помни святого Варфоломея» и «Помни сэра Эдмунда Берри Годфри».

«Таково было отношение к кинжалу Морнея, — воскликнул я.

— Именно так, — сказал Ньютон. «Это также было частью фразы, которую Скруп решил украсить. Итак, первое сообщение, которое мы получили, было на мертвом теле мистера Кеннеди, положенное туда мистером Скрупом, который получил его от мистера Мейси, ни один из которых не имел ни малейшего представления о том, что это означало. Не думаю, что мы когда-нибудь узнаем, как мистер Мейси перехватил это сообщение. Но я подозреваю, что люди, использовавшие этот шифр, настолько уверены в его сфинксовой непроницаемости, что мало предусмотрели, где оставить свою корреспонденцию. Так что Мейси мог просто случайно наткнуться на него».

Ньютон зачитал свой перевод: «Помните сэра Эдмунда Берри Годфри. Дорогой доктор Дэвис, я не думаю, что нам следует встречаться, как вы предложили. Если бы вас заметили в моем доме, или если бы нас когда-нибудь видели вместе, новость могла бы появиться во всех газетах страны. Но я хотел бы узнать от вас, каким методом следует идентифицировать римо-католиков. Вы можете связаться со мной по почте, как обычно, через майора Морнея. Вспомните Святого Варфоломея. Ваш, лорд А.

«Я верю, что «лорд А.» не кто иной, как лорд Эшли, член парламента от Пула, которого наши шпионы донесли о посещении майора Морнея. Он внук графа Шефтсбери Энтони Эшли Купера, который когда-то возглавлял крайнюю оппозицию вигов королю. Он был печально известным Зеленым ленточником и республиканцем, бежавшим в Голландию после заговора в Ржаном доме против короля Карла».

-- Я слышал эту фразу, -- сказал я. -- Зеленая ленточка. Мой отец использовал его как оскорбительный термин, но я никогда не знал, что он означает».

«Во время правления Карла II Зеленые ленточники представляли для этого царства большую опасность, чем французы, — объяснял Ньютон. «Это была группа крайних вигов, которые ненавидели католиков почти так же сильно, как ненавидели монархов, и желали увидеть исчезновение и тех, и других в Англии. Они бы восстановили республику и снова сделали Ричарда Кромвеля лордом-протектором.

«Несомненно, что сторонники «Зеленых лент» спровоцировали ряд заговоров с целью убить короля Карла или католиков, из которых самым гнусным был папский заговор 1678 года, возглавляемый Титусом Оутсом, который сфабриковал ложный католический заговор против короля. ибо многие католические священники были ложно обвинены и казнены.

«Но об этих «зеленых ленточках» почти ничего не было слышно после смерти Шефтсбери в 1683 году и Славной революции, свергнувшей католического короля Якова. С таким количеством реальных католических заговоров с целью свергнуть короля Вильгельма — сначала Эйлсбери, а затем сэра Джона Фенвика — какая необходимость создавать ложные слухи?

«Возможно, — предположил я, — лорд Эшли и его корреспондент попытались выяснить, есть ли еще католики, замышляющие заговор против короля Вильгельма. Я думаю, что каждый патриотически настроенный англичанин хотел бы выявить среди нас потенциальных предателей.

«Отложите свое суждение еще ненадолго», — советовал Ньютон. «Рассмотрите следующее сообщение, которое мы получили от доктора Уоллиса, которое передал ему Мейси. Я считаю, что это дает ответ на первое сообщение.

«Вспомните собор Святого Варфоломея. Милорд А. Мы отождествим католиков с французскими гугенотами. Из налоговых ведомостей. Также у меня есть списки последнего времени, составленные констеблями для мировых судей; также путеводитель, составленный мистером Ли, карта, составленная мистером Морганом, и схема, составленная мистером Кингом, которая покажет нам, где можно найти все эти гнезда католических паразитов. Никто не ускользнет от нас. Ваш слуга, доктор Дэвис.

— Каково ваше мнение? — спросил Ньютон.

-- Признаюсь, это звучит как очередной папский заговор, -- сказал я.

— Это гораздо серьезнее, — серьезно сказал Ньютон. «Никто не ускользнет от нас»? Тебе еще не ясно?

— Да, только я боюсь это сказать, доктор.

— Тогда я скажу это за тебя, мой юный друг. Здесь раскрывается план резни лондонских католиков. Налоговые ведомости были тем, как гугеноты Парижа были идентифицированы в День Святого Варфоломея в 1572 году. Говорили, что около десяти тысяч протестантских мужчин, женщин и детей в Париже были убиты за одну ночь. И еще больше в стране в целом».

— Но это было больше века назад, — возразил я. «А англичане не такие, как французы. Мы не убиваем людей в их постелях. Кроме того, католиков в Лондоне не так много, как гугенотов в Париже.

"Ты так думаешь?" — усмехнулся Ньютон. «В Лондоне много тайных римо-католиков — церковных папистов, которые только на словах служат англиканской церкви и служат свои мессы наедине».

«Но разве Закон об испытаниях не требует, чтобы они приносили клятвы верности англиканской церкви? В конце концов, человека могут оштрафовать за непокорность.

«И все же немногие оштрафованы», — сказал Ньютон. «Закон плохой, его редко соблюдают».

«Я по-прежнему говорю, что в этой стране людей не убивают в постели, независимо от их религии».

«Разве якобиты Макдональды из Гленко не были хладнокровно убиты войсками короля Вильгельма в Шотландии? Насколько я помню, это было всего пять лет назад.

«Они были шотландскими», — сказал я, как будто это объясняло, как произошла такая ужасная вещь. «Шотландские жертвы и шотландские солдаты. Что еще можно ожидать от шотландцев? Лондонцы не так нетерпимы. И не такие уж они варвары».

-- Но если лондонцев спровоцируют, пусть и ложно, -- сказал Ньютон, -- что тогда? Вы слишком молоды, чтобы помнить, что вину за Великий лондонский пожар возложили на католика по имени Пейдлоу, которого за это повесили, хотя, как известно каждому школьнику, он был начат случайно булочником на Пудинг-лейн. Как и пожар в Саутварке в 1676 году, хотя в этом обвиняли другого католика, на этот раз иезуита по имени Гроув. Действительно, пожар в Саутворке обычно воспринимался католиками как прелюдия к резне лондонских протестантов. А разве во время революции лондонцы не ожидали, что их убьют ирландские войска короля Якова, с которыми он надеялся сохранить свое королевство?

— Нет, Эллис. Лондонцы похожи на жителей любого большого города: самые доверчивые и безумные. Я скорее доверюсь собаке с пеной рта, чем буду зависеть от разнообразного и непостоянного мнения лондонской толпы. Меня удивляет, как человек, побывавший на казни в Тайберне, мог иметь такое хорошее мнение о народе, как вы.

— Согласен, сэр, если толпа спровоцирована, то она крайне неуправляема. Но я не вижу англичан во главе с французскими гугенотами. Как спровоцировать толпу?»

«Это будет несложно, — сказал Ньютон. — Но мы должны узнать больше, и притом быстро, потому что мы потеряли много времени, пока я разгадывал этот шифр.

-- Мне все еще трудно принять это, -- сказал я.

— Тогда прочитайте сообщение, которое мы нашли на теле майора Морнея. Сержанту Рохану . Если меня убьют на этой дуэли, которой я не добивался, я прошу только, чтобы мой убийца, Кристофер Эллис, был зарезан вместе с остальными, ибо среди стольких вряд ли будет замечен еще один, и, несомненно, будет казаться, что он был убит. но тайный католик. Я выполнил свой долг протестанта . Вспомните сэра Эдмунда Берри Годфри. Вспомните Святого Варфоломея . Майор Чарльз Морней

— Разве это не ставит его вне всяких сомнений? — спросил Ньютон.

— Да, — услышал я свой собственный голос. — И подумать только, что мне было жаль его.

Ньютон молча кивнул.

— Но разве не было четырех сообщений, хозяин? А как насчет сообщения, которое мы нашли у бедного мистера Твистлтона? Разве ты не расшифровал это?

Молча Ньютон передал расшифровку и дал мне самому прочитать открытый текст. Это вызывало тревогу: вспомните сэра Эдмунда Берри Годфри . Мистер Твистлтон , в этом великом религиозном предприятии, благословленном Богом, вы должны помочь сержанту Рохану разработать план убийства доктора Исаака Ньютона, смотрителя Королевского монетного двора. Вся вина должна лежать на старом Рёттье, гравере и весьма подозреваемом католике, и на Джонатане Эмброузе, ювелире, который является тайным католиком и, как известно, сильно обижается на Ньютона. По возвращении короля Вильгельма с войны во Фландрии это поможет возбудить сильное чувство против всех католиков, как прежде смерть сэра Эдмунда Берри Годфри. Поэтому ознакомьтесь с привычками Ньютона и сообщите мне письмом, как вы собираетесь осуществить это дело, которое будет в более подходящее время, которое еще предстоит решить . Вспомните Святого Варфоломея . С уважением , доктор Дэвис.

«Должен признаться, что это доставило мне немного хлопот, — объяснил Ньютон. «Джонатан Эмброуз, ювелир, который, как известно, сильно обижается на Ньютона»? Это плохая грамматика. Такая вещь делает жизнь дешифровальщика очень утомительной.

— Но, сэр, вы вопиюще преуменьшаете значение этого вопроса. Ибо, согласно этому письму, вам грозит смертельная опасность.

«Я думаю, что мы оба, вероятно, в некоторой опасности», — сказал Ньютон.

«Но в моем случае я должен быть убит только вместе с остальными. Вас, однако, нужно убить в первую очередь. Что может быть в любое время».

-- Нет, пока король не вернется с войны, -- сказал Ньютон. — Вот что говорится в сообщении, Эллис.

— Это бы объяснило, почему сержант Рохан так интересовался вами, — сказал я недовольно.

— Ты говорил с ним?

— Однажды, когда я последовал за ним в Вестминстер, — признался я. «Я потерял его на некоторое время, а потом наткнулся на него. Он был очень приветлив. Мы вместе выпили. В то время я думал, что могу получить некоторую информацию о нем».

— А теперь вы обнаруживаете, что он, возможно, получил какую-то информацию обо мне, не так ли?

Я несчастно кивнул, стыдясь признаться, что подозревал, что мог даже проговориться с адресом Ньютона.

— Неважно, — сказал Ньютон. «Информацию обо мне получить не так уж и сложно. Он нашел бы другие средства, если бы вы не сказали ему, что вы сделали. Поэтому успокойтесь. Мы готовы к ним и знаем их такими, какие они есть: безжалостными людьми. Несомненно, Мейси подвергся пыткам и был убит, когда пытался понять их сообщения. Даже майор Морней, который был одним из них, не был в безопасности, когда скандал на дуэли угрожал скомпрометировать их планы. Мы должны двигаться очень осторожно».

-- Интересно, почему они оставили мистера Твистлтона в живых, -- сказал я.

«Кто слушает сумасшедшего?» — сказал Ньютон. — Ты сам так сказал. Мерой их уверенности в этой хитрости и шифре является то, что они оставили его живым и с зашифрованным письмом. Это также объясняет, почему мистер Твистлтон хотел напасть на меня. Но мне жаль, что у меня не хватило ума записать то, что он сказал нам. Ибо у меня есть идея, что он на самом деле сказал нам ключевое слово к коду, когда мы посетили его в Бедламе. Разве ты не помнишь, что он сказал, когда я спросил его, что означают буквы?

— Кровь, — сказал я. «Кровь стоит за всем», — сказал он.

«Он имел в виду буквально и загадочно», — сказал Ньютон. — Потому что кровь — ключевое слово в этом коде. Он грустно покачал головой. «Бывают моменты, когда я кажусь себе очень глупым».

-- Но одного я все еще не понимаю, -- сказал я. -- Почему это должно происходить здесь, в Тауэре?

«Я кое-что обдумал, — признался Ньютон. «И я пришел к выводу, что если толпа должна быть вооружена, то откуда это лучше сделать, как не из Королевских оружейных палат?»

— Да, конечно, — сказал я. «Здесь достаточно мечей и ружей, чтобы экипировать целую армию. Но что мы будем делать?»

«Мы должны проникнуть в эту секретную переписку», — пояснил он. — Только тогда мы найдем улики, чтобы отнести их милорду Галифаксу. Для этого мы должны больше знать о наших заговорщиках. Не в последнюю очередь, когда они планируют совершить свою измену. Я хотел бы узнать больше об этом докторе Дэвисе. Разве один из наших шпионов не преследовал сержанта Рохана в суде Вестминстер-Холла? Возможно, это был человек, которого сержант встретил там. Как только мы обнаружим это, мы будем играть друг против друга».

Как я уже говорил, наш шпион Хамфри Холл был весьма прилежным малым; а на следующий день я отправился с ним в Вестминстер-Холл, чтобы узнать, сможет ли он опознать человека, которого он видел встречающимся с сержантом Роханом. Но человека там не было; ни на следующий день после этого. И это было в пятницу, третьего сентября, прежде чем мистер Холл заметил человека, которого он видел на встрече с сержантом.

Я хорошо разглядел этого парня, когда мы последовали за ним в «Лебедь с двумя шеями» на соседней Таттл-стрит. Лет пятидесяти, это был высокий человек, но кривоногий, с бычьей шеей, хотя и не такой мощной, что голова его почти не выступала из туловища, а ненормально большой подбородок, равный по величине остальным его своеобразным чертам. лицо, казалось, постоянно склонялось к груди. Глаза у него были маленькие и совершенно дикие, а лоб такой же низкий, как и его большая шляпа, которая затемняла и без того багровый цвет лица, явно являвшийся результатом пристрастия к вину. Над одной бровью была большая бородавка. Его манера одеваться была не только церковной, но и епископальной, потому что он носил рясу и, кроме длинного розового шарфа, и манеру говорить, которая больше подходила торговцу угощениями или носильщику из Саутуорка, — мы слышали, как он разговаривал с хозяином таверны. резким напевным голосом, так что казалось, что он постоянно жалуется, а не говорит; клиент, потому что многие из присутствовавших никогда не были услышаны.

Мы проследили за странным доктором Дэвисом до его жилища на северной стороне Axe Yard и собрали кое-какие сведения о нем от мистера Била, самого разговорчивого хозяина в The Axe Tavern, что дальше по улице, и чью семью в Axe Yard еще до Великого пожара. Он сказал нам, что доктор Дэвис был человеком из Кембриджа и сыном анабаптистского капеллана в Армии Нового Образца Кромвеля; он был капелланом на флоте; он написал книгу; он недавно женился на богатой вдове, которая уехала навестить своих родственников; он пользовался государственной пенсией; и он был баптистским священником в Уоппинге.

Поблагодарив мистера Била пятью шиллингами за его информацию и его молчание, мы теперь отправились в Уоппинг, чтобы узнать больше.

Я никогда особо не любил рантеров и меньше всего баптистов, ибо что это за секта, которая следует заветам такого безумца, как Иоанн Креститель, который жил в пустыне и питался саранчой? Они наверняка были в ярости из-за Уоппинга, потому что только юродивые и безумцы Господа могли свободно признаться, что настоящее имя их священника не Пол Дэвис, а Титус Оутс, член того печально известного папского заговора, который сфабриковал обвинения в том, что священники-иезуиты планировали убить короля Карла II, чтобы посадить на трон его римско-католического брата, герцога Йоркского.

Для меня и мистера Холла было большим потрясением то, что такой злобный человек, как Титус Оутс, оказался на свободе, не говоря уже о том, что он проповедовал слово Божие; и мистер Холл был так потрясен этим открытием, что почувствовал себя обязанным пойти в церковь и помолиться. Прежде чем гнусная ложь Оутса была раскрыта, около тридцати пяти невиновных мужчин были убиты по закону.

Герцог подал в суд на Оутса за клевету в 1684 году и получил компенсацию в размере ста тысяч фунтов; и, не имея денег для оплаты, Оутс был брошен на сторону должника в тюрьме Королевской скамьи. Но для него еще хуже было следовать. В следующем году герцог взошел на трон, и Оутс предстал перед судом за лжесвидетельство перед мистером судьей Джеффрисом, который выразил сожаление по поводу того, что Закон не предписал самого Джека Кетча; а на следующий день везли из Ньюгейта в Тайберн, а это около двух миль. Он также был приговорен к пожизненному заключению и раз в год к позорному столбу, что убило многих более сильных людей, чем он. И это было последнее, что я слышал о Титусе Оутсе до того сентябрьского пятничного дня.

Желая узнать, как Оутс был отпущен на свободу, я отправился навестить мистера Джонатана Тейлора, моего друга, который был адвокатом в суде по гражданским делам в Вестминстер-Холле и чья репутация заключалась в том, что он был настоящим альманахом по юридическим вопросам. И он быстро завершил юридическую историю Титуса Оутса до той же даты. Тейлор рассказал мне, что, когда Вильгельм взошел на трон в 1688 году, судья Джеффрис был заключен в Тауэр, а Оутс обратился в парламент с ходатайством о возмещении его приговора. И об антикатолических настроениях, которые вновь распространились в стране, многое говорит тот факт, что, несмотря на все доказательства того, что он участвовал в заговоре с целью убийства многих невинных людей, Оутс был помилован и тихо освобожден из тюрьмы. в декабре того же года. По словам Тейлора, ему даже давали десять фунтов в неделю из денег секретной службы, а это была немалая сумма. Затем он написал длинный отчет о своем обращении, который был опубликован под заголовком «Проявление тирании» . Тейлор сказал мне, что это произведение было сочтено всеми, кто читал его, самой злодейской и оскорбительной книгой против короля Якова, которую Оутс затем осмелился представить королю Вильгельму, хотя король, конечно, не мог ничего сделать, кроме отвращения к ней. так гнусно и лживо отзываясь о собственном отце своей покойной королевы, короле Джеймсе.

Когда я сообщил Ньютону, что доктор Дэвис не кто иной, как Титус Оутс, он был поражен не меньше мистера Холла и меня; и все же он быстро заявил, что все это делает совершенным, хотя и неприятным, смысл того, что Оутс должен быть вовлечен в заговор с целью резни лондонских католиков.

-- Очевидно, тюрьма и порка малому научили мистера Оутса, -- сказал он.

— Возможно ли, что милорд Эшли не знает настоящего доктора Дэвиса? - сказал я. - Потому что я не могу себе представить, чтобы милорд Эшли стал иметь дело с таким дьяволом, если бы знал, кто он такой.

— Разве не граф Шефтсбери, родной дед Эшли, помог Оутсу проинформировать Тайный совет о папском заговоре? Если бы не он, об Оутсе никогда бы не узнали.

«Я также считаю важным, — задумчиво добавил Ньютон, — что этот заговор должен иметь место, когда страна пытается положить конец войне. То же самое было и с папским заговором, имевшим место, когда король Карл заключал мир с голландцами. Есть люди, для которых мир всегда нежелан, ибо мир означает прекращение выгодных государственных контрактов на снабжение армии и флота. Хуже того, это означает подкуп армии, а это значит просить у парламента денег, которые всегда служат для увеличения его власти за счет аристократии».

Ньютон покачал головой. «Здесь есть многое, что меня сильно беспокоит, — признался он. — Но ты хорошо поступил, мой юный друг. Вы наверняка разоблачили одного из главарей этого заговора. И все же я буду знать еще больше об их планах. Сомневаюсь, что сержанта Рохана или любого из этих французов удастся убедить рассказать нам больше. И все же Оутс может заговорить.

Я нахмурился. — Не понимаю, как и почему, — сказал я.

-- Я встречался с молодым милордом Эшли, -- сказал Ньютон. «В греческом; и в клубе Кит Кат. Я бы сказал, что он примерно твоего возраста и телосложения и ужасный сноб. Что может быть еще одной причиной, почему он не встречался с Титусом Оутсом. Но мы можем использовать это в своих интересах. Мы отправим Оутсу зашифрованное письмо с приглашением встретиться с лордом Эшли в каком-нибудь месте, которое мы назначим. И там Оутс нам все расскажет.

"Но как? Я все еще не понимаю».

-- Потому что вы, конечно, будете играть роль лорда Эшли, -- сказал Ньютон.

"Я?"

"Кто еще? Я слишком стар. Но я могу сыграть роль вашего слуги. Мы одолжим красивую карету и шесть у милорда Галифакса. И мы наймем вам красивую одежду, как и подобает будущему графу Шефтсбери. Мы договоримся о встрече с Оутсом возле клуба Кит Кэт в Хэмпстеде, членом которого я знаю его. И мы втроем отправимся кататься по окрестностям, как будто мы трое мужчин, которым есть что скрывать.

— Но сработает ли это, сэр? Если вы отмечены за убийство, то, возможно, Титус Оутс знает ваше лицо.

-- Я не такой примечательный малый, -- сказал Ньютон, -- хотя сам так говорю. Кроме того, я припоминаю, что у лорда Эшли есть слуга, который носит повязку на глазу. Как и я. Это поможет мне замаскироваться.

— Значит, я должен быть не только клерком, но и актером?

— Да, действительно, Эллис. Совсем как Уильям Маунтфорд, не так ли?

— Со всем уважением, сэр, вы выбрали плохой пример. Актер Уильям Маунтфорд был убит».

"Был он?"

«Разве ты не помнишь это? Лорда Мохуна судили за это.

-- Теперь я это припоминаю, -- сказал Ньютон. «И что он был убит не за свою игру, а за связь с дамой, против которой возражал лорд Мохун».

-- Я лучше спрячу в карете пистолет, -- сказал я, -- чтобы, если нас обнаружат, мы были защищены. Потому что я считаю ваш план обмануть Оутса и его друзей-гугенотов самым опасным делом, которое мы когда-либо совершали.

«Мы сделаем все возможное, чтобы защитить себя. Мистер Холл будет нашим форейтором. И он тоже должен быть вооружен. Даст Бог, мы победим».

И, составив чистый лист бумаги, выписал следующее сообщение:


В понедельник утром мы купили мой костюм из секонд-хенда, в магазине мистера Джорджа Хартли на Монмут-стрит, с обещанием, что он выкупит его у нас, когда мы закончим с ним. На мне был шелковый костюм, пара шелковых чулок, бархатный плащ и красивая бобровая шляпа, отделанная страусовым пером; также тонкая трость с узлом и серебряным набалдашником, маленький меч с позолоченной рукоятью, большой мешочек из душистого шелка, серебряный парик, пара мягких, надушенных перчатками, синий пояс и большой меховой пояс вокруг талии. муфта для рук, в которой я спрятал маленький пистолет. Это был такой же прекрасный комплект одежды, какой я когда-либо носил, хотя я был несколько смущен сообщением мистера Хартли о том, что мою одежду сняли с трупа лихого разбойника с большой дороги по имени Грегори Харрис, повешенного в Тайберне. одежда была продана его палачом, как и имущество палача. Я дополнил свое барское одеяние большим количеством пудры на лице, париком и пальто, маленькой табакеркой и несколькими манерами. По правде говоря, я чувствовал себя самым модным существом, тем более, что Ньютон сказал мне, что я выгляжу так же красиво, как любой лорд, которого он когда-либо видел. И единственной причиной моего сожаления было то, что мисс Бартон не могла увидеть меня и заявить о том же мнении, что и ее дядя.

Вечером, около семи часов, карета милорда Галифакса забрала нас с Ньютоном из Тауэра и отвезла нас на север, в Хэмпстед, в клуб «Кит-Кэт», который собирался в таверне «Аппер-фляжка» на Хит-стрит. И пока мы ехали по городу, люди все смотрели на нас, потому что карета была очень хороша, со стеклянными окнами, двумя ливрейными кучерами и шестью вороными лошадьми с гривами и хвостами, перевязанными зелеными лентами в тон нашей ливрее.

Без нескольких минут восемь наша карета подъехала к таверне в деревне Хэмпстед, самой фешенебельной части Лондона, расположенной очень высоко на приятно проветриваемом плато. Кит-Кат был самым ярым клубом вигов, который какое-то время был самым известным клубом в Лондоне, и в его состав входили мистер Свифт, мистер Аддисон, мистер Стил, мистер Ванбург, мистер Драйден, мистер Конгрив, мистер Кнеллер, лорд Эшли и другие. тот самый лорд Мохун, который убил актера Уильяма Маунтфорда, а позже убил на дуэли герцога Гамильтона. Клуб был освещен, как фонарь, и уже шумел, так что я увидел мудрость клуба здесь, а не в Сити, ибо некоторые молодые члены имели адскую репутацию, и костры на Хит-стрит, где был сожжен Папа Римский. в чучело не были редкостью.

Четверть часа мы с моим хозяином просидели в карете, ожидая прибытия подлого Титуса Оутса, и я начал беспокоиться, что он не придет.

-- Может быть, он подозревает, что что-то не так, -- сказал я.

— Почему? — спросил Ньютон, который выглядел очень угрожающе с повязкой на глазу. «Ибо все заговорщики верят, что их шифр остается нерушимым. Он придет. Я в этом уверен».

Пока он говорил, мистер Холл, исполнявший обязанности нашего почтальона, увидел высокую фигуру, приближавшуюся к холму, и предупредил нас, что идет наш человек, так что у нас было совсем немного времени, чтобы подготовиться к прибытию собаки.

«Помни, — сказал Ньютон, — ты член парламента и будущий граф Шефтсбери. Вам никогда не нужно объяснять себя. Большую часть времени ваш разговор должен будет улучшать то, что он сам вам говорит. Я помогу вам, если смогу, но я не могу предполагать слишком многого, иначе это будет выглядеть подозрительно. Мы должны быть чрезвычайно хитрыми с этим парнем.

Когда Оутс подошел к карете, Холл спустился и открыл дверь, после чего Оутс, отдышавшись, так как до Акс-Ярда было довольно далеко, серьезно поклонился.

— Имею честь обратиться к лорду Эшли? — спросил он своим напыщенным звонким голосом, который напомнил мне моего школьного хормейстера.

— Это Его Светлость, — сказал Ньютон. — Если вы доктор Оутс, поднимайтесь, сэр.

Услышав это, Оутс, казалось, опешил, а затем на мгновение посмотрел на доктора Ньютона, так что тот, казалось, собирался снова уйти.

— Что-то не так, доктор Оутс? — спросил Ньютон.

-- Только то, что я больше не ношу это имя, сэр, -- сказал Оутс. — По предложению Его Светлости.

— Если хотите, мы будем называть вас доктором Дэвисом, — предложил Ньютон. — Но тебе не стоит беспокоиться по этому поводу. Я наслаждаюсь полным доверием Его Светлости в этом вопросе. Как и во всех других».

Оутс кивнул и, взобравшись на борт, тяжело и с явным облегчением сел. Холл закрыл за собой дверь, и я тотчас же заметил, какой странный, приторный запах исходил от лица Оутса; и после короткой паузы, чтобы Холл мог снова взобраться наверх, я постучал по крыше тростью, чтобы мы поехали обратно в Лондон. Снаружи я услышал, как кучер щелкнул кнутом, и мы двинулись на юг, по Хит-стрит, в сторону Сити.

— Это действительно большая честь, милорд, — очень елейно сказал Оутс. «Я никогда не встречал твоего деда, но, судя по тому, что я знал о нем, он был очень великим человеком».

Я демонстративно зевнул и промокнул рот своим мушуаром , как однажды сделал лорд Галифакс, когда мы были в Казначействе.

-- И я счастлив быть вам полезным, как и ему, -- продолжал Оутс. — Нет, не счастлив. Восхищен и очень польщен».

— Façon, façon , — сказал я с пижонским видом нетерпения. «Давайте пойдем дальше. И, пожалуйста, не называйте это моей услугой, доктор Оутс, потому что это дело слишком отчаянное, чтобы делать его только из-за меня. По правде говоря, вы видите, что серьезность нашего замысла сильно нервирует меня. Настолько, что я приехал в Хэмпстед, чтобы взять воды. Но теперь я хочу, чтобы вы успокоили меня, что все готово. Не угрызения совести заставили меня написать вам, сударь, а неуверенность в нашем предприятии. Клянусь, я желаю, чтобы каждый римо-католик попал в ад, но, mal peste , это чудовищная неприятность, потому что я все еще беспокоюсь, что что-то пойдет не так. Но вы все это уже проходили, доктор Оутс. Вы наш Ахиллес в этом начинании, и поскольку я так огорчен и встревожен в последние несколько дней, мне нужен ваш совет. Вот почему я написал вам и вызвал вас, сэр.

-- Тогда будьте уверены, милорд, -- сказал Оутс, -- все так, как должно быть. Брошюра мистера Дефо, которая поможет разозлить всех порядочных протестантов, уже напечатана и только ждет подходящего случая для ее распространения».

«Я хотел бы прочитать эту брошюру», — сказал я. И затем Ньютону: «Почему я не видел ее, Джон?»

— Вы не видели его, милорд? — спросил Оутс. — Мне сообщили, что лорд Лукас показал его вам.

Я покачал головой. «Возможно, он действительно показал мне что-то», — признался я. — Но я боюсь, что потерял его.

— У меня есть еще немного в моей квартире, — сказал Оутс. — Я мог бы показать тебе одну сейчас, если хочешь.

-- Да, конечно, -- сказал я. -- Мы отвезем карету к вам домой, доктор Оутс, и вы принесете мне одну из ваших брошюр.

Ньютон высунулся из окна кареты и сказал кучеру, что, когда мы доберемся до Лондона, мы должны ехать в Акс-Ярд.

«И все же меня больше беспокоит характер наших сообщников, доктор Оутс, — сказал я ему. «Лорд Лукас будет очень горячо рассуждать о людях из Артиллерии и о том, как они ему верны. Но ведь очень много среди них французов. А хорошие англичане? И когда я видел его в последний раз, я сказал ему à d'autre, à d'autre . Расскажите это другим, милорд, но не мне. Ибо я думал, что он весь бахвалится и гримасничает, и его объяснения меня не убедили. Но я слышал, что вы очень тонкий человек, доктор Оутс. Мой дедушка всегда так говорил. Вот почему я встретил вас à la dérobée , то есть тайком. То есть лорд Лукас не знает, что я говорю с вами. Как и никто другой, если уж на то пошло, и я бы предпочел, чтобы так и осталось».

— Ваша светлость оказывает мне большую честь, — сказал Оутс, склонив голову и пытаясь сдержать самодовольную улыбку, появившуюся на его огромном подбородке, столь же большом, как и все остальное лицо.

— Тонкость и честность, доктор Оутс. Вы человек, который называет вещи своими именами.

— Ваша светлость слишком добры, — ухмыльнулся Оутс.

— Чтобы я знал, сколько нас на самом деле, а не то, что лорд Лукас считает нужным сообщить мне. И каковы наши шансы на успех».

«Нас не так много, — сказал Оутс. — Но нам достаточно.

«Боже мой, доктор, теперь ты говоришь как Лукас. Не будь таким скромным, умоляю тебя, иначе я поверю, что этот заговор — просто выдумка. Мудрец строит свой дом не на песке, а на камне. Так что я хотел бы знать, на кого мы можем положиться, потому что я не доверяю людям, у которых нет имен.

Глаза Оутса сузились, и он какое-то время смотрел в окно, наблюдая, как Хэмпстед становится поместьем Тайберн с его многочисленными молочными фермами, поставлявшими в Лондон молоко и сыр, так что я почти поверил, что он подозревает что-то неладное, и положил руку на заряженный пистолет был спрятан внутри меховой муфты, которая лежала у меня на коленях, как мертвый спаниель. Вместо этого он кивнул с большой задумчивостью.

— Милорд, — сказал он очень умоляюще, — безопаснее, если вы не знаете. И все же я удивляюсь, почему лорд Лукас не должен был информировать вас лучше. Это очень странно.

-- Лукас человек невнимательный, -- сказал я. -- По правде говоря, могу сказать вам по секрету, что он мне не нравится.

— Он очень нетерпелив и несдержан, это правда, — согласился Титус Оутс. — Что ж, я вам скажу, сколько знаю сам. В Башне он, капитан Лакост, капитан Мартин, сержант Рохан и несколько человек из гарнизона: Кузен, Дюрел, Ласко, Дево, Харальд. Затем на Монетном дворе есть мистер Фокье, заместитель мастера; Мистер Коллинз, один из пробирных мастеров, потомок Колиньи, великого гугенотского адмирала, убитого французскими католиками на соборе Святого Варфоломея; Вальер, плавильщик, мистер Сильвестр, кузнец, и Питер Бейль, ресторатор. Это тринадцать всего, что говорят в самом замке.

«За пределами Тауэра в казармах в Уайтхолле и Сомерсет-Хаусе находится почти сотня англичан; и среди них еще несколько гугенотов: полковник Кеналь, майор Лоран, майор Саррацин, капитан Гессе, капитан Попарт, лейтенант Делафонс и сержант Барре.

«Среди штатских есть, может быть, еще сотня, включая меня; сэр Джон Хублон в банке; сэр Джон Пейтон; мсье Пиозе, пастор в Савойе; Г-да Примроз, Ла Мот, Шарден и Моро, члены Большого французского комитета . В Сохо есть мсье Гизар, чей отец был сожжен за ересь, и мсье Пейфери, а также несколько десятков шляпников, бутоньеров, шелковых ткачих, драпировщиков, торговцев париками, аптекарей и париков в Сити, которых на самом деле насчитывается по крайней мере шесть или семь дюжин. .

«И наконец, мистер Дефо, памфлетист, мистер Вудворд, издатель, и мистер Даунинг, его печатник; не говоря уже о нескольких поджигателях, которые помогут мне поджечь Уайтхолл, в том числе о молодом мистере Тонге, который знает толк в разжигании огня.

-- Все они хорошие протестанты, милорд, -- заявил Оутс. «Поэтому будьте уверены, что наши шансы на успех высоки».

«Потому что в пожаре, — сказал Ньютон, — вина, несомненно, будет лежать на папистах».

-- Да, -- сказал Оутс, -- потому что это единственное, что они сделали бы, будь у них достаточно возможностей.

«Кто бы сомневался в этом после заговора в Эйлсбери?» — сказал Ньютон. — Или восстание сэра Джона Фенвика?

«И все же, — сказал я, — в этом году было арестовано так много якобитов, что я боюсь, что они уйдут в подполье, и мы найдем меньше папистов, чем есть сейчас. Разве не всех папистов изгнали за десять миль от Лондона в феврале прошлого года?

— Да, милорд, — сказал Оутс. «Но мера была смягчена всего через месяц; и те немногие, кто был вынужден уйти, вскоре вернулись, как крысы после пожара».

— Тогда скажите мне, доктор Оутс, насколько точны ваши списки тех, кого нужно убить? Мы не хотим, чтобы какие-либо паписты ушли».

— Я ручаюсь, что никто не ускользнет, милорд, — сказал Оутс, ухмыляясь самым фанатичным образом, так что я видел, как сильно он наслаждается задуманной кровавой перспективой. «Мы начнем с дома испанского посла на Уайлд-стрит в Ковент-Гардене, который придает всему этому району римско-католическую ауру. Я ожидаю найти там документы, составленные для католического апостольского посланника во Фландрии, относительно количества папистов в Англии и Уэльсе и их имен. Я не думаю, что мы перережем католиков меньше, чем гугенотов было убито в Париже, милорд.

«Кажется вполне уместным, чтобы число было таким же», — пробормотал Ньютон. — Но когда это будет сделано?

-- Глупец, -- сказал я, притворяясь перед Оутсом, что я уже это знаю, потому что мне кажется нехорошим, что мы ничего не знаем. — Я уже говорил тебе. Проклятый парень никогда не слушает, Доктор. Скажи ему."

-- Конечно, когда король вернется из Фландрии, -- сказал Оутс. «Что хорошего в католическом заговоре с целью убить короля, если король где-то в другом месте? Все выяснится после того, как этого человека Исаака Ньютона убьют. Ибо с его смертью, в которой обвинят католиков, раскроется остальная часть их гнусного заговора».

— Как его убить? — спросил я. «Я слышал, что он очень умный малый, этот Исаак Ньютон. Он еще может перехитрить тебя.

«У меня нет точных деталей. Но его передвижения нам известны. Его убьют на улице, а вину возложат на печально известного католика, работающего в Тауэре.

— Тогда после заключения мира, — холодно сказал Ньютон, как будто мы обсуждали убийство какого-то незнакомца.

-- Этого мы, конечно, и ждем, -- сказал я. -- Дай мне умереть, но ты осел, Джон. Нечисть тебе. Конечно, это будет после мира, ибо когда еще вернется король? Я взглянул на Титуса Оутса и устало покачал головой. «Иногда я удивляюсь, почему я держу его у себя на службе, доктор, он так меня оскорбляет».

Мы снова заговорили и постепенно и очень тонко узнали многое из их планов, так что, когда карета подъехала к Акс-Ярд, между Кинг-стрит и кабиной в Сент-Джеймс-парке, мы узнали многое, кроме того, что было в брошюре, которую я теперь заявил, что очень хочу прочитать.

— Я сейчас же принесу, — сказал Оутс и, открыв дверцу кареты, спустился на улицу и вошел в свой дом.

«Это грязный, плутоватый тип», — заметил Ньютон.

-- Отвратительно, -- сказал я. -- Un étourdie bête , и не ошибетесь.

— Бессмысленный зверь, да, именно так. Ньютон улыбнулся. — А вы, сэр, упустили свое истинное призвание. Каким актером из тебя бы вышел мой дорогой друг. Ваш французизированный английский язык наиболее уместен и аристократичен. Bien Tourné , так сказать. Я действительно впечатлен».

"Спасибо, сэр. А теперь узнаем, что писал наш господин Дефо.

— Это еще один мошенник, — сказал Ньютон. «Я ненавижу всех тех, кто анонимно публикует то, что не хочет и не осмеливается признать своим. Это простая трусость».

Когда Оутс вернулся в карету с одной из своих проклятых брошюр, я дал ему гинею, за которую несчастный и отвратительный малый был весьма благодарен, вертя ее в своих странных почерневших пальцах, что навело меня на мысль, что мы хорошо поступили, раз дали ему настоящий вместо найденных нами ложных.

- Но я бы хотел, чтобы вы ничего не говорили лорду Лукасу о нашей встрече, - сказал я. - Иначе он может подумать, что я действую за его спиной в этом предприятии. И он человек, который излучает самый преследуемый вид, так что я не хочу утомительно объясняться с ним. Клянусь, он производит впечатление самого упорно обиженного человека, которого я когда-либо встречал».

— Я редко встречал Его Светлость, — сказал Оутс. «И все же, судя по тому, что сержант Рохан сказал мне, это действительно его репутация. Но можете быть уверены, ваше превосходительство, что я никому ничего не скажу о нашем разговоре. И я с нетерпением жду возможности снова познакомиться с вашей светлостью, возможно, когда мы сделаем Англию лучшим местом для жизни.

— Вы имеете в виду без папистов?

Оутс поклонился в своем ужасном согласии.

— Аминь на это, — сказал он.

После чего Ньютон закрыл дверцу кареты, и мы уехали, в ужасе от услышанного и в ужасе от того знания, к которому теперь были причастны.

Ньютон часто говорил об истории нечестивого пира Валтасара и тайных письменах, которые Даниил расшифровал. Действительно, книга Даниила была одной из его самых любимых книг в Библии, поскольку она была полна числовых пророчеств. Он удивлялся, почему эти мудрецы Валтасара не могли прочитать слова: мене, мене, текел, упарсин . «Пронумеровано, взвешено и разделено». Возможно, они боялись сообщить плохие новости царю, тогда как Даниил боялся только Бога. Ньютон однажды сказал мне, что на арамейском языке эти слова также означают три монеты: золотую мину , серебряный текель (который был арамейским эквивалентом шекеля ) и латунный перес , который стоил всего полмины; и что это была первая зарегистрированная шутка, игра слов на этих трех монетах, и что я должен представить, как Даниил говорит Валтасару, что его царство не стоит и трех пенсов. И почему он не стоил три пенса? Потому что Валтасар был достаточно глуп, чтобы выпить тост за богов из золота, серебра и бронзы, используя металлические сосуды, которые его отец Навуходоносор взял из храма в Иерусалиме.

Этот конкретный анекдот многое говорит о Ньютоне: здесь можно найти его интерес к нумизматам, который был вызван работой на Монетном дворе; но большее значение имеет значение самих слов — «исчислить, взвесить и разделить», — которые заключают в себе собственную философию Ньютона и его вклад в мир. Если подумать, то всю жизнь Ньютона можно сравнить с той бестелесной рукой, чье письмо так поразило всех королевских прорицателей и астрологов, ибо его так мало интересовало собственное тело, что оно могло вообще не существовать.

Подобно пророку Даниилу, Ньютон был невысокого мнения о пророках и мудрецах вообще; и особенно яростно он отзывался о брошюре мистера Дефо, в которой много говорилось о предсказании французского астролога Мишеля де Нострадамуса, чья слава была широко известна, хотя он умер более ста лет назад, о существовании заговора с целью убить короля Вильгельма.

«Никто не может предсказывать будущее», — сказал Ньютон, когда мы вернулись на Монетный двор, прочитав брошюру вслух в карете. «Только Бог на Небесах может открывать тайны мира через людей, которые являются Его избранными инструментами. Это Он возвещает, что должно произойти. Но человеку дано понять Божий мир только научным исследованием и надлежащим наблюдением, а не гороскопами или прочей дурацкой магией.

«И все же простые люди очень доверчивы из-за своего великого невежества», — сказал он. — И охотно веришь в такую чепуху. Следовательно, задача науки состоит в том, чтобы изгнать эти населенные демонами миры и пролить свет на области суеверий. До тех пор человек будет жертвой собственной глупости, на него охотятся такие, как Нострадамус, чьи пророчества кажутся точными только благодаря их загадочному стилю и двусмысленному содержанию. Таким образом, мне кажется вполне уместным, что мы должны обнаружить лжесвидетелей и злодеев, таких как Титус Оутс и мистер Дефо, пользующихся услугами французских мошенников. Ибо в этом заключается истинная работа гороскопов как подходящих инструментов для лжецов и самозванцев.

— Но наш мистер Дефо умный человек, — признал Ньютон. «Искуснейший распространитель. Он винит в нехватке монет римско-католических ювелиров, которые копят много слитков. То же самое было в Париже в 1572 г., когда валюта тоже сильно обесценилась и подозревали, что гугеноты копят деньги, ибо их хорошая деловая репутация была хорошо известна.

«Кроме того, мистер Дефо упоминает, что герцог Барвик прибыл из Франции с ирландской армией якобитов, что наверняка вызовет панику. Нет ничего лучше, чем ирландская угроза, которая могла бы вызвать у англичан чувство беспокойства и обиды. И если Уайтхолл сгорит, пока эта брошюра будет за границей, то никто не ответит за то, что может быть сделано во имя протестантизма. Особенно, если есть оружие, доступное для людей.

«Мы должны остановить эту брошюру, а затем предупредить лорда Галифакса».

На следующее утро несколько человек из денежной полиции сопровождали Ньютона, мистера Холла и меня в Бартоломью-Клоуз, мимо Смитфилда. Вооружившись ордером, мы вошли в помещение мистера Вудворда и мистера Даунинга, которых Оутс сам назвал печатником и издателем, причастным к заговору, и в соответствии с положениями Закона о пластинах мы конфисковали их типографию под тем предлогом, что она была подозревается в чеканке прессы. Яростно протестуя, Вудворд и Даунинг настаивали на том, что их станок нельзя использовать ни для чего другого, кроме как для печати брошюр, что дало Ньютону предлог, необходимый для конфискации всех этих брошюр, заявив, что брошюры Вудворда потребуются в качестве доказательства в поддержку его утверждение, что печатный станок использовался для печати, а не для чеканки монет. Это был весьма изобретательный, хотя и неискренний образ действий, и он был предпринят не сразу, поскольку позже выяснилось, что несколько десятков этих подстрекательских брошюр уже были распространены в Лондоне.

Через день или около того мы поехали в карете в Буши-парк, чтобы повидаться с милордом Галифаксом.

Это был первый раз, когда я разговаривал с Его Светлостью, хотя я часто видел его в Казначействе и в Уайтхолле, и Ньютон попросил меня сопровождать его из-за серьезности того, что он собирался сказать Его Светлости, — потому что он был беспокоился, что даже ему не поверят, настолько фантастической была эта история.

Чарльзу Монтегю, графу Галифаксу, было около тридцати пяти лет. Некоторое время он был членом Тринити-колледжа в Кембридже, где, несмотря на разницу в возрасте, он и Ньютон подружились. Галифакс был одним из тех, кто подписал контракт с принцем Оранским, чтобы преследовать свои собственные претензии и претензии своей королевы на английский престол; и несомненно, что он не был любителем папистов. С виду он был очень красивым мужчиной, и поместье Апскорт тоже было очень красивым, и тогда он мне очень понравился, потому что он выказал мне большую любезность и заметил, что одно из его собственных имен было Эллис и что мы, возможно, когда-то были родственниками. . Чем он мне очень понравился.

Лорд Галифакс очень внимательно выслушал рассказ Ньютона и, когда он закончился, сам принес нам всем по бокалу вина.

«Чудовищно, — заметил он, — что подобные вещи замышляются здесь, в Англии, и в этом столетии».

— Действительно чудовищно, — согласился Ньютон.

«Они наверняка забыли, как Франция была осуждена всей Европой за то, как они вырезали этих несчастных гугенотов. Если история есть, как говорит нам Дионис, философия из примеров, то ясно, что пример забыт, а философии не научились».

— Ваша светлость очень хорошо выразились, — сказал Ньютон. «Я взял на себя смелость составить список тех людей, которых мы считаем причастными к этому заговору».

Лорд Галифакс взглянул на список и едва продвинулся дальше двух имен, стоящих перед ним, прежде чем снова заговорил очень трезво.

— Я вижу, что нам следует действовать очень осторожно, — сказал Его Светлость. — Ибо лорд Эшли и лорд Лукас — влиятельные люди и, несомненно, будут все отрицать; и даже против вас, Доктор, их слово останется в силе. И все же у нас есть немного времени, вы говорите?

«Пока не будет заключен мир и король не вернется домой», — сказал Ньютон. «Я не думаю, что они будут действовать раньше».

— Тогда мы должны выждать время, — сказал лорд Галифакс, — и заняться приготовлениями. Я поговорю с милордами Сомерсом, Уортоном и Расселом. Я хотел бы, чтобы правительство действовало как единое целое в этом вопросе, вопрос очень деликатный. На данный момент вы можете предоставить эти вопросы мне, джентльмены. А пока, доктор Ньютон, я бы хотел, чтобы вы охраняли свою особу самым тщательным образом, потому что все наши приготовления против этих заговорщиков пошли бы плохо, если бы дядя очаровательной мисс Бартон пострадал.

Это меня удивило, потому что я понятия не имел, что Его Светлость был знаком с этой дамой.

-- Я почти всегда рядом с ним, милорд, -- сказал я. -- И я вооружен шпагой и пистолетами. Как и мистер Холл.

"Понимаете?" — сказал Ньютон. «Я хорошо защищен».

— Это хорошо, — сказал лорд Галифакс. — Тем не менее, доктор, я бы хотел, чтобы вы держались подальше от Монетного двора, пока это дело не закончится. Если Башня полна такой опасной заразы, глупо мешать ей. В Лондоне уже столько настроений против римо-католиков, что я не сомневаюсь, что ваше убийство, доктор, окажет ужасное воздействие на население. Достаточно, чтобы кто-то выступил вперед и поклялся, что мистер Амброуз и мистер Реттье лишат их жизни, чтобы замысел убийства короля стал искрой, которая зажжет весь город в более ужасном бедствии, чем Великий пожар.

«Поэтому я говорю вам, доктор Ньютон, держитесь подальше от Монетного двора и предоставьте эти вопросы мне. Я приду на Джермин-стрит, если мне понадобится поговорить с вами.

— Если вы считаете это необходимым, милорд, — сказал Ньютон, грациозно кланяясь. «Мы сделаем так, как вы говорите».

О Рисвикском договоре, положившем конец войне, было объявлено в « Лондонской газете» шестнадцатого сентября и подписано двадцатого. В течение месяца, предшествовавшего заключению договора, и в течение месяца после него дела на Монетном дворе несколько облегчились, так как с подписанием мира финансовый кризис, поразивший страну из-за нехватки денег для оплаты войны, значительно ослаб. значительно.

Мне пришлось столько раз навещать Ньютона на Джермин-стрит, чтобы вести дела Монетного двора, и я снова стал чаще встречаться с мисс Бартон. Я не видел никаких признаков того, что она все еще любит меня, несмотря на то, что сказал мне Ньютон. Ее обращение со мной было вежливым, но холодным; не то чтобы Ньютон заметил какое-либо различие между нами, потому что он был совершенно слеп к тому, как обстоят дела между мужчинами и женщинами. Кроме того, мисс Бартон часто отсутствовала, хотя я не знал, куда, поскольку ни она, ни миссис Роджерс, ни сам Ньютон не сочли нужным сообщить мне; но несколько раз мисс Бартон и Ньютон гостили в доме Галифакса в Буши-парке, а я оставался на Джермин-стрит с миссис Роджерс. Но, несмотря на ее явное безразличие ко мне, я совершенно уверен, что она отвлекла меня, что является лишь плохим оправданием того, как мне удалось забыть об угрозе жизни Ньютона; и как его чуть не убили.

В один не по сезону жаркий день мой хозяин и я были вынуждены идти пешком вместо того, чтобы более безопасно ехать по своим делам в карете; но каковы бы ни были причины, несомненно, что мы ослабили нашу бдительность. Мы возвращались из Уайтхолла, где беседовали с мистером Брэдли, младшим клерком в конторе лорда Фитцхардинга, и мистером Мэрриоттом, которые сознались в мошенничестве, связанном с конвертацией казначейских векселей в векселя звонкой монетой, и приступали к Нога, таверна на Кинг-Стрит, чтобы ознакомиться с нашими показаниями, когда два хулигана, вооруженные мечами, вышли из Двора Кабаньей Головы и напали на нас с очень очевидными намерениями.

— Будьте осторожны, сэр, — крикнул я Ньютону и оттолкнул его за собой.

Если бы был только один, я бы вытащил свой собственный меч и вступил в бой, но поскольку их было двое, у меня не было другого выбора, кроме как использовать свои пистолеты. Увидев их, они сбежали в Джордж-Ярд по другую сторону Нога, и, полагая, что я загнал их в угол, я начал преследовать их, пока, одумавшись, не свернул обратно на Кинг-стрит. Хорошо, что я это сделал, потому что оба мужчины нырнули в заднюю дверь Ноги и теперь выходили через переднюю дверь сразу за моим хозяином с поднятыми мечами. Один из них бросился на моего хозяина, который, увидев нападавшего краем глаза, отвернулся в сторону, чтобы избежать лезвия, безвредно прошедшего сквозь его пальто.

Я не колебался. Я тоже не промахнулся. Первому человеку я прострелил лицо сбоку, и хотя я не убил его, он наверняка умер бы от голода, таков был изуродованный вид его рта. Вторым я выстрелил в сердце, что должно было означать, что оно у него было. Сам Ньютон, хотя и забрызганный кровью одного из напавших на него, был невредим, но совершенно потрясен, ибо дрожал, как пудинг с пижмой.

— Посмотри, что он сделал с моим пальто, — сказал он, просовывая палец в дыру, оставленную там лезвием нападавшего.

-- Лучше, чем твой живот, -- сказал я.

"Истинный."

Обнаружив дыру, Ньютон почувствовал себя обязанным зайти в Ногу и выпить стакан бренди, чтобы успокоить нервы.

-- Я снова в долгу перед вами и за превосходную меткость, -- сказал Ньютон, все еще очень бледный. Он поднес стакан к губам и с благодарностью осушил его. — Признаюсь, я не думал, что они попытаются убить меня среди бела дня.

-- Мы не знаем, не попытаются ли они снова, -- сказал я.

«Я не верю, что эти двое попытаются снова», — заметил Ньютон.

«Другие могут попробовать, — сказал я. — Отныне мы должны передвигаться по городу только в карете».

— Да, — сказал он, почти задыхаясь от страха. «Возможно, вы правы. Тренером отныне, да. Это было бы безопаснее».

Прибыл приходской констебль, и Ньютон сказал, что двое наших убийц были обычными гвардейцами, которые пытались украсть кошелек Ньютона.

— Зачем ты сказал ему это? — спросил я, когда констебль ушел.

«Потому что я бы так и подумал, если бы не знал о заговоре «зеленых ленточек», — объяснил он. «Я не вижу причин, чтобы все знали, что на мою жизнь было совершено покушение. Мы не должны делать или говорить ничего, что могло бы встревожить заговорщиков, пока лорд Галифакс не будет готов выступить против них.

«Пока это не закончится, — сказал я ему, — ты не должен оставаться один».

— Нет, ты прав. Вы должны прийти на Джермин Стрит. По крайней мере, пока все это не закончится».

И вот какое-то время я снова жил на Джермин-стрит.

В основном мисс Бартон избегала оставаться со мной наедине; но однажды, когда Ньютон отдыхал в своей комнате, а это был самый ненастный день, мы оказались наедине друг с другом. Я понятия не имел, как затронуть тему ее явного отчуждения от меня, но чувствовал, что должен что-то сказать, иначе умру.

— Вы будете играть в шашки, мисс Бартон?

— Нет, спасибо, сэр, я читаю.

«Ну, ты не будешь играть? Я значительно улучшился со времени нашей последней встречи. Я многому учусь из стиля игры Доктора».

Она перевернула страницу с красноречивым молчанием.

— Мисс Бартон, — сказал я наконец, — я полагаюсь на то, что когда-то произошло между нами, чтобы оправдать мой вопрос к вам сейчас, считаете ли вы возможным, что вы когда-нибудь снова будете смотреть на меня как на своего друга.

Она ничего не сказала, но продолжала читать свою книгу.

— Если это вообще кажется вероятным, что ты когда-нибудь найдешь в своем сердце силы простить меня.

Теперь она смотрела на меня поверх своей книги и била меня ресницами. — Не мне нужно прощать вас, мистер Эллис, как я, кажется, ясно дал вам понять, а всемогущему Богу.

«Но это крайне несправедливо. Должны ли мы привлекать к этому Бога?»

— Позвольте задать вам вопрос, мистер Эллис. Вы все еще в атеистическом настроении?»

«Я не могу по совести сказать, что это не так».

— Вы находитесь под крышей моего дяди в качестве гостя, мистер Эллис; как и я. Мы должны стараться ладить как можно лучше. Но вот что я вам скажу, сэр. Я хорошая христианка, мистер Эллис, и ваши взгляды мне противны. А так как ваши взгляды отвратительны, должно быть ясно, что вы также отвратительны и мне, пока вы их придерживаетесь».

«Тогда, конечно же, ваш христианский долг — помочь мне вернуться ко Христу», — сказал я.

«Не мне показывать вам ошибочность вашего мышления. Это не то, чего вам не хватает, сэр. Вере нельзя научить, мистер Эллис, как алфавиту. Вы должны сделать это для себя. Я не буду. Я не могу."

Той же ночью, в одиночестве в своей комнате в доме Ньютона на Джермин-стрит, мой недавний разговор с мисс Бартон в сочетании с чувством опасения, что может быть совершено еще одно покушение на жизнь Ньютона, заставил меня забеспокоиться, и я не мог заснуть. решил выйти и подышать воздухом Гайд-парка.

Я начал спускаться по лестнице, когда мне показалось, что я слышу мужской голос на кухне. Ньютон уже лег в постель, а мистер Уостон снял квартиру в другом месте. Вернувшись в свою комнату за пистолетом, я спустился вниз, чтобы разобраться, и где-то на полпути снова услышал мужской голос. Я слышал не то, чтобы человек что-то говорил, а то, что человек стонал во сне.

У двери гостиной я остановился, чтобы взвести пистолет, теперь уверенный, что это незваный гость. И, повернув ручку, я смело вошел в комнату с вытянутым вперед пистолетом.

Зрелище, которое я увидел, было для меня страшнее, чем мог бы быть любой убийца. В свете свечи, открывавшей ее полную наготу, мисс Бартон преклонила колени перед лордом Галифаксом, который служил ей сзади, как любая обычная скотина. Она подавила крик, когда увидела меня в дверях. И, увидев пистолет в моей руке, лорд Галифакс выскользнул из ее тела, вытянул руки перед головой и жалобно заскулил, пока мисс Бартон пыталась прикрыть свои обнаженные части скатертью. А я стоял, ничего не говоря, но дыша, как разъяренный бык. Я чуть не приставил пистолет к своей голове и не нажал на курок, такую боль и разочарование я испытал. Но через минуту или две я поднял ружье и, прося у них прощения за то, что заставил их испугаться за свою жизнь, объяснил, что мне показалось, что я услышал незваного гостя, и затем извинился перед ними. Ни он, ни она не сказали ни слова; и тем не менее по их положению все вдруг стало ясно для меня. Ньютон был прав: его племянница была влюблена; но не со мной. Она любила лорда Галифакса.

Я не мог оставаться в этом доме. И не в первый раз я шел от Джермин-стрит к Башне в состоянии крайнего страдания, почти не заботясь о том, убьет ли меня кто-нибудь. По правде говоря, я бы приветствовал смерть. Ибо несправедливость этого была слишком болезненна для меня. Как могла та, которая читала мне лекции о хорошей христианской жизни, отдаться другому мужчине всего через месяц или два после того, как более или менее отдалась мне? Конечно, разница была очевидной; он был лордом Галифаксом, а я — бедным Кристофером Эллисом. Лучше быть любовницей графа, чем женой бедняка.

После того ужасного вечера мисс Бартон лишь изредка бывала на Джермин-стрит, когда я звонил, и чаще в доме милорда Галифакса в Буши-парке, так что мы с ней почти никогда больше не оставались наедине в обществе друг друга.

Даже сейчас, тридцать лет спустя, мне больно писать об этом. Но это мелочь рядом с основной частью моего рассказа, которую еще предстоит закончить; и я должен рассказать, как наши шпионы и шпионы правительства пристально следили за Оутсом и остальными заговорщиками, так что в начале ноября, когда стало известно, что король вернется четырнадцатого ноября, правительство смогло действовать. самым тонким образом.

Очень немногие экземпляры памфлета мистера Дефо с его предполагаемым пророчеством о Нострадамусе, которые попали в обращение, все же сумели вызвать большой общественный резонанс среди лондонцев, и было много разговоров о заговоре против короля; и поэтому было ясно, что движение против любого оттенка протестантизма, каким бы крайним или злонамеренным оно ни было, было бы источником настоящей провокации для толпы. Таким образом, правительство было вынуждено тайно вывести полк солдат с севера Англии, которым оно могло доверять. Сделав это однажды ночью перед возвращением короля из Фландрии, мы, наконец, выступили против заговорщиков.

Однажды вечером, в начале ноября, мы с Ньютоном играли в шашки у него дома на Джермин-стрит, когда он получил срочное письмо от лорда Галифакса. Как только он прочитал это, Ньютон был полностью готов.

«Давай, Эллис, возьми шляпу и плащ, пришло время арестовать этих предателей. Начаты поиски якобитов», — пояснил он. «Уже проводятся аресты. Согласно письму милорда Галифакса, в Тауэре введен комендантский час, многие люди арестованы как внутри, так и снаружи его стен. Нам приказано арестовать этого мерзкого создания Оутса.

-- Сударь, -- сказал я, вооружившись, как говорится, до зубов, -- вы сами не возьмете оружия?

«Если бы я это сделал, я думаю, что боялся бы самого себя больше, чем любого мошенника, которого мы можем встретить сегодня вечером», — сказал он, отказываясь от моего предложения пистолета.

Мы поехали в Акс-Ярд, недалеко от парка Сент-Джеймс, и по пути увидели Лондон, придававший вид городу, находящемуся на осадном положении. Обученные отряды мужчин маршировали вверх и вниз по улицам. В Уайтхолле и Сомерсет-Хаусе сменилась охрана, вокруг первого разместили пушки. Ворота храма были закрыты, большие улицы забаррикадированы, так что я начал опасаться, что мистер Оутс, услышав и увидев шумиху, ускользнет от нас.

-- Не беспокойтесь об этом, -- сказал Ньютон. — Последние несколько недель за ним пристально следили люди лорда Галифакса, и нам остается только иметь честь арестовать главного заговорщика.

«Но позволит ли толпа арестовать такое количество протестантов?» Я спросил.

«Говорят, что все арестованные — паписты, — объяснил Ньютон, — либо недовольные англичане, либо французские шпионы, хотя на самом деле это те самые французские гугеноты или сторонники «зеленой ленты», которые замышляли расправу над лондонскими католиками».

Что, признаюсь, казалось мне самым нечестным и макиавеллиевским способом управления страной.

Возле дома мистера Оутса я вынул один из своих пистолетов из кобуры и взвел курок, прежде чем громко постучать в дверь. К тому времени я был уже опытным человеком в проведении арестов и отправил людей Галифакса в заднюю часть дома на тот случай, если Оутс все еще думает ускользнуть от нас.

«Именем короля, откройте», — крикнул я, все время прижимая Ньютона свободной рукой на случай, если грянут выстрелы. Наконец, когда дверь не открылась, Ньютон приказал казначейству взломать дверь; Когда это было сделано, с таким шумом, что все обитатели Акс-Ярда выбежали из своих домов, я вошел в домик, а за ним на безопасном расстоянии последовали Ньютон и остальные. Но дом был пуст.

— Боюсь, наша птичка улетела, — сказал я, спускаясь по лестнице, осмотрев верхнюю часть дома. «Эти дураки все испортили. Либо так, либо их подкупили».

Ньютон внимательно рассматривал чашу старой глиняной трубки. — Интересно, — пробормотал он, вычерпывая содержимое на ноготь и пробуя на вкус.

— Напортачил, — громко повторил я для казначейства, находившегося в доме. «Ибо они не посмеют взять взятку».

— Рискну предположить, что не летал, — наконец заметил Ньютон. «Только вышел». Он указал на красивую серебряную табакерку, стоявшую на столе. «Я не думаю, что он оставил бы это позади, если бы собирался не возвращаться».

-- Тогда мы можем подождать его здесь, -- сказал я.

Ньютон покачал головой. «Весь Лондон в смятении, — сказал он. «Он скоро догадается, что с его планами что-то пошло не так. Возможно, он еще услышит что-то, что заставит его сбежать. Нет, нам лучше преследовать его, пока он не вернулся сюда.

"Но как?" — сказал я. — Мы не знаем, куда он ушел. Если только не в Вестминстер-холл.

Ньютон покачал головой. «Уже давно наступила ночь. Магазины уже будут закрыты. Нет, мне кажется, он куда-то ушел.

— Конечно, — сказал я. «Лебедь с двумя шеями на Таттл-стрит. Или, может быть, баптистская церковь в Уоппинге.

«Возможно, мы найдем его там», — предположил Ньютон. — Или, может быть, мы найдем его где-нибудь еще.

— Признаюсь, я в недоумении, где еще мы можем искать, — сказал я.

— Эта трубка еще теплая, — сказал Ньютон, протягивая ее мне.

-- Да ведь так, -- сказал я. — Тогда он не может уйти надолго.

"Точно так. Но обратите внимание, в частности, на толстую черную корку на чаше для трубки. Это не табак».

-- Похоже на засохшую патоку, -- сказал я, рассматривая чашу с трубкой. — Это уголь?

— Нет, и не древесный уголь. Вы помните, когда мы увидели мистера Оутса, его пальцы сильно почернели? И каким образом странный запах прилипал к его лицу?

«Да, это было очень особенно. Потому что я действительно думал, что почувствовал этот запах где-то в другом месте.

— В Саутварке, — сказал Ньютон. — Там, где вы были, когда следовали за бедным майором Морнеем.

-- Да, -- сказал я. -- Откуда вы знаете?

— Это опиум, — сказал Ньютон, касаясь чаши глиняной трубки. «Парацельс, а совсем недавно английский аптекарь Томас Сиденхам научились использовать опиум в хересе из-за его целебных свойств. Здесь он известен как лауданум. Однако голландцы ввели практику его курения; а в Турции, где эта практика прижилась, ее называют Маш Аллах, что означает «дело Бога».

«Это были голландцы, люди, которые держали этот дом с дурной репутацией в Саутварке».

— Это ты сам мне тогда сказал. Опиум наиболее эффективен для облегчения боли, что, конечно, является милостью Божией, но при курении он также является наиболее чахоточной привычкой. Мужчина или женщина могли бы легче переносить побои, выкурив опиум».

— Я понимаю, что вы имеете в виду, сэр.

Все это наводит меня на мысль, что, если бы мистера Оутса не нашли в «Двушеемом лебеде» на Таттл-стрит, нам следовало бы поискать его в Саутварке. Разве однажды вы не потеряли мистера Оутса, когда преследовали его в Саутварке, еще до того, как узнали, за кем вы преследовали?

-- Да, сэр, -- сказал я. -- И теперь, если подумать, это было недалеко от той похлебки, куда отправился Морней.

— Это также объясняет, почему Морней не узнал тебя сразу. Вероятно, он был одурманен опиумом. Вы сами заметили, что, по вашему мнению, он был пьян.

«Я тоже был бы пьян, если бы остался на том месте. Ибо дым был самым опьяняющим».

— Ты можешь вспомнить это место?

"Я так думаю."

"Хороший. Мы заедем в «Лебедь», а потом, если его там не будет, спустимся к реке и переправим баржу.

Мы взяли с собой сотрудников казначейства, хотя они, должно быть, жалели, что не находятся в другом месте, с таким пренебрежением отнесся к ним Ньютон после того, как они позволили Оутсу уйти из дома в Акс-Ярде прямо у них под носом. В «Двушеемом лебеде» на Таттл-стрит не было вывески об этом негодяе; и вскоре мы переправились через реку и оказались в Саутварке, где, как и прежде, туман оседал на низкие крыши и зубчатые дымовые трубы. В темноте было мало огней, чтобы освещать наш путь, и раз или два мы поскользнулись в грязи болот, так что мы были совершенно промокшими и увязли к тому времени, когда я вел нас, насколько я помнил, к дому голландца. .

Ньютон послал двух казначеев к задней части дома на случай, если Оутс попытается сбежать, и предупредил их, что, если он все же сбежит, они дорого заплатят за это. Затем, снова достав пистолеты, я громко постучал от имени Короля.

Наконец дверь открылась, и та же самая скотина, которую я узнал раньше. И, увидев мои пистолеты, она выкрикнула какое-то имя — я до сих пор не знаю, какое это было, — и тут из другой комнаты выскочила гигантская гончая, все время яростно лая, что застало меня врасплох; и животное наверняка разорвало бы горло мне или доктору Ньютону, если бы я не выстрелил из обоих пистолетов в его коробчатую голову и не убил его. Я все еще дрожал, как лист, когда мы вошли в помещение, от которого пахло опиумом — теперь я это знал. Поставив еще двух мужчин у входной двери, мы поискали наверху и нашли несколько маленьких кабинок, и в каждой из них, лежа на грязной кровати, мужчина или женщина курили трубку, полную этого Маш Аллаха, этого творения Бога, о котором Ньютон говорил ранее. К моему большому облегчению, почти первым человеком, которого я встретил, была так называемая монахиня, которую выпороли для удовольствия мужчин в той комнате внизу; она была жива, хотя так одурманена трубкой, которую курила, что ее едва ли можно считать жизнью, и было ясно, что она покорилась своему унижению ради наслаждений и забвения трубки, которую теперь держала в своих почерневших пальцах.

Сам Оутс лежал в кабинке рядом с ней, окутанный злым духом белого опиумного дыма. Увидев нас и услышав наш ордер, он медленно поднялся на ноги; но если мы ожидали, что этот человек проявит страх и отрицание — а по правде говоря, мы привыкли к страху и отрицанию со стороны мужчин и женщин, которых мы арестовывали, — мы ошибались, потому что Оутс был весь в апатии, подчиняясь наручникам, которые я зажала вокруг его тела. запястья без возражений.

— Но мы уже встречались раньше, не так ли? — сказал Оутс, когда мы вывели его на улицу. — Я верил, что вы — лорд Эшли и что вы его слуга.

Именно в этот момент с нами заговорил один из сотрудников казначейства.

— Куда теперь, доктор Ньютон? он спросил.

— Уит, — сказал Ньютон.

Почти неподвижные глаза Оутса вспыхнули, как угли. «Для меня большая честь, — сказал он, склонив голову в общем направлении Ньютона, — быть арестованным великим доктором Ньютоном». Оутс улыбался своей улыбкой, как большая сонная змея, подумал я, и это пробудило во мне любопытство, когда мы возвращались к реке.

Когда мы наконец сели в лодку и переплыли реку, я уже не мог сдерживать свое любопытство. -- Похоже, мистер Оутс, вы весьма оптимистичны в отношении вашего ареста, провала вашего заговора, -- сказал я, -- и перспективы вашего тюремного заключения.

— Милорд, — сказал он, ухмыляясь, — потому что я не знаю, как еще вас назвать, мы с Уитом старые знакомые. Но я думаю, что на этот раз я не задержусь там надолго, потому что протестантские чувства сейчас так сильны против католиков в этой стране».

— Посмотрим, — пробормотал Ньютон.

— Могу я спросить, нас предали?

«Только по собственной невнимательности», — сказал Ньютон.

"Как же так?"

— Я расшифровал твои письма.

Оутс недоверчиво посмотрел на него. — Если это так, доктор, то я просто прошу вас назвать ключевое слово, которое мы использовали.

"Охотно. Это была «кровь».

Оутс присвистнул. — Тогда верно говорят, что ты самый умный человек, который когда-либо был.

— Да, я расшифровал его, — сказал Ньютон. «Но я все равно хотел бы узнать больше о том, как это было разработано».

Оутс выждал мгновение, пока удивление сменилось воспоминанием.

«Первоначальный шифр был разработан французским дипломатом Блезом де Виженером в 1570 году. Он был секретарем короля Карла IX, пока не выяснилось, что он гугенот, после чего он покинул двор и посвятил себя своим шифрам. Его работу подхватил мсье Декарт».

— Вы имеете в виду Рене Декарта, философа? — сказал Ньютон.

— Да, сэр. Он жил в Пуатье студентом, когда Пуатье был еще гугенотом. Где я и наткнулся на это. Когда я учился во французской семинарии».

— Но мистер Декарт был католиком, не так ли?

«Семья господина Декарта была римско-католической, но у Декарта было много близких семейных связей с гугенотами, и всю свою жизнь он был большим другом нашей протестантской религии. Это мистер Декарт усовершенствовал код де Виженера и сделал его неуязвимым до того дня, когда вы его разгадали, доктор.

«Тогда мой триумф завершен», — сказал Ньютон. «Ибо я победил бы господина Декарта больше всех людей».

«Несомненно, вы будете хорошо вознаграждены за свои усилия. Лорд Галифакс.

«Знать, что это был ум Декарта, который я изо всех сил пытался преодолеть, само по себе является наградой», — сказал Ньютон.

-- О, позвольте, сэр, -- сказал Оутс. «Хорошо известно, что лорд Галифакс предпочитает вас. Уже шепчутся, что когда мистер Нил покинет Монетный двор, вы станете следующим Мастером.

-- Ложный слух, сэр, -- ответил Ньютон. — Здесь, по крайней мере, у вас есть преимущество передо мной, ложь и ложные слухи — ваш собственный товарный запас.

— Но разве это не раздражает вас, сэр? Знать, что причина твоего продвижения не в твоих флюксиях и тяготениях, нет, и даже не в твоем превосходном уме? Вам не худо, сэр? Чтобы узнать настоящую причину твоего процветания?

Ньютон промолчал.

-- Даже при таком плохом свете я ясно вижу правду на вашем лице, -- продолжал Оутс.

— Молчите, сэр, — приказал Ньютон.

— Я не говорю, что виню вас, сэр. Я бы, наверное, сделал это сам».

— Молчите, сэр, — настаивал Ньютон.

«Какой мужчина в нашем положении не променял бы добродетель хорошенькой племянницы на преимущество собственной карьеры? Известно, что лорд Галифакс очень увлечен девушкой. Что он сделал ее своей любовницей и своей шлюхой. Лорд Лукас получил его от лорда Харли, который получил его от самого Галифакса. Ей семнадцать, не так ли? Сейчас прекрасное время для девушки. Ее пизда не слишком молода. И не слишком старый. Это как помидор, когда в нем еще есть немного зелени. Сладкий и твердый. Девушка тоже качественная, так что пизда у нее чистая. Потому что многие сводни притворяются девственницами. Но настоящее дело в другом. А кто еще мог позволить себе такие удовольствия, как не такой богатый человек, как лорд Галифакс? Ибо цена, которую он заплатил, — это ваше преимущество, доктор.

— Это наглая ложь, сэр. Сказав это, Ньютон ударил Оутса, сильно ударив его по лицу, и это был первый и последний раз, когда я видел подобное.

Оутс склонил голову. — Если вы так говорите, сэр, я вам поверю, даже если весь Лондон не поверит.

После этого мы все молчали.

Я, больше всех.

И все же я уже считал, что мисс Бартон стала шлюхой лорда Галифакса только по той причине, что ей этого хотелось.

Таким образом, великая катастрофа в королевстве едва была предотвращена. Хотя перед лицом собственной катастрофы, должен признаться, меня это мало заботило. Но что было еще хуже, впоследствии так мало было сделано для наказания главных зачинщиков этих мятежников, что можно было подумать, что в правительстве есть люди, содействующие этому злодейству. И это действительно объясняло, почему Оутс казался таким спокойным перед лицом этой катастрофы для его планов. По крайней мере, так думал Ньютон, когда мы потом обсуждали этот вопрос; и он сказал, что часто бывает так, что простые люди несут ответственность за себя, в то время как их лучшие остаются безнаказанными.

Тита Оутса преследовали не за измену или мятеж, а за долги; в 1698 году он был освобожден и, что совершенно необъяснимо, вместо своей пенсии получил единовременную выплату в размере пятисот фунтов и трехсот фунтов в год на почту. Ньютон так и не нашел объяснения тому, почему это произошло.

Или, по крайней мере, ни один из тех, что мне удостоились. Но то, что Оутс продолжал свою мятежную деятельность, кажется совершенно очевидным, поскольку дворец Уайтхолл был сожжен дотла 6 января 1698 года, и уцелел только Банкетный зал. Выяснилось, что голландская прачка небрежно обращалась с горячим утюгом. Много позже у Ньютона появилась информация, что женщина была вовсе не голландкой, а француженкой-гугеноткой.

Против милордов Эшли и Лукаса не было предпринято никаких действий. Их даже не арестовали. Лукас оставался лордом-лейтенантом и приветствовал царя Петра Великого во время его королевского визита в лондонский Тауэр в феврале 1698 года. Лорд Эшли ушел с поста члена парламента от Пула в 1698 году и сменил своего отца на посту третьего графа Шефтсбери в 1699 году. Он ушел из общественной жизни в июле 1702 года, после восшествия на престол королевы Анны. Джон Фокье оставался заместителем начальника Монетного двора, а сэр Джон Хублон даже стал первым управляющим Банка Англии.

Король вернулся в Англию и высадился в Маргейте в воскресенье, четырнадцатого ноября 1697 года. Дождь шел почти непрерывно, но погода не ослабила энтузиазма всех верных англичан по поводу возвращения Вильгельма; по всему Лондону звонили в колокола, и едва ли стоит говорить, что по Тауэру стреляли из пушек, обрушивших потолок в моем доме. Два дня спустя король вернулся в Лондон в очень пышной процессии, хотя многие, кто помнил ее, говорили, что она не была такой помпезной, как возвращение короля Карла.

Вторник, 2 ноября, был Днем благодарения за мир, и, несмотря на более дождливую погоду, вечером был фейерверк. На следующий день многие французские гугеноты, арестованные как предполагаемые якобиты, предстали перед судом за государственную измену. В судах, закрытых для широкой публики, они громко протестовали, что они не якобиты и не католики, но их предложения доказать, что они не паписты, пройдя сакраментальные испытания в соответствии с Законом, были проигнорированы как резкие и циничные — придирчивые. попытки воспрепятствовать правосудию. По правде говоря, в тот декабрь было очень мало правосудия, и судебные процессы были скорее показными, чем реальными, и приговоры, по выражению Шекспира, были предрешены. Более ста человек были отправлены в Америку, но шестеро, включая Вальера и Рохана, были приговорены к смертной казни.

Воскресенье, пятого декабря, было первым воскресеньем, когда в соборе Святого Павла проводилась служба с тех пор, как оно сгорело во время пожара в городе. Работа еще не была завершена, так как большой купол сэра Кристофера Рена еще не был построен; но хор был закончен, и орган выглядел и звучал великолепно. Мы с Ньютоном присутствовали на служении, а мистер Найт проповедовал о Послании Иуды, третий стих, в котором брат Иакова увещевает христиан усердно бороться за веру, однажды переданную святым. Мистер Найт применил этот текст против социнианского учения, которое было всего в нескольких шагах от арианства моего учителя.

По нашему возвращению на Монетный двор несколько дней спустя, после отсутствия в течение нескольких недель, Ньютон получил сообщение о том, что сержант Рохан, который содержался в Ньюгейте, где Ньютон был хорошо известен тем, что добивался помилования для тех, кто дал ему информацию, хотел встретиться с ним, чтобы он мог поделиться великой тайной.

"Что? Еще один проклятый секрет? Я сказал.

«Это Башня», — сказал Ньютон, как будто это было все, что требовалось для объяснения.

Что действительно было правдой. Башня была больше, чем просто тюрьмой и безопасным местом для чеканки монеты; это было также состояние души, отношение, которое влияло на всех, кто соприкасался с его стенами. Даже сейчас меня преследуют его воспоминания. И если ты хочешь поговорить с моим призраком, ты должен искать меня там, потому что я умер, пока был в Башне. Правда, не телом, а сердцем и душой, которые наверняка были убиты, пока я был в Башне. Молодые дамы, которые хотели зачать ребенка, имели обыкновение посещать оружейные склады Тауэра, намереваясь воткнуть булавку в большой гульфик доспехов короля Генриха VII. Теперь, конечно, поздно, но я удивляюсь, как я не подумала уколоть его грудь, чтобы найти себе новую любовь и, может быть, даже новую жизнь во Христе.

Мы отправились в Ньюгейт и обнаружили, что Джеймс Фелл, который был главным смотрителем, теперь уволен. Но все остальное осталось прежним, а Уит по-прежнему был местом больших страданий, хотя сержант Рохан не так сожалел о себе, как я мог ожидать. Он встретил нас в обреченном трюме, из мрака которого единственным выходом была свеча, без обиды и большого веселья, учитывая, что его явно побили, и ужасную судьбу, которая теперь его ждала. Так как на суде он ничего не сказал, то теперь он начал с полного признания в своих преступлениях, которые мы слышали, когда вши громко трещали у нас под ногами; и это было самое необычное признание, которое я когда-либо слышал в этом ужасном месте.

«Я сделал это, потому что считал это правильным», — сказал он. «Варфоломеевская резня висела надо мной всю мою жизнь. И все гугеноты-протестанты, такие как я, имеют больше оснований ненавидеть папистов, чем кто-либо другой. Я ненавижу папистов, как другие люди ненавидят хлопок или чуму, и я охотно потерял бы свою бессмертную душу, чтобы увидеть каждого из них мертвым».

«Джордж Мейси не был католиком, — сказал Ньютон. — Больше не было вашего майора Морнея.

«Бедный Мейси, — сказал Рохан. «Мне жаль, что он был убит. В поисках мошенников в Тауэре он наткнулся на наш участок, как, возможно, и вы сами, сэр; и подозревали, что он предаст нас, когда станет лучше понимать, что мы замышляли. Когда у него нашли одно из наших кодовых писем, это решило его судьбу. Именно мистер Твистлтон, будучи оружейником Башни, взял на себя ответственность за пытки по указанию майора Морнея, чтобы мы могли точно выяснить, как много он знал и кому мог рассказать; и если код был взломан. Я думаю, что крики Мейси повлияли на ум мистера Твистлтона, потому что его разум уже никогда не был прежним».

Я не упомянул собственный диагноз безумия Твистлтона, поставленный Ньютоном, — его сифилис, — из опасения помешать объяснениям сержанта.

— Морней все равно был зол, — продолжил он. — Беспечный малый, и хотя мы вместе служили на французской галере, я не очень жалею, что убил его. Он был извращенным человеком и стал крайне неуравновешенным, так что, можно сказать, стал обузой.

Увидев то, что я видел в болотах Саутворка, я обнаружил, что слишком легко осознал, что это правда.

— С тем же успехом ты должен знать, что ты и этот парень тоже были отмечены смертью.

— Я знаю это, — сказал Ньютон. «В некоторых письмах, которые мы перевели, говорилось об этом».

— И все же ты пришел сюда?

«Мы не держим на вас зла, — сказал Ньютон. — А мы, Эллис?

— Никакого, сэр.

— Но кто были те двое, которые пытались меня убить? — спросил Ньютон.

— Наемные убийцы, сэр. сброд. Пара мошенников, которые затаили на тебя злобу. Господин Вальер ждал в той таверне, чтобы сказать, что он узнал старого Реттье и мистера Эмброуза из Тауэра, убивших вас. Сержант сплюнул. — Много раз я хотел убить старого Рёттье. Вся его вонючая семья - гнездо католических шпионов. Единственная причина, по которой он еще не умер, заключается в том, что считалось, что он мог бы быть более полезен для нашего дела, если бы его оставили в живых, чтобы его обвиняли в том или ином.

— Но кто бы мог подумать, что такой старик кого-нибудь убьет? Я спросил.

«В такие времена люди будут верить в то, во что хотят верить».

Ньютон кивнул. — А во что вы верите, сержант?

"Что ты имеешь в виду?"

— Вы социцианец, не так ли?

"Да сэр. Но это все еще хороший протестант».

«В этом я с вами согласен. И поскольку вы осуждены, я скажу вам, что придерживаюсь многих ваших собственных верований, потому что я арианского убеждения».

— Да благословит вас Бог за это, доктор.

«Но я думаю, что мы выбрали неудачное время, чтобы снова появиться в мире, потому что, похоже, мир устал от сектантских споров».

— Верно, сэр. Усталый и циничный. Я и не думал, что меня когда-нибудь осудят как проклятого якобита и католика».

— Их светлости вряд ли осмелились бы осудить вас как протестанта, — сказал Ньютон. «Не со всеми настроениями против католиков, которые сейчас в стране. И все же я должен также сказать вам, что я считаю, что вы справедливо осуждены. Ибо вы убили бы так много, что Англия подверглась бы большому позору, как Франция после резни гугенотов. И я твердо убежден, что такое зверство дало бы королю Людовику повод нарушить мир, который мы только что заключили. Но то, что вы должны быть наказаны за грехи ваших лучших, а также за ваши собственные, кажется мне особенно несправедливым. Христос просит только, чтобы мы следовали примеру его жизни, а не смыслу его смерти».

На что я сказал какое-то замечание о том, что у богатых есть прекрасные надушенные перчатки, которыми они прячут свои грязные руки. Это замечание было обращено как к Ньютону, так и к их светлостям в правительстве.

-- А ведь я тоже богат, -- сказал сыщик.

"Богатый?" — сказал я. — Как же так?

— Как еще вы назовете человека, который знает, где могут быть найдены сокровища тамплиеров?

— Ты знаешь, где сокровище? сказал я, очень взволнованный этой новостью.

"Я делаю. И я скажу тебе, где его найти, если ты сможешь вытащить меня отсюда».

«Думаю, я мало что могу для вас сделать», — сказал Ньютон. — Даже за сокровища тамплиеров. Но я буду защищать вашу жизнь перед лордами-судьями. Я скажу им, что считаю неправильным, что вы должны быть наказаны, в то время как другие, которые давали вам советы в этом вопросе, выходят на свободу. Но не за какие-то сокровища. А потому, что я считаю, что вы менее виновны, чем некоторые другие.

— Это все, о чем я прошу, сэр. Что ж, тогда я расскажу вам о секрете, сэр. Ибо здесь я беру вас на слово. Если вы говорите, что сделаете что-то, я знаю, что вы это сделаете. Это ваша репутация здесь и в Башне. Но в основном я расскажу вам о сокровище, потому что вы моего религиозного убеждения и не имеете веры в Троицу, а верите, что Отец больше сына. В доказательство этого, сэр, это и есть сокровище, о котором я говорю.

«Я бы многое отдал, чтобы убедиться, что это доказывает мое собственное удовлетворение», — сказал Ньютон. «Истинное знание — величайшее сокровище из всех».

В этом я был менее чем уверен; разве я не был счастливее, когда сам был невежественным?

— Но что это за секрет и как вы к нему пришли? — спросил Ньютон.

Сержант Рохан сделал глоток из бутылки джина, которую я принес ему из благотворительности.

— Благослови тебя за это, парень, — сказал он. «Ну, сэр, короче говоря, после взятия Иерусалима в 1099 году граф Гуго Шампанский, покровитель цистерцианского ордена, отправился в Иерусалим и приказал своему вассалу Хью де Пейну основать Бедных товарищей-солдат Иисуса. Христа на Храмовой горе, на месте храма Соломона, который был перестроен Иродом и снова разрушен римлянами. До этого было сказано, что цистерцианцы обращались за помощью к греческим ученым для перевода определенных текстов, найденных после взятия Иерусалима, в которых говорилось о зарытом сокровище под Храмовой горой. И что бедным однополчанам, ставшим тамплиерами, было приказано искать это сокровище.

«Было много историй о том, что представляло собой это сокровище. Некоторые говорят, что данью Савы было сокровище царя Соломона. Другие, что это был Святой Грааль. Некоторые считали, что нашли забальзамированную голову Иисуса Христа. Но ничего из этого не было. Это не был ни Ковчег Завета, ни копье, пронзившее бок Христа, ни родословная Иисуса Христа.

«Сокровищем были сами тексты, ибо они были не чем иным, как оригинальными греческими текстами утерянных гностических христианских текстов, включая те евангелия, которые апостол Павел считал еретическими и которые позже были запрещены ранней церковью. , ибо эти книги доказывают, что Христос был только человеком, что он не воскрес из мертвых, и что установленный христианский догмат есть хула на истину и злое учение. Именно поэтому тамплиеров обвиняли в ереси и богохульстве: за обладание этими запрещенными книгами Нового Завета. И за перевод их с греческого на латынь. Это книга дьявола, в обладании которой их обвиняли. Именно поэтому их преследовали по всей Европе и сжигали на костре».

Ньютон выглядел пораженным, как будто он отбросил тьму и облачился в свет.

— Это сокровище, — торжествующе продолжил сержант Рохан. — Вот что так усердно пытались найти короли христианского мира: книгу тамплиеров. И именно поэтому мы ненавидим установленную Римско-католическую церковь, ибо именно римляне подавляли эту истину в течение тысячи лет. Многие гугеноты произошли от тамплиеров. И поэтому у нас есть двойная причина ненавидеть папистов, потому что они дважды преследовали нас».

«Но какие еще могут быть евангелия?» Я спросил.

«Разве у Христа не было двенадцать апостолов?» — презрительно сказал сержант Рохан. «И все же в Новом Завете есть только три Евангелия от апостолов. Где Евангелие от Филиппа, Евангелие от Фомы, Евангелие от Петра, Евангелие от Иакова? Если на то пошло, где же Евангелие от Марии Магдалины?»

— Мария Магдалина, — повторил Ньютон. "Что-то подобное существует?"

— Да, — сказал сержант Рохан. «Это она рассказала апостолам то, что было сокрыто от них, что только сам Христос сказал ей. Но больше всего вам захочется прочитать Питера, сэр. Ибо именно он сильнее всего выступает против христианства Павла. Это Петр называет Иисуса мертвецом. И узнав об этом, ты наконец узнаешь правду и будешь свободен».

— Но где же эти книги? — хрипло спросил Ньютон.

— Они содержатся в одной книге в библиотеке Башни, — сказал сержант Рохан. «Копия книги попала в Тауэр вместе с заточенными там тамплиерами и была спрятана под алтарем в часовне св. Иоанна Богослова, которая сейчас является библиотекой. Считалось, что самое безопасное место для книги — прямо под носом у их преследователей. И с тех пор он там и остался».

— Но где он сейчас? — спросил Ньютон. «Ибо жертвенник исчез».

«На трибунной галерее, над тем местом, где когда-то стоял алтарь, есть окно. В окне стоит простой деревянный ящик, в котором вы найдете книгу. Многие просвещенные люди, побывавшие в Башне, читали книгу тамплиеров, ибо знание о ее существовании было дано только тем, кто не мог забрать книгу и кто сам был образованным или преследуемым, или и тем, и другим. Сэр Томас Мор, граф-волшебник, сэр Уолтер Рэли, сэр Фрэнсис Бэкон и многие другие».

Я едва мог поверить в то, что слышал; и я только хотел, чтобы мисс Бартон могла присутствовать, чтобы услышать то, что должен был сказать сержант, и видеть выражение острого очарования, которое освещало лицо Ньютона. Я мог бы указать на него и спросить ее, верит ли она все еще в то, что ее дядя был добрым англиканином, которого она считала. "Что?" Я сказал. — Совсем нет золота? Что вызвало у моего хозяина презрительный взгляд.

— Не все люди, знавшие книгу тамплиеров, интересовались содержащимся в ней сокровищем, — сказал сержант. «Сэр Джонас Мур знал об этой книге, но истина его не интересовала. Только в золоте. Он нашел золото в коробке с книгой. Но он думал, что может быть больше».

— А как насчет Салтайрского креста? — спросил Ньютон. — А Орион-охотник?

Сержант Рохан выглядел озадаченным и сделал еще один глоток из бутылки.

«Разве это не имело значения для тамплиеров?» — настаивал Ньютон, имея в виду крест, который показал ему мистер Пипс.

— Только то, что когда тамплиеров хоронили, их руки были скрещены поперек тела, — сказал сержант.

-- Это достаточно часто, -- сказал я.

— Да, сейчас. Но не тогда, когда Орден тамплиеров был впервые создан, — настаивал сержант. «Что касается Ориона, то по-гречески его имя означает гору или гору».

— Орос , — сказал Ньютон. "Я не думаю, что. Да, конечно. В ходе этого дела было несколько раз, когда я был слеп, как Орион. Только теперь тьма действительно рассеивается, и я вижу все в свете».

«Те, на кого нисходит Дух Жизни, — сказал сержант, — когда они будут связаны силой, будут спасены и станут совершенными, и они станут достойными подняться вверх к тому великому свету».

«Что это за место Писания?» — спросил Ньютон.

— Тайная книга Иоанна, — ответил сержант. «Свет не сын, а Всемогущий Бог Отец».

Ньютон кивнул. — Аминь, — сказал он тихо.

«Недалеко от Храмовой горы в Иерусалиме есть мусульманская мечеть, — сказал сержант. «Он покрывает скалу, на которой Авраам приготовил Исаака для жертвоприношения, и это место, откуда их пророк вознесся на небо. Я не видел этого. Но я слышал, что там есть надпись, которая гласит: «О вы, люди Книги, не выходите за пределы вашей религии и говорите только Истину о Боге». Мессия, Иисус, сын Марии, есть только апостол Бога и Его Слово, которое Он дал Марии, и Дух, исходящий от Него. Поэтому верь в Бога и Его апостолов и не говори «Трое». Это лучше, что вы должны сделать это. Ибо Бог есть только один Бог, и Его слава далеко не в том, что у него есть сын».

— Действительно, аминь, — пробормотал Ньютон. На мгновение он казался почти подавленным. Затем он сказал: «Когда я пришел сюда, сержант, я не думал, что мои глаза должны быть так широко открыты. Всю свою жизнь я старался смотреть на свет Божий и думал, что ни один человек не может увидеть больше Его истины, чем я сам. Но, возможно, уместно, чтобы такой человек, как ты, открывал мне больше о Нем. Ибо Бог, лучше всех знающий способности людей, скрывает свои тайны от мудрых и благоразумных мира сего и открывает их младенцам. Мудрецы этого мира слишком часто одержимы собственным воображением и слишком сильно запутываются в планах этой жизни».

«Прочтите книгу, — настаивал сержант, — и вы узнаете больше».

В следующий же понедельник Ньютон отправился прямо в Уайтхолл, чтобы отстоять жизнь сержанта Рохана перед их светлостями; только они не были расположены к милосердию, несмотря на красноречивые мольбы Ньютона, и в назначенный день Роан и Вальер отправились на свою, вероятно, заслуженную смерть, а толпа глумилась над ними всю дорогу до Тайберна, словно в атмосфере медвежьей травли. . Ни Ньютон, ни я не присутствовали при казни этих двух преступников, но мистер Алингэм, плотник и гробовщик из Тауэра, который присутствовал, сказал, что палач был так пьян, что пытался накинуть веревку на шею священнику, который шел с ними в их казнь. смертей, что, несомненно, позабавило бы эту пару протестантов-еретиков.

Ни один человек не умирал столь безжалостно, ибо было распространено мнение, что эти двое были вовлечены в тот самый заговор с целью убить короля, о котором Нострадамус пророчествовал в памфлете, который дал нам Титус Оутс. Когда Роан и Вальер наконец умерли, их головы привязали к двум шестам и бросили на северной оконечности Вестминстер-Холла, к великому удовольствию людей, которые это видели.

Утро казней Ньютон провел взаперти с потерянными евангелиями, которые он нашел в библиотеке Тауэра, согласно инструкциям сержанта Рохана. Я подумал, что книга тамплиеров находится в замечательном состоянии для такой явно старой вещи, и я почти задался вопросом, не было ли это какой-то подделкой, как оказалось, что это были многие из предполагаемых реликвий Христа и святых. Книга представляла собой кодекс в кожаном переплете, на поверхности которого самым красивым образом было вырезано созвездие Ориона — точно такое же, как на кресте, показанном нам мистером Пипсом, — и она состояла из красиво иллюминированных страниц на латыни.

Когда я спросил, были ли эти еретические евангелия тем, чего он ожидал, Ньютон сказал:

«Многое раскрывается о природе Иисуса, ранних иудейских сектах и вечном конфликте между светом и тьмой. Мне ясно, что нам запрещено поклоняться двум Богам, но нам не запрещено поклоняться одному Богу и одному Господу: одному Богу, сотворившему все, и одному Господу, искупившему нас Своей кровью. Мы не должны молиться двум Богам, но мы можем молиться одному Богу во имя Господа, чтобы не нарушить первую заповедь. Христос не был ни сыном Божьим, ни обычным человеком, но воплотился всемогущей силой Бога. Он был ангелом Божьим, который явился Аврааму, Иакову и Моисею и правил Израилем во дни судей. Таким образом, можно увидеть, что пророчество является самым важным аспектом Христа, а не его отношение к Богу; и что к истинному поклонению Ною больше ничего не прибавилось». Он улыбнулся и через мгновение или два добавил: «Короче говоря, я чувствую, что мне будет удобно оставить философию менее озорной, чем я ее нашел».

С тех пор он всегда уклонялся от темы евангелий тамплиеров, так что вскоре я вообще перестал упоминать ее при нем.

Как я уже говорил, книга тамплиеров все еще находится в часовне. Возможно, это дало бы некоторым людям ответы, которые они ищут. Могу только сказать, что я их не нашел по той простой причине, что никогда не читал книгу. Ибо что мне поведала бы вторая Библия или второй Коран? Только то, что первое было неверным. Каждая секта противоречит другой, поэтому едва ли найдется такая, которая не пролила бы крови.

Все подобные искусственные религиозные системы ошибочны, поскольку они предполагают понимание того, как действует Бог. Я не мог понять, как кто-либо из нас может надеяться понять Бога, когда большинству из нас никогда не удается понять друг друга. Какой шанс у мужчины познать мысли Бога, если он даже не может постичь мысли женщины?

После этого Ньютон редко говорил со мной о мисс Бартон; и меня никогда не приглашали к нему домой, пока она была там. Это не та тема, которая могла бы когда-либо подниматься между нами. Что не означает, что слова мистера Оутса были безосновательными.

Есть некоторая неуверенность в том, когда именно мисс Бартон публично была любовницей лорда Галифакса, первого лорда казначейства; но что бесспорно, так это то, что к началу нового века племянница Ньютона, которая теперь называла себя миссис Бартон, и лорд Галифакс открыто жили вместе в его доме в Буши-парке, несмотря на то, что у него была еще жива жена. Именно лорд Галифакс создал Ньютона Мастером монетного двора после смерти Нила; и когда Ньютон был посвящен в рыцари королевой Анной в тот же день, что и брат лорда Галифакса, в 1705 году, эта честь была присуждена не за его заслуги перед наукой и даже не за его заслуги перед Монетным двором, а за его политические услуги в парламенте лорду Галифаксу. — ибо Ньютон стал членом парламента и сторонником Галифакса в палате общин в 1701 году. Естественно, я всегда помнил слова Титуса Оутса: его карьере способствовала хорошенькая племянница, а не флюксии и гравитация; и что Ньютон променял ее добродетель на свою выгоду.

В равной степени бесспорным является то, что лорд Галифакс составил завещание, оставившее миссис Бартон наследство, которое, включая дом, после смерти лорда Галифакса в 1715 году от воспаления легких стоило около двадцати тысяч фунтов или больше. Несомненно и то, что могущественные родственники Галифакса оспорили завещание, так что дом и большая часть денег остались в семье Монтегю. Только тогда она вышла замуж за мистера Кондуитта.

С тех пор прошло тридцать лет.

Ньютон был добрым стариком, когда умер. Все мудрые были его братьями. Он восхищался Ноем. Ной наверняка поместил бы Ньютона в свой ковчег.

Меня пригласили на похороны Ньютона, и, несмотря на мое плохое самочувствие, я был полон решимости присутствовать на них, так как я очень восхищался этим человеком, как и все, кто имел неоценимую честь знать мысли доктора.

Из мудрецов я видел очень многих в аббатстве, чтобы увидеть Ньютона, похороненного в вечер его похорон, где присутствовали почти все члены Королевского общества. Пока Вестминстерский колокол звонил по Ньютону — девять раз за то, что он мужчина, а затем восемьдесят пять раз за его восемьдесят пять лет, — миссис Кондуитт (та, что была мисс Бартон) вручила каждому гостю траурное кольцо, а слуга вручил веточки розмарина на память и чтобы скрыть запах смерти, который, несмотря на все усилия бальзамировщика, начал распространяться. все слишком заметно.

Увидев меня, она немного покраснела, но сохранила самообладание. «Полковник Эллис, я удивляюсь, как вы можете ступить в церковь», — вот все, что она сказала мне.

Снова увидеть миссис Кондуитт на похоронах Ньютона и услышать, как она говорит со мной таким образом, было очень больно. Ибо она была так же красива, как я ее помнил, и, хотя она была в трауре, я был совершенно отвлечен ею, потому что черный цвет ей очень шел и служил контрастом ее собственным естественным цветам, таким же образом, как черное дерево или гагат контрастируют с ней. золото с максимальной выгодой.

Конечно, я все еще был в нее влюблен. Даже после всех этих лет. Я женился через несколько лет после того, как оставил службу у Ньютона и получил комиссию; но моя собственная жена умерла от лихорадки около десяти лет назад. Меня лишь немного огорчило, что мисс Бартон вышла замуж за мистера Кондуитта, члена парламента. Возможно, положение в обществе было всем, чего она когда-либо желала. Если так, то похороны дяди, должно быть, очень ей понравились. Те шесть членов Королевского общества, которые вынесли покрывало ее дяди из Иерусалимской палаты через узкую дверь и спустились на несколько ступенек в освещенный свечами неф аббатства, были первыми в королевстве. Это были лорд-канцлер, герцоги Монтроуз и Роксбург, а также графы Пембрук, Сассекс и Маклсфилд. Епископ Рочестерский в сопровождении пребендов и хора исполнял обязанности, а скорбящих возглавлял рыцарь Бани. Однако пришло гораздо больше, чем было предложено, и, по моим собственным подсчетам, в ту ночь присутствовало почти триста человек, чтобы посмотреть, как его уложили, со всей вежливостью, на пол.

Это была прекрасная служба бесконечного света, потому что над моей головой было зажжено так много свечей, которые сияли с таким торжествующим великолепием, что это, казалось, напоминало мне об абсолютной потенциальности самой бесконечности. И пока я сидел там, мои мысли вернулись к разговору с доктором Кларком, и я подумал, какое удовлетворение может получить Бог от нашей веры в зубы разума? Какой смысл говорить Богу, что я убежден в чем-то, в чем нельзя убедить рационально? Разве это не было ложью веры? Чем больше я рассматривал этот вопрос в отношении Ньютона, тем больше я осознавал его собственную дилемму. Вера требовала, чтобы он верил не в то, что было правдой, а в то, что представлялось ему, чей разум столь велик, ложным. Величайшим врагом его веры оказался его собственный гений. Как мог тот, вся жизнь которого была посвящена пониманию, подчинить себе то, что определило его?

Возможно, алхимия является лучшей метафорой собственной веры Ньютона в Бога. Ибо мне кажется, что его религия была подобна regulus — более чистой или металлической части минерала — которая опускается на дно тигля или печи и таким образом отделяется от остальной материи. Этот регулятор скрыт, и секрет находится только в руках знатоков. Это была мудрость, еще не наставленная откровением; все остальные религии — это здравый смысл, извращенный суеверием.

Это то, во что я верю? Я хотел бы верить во что-то.

Когда служба была завершена, на его могилу положили черную плиту, которая находится всего в нескольких шагах от могил королей и королев Англии. Итак, все рассеялось, и я отправился в ад, который представлял собой таверну у входа в Вестминстер-холл, в Казначейском дворе; и там я думал об этих вещах еще немного.

Мне пятьдесят лет. Моя жизнь становится короткой. Иногда мне кажется, что мое собственное сердце трется о мой позвоночник. Возможно, это моя собственная смертность. Скоро у меня будут ответы на все вопросы, если их будет больше, чем на этой Земле. Тем не менее, даже сейчас я верю, что Ньютон дал нам величайшие ответы из всех возможных.

Примечание автора

Среди других его великих открытий именно Исаак Ньютон определил современную концепцию массы, необходимую для развития материи, на которой зиждется вся современная космология. Учитывая знание только скорости звезд, законы Ньютона позволили ученым вывести распределение материи в галактике, из которых, как правило, от восьмидесяти до девяноста процентов находится за пределами спирального диска, а не в форме видимые звезды и газ. Все, что современная наука знает об этом виде материи, это то, что она не излучает и не отражает много света. Это называется «темная материя». И читателю, возможно, будет интересно отметить, что это название показалось мне наиболее подходящим для мрачной и сумеречной истории, которая появляется здесь.

Читатель также может отметить, что величайший ученый Англии действительно работал на Королевский монетный двор. В 1696 году, после двадцати пяти лет выдающейся академической деятельности, лукасов профессор математики Кембриджского университета, более известный нам сегодня как автор «Принципов математики и оптики » , принял то, что считалось не более чем достаточно хорошо оплачиваемой синекурой. , в качестве смотрителя Королевского монетного двора, находившегося в то время в лондонском Тауэре, в период «Великой перечеканки». Четыре года спустя он стал Мастером Монетного двора и оставался Мастером Монетного двора до своей смерти в 1728 году.

В 1696 году Ньютон с обычной тщательностью взялся за свои новые задачи, преследуя фальшивомонетчиков и фальшивомонетчиков, собирая показания свидетелей, назначив себя мировым судьей во всех родных графствах, поддерживая сеть осведомителей и посылая множество людей. а женщин на виселицу. Лондонский преступный мир никогда не знал следователя столь тщательного и неподкупного, и вскоре он стал относиться к этим преступным элементам с настоящим страхом и ненавистью. Мы многое знаем о работе Исаака Ньютона на Монетном дворе. Но что мы знаем о Кристофере Эллисе, рассказчике истории, содержащейся в книге?

Согласно State Papers Domestic 362 (1696) в Государственном архиве в Кью в Лондоне, лорды-судьи — центральный орган правительства в отсутствие короля Вильгельма III во время войны с Францией — согласились 26 августа, что помощник клерка был нужен доктору Ньютону после загадочного исчезновения его предыдущего клерка, Джорджа Мейси. Клерком, которого выбрал Ньютон, был некто Кристофер Эллис, младший брат Чарльза Эллиса, который до своего назначения контролером Монетного двора был заместителем Уильяма Лаундса, постоянного секретаря министра финансов лорда Годольфина. (Годольфин ушел в отставку в последние дни 1696 года и был заменен канцлером казначейства Чарльзом Монтегю, будущим графом Галифаксом, который также был покровителем Ньютона на Монетном дворе.) Назначение Кристофера Эллиса было одобрено Казначейством 17 ноября ( Treasury Books, 310, 325, 1693-96) для оказания помощи доктору Ньютону в «необычайной работе» по обнаружению и преследованию ножниц и монетщиков с окладом в шестьдесят фунтов в год, который будет выплачиваться с четверти сентября. Но помимо этих нескольких фактов о Кристофере Эллисе известно очень мало.

Интерес Ньютона к алхимии, а также его несогласие, если не сказать богохульство, с арианскими взглядами, которые сделали его яростным противником господствовавшей в то время тринитарной религиозной ортодоксии, также точны. И любой, кто хочет узнать больше, должен прочитать авторитетную биографию Ньютона Ричарда Уэстфолла, как это сделал я. Но все ошибки в романе — мои собственные.

Я очень признателен Нилу Агарвалу из Гарвардского университета за помощь в написании кода.

— ФИЛИПП КЕРР, 29 НОЯБРЯ 2001 ГОДА.

об авторе

Филип Керр родился в Эдинбурге в 1956 году и сейчас живет в Лондоне с женой и тремя детьми. «Темная материя» — его одиннадцатый роман.

Майкл Майер, Беглецы Аталанты , 1618 г.


Руководство группы читателей Dark Matter

ВОПРОСЫ ДЛЯ ОБСУЖДЕНИЯ

1. Тема расшифровки пронизывает роман. Когда Ньютон и Эллис расследуют третье убийство, Ньютон замечает: «Вся природа — это шифр, а вся наука — тайное письмо, которое должны разгадать люди, которые хотят понять тайну вещей». В прологе Эллис отмечает: «Ньютон смотрел на все творение как на загадку… Думаю, он верил, что человек, способный расшифровать земной код, может точно так же разгадать и небесный». К концу романа, насколько продвинулся каждый человек в расшифровке? Эллис расшифровал Ньютона? Приблизился ли Ньютон к расшифровке «небесного кода»?

2. Встретив Эллиса, Ньютон сразу же приступает к оценке, как Джеймс Бонд, делая вывод, что Эллис талантлив как с рапирой, так и с пистолетом, играет в карты, накануне вечером выпил слишком много красного вина и недавно был близок с темноволосая женщина, с которой он пил можжевельниковый эль - подвиг, который волнует Эллиса и придает повествованию комическое облегчение. Где еще в этой истории мы видим, что Ньютон преднамеренно лукавит и забавляется? Изменяют ли эти моменты ваше восприятие его?

3. Какой фарс проворачивают Эллис и Ньютон, чтобы получить информацию от Оутса? Какие знания они получают от него? Как это влияет на то, что они будут делать дальше?

4. После того, как Ньютон и Эллис поговорили об открытиях Ньютона, касающихся гравитации, Эллис отрывается от истории, чтобы отметить: «Во всех отношениях он был образцом, человеческим пробным камнем, который мог пробовать золото или хорошее из плохого». Меняется ли это мечтательное восхищение по ходу романа? Эллис становится свидетелем кажущегося бессердечия Ньютона, его способности лгать, даже его очевидной готовности обменять добродетель своей племянницы на собственный карьерный рост. Эти вещи меняют мнение Эллиса о хозяине?

5. Каково значение загадочного высказывания Твистлтона: «Кровь стоит за всем. Как только вы это поймете, вы поймете все, что произошло»?

6. Ньютон знакомит Эллиса с использованием призм и принципами преломления и преломления. Почему? Какая здесь метафора? Как Эллис действует как «призма» в последующих событиях?

7. На середине романа Эллис понимает, что потерял веру: «Именно математика Ньютона свела космос к ряду алгебраических вычислений, а его проклятые призмы разорвали на части радужный завет Бога с Ноем. Как мог Бог оставаться на небесах, которые так остро наблюдались в телескоп и точно описывались как серия флюксий?» По иронии судьбы, похоже, Ньютона не мучает подобный конфликт. Как он объединяет свою веру и свою науку? Актуален ли конфликт между наукой и верой в современном мире? Где вы видите, как это разыгрывается?

8. Как Ньютон осуществил свою мечту превзойти Рене Декарта?

9. Драматическим фоном этой истории является Башня, где монетщики и солдаты постоянно враждуют из-за Закона о перечеканке монет 1696 года, который вынудил их делить пространство. Что имеет в виду Эллис, когда говорит: «Башня была больше, чем просто тюрьмой и безопасным местом для чеканки монет; это было также состояние души, отношение, которое затрагивало всех, кто соприкасался с его стенами»?

10. Условие Эллиса для работы с Ньютоном состоит в том, что Ньютон «всегда исправит мое невежество». Хорошо ли с этим справляется Ньютон? В конце концов, чему Ньютон научил Эллиса и каким образом он оставил Эллиса более сбитым с толку, чем просветленным?

11. Кто такие тамплиеры? Как они фигурируют в заговоре гугенотов о мести католикам? Что Ньютон и Эллис делают с информацией о тамплиерах, которую им сообщает мистер Пипс?

12. Ньютон находится в тесном контакте с властями, когда его вызывают предстать перед лордами-судьями, чтобы защитить себя от обвинений в том, что он еретик. Как он опровергает обвинения графа Гаэтано? Почему насмешливое замечание графа о голландцах является ошибкой?

13. Что вы думаете о Ньютоне? Он симпатичный персонаж? Вы доверяете ему? Вы думаете, он действительно верит своему принципу, что «истинное знание — величайшее сокровище»? Что вы думаете о его отношениях с племянницей?

14. Почему Эллис говорит, что поклялся не рассказывать эту историю, пока был жив Ньютон? Почему он отвергает аналогию с Ньютоном, оставляющим после себя золотую нить, «по которой мы можем найти свой путь через лабиринт Бога», в пользу более резкого образа пропасти или бездны, «в которую Ньютон, в силу своей системы мира, и падающие тела, и математика, и хронология опускают нас на веревку»?


Copyright No 2002 Филип Керр

Все права защищены.

Керр, Филип.

Темная материя: личная жизнь сэра Исаака Ньютона: роман


Мертвое мясо

Филип Керр

*

сентябрь 1992 г.

МЕРТВОЕ МЯСО

Хм, так ты хочешь хлеба? — спросит Иван Иванович.

Что в этом плохого, сэр? Я мог бы съесть лошадь!

Хм. Я полагаю, ты тоже хочешь мяса?

Я буду рад всему, что вы мне любезно дадите.

Хм, значит, мясо лучше хлеба, не так ли?

Вы просто не можете быть суетливым, когда вы голодны. Все приветствуется.

Из « Как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» Николая Гоголя.

Русский никогда не устоит перед историями, даже теми, что рассказывает сам себе.

Одиноким путешественникам ночного спального вагона из Санкт-Петербурга будет хорошо известно, как опасно делить двухместное купе с незнакомцем. Красный экспресс часто заполняется на несколько недель вперед, и железнодорожная касса мало учитывает пол тех, кого судьба решила свести вместе на восемь или более часов. Моя собственная попутчица, красивая женщина с красивыми мускулистыми ногами, должно быть, считала меня очень скучным парнем. В первой части нашего путешествия ее попытки завязать разговор были почти неослабевающими, и в этом отношении у нее, казалось, было больше гамбитов, чем у Гэри Каспарова: нарастающая инфляция, этнические конфликты, рост преступности, Курильские острова, цены на хлеб, даже Я думаю, это верный бред какой-то о том, как плаценты от русских абортов использовались для изготовления дорогих кремов для лица для западных женщин. Она делала все, чтобы заставить меня говорить, не используя прическу и яркий свет.

Большинство мужчин отдали бы свои большие пальцы за такую привлекательную попутчицу с хорошими связями, как у меня, особенно за ту, которая явно любит поговорить. Красивые женщины обычно холодны и отстранены, когда вам посчастливится встретить их наедине в поезде в двухместном купе. Но мои ответы были, мягко говоря, односложными. Не то чтобы я обычно необщительный тип; однако на этот раз мои мысли были в другом месте. Иногда он мчался в воздухе середины лета и над плоской местностью, раскинувшейся, как огромное покрывало, за окном нашего вагона. Но в основном это было в Петербурге с Евгением Ивановичем Грушко и людьми из Главка.

Чехов говорит, что рассказчик должен показывать жизнь не такой, какая она есть и какой она должна быть, а такой, какой мы видим ее во сне. Дремать в своей теплой койке, именно так мне теперь и представлялось все это, ибо в некотором смысле моя история началась в этом самом поезде, когда за несколько недель до этого я ехал в обратном направлении, на временной привязке к Петербургскому центральному вокзалу. Следственная комиссия по приказу моего начальства в Москве. Была надежда, что я смогу улучшить свои знания о том, как работает мафия.

Не то чтобы в наши дни преступный мир Москвы стал менее заметным. Отнюдь не. Нет, просто петербургское главк и, в частности, его старший оперуполномоченный Евгений Иванович Грушко, похоже, лучше нас справлялись с мафией, чем мы в Москве. Цифры говорили бы сами за себя, если бы они были у меня под рукой. У каждого человека есть свой особый предмет. Пастух знает об овцах больше, чем самый преданный из ученых. Грушко знал о мафии больше, чем любой другой полицейский в новом Содружестве Независимых Государств. Но есть поговорка, которая должна была бы предостеречь меня от него: остерегайся человека одной книги.

Не то чтобы было много такого, что заставило бы вас сразу насторожиться. Лицо его, как и манеры, было открытым и дружелюбным. Он не был особенно высоким, хотя выглядел достаточно подтянутым. Он носил длинные седые волосы на макушке, как молодой Элвис Пресли, и, когда я знал его достаточно долго, чтобы знать его привычки и видел, что он очень часто расчесывал их, я понял, что это была его единственная личная черта. тщеславие. Не был и Грушко неграмотным, как я убедился через несколько минут после того, как пожал его твердую, как наждак, руку в то первое утро, когда мы встретились на перроне Московского вокзала в Петербурге.

Вы хорошо поехали? — спросил он, поднимая мои сумки с платформы вокзала.

Я объяснил, как мне пришлось делить купе с очень вонючей бабушкой, которая храпела, как пила, почти всю дорогу.

Вы бывали в Петербурге раньше?

С тех пор, как я был школьником.

Казалось, это было так давно, в те первые спутнико-гагаринские времена, когда казалось, что Советский Союз — самая неприступная нация на земле. На мгновение меня перенесло обратно на ту же платформу вокзала; Я держал маму за руку и слушал, как она объясняет, как мы увидим самые сказочные дворцы в мире, пока мой отец выгружал наши сумки из кареты. Я не слышал многого из того, что сказал Грушко, по крайней мере минуту или две. Когда я вышел из задумчивости, он цитировал слова Достоевского о Петербурге.

Это самый абстрактный и преднамеренный город во всем мире, сказал он без тени застенчивости и повел меня от вокзала на Невский проспект, где он припарковал свои «Жигули».

Я сказал, что мне всегда было интересно, что имел в виду Достоевский, говоря о Ленинграде.

Санкт-Петербург — это идеал», — пояснил он. Продукт воли одного человека. Кстати, никогда не называйте его Ленинградом, разве что задним числом. Теперь все кончено.

Я посмотрел вдоль широкой улицы. Был теплый июньский день, и все выглядело как нельзя менее абстрактно. В Петербурге есть впечатляющая солидность.

Конечно, сейчас вам это не придет в голову, — сказал он, глубоко и эйфорически вдохнув утренний воздух, но это действительно очень глупое место для того, чтобы строить город. Полгода скован льдом, хотя есть люди, которые говорят, что наш северный мороз очень полезен для здоровья. Чуть больше, чем болото, когда пришел Петр Великий. Весь камень приходилось привозить специально. Тысячи несчастных крепостных погибли. Вот почему говорят, что Санкт-Петербург построен на костях».

Он открыл багажник «Жигулей», а затем раздавил мой багаж под крышкой, как будто он раздавил тело одного из этих несчастных крепостных.

Может быть, поэтому здесь, в Питере, так много преступности, — сказал он, протягивая мне сигарету. Вся эта кровь.

Я подумал о том, что сказала поэтесса Анна Ахматова о том, как она любит кровь, русскую землю, и на мгновение у меня возникло искушение предложить некоторые собственные интеллектуальные полномочия. Вместо этого я сказал что-то более банальное, что в наши дни преступность повсюду.

А, но не так, как здесь, — сказал он, открывая мне дверцу машины.

У меня сложилось впечатление, что он напоминает мне о цели моего визита. Ведь меня прислали из Москвы, чтобы узнать, как в Петербурге справляются с мафией. Но то, что он сказал дальше, казалось, противоречило этой мысли.

Не то что в Питере. Ведь именно здесь зародилась преступность. Не так много мест, где столько мрачных, резких и странных влияний на душу человека, сколько в Петербурге. Вот, покажу. Это всего лишь немного в стороне от нас.

Он сел рядом со мной и завел двигатель. Мы поехали на запад по Невскому на небольшое расстояние. Тротуары были забиты людьми, которые казались более неряшливыми, чем их московские сверстники, но, может быть, это только потому, что дома были красивее. Мы повернули на север вдоль одного из городских каналов, а затем он остановился и указал на верхние этажи пожелтевшего многоквартирного дома.

Там, наверху, — сказал он. На четвертом этаже. Там студент Раскольников убил старуху и ее сестру.

Он говорил так, как будто это был один из самых известных случаев дня. Я посмотрел на здание и, к своему удивлению, обнаружил, что слишком легко вспомнить сцену из романа Достоевского как нечто действительно имевшее место. Топор-убийство. Не было ничего, о чем русские любили читать в своих газетах больше, чем о хорошем убийстве топором. Особенно, если убийце доводилось еще и расчленять своих жертв и поедать их. Это просто не было настоящим убийством без крови. Много всего.

Похоже, это могло произойти вчера, — заметил я.

В Питере дела обстоят примерно так. Со времен Достоевского мало что изменилось. Мафия сменила нигилистов. Они ни во что не верят, кроме самих себя и своей способности причинять боль и лишения другим во имя того или иного ложного бога».

Сегодня есть только один ложный бог, который вызывает хоть какое-то настоящее поклонение, — сказал я. И это деньги.

Не то чтобы о студентах совсем забыли», — добавил Грушко. Хотите верьте, хотите нет, мы арестовали студента буквально на днях. Студент-медик из Павлова. Вы знаете, как он лечится. школа? Как наемный убийца мафии. Он заинтересовался оружием, когда проходил национальную службу в Афганистане. Стал стрелком. Мы считаем, что он убил по меньшей мере десять человек. Он покачал головой. По сравнению с себе подобными Раскольников был щенком.

Из двора позади многоквартирного дома вышла бабушка. Маленькая сухая женщина лет шестидесяти в поношенном плаще. К моему удивлению, она несла под мышкой небольшой сейф. Ее острый взгляд остановился на нашей машине, и она смотрела на нас с враждебным подозрением. Она могла быть той ростовщицей, которую убил Раскольников. Грушко тоже заметил ее и кивнул.

Призрак, — сказал он тихо. В Питере их полно.

Он взглянул в зеркало и быстро провел расческой по хорошо намасленным волосам. Когда он закончил, все выглядело точно так же. Я заметил сильный запах нафталина на рукаве его темно-серой куртки.

Прежде чем мы пойдем в Большой Дом, — сказал он, — я хотел бы кое-что прояснить между нами.

Я пожал плечами. Давай, — сказал я.

Он остановил меня проницательным взглядом.

Мне сказали, что вы здесь, потому что Москва считает, что у нас хорошая репутация в борьбе с мафией: вы хотите посмотреть, как мы работаем в Питере.

Это верно. Это междугородняя связь. Обмен идеями, если хотите.

Да, — сказал он, — я читал докладную записку генерала Корнилова о вашем приезде. Мне это показалось бюрократическим дерьмом.

Я неловко поерзал на стуле.

Что плохого в обмене идеями?

Питер меньше, чем Москва. Да и более провинциальный. Все знают всех остальных. Здесь труднее потерять себя, чем в Москве. Что бы вы сказали, если бы я сказал вам, что это так просто?

Ну, я, э. Я бы предположил, что вы были скромнее. Слушай, я здесь не для того, чтобы покровительствовать тебе. Конечно, мы можем учиться друг у друга.

Грушко кивнул, обдумывая свое следующее замечание.

Позвольте мне быть с вами откровенным, — сказал он. Если вы здесь, чтобы исследовать меня и моих людей, вы ничего не найдете. Не могу говорить за остальных, но в моем отделе нет коррупции. Мы чисты. У вас есть это?

Я здесь не для того, чтобы исследовать вас, — холодно сказал я.

Я люблю шпионов не больше, чем полицейских, которым гладят лапы.

Это оставляет меня в стороне.

Дай мне руку.

Я протянул руку, думая, что он хочет ее пожать. Вместо этого он перевернул его и внимательно посмотрел на мою ладонь, словно собираясь прочитать.

Ты не серьезно, — сказал я.

Молчи, — прорычал он.

Я покачал головой и улыбнулся. Грушко почти минуту рассматривал мою руку, а потом глубокомысленно кивнул.

Ты действительно умеешь читать по ладони?

Конечно.'

Так что ты видишь?

Это неплохая рука, — сказал он. Тем не менее, ваша линия головы кажется почти разделенной на две параллельные линии.

И что это вам говорит?

Это чтение для меня, а не для вас.

Я отдернул руку и неловко ухмыльнулся.

У вас есть какой-то криминалистический метод. Это работает с мафиози?

Иногда. Большинство из них довольно суеверны. Он сделал последнюю затяжку сигаретой и усмехнулся. Вы хотели узнать, как мы работаем в Питере. Ну, теперь ты знаешь.

Большой. Теперь я могу вернуться в поезд и сразу вернуться в Москву, чтобы сделать доклад. Грушко отличный сыщик, потому что умеет читать по ладони. Им это понравится. Что ты делаешь на бис: немного левитации, может быть? Как насчет того, чтобы я попросил вас найти здесь немного воды?

Это легко.'

Грушко опустил окно и бросил папиросу в канал. Вскоре я узнал, что именно этот водный путь называется каналом Грибоедева. Может быть, он чувствовал что-то в будущем при этом. Как еще можно объяснить тот факт, что всего через несколько часов мы вернемся в тот же многоквартирный дом, чтобы расследовать убийство одного из самых известных журналистов России?

2

Я юрист по образованию. Это достаточно распространено среди следователей. Работа требует знания уголовных доказательств и процедур, которые отличают ее от работы детектива. Это может прозвучать типично педантично, но как юрист я считаю, что для того, чтобы понять эту историю, нужно иметь некоторое представление о предыстории Большого дома, УВД и его различных отделов и, конечно же, мафии.

Большую часть того, что я сейчас знаю о мафии, я знаю от Евгения Ивановича Грушко. Возможно, происхождение и методы работы мафии, описанные им, были не такими сухими, как здесь, но мне пришлось перефразировать содержание многих отдельных разговоров, имевших место в течение нескольких недель. Большая часть того, что я знаю об отделах, входящих в состав Внутренних Дел, написано с точки зрения следователя, и, пожалуй, стоит отметить, что детектив мог бы и, вероятно, объяснил бы вещи несколько иначе.

В каждом городе Содружества есть свой Большой дом, вид которого побуждает людей ускорить шаг, ведь именно здесь находится штаб-квартира милиции и КГБ. Но так как эта история началась почти сразу же, как только я приехал в Петербург, то мне представляется правильным описать именно этот Большой дом таким, каким я его впервые увидел в то утро, когда Грушко забрал меня с вокзала.

На вершине Литейного проспекта и у южного берега Невы стоит Большой дом Петра — огромное шестиэтажное здание, занимающее целый квартал между улицами Вионова и Калаева. Предположительно, должен был быть архитектор, хотя, как и в случае с большинством современных зданий в этой стране, трудно понять, кто именно. Представьте себе два огромных квадрата сыра (а в Москве нынче вообразить сыр так же близко, как и на самом деле), один красный, один желтый, положить первый поверх второго, и вы представляете, как это выглядит. Во всяком случае, что-то запретное и бесчеловечное, и в этом, я полагаю, и заключалась вся идея архитектора: сделать индивидуума незначительным. Это впечатление усиливалось размерами и весом парадной двери: высотой с трамвай и почти такой же тяжелой, трудно было войти в Большой дом, не испытав благоговейного страха перед мощью государства и теми, кто, во всяком случае, теоретически , применяла свои законы.

Мы предъявили свои удостоверения милиционеру, дежурившему у двери, проигнорировали пустую раздевалку и пересекли вестибюль, который выглядел так, как будто он принадлежал общественной бане.

Наверху первого лестничного марша голова Феликса Дзержинского занимала постамент на его личном мезонине. Если кому и суждено было получить бронзу, так это Железному Феликсу, который в 1917 году по просьбе Ленина организовал ЧК. В 1923 году это стало ОГПУ, которое в 1934 году стало НКВД, предшественницей КГБ, которое теперь будет расформировано и снова будет называться по-другому. (Если эта страна лидирует в мире по производству каких-либо аббревиатур и акронимов.) До Второй русской революции в августе 1991 года статуи Железного Феликса стояли по всему СССР. Теперь единственное место, где вы, вероятно, все еще могли найти его, было в местном Большом доме. Какой бы ни была его политика, он был хорошим полицейским.

Кабинет Грушко находился на втором этаже, в конце широкого и тускло освещенного коридора. Как полный полковник отдела криминальной службы, у него был большой офис. Были целые семьи, живущие в меньшем пространстве, чем это.

Криминальная служба входила в состав Главного управления внутренних дел, занимавшего эти первые два этажа. Четыре верхних этажа принадлежали КГБ. Кабинет рядом с кабинетом Грушко принадлежал генералу Корнилову, начальнику уголовного розыска и исполняющему обязанности начальника Главного управления внутренних дел в Санкт-Петербурге. Это означало, что Корнилов был также начальником Центрального следственного управления и был начальником не только Грушко, но и моим.

Люди часто просят меня объяснить разницу между двумя отделами Криминальной службы и Центрального следственного управления и сказать им, какое из них важнее, детектив или следователь. Иногда мне кажется, что эти вещи кажутся сложными только из-за того, как эти две профессии воспринимаются на Западе. Я не могу сказать, как работают офицеры за пределами Нового Содружества, но здесь за подготовку обвинительного акта для прокуратуры отвечает следователь. Это, конечно, очень старый спор, кто из них важнее, сыщик или следователь, но это какой-то типично русский спор, в котором нет правильного или неправильного ответа. Меня это не очень волнует, но все люди разные. Чешешь там, где чешется, как говорится. Детективы говорят, что следователь никогда не станет настоящим полицейским, пока не попробует на вкус кулак преступника. В целом лучше сказать, что в рамках всего судебно-медицинского процесса отношения между следователем и детективом представляют собой сотрудничество между равными; а так как оба имеют военное звание согласно опыту, то обычно все довольно ясно. я подполковник; и у меня есть небольшой шрам на нижней стороне моего подбородка, чтобы доказать, что я действительно попробовал кулак преступника.

Отдел Грушко, с которым я должен был исключительно поддерживать связь по расследованию организованной преступности, был создан сравнительно недавно и еще не работал на федеральном уровне, хотя о существовании советской мафии было известно еще с 1987 года.

Когда мы говорим о мафии, это просто способ описать банды организованных преступников. Насколько было известно Грушко, между ними и мафией, существовавшей в Италии и Америке, не было никакой связи. И в то время как эти банды, как правило, управлялись по семейному признаку, в России банды часто состояли из украинцев, белорусов, грузин, чеченцев, украинцев, армян, тажаков, азербайджанцев, казахов из бывших южных республик Советского Союза.

Как и большинство жителей северной России, Грушко называл их чурками с болот, хотя его имя и раскосые глаза, казалось, указывали на то, что в нем было что-то казачье. Он определенно мог выпить больше, чем любой мужчина, которого я когда-либо встречал. Но если вернуться к нашему первоначальному стаду овец, то чурки сильно отличались от своих итало-американских собратьев. Костюмы, которые они носили, были не очень хорошо скроены, и они ездили на «Жигулях» вместо больших «Кадиллаков», хотя у некоторых были «Мерседесы». Как правило, это были молодые люди, часто физически развитые после многих лет пребывания в субсидируемом государством спорте или трудовом лагере. Но хотя русская мафия, возможно, и не жила так хорошо, как ее западные стереотипы, она была такой же безжалостной.

Если бы мне нужно было напомнить об этом, я быстро понял, что Грушко вручил мне папку с фотографиями почти в ту же минуту, как я переступил порог его кабинета.

Взгляните на этот маленький альбом, — сказал он. Вот что бывает с дойной коровой, которая держится за своего сутенера.

Я не щепетильный человек. Тем не менее день должен был быть немного старше, прежде чем я был готов остановиться на различных травмах, нанесенных телу семнадцатилетней проститутки перед тем, как ее утопили в ведре с водой. Возможно, если бы я лучше выспался в ночном поезде из Москвы, я мог бы проявить больше интереса. Как бы то ни было, я просмотрел фотографии, тихо кивнул и молча вернул их.

Как раз одно из дел, которыми мы сейчас занимаемся, — сказал Грушко, пожав плечами. Мы знаем, кто это сделал: армянина называют Бочкой. Он старый клиент. Он постучал по оконному стеклу ногтем. Один из замороженных разумов. О, ты увидишь их всех, мой друг.

Я вынул сигареты и подошел по паркетному полу к грязному окну с дешевыми желтыми занавесками, чтобы предложить ему сигарету. Он взял одну в свои тонкие губы и зажег нас обоих красивой золотой зажигалкой.

Это довольно изящно, — сказал я, недоумевая, как милиционер на жалованье Грушко мог позволить себе такую роскошную вещь.

От швейцарской полиции. Сейчас к нам приезжают всевозможные делегации из Интерпола. Туристы в основном, как и все остальные. Они приходят, чтобы потратить свои доллары и издавать сочувственные звуки, а затем снова идут домой. Забавно, однако, откуда бы они ни были, они всегда покупают мне золотую зажигалку в качестве благодарности. Должно быть что-то о копах по всему миру. Имейте в виду, это так же хорошо. Я всегда их теряю.

Зазвонил телефон, и пока он отвечал, я посмотрел в окно на улицу внизу. Домохозяйки направлялись в магазины, теснясь к уже переполненному троллейбусу. Они относились к этому не слишком мягко, и на мгновение я развлекся мыслью о том, что моя бывшая жена делает то же самое где-то на востоке Москвы.

Я отвернулся и снова посмотрел на комнату: письменный стол Грушко со множеством телефонов; на стене огромная карта Петербурга, на которой все двадцать два района размечены аккуратно, как куски мяса; в углу огромный сейф с папками и бумагами Грушко, а поверх него стоит дешевая гипсовая статуя Ленина, такая же, как та, которую я оставил в своем кабинете в Москве; ряд стульев аккуратно стоял у дальней стены; встроенный шкаф с собственным умывальником и крючком для одежды; и цветной телевизор, на котором девочка выполняла гимнастические упражнения. Тогда я этого не знал, но история уже началась.

Грушко положил трубку и, сверхчеловечески затянувшись сигаретой, закрыл один глаз, а другим смотрел на меня.

Думаю, это вас заинтересует, — сказал он. Ну давай же.'

Я последовал за ним в коридор, который был занят другими детективами и следователями. Он рявкнул на двух из них, чтобы они пошли с нами. Спускаясь к машине, он представил их как майора Николая Владимировича Владимирова и капитана Александра Скоробогатыча и добавил, что это лучшие люди, которые у него есть.

Николай Владимиров был крупный, грузный человек с драчливым мальчишеским лицом, с слишком близко посаженными зелеными глазами и почти постоянно сморщенным ртом, как будто он собирался кого-то поцеловать. На нем была черная толстовка с изображением Багза Банни. Александр Саша Скоробогатыч был светловолосый, нордического вида мужчина, с длинными и мрачными чертами лица и голосом шепчущим, песочно-хриплым, как будто накануне он кричал на футбольном матче. Странное трио, подумал я. Николай и Саша были каждый на голову выше Грушко, а между тем заботились о нем так, как будто он был их родным отцом; и хотя Грушко был не совсем стар, я догадался, что ему около сорока, но это было не так уж далеко от истины: Грушко был старомодным полицейским и очень по-отечески заботлив со всеми своими людьми.

Машина направилась на юг по берегу канала Фонтанки. Это казалось очень красивым, и, если бы не скорость беспорядочного вождения Грушко, я мог бы насладиться им. Почти чтобы отвлечься от путешествия, я стал расспрашивать Грушко о мафии и о том, как она зародилась в России.

Знаете, я часто думал, что мы просто поменяли партию на толпу, — сказал я.

Грушко решительно покачал головой.

Что натолкнуло вас на эту идею? он сказал.

Я только начал объяснять, когда он прервал меня.

Нет, нет, — сказал он. Толпа — продукт нашего собственного советского парникового эффекта». Машина вильнула в одну сторону, а затем в другую вдоль дороги, когда он убрал руку с руля, чтобы зажечь новую сигарету.

Он вышел из черного рынка, которому было позволено процветать при Брежневе. Черный рынок никогда не был активным поощрителем, поскольку основным операторам разрешалось покупать себе юридическую неприкосновенность. Итак, для того, чтобы они могли предложить более крупные взятки более важным партийным деятелям. Ну, ты интеллигентный малый, для москвича: разберись.

Они организовались, — сказал я.

Потом, после Брежнева, организованная преступность получила премию в лице Михаила Горбачева».

Я не понимаю, как мы можем привлечь его к ответственности за мафию, а также за все остальное.

Грушко усмехнулся. О, я не говорю, что Горбачев был каким-то крестным отцом. Но именно его поддержка кооперативного движения дала людям зеленый свет на открытие собственного дела. Чего он не понял, так это того, что ведение частного бизнеса вынуждало всех этих потенциальных капиталистов нарушать закон в ряде мелких случаев. Что ж, это делало их уязвимыми перед мафией и ее требованиями защиты. Итак, вы видите, именно партия создала атмосферу, которая способствовала росту мафии».

Советский парниковый эффект, о котором вы говорили.

Именно так. Но, как и все, что строилось в Советском Союзе, партия была построена плохо, и по мере того, как она слабела, мафия пускала свои корни и крепла. Вскоре он стал настолько высоким, что пробивался через щели в крыше, сделанные Горбачевым, и вместо того, чтобы погибнуть в холодном свете гласности, мафия процветала. К тому времени, когда партия распалась, мафии она больше не нужна была для выживания».

А теперь, когда партия объявлена вне закона?

Грушко пожал плечами.

То, что от него осталось, пыталось вступить в союз с мафией. В конце концов, в их интересах обеспечить провал всего, от рыночных реформ до продовольственной помощи с Запада. Половина новых кооперативов в Питере — прикрытие партии. Полезный способ отмывания всех денег, которые им сошли с рук после провала переворота. Партийные деньги или деньги мафии, для нас нет никакой разницы. Для большинства людей в Питере все кооперативное движение является синонимом мафии».

В Москве то же самое, — сказал я. Там, где бизнес является законным, он становится мишенью для рэкетиров».

Особенно уязвимы кооперативные рестораны и кафе», — сказал Грушко. Они не только обязаны по роду своей деятельности действовать публично, но и полагаются на незаконные поставки, чтобы иметь возможность подавать еду в любых разумных количествах, а также оправдывать высокие цены, которые они за нее берут. Хороший ужин в одном из лучших кооперативов стоит. сколько скажешь, Николай?

Здоровяк очнулся от задумчивости, в которую он погрузился. Неустойчивое вождение Грушко, похоже, его не слишком беспокоило.

Больше, чем вы и я могли бы заработать за неделю, сэр, — прорычал он.

Кроме туристов, питаться в таких местах могут себе позволить только те россияне, у которых есть доступ к твердой валюте; и мошенники.

В моей книге это одно и то же, — сказал Николай.

Большинство кооперативных ресторанов в Питере платят за охрану», — сказал Грушко. Обычно это фиксированный процент от выручки».

Но откуда мафия знает, сколько это стоит? Я спросил.

Николай и Саша переглянулись. Грушко сухо усмехнулся и ответил:

Рестораны обязаны сообщать городскому совету, чтобы они могли платить налоги. По секрету, конечно. Но за небольшую плату мафия может узнать точную цифру. Вот почему большинство ресторанов в первую очередь манипулируют своими счетами. Тогда они платят меньше, когда в конце концов их выжимают. Тем не менее, они могут платить этим чурикам за штуку в день. Это тысяча рублей вам и мне. Но прежде, чем вы сможете снять с них такую пышность, вы должны сильно их сжать. Вот-вот ты увидишь, насколько это может быть тяжело».

Он свернул с дороги на небольшую парковку рядом со зданием с белым фасадом. Я подался вперед на своем сиденье, когда Грушко нажал на тормоз. Я неуверенно выбрался из машины и последовал за остальными к тяжелой деревянной двери.

Ресторан «Пушкин» на Фонтанке был относительно новым на кооперативно-ресторанной сцене. Не пожалели денег и на украшение, которое, как я узнал позже, было репродукцией Зеленой столовой Екатерининского дворца в Пушкине. Стены были светло-зелеными с белыми барельефами, изображающими сцены из греческой мифологии. Два пьедестала из зеленого мрамора, на каждом из которых виднелась небольшая имитация нефритовой урны, стояли по обе стороны от белого гипсового камина. На каминной полке стояли большие позолоченные часы. И во всех сводчатых окнах занавески из блестящего зеленого атласа загораживали вид на Фонтанку. Все окна, кроме одного, т.е. Он был сломан и почернел от коктейля Молотова, брошенного в него накануне вечером.

Все могло быть и хуже. Никто из сотрудников «Пушкина» и привилегированных посетителей не пострадал: в кои-то веки огнетушители сработали как положено. Помимо окна и пары хорошо обгоревших обеденных столов, других повреждений почти не было. Если бы не один из заказчиков, сообщивший о поджоге в местную милицию, отдел Грушко мог бы никогда об этом не узнать.

Грушко, как любознательный кот, обнюхал почерневшие столы.

Что ж, они знали, что делали, — сказал он наконец. Масло они не оставили. Любители обычно забывают об этом и просто используют бензин. Но хороший коктейль Молотова получается из масла. Делает пламя более липким.

Владелец-менеджер, г-н Чазов, сделал все возможное, чтобы преуменьшить значение инцидента.

Я не думаю, что у вас, сотрудников внутренних дел, есть какие-то причины ввязываться во что-то подобное, — сказал он с надеждой. Ничего не было. Просто кучка детей, наверное. Никто не пострадал, можем ли мы забыть об этом?

А люди, которые это сделали? — упрямо ответил Грушко. Думаешь, они забудут об этом?

Как я уже сказал, это, скорее всего, была кучка детей.

Вы видели их, не так ли?

Не как таковой, — сказал Чазов. Нет, я хочу сказать, что слышал, как они смеялись.

Правда, взрослому человеку нынче нечего развлекаться, — сказал Грушко. Но убедиться, что это были дети только по их смеху, ну, это впечатляет».

Он улыбался и бродил по ресторану, одобрительно кивая на украшение. Я видел, как он поймал взгляд Николая и многозначительно дернул головой. Николай коротко кивнул и прошел на кухню.

Конечно, преступники молодеют и молодеют, — продолжил Грушко. Хотя также возможно, что я просто старею и старею. В любом случае, они злобные ублюдки, и им все равно, кого они ранят. Но это беспечность молодости, я полагаю. Не угодно ли, господин Чазов?

Чазов тяжело сел за один из столов и уронил голову на руки. Он откинул свои прямые каштановые волосы назад на вспотевшую голову, а затем потер небритую челюсть с отчаянным видом человека, которому нужно выпить.

Послушай, — сглотнул он, — я ничего не могу тебе сказать.

Я не знаю, действительно ли я вас еще о чем-нибудь спрашивал, — сказал Грушко. Что я точно знаю, так это то, что эти люди, эти дети, они вернутся. И они будут возвращаться, если ты мне не поможешь. В следующий раз кто-то может серьезно пострадать. Или хуже.'

Пожалуйста, полковник, у меня есть семья, понимаете? В его голосе была дрожь.

Может, мне стоит спросить их, кто это сделал?

Николай снова появился в дверном проеме, почти заполнив его, как игрушечный мишка в своей коробке. Он позвонил Грушко.

Таракан убежал с нашего пути, когда мы последовали за здоровяком через кухонную дверь. Внутри повсюду валялись грязные кастрюли и немытая посуда. Ящики с овощами стояли на засаленном линолеумном полу рядом с открытым мешком с вонючим мусором. Несколько мух выполняли медленные фигуры высшего пилотажа в пределах легкой досягаемости от большого куска шоколадного торта. Мой взгляд упал на коллекцию крошечных бутылочек, которые были собраны в пластиковый пакет, поставленный поверх коробки с яблоками. На мгновение я подумал, что это пузырьки с наркотиками, но, присмотревшись повнимательнее, понял, что в каждом флаконе содержится крошечный фрагмент человеческого стула.

Чазов заметил мой сморщенный нос и пожал плечами.

Департаменту здравоохранения нужны образцы от сотрудников», — сказал он. У нас была небольшая вспышка сальмонеллы сразу после того, как мы открылись».

Вам ведь не нужно оставлять их лежать здесь, не так ли? Я сказал.

Нет, не думаю. Чазов собрал пакет с образцами и вышел из кухни. Интересно, куда он собирался положить их на этот раз.

Николай рывком открыл дверь большого холодильника с морозильной камерой, и Грушко коснулся бровями линии роста волос. Картонные коробки с мясом были сложены штабелями почти до потолка. Какое-то время мы просто стояли и возбужденно нюхали кислый, плотный воздух, как стая голодных собак.

Вы когда-нибудь видели столько мяса, сэр?

Николай почти благоговейно прикоснулся к куску замороженной говядины, частично нарезанной на разделочной доске, как к мощам святого Стефана Пермского.

Я почти забыл, как это выглядит, — тихо сказал Грушко.

На жалованье милиционера трудно вспомнить, — заметил Николай.

Как вы думаете, его могут украсть? Я слышал, как я сказал.

Оба мужчины повернулись и посмотрели на меня с тихим весельем.

Ну, я не думаю, что он купил его на казенном мясном рынке, — сказал Грушко. Нет, эти кооперативы полагаются на нелегальные источники поставок. Это еще одна причина, по которой они уязвимы для давления». Он снова посмотрел на мясо на секунду. Бьюсь об заклад, именно поэтому он вообще не хотел, чтобы в дело вмешивалась милиция.

Николай закурил сигарету между губ и закрыл за ними дверцу холодильника.

Хочешь, я попотчу об этом Чазова? он сказал. Это может помочь ему вспомнить, кто швырнул водку с мартини в окно.

Хорошая идея. Попроси его еще лучше, скажи ему, чтобы он пришел и объяснил нам это завтра в Большом доме. Это должно дать ему пищу для размышлений этим вечером.

Николай усмехнулся и закурил сигарету. Спичка, выпавшая из его толстых костлявых пальцев, осталась гореть на засаленном линолеуме. Грушко отнесся к этому с дружеским неодобрением.

Может, ты сам собираешься продать им страховку от пожара.

Николай смущенно ухмыльнулся и погасил огонек носком кроссовок.

У «Пушкина на Фонтанке» Саша разговаривал по автомобильному телефону Грушко. Увидев Грушко, он помахал ему трубкой и отошел от открытой пассажирской двери.

Это генерал Корнилов, — прошептал он.

Грушко взял трубку, и постепенно его широкое крестьянское лицо помрачнело. К тому времени, когда он закончил слушать то, что должен был сказать генерал, он так сильно нахмурился, что его лоб выглядел так, как будто его оцарапал когтями медведь. Глубоко вздохнув, он передал Саше телефон и подошел к перилам у канала, где бросил окурок в неподвижную коричневую воду. Я посмотрел на Сашу, который пожал плечами и покачал головой. Когда Николай наконец вышел из ресторана, я подошел к тому месту, где стоял Грушко.

Видишь это здание?

Я проследил за его взглядом через канал к старому сером дворцу.

Это Дом Дружбы и Мира. Ну, я могу вам сказать, что об этом очень мало. Не в эти дни. Он закурил еще одну сигарету и поманил к себе Николая и Сашу.

Я так понимаю, вы все слышали о Михаиле Милюкине?

Трое из нас сказали, что у нас есть. Не было никого, кто смотрел телевизор или был поклонником двух популярнейших тогда журналов «Огонек» и «Крокодил», кто не слышал о Михаиле Милюкине. Как первый репортер-расследователь в старом Советском Союзе, он был фактически национальным учреждением.

Его убили, — сказал Грушко. И это на нашем листе.

Мы обычно оставляем расследование убийств в прокуратуру, не так ли, сэр? — сказал Николай.

Корнилов говорит, что они хотят, чтобы мы этим занялись. Грушко неопределенно покачал головой. По-видимому, есть определенные обстоятельства, которые заставляют их думать, что это может быть наше стадо овец».

Какие обстоятельства? — сказал Николай.

Грушко спрыгнул с перил и целеустремленно пошел к своей машине.

Вот что мы собираемся выяснить.

3

Зеленогорский находится примерно в сорока километрах к северо-западу от Санкт-Петербурга по трассе М10, которая еще примерно в 150 километрах доходит до границы с Финляндией. Смотреть было особо не на что. К тому времени, когда я понял, что это был город, мы уже миновали его и снова направлялись в деревню, по меньшей дороге А, которая проходит вдоль берегов Финского залива. Через несколько минут мы свернули с этой дороги и проехали немного, пока не наткнулись на милицейский фургон, припаркованный на опушке леса. Грушко подъехал к фургону и спросил у одного из ожидавших там милиционеров дорогу к месту преступления и остальных своих коллег. Потом мы снова уехали. Неудобно быстрые, маленькие, сильные руки Грушко размазывали противоположные блокировки и переключения передач, как будто он был гонщиком в каком-то автопробеге. Но поездка по лесной тропе, кажется, немного приободрила его, и когда он, наконец, увидел другие милицейские фургоны и резко остановил машину, он садистски ухмыльнулся мне. Я задавалась вопросом, думал ли он все еще, что я был там, чтобы шпионить за его отделом.

Мы вышли и пошли по пологому склону к небольшой полянке среди деревьев. Фургоны были припаркованы вокруг черной «Волги», которая привлекала внимание десяти-пятнадцати экспертов и милиционеров. Навстречу нам шла полная рыжеволосая женщина в форме полковника милиции, которая, казалось, руководила. Грушко ускорил шаг, чтобы поприветствовать ее.

Это Железный Леня, — пробормотал Николай. И я не ношу галстук.

У тебя даже мундира нет, если я правильно помню, — сказал Саша. Вы продали его японскому туристу за 200 рублей. Саша усмехнулся и достал из кармана пиджака сигарету. Он ловко бросил его в рот и одним движением ногтя большого пальца зажег спичку.

Начальник Научно-экспертного отдела полковник Леня Шелаева холодно поприветствовала Грушко и вообще проигнорировала остальных. В последующие недели я узнал ее достаточно хорошо, чтобы уважать и даже любить ее. Но она была особенно разборчива среди своих сотрудников, и пока они с Грушко обменивались несколькими предварительными замечаниями, Саша рассказал мне, что однажды Леня отправил домой человека, потому что на нем не было галстука. Мало поспав в ночном поезде, я выглядел не очень хорошо и был рад, что Грушко не удосужился нас познакомить.

Мы последовали за ней до пассажирской двери «Волги». В машине, сгорбившись, на сиденье лежал мужчина, уткнувшись лбом в залитую кровью приборную панель. Мало что могло задержать среднего телеолога, если предположить, что все еще существуют люди, которые доверяют такому марксистскому методу работы. Копеечная дыра в его затылке достаточно ясно указывала на то, как он встретил свой конец. Он смотрел на нас серо-зелеными глазами с воскового, бледного и тучного лица. Он был мертв, как баранина, но чем больше я смотрел на него, тем больше у меня складывалось впечатление, что с приличным пластырем, закрывающим выходное отверстие пули, этот человек сел бы и предложил мне сигарету из пачки Риск он все еще держал в своей пухлой руке.

Грушко перекрестился и вздохнул.

Михаил Михайлович, — сказал он грустно. Это очень плохо.'

Вы его знали?' Шелаева удивилась.

Грушко кивнул, и на мгновение мне показалось, что он сейчас заплачет. Его верхняя губа надулась, когда он изо всех сил пытался взять себя в руки. Он несколько раз откашлялся, прежде чем ответить ей.

Еще со времен Открытости, — сказал он, когда Михаил впервые начал писать о мафии. Это было тогда, когда правительство все еще отрицало существование такой вещи, как советская мафия. Можно сказать, что мой отдел самим своим существованием обязан Михаилу Милюкину. Он громко фыркнул, а затем неуклюжими пальцами закурил сигарету. Он помог нам в ряде случаев. Мы тоже начали с некоторых из них.

Шелаева превратила свой рот в тонкую узкую щель неодобрения.

Я всегда считала его немного возмутителем спокойствия, — резко сказала она. Ну, тогда вот: он заставил вас заняться другим делом, не так ли? Все, что вам нужно сделать, это выяснить, кто сидел позади него в этой машине, где-то между двенадцатью и двумя часами утра, и вышиб ему мозги. Но давайте не будем забывать нашего маленького друга в багажнике, хорошо?

Она подошла к задней части машины, пройдя мимо меня, когда кончила. Ее тон был таким резким и несимпатичным, что я ничуть не удивился, обнаружив, что она пользовалась тем же ароматом, что и моя бывшая жена. Шелаева локтем оттолкнула милицейского фотографа и равнодушным взмахом руки в резиновой перчатке вручила содержимое багажника.

В отличие от человека на пассажирском сиденье, человек в багажнике «Волги» выглядел как нельзя более мертвым. Связанный по рукам и ногам и согнувшийся пополам, как обитатель какой-то древней могильной ямы, трудно было что-либо сказать о нем, за исключением того, что в него несколько раз прострелили лейкопластырь, закрывавший рот.

Грушко затянулся сигаретой, как бы напоминая себе, что у него еще есть рот, склонил голову набок, чтобы лучше видеть лицо мертвеца, и издал что-то вроде утвердительного хрюканья. Но именно Николай предложил объяснение.

Похоже на азбуку Морзе мафии, сэр, — сказал он.

Так оно и выглядит, — согласился Грушко. Сохраняйте радиомолчание.

Саша отделился от нашей группы и подошел поговорить с одним из милиционеров. Сам не имея особого вкуса к трупам, я был наполовину склонен присоединиться к нему, но тогда я должен был собирать эти самые маленькие крупицы эзотерических знаний Грушко, так что остался на месте.

Ну, — сказала Шелаева, — я думаю, именно такие подробности и навели государственного обвинителя на мысль, что это может быть ваше дело, Евгений Иванович.

Грушко вопросительно взглянул на нее, несомненно, как и я, задаваясь вопросом, хотела ли она быть саркастичной или просто педантичной. Я решил, что это последнее.

Она заняла позицию воображаемого боевика, вытянув руки перед собой, как будто обращаясь к мячу для гольфа. Это была неплохая позиция. И у нее было телосложение, чтобы быть сильным нападающим.

Твой стрелок стоял здесь, когда стрелял, — сказала она. Я думаю, только его мать могла не заметить его.

Она присела на корточки и указала на несколько патронов, лежавших на земле и отмеченных бумажными флажками.

Я бы сказал, он использовал автомат. Что-то тяжелое: 10 миллиметров или калибр .45. И с большой емкостью магазина, судя по тому, сколько латуни он оставил после себя. Похоже, он развлекался, когда нажимал на курок.

Грушко наклонился, чтобы осмотреть их. В то же время он подобрал небольшой плоский камень, которым затушил сигарету, прежде чем аккуратно спрятать ее в карман, чтобы не захламлять место преступления. Затем он положил камень обратно на то место, где он его нашел.

Довольно много шума, — сказал он и задумчиво огляделся, как бы ища признака того, что кто-то мог слышать выстрелы поверх шума моря, плещущегося о галечный пляж, и ветра, бегущего среди елей.

Может быть, — сказала она. Но я не думаю, что он сильно торопился. Он курил, когда нажал на курок. Среди всех этих пустых патронов был окурок.

Шелаева отвела нас на небольшое расстояние от вагона туда, где была установлена эстакада. Различные улики, собранные на нем, выглядели как секонд-хенд на Арбате. Она выбрала что-то в полиэтиленовом пакете.

И похоже, что он предпочитает американца, — сказала она.

Не все мы, — пробормотал Николай, с отвращением оценивая свой выбор дыма.

Мы нашли это на заднем сиденье.

Шелаева протянула Грушко полиэтиленовый пакет с пустой пачкой Винстона. Он уже собирался вернуть его на стол, когда Николай остановил его.

Посмотрим, — сказал он, забирая у Грушко пакет с уликами. Он был открыт вверх дном.

Он беспечный ублюдок, — сказал Грушко. Что это доказывает?

Ну, это может означать, что он бывший солдат.

И как вы это решаете?

Это старый армейский прием, которому я научился в Афганистане, — сказал он и неловко взглянул на полковника Шелаеву.

Так в чем же хитрость? Грушко нетерпеливо вздохнул.

Если вы откроете сигаретную пачку не той стороной, ваши грязные пальцы не коснутся знакомых вам фильтров, того конца, который вы кладете в рот».

Знаешь, последние двадцать лет я все думал, что это за штуки, — сказал Грушко.

Никогда не знала, что солдаты такие брезгливые, — сказала Шелаева, подняв брови.

Бывает так, когда рядом нет туалетной бумаги, — покраснев, сказал Николай.

Ах я вижу.' Грушко тихо усмехнулся. Ну не надо так стыдиться, Николай. Мы все знаем, что это такое.

Это было несомненно правдой. Вот уже несколько недель во всех государственных магазинах дефицит туалетной бумаги. За день до отъезда из Москвы я видел, как на рынке на Рождественской улице кто-то продавал рулоны туалетной бумаги по пятьдесят рублей за штуку. Пятьдесят рублей. Это была недельная пенсия моей матери.

Грушко взял со стола паспорт. Он переворачивал страницы с мрачным видом сотрудника иммиграционной службы.

Принадлежит человеку в багажнике, — сказала Шелаева.

Грушко рассеянно кивнул, а затем обратил внимание на то место, где один из ее людей фотографировал участок земли недалеко от Волги.

Что там происходит?

Какие-то следы шин, — сказала она. На них не так много следов, как вы могли ожидать, так что даже не надейтесь, что мы сможем провести какое-то опознание. И пара парочек следов между двумя машинами. Я предполагаю, что тот, кто стрелял в Милюкина, уже сидел на заднем сиденье «Волги», когда она приехала. Он выстрелил в Милюкина, потом он с шофером вышел, застрелил второго человека и пошел обратно к другой машине».

Грушко подошел посмотреть на следы машин.

Они тоже не торопились уходить, — сказал он. Ничего страшного в этих следах от шин. Эти мальчики знали, на что идут.

У Саши было все остальное, что было известно от местной милиции.

Местный рыбак обнаружил тела около семи часов утра.

Грушко поморщился. Не знаю, захотел бы я ловить рыбу в этих водах, — сказал он.

Я сам был заядлым рыболовом и сказал, что подумал, что это очень хорошее место. Грушко энергично покачал головой и указал на юг на горизонте.

Отсюда не видно, а на той стороне залива Сосновый Бор.

Ядерный реактор?

Он кивнул. Вы бы не поймали меня на рыбалке в этих водах, — зловеще сказал он. Невозможно сказать, что было сброшено сюда за эти годы. Он посмотрел на Сашу, который продолжил свою информацию.

По словам местных мальчишек, этот район очень популярен среди охотников», — сказал он. Если бы кто-нибудь и услышал эти выстрелы, сомневаюсь, что они сочли бы это чем-то необычным.

Да, — согласился Грушко. Здесь водятся лоси, не так ли?

Саша покачал головой и пожал плечами.

Они проверили в ГАИ, и, видимо, машина зарегистрирована на «Саша сверился со своей записной книжкой и перевернул страницу на Важу Орджоникидзе».

Орджоникидзе? — сказал Николай. Это имя бросается в глаза. Разве он не один из лидеров сборной Грузии?

Грушко взглянул на паспорт, который все еще держал в руках.

Больше нет. Поймав мой взгляд, Грушко добавил: Год назад мы пытались пришить ему номер на куртку за рэкет. Только у него были острые ножницы. И юрист по фамилии Лужин. Это имя вы узнаете. Он работает только на клиентов мафии.

Что вы думаете, сэр? — спросил Николай. Грузин, рассказывающий Милюкину?

Ну, так оно и есть, — признался Грушко. Саша, родственникам уже сообщили?

Нет, сэр.'

Тогда это наша следующая работа. Он снова посмотрел на меня и пожал плечами. Вам лучше прийти. Если ты собираешься узнать о мафии, тебе нужно изучить науку о плохих новостях».

4

Мы вернулись в Петербург и оставили Николая и Сашу искать ближайшего друга или родственника грузина. Мы с Грушко поехали обратно на канал Грибоедева, где всего несколько часов назад он указал место преступления Раскольникова. Он не упомянул об этом совпадении, хотя по выражению его лица я догадывался, что он думает об этом.

Квартира Милюкиных находилась в ветхом дореволюционном доме на противоположной стороне канала от мозаичного фасада церкви, стоявшей несколько севернее. Грушко припарковал «Жигули», задумчиво снял щетки стеклоочистителя, бросил их на пол машины и повел на задний двор. У дешевой некрашеной деревянной двери был кнопочный кодовый замок; последовательность чисел было нетрудно вычислить благодаря забывчивой или, возможно, озорной душе, которая нацарапала ее на соседней кирпичной кладке.

Неудивительно, что столько краж, — заметил Грушко. Он нажал на клавиши, и, когда он открыл дверь и поднялся по узкой лестнице, что-то унеслось в темноту. Ступени были изношены, как в каком-нибудь древнеегипетском мавзолее, а грязно-коричневые стены были замазаны соответствующим образом примитивными чувствами.

Мы поднялись на четвертый этаж, отдышались быстрой сигаретой и позвонили в устаревший звонок. Где-то зазвонил колокол, словно с далекой церковной башни, и на мгновение я представил себя голодным, зацикленным на Наполеоне студентом, готовящимся совершить одно убийство в заблуждении, что можно спасти сотню других. Голод было достаточно легко представить: со вчерашнего вечера я не ел ничего, кроме куска хлеба и ломтика холодного мяса. Судя по тому, как быстро бьется мое сердце, вы могли подумать, что я на самом деле планирую пройти через это.

Примерно через минуту мы услышали, как в замке повернулся ключ, и дверь открылась настолько, насколько позволяла крепкая цепь. Женщине, появившейся в промежутке, было около тридцати, светловолосая и красивая в некотором роде умница, с выражением лица, которое стоило целой горсти бусинок для беспокойства. Грушко открыл свое удостоверение личности.

Госпожа Милюкина?

Это о моем муже, не так ли?

Мы можем войти, пожалуйста?

Она закрыла дверь, потянула цепочку и снова открыла ее, проводя нас в загроможденный коридор ее коммунальной квартиры, а затем дальше, в единственную большую комнату, которую она и человек в лесу называли своим домом.

Это было около девяти квадратных метров площади, с раскладывающимся двуспальным диваном, стеллажом, занимающим всю стену, небольшим журнальным столиком, двумя креслами и огромным шкафом. На полках стоял большой телевизор, видеомагнитофон и множество книг и видеокассет, а на столе лежали остатки скудного обеда. Это была неплохая комната по средним меркам российского жилья, но в тот момент мне хотелось оказаться где-нибудь еще. Госпожа Милюкина скрестила руки и приготовилась услышать то, что она уже знала своими костями.

Боюсь, у меня для вас плохие новости, — ровным голосом сказал Грушко. Михаил Михайлович Милюкин умер.

Вдова покойника, которую звали Нина Романовна, судорожно дернулась и глубоко вздохнула, как сама умершая.

Я инстинктивно отвернулся. Отдернув на мгновение занавеску, я выглянул в окно. Через канал солнце коснулось самого высокого купола церкви и превратило эту золотую сферу в имитацию самого себя, которая была почти слишком яркой, чтобы смотреть на нее прямо. Вероятно, Грушко мог бы вынести это зрелище, не дрогнув. К тому времени он уже глядел в горькие глаза вдовы, как казалось, целую вечность.

Ну, — сказала она наконец, — вот и все.

Не совсем так, — сказал Грушко. С сожалением вынужден сообщить вам, что он был убит. Мы с этим офицером только что прибыли с места преступления. Боюсь, потребуется официальное опознание, но нет никаких сомнений, что это он. И мне придется задать вам несколько вопросов, госпожа Милюкина. Это может показаться бесчувственным, очевидно, вы сейчас хотите побыть в одиночестве, но чем скорее я смогу установить, каковы были последние передвижения Михаила Михайловича, тем скорее я поймаю виновного.

Он говорил с жесткой формальностью, как будто пытался эмоционально дистанцироваться от того, что произошло. Вдова натянуто кивнула и нашла платок в рукаве синего акрилового свитера.

Да, конечно, — сказала она, грубо вытирая глаза и затем сморкаясь. Сигарета, казалось, помогла ей взять себя в руки. Она сделала пару быстрых затяжек и кивнула, что готова.

Когда вы в последний раз видели своего мужа?

Прошлой ночью, должно быть, было около семи часов, — неуверенно сказала она. Он ушел куда-то, чтобы увидеть контакт, он сказал, для какой-то статьи, которую он готовил.

Грушко задумал сразу несколько вопросов.

Он сказал, кто был этим контактом? Где они встречались? Когда он вернется?

Нет, — сказала она и отвернулась, чтобы стряхнуть пепел с нижней половинки матрушки. Михаил никогда не обсуждал со мной свою работу. Он сказал, что так будет лучше, чтобы я не беспокоилась о нем. Обычно мне приходилось читать «Огонька» или смотреть телевизор, чтобы узнать, что он задумал. Осмелюсь предположить, что вы оба знакомы с работами Михаила. Он всегда совал свой нос куда не надо. Он говорил, что если Советский Союз был банкой с червями, то он был консервным ножом. Единственная проблема заключалась в том, что… — Она помолчала, и Грушко закончил то, что она собиралась сказать.

Он оставил много острых краев. Грушко пожал плечами. Да я вижу.' Он сделал паузу на мгновение. Что ж, я полагаю, первый в стране журналист-расследователь должен был нажить несколько врагов.

Нина Милюкина засмеялась горьким дымным смехом.

Немного?' — сказала она с насмешкой. Я думаю, вам лучше посмотреть самому.

Она подошла к дверце шкафа и распахнула ее. Пробравшись внутрь, она включила свет, чтобы осветить крошечный офис. Голая лампочка свисала со шкафа над небольшим квадратным письменным столом и старой потрепанной пишущей машинкой.

Как видите, у нас очень маленькая квартирка, — объяснила она и начала выбирать несколько папок с больших утопленных полок. Жертва, которую вы приносите, чтобы жить в месте со своим характером. Это был кабинет Михаила.

Я пытался понять, почему гардероб кажется больше внутри, чем снаружи, когда вдруг понял изобретательность устройства. Платяной шкаф без задней панели располагался перед встроенным шкафом, в котором хранилась обширная библиотека покойного. Когда Нина Милюкина вышла из импровизированного кабинета с несколькими папками, я вошел внутрь и осмотрелся внимательнее.

Некоторые книги появились совсем недавно. Многие из них было бы почти невозможно заполучить любой ценой. Книги, напечатанные на английском и немецком языках, занимали целую полку. О такой библиотеке я всегда мечтала.

На столе лежал «филофакс», который я открыл и посмотрел дату предыдущего дня, но никаких записей не было. Я перевернул несколько страниц вперед. Почерк был длинным и девчачьим. Вряд ли это подходило для великого журналиста. Над столом была обтянутая войлоком доска для объявлений, а на ней несколько открыток с изображением Лондона и пирамид, членский билет Клуба любителей кошек Фелис и на почетном месте фотография улыбающегося Милюкина, пожимающего руку Маргарет Тэтчер. . Но не это меня так интересовало, как фотографии Нины Милюкиной, ибо на одной из них она была обнаженной. Оно было снято в какой-то другой квартире, в позе скорее вызывающей, чем артистичной: в одних чулках она стояла лицом к камере, сцепив руки за спиной, опустив голову почти с сожалением, как будто она совершила что-то ей было немного стыдно.

Возможно, сам снимок был достаточным смущением.

Эти письма переслали Крокодил и Огонёк, — объясняла она Грушко. Они в основном все такие. Почта ненависти — единственный тип писем, которые никогда не теряются почтовым отделением. Он пытался скрыть это от меня, но мало что может скрыть мужчина от своей жены в квартире такого размера.

Когда я вышел из шкафа, неся с собой «Филофакс», Грушко протянул мне письмо, которое читал, и отчаянно покачал головой.

Товарищ Милюкин, — гласило оно. Ваша статья в «Крокодиле» о ленинградском черном рынке нас всех так насмешила. Ваше предположение, что только тогда, когда люди смогут противостоять такому потребительству, страна сможет восстановить себя, абсурдно. Зачем им это, когда в магазинах нет ничего, кроме пустых полок и отговорок. Такие ублюдки, как ты, пытаются всем испортить. Я надеюсь, что одна из проституток, о которых вы всегда пишете, несомненно, исходя из вашего личного опыта, заразила вас СПИДом. Надеюсь, вы передадите это своей жене, а она передаст мужчине, с которым, вероятно, трахается. Ваш доброжелатель.

Мысль о том, что она трахается с другим мужчиной, напомнила мне фотографию в шкафу, и у меня возникло искушение пойти и еще раз взглянуть на нее.

Они все такие? Я спросил.

Есть много вещей похуже этого, — сказала она, гася сигарету и зажигая другую.

Когда мы еще обсуждали его творчество, Михаил цитировал стихотворение Пастернака о том, что поэзия убийственна. Если бы я знал, что это происходит, когда я сначала встал и прочитал; что поэзия убийственна, задушит вас и оставит мертвым, я бы

Грушко перебил ее, заканчивая цитату. Я бы решил не играть в игры с реальностью, сказал он.

Сначала меня поразило, что Грушко так легко цитирует Пастернака; а потом я поймал себя на том, что удивляюсь многозначительной паузе, которую он привнес в стихотворную строку. Я спрашивал себя, не имел ли он в виду какую-то критику Нины Милюкиной или самого Милюкина?

Михаил сказал, что то же самое произошло и с журналистикой». Она говорила неуверенно, словно тоже уловила некий сарказм.

Да, — сказал Грушко, просматривая другое письмо, я слышал, как он это говорил.

Вы знали моего мужа?

О, да.'

Он никогда не упоминал вас, полковник Грушко.

Нет, ну, осмелюсь сказать, он не хотел вас беспокоить. Михаил Михайлович изложил нам ряд дел. Дела, в которых замешана мафия. Вы можете им гордиться. Он был прекрасным человеком.

Нина Милюкина грустно моргнула и кивнула без энтузиазма, как будто не очень воодушевленная словами Грушко. Она заметно покраснела.

Он был прекрасным человеком, — повторила она. Настоящий герой.

Было очевидно, что она была на грани того, чтобы сказать что-то, о чем могла бы пожалеть.

Эти угрозы, — сказал Грушко. Были ли такие, к которым он относился особенно серьезно?

Он принял их всех всерьез. Вы понимаете, я предполагаю, что он старался избегать разговоров о подобных вещах.

Чтоб тебя не тревожить, да, ты сказал '

Но в последние несколько месяцев, я думаю, кое-что из этого действительно дошло до него. Ему начали сниться кошмары. И он довольно много пил.

Грушко нахмурился и покачал головой.

И он так и не объяснил, что его беспокоит? Он ни разу не попытался поделиться своими переживаниями? Мне трудно в это поверить. О, я не говорю, что вы лжете или что-то в этом роде, госпожа Милюкина. Нет, я просто озадачен вашими отношениями с ним. Вы простите меня за вопрос, я боюсь, что иногда мне приходится задавать эти вопросы, но как обстояли дела между вами двумя?

Нина Милюкина снова потянулась к платку.

Мы были очень счастливы, спасибо», — сказала она. Проблем не было. По крайней мере, никаких проблем, что кто-либо еще '

Вот о таких проблемах я и говорю, — настаивал Грушко. Обычные.

Она решительно покачала головой.

Мы были вполне счастливы, спасибо, — хладнокровно повторила она. Какое-то время она молчала, а потом добавила: Вы должны понять, Михаил был очень традиционным человеком. Может быть, вы знаете, как продолжается стихотворение: Когда чувство диктует ваши строки, вы, как раб, выходите на сцену, и здесь искусство останавливается, и земля и судьба дышат вам в лицо. .'

Судьба приходит ко всем нам, — пробормотал он и неопределенно махнул рукой на ящики с письмами. Мне придется одолжить их на время, — сказал он. А также любые дневники, записные книжки, адресные книги и видеозаписи, которые он мог хранить. Я не сомневаюсь, что эта смерть будет связана с чем-то, что он написал или сказал».

Я полагаю, теперь это не может повредить ему, — сказала Нина Милюкина. Да. Бери все, что хочешь. Она нагнулась, достала из-за дивана-кровати сумку «Аэрофлот» и протянула ее Грушко.

Вот, — сказала она. Вы можете использовать это, чтобы носить все это.

Мы оставили ее сидеть в кресле на грани серьезного плача. Грушко тщательно закрыл за нами дверь, и мы прошли в обветшалую прихожую, ведущую в кухню и ванную комнату, которые Милюкины делили с другими людьми, проживающими в квартире. Пара велосипедов и несколько пар лыж упирались в сырую стену, а рядом с этими предметами стояли пожилой господин, высокий, седовласый, в очках, с троцкистской бородой и усами, и женщина в синем шелковом платке. платок, которую я принял за свою жену. Старый джентльмен прочистил горло и почтительно обратился к нам.

Нам было очень жаль слышать о господине Милюкине, товарищ полковник, — сказал он и, заметив вопрос, поднявшийся в глазах Грушко, виновато пожал плечами. Стены в этом месте немногим лучше картона.

Грушко строго кивнул. Скажите мне, мистер?

Поляков. Родион Романович Поляков. А это моя жена Авдотья Иосифовна.

Не замечали ли вы в последнее время каких-нибудь незнакомцев, околачивающихся вокруг этого здания?

— Мы живем в этой квартире со сталинских времен, — ответил старый джентльмен. Давным-давно мы поняли, что жизнь намного безопаснее, если ты ничего не видишь. О, я знаю, что в наши дни все совсем по-другому, товарищ полковник.

Всего лишь полковник, — сказал Грушко. Теперь можете забыть о товарище.

Поляков вежливо кивнул.

Вы ничего необычного в последнее время не замечали, господин Поляков?

Прежде чем муж успел ответить, госпожа Полякова заговорила: «Михаил Милюкин воровал продукты из нашего холодильника», — сказала она с горечью. Вот что мы заметили, полковник.

Грушко поднял брови и устало вздохнул. Это были тривиальные вещи. Вряд ли найдется человек, живущий в коммуналке, который бы не ссорился иногда из-за еды, с кем бы ни делился. Я вспомнил, как однажды подрался с другим арендатором из-за того, что ему принадлежит бутылка соленых огурцов.

Авдотья, пожалуйста, — отругал старик. Какое это имеет значение сейчас? Этот человек мертв. Постарайся проявить немного уважения. Жена уткнулась головой в его костлявое плечо и заплакала. Поляков взялся за бороду и, прижав подбородок к груди, посмотрел поверх очков на Грушко.

Я должен извиниться за свою жену, полковник, — сказал он. Ей нездоровилось. Могу ли я что-нибудь сделать?

Грушко открыл усиленную дверь.

Вы только присматривайте за госпожой Милюкиной, ладно?

Да, конечно, товарищ полковник.

Грушко не решился снова поправить его.

Если вы что-нибудь помните, — сказал он через минуту или две, — что-то важное, так это — он многозначительно взглянул на госпожу Полякову, позвоните мне в Большой дом на Литейном проспекте. Там ты меня обычно найдешь. По крайней мере, в последнее время моя жена отправляет туда мое белье.

Мы спустились обратно по зловонной лестнице во двор. Грушко бросил аэрофлотовскую сумку Милюкина в багажник машины и с досадой покачал головой.

— Вы не можете научить этих старых собак новым трюкам, — предложил я.

Нет, это не так, — сказал он. Это госпожа Милюкина. Как она может так мало знать о делах своего мужа? Она никогда не слышала его по телефону? Неужели она никогда не читала то, что он оставил лежать в их комнате?

В это не так уж трудно поверить, — сказал я. Я не знал, что моя жена трахалась с учителем музыки моей дочери. Она трахалась с ним два года, а я понятия не имел. А я следователь. Вы бы подумали, что я мог что-то заметить, не так ли? Но нет. Не тут-то было. Достаточно плохо, чтобы потерять жену. Но, похоже, я тоже не очень хорош в своей работе. Я имею в виду, я должен был быть подозрительным.

Так как ты узнал?

Моя дочь играет на пианино, — сказал я. После двух лет уроков музыки можно ожидать, что кто-то немного подрастет. Но моя дочь, казалось, играла так же плохо, как и в начале. Потом я узнал, что у нее был только один урок в месяц, а не два, за которые я платил. Другой урок был для моей жены. Представь это. Платить кому-то, чтобы он трахнул твою жену. Я позволил себе улыбнуться. Я уже был расстроен из-за этого.

Грушко неуверенно улыбнулся в ответ.

Сам же, — сказал он, — у меня совершенно нет музыкального слуха. Но я все еще могу распознать фальшивую ноту, когда ее слышу. И я говорю вам, что-то есть в этой женщине.

Я вспомнил картинку на доске, большую, почти безупречную грудь, изогнутый живот и беличий хвост волос.

Конечно есть.

5

Мой собственный офис располагался в здании, которое примыкало к Большому дому с тыльной стороны. Чтобы перейти от одного к другому, нужно пройти по улице. Летом я думал, что ничего особенного, но я не думал, что это будет так весело посреди зимы. Вход находился на улице Калаева, где Грушко припарковал свою машину. Калаева была одной из тех женщин, которые помогли убить царя Александра II в 1881 году. Советы называли Калаеву героиней. В наши дни мы бы назвали ее террористкой.

Грушко провел меня через безымянную дверь, ведущую в маленькую гостиную, где под скучающим взглядом молодого милиционера ждали допроса следователями свидетелей по самым разным делам. Мы показали свои пропуска, легко узнаваемые в их дешевых красных пластиковых папках, и поднялись наверх. Стены лестничной клетки красили.

Почему он всегда должен быть зеленым? — громко пожаловался Грушко. Каждое общественное здание, в которое я прихожу в эти дни, кто-то красит в этот ужасный зеленый цвет птичьего дерьма. Почему нельзя было взять что-нибудь другое, например, красное?

Художник медленно вынул сигарету изо рта. Как и большинство русских рабочих, она никогда не делала ничего быстро.

С красным покончено, — сказала она. Зелень — это все, что есть.

Грушко хмыкнул и пошел дальше.

Если у вас с этим проблемы, — крикнула она ему вслед, — решите это с моим начальником. Но не жалуйся мне. Я просто работаю здесь.

Занавески в маленьком обшарпанном кабинете, который должен был принадлежать мне, были задернуты, хотя они мало препятствовали прохождению резкого северного света. Я выглянул в окно и решил оставить их такими, какие они есть. Несколькими неделями позже я услышал, как кто-то приписал моим чувствительным глазам задернутые занавески вполне разумной гипотезой, поскольку я уже носил затемненные очки, но на самом деле это было только потому, что я предпочитал не смотреть в окно, которое не мыли десять лет.

Микоян — начальник Государственного следственного управления в Питере, — пояснил Грушко. Только его не будет здесь, чтобы приветствовать вас. Его короткая морда неодобрительно сморщилась. Сейчас он в Москве, объясняет свою роль в перевороте прошлым летом. Я могу ошибаться, но я не думаю, что он вернется. Так что, пока нового начальника не назначат, вы должны подчиняться прямо Корнилову. Но если тебе что-нибудь понадобится, — он оглядел офис и пожал плечами, не говоря уже о том, что стоит денег, то просто возьми трубку и поговори со мной. Он махнул рукой на батарею телефонов, которые стояли у меня на столе, как клавиши пишущей машинки.

Который из?'

Он поднял один из двух огромных черных бакелитов. Внутренний, — сказал он. По шесть строк. Он бросил старый телефон обратно на подставку размером с койку и выбрал один из более современных телефонов. Те, что выглядят как игрушки, — это твои внешние линии. Грушко взглянул на часы.

Приходи ко мне в кабинет незадолго до четырех, — сказал он. Я встречаюсь с Корниловым. Я вас познакомлю. Он подошел к двери. Еще кое-что. Столовая здесь отвратительная. Если тебе нужно поесть, принеси что-нибудь. То есть, всегда предполагая, что вы можете найти что-то. Кстати, где вы остановились?

С моим зятем Порфирием. Точнее, мой бывший шурин. Я лучше позвоню ему и скажу, что я приехал.

Ну, у меня всегда есть диван, если он про тебя забыл.

Спасибо, — сказал я, но Порфирий не из тех, кто легкомысленно приглашает. Тем более, что он берет с меня пятьдесят рублей в неделю.

Сентиментальный тип, а?

Это верно.

Все счастливые семьи одинаковы, — усмехнулся он, выходя из двери.

Когда Грушко ушел, я позвонил Порфирию в его кабинет и сказал, что я в Петербурге.

Где? он спросил.

В Большом доме. На Литейном проспекте.

Господи, — засмеялся он, — что ты сделал? Хочешь, я заеду за тобой сегодня вечером по пути домой?

Это было бы неплохо, только вот я не уверен, сколько времени пробуду здесь.

Вы уже работаете над делом, не так ли?

Два, по сути. Я могу даже опоздать.

Не волнуйся. Не то чтобы Катерина готовила что-то особенное. Он усмехнулся. Точно так же, как и в любую другую ночь. У вас есть адрес?

Да. Я выбрал его из «Путеводителя по хорошим отелям».

Ты и крысы, я думаю. Увидимся вечером.'

Я сел за свой стол и закурил сигарету. Удивительно, сколько питательных веществ в наши дни можно найти в сигарете. Этот хорошо наполнил меня. Затем я прошелся по своим ящикам, проверяя, есть ли у меня достаточный запас протоколов, составляющих важную часть работы следователя: протоколы обыска, протоколы опознания, протоколы задержания, протоколы допросов, протоколы конфискации и протоколы адвокатов. Там был достаточный запас всех соответствующих документов, а также несколько предметов роскоши, таких как пух для стола, сломанная резинка, пластиковая прищепка, пустой коробок от спичек, горсть скрепок и единственная таблетка от диареи. .

Съев таблетку от диареи, вкус которой оказался лучше, чем я ожидал, я приступил к подготовке своей шахматной доски — большого листа бумаги, разделенного на секции, который должен был помочь мне отслеживать прогресс во многих делах, которые мне предстояло расследовать. В первом квадрате первой колонки я написал Чазов: «Зажигательная бомба», а затем под этим Милюкин и т. д. Орджоникидзе: «Убийства». После этого я позвонил в Государственную прокуратуру, чтобы представиться, и записался туда на девять часов утра следующего дня.

К этому времени я уже был готов выпить чего-нибудь, и беглый осмотр картотеки обнаружил нагревательный элемент и глиняный кувшин. Я принес собственную банку кофе. Я пошел в туалет, чтобы набрать немного воды, и нашел это место настолько неприятным, насколько я мог ожидать, поскольку оно было на несколько миллиметров глубиной в воде и моче. Я наполнил кувшин из единственного капающего крана и осторожно пошел обратно в свой офис, оставляя за собой мокрые следы.

Пока кипела вода для кофе, я принялся очищать стены от газетных вырезок и картинок в стиле пин-ап. С большим смущением я снял большой портрет Ленина, висевший за моим стулом, и положил его за картотечный шкаф. Партию можно было объявить вне закона, но все еще оставалось немало людей, которые смотрели на Владимира Ильича как на национального героя. Пока я был занят всем этим, я узнал кое-что о предыдущем владельце моего офиса. Он ушел из Главного управления в Государственную прокуратуру, что было нередким карьерным путем. Фотография андеграундного художника Кирилла Миллера указывала на человека, по крайней мере, с чувством юмора, а сообщение от чего-то под названием Клуб Гулливера, казалось, указывало на человека очень высокого роста. Но я все еще удивлялся, как он мог позволить себе 80 рублей за пустую пачку немецкого шоколадного печенья, которую я нашел в мусорной корзине. Возможно, подарок от какого-нибудь иностранца. Я достал свой блокнот и сделал пометку об этом.

Без десяти четыре я вернулся в Большой дом, где застал Николая и Сашу, печатающих свои отчеты, и они рассказали мне, что произошло, когда посетили квартиру погибшего грузина.

Важа Орджоникидзе жил на семнадцатом этаже многоквартирного дома в огромном жилом массиве за Невой, к северо-западу от Петра, на Васильевском острове. При взгляде с моря эти высотные здания представляли собой непрерывную линию серого камня, напоминающую не что иное, как гряду отвесных и неприступных скал. Это впечатление недоступности неприятно усиливалось для двух сыщиков скрипящей корзиной для белья лифта, который сломался, пока они находились в нем, оставив их в полной темноте между девятым и десятым этажами. Или думали, что он сломался, пока через две-три минуты после почти полной остановки канат, поддерживающий платформу, не пошевелился, двери не приоткрылись, и под потолком кабины лифта не появилось лицо маленького мальчика.

Эй, мистер, — сказал он, — сколько времени нужно, чтобы снова включить электричество?

Николай Владимирович, которому и в лучшие времена было не по себе в замкнутом пространстве, сердито сказал: «Беда будет, если не сделаешь», — рявкнул он.

Будучи несколько более прагматичным, чем его более крупный коллега, Саша достал бумажник и вытащил небольшую банкноту.

Как насчет пяти рублей? — сказал он, поднося деньги к лицу мальчишки.

Разве у вас нет твердой валюты? — разочарованно спросил мальчик. Ни долларов, ни немецких марок?

Я дам тебе валюту, — прорычал Николай. Вы не знаете, как тяжело. Когда я тебе заплачу, ты неделю не сядет.

Саша достал сигареты и добавил к предложенному выкупу две.

Пять лесов и пара мелков, ты маленький '

Готово, — сказал мальчик. Протолкните их.

Двери закрылись за выбитой ценой, снова вернув кабину лифта во тьму.

Вас ничему не учили в Полицейской академии имени Пушкина? — сказал Николай. Вы никогда не должны поддаваться шантажу.

В этот момент вспыхнул свет, и лифт начал свой ржавый, дрожащий подъем.

Когда позвонили в колокольчик грузина, дверь открыла сильно накрашенная девушка лет двадцати в черном шелковом халате и такая же мрачная нахмуренная. Она выглядела как человек, который мог учуять твердую валюту в бутылке с анисовым семенем. Шлюха, которая знала, что эти люди были ополченцами, только по скрипу их резиновых сапог.

Его здесь нет, — сказала она, натягивая платье на пышную грудь и вызывающе жуя жвачку.

Это мы уже знаем, — сказал Николай и, оттолкнув ее, неторопливо прошел в квартиру.

Мебель была дорогой безвкусной, с обилием электрооборудования, некоторые из которых все еще лежали в коробках.

О да, — сказал Николай с явным восхищением, даже очень довольным.

Саша подошел к окну. В море был направлен большой телескоп, установленный на деревянной треноге.

Проверьте вид, — сказал он и наклонился, чтобы проверить телескоп. Николай присоединился к нему у окна. Панорамный, что ли?

Девушка докурила сигарету и сердито выхватила ее изо рта малинового цвета.

У вас есть протокол обыска?

Смотреть в окно? — сказал Николай. — Вряд ли.

Так в чем же дело, а?

Она села на диван из искусственной кожи, который скрипел, словно падающая древесина. Ее халат соскользнул, обнажив длинное белое бедро, но она не попыталась прикрыться. Девушка знала, что с милиционерами легче справиться, когда им есть на что отвлечь взгляд. Она сдвинула свой зад и позволила еще части платья соскользнуть, пока не удовлетворилась тем, что они могли видеть ее тонкое нижнее белье.

Вы девушка Важи? Николай присел на корточки перед проигрывателем компакт-дисков и начал развлекаться, выдвигая и выдвигая автоматический лоток для дисков. Или просто его деловой партнер?

Может быть, я его чертов астролог, — усмехнулась она. Но какое тебе дело?

Николай отвернулся от проигрывателя и с нескрываемой разборчивостью посмотрел на промежность девушки.

Ты должна была внимательнее следить за его картой, милая, — сказал он. Планетарный аспект вашего грузинского друга только что улетел в другую галактику.

Девушка нахмурилась и, почувствовав неладное, начала прикрываться.

Слушай, у Вайи проблемы или что? она сказала.

Не с нами, его нет, — сказал Саша и пошел на кухню.

Боюсь, он умер, дорогая, — сказал Николай.

Она вздохнула, а затем перекрестилась. Николай взял с тележки с напитками бутылку водки и помахал ею перед ее лицом. Девушка кивнула. Он налил одну в квадратный стакан и протянул ей.

В кухне Саша нашел короткую веревку, висевшую над раковиной. К нему были привязаны три презерватива, выстиранные и развешенные для просушки, как разношерстные носки. Они были явно иностранными, качество которых недостижимо для их российских аналогов, в просторечии называемых галошами, и поэтому стоило того, чтобы их утилизировать. На кухонном столе лежала открытая дорогая кожаная сумка. Саша порылся в нем и нашел удостоверение личности девушки. Вернувшись в другую комнату, он передал ее Николаю и вопросительно посмотрел на девушку.

Эти резинки на кухне, — сказал он. Вы в игре или что-то в этом роде?

Набей, — прорычала она, едва не расплакавшись.

Теперь, сейчас, — сказал Николай, — в этом нет нужды. Он взглянул на удостоверение личности девушки. Галина Петровна Зосимова, — сказал он. Галина. Это имя моей матери.

Откуда вы это знаете? сказала Галина.

Николай терпеливо усмехнулся. Говори, что хочешь, если тебе от этого станет легче, — сказал он.

Она проглотила еще немного своего напитка и уставилась на него.

Так что же это за история? она сказала.

История? Ну, Галина Петровна, мы, по правде говоря, не совсем уверены. Но Зеленогорская милиция нашла его сегодня рано утром в лесу. Он устроил пикник с какими-то противными плюшевыми мишками, которые пытались заставить его поймать несколько пуль зубами. Знаете, что-то вроде того, что, может быть, они думали, что он осведомитель. Он сделал паузу для эффекта. Такое поведение является стандартной практикой среди определенной более грубой части нашего общества.

Галина допила остатки водки.

Это девушка, сказал Николай. Немного смягчает горе, не так ли? Она подняла свой стакан и позволила Николаю налить ей другой. Он проверил этикетку. Это был хороший материал, не из тех, что нужно посыпать перцем, чтобы избавиться от примесей. Я бы и сам к вам присоединился, только я в последнее время не пью хорошей водки. Я мог бы снова войти во вкус, и тогда моей жене нечем было бы торговать.

Он пододвинул табуретку и сел напротив нее, так близко, что мог бы сбросить с нее мула и задушить ее маленькую ножку поцелуями.

Так где я был? Ах да, я предполагал, что Важа мог быть скрягой.

Галина решительно покачала головой. Пропусти это. Это было совсем не в его стиле. Он был замком, первоклассным человеком. Она презрительно фыркнула. Я думаю, тебе лучше направить свои дешевые костюмы в другую сторону.

Кто-то подумал, что он щиплет, — сказал Николай. Парень, который стрелял в него, не пытался привлечь стоматологов, это я вам точно скажу.

Были ли у него враги среди грузин, о которых вы знаете? — сказал Саша.

Галина закурила еще одну сигарету. Она сильно затянулась, сузив глаза, и покачала головой.

Может, Важа дарил его одной из жен своих приятелей, — предположил Николай. Ну, вы знаете, какие они, эти грузины. Они всегда гоняются за киской. Или какая-то старая семейная вражда, может быть. Плохая кровь длится долго с этими грузинскими мальчиками. Как насчет этого?

Нет, — сказала Галина.

Когда вы видели его в последний раз?

Вчера вечером.' Она пожала плечами. Около семи. Прямо перед тем, как я вышел.

Куда ты ушел?' — сказал Саша.

Вне. Встретить друга. Она проглотила еще немного своего напитка и поморщилась. Я не знаю, почему я пью это. Я даже водку не люблю. Она поставила стакан. Был телефонный звонок от какого-то парня, которого он знал. Не спрашивайте меня, как его зовут, потому что он не сказал. Кто бы ни сказал, что смыл эти причудливые часы с руки какого-то японского туриста, и Важа хочет их купить?

И он сделал?

Вы шутите? Эти грузины как сороки. Они любят яркие вещи. Золото, бриллианты, серебро не могут носить его достаточно. Хуже евреев, так они. Во всяком случае, он устроил встречу.

Он сказал, когда или где?

Галина покачала головой.

Мне кажется, он стал первой жертвой моды в этом городе, — сказал Николай.

Галина насмешливо ухмыльнулась. Да, ну, я никогда не увижу, чтобы ты стал самым стильным детективом года, Фатсо. Важа был симпатичным парнем.

Не тогда, когда я видел его в последний раз, — сказал Николай.

Вы когда-нибудь слышали, чтобы он упоминал имя Михаила Милюкина? — быстро спросил Саша.

Журналист? Тот, что пишет для «Крокодифи». Куда он годится?

Он не некролог Важе пишет, — сказал Николай. Он и Ваджа сели на один рейс на север.

Ага? Вы не говорите. Это очень плохо. Мне нравились его вещи.

Как насчет Важи? — сказал Саша. Он был фанатом?

Она посмотрела на него с жалостью.

Важа? Он был хорошим парнем, но не читал. Оглянитесь вокруг. Ему нравились только журналы для домашнего гинеколога.

А остальная часть проспекта Руставели? сказал Николай, имея в виду главную улицу Тбилиси, столицы Грузии. Где мы можем их найти?

Обычно за углом всю малину найдешь, — сказала Галина, мотнув головой в окно. В гостинице «Прибалтская». Днём любят накачать мышцы в спортзале. А вечером они напиваются в ресторане.

Николай встал. Тот вор, — сказал он, тот самый, что украл часы. Если вы помните имя парня '

Конечно, — сказала Галина, вставая рядом с ним. Она кончила на полпути к его груди. Я пришлю вам почтового голубя.

Она последовала за ними к двери и открыла ее.

Эй, пообещай мне, что поймаешь ублюдков, которые это сделали, и я дам тебе действительно полезную информацию.

Мы их поймаем, — заявил Саша.

Вы обещаете, что?'

Обещать.'

Поднимитесь по лестнице. И с этими словами она захлопнула дверь перед их носом.

Кабинет генерала Корнилова находился за двустворчатой дверью в конце коридора. Хотя он был больше, чем кабинет Грушко, он был и более мрачным, и лишь небольшая настольная лампа освещала почти могильный мрак.

С изящной авторучкой в костлявой руке Корнилов сидел за большим письменным столом, обитым кожей. Другой стол был поставлен под прямым углом к столу Корнилова, образуя Т-образную форму, и именно здесь мы уселись, пока генерал заканчивал записку на своей лучшей медной пластине.

Корнилову было под пятьдесят, суровая фигура с холодными окаменевшими глазами и суровым, невыразительным лицом, похожим на давно утраченную погребальную маску из кованой бронзы. Глядя на него, трудно было поверить утверждению Грушко, что генерал был убежденным демократом задолго до свержения партии. Корнилов, казалось, был вылеплен из той же формы, которую Сталин использовал для изготовления таких убийц, как Ежов, Ягода и Лавентри Берия. Может быть, это было только потому, что я знал его немного дольше, но пока он меня представил, Грушко стал вообще более теплой, более человечной фигурой, чем его гномический босс. Генерал мрачно кивнул и пожал мне руку.

Рад видеть вас на борту, — сказал он голосом, соответствующим его офису. Это довольно хорошая команда, с которой вы будете работать. И можешь поспорить, ты будешь занят. Сейчас в этом городе действует более двухсот вооруженных банд мафии. Организованная преступность представляет собой самую большую угрозу демократическому будущему этой страны».

Это звучало так, как будто он репетировал перед телекамерами, только не было дополнительной улыбки, которая могла бы понравиться какому-нибудь пиарщику. Корнилов медленно моргнул и закурил самокрутку.

Евгений, — сказал он в этот момент, — сколько дел вы расследуете?

Около тридцати, сэр.

Я ни на мгновение не предлагаю вам отказаться от любого из них. Но вам лучше сделать раскрытие убийства Милюкина своим приоритетом номер один. У него было много друзей в западной прессе, и, естественно, там будет сообщение о его смерти. Было бы хорошо, если бы мы смогли прояснить это дело как можно быстрее.

Да сэр.' Грушко вытащил из собственного кармана сигарету.

Я говорил с Георгием Зверьковым, — сказал Корнилов.

Этот стервятник, — пробормотал Грушко.

Тем не менее, весьма полезно, когда в результате мы получаем некоторую информацию от общественности. Я хочу, чтобы вы пришли на его телепередачу и рассказали об убийстве Милюкина. Обращение за информацией. Я уверен, что вы знаете упражнение. Только не позволяй ему плести с тобой одеяло.

Грушко неловко кивнул.

Так что же мы знаем об этом грузине?

Он был из Сванетии, — сказал Грушко. Это горная часть Грузии, и люди там довольно примитивны. Но и жесткий. Родной город Ваджи, Ушгули, означает сердце без страха__. Я звонил начальнику криминальной службы в Тбилиси, но вы знаете, какие они, сэр. В последнее время они не очень-то склонны помогать, так что трудно сказать, чем занимался Важа, когда оставался дома.

Грузины, — покачал головой Корнилов и пробормотал проклятие. Я полагаю, слишком заняты, убивая друг друга.

Похоже-с, -- сказал Грушко. Здесь Важа имел ряд судимостей за кражи и разбойные нападения. На самом деле мелочи, и все это было несколько лет назад. Мы знали, что он был одним из лидеров сборной Грузии, но так и не смогли завести на него дело. Я разговаривал со своими обычными информаторами, но об этом мало что известно. Он зажег сигарету и оставил ее висеть на губе. Я не знаю. Может быть, его приятели из мафии подумали, что он собирается продать Милюкину какой-нибудь рассказ.

Корнилов наморщил лоб, обдумывая предложение Грушко.

Во всяком случае, кто-то хочет, чтобы мы так думали», — добавил Грушко. Или еще зачем стоматологическая работа? Может быть, это была просто плохая кровь и что Милюкин оказался не в том месте и не в то время. Случились странные вещи, сэр.

Хорошо, Евгений, — сказал Корнилов. Но предположим на минуту, что это были не грузины. Кого бы вы хотели рассмотреть?

Предположение Грушко началось с того, что он пожал плечами. Возможно, абхазы. Не то, чтобы они были очень хорошо организованы в данный момент, не с тех пор, как мы взломали тот рэкет таксистов. А вот и чеченцы. Никто не ненавидит грузин больше, чем их соседи-мусульмане. Это может стать началом новой войны мафии».

Будем надеяться, что нет. Но если предположить, что чеченцам не нужно много повода, чтобы убить грузина, что они могут иметь против Михаила Милюкина?

Грушко открыл принесенную с собой папку и вынул какие-то бумаги и фотографию.

Я просмотрел свои дела в поисках людей, которые могли бы затаить обиду на Милюкина, и, как ни странно, этот персонаж здесь чеченец. Он передал Корнилову картину.

Его зовут Султан Хаджиев. Около пяти лет назад, еще до того, как существовал отдел по борьбе с организованной преступностью, Султан контролировал большую часть проституции к северу от реки Невы. Представлять себя кукловодом, как насчет этого? он получил разрешение поехать в Венгрию с пятью помощницами. Только они были валютными проститутками, которые думали, что их сутенер берет их на заслуженный отдых. Когда они прибыли в Будапешт, Султан снял себе квартиру и заставил девушек работать.

Но прибыль оказалась не такой хорошей, как он надеялся, поэтому через пару месяцев Султан продал девушек и квартиру венгерской мафии и вернулся домой. Ну, я не знаю, что это были за девушки, но венгры тоже не могли с ними справиться, поэтому они увезли девушек в Бухарест и продали их румынской мафии.

Наконец девушки накопили достаточно денег, чтобы сбежать обратно в Питер, где рассказали свою историю Михаилу Милюкину. Он сделал о них большую статью в «Огоньке» и уговорил девушек поговорить с нами и дать показания против Султана. По дороге Султан похитил одну из девушек и наполовину закопал ее заживо, чтобы она не говорила, но Милюкину удалось заставить остальных девушек стоять твердо».

Настоящий гражданин, это животное, -- сказал Корнилов, глядя на фотографию.

Мы устроили ему свой праздник, — сказал Грушко. Десять лет в Перми.

Пребывания в трудовом лагере было достаточной причиной, чтобы убить человека. Но если этот персонаж все еще в зоне, как вы говорите.

Эти чеченцы держатся довольно близко-с, — пояснил Грушко. Возможно, Милюкина убил кто-то из друзей Султана. Возможно, они также написали ему фан-письмо. Знаете, судя по тому, что я видел, этот человек получил больше писем с ненавистью, чем Распутин.

Посмотрите на светлую сторону, Евгений, — сказал Корнилов. Еда может быть в дефиците. Но, по крайней мере, у вас не будет недостатка в подозреваемых.

6

Я провел вечер в Большом доме, читая с Грушко и Николаем гневную почту Милюкина. Разделив стопку писем на три части, мы уселись вокруг письменного стола Грушко и, подкрепившись постоянным запасом кофе, сигарет и изрядным количеством сухарей, которые Грушко хранил в своем шкафу, принялись за эту неприятную задачу. В основном мы читали молча, но иногда кто-нибудь из нас читал вслух какое-нибудь особенно ядовитое письмо. По правде говоря, ни один из них не выдвинул никаких конкретных зацепок. Но к концу той ночи, я думаю, мы все обнаружили, что наше восхищение Михаилом Милюкиным значительно возросло и, как следствие, усилилась наша решимость поймать его убийц. Не больше, чем сам Грушко. Я не помню каждого письма, которое Грушко или Николай предпочитали цитировать. Однако следующие пять мне показались типично неприятными, а также показательными для плачевного состояния, в котором оказалась страна.

Уважаемый Михаил Михайлович,

Ваше отчество, казалось бы, указывает на то, что вы знали, кем был ваш отец, хотя мне очень трудно в это поверить, интеллектуальный ублюдок. Вы пишете о проблеме наркотиков среди молодежи сегодня так, как будто кто-то заставляет нас сидеть на игле. Но это ерунда. Как и большинству моих друзей, мне нравится глотать веревку. Героин, метадон, колеса, грелка — нам все равно, чем мы пользуемся. Откровенно говоря, нам все равно, пока мы можем избавиться от всего того дерьма, которое мы выучили в школе. Вы спрашиваете, во что мы можем верить. Сайкобилли, вот во что. Это действительно помогает выйти из головы. И говоря об этом, позвольте мне сказать вам. в следующий раз, когда я увижу твою тупую рожу в Ленинградском рок-клубе, я отрежу тебе уши и плюну тебе в череп. Я серьезно. У меня хороший острый нож, и ничто не доставит мне большего удовольствия, чем воткнуть его тебе в глаз.

Уважаемый Михаил Милюкин,

Ваш очерк в «Огоньке» об алкоголизме в Петербурге был типичным образцом той журналистики, которая делает нашу великую страну международным посмешищем. Спрей от насекомых в бутылке пива! Крем для обуви на ломтике хлеба! Варим деревянную ножку стола с сахаром! По крайней мере, ваша проклятая статья, должно быть, дала пьяницам больше идей о том, как напиться. И вы имеете наглость винить во всем этом разгуле антиалкогольную кампанию товарища Андропова. Почему мы должны выносить сор из избы, вот так? Раньше я думал, что вы ответственный человек, но теперь я с нетерпением жду того дня, когда силы закона и порядка вернутся в эту страну и загонят вас и весь ваш грязный род обратно в трудовые лагеря, где вам и место. И когда это время придет, пуля, которую ты получишь в затылок своего глупого черепа, будет меньше, чем ты заслуживаешь. Я молюсь, чтобы на вашей могиле стоял только стул того, кто стреляет в вас.

Товарищ Милюкин,

В своей недавней статье в журнале «Крокодил» вы сравнили уровень убийств в Санкт-Петербурге с уровнем убийств в Нью-Йорке. Но это вздор. Это совсем не так здорово. В любом случае, кого это действительно волнует? В основном это люди с болот, негры из южных республик, которые убивают друг друга, за наркотики или за звонкую валюту. Никто не скучает по такой сволочи. Кроме тебя, пожалуй, сладкоречивого либерала. Позвольте мне сказать вам, что я не воевал в Афганистане и не вернулся домой, чтобы смягчиться с преступниками. Для этих людей должен быть только один приговор: смерть. Я сам застрелил много этих животных, чтобы избавить суды от хлопот. Но теперь мне приходит в голову, что стране было бы так же хорошо, если бы мы отправили некоторых из вас, так называемых специальных корреспондентов, таким же образом. Итак, знаете что? Я собираюсь выследить тебя, ублюдок. И когда я это сделаю, я превращу тебя в одну из твоих собственных статистик. Зависеть от этого. Патриот

Товарищ Милюкин,

Вы знаете супермаркет «Диета» на площади Маяковского в Москве? Сегодня утром подошел к мясному прилавку, а там продают колбасу мортаделла по 168 рублей за килограмм. Мой муж школьный учитель. Он зарабатывает 500 рублей в месяц. Поэтому я спрашиваю вас: как мы можем позволить себе такие цены? В итоге я купил десять яиц, и они мне обошлись почти в 18 рублей. Всего несколько месяцев назад они стоили бы мне меньше 2 рублей. Я хочу сказать следующее: у тебя хватило наглости сказать мне, что теперь все лучше. Что ж, позвольте мне сказать вам, что ваша новая демократия разрушила старую экономическую систему, но вы ничего не ввели взамен. Как бы я хотел, чтобы Сталин был жив, а вы и все ваши товарищи-демократы были вынуждены проводить свое время, работая в колхозе. Более того, я думаю, что несколько лет на Соловках принесут вам огромную пользу.

Михаил Милюкин,

Ваша статья о петербургской Коза Ностре была одной из самых глупых и вводящих в заблуждение куч дерьма, которые я когда-либо слышал от кого-либо по национальному телевидению. Нет такой вещи, как русская мафия». Вся идея мафии была придумана такими людьми, как вы, которые пытаются заработать на продаже страшилок. Есть просто бизнесмены, обеспечивающие людей тем, что они хотят, и так же часто тем, что им нужно, то, что вы не можете купить в государственных магазинах. Наши деловые методы должны быть иногда безжалостными хотя бы потому, что в нашей глупой, отсталой стране нет понимания спроса и предложения и свободного предпринимательства. Если кто-то подводит вас в бизнесе, не существует реального правового механизма для обеспечения соблюдения контракта или выплаты компенсаций. Поэтому мы ломаем ему ноги или угрожаем его детям. В следующий раз он сделает то, что должен. Человек не платит часть своей прибыли своим партнерам, мы сожжем его дом дотла. Это просто бизнес. Вы умный человек. Вы должны понять это. И тем не менее вы продолжаете продавать нам дохлую лошадь про мафию. Многие мои коллеги по бизнесу очень возмущены этим. Они считают, что возможность, которую мы стоим из-за того, что вы продолжаете торговать этим мусором, слишком высока. Итак, слово предупреждения. Остановись. Потому что в следующий раз, когда вы решите описать совместные предприятия, торговцев, частных предпринимателей, кооперативы как управляемые мафией, вы можете не пожалеть об этом. Возможно, вам будет интересно отметить, что из-за того, что большое количество людей увольняется из армии, цена на оружие фактически снижается, в то время как цены на все остальные виды оружия растут. Думаю об этом.

Десять часов, — сказал Грушко, когда было прочитано последнее письмо. Зевнув, он встал и подошел к окну. Небо все еще было таким же ярким, как днем, и останется таким еще несколько часов. В июне на самом деле темно менее часа.

Обычно я с нетерпением жду этого времени года», — сказал он. Чурки не очень любят светлые вечера. Полагаю, у меня больше шансов быть украденным. Он устало покачал головой. Я не знаю. Может быть, я просто старею. Но когда кто-то вроде Михаила Милюкина получает свою коробку, то я начинаю думать, что кто бы это ни сделал, ну, они должны думать, что их шансы сойти с рук хорошие. Я имею в виду, они должны были знать, что мы сделаем все возможное. И все же они пошли вперед и сделали это. Это заставляет меня думать, что им просто все равно. Что они не ожидают быть пойманными. Что над нами смеются. Его. это угнетает». Он повернулся и посмотрел на нас каким-то расстроенным взглядом.

Я пожал плечами. Быть полицейским не так уж и плохо. Все может быть хуже. Вы могли бы быть космонавтом.

Николай кивнул в знак согласия.

Эти бывшие герои стали теперь жестокой национальной шуткой: у большинства из них была болезнь Альцгеймера из-за бесполезных экспериментов на выносливость на плохо защищенных советских космических станциях. Я вспомнил еще одну столь же безвкусную шутку, популярную в то время в Москве.

Зачем полицейским собаки? Потому что им нужен кто-то для оформления документов.

На этот раз Николай громко захохотал. Это хорошо, — сказал он, хлопая себя по своему огромному бедру.

Грушко улыбнулся, покачал головой и закурил. Ты должен был быть комиком, — сказал он.

«Верно, — сказал я, — но моя мать говорит, что я поступил лучше всех».

Твоя мать тоже, а? — усмехнулся Николай.

Грушко смотрел на часы.

Я думаю, мы на этом закончим. Он снял свою куртку со спинки стула. Где живет твой зять?

Охтинский проспект.

Тебе повезло, комик. Вот где я живу. Пойдем, я тебя подвезу.

Мы пожелали спокойной ночи Николаю, который сказал, что хочет закончить кое-какие бумаги.

К сожалению, у меня нет собаки, — усмехнулся он. Увидимся завтра.'

По пути вниз к машине Грушко еще говорил о прочитанных нами письмах.

Для русского писателя настоящей отличительной чертой его успеха всегда было количество врагов, которых он нажил. Вы не согласны?

По этим меркам Михаил Милюкин должен был быть действительно очень успешным писателем, — сказал я.

Грушко мрачно кивнул.

По этому стандарту он должен был получить Нобелевскую премию по литературе.

Мы вышли из Большого Дома и на мгновение постояли перед огромными деревянными дверями, наслаждаясь летним воздухом. Проходивший мимо мужчина нервно посмотрел на нас, а затем ускорил шаг. Это было не то место, рядом с которым можно задержаться. Глаза Грушко подозрительно следили за мужчиной.

Мы могли бы оказать большее влияние, если бы люди так чертовски не нервничали из-за нас, — проворчал он.

Это, сказал я, займет некоторое время.

Думаю, да. Грушко закурил. Его золотая зажигалка сверкнула в его руке, и я снова задумался о щедрости швейцарских полицейских. Что он мог сделать для них, что было бы вознаграждено таким щедрым подарком? Или швейцарской полиции просто так хорошо платили? Никто не был бы настолько глуп, чтобы выставлять напоказ золотую зажигалку, если бы она была получена нечестным путем. Грушко поймал мой взгляд и, казалось, почувствовал мое любопытство. Может быть, он все-таки умел читать по ладони.

Однажды ночью я был дома, и мне позвонил этот милиционер из «Москвы», — пояснил он. Мы спустились по ступенькам и по тротуару. Швейцарская полиция немного побеспокоилась. Несколько девушек присоединились к ним за ужином, и они помогли им хорошо потратить довольно много денег, по нашим меркам. На столе стояли пустые бутылки из-под шампанского. Так или иначе, в конце вечера девушки, которые, как вы понимаете, были валютными проститутками, предложили швейцарцам, чтобы они все поднялись наверх. Только швейцарцы одумались. Но девушки чувствовали, что безрезультатно потратили на них целый вечер: я имею в виду, что такое бесплатный ужин рядом с сотней долларов, правда? Поэтому они сказали швейцарцам, что они работающие девушки, которым нужны деньги и которые ожидают, что им заплатят за их компанию. Нет ничего хищнее русской шлюхи. Но швейцарцы не согласились, и поэтому девушки вызвали своего сутенера, чтобы попытаться урегулировать спор. Один из швейцарцев уговорил милиционера позвонить мне, и мне пришлось идти разбираться. Я приказал милиционерам закинуть девушек в клетку отеля и пригрозил ущипнуть сутенера». Он сунул зажигалку в карман. Итак, теперь вы знаете, как у меня появилась эта зажигалка. Его тон был оборонительным.

Я пожал плечами. Я уверен, что это не мое дело.

Как хочешь, — сказал Грушко.

Мы нашли машину Грушко и поехали на север, через Неву. Там, где багровое солнце касалось блестящей графитовой глади реки, казалось, что кто-то вымыл в воде смертоносный, окровавленный топор.

Охтинский проспект на востоке Санкт-Петербурга был точно таким же, как место, где я жил на востоке Москвы. Как и в любом крупном жилом комплексе в России, если подумать. Однажды, возвращаясь с отдыха в Крыму, я увидел свой дом с воздуха. Как будто великан пошел купить туфли и примерил каждую пару в магазине. (Это не мог быть русский магазин.) Стремясь продать (это уж точно никогда не мог быть русский магазин), продавщица расшвыряла белые ящики по всей площади, пока они не усеяли пол. Вот так мой дом выглядел с воздуха. Что-то, что было брошено туда случайно, без всякой мысли. Совершенно нереально.

Однако внутри одной из коробок, каждая из которых имеет двенадцать этажей в высоту и в которых проживает до пятисот семей, жизнь была слишком конкретной. В доме № 7 Средне-Охтинском, где жил Порфирий Захарыч Лебезятников с женой и ребенком, человеческое жилье было слишком основательным. Дело было не в том, что стены были слишком тонкими, чтобы сдерживать шум, производимый семьей, живущей по соседству с моим зятем; и не потому, что комнаты, зажатые между стенами, были слишком малы. Мало того, что крошечный скрипучий лифт пах писсуаром; ни отсутствие лампочек, делавшее проходы опасными ночью. Не на самую однородность пейзажа можно было смотреть из оконной коробки, которую Порфирий, смеясь, называл балконом. Наоборот, все эти вещи, взятые вместе, заставляли обитателя чувствовать себя крысой в очень большом и грязном гнезде.

Я привык чувствовать себя крысой в своей работе.

Как один из тех, кто может уехать за границу, Порфирий Захарыч жил лучше многих. Частые командировки в Стокгольм, Хельсинки и однажды в Лондон от имени своего работодателя, Балтийского морского пароходства, позволили ему приобрести все предметы роскоши и твердую валюту, необходимые для хорошей жизни.

Я называю его своим зятем, но они с моей сестрой давно развелись из-за ее алкоголизма, и я впервые увидел его новую жену Катерину. Это была эффектная женщина со смуглым, немного восточным лицом и самой идеальной формой груди, которую я когда-либо видел. При таких грудях трудно было не создать впечатление, что они были главной причиной, по которой Порфирий женился на ней. На ней был топ с глубоким вырезом, который выглядел так, будто он был вылеплен специально для нее, и ожерелье из кораллов.

Порфирий был менее чем знатен. Старше Катерины не менее чем на десять лет, он был седовласый и слегка полноватый, с плохой, ямчатой кожей, кое-где прорезавшейся различными родинками и кистами, не последней из которых была фиолетовая родимое пятно размером с марку на лбу. сторона его мясистой шеи. Он встретил меня теплым объятием и поцеловал в обе щеки.

Итак, — сказал он, — вот и вы наконец. Скажите, что вы думаете о Кате? Разве она не великолепна?

Перестань, Порфирий, -- хихикнула она, краснея от смущения.

Да, конечно, — сказал я без всякой фальшивой вежливости.

А что насчет нашей квартиры? он продолжил.

Я огляделся. Это очень удобно, — сказал я.

Порфирий указал на красивый деревянный шкаф, в котором стоял огромный цветной телевизор и видеомагнитофон.

Финский, — сказал он гордо. У нас тоже есть спутник.

Он продемонстрировал разнообразие доступных каналов с помощью пульта дистанционного управления размером с небольшой компьютер.

После того, как Порфирий показал мне свой компьютер, микроволновую печь, стереомузыкальный центр, свой новый фотоаппарат и продемонстрировал, как пользоваться газовой колонкой на кухне, он представил свою собаку Микки, огромного бультерьера, а Катерина приготовила мне миску манки. После того, как я это съел, мы все поджарили друг друга за здоровье, подливая немного грузинского коньяка, который помог убрать вкус манной крупы.

Когда мы обменялись всеми новостями, я рассказал им об убийстве Михаила Милюкина, и они сказали, что об этом сообщили в вечерних телевизионных новостях.

Репортер сказал, что милиция считает, что это дело рук мафии», — сказала Катерина.

Это определенно выглядит именно так, — согласился я. У них было более чем достаточно причин.

А что думает великий Грушко? — спросил Порфирий.

Вы знаете Грушко?

Нет, не лично. Но он часто по телевизору говорит о том или ином преступлении.

В последнее время здесь много преступности, — сказала Катерина. Ты боишься выйти. Вот почему у Порфирия Микки. Чтобы защитить меня, когда он уезжает по делам.

Или охота, — добавил Порфирий. Мы скоро пойдем на охоту, а?

Отлично, — сказал я. Если у меня будет свободное время. Убийство Милюкина, действительно, сильно нас затруднило. Я допил коньяк и позволил Порфирию угостить меня еще. Кроме того, я должен узнать, как работает Грушко.

Порфирий пожал плечами. Даже если вы поймаете тех, кто это сделал, — сказал он, — мы никогда не победим мафию. Вы знаете это, не так ли?

Почему ты это сказал?'

Потому что это единственное, что действительно работает в этой стране».

7

На другой день мне предстояло явиться в прокуратуру, и поэтому Порфирий, чей путь в его конторы в морском пассажирском порту проходил в этом общем направлении, подвез меня на своей машине. Это были новые ярко-красные «Жигули», и Порфирий гордился им так же, как и всеми другими своими игрушками. Всю дорогу через весь город он говорил о том, как пригнал его за город из Хельсинки, и я был очень рад выйти к тому времени, когда мы добрались до улицы Якубовица.

Прокуратура представляла собой ветхое здание, очень похожее на то, в котором я жил на улице Калаева, с такими же зелеными стенами, тем же старым лифтом и тем же запахом кислой мочи. Кабинет Владимира Возносенского находился на втором этаже, и в нем он делил ее со сломанной микроволновой печью, несколькими тоннами бумаг и старинным армейским карабином, с которым, как он утверждал, ходил на охоту, хотя я и представить себе не мог, что он когда-либо мог выстрелить. Возносенский, худощавый белокурый человечек с распущенными усами и в кардигане, который, несмотря на теплую погоду, был застегнут до шеи, приветливо приветствовал меня.

Я веду большинство дел, связанных с организованной преступностью в этом городе», — сказал он мне. Так что, думаю, мы будем часто видеться. Это трудный бизнес. И это не облегчает тот факт, что мой предшественник теперь адвокат мафии номер один в Петербурге.

Лужин? Он работал здесь?

— Я вижу, Грушко вам уже говорил о нем, — сказал Возносенский. Да, Семен Сергеевич Лужин был помощником прокурора в Ленинграде пять лет. Теперь он зарабатывает свою старую месячную зарплату за один час. И он не единственный, кто покинул это место, чтобы пойти работать на другую сторону. Он пожал плечами и закурил трубку. В наши дни все упирается в деньги, не так ли?

Еще одно: когда вы производите арест, вы всегда обнаружите, что ваш мафиози будет утверждать, что все, что он должен был сделать, было личным делом. Он будет отрицать членство в любой банде. Он убил другого гангстера? Это был спор из-за девушки, или из-за старого карточного долга, или из-за полученного оскорбления. Убийство мафии? Ни за что. Он никогда не слышал о русской мафии: он думал, что это придумала партия, чтобы попытаться дискредитировать капитализм и свободный рынок.

Но наша самая большая проблема по-прежнему связана с запугиванием свидетелей».

Я кивнул. В Москве то же самое, — сказал я. Мы пытаемся создать программу защиты свидетелей, но денег, конечно, не хватает, чтобы заставить ее работать. И ничего не изменится, пока мы не изменим то, как мы рассматриваем дела о рэкете в судах. Нам нужна надлежащая система присяжных, с компенсацией присяжным за отгулы. Никто не хочет служить присяжным и ничего не получать».

В наши дни никто ничего не делает просто так.

Если только вы не полицейский, — провокационно предположил я.

Не верите, — сказал Возносенский. Есть много с их лапами для того, что доступно. Это самые большие расходы мафии. Это и оружие.

Что это такое? В основном военные товары за твердую валюту?

Он кивнул. И все тоже высшего качества. На улицах этого города достаточно военной техники, чтобы вести войну.

Скажите, сильно ли вам мешает военная прокуратура?

Все больше и больше.' Он издал презрительный смех. Прокуратура — это единственная область военной жизни, которая действительно расширяется».

Он заварил чай, и мы еще немного поговорили: разговор адвоката, о протоколах, уликах, о том, кто лучший судья и о последних криминальных данных.

Так расскажите мне о Грушко, — сказал я через некоторое время. Что он за человек?

Прошел путь вверх по служебной лестнице. Ополчение было его жизнью. И ни капли скандала. Грушко верит в то, что делает. С ним все черно-белое. Возносенский пожал плечами и постучал себя по лбу. В этом он типичный сталинист. Вы знаете, немного жесткой и негибкой иногда.

Конечно, политически он не мог быть более другим. Высунул шею, когда это было еще опасно, особенно милиционеру. Это история, которую стоит услышать. Пару лет назад Грушко был избран делегатом Центрального Совета Ленинграда на XXII съезд партии. Он объявил о своем выходе из партии, произнося речь с кафедры. В то время это вызвало довольно вонючий запах, я вам скажу. После этого из партии вышла около половины оперуполномоченных и следователей Главка, в том числе и генерал Корнилов. В наши дни оно довольно поровну разделено между теми, кто поддерживает Ельцина, и теми, кто поддерживает старую партию. Это твой Грушко.

А дома?

Он живет довольно скромно на самом деле. Он женат, у него есть дочь, любимая им. Все свободные деньги, которые у него когда-либо были, он тратил на лечение дочери. школа. Теперь она врач в одной из больших больниц здесь, в Питере.

Общительный человек, скажете вы? Я спрашиваю только потому, что не хочу доставлять ему неудобства, если могу помочь. Но если он приветливый тип, тогда это не имеет значения.

Я бы не назвал Грушко общительным, нет. Но он честен с тобой. Он любит выпить, и хотя я видел, как он много пил, я еще ни разу не видел его пьяным. Ах да, и Пастернак: он любит Пастернака.

В Большом доме Грушко не оказалось. Не было ни Николая, ни Саши. В кабинете, который они делили с двумя другими сыщиками, я нашел офицера помоложе, который просматривал «Филофакс» Михаила Милюкина, обзванивая каждое имя и номер, которые там были написаны. Положив трубку, он встал и представился.

Лейтенант Андрей Петров-с, — сказал он, пожимая мне руку. Петров был одет лучше, чем большинство мужчин, работающих на Грушко, и был одним из этих светловолосых северных русских. И это, - он кивнул через стол на человека, который лениво играл с автоматом. Человек встал и протянул мне руку, это лейтенант Алек Свридигайлов, один из ваших следователей.

Рад познакомиться с вами, лейтенант.

Свридигайлов был меньше Петрова и жилистый, как ершик. У него было мрачное лицо недоедающей ищейки.

Глок полуавтоматический, — сказал он, объясняя пистолет. Сделано в Австрии. Стреляет тринадцатью патронами калибра .45 ACP. Лучше всего, что у нас есть. Видите ли, здесь всего тридцать пять частей. Настоящее качественное оружие. Я бы хотел такое ружье. Сняли с какого-то якутского капюшона. Ты можешь в это поверить? Вы же не думаете, что одному из этих ублюдков хватит ума раздобыть себе такое ружье, не так ли?

Андрей Петров усмехнулся. Знаешь, что говорят про этих якутов? Единственная причина, по которой они не едят огурцы, это то, что они не могут засунуть голову в банку».

Свридигайлов посмотрел на Андрея, потом снова на меня, качая головой, как бы извиняясь за коллегу.

Грушко ушел на телестанцию, — пояснил Андрей. Он записывает шоу Георгия Зверькова. А что касается Николая и Саши... Он нахмурился, пытаясь вспомнить, куда они ушли.

Я сел за стол Николая и просмотрел то, что на нем было.

Разве он не ведет дневник? Я спросил. Мне пришло в голову, что я мог бы записать некоторые контакты Николая.

Андрей кивнул на сейф рядом со столом Николая.

Я полагаю, он его запер, — сказал он.

Я помню, — сказал Свридигайлов. Они пошли в гостиницу «Прибалтская». Повидаться с грузинами.

Гостиница «Прибалтская», открытая к Олимпийским играм 1980 года, стоит на западной окраине Васильевского острова, с видом на Финский залив. В форме триптиха, семнадцать этажей и 1200 номеров, это одна из самых больших гостиниц в городе, и хотя петербуржцам было запрещено пользоваться ею, бассейн, сауна, боулинг, тренажерный зал и массажный кабинет не упомянуть пять баров, пять ресторанов и пятнадцать кафе сделали его очень популярным среди некоторых из наиболее гнусных элементов местного общества. Методы мафии требовали для их применения сильного оружия, и, как и большинство рэкетиров, грузины любили тренироваться и использовать гири хотя бы раз в день. За годы строгого режима в зоне многие из них обладали телосложением, которому позавидовал бы любой олимпийский спортсмен, а в дорогих дизайнерских спортивных костюмах и золотых ожерельях их было бы легко отличить от любых других людей, осмелившихся использовать тренажерный зал одновременно. Лидером банды был смуглый хулиган по имени Джумбер Ганкрелидзе, и он и его лейтенант Оочо, казалось, носили больше золота, чем вся остальная банда вместе взятая. Эти двое были среди тех, кто тренировался в спортзале «Прибалтской», а пара тяжеловозов наблюдала за дверью, когда Николай и Саша предъявили свои удостоверения.

Ничего, — сказал Джумбер, вытирая волосатую шею полотенцем. Я думаю, что эти собаки здесь, чтобы лаять, а не кусаться».

Николай оттолкнул человека, преграждавшего ему путь, в сторону.

Кто он? Ваш секретарь?

Джумбер Ганкрелидзе усмехнулся, демонстрируя статусный золотой зуб.

Да, — сказал он, — время от времени я заставляю его что-то диктовать».

Оочо рассмеялся и продолжил работать над своими бицепсами размером с грейпфрут.

Держу пари, что да, — сказал Николай. Какая у него стенография? Двадцать выстрелов в минуту?

Ты молодец, — улыбаясь, сказал Ганкрелидзе. Вы должны быть в кабаре наверху.

Я привередлив в том, кого развлекать, — сказал Николай.

Ганкрелидзе продолжал улыбаться. Он привык к преследованиям со стороны полиции. Саша наклонил голову, чтобы прочитать этикетку на одном из грузинских спортивных костюмов.

Серджио Таккини, — сказал он. Очень хорошо. Какой у вас здесь образ жизни, мальчики.

Ты знаешь, что они говорят, — сказал Оочо. Кто у котелка сидит, тот больше каши ест».

Я думаю, ты достаточно близко к этому сидишь, — заметил Николай. Все эти дойные коровы в вестибюле. Бизнес выглядит неплохо.

Выбери девушку и скажи ей, что я тебя послал, — небрежно сказал Ганкрелидзе. Это будет моим маленьким удовольствием. Твой друг тоже. Мне нравится смотреть, как ополченцы развлекаются».

Вот что мне нравится в вас, грузинах, — сказал Николай. Вы очень щедры со своими матерями и сестрами.

Ганкрелидзе перестал улыбаться и взял гантель. Он начал тянуть его к своему большому плечу.

Что ты хочешь?' — сказал он ровно.

У меня на уме Грузия, — сказал Николай. В частности, покойный Важа Орджоникидзе. Начнем с того, где вы все были позапрошлой ночью. И не пускай в меня дымовых колец. Не пять копеек. Не нужно работать на российскую разведку, чтобы расшифровать, как Важа взял свой деревянный бушлат. Кто-то подумал, что он пинчер.

Ганкрелидзе бросил гирю на ковер и встал. Он был крепок, но ниже Николая примерно на голову.

Знаешь, обычно я не разговариваю с незнакомцами. Но у тебя доброе лицо. Мы с мальчишками провели весь вечер в ресторане наверху. Не так ли, мальчики?

Послышался ропот общего согласия.

Не веришь мне, спросишь у своих собак у входной двери. Они увидели нас, когда мы прибыли около восьми; и когда мы снова уехали около трех.

Наверняка у них хорошо погладили лапы, — фыркнул Николай.

Очо рассмеялся и покачал головой. Да, ну, вы слышали всевозможные ужасные слухи об ополчении этого города.

Остальным членам банды это показалось очень забавным.

А как насчет слухов о том, что Важа был скрягой? — сказал Николай. Что его убила его собственная сторона: потому что он был осведомителем Михаила Милюкина».

Есть люди, которые пьют собственную мочу, — сказал Ганкрелидзе, и люди, которые кладут себе на спину горячие банки, потому что считают, что это полезно для них. Но это не делает его правдой. Вы смотрите не на того кота, мой друг.

Ганкрелидзе взял полотенце и вытер лицо.

Я говорю вам, что я сделаю, — сказал он. Я дам вам приглашение на похороны Ваджи. Мы устраиваем ему настоящие грузинские проводы. Не похоже ли это на то, что мы думали, что он скряга?

Николай закурил сигарету, на мгновение обдумав аргумент Ганкрелидзе.

Вайя любил часы?

Он ценил пунктуальность, если ты это имеешь в виду. К чему вы стремитесь?

Только вот: кто-то устроил ему ловушку с дорогими часами. Николай взял набивной мяч и начал катать его в руках размером с тарелку.

Ганкрелидзе тук-тук.

Хороший вкус. Это может быть проклятие.

Полагаю, вы не имеете ни малейшего представления, кто это мог быть?

Ты местная мелодия, ты мне скажи. Я просто гражданин.

Конечно, вы гражданин, — сказал Николай. А я великая княгиня Анастасия.

А потом мы ушли, — сказал он и открыл сейф у своего стола. Он положил пистолет в кобуре, достал дневник и снова запер сейф.

Что вы думаете?' Я спросил. Неужели они действительно казнят одного из своих, а затем устроят ему мафиозные похороны со всеми украшениями?

Если бы это было выгодно для бизнеса, они бы устроили патриарху мафиозные проводы, — заявил Саша. Этим ублюдкам нравится думать, что они люди чести, но это только потому, что они видели Аль Пачино в «Крестном отце». На самом деле у них не больше уважения и чести, чем у голодной свиньи.

Это правда, — сказал Николай. Они пересматривают это видео снова и снова. Для них это как обучающий фильм. Я бы хотел иметь по десять рублей за каждого чурка, возомнившего себя Майклом Корлеоне.

У большого человека зазвонил телефон. Он ответил на звонок, а затем спросил меня, помню ли я человека, которому принадлежал ресторан, в который взорвали зажигательную бомбу.

Чазов, не так ли? Я сказал. Вы надеялись освежить его память?

Хотите сесть?

Мы провели бесплодный день с Чазовым, который все еще слишком боялся мафии, чтобы добавить что-либо к своему первоначальному заявлению. Когда Николай объяснил, что будет проведено официальное расследование происхождения его запасов мяса, Чазов заверил его, что добросовестно купил его у законного поставщика, хотя не может или не хочет назвать его имя. К последней тактике Николая, что он намеревался выяснить, было ли мясо похищено с государственных мясных рынков, вопреки статье 92 УК РСФСР, преступление, наказуемое лишением свободы до четырех лет или исправительными работами — ответил Чазов, лишь пожав плечами. А после его ухода Николай ударил ладонью по столу в комнате для допросов.

Он знает, что у меня ничего нет, — прорычал он. Если бы у меня были первые доказательства того, что мясо было украдено, я бы конфисковал его, а ему предъявили обвинение. Но как я могу требовать протокол только на том основании, что само его количество вызывает подозрение в снабжении? Он это знает.

Он снова ударил по столу, и я даже представить себе не мог, что он когда-нибудь ударит меня.

Но я не закончил с ним. Я буду держать его здесь до тех пор, пока ему так не надоест меня видеть, что он будет умолять сказать мне, кто его давит.

Я не сомневался, что он имел в виду каждое слово.

8

Петр Великий построил Санкт-Петербург как окно России на Запад. Это было до телевидения. Телевидение – это сегодняшнее окно на Запад. Не то, чтобы есть что-то, что стоит смотреть, если только вы не любите бразильские мыльные оперы. Вот почему так много людей попрошайничают, воруют и одалживают, чтобы иметь видеомагнитофон.

Санкт-Петербургское телевидение, вещающее более чем на 70 миллионов человек от Прибалтики до Сибири, оставалось исключением из государственной монополии на вещание. Рупор для мнений, совершенно отличных от тех, которые выражались по национальному телевидению, он долгое время был рассадником новой демократии. Студии Санкт-Петербургского телевидения располагались на Петроградском острове, недалеко от вершины Кировского проспекта, и Грушко мог их легко найти, поскольку их отличала огромная передающая мачта, возвышавшаяся над Невой, как уменьшенная копия Эйфелевой башни.

Лысеющий мужчина средних лет, в галстуке набекрень и с закатанными рукавами, приветствовал Грушко в его кабинете.

Юрий Петраков, — представился он. Я был продюсером Михаила на «Шестидесяти минутах».

Мы разговариваем со всеми, кто с ним работал, — объяснил Грушко, садясь, в надежде, что мы узнаем, не работал ли он над чем-нибудь, из-за чего его могли убить.

Петраков закурил и внимательно кивнул.

Я уже позвонил редакторам Михаила Михайловича в «Крокодил» и «Огонек» в Москве. Но так как я все равно собирался сюда, я решил поговорить с вами лично, господин Петраков. Вы хорошо его знали?

Да, я сделал. Он был одним из лучших наших журналистов, и я имею в виду не только здесь, на Петербургском телевидении. Он был одним из лучших журналистов страны. Литературная премия «Золотой теленок», премия Ильфа и Петрова в области сатирической журналистики, «Журналист года» два года подряд. Такого, как Михаил, никогда не было. Во всяком случае, не в России. Для меня не было неожиданностью узнать, что его переманило национальное телевидение».

Он уходил со станции?

Да. Он сам сказал мне ровно за неделю до того, как его убили. Ну, конечно, он был только внештатным сотрудником. Как вы знаете, у него были и другие обязательства, помимо нас. Но они хотели его и были готовы хорошо заплатить за него. Во всяком случае, больше, чем мы могли себе позволить. Мы не так богаты, как они, полковник. На самом деле мы теряем деньги. Нашим основным источником средств остается государственный бюджет. Осмелюсь сказать, что в итоге мы станем частью великой российской телерадиокомпании. Им уже принадлежит пятая часть нашего оборудования и технологий». Он покачал головой. Но здесь вы не хотите слышать о наших проблемах, не так ли?

Была ли обида на уход Михаила?

Некоторый. Но не от тех, кто его знал. Михаил вовсе не был богатым человеком. Некоторые люди воображали, что он богат, потому что он знаменит. Это просто неправда. Михаил не очень хорошо обращался с деньгами. Ему никогда не платили хорошо за то, что он делал. Так что я вовсе не винила его за то, что он хотел уйти. И, конечно же, он был не первым, кого соблазнили. Белла Куркова ушла в прошлом году. Не думаю, что они будут тратить время на поиски замены ему.

Вы знаете, что они хотели, чтобы он сделал?

То же, что и у нас: делать пять-шесть документальных фильмов в год». Он пожал плечами. По правде говоря, как он это видел. Думаю, поэтому его убили. Я не уверен, что они действительно знали, как обращаться с таким человеком, как Михаил. У меня никогда не было большого редакционного контроля. Михаил любил заниматься своими делами, и иногда это означало расстраивать людей.

Да, — сказал Грушко. Я уже видел образец писем от фанатов, которые он получил. Был ли день, когда он сказал вам, что уезжает, когда вы в последний раз разговаривали с ним?

Думаю, да. По условиям нашего первоначального соглашения у него оставался один фильм для нас, поэтому мы также обсудили его идею для другого фильма о проститутках за валюту».

Телефон зазвонил. Петраков потушил сигарету и ответил на звонок. Затем он молча положил трубку.

Это был Зверков. Ты спустишься гримироваться через десять минут. Я покажу тебе дорогу, когда придет время.

Это фильм о валютных проститутках, сказал Грушко. — Он упоминал о связях с мафией? Грузины?

Если бы он это сделал, я сомневаюсь, что это было бы зарегистрировано, — сказал Петраков, закуривая еще одну сигарету. Михаил иногда бывал немного занудным в отношении мафии. Ну, если быть с вами откровенным, он был одержим этим. Он видел мафию везде, во всем».

Грушко был наполовину готов сказать, что согласен с такой оценкой. Вместо этого он напомнил Петракову, что мафия неоднократно угрожала жизни Милюкина.

Боюсь, это просто профессиональный риск для любого журналиста, полковник, — пожал плечами Петраков. Особенно в России. Пожалуй, единственное, что в наши дни не нормируется, — это глупость.

Вы бы знали, если бы он когда-нибудь боялся какой-то конкретной угрозы?

Нет. И я думаю, что он воспринял их все очень серьезно. По крайней мере, в том, что касается использования такси вместо общественного транспорта». Петраков рассмеялся. Всегда с поправкой на капризы петербургских таксистов. Вот почему у него никогда не было денег.

Он нахмурился, когда его губы потянулись к сигарете. Но знаете, если подумать, я помню, что он был чем-то сильно взволнован. Я не знаю, можно ли назвать это угрозой.

Ой? Что это было?'

Он узнал, что его телефон прослушивается».

Прослушивается? Кем?'

КГБ, полковник. Или Служба безопасности России, или как там сейчас это ведомство себя называет. Кто еще?' Он ухмыльнулся Грушко, как будто не совсем верил, что сыщик не мог об этом знать.

Ты выглядишь удивленным, — сказал он. Я бы подумал.

Грушко раздраженно покачал головой. Он ненавидел, когда люди предполагали, что Центральное правление все еще участвует в грязных махинациях Департамента.

Как он узнал, что его прослушивают?

Ну, я думаю, он смог догадаться. Я имею в виду, они вряд ли очень тонкие об этом. Щелчки по линии и все такое.

Но почему?'

Департамент реформируется только из своих коммунистов, а не из своих антисемитов. В КГБ есть группировки, которые хотели бы видеть каждого еврея в России на самолете в Израиль.

И поэтому Михаил Михайлович подумал, что они ведут слежку?

Да.'

Я даже не знал, что он еврей».

О, Милюкин не настоящая его фамилия. Его настоящая фамилия была Бердичевский. Когда он приехал жить в Ленинград в 1979 году, он изменил его, чтобы избежать дискриминации. Тогда еврею было трудно что-либо написать. Российская пресса, особенно «Русская литературная газета», по-прежнему довольно антисемитская. Даже сейчас, более десяти лет спустя. Говорят даже, что Ленин был евреем. Или ты не замечаешь этих вещей?

Я замечаю их.

И?'

Грушко пожал плечами. Это Россия. Это родина теорий заговора. Ему не очень нравилось, когда его мнение вынуждали. Он чувствовал, что знает, что правильно, а что неправильно, но это дело его собственной совести. Он скрыл свое раздраженное выражение хмурого взгляда затяжкой с сильным вкусом на последнем миллиметре сигареты.

Насколько хорошо вы знаете госпожу Милюкину? он спросил.

Вряд ли. Почему?'

О, я просто удивлялся, почему она сама не додумалась рассказать мне об этом. Он покачал головой. Последняя затяжка оказалась сильнее, чем он ожидал. Это грустно, правда. Когда я читал его письма прошлой ночью, я думал, что столкнулся со всеми возможными оттенками ненависти к этому человеку. А теперь я нахожу на своем заднем дворе одно, о котором даже не знала: Департамент.

Петраков поднял брови, похожие на зубную щетку.

Да, пока вы заняты составлением списка обид на Михаила, не забывайте про армию. Его ранняя позиция против войны в Афганистане принесла ему много врагов. И много друзей, честно говоря. Но никто никогда не охотится за вами только для того, чтобы пожать вам руку и похлопать по спине. Не в России.

Он взглянул на часы и встал. Нам лучше уйти, — сказал он.

Грушко вышел вслед за Петраковым за дверь.

Когда гримеры сделали все возможное, чтобы смягчить кулак Грушко, он подождал в приемной, пока Зверьков не придет поговорить с ним.

Это был красивый мужчина, небритый, мачо, и, одетый в щегольскую кожаную куртку и джинсы, он больше всего походил на одного из бизнесменов, которых можно было встретить на Девяткинском рынке. Но хуже того, Зверков был еще и высокомерным, каким могут быть только так называемые творческие люди. Если бы он был Нижинским, он не мог бы больше думать о себе. Он не предложил пожать руку Грушко, а гостеприимство студии ограничилось стаканом чая. Зверьков считал, что его программа нужна милиции больше, чем ему милиция.

Так было не всегда. Именно Грушко первым попросил Зверкова снимать на месте преступления в надежде получить информацию от общественности. Вряд ли он осознавал, что на этой основе Зверьков создаст целый стиль тележурналистики. Чаще всего это заключалось в том, чтобы как можно быстрее сблизиться с преступниками и их жертвами. Ничто не было скрыто от объектива Зверковской группы внешнего вещания, где микрофон Зверькова записывал звук их жалоб, их признаний, их крики боли, а нередко и их последние вздохи. Реализм, как они это называли. Некоторые говорили, что порнография. В любом случае Грушко заботилась о работе Зверкова еще меньше, чем о его манерах.

Мы покажем отрывки из документальных фильмов Милюкина, — плавно объяснил он. А потом я попрошу вас сказать что-нибудь об обстоятельствах его смерти, обратиться за информацией. Вы понимаете, что я имею в виду?

Я должен сделать, — сказал Грушко. У него появилось плохое предчувствие по поводу этого интервью. Это я заставил тебя заняться такими вещами.

Зверьков угрюмо кивнул. Через несколько минут Грушко занял место на съемочной площадке рядом со Зверьковым и просмотрел короткую видеокассету, сделанную о Милюкине: там были кадры, где он берет интервью у фарцовщиков, проституток и вообще недовольных; кадры аварии на Чернобыльской АЭС; кадры Милюкина, идущего по больничной палате, где находятся пожарные со смертельными радиационными ожогами, со слезами на глазах; кадры, на которых Милюкин разговаривает с гражданами, стоящими в очереди за мясом у государственного мясного рынка; и, наконец, Милюкин, выступающий прямо в камеру в актовом зале Смольного корпуса, где в ночь с 25 на 26 октября 1917 года было объявлено о победе социалистической революции.

В жизни Михаил Милюкин был маленьким, напряжённым мужчиной с кудрявыми чёрными волосами, грызуновым лицом и, как показалось Грушко, довольно багровым, пьяным носом. На первый взгляд, довольно невзрачный персонаж, который мог бы работать, передвигая бумаги по какому-нибудь забытому правительственному ведомству. Но именно за его суховатый юмор и неизменную честность, а не за внешний вид, его очень любили. Когда Грушко просматривал пленку, обычная откровенность Милюкина была окрашена таким явным пессимизмом, что он почти склонялся к мысли, что Милюкин знал, что его вот-вот убьют.

Острая потребность в иностранном капитале кажется очевидной, — сказал Милюкин, — но во что, собственно, стоит вкладываться? Наши заводы безнадежно устарели. Зачатки политической стабильности отсутствуют. Индивидуально нам не хватает чего-то столь обыденного, как трудовая этика: все знают поговорку Они притворяются, что платят нам, а мы притворяемся, что работаем. не всегда законопослушный слой общества. После семидесяти лет пребывания здесь Милюкин махнул рукой на огромный портрет Ленина, возвышавшийся над пустым актовым залом, многие люди начинают понимать, что задача переустройства России может быть не просто трудной. На самом деле это может быть невозможно.

Эпизод фильма завершился черной Волгой в лесу и несколькими окровавленными крупными планами двух мертвых тел, которые были отличительной чертой правдивого стиля Зверькова.

Следователь Грушко зафиксировал трезвый взгляд на его дизайнерской щетине и перевел взгляд с монитора на камеру.

Убийство Михаила Михайловича Милюкина расследует полковник отдела криминальной полиции ГУВД Евгений Грушко. Зверьков повернулся к Грушко.

Другой человек, найденный мертвым с Михаилом Милюкиным, Важа Орджоникидзе: он был грузинским мафиози, не так ли?

Правильно, — сказал Грушко, неловко ерзая на вертящемся стуле.

И я полагаю, было высказано предположение, что двое мужчин были расстреляны из-за того, что Орджоникидзе давал информацию Михаилу?

Что ж, это одна из возможностей, — согласился Грушко, но еще слишком рано рассматривать ее как нечто большее. Очевидно, мы хотели бы, чтобы все, кто недавно видел или контактировал с кем-либо из этих двух мужчин, сообщили об этом как можно быстрее. Если уж на то пошло, мы хотели бы поговорить с любым, кто мог бы пролить свет на характер связи между ними.

Зверьков кивнул. Его дорогая кожаная куртка заскрипела, когда он взглянул на записи на коленях.

Я уверен, что люди сделают все возможное, чтобы привлечь этих убийц к ответственности, — тихо сказал он.

А теперь позвольте мне спросить вас вот о чем. Его тон стал жестче, даже агрессивнее. Чем петербургская милиция помогает людям? Когда ты собираешься положить конец мафии в этом городе?

Несмотря на его интуитивное ощущение, что он появится на шоу Зверькова, это было больше, чем рассчитывал Грушко. Но он сделал все возможное, чтобы задать вопрос.

Если мы собираемся победить мафию, это должны быть совместные усилия, — холодно сказал он. Русский народ и милиция действуют сообща. Мы можем добиться осуждения деятелей мафии только в том случае, если люди будут готовы выступить и дать показания».

Что, ты хочешь сказать, что милиция не может справиться с этой работой? Зверьков презрительно усмехнулся.

Нет, я совсем не об этом.

Но разве в вашем отделе не считают фактом, что мафия сейчас настолько сильна, что любые попытки бороться с ней обречены на провал?

Это правда, — признал Грушко, — такие люди есть. Но я не один из них. Нет, я настроен более оптимистично в отношении '

Что ж, сегодня ночью мы все будем спать в своих кроватях более спокойно, зная, что вы настроены более оптимистично, полковник Грушко. Но на чем основан этот оптимизм? Грузинский коньяк?

Подождите минутку, — проворчал детектив.

Нет, подожди минутку. Зверьков уже почти кричал. Вы, копы, даже не можете остановить мафию от кражи бесплатной еды из ЕЭС.

Конкретное преступление, о котором, я думаю, вы говорите, было совершено в Киеве, — сказал Грушко. Я не думаю, что вы можете возлагать ответственность за это на городскую милицию. Хотите узнать, что происходит с продовольственной помощью, поступающей в Петербург с Запада, то предлагаю вам спросить у городских советников. А ты, Грушко, потянулся вперед, чтобы потрогать кожу кожаной куртки Зверкова. Я уверен, что мы все хотели бы иметь возможность позволить себе такую хорошую кожаную куртку. Сколько это стоило? Пятнадцать? Двадцать тысяч рублей? Это двух-трехлетняя зарплата одного из моих людей. И у тебя хватило наглости прочитать мне лекцию о том,

Не в этом дело '

В том-то и дело, — сказал Грушко, краснея с каждой секундой. Это точно. Если бы вы и подобные вам не были так одержимы желанием заполучить западную одежду и товары, у мафии не было бы шансов. Вы не можете осуждать милицию за проигрышную битву с мафией, когда сами делаете покупки с этими преступниками».

Так ты признаешь, что проигрываешь битву?

Я ничего подобного не допускаю.

В таком ключе спор продолжался еще несколько минут, пока, не в силах больше терпеть оскорбления Зверкова, Грушко не вырвал из-за галстука микрофон и не ушел со съемочной площадки и из телестудии.

Позже, когда Грушко смотрел передачу дома с женой и свекровью, его гнев быстро сменился депрессией, поскольку он думал, что генерал Корнилов сделает из его выступления.

Ну, — вздохнул он, — я пошел прямо в тот, не так ли?

Жена Грушко Лена была более склонна смотреть на вещи с положительной стороны.

Но ты был прав, — сказала она. То, что вы сказали о необходимости совместных действий народа и милиции, если мы хотим победить мафию.

Ты выходишь из себя, ты проигрываешь спор», — высказала мнение мать Лены.

Не волнуйся, дорогая, — сказала Лена. Никто не любит этого человека в эти дни. Даже не мать. Ты мать?

На чурка похож, -- сказала старуха. Либо это, либо жид. Один из тех бездомных космополитов.

Мама, — сказала Лена, мягко улыбаясь, — нельзя говорить такие вещи.

Грушко налил себе стакан домашнего виски и осторожно отхлебнул. Это была самая гладкая субстанция, которую он когда-либо производил, сделанная из овощей, выращенных на участке, который он делил с детективом из отдела полиции, и она имела обманчиво сладкий вкус. Ему только хотелось вырастить немного кукурузы, чтобы приготовить ликер на основе кукурузы, но свекольный виски и огуречное вино, теперь бродившие в бутылках наверху бачка туалета, были лучше, чем часами стоять в очередях за водкой в государственных магазинах, когда они имел любой. Какую водку ему удавалось купить, он обычно оставлял для торговли. Так что Грушко потягивал свой виски, уверенный, что это не та гадость, которая включает в себя спирт, взятый из клея или зубной пасты, и считал, что по крайней мере в этом ему повезло.

Они услышали входную дверь. Это была Таня, дочь Грушко. Она быстро вошла в крошечную гостиную.

Мы пропустили это? — сказала она, глядя на телевизор.

Я бы хотел, — сказал Грушко.

Как это было?'

Твой отец вышел из себя, — сказала Лена.

Таня вряд ли удивилась, услышав это, не больше, чем удивилась, увидев выражение отвращения на лице отца, когда Борис, ее бойфренд, последовал за ней в комнату.

Борис, — тепло сказала Лена, — как приятно тебя видеть.

Грушко только хмыкнул. Он не скрывал своей неприязни к Борису. Не то чтобы он возражал против манер молодого человека или его внешности. Борис был столь же вежлив, сколь и хорошо одет. У него тоже была хорошая работа. Работая брокером на Санкт-Петербургской товарно-сырьевой бирже, покупая и продавая все, от воловьих языков до железнодорожных шпал, Борис зарабатывал большие деньги. Что беспокоило Грушко, так это открытие, что место на бирже, которое когда-то стоило ошеломляющие 50 000 рублей, теперь стоит астрономические 6 миллионов.

Ты только посмотри, что мне подарил Борис, — сказала Таня, вытаскивая пробку из флакона духов «Кристиан Диор» и поднося ее к носу матери.

Мммм, как мило, — сказала Лена.

Грушко не торопился, принюхиваясь к запаху. Многое из того, что продавали как французские или американские духи, было не более настоящим, чем бутылка его огуречного вина. Но не это. Он одобрительно кивнул.

Настоящая вещь, — сказал он. Твердая валюта, Борис? Во всяком случае, это стоило больших денег.

Борис нервно пожал плечами. Отец Тани заставлял его нервничать. Нет, — сказал он, — на самом деле не так уж и много.

Ты меня удивляешь, Борис, — сказал Грушко. Подскажите: как дела на бирже? Чье право первородства вы сегодня продавали?

Папа, пожалуйста, — сказала Таня.

Ну, я не могу жаловаться.

Нет, я бы не подумал, что ты сможешь, Борис. О да, ты будешь в порядке '

Отстань, ладно, папа?

что бы ни случилось с остальными из нас.

Евгений Иванович, — строго сказала Лена, — хватит.

Телефон начал звонить. Грушко прекрасно догадывался, кто это. На мгновение у него возникло искушение не отвечать, но потом он понял, что все этого хотят, хотя бы для того, чтобы вывести его из комнаты на несколько минут. Он прошел в коридор.

Спасен звонком, — усмехнулся Борис и тут же взглянул на свои золотые часы. Что ж, пожалуй, мне пора идти.

Мне жаль Евгения, — сказала Лена. Георгий Зверков доставил ему неприятности.

Вот он и вымещает это на всех нас, — сказала Таня.

Телефон стоял у входной двери, и Таня с особой страстью поцеловала Бориса перед тем, как пожелать спокойной ночи, только ради отца. Затем она вошла в спальню, которую делила с бабушкой, и закрыла дверь, не сказав больше ни слова. Грушко положил трубку и вернулся в гостиную, где допил свой стакан.

Евгений Иванович, что на вас иногда находит?

Прости, любовь моя, — сказал он. Я не могу заставить себя полюбить этого человека. У меня не выходит из головы, что место на бирже стоит 6 миллионов рублей 6 миллионов. Откуда у него теперь такие деньги? Где его взять?

Лена взглянула на маленькую репродукцию иконы на стене, как будто Мадонна с младенцем могла дать ей ответ, который мог бы удовлетворить его. Ей хотелось, чтобы Грушко понравился человек с хорошими перспективами Бориса.

Возможно, он одолжил его, — предположила она. Из Госбанка.

Может быть, мне пойти и самому посмотреть на них, — засмеялся он и налил себе еще виски.

Кто разговаривал по телефону?

Генерал Корнилов. Он просто сказал мне явиться в его офис утром. Затем он повесил трубку. Грушко выпил половину виски из своего стакана. Что, вероятно, он и намеревается сделать со мной.

Корнилов был не из тех, кто выглядит или говорит сердитым, даже когда он в ярости. Если бы он был, Грушко предпочел бы это. По крайней мере, ты знала, где ты с таким мужчиной. Но Корнилов был непостижим, как зубровое поле.

Когда Грушко вошел в дверь, генерал кивнул на стулья перед ним и продолжил писать протокол. Грушко сел, потянулся за сигаретами и передумал. Возможно, лучше было не выглядеть никоим образом расслабленным из-за того, что произошло. Наконец Корнилов отложил авторучку и сложил руки на промокашке перед собой. Глаза Грушко заметили, что ногти на правой руке Корнилова так сильно испачканы никотином, что казались деревянными; они как бы подчеркивали впечатление Грушко о Корнилове как о чем-то жестком и бесчеловечном.

Какого черта ты понадобился делать это дурацкое замечание о членах городского совета?

Грушко покачал головой и неловко заерзал под пристальным вниманием старшего офицера. Говорили, что Корнилов когда-то свысока смотрел на Бобхова, бывшего первого заместителя председателя КГБ. Грушко легко мог в это поверить.

Он пытался спровоцировать меня», — сказал он.

Я бы сказал, что он чертовски преуспел, не так ли?

Корнилов закурил одну из «Боярин», которую любил курить. Грушко смотрел, как обличающий дым клубится вокруг кончиков пальцев Корнилова. Не дрова, подумал он, а копченая рыба. Корнилов рубил себе пальцы. Ему было интересно, как выглядели легкие этого человека. Если уж на то пошло, как выглядели его собственные легкие?

У меня сегодня утром пятнадцать минут разговаривал с Борзовым из мэрии, — проворчал Корнилов. Он совершенно ясно дал понять, что думает о твоем выступлении, Грушко.

Грушко поморщился. Всегда было плохо, когда Корнилов называл его по фамилии.

Да, сэр?

Он предлагает нам решить это дело с Милюкиным как можно быстрее, чтобы продемонстрировать, что мы выигрываем войну с мафией. В противном случае '

Борзов, — усмехнулся Грушко. Тот идиот. Всего несколько лет назад Борзов говорил людям, в том числе и Михаилу Милюкину, что советской мафии не существует».

Иначе, — повторил еще громче Корнилов, — у нас может плохо сложиться дело с обновлением наших бюджетов. Едва ли мне нужно напоминать вам о недостатках, с которыми нам уже приходится справляться. Бензин, бумага, наручники, копировальные аппараты, не говоря уже о надлежащем досуге офицеров в свободное от службы время.

Нет, сэр.'

Мне нужны результаты, Грушко. И я хочу их в ближайшее время. Это ясно?

Да сэр.'

Корнилов взял авторучку. Его пожелтевшие пальцы начали писать.

Вот и все, — пробормотал он.

9

Когда старик, которого звали Семенов, ответил на все наши вопросы, Саша поблагодарил его за то, что он пришел, и, желая немного пошутить, спросил, откуда у него внушительный ряд медалей, который он носил на пиджаке.

Во время блокады города, — сказал старик. Я был на Пулковских высотах. Четыре года перед немецкой 18-й армией. Большинство из них — медали за службу. Но этот я получил за то, что приказал расстрелять восемь немецких офицеров. Мы соорудили виселицу прямо здесь, в центре Ленинграда, и после небольшого эксперимента поставили ее на четыре грузовика, по две штуки, поставили под балку, а потом подвесили. Половина Ленинграда пришла посмотреть». Старик хитро ухмыльнулся. Первое приличное развлечение, которое люди увидели за три года.

Саша вежливо кивнул, но я видел, что он в шоке. Никто из нас не был настолько взрослым, чтобы воспринимать девятисотдневную блокаду, когда погибло более миллиона ленинградцев, как нечто большее, чем еще одну болезненную статистику в горькой истории нашей страны. Отвлеченный от своего продолжающегося телефонного расспроса рассказом старика Семенова, Андрей мрачно кивнул.

Тем не менее, — фыркнул он, — думаю, они это заслужили.

Так и сделали, — сказал Семенов. Они были военными преступниками. Жаль только, что больше мы их не повесили».

Грушко вышел из раздевалки в кабинете генерала Корнилова и обратил на Андрея кроваво-красное лицо.

Вы еще не закончили звонить? — прорычал он. Что с тобой: рукава слишком длинные, что ли?

Я улыбнулась. Рукава, которые были намного длиннее мужских рук, были признаком привилегий, которыми пользовались цари, показывая, что они не работают.

Андрей взял трубку и погасил сигарету. Нет, сэр.'

Ну давай тогда. А где Николай Владимирович?

Я встал и пошел к нему. Я как раз собирался напомнить Грушко, что Николай и Алек Свридигайловы полночи следили за грузинской бандой на Прибалтской, когда они вдвоем появились в коридоре позади него.

Где, черт возьми, ты был? — сказал Грушко, но прежде чем кто-либо из них успел ответить, он повернулся ко мне. А кто у Саши Герой Советского Союза?

— Господин Семенов, — сказал я. Считает, что видел Милюкина в ночь, когда его убили.

Какого черта мне никто не говорит, что здесь происходит? Подойдя к старику, он изобразил на его лице сварливую улыбку.

Здравствуйте, сэр, — сказал он. Я полковник Грушко.

Старик наполовину приподнялся со стула и коснулся лба указательным пальцем, что выглядело как приветствие.

Да, — сказал он, — я знаю. Вы были на телевидении прошлой ночью. Я видел тебя. Вот почему я пришел.

Грушко поморщился при воспоминании об этом, и я увидел, как Николай и Саша обменялись улыбками.

Я слышал, вы думаете, что видели Михаила Милюкина в ночь, когда он был убит.

Это то, о чем я говорил здесь двум сыщикам, — сказал Семенов. Я был в ресторане «Полтава», в Петропавловской крепости, обедал со старыми армейскими друзьями. Мы вместе были в блокаде, знаете ли, и мы всегда встречаемся примерно в это время года. Конечно, «Полтава» дорогая, поэтому приходится немного экономить, но это всегда того стоит».

Грушко терпеливо кивнул.

Милюкин сидел за другим столиком и, кажется, ждал кого-то.

Когда именно это было?

Ну, мы приехали туда около восьми. И он пришел вскоре после этого, я думаю. Он прождал почти два часа, до десяти.

Семенов закатал рукав на костлявой старой руке, чтобы показать новые армейские часы, такие можно было купить в любом уличном торгаше.

Насчет времени я уверен, потому что дочь купила мне эти часы на день рождения, и я смотрел на них весь вечер. Во всяком случае, тот, кого ждал господин Милюкин, так и не появился. Он тоже продолжал смотреть на часы. Вот почему я заметил его в первую очередь. Я подумал, есть ли у него новые часы.

И вы уверены, что это был он?

Зазвонил телефон, и ему ответил Андрей.

О да, — сказал Семенов. Это точно был он. Видишь ли, он и по телевидению. И я никогда не забуду лицо, которое показывали по телевизору».

Спасибо, господин Семенов, — сказал Грушко. Вы очень помогли.

Я знаю этот ресторан-с, — сказал Николай.

Ты бы.'

Прикрыв рукой трубку телефонной трубки, Андрей махнул ею на Грушко.

У меня на линии лейтенант Ходырев, — пояснил он. Из 59-го отделения милиции. Она говорит, что Милюкин сообщил о проникновении туда за два дня до убийства.

Так где, черт возьми, они были? — сказал Грушко. На выходных?'

Хотите поговорить с ней?

Грушко потянулся к телефону, но потом, казалось, передумал.

Нет, — сказал он, взглянув на часы. Скажи ей, чтобы она встретилась с нами по адресу Милюкина через полчаса. Мы можем зайти туда по дороге в этот ресторан, Николай.

Когда Андрей передал сообщение, Грушко вопросительно посмотрел на меня.

Да я приду.'

Похоже, несколько наших голубей возвращаются домой, — сказал Николай.

У тебя есть машина, не так ли? — сказал Грушко Андрею, закончив разговор.

Да сэр.' В молодом голосе Андрея нельзя было не заметить живости. Позже Николай сказал мне, что это был первый месяц Андрея в криминальной службе.

Хороший. Потому что есть кое-что, что я хочу, чтобы ты сделал. Я хочу, чтобы вы отвезли господина Семенова домой.

Лицо Андрея поникло, но он знал, что лучше не спорить с таким человеком, как Грушко.

Лейтенант Ходырев был привлекательной женщиной лет тридцати с небольшим, с темными волосами, собранными в пучок на затылке, и самыми здоровыми зубами, которые я когда-либо видел во рту любого русского. В наши дни мало кто ходит к стоматологу: стоимость любого вида медицинского обслуживания чрезвычайно высока, и большинство людей, когда заболевают, полагаются на народные средства и бабушкины сказки.

Она была в штатском, и хотя Грушко казался слишком озабоченным, чтобы обращать внимание на Ходырева, было видно, что Николай был ею очень увлечен, прикрывая для нее все двери, как будто научился манерам при дворе царя.

Вы давно в милиции, лейтенант? — спросил он ее, когда мы вчетвером поднялись наверх, в квартиру Нины Милюкиной.

Четыре года, — сказала она. До этого я была гимнасткой в олимпийской сборной».

Что объясняло ее в целом здоровое поведение.

Полковник Грушко-с, — сказала она, — я еще кое-что обнаружила.

Что-то еще, что вылетело из головы? Или вы намерены в рассрочку произвести на нас впечатление своими следственными способностями?

Нет, сэр, — терпеливо ответила она. Дело в том, что меня только что перевели на участок 59, и мне потребовалось некоторое время, чтобы найти там свои ноги. Я узнал об этом другом сразу после того, как позвонил в Большой Дом.

Мы прибыли на лестничную площадку возле квартиры.

Ну, что это?

Около трех месяцев назад, до того, как я отправился на Станцию 59 '

Ладно, — сказал Грушко, — я понял. Во всем этом нет твоей вины.

Спасибо, сэр. Михаил Милюкин пришел в участок и попросил охраны у милиции. Он сказал, что за ним охотится мафия. Он бы тоже получил, только моему предшественнику, капитану Ставрогину, было приказано его отвергнуть.

Заказал? Кем?'

Кто-то в отделе. Я не знаю, почему именно. Но официальная причина заключалась в том, что ни одному российскому гражданину нельзя давать никаких особых привилегий».

Я хотел бы поговорить с этим капитаном Ставрогиным, — задумчиво сказал Грушко.

Боюсь, вы не можете, сэр, — сказала она. Он умер от рака легких пару недель назад. Вот почему меня перевели. Я знаю только, что, когда он сообщил господину Милюкину решение, капитан посоветовал ему нанять личного телохранителя.

А он? Нанять частного телохранителя?

Ходырев поджал сладострастные губы. Не похоже, сэр, — сказала она.

Грушко коротко кивнул и позвонил в дверь.

Нина Милюкина выглядела не очень-то рада нас видеть.

Извините, что опять вас беспокою, — сказал Грушко. Еще несколько вопросов. Это не займет много времени.

Вам лучше войти, — сказала она и отошла в сторону.

Мы прошли в холл и вежливо подождали, пока она закроет за нами дверь.

Хочешь чаю? — сказала она и повела их на общую кухню.

Я был разочарован этим приглашением. Я надеялся получить возможность еще раз зайти в этот шкаф-кабинет и еще раз взглянуть на ее фотографию, висевшую на доске объявлений Михаила Милюкина.

Кухня была стандартной планировки. Два холодильника, две плиты, две раковины и висящие на стене две ванны.

К потолку подвешивалась большая деревянная вешалка для одежды, на которой высыхало дневное белье, насколько это было возможно в этой сырой старой квартире. На хорошо выскобленном деревянном столе стоял большой и потрепанный медный самовар, а в углу комнаты лежал такой же большой, такой же дряхлый на вид черный кот. Нина Милюкина нашла стаканы, налила чай и подала.

Боюсь, там нет ни сахара, ни молока, — сказала она.

Мы все отрицательно покачали головами.

— За пару дней до смерти, — начал Грушко, — Михаил Михайлович сообщил о взломе.

Голова Нины Милюкиной откинулась ей на плечи.

Взлом? Она улыбнулась. Здесь не было никакого взлома. Вы наверняка видели нашу парадную дверь?

Лейтенант Ходырев покачала головой. Согласно отчету, г-н Милюкин полагал, что они получили доступ с использованием ключей, которые он потерял».

Да, он потерял ключи, — задумчиво сказала она.

По-видимому, у него забрали литературную премию «Золотой теленок» и пятьдесят рублей наличными, — сказал Ходырев.

Я впервые слышу об этом. Но теперь, когда вы упомянули об этом, я думал о Золотом тельце. Я не видел его в то время. Тем не менее, я не могу себе представить, зачем кому-то это было нужно. В конце концов, это не настоящее золото». Она грустно улыбнулась. Если бы это было так, мы бы продали его».

Ну, тот, кто его взял, очевидно, думал, что он настоящий, — сказал Грушко. Вы заметили, что еще чего-то не хватает?

Она сделала глоток чая и молча покачала головой.

Может быть, какие-то бумаги? Ленты?

Как я мог? На днях вы забрали большую часть вещей Михаила.

Да, говорил, — сказал Грушко. Ну, а до этого?

Нет.'

— Хороший чай, — сказал Грушко.

Я услышал собственное ворчание в знак согласия.

На днях я разговаривал с Юрием Петраковым по Санкт-Петербургскому телевидению.

Да, я видел программу. Зверьков тебя сильно потрепал, не так ли?

Нина улыбалась. Я почти подумал, что ей это могло понравиться: Грушко подвергают перекрестному допросу.

Зверьков — хулиган», — добавила она. Михаил никогда не любил его. Он сказал, что под предлогом сторонников реформ он на самом деле был злым человеком. Но стоит только посмотреть на его работу. Мужик законченный оппортунист. Ему вообще наплевать на людей. Для него это просто истории. Все, что волнует Зверкова, это Зверьков.

Что он думал о Михаиле?

Она сказала, что там не было потерянной любви. «Пару лет назад в Ленинградском отделении Советского фонда культуры прошел вечер, посвященный пятидесятилетию писателя Иосифа Бродского. Он проходил в Публичной библиотеке на площади Островсково. Когда все закончилось, они столкнулись друг с другом и обменялись несколькими оскорблениями. Зверков сказал что-то пренебрежительное о Ельцине. Что он пьяница или что-то в этом роде. Михаил назвал Зверкова фашистом. Произошла потасовка, и Михаилу подбили глаз.

Примерно через полгода после этого была трехдневная конференция в Академии наук». Она фыркнула от смеха. Человек в мире Dialoguea__, или что-то в этом роде. И у них был еще один аргумент. Думаю, речь шла о независимости Литвы. Или это была независимость Латвии? Я не помню. Она пожала плечами. В любом случае, кого это волнует?

Так или иначе, никто толком не пострадал, но Михаил пнул машину Зверькова и повредил ее. С тех пор ничего. Они никогда не говорили. Но после окончания августовского переворота Михаил продолжал агитировать за снятие с эфира программы Зверькова. Он сказал, что Зверкова спонсировало КГБ. Единственная причина, по которой Михаил принял предложение о работе от национального телевидения, заключалась в том, что он знал, что они также рассматривают Зверкова на ту же роль».

Грушко какое-то время молчал, но я мог догадаться, о чем он думал: были ли у Зверкова достаточные основания желать смерти Милюкина?

Я нахожу странным, что он ничего не сказал обо всем этом.

Что вы ожидаете от такого мужчины? Он лицемер, — сказала Нина.

Юрий Петраков сказал, что Михаил обнаружил, что ваш телефон прослушивается КГБ. Нина пожала плечами. Вы знали об этом?

Да.'

Г-н Петраков также сказал, что Михаил считал, что он мог стать мишенью антисемитской группировки в Департаменте».

Вам лучше спросить их об этом, не так ли?

Грушко вздохнул. Госпожа Милюкина, я как раз пытаюсь узнать, во что верил ваш муж.

Он верил во все, что угодно, полковник. Действительно, ты понятия не имеешь. В некотором смысле он был довольно доверчивым человеком, чтобы стать журналистом. Я полагаю, он хотел, чтобы вещи были правдой, чтобы он мог писать о них. Например, исцеление верой. Вы знали, что он верил в это? Она закурила сигарету и нетерпеливо покачала головой. Послушай, какое теперь имеет значение, во что он верил? Он мертв. Почему ты не можешь просто оставить его в покое?

Конечно, самое главное, — утверждал Грушко, — это то, что виновные в его убийстве пойманы и наказаны».

Нина театрально вздохнула и уставилась в грязное окно. Когда она сказала, почему ты не можешь просто оставить его в покое? Я предположил, что она имела в виду «Почему ты не можешь оставить меня в покое?» Но Грушко нельзя было откладывать.

Он когда-нибудь говорил о том, чтобы нанять себе телохранителя?

Телохранитель? Нина улыбнулась. Оглянитесь вокруг, полковник. Мы не богатые люди. Мы не могли позволить себе даже стиральную машину, не говоря уже о телохранителе. Это был Михаил Милюкин, а не Михаил Горбачев».

Грушко допил чай и поставил стакан на стол. К настоящему времени кошка вышла из своего угла. Он выгнул свою черную спину, на цыпочках продвинулся вперед, а затем обвил хвостом штанину Николая.

Нет, Булгаков, — сказала Нина и выгнала животное в коридор. Вероятно, она хотела бы так же легко избавиться от милиции. Я улыбнулся про себя. Именно так, как и следовало ожидать, писатель назвал свою кошку.

— Ваш муж просил защиты у местной милиции, — настаивал Грушко.

Тогда я не понимаю, зачем ему понадобилось нанимать телохранителя, — возразила Нина.

Милиция отказала ему.

Нина взглянула на Грушко с тусклым неодобрением и отвернулась.

Ну, я не думаю, что ему даже пришло в голову предложить им деньги. Михаил мог быть весьма наивен.

Дело было не в деньгах, — сказал лейтенант Ходырев.

Нет? О чем это был вопрос?

Ходырев сделал паузу, пока она пыталась найти объяснение, которое не оставило бы ее участок похожим на пуделей КГБ.

Я думаю, — сказал я, — что это просто вопрос рабочей силы. Вещи уже растянуты почти до предела. Есть милицейские патрули, которые не покидают свои посты из-за отсутствия запчастей и

Теперь я понимаю, почему вы ходите по трое и по четверо, — сказала Нина. Он экономит бензин. И это делает объяснения намного проще».

— Спасибо за уделенное время, — резко сказал Грушко. — И спасибо за чай.

Когда мы были на улице, Грушко стукнул по крыше своей машины.

Что, черт возьми, случилось с этой женщиной? Можно подумать, что ей все равно, поймаем мы убийцу ее мужа или нет.

Она расстроена, — сказал Ходырев. Кто знает? Может быть, она возлагает на нас часть вины. За то, что не предоставил ему защиту в первую очередь.

С другой стороны, — сказал Николай, — может быть, она просто не любит милиционеров. Моя жена такая же.

Живя с вами, я не могу сказать, что виню ее, — сказал Грушко. Может быть, вы правы, лейтенант Ходырев, я не знаю. А пока посмотри, сможешь ли ты отследить этого Золотого тельца. Перед Моисеем.

Сэр?'

И взял он золотого тельца, которого они сделали, и сжег его в огне, и стер в прах, и рассыпал по воде, и дал ее пить сынам Израилевым.

Трехсотлетняя Петропавловская крепость, стоявшая на небольшом острове в центре дельты Невы, была ядром, вокруг которого вырос Санкт-Петербург. Двенадцатичасовая пушка выстрелила, когда Грушко поехал по деревянному Ивановскому мосту к главному входу, и инстинктивно мы все трое сверили часы.

Это казалось странным местом, чтобы найти ресторан. Это правда, крепость пользовалась большой популярностью у туристов, но в ее гранитных стенах встретило столько народу неприятный конец, что это совсем бы отбило у меня аппетит.

Ресторан «Полтава», названный в честь битвы Петра Великого со шведами, располагался в бывшем офицерском клубе. Мы остановились снаружи и постучали в тяжелую деревянную дверь. Толстый сальный мужчина, открывший его, был типичным обструктором, без сомнения, в надежде, что мы заплатим больше, чтобы получить столик на обед.

Сегодня у тебя нет шансов, — сказал он. Мы все сыты.

Грушко показал удостоверение личности. Оставь это для голодающих, — сказал он и протиснулся внутрь.

Настроение было больше деревенское, чем военное. Старинные гравюры, в том числе изображение венчания Петра Великого, украшали усыпанные снегом стены под потолком с тяжелыми балками, увешанными коваными люстрами. А где-то мы могли уловить аппетитный запах готовящейся выпечки.

Я хотел бы поговорить с управляющим, пожалуйста, — сказал Грушко.

Я управляющий, — сказал человек, впустивший нас.

Грушко показал ему фотографию Милюкина.

Вы когда-нибудь видели его здесь? Его зовут Михаил Милюкин.

Менеджер взял фотографию в свои грязные руки и несколько секунд внимательно рассматривал ее. Он покачал головой.

Выглядит слишком худым, чтобы быть одним из наших завсегдатаев, — сказал он.

Мы думаем, что он был здесь три ночи назад.

Если ты так говоришь.'

Он должен был с кем-то встретиться, но тот не явился.

Девушка была? У нас тут много ухаживающих пар.

Вот что мы хотели бы узнать, — сказал Грушко. Возможно, если бы вы могли проверить бронирование?

Управляющий провел нас в маленькую нишу, где на высоком дубовом столе рядом со старым телефоном лежала большая книга в кожаном переплете. Он открыл его, лизнул палец, перелистнул несколько страниц назад, а затем провел тем же пальцем вниз по странице, размазывая по пути кое-что из написанного.

Вот и мы, — сказал он. Да, теперь я вспомнил. Вечеринка на двоих в восемь часов, так оно и было. Но бронирование было сделано на имя Берии.

Берия? — воскликнул Грушко. Ты шутишь.'

Менеджер повернул книгу к Грушко.

Посмотрите сами, — сказал он.

Да, вы правы, — сказал Грушко. Просто Берия был начальником сталинской охранки.

Вы не говорите, — пожал плечами мужчина. Я слишком молод, чтобы помнить это сам. Но у нас тут всякое бывает.

Пока он говорил, из столовой вышел смуглый южанин с обвисшими усами и в строгом костюме, направляясь в уборную. Каждый скрип его лакированных ботинок, казалось, говорил о том, что он из мафии. Взгляд Грушко проследил за человеком, которого он с отвращением назвал бы чурком.

Держу пари, что да, — пробормотал он, а затем снова обратил внимание на книгу бронирований.

Я имею в виду, что это явно вымышленное имя, — сказал он.

Для меня это не очевидно, — сказал менеджер.

Как было сделано бронирование?

Телефон. Никто никогда не бронирует лично. Нет, если они не являются постоянными. Находясь на острове, ну, это точно никому не по пути.

Грушко указал на синие буквы кириллицы, которые составляли бронирование г-на Берии.

Это ваше письмо?

Да.'

Вы можете что-нибудь вспомнить о человеке, который звонил?

Это был мужчина, я в этом уверен. Он задумался на мгновение, а затем пожал плечами. Кроме этого, вообще ничего.

Был ли у него акцент? грузин? Может, чеченец?

Слушай, извини, я действительно не помню. Как я уже сказал, мы получаем здесь все виды.

Когда господин Милюкин, человек на фотографии, уходил, предлагал ли он какие-либо объяснения, почему другой человек не появился?

Он оплатил счет, а затем забрал пальто. Я помог ему с этим. Я сказал, что надеюсь, что мы сможем увидеть его снова, и он ответил, что тоже на это надеется. Я даже открыла ему дверь. Я думаю, он шел пешком, я имею в виду, я не помню, чтобы слышал, как завелась машина.

Ну, все равно спасибо, — сказал Грушко.

Ну, раз уж вы здесь, господа, почему бы не остаться и не перекусить? сказал менеджер. На дом. У нас есть домашний суп Питера.

Петров суп, — жадно повторил Николай. Вот что я чувствую.

Тип мафии вернулся из туалета.

Спасибо, нет, — сказал Грушко, глядя на человека. Обычно нам нравится убегать от наших клиентов во время обеденного перерыва».

Лицо Николая поникло, и он неохотно вышел вслед за Грушко и мной из дверей «Полтавы».

Когда мы были снаружи, Грушко смотрел прямо на здоровяка, как будто ожидая, что он скажет что-нибудь насчет того, чтобы уйти от бесплатного обеда.

Что?' — сказал он наконец. Жалоб на желудок нет?

Николай закурил и посмотрел на золотой шпиль соседнего собора.

Нет, — сказал он, — вы были правы. Еда пахла лучше, чем люди, которые там ели». Он медленно затянул ремень. Но я не против сказать вам, что эта честность — чертовски голодная работа.

10

Работа следователя может начаться только тогда, когда следователь сделал заявление о том, что преступление было совершено и что человек должен быть арестован. Все протоколы следуют этой декларации, состоящей из одного предложения.

После нашего похода в ресторан Петропавловской крепости у меня был насыщенный день, когда я оформлял несколько протоколов на арест двух оперуполномоченных из отдела Грушко. Банда казаков охотилась на евреев, собиравшихся эмигрировать в Израиль, грабя их накануне отъезда, когда все их имущество было аккуратно и удобно для грабителей собрано в мешки и ящики. Человек по кличке Гусь хладнокровно убил старую еврейку в ее квартире на проспекте Бакунина, когда она оказала банде сопротивление.

Подписав эти протоколы задержания, следующей задачей было их обоснование, а для этого от меня требовалось подписать протоколы личного обыска и протоколы допросов. Но для обыска квартиры Гусыни в поисках украденных у старухи вещей значило, что мне понадобится соответствующий протокол с печатью Генпрокуратуры. Так что я позвонил Владимиру Возносенскому и сразу же поехал туда с двумя детективами на их машине. Кому-то все это могло показаться довольно бюрократическим, но это значило бы забыть, что следователь является лучшей гарантией прав подозреваемого гражданина.

Не успел я вернуться в Большой Дом, как мне позвонил старый друг из ГУИТИ, Главного управления исправительно-трудовых учреждений. Ранее в тот же день я позвонил ему, чтобы проверить Султана Хаджиева, чеченского сутенера, которого Михаил Милюкин помог посадить в зону. Мой друг по имени Виктор смог узнать, что Хаджиев отбывал наказание в лагере «Берегой 16/2» недалеко от границы с Казахстаном в Западной Сибири. Теперь он сказал мне, что Султана освободили четыре недели назад. За хорошее поведение. Но он не мог отсидеть больше половины срока, — сказал я.

Я сам этого не понимаю, — сказал Виктор. Я позвонил начальнику режима в лагере, и он заверил меня, что получен надлежащий приказ об освобождении, санкционированный этим Управлением. Поверьте мне, я намерен тщательно расследовать это дело.

Комендант лагеря знает, куда ушел Хаджиев?

Судя по всему, он провел несколько дней в лагерном лазарете, пользуясь медицинскими услугами. Судя по тому, как обстоят дела на улице в эти дни, если ты заболел, тебе лучше быть зэком. После этого ему выдали чек на семьдесят пять рублей и железнодорожный ордер из Омска обратно в Петербург».

Дай мне знать, что ты узнаешь, Виктор.

Я уже собирался позвонить Грушко и рассказать ему о том, что узнал, когда снова зазвонил телефон. На этот раз это был Николай.

Я внизу, — объяснил он. Был хит. Босс хочет знать, можете ли вы пойти с нами.

Я сейчас спущусь.

Я нашел Николая, Сашу и Грушко ожидающими в его машине на улице Калаева.

Похоже, бандитская война только что началась, — сказал Грушко, поворачивая на юг, на Литейный проспект. Пара мафиози только что получила свои деревянные бушлаты.

Я рассказал им о Султане Хаджиеве.

Хорошее поведение, а? он сказал. Что ж, это даст нам тему для разговора, когда он окажется в нашей сумке с «может быть».

Хотите, чтобы мы нашли его, полковник? — сказал Николай.

Если только от вас не ускользнуло скучное определение детектива. Будем надеяться, что он не сегодняшняя туша.

Площадь Победы, граничащая с многоквартирными домами и гостиницей «Пулковская», на самом деле представляет собой огромную кольцевую развязку в южной части Московского проспекта. Бывший фронт наступления фашистов на город отмечает широкая площадка в виде замочной скважины из брусчатки и скульптурных групп, представляющая собой памятник героическим защитникам Ленинграда. В его центре, в неполном гранитном кругу, стоит пятидесятиметровый обелиск. Рядом с его базой находится еще одна типично советская группа: красноармеец, поддерживающий обессилевшую от голода женщину; жена утешает раненого мужа; и мать, держащая бездыханное тело своего ребенка. Прошла всего пара недель со Дня памяти, а несколько букетов цветов до сих пор лежат у ног этих героических фигур. У основания гранитного постамента, занимаемого фигурами, лежали тела двух мужчин, разрубленных на куски пулеметом, по разрушительной силе не уступавшим тому, что нес бронзовый солдат. В каждого мужчину ударили пятнадцать или двадцать раз, но перед тем, как сбежать, убийца, по словам свидетеля, остановился, чтобы зажечь сигарету и смести несколько цветов с постамента на тела. Повсюду была кровь, как будто кто-то сбросил с вершины обелиска пятилитровый кувшин вина. Один из мертвецов все еще сжимал пригоршню долларов, которые он собирался передать другому, а случайные купюры развевались по каменному кругу, как опавшие листья.

Мертвое мясо было правильным, подумал я. Сейчас было трудно думать об этих двух мужчинах как о людях. Они выглядели готовыми к крюку мясника.

Мужчина, сжимавший доллары, был темнокожим, с усами такой же длины, цвета и формы, как и его брови. В нагрудном кармане его костюма лежали солнцезащитные очки в стиле авиаторов, а галстук он завязывал двойным узлом, из-за чего он казался слишком маленьким, как галстук школьника. Грушко залез внутрь окровавленной куртки мужчины и достал бумажник и удостоверение личности.

Рамзан Дудаев», — сказал он. Звучит как чеченское имя. А вот с этими чурками-ублюдками трудно сказать.

В кошельке оказалось несколько украденных кредитных карт и еще несколько долларов, а Николай нашел револьвер, спрятанный под поясом мертвеца из змеиной кожи.

В эти дни нельзя быть слишком осторожным, — пробормотал он.

Второй мужчина был моложе, с колючими волосами и бородой, выросшей за несколько дней. Его легкий костюм был лучшего покроя, чем у его друга, но не более пуленепробиваемый, и вместо рубашки и галстука на нем был жилет на пуговицах. Его бумажник был аккуратно продырявлен пулей. Грушко попытался прочитать имя на окровавленном удостоверении личности.

Абу Син. то или иное, — сказал он. Синдбад, проклятый моряк.

Саша отыскал набор янтарных четок, большую и жирную пачку рублей, выкидной нож и небольшой портсигар с выбитым на крышке изображением обнаженной модели. Он открыл футляр и понюхал лежащие в нем свертки.

Коджакс, — сказал он.

Эти мусульмане любят покурить клевера, заметил Грушко. Он встал и повернулся ко мне.

Ну как вам наша питерская мафия? Цена такого хита – 50 000 рублей. Или около 230 долларов, если вы хотите платить твердой валютой. Для внешней работы. Конечно, грузины могли просто предпочесть сделать это сами. Они очень лично мстят.

Вы думаете, что это те двое, которые убили Милюкина и Орджоникидзе? Я спросил его.

Он вынул носовой платок и вытер немного крови с кончиков пальцев.

Если предположить, что грузины действительно думают, что за этим стояли чеченцы, то нет, я думаю, они просто поставили этих двоих на учет. По крайней мере, до тех пор, пока они не поймут, кто убил Ваджу. Видите ли, для мафии ударить кого-то так же важно, как и ударить нужного человека. В противном случае это выглядит плохо для бизнеса. Как будто ты пускаешь все на самотек.

Я покачал головой от пустой траты всего этого.

Вам лучше привыкнуть к этому виду, — сказал он. Можешь поспорить, ты увидишь гораздо больше». Он обильно сплюнул, закурил и направился к ступеням, ведущим вверх от каменного круга. И это делает поиски Султана Хаджиева еще более актуальными. До того, как грузины смогут заказать его на тот же рейс, что и эти двое.

Султан сутенер-с, - сказал Николай, идя следом. Скорее всего, он найдет пару дойных коров и снова начнет. Почему бы нам с Сашей не проверить несколько отелей? Поговорите с некоторыми девушками и местной мелодией. Может быть, они укажут нам правильное направление.

У меня есть идея получше, — сказал Грушко. Проверьте все отели.

Когда мы поднимались по ступеням, у входа в круг подъезжал фургон научно-исследовательского отдела Главного управления.

Извините, что опоздали, сэр, — сказал один из экспертов, но наш фургон сломался.

Грушко пожал плечами и пошел дальше. Подойдя к машине, он огляделся вокруг памятника победе.

Мы действительно выиграли? — сказал он, грустно качая головой. Или фрицы просто проиграли?

Грушко был прав насчет повсеместных убийств мафии, хотя следующее произошло раньше, чем он даже мог ожидать. Не прошло и двух часов после возвращения в Большой дом, как нас с Грушко вызвали на место очередного убийства. Тем временем Николай и Саша пошли искать Султана Хаджиева.

Было семь часов вечера, когда мы подъехали к воротам Александро-Невской Лавры. Возле гостиницы «Москва» на другой стороне дороги играл небольшой джаз-бэнд «Когда святые маршируют».

Звучит уместно, — сказал Грушко.

Мы помахали удостоверениями перед уставшими лицами молодых милиционеров, сдерживавших толпу любопытных прохожих, и направились по мощеной дорожке, обрамленной стенами двух кладбищ Лазарева и Тивкина, где покоятся тела Достоевского. , Римский-Корсаков и Чайковский были похоронены.

Ну, — сказал Грушко, когда мы подошли к терракотовому монастырю, лежавшему по ту сторону небольшого рва, — нельзя сказать, что мы не показывали вам наш прекрасный город.

Небольшой мост через ров был занят экспертами и местными сыщиками, один из которых, увидев Грушко, отделился от остальных и подошел поговорить с нами.

Что у тебя?' — сказал Грушко.

Очередное убийство чурками, — небрежно сказал сыщик и сплюнул через бруствер в воду. Этот больше не пойдет по проспекту Руставели.

Грузин?

Детектив кивнул и повел нас к мостику, где, прислонившись к стене, с дырой размером с блюдце в груди лежало тело красивого молодого человека.

Имя Мераб Лавентривич Зоделава, — сказал он. Наркоторговец, судя по всему. Его карманы были полны колес. Он показал нам пластиковый пакет с большим количеством таблеток. Амфетамины, я бы сказал. Шлюхи покупают их, чтобы не спать на работе. Так или иначе, кажется, он стоял здесь, собираясь совершить продажу, когда появился этот другой чурк и обрезом выбил в нем окно. Обе бочки, похоже. Полагаю, это упрощает вскрытие.

Есть свидетели?

Только тот. Но не слишком волнуйся. Сыщик мотнул головой на старика, терпеливо сидевшего на пустом ящике из-под пива под пристальным взглядом милиционера. У мужчины была одна нога.

Видишь одну ногу? он сказал. Ну, у него только один глаз под стать.

Отлично, — сказал Грушко.

Он пришел просить несколько копеек с людей, идущих в собор. Я думаю, что единственная причина, по которой стрелок не пристрелил старика, заключалась в его темных очках. Вероятно, думал, что нет смысла стрелять в слепого.

Он дал вам описание? — спросил Грушко.

Детектив открыл блокнот.

Это не много. Он не смотрел слишком много на случай, если он получит дозу свинца. Хорошо одет, лет тридцати, темные волосы, темные усы, смуглый цвет лица. Он пожал плечами. Я же сказал, чурки.

А трубы? — спросил Грушко. Он взял его с собой?

Детектив пожал плечами.

Ров все равно перетащите, — приказал Грушко, на всякий случай, если он его сбросит. И лучше проверь оба кладбища на случай, если он бросил его через стену, уходя.

Что за форма у этого, сэр? — спросил детектив. У нас есть еще одна война за территорию в наших руках? Один из мальчиков-ученых говорил что-то о паре чеченцев, получивших сегодня днем билеты к Аллаху.

Насчет войны за территорию не знаю, — сказал Грушко, — но там, откуда эта сволочь, крови побольше.

11

Похоронный кортеж Важи Орджоникидзе представлял собой небольшое состояние в автомобилях: «Мерседесы», «Саабы», «Вольво», «БМВ» — не было ни одной, которую мог бы купить целый синдикат милиционеров, всегда предполагая, что они натуралы. Не в этой жизни.

Я вспомнил свою собственную битую Волгу еще в Москве, ожидая новую прокладку головки блока цилиндров с завода в Нижнем Новгороде, и проклинал удачу, сделавшую меня честным человеком. Ну, почти честный человек. Честность не всегда так однозначна. Природа того, что я делаю, требует, чтобы иногда у меня был, как сказал бы Достоевский, Двойник, чтобы делать вещи, которые не одобряются, например, не подставлять какие-то доказательства или смотреть в другую сторону. Или обыскивать рабочий стол человека, когда он находится вне офиса, и искать признаки коррупции этого человека: банковскую книжку, имя в дневнике, письмо, чек из дорогого ресторана. Человек, который, возможно, работал вместе с вами и считает вас своим другом. Ложь иногда может осветить правду, но это может быть трудно. Тем не менее, никто никогда не говорил, что мир идеален.

Машины проехали по Октябрьскому проспекту и остановились у ворот Смоленского кладбища. Из него выскочили несколько хорошо сложенных мужчин в темных костюмах и белых рубашках и с параноидальным ожиданием уставились в разные стороны. Удовлетворенные тем, что в этом районе не было никаких вероятных угроз, они выгнали своих руководителей и боссов, элиту грузинской мафии, из машин.

С другой стороны канала, на острове Декабриста, мы в бинокль наблюдали за грузинскими похоронами Николай, Саша, Дмитрий наш фотограф и я. Грушко прибыл последним с генералом Корниловым.

Грушко бросил недоуменный взгляд на Дмитрия и наклонился к Саше.

Кто он?' он сказал. Где Аркадий, наш обычный человек?

Больной, — сказал Саша. Это Дмитрий.

Грушко неуверенно кивнул и смотрел, как Дмитрий наводит фокус на огромный телеобъектив.

Не беспокойтесь о нем-с, — сказал Саша. Раньше он занимался слежкой в КГБ, пока его не уволили».

Ой? И что он делает сейчас?

Свадьбы, в основном.

Грушко вздохнул и поднял бинокль.

Свадьбы, — мрачно пробормотал он.

Группа грузин вытаскивала Важу из катафалка. Он лежал на открытых носилках, как Ленин, весь в цветах. Они подняли его на свои широкие плечи, и в сопровождении священника Грузинской православной церкви, читавшего молитвенник, его прислужника, размахивающего кадилом, и третьего человека с иконой, похоронная группа двинулась на кладбище.

— Это Джумбер Ганкрелидзе, — сказал Николай. Тот, кто поправляет галстук. Он босс.

Мощный ветер камеры Дмитрия деловито зажужжал.

Это настоящее зрелище, — заметил генерал. Не похоже, чтобы они могли подумать, что Важа был осведомителем.

Это ничто по сравнению с похоронами Маленького цыгана в Свердловске в прошлом году, — сказал Грушко. Остановил весь город.

Да, — сказал Корнилов. Григорий Цыганов. Кто убил его?

азербайджанцы».

Тем не менее, по нашим меркам, это настоящее шоу».

А потом, за год до этого, был брат Босенко».

Черный лебедь? Я забыл об этом.

Взорвался в своей машине, — сказал Грушко. Его едва хватило, чтобы наполнить обувную коробку, не говоря уже о гробе, а казаки все-таки дали ему медные ручки». Он улыбнулся.

Хорошо, Евгений, — сказал Корнилов. Вы высказали свою точку зрения. Ему не нравилось брать уроки у Грушко. Мы знаем, где потом они устраивают вечеринку?

Наши осведомители сказали нам, что они идут в ресторан под названием Тбилиси. Это маленькое грузинское местечко на другом берегу Невы, в Петроградской области. Я поставил прослушивание на случай, если они скажут что-нибудь внятное.

Процессия прошла внутри кладбища, и все опустили бинокли. Дмитрий начал сматывать свой фильм.

А что насчет этого сутенера? — сказал Корнилов, закуривая папиросу. Тот, кто мог затаить обиду на Михаила Милюкина. Какие-нибудь признаки его присутствия?

Мы следим за всеми туристическими гостиницами, — сказал Грушко. Если он пасет новое стадо коров, мы его там и найдем.

Да, ну, спешите, Евгений. Раз вы упомянули Свердловск, то вспомните, что там было. Это была война.

Да сэр.'

Что меня озадачивает, так это то, как он так рано выбрался из зоны?

Согласно моему контакту в ГУИТИ, «я сказал, это кто-то из Департамента починил».

Он знает, кто?

Я пожал плечами и покачал головой.

Что они задумали? — пробормотал он. Будем надеяться, что ты прав насчет этого чеченца, Евгений. Знаешь, без него у тебя действительно ничего нет. Ничего.'

Я видел, что Грушко не очень любил, чтобы Корнилов ехал впереди нас, но он только закусил губу и угрюмо кивнул. Вот почему Николай, Саша, Андрей или любой из его людей брали ее у Грушко: потому что знали, что он должен брать ее у Корнилова.

Между прочим, — сказал Корнилов, когда похоронная процессия скрылась из виду. Та икона, которую они несли. Кто это был?'

Грушко тонко улыбнулся.

Джордж, сэр. Кто еще для грузин?

На месте Большого дома со времен Екатерины Великой находилась полицейская тюрьма. После убийства Александра II на Литейном проспекте, 6, располагалась штаб-квартира только что созданной политической полиции — Охранки. После того, как Ленинград был оставлен столицей страны, ленинградский НКВД спланировал убийство соперника Сталина Кирова в старом доме под номером шесть. Затем они использовали его смерть как предлог для чистки местной партии и, если уж на то пошло, местного НКВД. Самый отъявленный ставленник Сталина, грузин по имени Лавентри Берия, некоторое время работал в только что построенном Большом доме. Его письменный стол и пишущая машинка все еще использовались. Неудивительно, что люди шутили, что с крыши здания можно было увидеть Соловки, самый печально известный из всех сталинских лагерей Беломорканала, где погибли сотни тысяч людей; и вполне уместно было, чтобы Департамент, даже в его постпартийной усеченной форме, как Служба безопасности России, занимал два верхних этажа.

Грушко шел по коридору и размышлял о том, что даже сейчас, после развала партии, КГБ живет еще комфортнее, чем их бедные собратья внизу. В туалете были свежие полотенца, мыло и туалетная бумага. Полы были покрыты толстыми синими коврами вместо грязно-коричневого линолеума, а в каждом кабинете стояли компьютеры, факсы и копировальные аппараты.

Он вошел в кабинет, где женщина лет сорока с аккуратно подстриженными каштановыми волосами и в элегантном синем костюме-двойке снимала книги с полок и упаковывала их в картонные коробки. Вера Андреева больше походила на человека, читающего новости по телевизору, чем на майора КГБ.

Что это?' — сказал Грушко. Вы переезжаете в офис получше?

Андреева улыбнулась легкой иронии Грушко.

Собственно говоря, я и есть, — сказала она. Я ухожу из Департамента, Евгений. Во всяком случае, что от него осталось.

Уход? Неужели и от вас не избавляются, Вера Федоровна? Я думал, что Департамент собирается использовать все свои ресурсы для борьбы с организованной преступностью и экономической коррупцией».

О, они есть, — сказала она. Но тогда и армия. И флот. И, насколько я знаю, военно-воздушные силы также. Все мы ищем новую роль в жизни. И наступать на пальцы ног. Она покачала головой. Разве не Чехов сказал, что когда от болезни предлагают много средств, то ее нельзя вылечить?

Я никогда особо не любил Чехова, — сказал Грушко. Он взял книгу с ее стола. Реформирование советской экономики: равенство против эффективности». Он осмотрел другую. Природа и логика капитализма. Ты в движении, Вера. Что вы будете делать?'

Мне предложили работу в российско-американском совместном предприятии, — радостно сказала она. Они планируют открыть сеть настоящих гамбургерных ресторанов по всей России. Я отвечаю за вербовку.

Бывший майор КГБ, отвечающий за вербовку? Это фигурирует.

Вера повернулась к Грушко и взглянула на него, как будто измеряя его.

Интересно, — задумчиво сказала она.

Что?' он сказал.

Вы, Евгений? Как бы вы хотели позаботиться о безопасности для нас? Нам бы пригодился такой человек, как ты. При такой цене на мясо безопасность будет одним из наших самых важных соображений».

О, я не сомневаюсь, — улыбнулся Грушко. Но ты серьезно, не так ли?

Почему нет? Только подумайте о плате. Вы знаете, за что Департамент собирался отправить меня в отставку? Семьсот пятьдесят рублей в месяц. Вы знаете, сколько я зарабатываю на совместном предприятии?

Пожалуйста, не говорите мне, — сказал Грушко.

Тридцать тысяч рублей в месяц. Это в сорок раз больше.

Грушко слабо улыбнулся. То же, что шахтер, — шутил он, зная, что шутка была над ним: так как шахтеры уладили забастовку, то действительно 30 000 рублей заработал один из них в месяц.

Кто-то с твоим прошлым, скорее всего, подхватит то же самое.

Какая мне польза от таких денег?

Зная вас, Евгений Иванович, никак. Но твоя жена теперь совсем другая история. Я не сомневаюсь, что она нашла бы, на что их потратить. Даже в государственных магазинах.

Таким образом, загадка денежного фетиша — это загадка товарного фетиша, ставшая теперь видимой и ослепляющей наши глаза.

Вера выглядела ошеломленной.

Я никогда не думала, что доживу до того, чтобы услышать это, — сказала она. Из всех людей, чтобы цитировать Маркса».

Я не мог вспомнить ни одного Чехова, — сказал Грушко. Слушай, Вера, спасибо за предложение, но я здесь не для того, чтобы говорить о себе.

Вы хотите знать о своих грузинах, не так ли? Что ж, я поговорил с нашими друзьями на седьмом компакт-диске, и наблюдение установлено. Так что можешь расслабиться.

А сведения о Михаиле Милюкине?

Вера Андреева поставила на стол еще одну картонную коробку.

Записи, стенограммы, файлы, все, как вы и просили.

Грушко с любопытством заглянул в ящик.

Но почему его телефон вообще прослушивался? он сказал. Я имею в виду, почему сейчас?

Она пожала плечами. О, я осмелюсь сказать, что это было всегда, и никто не подумал удалить его. В наши дни дела обстоят примерно так: мы самолет на автопилоте, только капитан уже катапультировался. Она подняла охапку книг и бросила их в другую коробку. Что ж, теперь моя очередь.

Значит ли это, что вы можете говорить свободно? Тон Грушко был осторожным.

Андреева закурила сигарету и села на край стола.

Испытай меня.

Ваши коллеги.

Исправление: мои бывшие коллеги.

Вы бы сказали, что многие из них антисемиты?

У Департамента есть своя доля предубеждений, Евгений. Как и везде.

Ну ладно, позвольте вас спросить: есть ли здесь кто-нибудь, кто мог бы ненавидеть Михаила Милюкина?

Достаточно, чтобы убить его? Нет, я так не думаю.

Может быть, достаточно, чтобы напугать и извести его?

Она задумалась на минуту.

Я никогда не смогла бы повторить это, — сказала Вера. По крайней мере, перед следователем.

Грушко покачал головой. Тогда между нами, — сказал он.

Хорошо, — сказала она. Я думаю, что на втором компакт-диске был кто-то, кто пытался уговорить Милюкина шпионить за парой английских журналистов. Думаю, он, вероятно, пытался его немного сжать. Она пожала плечами. Ну так они и работают, конечно. Но не то, что вы предлагаете. Во всяком случае, сейчас они ушли. Офицер и два журналиста.

Вера Андреева взяла новый шикарный портфель из свиной кожи и достала экземпляр «Огонька». На обложке была фотография Милюкина.

Вы знаете, многие в этом отделе восхищались Милюкиным, — сказала она. В том числе и я.

Но ты уезжаешь, — сказал Грушко. Департамент избавляется от своих либералов не в первый раз.

Половина КГБ будет искать новую работу, — настойчиво сказала она. Теперь не политика управляет системой. Это Международный валютный фонд.

Вы бы знали об этом больше, чем я. Он взял коробку с информацией о Михаиле Милюкине и пошел к двери.

Спасибо за это, — сказал он. И удачи с гамбургерами.

Обещай мне, что подумаешь, — сказала она.

Грушко кивнул.

Обещаю, — сказал он. Но если ожидается значительный рост безработицы, то это хорошая новость для мафии. Ситуация в Петербурге будет складываться так же, как в Чикаго двадцатых годов». Он ухмыльнулся. И это не такая уж большая история, если нет Эллиота Несса.

Когда я выходил из синагоги на Лермонтовском проспекте после службы по мужу, я впервые увидел красоту Нины Милюкиной. На голову выше окружающих ее друзей и родственников, она стояла в ожидании машин, которые отвезут нас на Волково кладбище, без слез, но с таким печальным выражением лица, какого я никогда не видел. Раньше я думал, что ее лицо просто умно. Теперь она показалась мне чем-то более знатным, даже аристократичным, как какая-то давно пропавшая романовская княжна из той старой трагедии. Это странные слова для адвоката, но их нужно сказать, потому что это не только история Грушко, но и моя.

Я не знаю, добрался ли Грушко до синагоги или нет, так как я его фактически не видел, пока на кладбище не прибыла панихида, что неудивительно при большом количестве людей, многие из которых были читателями Милюкина, обратившихся чтобы засвидетельствовать ему свое почтение. Присутствовал даже мэр Санкт-Петербурга, канцелярия которого дала разрешение на захоронение Милюкина на одном из старейших и престижнейших кладбищ города, где похоронены одни из лучших писателей страны Белинский, Блок, Тургенев и Купин.

Похороны как нельзя более отличались от грузинских. Вклад государства в 100 рублей был ничтожным по сравнению со стоимостью самого дешевого гроба: по 2000 рублей за штуку их было трудно найти, и, если бы не организованный Грушко облав в Большом доме, Нину Милюкину легко можно было бы заставить нанять гроб для поездки на Волково кладбище, а затем переложить тело мужа в полиэтиленовый пакет для фактического захоронения. Ни одна из машин, за исключением разве что мэрского Зила, не вызвала бы большого интереса. Не было и огромных венков, только одиночные гвоздики. Но несомненно чувство настоящей скорби охватило всех, кто был там в тот теплый июньский день.

После этого, когда толпа медленно рассеялась, Нина осталась стоять у могилы мужа и смотрела, как могильщики начали ее засыпать.

Грушко говорил с Николаем, Сашей и со мной.

Подождите в машине, — сказал он нам. Я попытаюсь поговорить с ней. Если она сдерживает нас, то сейчас самое время сжать ее.

Мне это показалось бестактным с его стороны, но я ничего не сказал, пока мы втроем не вернулись в машину.

Как он может это сделать? Я спросил. У нее ведь есть право на уединение на похоронах мужа?

Николай указал на съемочную группу, которая освещала это событие и теперь грузила свое оборудование обратно в фургон.

Какая конфиденциальность? он сказал.

Нет, он прав, — сказал Саша. Грушко иногда бывает крутым ублюдком.

Николай поджал губы и закурил.

Я тебе кое-что скажу, — сказал он. Я никогда не встречал более честного полицейского. Нигде. Если бы он сказал, что считает самого Патриарха мошенником, я бы ему поверил. Если Грушко думает, что ей нужно потискаться, то мне этого достаточно.

Кроме того, — добавил он, — если она не рассказывает нам всю историю, то сейчас самое подходящее время это выяснить. Когда она чувствует себя уязвимой. Трудно сказать, как долго такая женщина может вас пускать в ход.

Грушко нашел Нину, идущую в одиночестве по Тропе Поэтов.

Могу я с вами поговорить?'

Теперь это свободная страна, — вздохнула она. Так мне говорят.

Он сделал глубокий вдох и выплюнул его.

Я не думаю, что вы были с нами полностью честны, — сказал он. А вы?

Она помолчала.

Грушко повторил вопрос.

Вы знаете, полковник, когда я был моложе, я представлял себе, что здесь похоронен мой отец. Видите ли, он тоже был писателем. Не то чтобы я действительно знал его. Я был совсем ребенком, когда его арестовали. Мы так и не узнали, что с ним стало. Где или когда он умер. Мне нравится думать, что если бы он остался жив, он был бы достаточно добр, чтобы прийти сюда с остальными. Она грустно улыбнулась. Иронично, не правда ли? Я никогда не думала, что когда-нибудь выйду замуж за человека, которого здесь похоронили. Не думаю, что это пришло бы в голову и Михаилу.

Я не знал о твоем отце, — сказал Грушко. Мне жаль. Но послушай, теперь все по-другому.

Они?' Она пожала плечами. Я не знаю. Может быть.'

Так как насчет этого? Несколько прямых ответов.

Она взглянула на голубое небо, и Грушко увидел, что в ее глазах стояли слезы.

Ты был прав, — сказала она. Когда ты спросил об этом телохранителе. Михаил действительно пытался нанять одного. Но это было не потому, что он кого-то особенно боялся.

Я не уверен, что понимаю.

На самом деле это было больше коллективным делом. Видите ли, Михаил никогда не был счастлив, если только не работал над историей, связанной с определенным риском. Он всегда был в опасности от кого-то или других. Он преуспевал в этом. Несмотря на все угрозы, на всю эту ненависть, он ни с кем не поменялся бы местами. Как я уже говорил, до него начало доходить. Но идея иметь телохранителя, казалось, была способом помочь ему справиться с давлением того, что он делал. Это и его пьянство. Так что он попытался нанять одного из твоих полицейских головорезов: тех, кого они используют для подавления беспорядков.

Отряд ОМОН?

Да. Только человек хотел слишком много денег. Вот почему я сказал вам, что мы не можем себе этого позволить. Боюсь, я сильно разозлился на милицию, полковник. Мне было горько от мысли, что если бы не несколько рублей, Михаил мог бы остаться в живых.

Этот человек из ОМОНа: вы помните его имя?

Георги. Родионов.

Грушко записал фамилию. Нина глубоко вздохнула и положила руку на грудь.

А теперь, если вы не возражаете, мне бы очень хотелось ненадолго остаться в покое.

Пока мы ждали, из морга на автомобильный телефон Грушко позвонил Железный Леня. Там было тело, которое она хотела, чтобы мы пришли и посмотрели. Когда Николай закончил с ней говорить, Саша громко застонала. Я ненавижу морг, — сказал он.

Николай сунул в рот очередную сигарету, закурил от последней и усмехнулся.

Посмотрите на светлую сторону, — сказал он. По крайней мере, это отнимет у тебя аппетит.

12

Из двух-трех сотен человек, ежедневно умиравших в Санкт-Петербурге, большинство везли на северо-восток через Неву, мимо мемориала Пискарова, где похоронено 500 000 жертв блокады, в расположенное в подходящем месте Бюро судебно-медицинской экспертизы.

Было уже далеко за полдень, когда мы пошли по этой печальной тропе с Пискаровского проспекта на ухабистую тропу, ведущую вдоль дореволюционной больницы имени Мечникова. Издалека похожее на крепость здание Бюро выглядело не менее болезненно. Солнечный свет согрел его розовый кирпич и осветил желтоватые окна так, что он стал похож на какой-то фантастический леденцовый дворец из детской сказки. Такого точно больше нигде в России не было. Грушко сказал мне, что директор, профессор Виталий Державин (потомок великого русского поэта), утверждал, что только в Хельсинки и в Нью-Йорке есть такие комплексные судебно-медицинские учреждения. Перехватив мой взгляд в зеркале заднего вида, он добавил:

Ты приобретешь друга на всю жизнь, если послушаешься моего совета и скажешь что-нибудь хорошее об этом месте. Державин очень гордится этим. Он так горд, что даже вмонтировал в одну из стен капсулу времени, рассказывающую историю о нем и обо всем его персонале».

Мы припарковали машину, и нас провели в кабинет профессора Державина. Пока мы ждали, пока он закончит свой телефонный разговор, я изучал его коллекцию серебряных рублей, выставленную в нескольких витринах на стенах.

Таллий, — сказал он. Да, это то, что я сказал. Таллий 203. Он махнул нам рукой, чтобы мы сели. О, сильно ядовит. Они использовали сульфат в качестве родентицида. Ну, она профессор химии, не так ли, лейтенант? Ей не составит труда раздобыть кое-что. Тогда все в порядке. Без проблем. Да, вы получите письменный отчет утром. До свидания.'

Он положил трубку, встал и пожал всем руки. Седой с легким загаром, он был одет в белое пальто и имел легкое выражение лица.

Как насчет этого?' он сказал, никому в частности. Какая-то сука отравила людей, с которыми делила квартиру. С таллием. Просто чтобы получить лишнюю пару комнат.

Это хороший способ сделать это? — спросил Грушко. Это пианино есть только у моего соседа. Малыш все время тренируется, и он даже не настроен».

Я подумал о своей жене и ее любовнике-учительнице музыки. Таллий. Никогда об этом не думал.

Профессор усмехнулся, собрал сигареты со стола и застегнул пальто.

Попросите моего секретаря заказать для вас, — сказал он.

Мы последовали за ним через кабинет его секретаря. Она подняла взгляд из-за новой шикарной пишущей машинки IBM и мило улыбнулась.

Полковник Шелаева ждет вас в детективной комнате номер пять, — объявила она и продолжила печатать.

Профессор вышел из кабинета и свернул в длинный наклонный коридор.

Я сам разделал этого парня, — объяснил он. Мы оставили его на плите для тебя, на случай, если ты соберешься пообедать.

Очень любезно с твоей стороны, — сказал Грушко.

Милиция нашла его рано утром. Недалеко от того места, где был убит Михаил Милюкин. К сожалению, из-за чьей-то некомпетентности тело было вывезено и доставлено сюда до того, как стало понятно, что эти убийства могут быть связаны. Леня из-за этого очень зол.

Я уверен, — сказал Грушко.

Он был снаружи около недели, я бы сказал, и вы знаете, как тепло было. Также я думаю, что какое-то маленькое животное питалось им. Одна сторона его лица более или менее съедена, так что предупреждаю вас, джентльмены, он не икона.

Мы прошли через ряд распашных дверей и были встречены сильным запахом формальдегида и пробкой тележек, в каждой из которых везли обнаженное тело для вскрытия. Даже после смерти, в большинстве случаев от старости или несчастного случая, русские все равно были вынуждены стоять в очереди.

Профессор остановился у двери и открыл ее. Полковник Шелаева встала, собрала свои бумаги и присоединилась к нам в этом жутком коридоре.

Почему так долго?' — сказала она Грушко.

Мы были на похоронах Михаила Милюкина, — сказал он.

Вы все?' — сказала она, нахмурившись. Для этого возмутителя спокойствия?

Грушко кивнул.

Шелаева покачала головой, обиженная такой тратой сил. Профессор Державин говорил быстро, как бы желая разрядить потенциальные разногласия.

Мы в синей секции, — сказал он. Если вы пойдете сюда?

Мы пошли по коридору сквозь череду мертвых тел.

А какое настроение у синего? — сказал Грушко.

Эффективно и по-деловому.

Грушко объяснил мне, что профессор Державин приказал строителям морга выложить каждую секцию разным цветом, чтобы у работающих там сотрудников не было дальнейшего упадка духа, который мог быть вызван чем-то более однородным.

Было два раздельных стола. На одном из них разрезали красивую молодую женщину, ее тело — желтое пальто, наполовину содранное с мясистого скелета, который его носил. Персонал Державина работал громко, как рабочие на мясокомбинате, привыкшие к своему делу, с ножами и внутренностями, обрезиненными окровавленными пальцами, пачкающими окурки blasAc.

За другим столом, столом, вокруг которого мы собрались, как группа черных священников, совершающих службу причастия, лежал обнаженный мужчина лет сорока пяти, его верхняя часть туловища все еще лежала на секционном блоке, его руки были раскинуты, как будто он упал с потолка. То, что никогда не должно было быть видно — кишки, свет и мозг, — было завернуто обратно в его желудок, а тело грубо зашито, как кусок оленьей шкуры индейца.

Повреждения лица мужчины Державин не преувеличил. У него отсутствовало одно ухо, а щека и нижняя часть подбородка были покрыты ранами размером с монету.

Его личность пока не установлена, — сказала полковник Шелаева. В его карманах не было ничего, кроме воздуха. Она открыла папку и протянула Грушко фотографию. Но я думаю, мы можем согласиться, что это не Султан Хаджиев».

Грушко молча кивнул.

Тем не менее, я попросил вас прийти сюда, потому что, кажется, ваш курильщик, заботящийся о гигиене, был на месте происшествия. Она бросила на Николая многозначительный взгляд, а затем показала нам полиэтиленовый пакет, в котором была еще одна мягкая упаковка Winston, открытая вверх дном.

Они нашли это рядом с телом, — сказала она.

Я закурил сигарету, которая помогла защитить мой нос, разум и, самое главное, желудок от запаха.

Причина смерти?'

Ему один раз выстрелили в голову, — сказал профессор Державин. Сначала я подумал, что это укус другого животного. Но если вы посмотрите на центр его лба, вы увидите пулевое отверстие. Тот, кто стрелял в него, прижал пистолет прямо к черепу. Дуло прижало силу разряда к коже головы, расщепив входную рану. Выстрел палача.

Пока рано говорить, что это одно и то же ружье, — сказала Шелаева, но я бы не удивилась, если бы это было так.

Есть идеи, когда он умер?

Около недели назад, — сказал профессор. Возможно, немного дольше. Трудно быть более точным, чем это. Не со всеми солнечными ваннами, которые он делал.

Неделю или чуть больше, — задумчиво сказал Грушко. Значит, он мог умереть раньше Милюкина?

Да, я бы сказал так.

А как насчет этих треугольных отметин на груди и животе?

Ожоги, нанесенные перед смертью, -- сказал Державин.

Нанесли электроутюгом», — добавила Шелаева.

Размягчитель мяса мафии, — пробормотал Николай.

Именно так, — сказал Грушко. Интересно, что они хотели знать? Он поднял руку мертвеца. Что это у него под ногтями?

Дизельное топливо, — сказала Шелаева. На его одежде и ботинках есть еще кое-что.

Она провела по полу картонную коробку и указала внутрь. Грушко наклонился вперед и выбрал один из сапог мертвеца. Он заглянул в багажник и нахмурился, пытаясь разобрать название производителя.

Ленвест, — сказал он наконец.

Может быть, он был механиком-с, — предположил Николай.

Грушко молча кивнул, вертя ботинок в руках, словно это была какая-то окаменелость, извлеченная из раскопок палеонтолога.

Или, может быть, водитель, — сказал он. Взгляните на износ этого ботинка. Он сильно изношен на правой пятке. Это может быть из-за многократного нажатия на педаль газа.

Водитель автобуса?'

Может быть. Или водитель грузовика.

У меня будет для вас идея получше, когда у нас будет возможность проанализировать эту нефть, — сказала Шелаева.

Ах, вот еще что, -- сказал профессор Державин. Он повернулся к одному из своих сотрудников и подозвал ее.

Анна, эта печень, не могла бы ты оказать честь?

Девочка Анна была маленьким рыжеволосым созданием, которое выглядело едва ли достаточно взрослым, чтобы голосовать, не говоря уже о вскрытии человеческого трупа. Она достала из-под стола ведро и достала липкий черно-красный кусок, который затем положила на плиту у ног мертвеца.

Он довольно большой, — сказал профессор, и я подумал, что он, возможно, сильно пьет. Но я думал, мы подождем тебя, прежде чем удостоверимся.

Девушка достала скальпель и приготовилась разрезать печень пополам.

Когда она вскроет печень, я хочу, чтобы вы ее понюхали. Мы склонялись к печени. Хорошо, Анна.

Когда скальпель идеально прошел через орган мертвеца, воздух был наполнен таким зловонием застоявшегося алкоголя, что я думал, что задохнусь. Мы отшатнулись от стола, кашляя и смеясь отвращения.

Что ж, думаю, в этом не может быть никаких сомнений, — усмехнулся профессор. Но что любопытно, так это то, что он, похоже, был вегетарианцем».

Да, это необычно, — согласился Грушко.

О, я не знаю, — сказал Николай. Вы видели цены на мясо в последнее время?

Саша застонал, когда один из сотрудников, работавших с телом девушки напротив, начал удалять ей верхнюю часть черепа электропилой.

Я не думаю, что когда-нибудь снова буду есть мясо, — слабо пробормотал он.

Николай просил Чазова снова зайти к нему в Большой дом, только на этот раз он выбрал более неудобное для ресторатора время, ранний вечер, когда он обычно готовился к открытию к обеду.

Я оставил их двоих спорить, чтобы заняться расследованием казахской банды, арестованной теперь за грабежи еврейских эмигрантов и, в частности, Гусыни.

Гусь был крупным мужчиной с бритой головой и длинной тощей шеей, и было легко понять, как он получил свое прозвище. Хотя он свободно говорил по-русски, я спросил его, не желает ли он воспользоваться услугами переводчика. Мужчина пожал плечами и покачал головой. Затем я прочитал ему правила его допроса, изложенные в статье 51.

Вы имеете право хранить молчание, — сказал я ему. Вы имеете право на адвоката. Вы имеете право обратиться к Государственному обвинителю и сообщить, почему вас незаконно арестовали. Вы можете добавить что-нибудь к этому протоколу, если хотите.

Гусь знал, что двое арестовавших его детективов собрали множество улик, чтобы осудить его, а он был уже достаточно опытным игроком, чтобы воспользоваться своим правом хранить молчание. Он подписал протокол, после чего его отвели обратно в камеру. Позднее мне пришлось бы вновь ознакомить его с выдвигаемыми против него обвинениями в присутствии его адвоката.

После этого мне позвонила жена и сказала, что прокладка на мою машину прибыла и когда я вернусь в Москву, чтобы отремонтировать ее и угнать? Я сказал ей, через несколько дней. Я хотел сказать ей, что скучаю по ней, но что-то остановило мои слова. Может быть, потому что это было неправдой. Я скучала по своей кровати, телевизору, удочкам, книгам, по приготовлению еды для меня, скучала даже по дочери. Но ее? Ни за что.

Как дела дома? Я спросил. Как моя дочь?

Она в порядке. Посылает свою любовь.

Как Москва?

Цены просто смешные. Все так дорого.

Да, это так, — сказал я.

Как Ленинград? она спросила.

Санкт-Петербург. Вас отправят в зону за то, что вы назвали это место неправильным именем. Все в порядке. Я уже работаю над делом.

Она хмыкнула. Она никогда особо не интересовалась моей работой следователя. Она всегда хотела, чтобы я сам занялся бизнесом, как юрист. Чтобы заработать реальные деньги.

Как Порфирий? она спросила.

Он почти такой же. Тоньше.

Все худеют.

Ты Мишу кормишь?

Миша был моей собакой.

Он получает столько овсянки, сколько может съесть».

Ну, я думаю, его дыхание не будет так дурно пахнуть.

Когда ты вернешься за своей машиной '

Да?'

Не могли бы вы принести немного сыра?

Сыр?'

Я слышал, что в Ленинграде много сыра. Я имею в виду Санкт-Петербург. Во всей Москве нет. Естественно, я вам за это заплачу.

Я посмотрю что я могу сделать. Что-нибудь еще?'

Не то, чтобы я мог придумать.

Все в порядке. Я позвоню тебе перед приездом. Я неприятно рассмеялся. Приятно иметь с вами дело.

Немного погодя я зашел за угол, чтобы найти Грушко.

Он был в своем кабинете. На его столе стоял магнитофон, на котором он слушал сделанные КГБ записи телефонных разговоров Михаила Милюкина. Он казался чем-то обеспокоенным, и я как раз собирался спросить его, что это было, когда Саша вошел в кабинет, его лицо было нетерпеливым от того, что он должен был сказать.

Мне звонили из отдела по борьбе с наркотиками, — объяснил он. Там работает мой друг, который рассказал мне, что в ночь убийства Милюкина у них была информация о том, что подозреваемый, которого они преследуют, разъезжал на зеленом «Мерседесе». Ну, проверили в ГАИ и выяснили, что таких машин всего три на весь Питер. Так или иначе, в процессе уничтожения этих двух других «мерседесов» они увидели, как один из них ехал по Невскому около одиннадцати часов ночи. Он зарегистрирован на Джумбера Ганкрелидзе».

Это увело бы грузин далеко от того места, о котором они заявляли», — сказал Грушко. В ресторане гостиницы «Прибалтская». Он закурил сигарету и наклонился вперед в своем кресле.

Через мгновение или два я кивнул на магнитофон.

Есть что-нибудь для нас?

Послушайте минутку, хорошо? Это было записано за неделю до убийства.

Он включил кассету.

Михаил Милюкин, — произнес первый голос, легко узнаваемый по многочисленным телерепортажам Милюкина.

Это Толя.

Ах да, Толя. Я надеялся, что ты позвонишь.

Ты получил мое письмо?

Да, я сделал. И мне очень интересно то, что вы написали. Но так ли это на самом деле?

Каждое слово. И я могу это доказать.

Тогда, я думаю, из этого могла бы получиться настоящая история».

Вы знаете, что это было бы.

Слушай, нам лучше не говорить об этом по телефону. Где мы можем встретить?'

А Петропавловская крепость? В соборе, скажем, в три часа?

Тогда все в порядке. Я буду там.'

Грушко нажал кнопку «стоп» и выжидающе посмотрел на нас с Сашей.

«Этот Толя, кажется, может быть украинцем», — сказал я. «Эти невнятные согласные.

Я так и думал, сказал Грушко. Он взглянул на свою записную книжку, а затем быстро перемотал ленту на место на прилавке машины, которое он ранее отметил. — А теперь послушай. Звонок был сделан утром того же дня, когда Милюкин сообщил об ограблении его квартиры.

Привет.' Это был женский голос, и образованный. Акцент звучал местно.

Привет. Это Михаил Милюкин.

Прошло много времени, как ты?

Хорошо, спасибо.'

Над чем вы работаете на этот раз?

Ну, у меня есть для тебя небольшая работа, если тебе интересно?

Все, что угодно, чтобы помочь прессе, вы это знаете.

Хороший.'

О каком материале идет речь?

Я бы не хотел говорить по телефону. Могу я бросить его вам? Как звучит сегодняшнее утро?

Отлично.'

Тогда увидимся позже.'

Что же, -- спросил Грушко, -- все это было?

Он передвинул ленту во второй раз.

А тут еще вот это, — сказал он. Наш украинский друг перезванивает в день убийства Милюкина.

Михаил Милюкин, здравствуйте.

Это я, Толя.

Толя, где ты был? Я беспокоился, что с тобой могло что-то случиться.

Ага, что-то случилось. Я напился прошлой ночью.

Что опять? Тебе не следует так много пить. Это нехорошо для вас.

Что еще можно сделать? Кроме того, это отвлекает меня от других дел.

Ты звучишь не слишком хорошо. Должно быть, у тебя какое-то похмелье.

Да. Это. Послушай, я хотел спросить, можем ли мы встретиться снова? Есть кое-что важное, о чем я еще не рассказал тебе.

Конечно. Где?'

Опять Петр и Павел. Ты знаешь там ресторан?

Полтава? Да, я знаю его.'

Я заказал столик на 8.30 на имя Берии.

Берия? Милюкин усмехнулся. Не могли бы вы выбрать другое имя?

Наступила минутная тишина.

Почему, что с ним не так?

Ничего. Забудь это. Ты уверен, что с тобой все в порядке, Толя?

Это просто похмелье. Действительно, увидимся там. ХОРОШО?'

ХОРОШО.'

Хорошо?' — сказал Грушко.

Толя, он тогда нервничал, — сказал Саша.

Очень, — согласился Грушко.

Теперь мы знаем, кого ждал Милюкин, — сказал я.

Представьте, что вы не знаете, кто такой Берия, — сказал Грушко. Было ли это просто невежеством? Вымышленное имя Толя, просто взятое из воздуха? Или это было что-то другое? Может быть, знак, что Милюкину следует быть осторожным?

Знак, который он не заметил, — сказал я.

Интересно, — сказал Грушко. Может, это наш друг из морга сегодня днем? Похоже, Толя мог быть обладателем той печени, которой мы все так наслаждались.

Если это так, — сказал я, — то, может быть, те, кто его мучил, хотели, чтобы он привел к ним Милюкина. Может быть, они приставили пистолет к его голове, когда он звонил в последний раз. Так что, возможно, он не столько болен, сколько обеспокоен. Беспокоился, что они вышибут ему мозги, когда он закончит звонить. И я подозреваю, что именно это и произошло. Я сделал паузу, ожидая, согласится ли Грушко.

Продолжайте, — сказал он.

Они позволяют Милюкину посидеть в ресторане, а потом забирают его, когда он уходит. Ночью в крепости хорошо и тихо, так что никакой суеты. Уговорить его сесть в машину не должно быть большой проблемой. К тому времени они уже схватили Важу Орджоникидзе, так что, вероятно, они ехали на его машине. Потом обоих гонят в лес и расстреливают».

Грушко кивнул. Да, — сказал он, — я думаю, это все. Саша, попроси Андрея обзвонить все местные автобусные и грузовые компании. Скажите ему, чтобы он узнал, есть ли среди них водитель-украинец по имени Толя, который, возможно, не появлялся на работе в последнюю неделю или две.

Он заметил выражение сомнения на лице Саши и покачал головой.

Я знаю, что это довольно сложная задача, учитывая, что в наши дни так принято прогулы, но мы должны выяснить, кем был этот персонаж и чем он занимался. Как только мы обнаружим это, мы узнаем, за что был убит Милюкин. Думаю, и Орджоникидзе тоже.

Еще минут десять мы обсуждали несколько предположений о том, что Толя мог бы сказать Милюкину. Ничто не казалось особенно вероятным. В то же время меня впечатлила демократичность, с которой Грушко вел это расследование. Есть старая русская поговорка: «Если я начальник, то ты дурак; а если ты начальник, то я дурак». На это у Грушко не хватило бы времени.

Николай вошел в кабинет. Он нес несколько фотографий.

Дмитрий только что принес снимки похорон грузина-с, — сказал он и положил их на стол перед Грушко. Был один, в частности, он, казалось, стремился привлечь внимание Грушко. Это была фотография Джумбера Ганкрелидзе, главаря грузинской банды.

Красивый ублюдок, не так ли? — сказал Грушко.

Забавно, — сказал Николай. Пока я только что брал интервью у Чазова, я столкнул их на пол. Он хорошенько разглядел этого Джумбера, сэр, и, клянусь, это его чертовски напугало.

Ресторан Чазова недалеко от Невского проспекта, — сказал он задумчиво. Когда на самом деле было сообщено об этой зажигательной бомбе?

Около 22:50, — сказал я.

Через десять минут ГАИ сообщает о джумберовском зеленом мерсе на Невском. Так что он и несколько пацанов могли уезжать от Чазова после того, как его прижали.

Грушко встал со стула и подошел к шкафу. Он открыл дверь и начал мыть руки в маленькой раковине.

Знаете, - сказал он, - если бы мы взяли грузин, чтобы они помогли нам в расследовании поджога, - он сделал паузу, вытирая руки полотенцем, висевшим за дверью, мы могли бы помочь удержать Султана Хаджиева. жив какое-то время. По крайней мере, пока мы его не найдем.

Его глаза встретились с моими с вопросом, на который у меня уже был ответ.

Я думаю, что если бы Николай показал мне свои документы, то, наверное, можно было бы составить протокол на арест. Но помни, ты сможешь удерживать их только три дня.

Грушко пожал плечами. Возможно, наш друг Чазов будет более склонен к сотрудничеству, когда узнает, что мы взяли под стражу грузин. И мы действительно можем зарядить их до истечения наших трех дней.

Он надел пиджак и поправил галстук.

Вы готовы?' он сказал мне.

Я кивнул и последовал за ним к двери.

Тебя ждет угощение, — сказал он. Иногда мне кажется, что я вышла замуж за кулинарного Уинстона Черчилля. Делать так много с таким малым».

13

Грушко жил скромно, подумал я. Слишком скромно, казалось, для человека, которого могли погладить по лапе. Цветной телевизор был старый, но не такой старый, как проигрыватель. Книг было больше, чем я ожидал, хотя многие из них были учебниками по медицине. Диван и кресла были сделаны из пластика и винила и нуждались в обновлении пружин, а линолеум в крохотной прихожей местами потерт. Пожалуй, единственной вещью, которая выглядела новой, был магнитофон на кухне и довольно безвкусный набор фужеров, на дне которых все еще были этикетки. Конечно, Грушко мог быть из тех, кто терпеливо тратит деньги, полученные коррупционным путем. Может быть, он копил долларовые купюры под матрасом, чтобы провести отпуск за границей, или, учитывая мизерные полицейские пенсии, на день выхода на пенсию. Я задавался вопросом, как я могу получить шанс пойти в его спальню и сделать быстрый поиск.

Но он не преувеличивал способности своей жены на кухне. Мы ели вкусные щи, затем жареный сыр с грибами и картофелем, а затем шарик мороженого. Мы выпили немного домашнего виски Грушко, который был намного крепче, чем казалось, открытие, которое я сделал только на следующее утро.

За исключением Тани, дочери Грушко, это была довольно типичная семья: старушка-мать, которая чуть-чуть выпила принесенного мною грузинского вина; ее дочь Лена, маленькая и опрятно одетая, которая ела меньше, чтобы гость могла съесть больше, и казалась едва ли достаточно взрослой, чтобы иметь собственную двадцатичетырехлетнюю дочь; и сам Грушко, чья сила характера и явный авторитет ничего не значили в этом, самом матриархальном из русских учреждений, ибо Лена вела дом, и он это знал.

Таня была из другой стаи овец: молодой, красивой и умной, она была похожа на одного из тех людей, которые умеют путешествовать, больше как музыкант или балерина, чем врач во Вреденском институте несчастных случаев. Конечно, то, что она была так ухожена, как я узнал, было заслугой вовсе не Грушко, а ее бойфренда Бориса, который, по крайней мере, так мне позже сказал Грушко, имел неограниченный доступ к иностранным товарам. Кроме того, она была довольно капризной молодой женщиной, потому что я не могу придумать другого объяснения тому, почему она выбрала случай моего присутствия, чтобы объявить, что они с Борисом собираются пожениться. Если только она не знала, что Грушко вряд ли выйдет из себя из-за моего присутствия. А может быть, это была какая-то месть за все те времена, когда он, должно быть, смущал ее своей явной неприязнью к Борису. Ни одно из объяснений не показалось мне особенно удовлетворительным. Но тогда я юрист.

Услышав эту новость, Лена Грушко и ее старая мать, казалось, обрадовались. Но это было все, что мог сделать Грушко, чтобы не откусить кусочек от своей салфетки. Он изо всех сил старался изобразить удовлетворение, но это было не очень похоже на притворство, и оно продлилось не дольше пары кивков и тонкой улыбки. Тем не менее, Таня не собиралась позволять ему отделаться чем-то меньшим, чем полный Te Deum.

Разве ты не рад за меня, папа? она сказала.

Ну, естественно, я рад за вас, — сказал он с большим трудом. Естественно. Он нахмурился, пытаясь придумать что-нибудь приятное, чтобы сказать. Вместо этого он нашел свою аргументацию.

Но вы думали о том, где вы оба будете жить? Я имею в виду, ты всегда можешь получить эту комнату.

Я видел, что эта идея не привлекала его.

Извините, — сказал я. Где. ?

Налево, когда вы выходите из двери, — сказал он.

Я вышел из комнаты и открыл дверь туалета, но внутрь не вошел. Вместо этого я пошел в спальню Грушко. Секунду я слушал их повышенные голоса, а затем поднял матрац.

Мы будем жить с родителями Бориса, — сказала Таня. По крайней мере, пока мы не получим собственное жилье.

Это может быть намного сложнее, чем вы думаете, — сказал Грушко. Квартиры в Петербурге достать не так-то просто.

У Бориса много связей, — бойко сказала она. Он разберется. Вам не о чем беспокоиться.

Где живут родители Бориса? — спросила Лена Грушко.

На площади Декабристов.

О, как мило.

Под матрацем Грушко, на стороне его жены, лежало около пятидесяти долларов. Но это ничего не значило. Моя собственная жена накопила почти двести долларов, прежде чем я съехал. Я заправил простыни по углам, спустил воду в туалете и вернулся к обеденному столу.

Не тот современный квартал на углу? — сказал Грушко.

Да. Это очень здорово.'

Но эти квартиры были построены для людей, посаженных царем, и их потомков».

Да, — сказала Таня. Это дедушка Бориса, Сирил.

Грушко нетерпеливо покачал головой. Я хочу сказать, что эти квартиры предназначались для людей из партии.

Но сейчас все по-другому. Вечеринка окончена. Ты всегда так говоришь.

Может быть, и так, но те люди, которые были в партии, до сих пор пользуются своими старыми привилегиями. В том числе хорошая квартира на площади Декабриста. Ну, разве ты не видишь?

Я не видел, чтобы они пользовались многими привилегиями. Им по-прежнему приходится стоять в очереди за хлебом, как и всем остальным. И у них нет машины, как у тебя.

Живя там, где они есть, я думаю, они им не нужны, — сказал Грушко. Кроме того, у Бориса есть машина. БМВ.

Жена Грушко бросила на него свирепый взгляд.

Евгений Иванович, — сухо сказала она. Но не успела она начать свой выговор, как зазвонил телефон, и Грушко встал, чтобы ответить.

Я вежливо улыбнулся Тане.

Поздравляю, — неуверенно сказал я. Надеюсь, вы будете очень счастливы.

Мы должны пригласить Бориса и его семью на ужин, — сказала Лена.

Взгляд Тани скользнул в сторону дверного проема и звука ее отца, говорящего по телефону.

Я не знаю, очень ли это хорошая идея, — сказала она. Кроме того, чем мы могли их кормить? Килограмм мяса стоит недельной зарплаты.

У меня есть коробка английского мыла, — сказала Лена. Я мог бы обменять это.

О, мама, ты не можешь торговать этим. Только не ваше английское мыло.

Ну, они слишком хороши, чтобы их использовать.

Когда Грушко вернулся, он надевал куртку.

Боюсь, мне нужно выйти, — тихо сказал он.

Как дела?' Я спросил.

Султан Хаджиев только что звонил Николаю в Большой дом, — пояснил он. Видимо хочет поговорить. Шанс очистить свое имя. Он думает, что сможет доказать, что не имеет никакого отношения к смерти Милюкина.

Я встал из-за стола.

Тебе незачем уходить, — сказал он.

Я взглянул на Лену и ее дочь и улыбнулся.

Уверен, вам обоим есть что обсудить, — сказал я и быстро надел свой пиджак. Спасибо за прекрасный ужин.

Грушко равнодушно хмыкнул, но мне показалось, что он рад компании.

Так куда мы идем? — спросил я его, когда мы спускались в лифте.

Он хочет встретиться на открытом месте, — сказал Грушко, глядя на часы. Я через двадцать минут буду на Банковском мосту через канал Грибоедева.

Вы можете ему доверять?

Нам нечего терять. А поскольку не было времени отследить звонок, я действительно не вижу никакой альтернативы».

Так ты собираешься просто стоять и ждать, пока он объявится?

Может быть, мне окружить район милиционерами и рискнуть спугнуть его: вы это предлагаете?

Ты можешь носить проволоку.

Грушко усмехнулся. Ты слишком много смотришь фильмов, друг мой, — сказал он. У нас одни рации на весь отдел, и они работают только на открытой местности. Сделано в СССР, как и этот паршивый подъемник. Он нетерпеливо стукнул по стенке мокрой каюты.

Месяц назад мы собирались забрать этого парня на Кучнечном рынке. Мы окружили это место, но здание мешало рациям. Поэтому мне пришлось нанять человека, который продолжал бы бегать по зданию, чтобы информировать всех о том, что происходит. Как вам современная полиция?

КГБ не мог.

Мы можем просто выкрутить им руки, чтобы они установили для нас несколько жуков. Как те грузинские поминки. А провод, нет. Не то чтобы эта ошибка стоила хлопот. Большинство грузин были слишком пьяны, чтобы мы могли разобрать, о чем они говорят».

Лифт с креном прибыл на первый этаж, и мы неуверенно вышли на улицу под поздним вечерним солнцем. К этим белым ночам нужно было немного привыкнуть. Когда мы ехали на юг, а затем на запад по Невскому, мы видели на улицах так мало людей, что можно было подумать, что произошла какая-то страшная, чернобыльская ядерная авария.

Вы знаете, я ничего не имею против того, чтобы меня вызывали поздно в это время года, — сказал Грушко. Это дает мне возможность действительно увидеть город. Должно быть, это место было чем-то до революции. В такие ночи можно почти представить, что все это было просто дурным сном, понимаете? Что этого никогда не было.

Проходя Московский вокзал, мы увидели группу оборванных детей, собравшихся перед большими арочными дверями вокзала. Часы на вершине короткой квадратной башни показывали одиннадцать тридцать.

Детям уже поздно выходить на улицу, — заметил я. Некоторым из них на вид не больше десяти лет.

Беглецы, — сказал Грушко. Их полно в городе. Они предпочитают передвигаться ночью, как крысы, когда меньше шансов быть схваченными детской милицией.

Мы спустились по берегу канала Грибоедева и остановились недалеко от небольшого деревянного подвесного моста, похожего на модельный поселок. Тросы, на которых был закреплен его короткий пролет, удерживались в пастях четырех чугунных грифонов.

Ты оставайся в машине и отвечай на телефонные звонки, если они зазвонят, — сказал мне Грушко. И держи голову ниже.

Он полез внутрь куртки и достал огромный автомат. Он позволил пистолету перевернуться через его палец в спусковой скобе, отодвинул защелку и вытащил двойной магазин. Затем он ударил его по рукоятке тыльной стороной твердой руки, повернул револьвер обратно в ладонь, как ковбой, и сдвинул затвор.

На случай, если у нас кончатся светские беседы, — сказал он и сунул пистолет обратно в наплечную кобуру. Ненавижу, когда последнее слово не за мной».

Собрав сигареты с приборной доски, он вышел и пошел через дорогу к краю канала. Когда он достиг середины моста, я увидел, как он закурил сигарету и наклонился вперед, опершись на перила. Любой, увидев его там, глядящим в мутную зеленую воду, мог бы принять его за какого-то влюбленного студента, подумывающего о самоубийстве. Я не сомневался, что вечер уже дал ему о многом задуматься и что, вероятно, где-то здесь замешана тоска по любви. Я и сам кое-что знал об этом.

Время, назначенное для встречи Грушко, подошло и прошло, а Султан все не появлялся. С охотничьим терпением Грушко почти не двигался по мосту, и лишь случайные вспышки спички, зажигавшие очередную сигарету, свидетельствовали о его постоянной бдительности. Было уже больше часа ночи, когда зазвонил автомобильный телефон. Отвечая, я видел, что Грушко тоже это слышал. Он резко выпрямился и медленно пошел обратно к машине.

Султан не приедет, — сказал Николай.

Что случилось?'

Он был застрелен. Доберитесь до кинотеатра Титан на Невском. Увидимся снаружи.

Когда я передал сообщение Грушко, он плюнул и вынул пистолет. На мгновение я подумал, что смерть его главного подозреваемого приведет и к моему собственному убийству. Однако он просто вынул магазин, а затем сдвинул затвор, чтобы выбросить боевой патрон. Он вставил пулю обратно в магазин, который затем вставил в рукоятку. Грушко был весьма привередлив в вопросах безопасности оружия.

Он молча вел нас обратно на Грибоедев и дальше на Невский, притормаживая, когда мы наткнулись на Аничков мост с его характерными вставшими на дыбы бронзовыми лошадьми и увидели перед собой голубые мигающие огни. Мы подъехали, и пока мы шли через полицейский кордон, сдерживая собравшуюся небольшую толпу зевак, я заметил Георгия Зверькова и съемочную группу. Он что-то крикнул вслед Грушко и был проигнорирован.

Вокруг красных «Жигулей» находилась группа научных экспертов Главка. Двое из них держали рулетку через водительское окно и измеряли расстояние между двумя воображаемыми точками: ружьем, из которого выстрелили, и головой, в которую оно было направлено. Это был участок 59-го отдела милиции, и лейтенант Ходырев должен был предоставить первый отчет о том, что произошло.

Три выстрела в лицо, в упор, — сказала она, выстрелив из другой стоящей машины. У нас есть свидетель, который утверждает, что все это видел.

Она повернулась и указала на маленького мальчика, который нервно стоял между двумя милиционерами.

Грушко подождал, пока два офицера закончат свою рулетку, а затем нырнул в открытое окно машины. Когда он увидел все, что хотел увидеть, я сам посмотрел.

Султан Хаджиев лежал поперек рычага переключения передач, его лицо было едва различимо на фоне окровавленного пассажирского сиденья. Пассажирская дверь была открыта, и один из экспертов внимательно осматривал пол и обивку двери в поисках шальных пуль.

Я встал, увидел, что Николай прибыл на сцену, и тут же огляделся в поисках Грушко. Он сидел на корточках перед мальчиком.

Как тебя зовут, сынок? Я слышал, как он спросил.

Мальчик посмотрел через плечо Грушко, как голодный пес. Он был одет в грязную джинсовую куртку и водолазку, которая была ему на несколько размеров больше. Он потер свою коротко подстриженную, почти лысую голову, а потом свои затененные глаза. Я предположил, что ему не больше двенадцати лет. От него пахло хуже, чем от облезлой собаки.

Пошли, — хрипло сказал один из милиционеров. Вы же не хотите, чтобы мы отправили вас в лечебницу?

Эй, эй, — сказал Грушко, — это у тебя мой звездный свидетель.

Грушко достал сигареты и предложил мальчику. Он взял его, окунул конец в золотую зажигалку Грушко и мастерски затянулся.

Родя, — сказал он наконец. Родя Гутионов.

Ну, Родя, — сказал Грушко. Ты смелый парень. Большинство мальчишек твоего возраста убежали бы, увидев то же, что и ты.

Мальчик скромно пожал плечами. Мне? Я не испугался, — похвастался он.

Конечно, не был, — сказал Грушко. Итак, что вы видели? Он сунул оставшиеся сигареты в карман засаленной куртки мальчика.

Человек, которого подстрелили, только что подъехал к светофору, — сказал Родя, когда через несколько секунд рядом с ним подъехала эта другая машина. Пассажир на переднем сидении высунулся с мелом и помахал им, словно гнался за светом. Итак, другой человек, тот, в кого стреляли, опускает окно и передает несколько спичек, когда другой человек, тот, что с сигаретой, хватает его за руку и начинает стрелять». Он взволнованно покачал головой и подражал действиям стрелка. Бам-бам-бам просто так. Я никогда не слышал такого шума. Ну, а потом они поехали, быстро. Машина проехала немного вверх по Невскому, к зданию Адмиралтейства, а потом сделала разворот, шины завизжали, как в кино».

Что это была за машина, Родя?

Жигули. Бежевый цвет. Местная тарелка.

И сколько мужчин было в нем?

Три. Но я думаю, что сзади была женщина. Он покачал головой. «Я не мог быть уверен, потому что другая машина была на пути. И когда они начали стрелять, я пытался держать голову в дверном проеме.

Он указал на вход в кинотеатр. Это был какой-то старый исторический эпос начала шестидесятых с Энтони Куинном в главной роли. Его лицо мало чем отличалось от лица Грушко.

Ты правильно сделал, — сказал Грушко. Скажи мне, Родя, где ты живешь?

Пушкинская улица, дом 77, дом 1, — ответил мальчик. Квартира 25».

Ты немного опоздал, не так ли?

Мальчик посмотрел на свои грязные кроссовки. Мой отец в отпуске с флота, — сказал он. Когда он в отпуске, он любит напиться. А потом он бьет меня. Так что я делаю себя мало.

Грушко кивнул. Звучало правдоподобно. Улица Пушкинская была всего в нескольких кварталах. Пьяный отец был обычным явлением в русском доме. С моим это была моя мать.

Ладно, Родя, можешь идти. Но будь осторожен.'

Мальчик усмехнулся и осторожно пошел прочь.

Лживый клочок, — пробормотал Грушко. Скорее сбежал из лечебницы, если судить по этой стрижке.

Так почему ты отпускаешь его? Я спросил.

Потому что я был в нескольких таких местах и не стал бы держать в них животное. Вы могли бы лучше спросить, почему он рисковал быть отправленным обратно в учреждение, чтобы поговорить с нами. Он усмехнулся, отвечая на собственный вопрос. Бравада, наверное. Так что он может похвастаться этим перед своими товарищами, я не удивлюсь.

Грушко повернулся и обошел машину с дальней стороны, чтобы осмотреть содержимое карманов убитого, разложенное на полиэтиленовом пакете. Он поднял револьвер Султана.

Милюкин был застрелен из автомата, — сказал он и открыл патронник ружья, чтобы осмотреть ствол. Не то, чтобы это кого-нибудь застрелило. Это копия.

Николай рассматривал пачку сигарет «Космос».

Русские мелки, — сказал он и вытащил один из концов фильтра из фольги. И открыл с правого конца пачки.

Грушко развернул бумажник Султана. Он бросил в сумку пачку долларов, потом продуктовые талоны, презерватив, железнодорожный ордер и вырезку из «Нового мира» о смерти Милюкина. Одна вещь, казалось, интересовала его. Это был небольшой клочок бумаги с официальной резиновой печатью.

Ну-ну-ну, — тихо сказал он.

Что это такое?' Я спросил.

Алиби султана, — сказал Грушко. Думаю, это то, о чем он хотел со мной поговорить. Это выписка из петроградской милиции. Согласно этой бумажке, ночь убийства Михаила Милюкина Султан Хаджиев провел в пьяном виде в местном ЛТП. Вот почему он так уверенно чувствовал себя при встрече со мной. Если это правда, и он действительно провел ту ночь в сушильном баке, то он был бы в чистоте».

Грушко передал Николаю документ.

Вам лучше проверить это утром, — сказал он. Просто чтобы убедиться.'

Он вздохнул и посмотрел на багровеющее небо. Скоро стемнеет, хотя бы минут на пятьдесят.

Вот и все.

Так зачем покупать ему билет наверх? — сказал Николай.

Грузины сложили два и два и получили пять», — сказал Грушко. Как и мы. Он пожал плечами. Или это то, что они хотят, чтобы мы думали. В любом случае мы вернулись к тому, с чего начали.

Все еще хочешь, чтобы мы забрали грузин завтра?

Грушко посмотрел на часы. Вы имеете в виду сегодня, не так ли? — устало пробормотал он. Да. Больше чем когда либо.'

Есть хорошие новости-с, — объявил лейтенант Ходырев.

Ну, не заставляй нас выпрашивать, — сказал Грушко.

Мы нашли вашего грабителя. Один из моих людей подобрал его сегодня вечером. На рынке Автово. Он пытался продать золотого тельца господина Милюкина.

Кто он?'

Его зовут Валентин Богомолов, — ответила она. Малолетний правонарушитель, живет с родителями в одном доме с Милюкиным».

Грушко одобрительно кивнул ей. Молодец, лейтенант, — сказал он. А лейтенант?

Сэр?'

Извини. Прости, что так откусил тебе голову. Это был долгий день.'

Все в порядке, сэр.

С утра, Николай, я хочу, чтобы вы и лейтенант допросили его.

А грузины, сэр?

Можете оставить их Саше и омоновцам. Я хочу услышать, как этот маленький панк поет до обеда. Понял?'

Сэр.'

К настоящему времени Зверкову и его команде удалось преодолеть линию ополчения. Оператор был настолько близко к трупу Султана, насколько позволял его объектив. Зверьков стоял рядом с ним, описывая сцену в микрофон, который он держал. На его лице было яркое, напряженное выражение, и он дико улыбался, как будто был взволнован увиденным. Он напомнил мне маленького беглого мальчика Родю, который все еще крутился возле сцены. Зверьков снова позвал Грушко и последовал за нами, пока мы шли обратно к машине.

Полковник Грушко? Можете ли вы рассказать нам, что здесь произошло, пожалуйста? Для Санкт-Петербургского телевидения». Зверьков прикрыл микрофон. Давай, Грушко. Ты же не собираешься дуться из-за того, что случилось прошлой ночью, не так ли? Я просто делал свою работу. Так же, как сейчас. Пытаюсь выяснить, что здесь произошло. Было ли это убийство мафией?

Грушко остановился и посмотрел на Зверькова с нескрываемой ненавистью. Его губы сморщились, и на секунду я подумал, что он ударит человека. Вместо этого он кивнул в сторону машины и тела Султана.

Почему бы вам не спросить его? он сказал.

14

Отряд ОМОН был подразделением специального назначения, своего рода милицейско-десантным формированием. Они были одеты в военную форму с касками, синими бронежилетами и вооружены автоматами и автоматами AK47. Ожидая приказа двигаться, они сидели в большой комнате Большого дома и смотрели видео Арнольда Шварценеггера, сжимая оружие в сильных руках, как школьники, подражающие своему экранному герою. Фильм «Хищник» был на английском языке, но, казалось, имело значение только действие. Большинству членов отряда было за двадцать. Добродушные и слегка нервные, они больше походили на команду футболистов, пытающихся немного расслабиться перед важным матчем, чем на группу вооруженных полицейских. Но в том, как они справлялись с преступниками, не было ничего спортивного, и редко кто был склонен оказывать этим безжалостным молодым людям больше, чем символическое сопротивление.

Грушко высунул голову из-за двери и заговорил с усатым человеком, который курил папиросу и казался менее заинтересованным в фильме, чем другие.

Павел Павлович, — сказал он, извольте, слово.

Лейтенант Павел Павлович Хлобуев, командир части, потушил сигарету и вышел в коридор за Грушко.

У вас в отряде есть Георгий Родионов, Павел? — спросил его Грушко.

Уже нет. Около года назад он получил пулю в ногу. Ты помнишь? Это было, когда мы ударили Кумарина и его банду.

Грушко неопределенно кивнул.

Так или иначе, его уволили из ОМОНа по инвалидности. Сейчас он инструктор по огнестрельному оружию в Учебном центре милиции в Пушкине. Лучший выстрел из пистолета, который я когда-либо видел.

Как вы думаете, он из тех, кто может справиться с небольшой частной охранной работой?

Хлобуев повернулся и снова посмотрел в комнату. Его люди аплодировали, когда Арни стрелял из крупнокалиберного пулемета.

Сэр, половина моего отряда подрабатывает. Он пожал плечами. Это правда жизни, зарплаты такие, какие они есть. При 225 рублях в месяц я бы никого из них не винил, если бы они были моделями в свободное от работы время. Тот человек, которого вы упомянули, Родионов, вы знаете, какая у него была компенсация, когда его расстреляли? Ничего. Ничего.

Как я всегда говорю, — сказал Грушко. Нет ничего дороже дешевой полиции.

Я встретил Грушко на лестнице, под бдительным оком Железного Феликса.

Вы уже видели Пушкина? он спросил.

Я сказал ему, что не видел.

Вы, москвичи, — сказал он, сокрушенно качая головой. Вам не с чем сравнивать. Я покажу вам Екатерининский дворец по дороге в Полицейскую академию.

Он рассказал о Георгии Родионове, когда мы были в машине.

Он знает, что мы идем?

Боже, нет, — сказал Грушко. Это будет для него приятным сюрпризом, а? Он садистски усмехнулся.

Пушкин находится примерно в двадцати пяти километрах к югу от Санкт-Петербурга и с 1937 года носит такое имя в честь известного поэта. Для Сталина лучшими поэтами всегда были те, кто уже сто лет как мертвы. Это было тихое, зеленое местечко с несколькими прекрасными парками и не одним, а двумя королевскими дворцами.

Пушкинская полицейская академия стояла совсем недалеко восточнее Екатерининского дворца, и все же трудно было бы найти во всей России два более контрастных здания: дворец с его 300-метровым фасадом из бело-голубой лепнины, его золотые купола и позолоченные кованые ворота; и осыпающийся коричневый кирпич Академии с ее выбоинным двором, протекающей крышей и облупившейся краской.

Я не был коммунистом, но не нужно было быть Лениным, чтобы понять, что династия, которая могла построить себе такие дворцы, пока крестьяне голодали, обречена на серьезные неприятности. И все же я был рад, что такие места все еще существуют: без этих великолепных напоминаний о нашей былой славе было бы трудно представить себя чем-то иным, кроме как банановой республикой третьего мира. При острой нехватке бананов.

Директор Академии был крупным быком с густыми темными усами, с которыми можно было управлять мотоциклом. У него была дружелюбная улыбка, которая считается удачливой, и, как я вскоре заподозрил, нюх на зарабатывание денег, который пахнул в его Академии столько же возможностей для бизнеса, сколько щелей между его зубами.

Кабинет у него был большой и мрачный, ничем не примечательный советский во всех отношениях, если не считать странных картин, висевших на пожелтевших стенах; когда зазвонил телефон, я присмотрелся к ним.

Хотя они были в дорогих рамах, ни один из рисунков масляной пастелью не выглядел особенно хорошо прорисованным. Но ведь отсутствие таланта никому не мешало зарабатывать на жизнь художником в России. В то же время нарисованное было легко узнаваемо и даже знакомо каждому, кто видел фантастический комикс. Всего было четыре изображения, и они образовывали последовательность, рассказывающую историю человека, который ночью вел машину, чье путешествие было прервано прибытием инопланетного космического корабля, и с которым до того, как его забрали, разговаривал один из этих странных существ. на летающей тарелке в однодневной поездке на незнакомую планету. НЛО вызывали у людей достаточно общий интерес: НЛО, целители, спиритизм, Нострадамус, сила пирамид и сатанизм. Когда речь шла о вере в невозможное, мы были самыми доверчивыми людьми. Может быть, это не такой уж сюрприз. В конце концов, у нас было более семидесяти лет практики.

Я обернулся и увидел, что Грушко стоит у моего плеча. Он кивнул с вежливым одобрением, когда директор положил трубку.

Вы определенно выбрали напряженный день, чтобы прийти к нам, — сказал директор. После того, как местный священник закончил благословлять нашу новую столовую, газеты приходят сюда, чтобы сфотографировать эти фотографии и взять у меня интервью о моем опыте с НЛО».

Я почувствовал, как у меня от удивления отвисла челюсть.

Думаю, там мы и найдем Георгия Родионова, — сказал он.

Что?' Я слышал, как я сказал. На НЛО?

Директор усмехнулся. Нет, в столовой. Вы, конечно, останетесь на обед?

Что ж, - Грушко взглянул на часы.

Но я настаиваю. Наша столовая отличная. Вы не найдете лучшего. Нигде. Честно говоря, мы посрамили многие кооперативные рестораны. Вы с Георгием можете немного поболтать в офицерской столовой.

Грушко был еще слишком удивлен, чтобы не согласиться с ним.

Э-э, хорошо, — сказал он, и мы последовали за директором в коридор.

Надеюсь, он не в беде. Георгий хороший человек. Лучший инструктор по оружию, который у меня когда-либо был.

Мы поспешили мимо женщин, занятых перештукатуриванием стены.

Мы просто хотим задать ему несколько вопросов, — сказал Грушко. О старом расследовании.

Директор резко остановился и распахнул дверь. Несколько кадетов оторвались от тренажеров, на которых тренировались.

Продолжайте, — крикнул он им. Затем он посмотрел на нас двоих и усмехнулся. Что вы думаете? У меня есть пара рабочих-металлистов, чтобы они скопировали американское оборудование Nautilus. Иначе мы бы никогда не смогли позволить себе такой спортзал. Вечером это место представляет собой клуб здоровья и фитнеса для местного населения. По крайней мере, для тех, кто готов платить членские взносы. Все деньги возвращаются в Академию. Неплохо, а?

Грушко и я признали, что он хорошо справился. Режиссер начал интересовать меня так, как я не ожидал.

Мы двинулись дальше по коридору, и он снова остановился и распахнул еще одну дверь. На этот раз это был большой лекционный зал с киноэкраном.

В выходные, — сказал он без тени смущения, — это городской кинотеатр. Шварценеггер, Сталлоне, Мадонна, что угодно. Всего по два рубля с головы.

Вы, кажется, все предусмотрели, — сказал я.

Чтобы управлять таким местом, нужно быть хорошим бизнесменом. Новая столовая обошлась в 50 000 рублей. Деньги должны откуда-то браться. Это точно не из министерства. Он горько рассмеялся. — Вы найдете его любым известным вам способом. И мне повезло, что я знаю, как это сделать.

Я задавался вопросом, сколько может поднять история с НЛО. Картины были хитрым дополнением: они, вероятно, удвоили бы цену. Мне начал нравиться режиссер. Ему было все равно, что люди думают о нем, лишь бы это приносило деньги на улучшение условий для его кадетов. В то же время я видел, как успех его рассказа об НЛО зависел от того, что он никогда никому не признавался в правде. Этот человек не был продажным, он был гением. Ему следовало бы поручить распоряжаться всем бюджетом милиции. Вероятно, он мог бы придумать способ удвоить и это.

В новой столовой за трапезными столами уже сидело около трехсот курсантов. Как и их старшие офицеры и официантки, они ждали прихода черного священника. Любая русская церемония всегда вызывает много ожиданий. Мы с Грушко последовали за директором в центр комнаты, и вдруг, как по волшебству, священник и его помощник оказались среди нас.

Священник был молодой человек лет тридцати, который был на голову выше всех в столовой, так что его острые голубые глаза, казалось, были обращены на всех. Он был бородатым и, как было принято, носил длинные волосы, завязанные в хвост за головой. Он был одет в просторную черную рясу с широкими рукавами-мандаринами, длинный палантин из белой шелковой парчи и большой крест на серебряной цепочке. Красивый и моложе, чем большинство священников, которых я когда-либо видел, он также был точной копией Распутина. Его прислужник был совсем менее знатен, моложе, толще, чисто выбрит и несколько засонлив, как будто только что свалился с теплой, засаленной постели.

Директор что-то рявкнул курсантам, которые как один вытянулись по стойке смирно. Они не совсем молчали, и я услышал несколько замечаний и соответствующий гогот, когда священник, приняв все это к сведению, обратился с краткой проповедью к своей странной пастве.

Особенно по меркам Русской Православной Церкви это была не длинная проповедь, всего три-четыре минуты; и благословение с пропетыми ответами гнусавого помощника, которое длилось, возможно, шесть или семь минут, было недолгим благословением. Но так как обед из супа и колбасы уже остывал на столах, маленькая служба священника казалась бесконечной.

Наконец, как бы удостоверяясь, что еда остыла, они вдвоем торжественно обошли всю столовую, обильно поливая святой водой курсантов, столы, стены и пищу. Легкий ропот дискомфорта стал громче от веселья, и директор, воспользовавшись суматохой, нашел Георгия Родионова, а затем провел нас троих в пристройку к главной столовой, которая была офицерской столовой. Он усадил нас за свой стол и сам гостеприимно угостил нас тремя тарелками супа. Но он не присоединился к нам, заявив, что не лишено правдоподобия, что сидит на строгой диете.

Довольно характер, — заметил Грушко, когда директор ушел от нас.

Не так ли? — сказал Родионов и шумно хлебнул суп.

Он серьезно? Насчет НЛО?

О, да.' Родионов оторвался от миски и философски пожал плечами. В наши дни всем нам приходится делать довольно странные вещи, чтобы зарабатывать на жизнь».

Пока Грушко задавал свои вопросы, я изучал академического инструктора по оружию. Родионов был крепким мужчиной со светлыми волосами, голубыми глазами, широким носом и толстыми чувственными губами. Если бы не высота скул, он мог бы сойти за немца или поляка. Это было благородное, мечтательное лицо, которое больше подходило бы поэту, чем полицейскому.

Так расскажи мне об этом, — сказал Грушко и отпил супа.

Родионов застенчиво почесал нос и посмотрел по сторонам. Он хотел было ответить, когда Грушко перебил его.

Почему ты не выступил вперед? — сказал он тихо. — Вы знали, что мы хотели бы поговорить со всеми, кто имел какие-либо контакты с Михаилом Милюкиным в период, предшествовавший его смерти. Так какое у вас оправдание, мистер?

Аппетит у Родионова пропал. Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, защищаясь.

Если в отчете окажется, что я подрабатывал, я могу потерять эту работу». Он говорил угрюмо, как школьник, пойманный на краже фруктов. Я уже потерял всякую реальную перспективу попасть в милицию. Я полагаю, вы знаете, что меня уволили из ОМОНа по инвалидности без какой-либо компенсации?

Я это знаю, — сказал Грушко.

У меня есть жена и семья, и я не могу позволить себе потерять эту работу. Мне нужны деньги. И любые дополнительные деньги, которые я могу заработать. Он закурил. Кроме того, не так уж и много нужно рассказать.

Почему вы не позволяете мне судить об этом?

Все в порядке.' Родионов налил себе яблочного сока из стоявшего на столе кувшина. На самом деле это была не более чем вода с плавающими в ней кусочками яблочной сердцевины.

Я возглавляю небольшой синдикат милиционеров, предлагающих личную охрану людям. Вы знаете, о чем я говорю. В основном это владельцы магазинов, кооперативных ресторанов и людей, занимающихся совместными предприятиями, пытающихся зарабатывать на жизнь честным трудом, которые сталкиваются с мафией. Иногда к нам приходят индивидуальные клиенты. Как Михаил Милюкин.

Он связался со мной. Сказал, что ему угрожали какие-то люди. Сначала я решил, что он говорит о мафии, но позже выяснилось, что его действительно напугали какие-то люди в Департаменте. Он не сказал, чего от него хотят, только то, что его пытались запугать. По-видимому, там был какой-то мафиози, сутенер, которого Милюкин помог отправить в зону, и эти кагебисты сказали ему, что они позаботятся о том, чтобы этот парень добился досрочного освобождения. Милюкин беспокоился, что если он выйдет, то может прийти его искать.

Ну, я пошел к нему в квартиру, и мы поговорили. Я разработал план и цену для него, но он сказал, что это слишком много. Он предложил мне пятьдесят рублей наличными в счет, и я отказался. Родионов пожал плечами. Все просто, сэр.

Когда это было?'

За пару дней до того, как его застрелили.

Утром или днем?

Родионов на мгновение задумался. Утро. Между девятью и десятью часами.

Должно быть, это было как раз перед ограблением, — сказал я.

Родионов удивился.

Кража со взломом? В газетах не упоминалось ни о какой краже со взломом. Его удивление превратилось в хмурый взгляд. Хотя, если подумать, что-то было.

Давайте, — сказал Грушко.

Это было, когда я выходил из дома, где жил Милюкин. Я видел это лицо. Парень с большим стажем мелкого воровства. В основном карманник, но в свое время он совершил несколько краж со взломом. Имя Петра Могильникова. Так или иначе, он разговаривал с этими двумя персонажами в машине, припаркованной прямо снаружи. Но я ничего не думал об этом в то время. Я имею в виду, Милюкин боялся, что его убьют, а не ограбят.

Можете ли вы описать двух мужчин в машине?

Я не получил больше, чем взглянуть на них, сэр. Но они были темные, и один из них курил американские сигареты. Я помню, как он выбросил рюкзак из машины.

Бренд?

Родионов пожал плечами и покачал головой.

Какой марки был автомобиль?

Эр. старый Зим. Черный. Красная обивка. Хорошая чистая машина. Он потушил сигарету с некоторой яростью. Знаете-с, как бы то ни было, я не очень горжусь собой, учитывая то, что случилось с господином Милюкиным. Я имею в виду, он был хорошим парнем. Но пятидесяти рублей, на синдикат как раз не хватило.

Грушко мрачно кивнул. Он вытер суповую тарелку куском черного хлеба, который затем съел.

Тогда не будем больше говорить об этом на этот раз, — сказал он и, так как я тоже поел, встал из-за стола. В тот же момент появилась одна из официанток с тремя тарелками дымящейся колбасы.

— Спасибо за суп, — сказал Грушко, — но нам пора возвращаться.

Вот, а как же твоя колбаса? — сказал Родионов. Ты ешь, — сказал Грушко. С двумя работами вам, наверное, это нужно.

15

Когда мы вернулись в Большой дом, то обнаружили, что коридор перед кабинетом Грушко занят омоновцами и грузинами, которых они арестовали в спортзале на Прибалтской. Мы увидели Сашу, все еще одетого в один из новых бронежилетов, которые только что доставили УУР, и Грушко помахал ему рукой.

Какие-нибудь проблемы? он спросил.

Один из них ускользнул от нас-с, — признался Саша. Но мы заберем его.

Смотрите, что вы делаете.

Мы смотрели, как банду ведут в комнату для допросов. Они привлекали немало внимания своей смуглой внешностью, элегантной одеждой и развязностью мачо. Грузины всегда так делают. Увидев Джумбера Ганкрелидзе, добавил Грушко, я хочу поговорить с этим. Ему нужно кое-что объяснить.

Саша кивнул.

Николай Владимирович уже вернулся? — спросил Грушко.

В офисе. С ним лейтенант Ходырев. И какой-то ребенок.

Мы отступили по коридору. Дверь в комнату детективов была открыта. Увидев Грушко, Андрей, продолжая свой телефонный разговор, нервно встал, как бы ожидая, что на него снова накричат.

По-прежнему нечего сообщить, сэр, — неловко сказал он.

Грушко хмыкнул, явно интересуясь юношей, сидевшим перед Николаем и Ходыревым, его левая рука была прикована наручниками к статуе Ленина. На нем была черная кожаная куртка с изображением Будды на спине и несколько сережек. Его волосы были модно уложены, и он выглядел так, как будто плакал. Он читал показания, которые дал Николаю.

Если тебя устраивает то, что там написано, то подпиши, — сказал Николай и протянул ему ручку.

Юноша кивнул, а затем недовольно фыркнул. Он взял ручку, намочил кончик желтоватого языка, положил заявление на стол и тщательно подписал. Николай собрал заявление, проверил, дал ли ему Микки Маус автограф, и, увидев Грушко, встал и подошел к нам.

Это тот парень, который мыл милюкинского золотого тельца?

Это верно, сэр. Его зовут Валентин Богомолов. Он глотает веревки.

Грушко нахмурился. Прежде чем присоединиться к команде Грушко, Николай несколько лет провел в отделе по борьбе с наркотиками. Его знание сленга наркоманов было непревзойденным.

Я имею в виду, он курит немного гашиша.

Спасибо, — проворчал Грушко.

Он живет с мамой и папой в квартире наверху от Милюкина».

Так какова его история?

Николай передал заявление Грушко Богомолова. Пожилой мужчина взглянул на него и кивнул.

Может быть, я лучше послушаю это сам, — сказал он и, присев на угол стола Николая, взял Золотого тельца, кивнул Ходыреву и строго посмотрел на юношу.

Николай вынул сигареты и сунул одну Богомолову в рот, как будто кормил младенца.

Это полковник Грушко, объяснил он и закурил. — Я хочу, чтобы ты рассказал ему то, что говорил нам. Начнем с того, где вы впервые увидели этих людей за дверью Милюкина.

Богомолов неуверенно затянулся дымом и кротко кивнул.

Ну, я спускался вниз, когда увидел их, — дрожащим голосом сказал он. Эти трое мужчин. Сначала я подумал, что это могут быть милиционеры в штатском или что-то в этом роде. Я имею в виду, они не были похожи на воров, но я знал, что они не жили в той квартире. Плюс то, что у них были ключи. Двое из них вошли в дверь, а третий остался снаружи. Он выглядел так, будто караулил, и, наверное, тогда я понял, что они что-то замышляют. На самом деле, он выглядел не так хорошо одет, как двое других, вошедших, и больше походил на вора, если вы понимаете, о чем я.

Он глубоко вздохнул и прижал сигарету к уголку рта. В кожаной куртке он был похож на Джеймса Дина. Но если и была хладнокровная бравада, то ее уже давно нет.

Иди, — сказал Грушко.

Я смотрел, чтобы увидеть, что произошло. Видите ли, на лестнице было совсем темно, так что они не знали, что я за ними наблюдаю. Во всяком случае, я полагаю, что они пробыли там минут десять или пятнадцать, а когда вышли снова, у них было несколько бумаг, а также кое-какие вещи в дорожной сумке.

Какие вещи? — сказал Грушко.

Я не знаю. Наверное, больше бумаг. Один из них сказал что-то смешное о возвращении к чайке__.

Чайка? Грушко посмотрел на Николая. «Поклонники Чехова, что ли?

Я уверен, что так оно и было, — сказал Богомолов. Хотя для меня это не имело никакого смысла».

Seagulla__ на армейском сленге означает автомобиль-с, - пояснил Николай.

Это интересно, — пробормотал Грушко. Но это также одна из тех старых копий американских автомобилей, которые когда-то выпускали Зим или Зил. Я думаю, что Чайка была копией Бьюика. Нам лучше это проверить. Грушко взглянул на Богомолова и нахмурился.

Хорошо? Что произошло дальше?'

Они ушли, оставив входную дверь открытой. Что ж, это был мой шанс. Я подумал, что просто нырну и посмотрю, не валяется ли вокруг что-нибудь ценное. На столе были деньги, рублей полсотни, и эта золотая корова. У меня было это и деньги, и я сбежал.

Он схватил Грушко за рукав рукой, покрытой экземой. Нос Грушко сморщился от отвращения.

Это чистая правда, сэр, клянусь. Я собирался продать корову, чтобы купить колеса, но я ничего не знаю об убийстве, сэр. Пожалуйста, сэр, пожалуйста, скажите ей это, хорошо? Он испуганно кивнул лейтенанту Ходыреву. — Она говорила всякое, но это неправда, сэр.

Грушелко кивнул и убрал золотушную руку юноши со своего рукава. Он оттолкнулся от стола и прошел в дверной проем, где я стоял. Николай последовал за ним.

Думаете, он говорит правду? — сказал Грушко.

После того, как Ольга махнула ему палкой, я в этом уверена.

Ольга?' Грушко улыбнулся.

Лейтенант Ходырев. Она первоклассный коп, сэр. Пригрозили ребенку целым букетом цветов. Убийство, хищение государственного имущества'

Что это за государственная собственность? Я спросил.

Золотой теленок, — сказал Николай. Это важная литературная награда. Видите ли, он сначала утверждал, что просто нашел ее на дороге, а лейтенант Ходырев, она.

Мы поняли, Николай, — сказал Грушко. Вы не обязаны давать ей орден Ленина». Он снова посмотрел в комнату.

Подержите его здесь минутку, — сказал он и вернулся в свой кабинет. Он поднял трубку и попросил оператора «Большого дома» соединить его с криминалистическим отделом.

Это один из мужчин, которых вы видели?

Богомолов уставился на фотографию, которую Грушко вынул из папки и положил перед собой.

Было темно, — сказал он, но я думаю, что у него были ключи: тот, кто остался снаружи и присматривал за двумя другими.

Вы сказали, что он выглядел как вор.

Богомолов кивнул, а Грушко улыбнулся.

Хороший мальчик, — сказал он. Итак, как вы относитесь к тому, чтобы узнать, сможете ли вы опознать этих двух других мужчин, которых вы видели? Я говорю о параде опознания.

Богомолов пожал плечами. Меня устраивает, — сказал он. Но послушайте, что со мной будет, когда все это закончится?

Грушко посмотрел на лейтенанта Ходырева.

Бумаги уже переданы следователю? он спросил.

Нет, сэр, — сказала она, еще нет.

Тогда что вы думаете?

Вы имеете в виду, помогает ли он нам с нашим расследованием, сэр? При данных обстоятельствах я должен быть склонен не выдвигать обвинения.

Вы слышите это? — сказал Грушко Богомолову. Вы можете идти домой после того, как взглянете на этих мужчин. Но хорошенько посмотри на них, ум. И не говорите, что это они только потому, что хотите быть полезным. Понимать?'

Богомолов кивнул.

Мы вернулись в кабинет Грушко.

Посмотрим, узнает ли он кого-нибудь из наших красавцев-грузинских друзей, — пояснил Грушко.

Хотите, чтобы я организовал протокол? Я предлагал.

Пожалуйста.'

Николай взглянул на человека на фотографии, которого определенно опознал Богомолов.

Кто это лицо, сэр?

- Товарищ Петр Могильников, - сказал Грушко. Карманник. Георгий Родионов видел, как он слонялся возле дома Милюкина в день ограбления. Он был с двумя мужчинами на черной Волге. Я предполагаю, что эти два типа заплатили ему за то, чтобы он вытащил из кармана ключи Милюкина. Вероятно, столкнулись с ним на улице или что-то в этом роде. А пока его не было, они просто вошли через парадную дверь». Он еще раз просмотрел показания Богомолова.

Я думаю, что один из этих персонажей был нашим осторожным курильщиком Уинстона, — предположил Николай. Вы знаете, тот, кто берет мелки не с того конца пачки.

— Родионов сказал, что один из двух мужчин в «Волге» курил американские сигареты, — сказал я.

Указательный палец Грушко постучал по фотографии в руке Николая.

Тогда вам лучше распространить это, — сказал он. Я не хочу, чтобы этот зек пошел по тому же пути, что и Султан Хаджиев. Мы должны сжечь его, и поскорее. Он ударил кулаком по ладони. Прямо тогда. Давайте разберем этих Джугашвили».

Грузинские мужчины пользуются у женщин незаслуженной репутацией, будучи вспыльчивыми, страстными характерами и циничным взглядом на главный шанс. Героем любой шутки или рассказа о сексуальных излишествах обычно является грузин. Есть еще две вещи, которые большинство людей знают о Грузии. Во-первых, в этом регионе производят превосходный коньяк. Во-вторых, это место рождения Иосифа Сталина. Только тогда он назвал себя Иосифом Джугашвили. Раньше люди также знали, что Грузия — прекрасное место для отдыха. Но после распада Советского Союза туда охотно идут только наемники.

Однажды, много лет назад, когда я был маленьким мальчиком, родители взяли меня в Грузию на отдых на Черное море. Я помню, как было жарко, и доброту людей, у которых мы остановились. Теперь, когда я смотрел на свирепые лица мужчин, которых привели в Большой дом, мне казалось почти невозможным связать их с той теплой и далекой землей, которую я помнил с детства; и слишком легко связать их с ожесточенной борьбой за власть в Грузии, последовавшей за падением коммунизма. Но при всех своих черных взглядах и усталых зевотах грузинские мафиози вели себя достойно; и обращаясь с людьми Грушко с вежливостью, они обнаружили, что их любезность была возвращена.

Я понял, что это были отношения, основанные на взаимном уважении. Грузины знали, что люди из главка — не та милиция, о которой люди склонны шутить, о которой можно было видеть расхаживающими по улицам, дующими в свистки, размахивающими дубинками и выбивающими штрафы за фиктивные правонарушения, чтобы пополнить свои заработная плата. В то же время члены Главка знали, что эти мафиози были суровыми людьми, многие из них отбывали срок в исправительно-трудовой системе, которая, несмотря на положения ИТК, обращалась с людьми немногим лучше, чем с животными. Пережив этот бесчеловечный опыт, большинство мафиози были достаточно находчивы, чтобы их трудно было осудить.

Под стражей находились семеро грузин, а поскольку правила полиции в отношении опознания требовали только, чтобы подозреваемый был поставлен в один ряд с двумя другими лицами, это означало, что теперь требовалось четырнадцать представителей общественности. Грушко объяснил, что для того, чтобы сделать, по общему признанию, грубую процедуру как можно более справедливой, они часто ходили на черные рынки в Автово и Девяткино, чтобы завербовать подходящих смуглых граждан; среди них, однако, было понятное отсутствие энтузиазма приближаться к Большому дому, и в результате все мужчины, которые теперь вызвались принять участие в парадах удостоверений Центрального совета, были кадетами из местных армейских казарм.

Не то, чтобы был даже парад: подозреваемый ждал в комнате с двумя добровольцами и несколькими милиционерами; всех троих попросили встать; в комнату привели свидетеля; а затем его спросили, узнает ли он кого-нибудь из трех мужчин, стоящих перед ним. Это было так просто.

Валентин Богомолов так посмотрел на всех семерых грузин. Он не торопился, и на него не оказывалось никакого давления, чтобы выбрать лицо. И семь раз покачал головой. У последнего из грузин, их начальника Джумбера Ганкрелидзе, Грушко спросил у Богомолова, абсолютно ли он уверен, и Богомолов сказал, что да.

Хорошо, — сказал Грушко, и Николай выпроводил Богомолова из комнаты.

Когда оба курсанта, принимавшие участие в параде, ушли, Джумбер закурил и улыбнулся.

Так в чем же дело, офицер? он спросил.

Не имея ничего, что могло бы связать грузин с ограблением квартиры Михаила Милюкина, Грушко решил вернуться к прежней линии расследования.

Вы сказали моим людям, что в ночь, когда был убит Важа Орджоникидзе, вы весь вечер провели в гостинице «Прибалтская».

Джумбер пожал плечами. Я? Я не помню.

Но вы были в ресторане «Пушкин».

Джумбер указал на дверь, закрывшуюся за Валентином Богомоловым.

Не по словам Элвиса, — сказал он.

Грушко не удосужился исправить неправильное представление грузина о цели удостоверения личности.

— Ты добрался до Прибалтской намного позже того, как сказал, — сказал он. Вашу машину видели проезжающей по Невскому буквально за несколько минут до одиннадцати.

У вас был свой «Кодак» на похоронах Важи, не так ли? вздохнул Джумбер. Вы видели проводы, которые мы ему устроили. Зачем нам это делать, если мы убили его, а? Он держался в стороне от темы ресторана «Пушкин» и зажигательной бомбы.

Не знаю, — сказал Грушко. Во всяком случае, еще нет. Но скажи одно, сделай другое, это по-грузински, не так ли? Сталин, Берия, они оба были из вашей части света.

Джумбер улыбнулся своей дорогой золотой улыбкой и покачал головой.

Ты говоришь так же, как в газетах, — сказал он. Ударить Сталина — это еще один способ, которым вы, русские, ударяете Грузию.

Вы совершенно противоположный народ, — настаивал Грушко. Все это знают. Даже твое слово mamaa__ означает отец. Двусмысленность и обман — часть грузинской психологии».

Так кто вы: полицейский психиатр?

Ты знаешь о чем я думаю?'

Вперед, продолжать. Удиви меня.'

Я думаю, что все это было состряпано как предлог для того, чтобы вы уладили территориальную войну с чеченцами. Ты убьешь Ваджу, а затем отправишься за ними за этим.

Я не думал много об этой теории. Я не был уверен, что Грушко сам об этом думал: он, видимо, хотел как-то спровоцировать Джумбера. Возможно, это было частью всей его стратегии допроса. Но Джумбер думал об идее Грушко не больше, чем я.

У тебя живое воображение, — сказал он. Для русского.

У нас самих была такая же мысль какое-то время. О чеченцах. Султан Хаджиев выглядел вполне приличным подозреваемым. Только он не мог убить Ваджу. Ночь убийства он провел в ЛТП после двухдневного запоя.

Итак, теперь ты вернулся к нам, да? Джумбер устало посмотрел в окно, потом снова на Грушко.

Эй, знаете ли, Султан Хаджиев был не единственным чеченцем в Санкт-Петербурге. Может быть, вы правы: может быть, это не он стрелял в Важу. Может быть, это был кто-то из других. Этим вонючим кафтанам не нужно много повода, чтобы охотиться за грузинами. С тех пор, как Центральный совет вычистил армян, эти ублюдки-мусульмане пытались заполнить образовавшийся вакуум».

Наш успех приносит свои проблемы, — пожал плечами Грушко.

Итак, вы пропустили одного Мухаммеда, я говорю, ищите другого. Султан не мог этого сделать, говоришь? Отлично. Тогда это был другой чеченец».

Я буду иметь это в виду.

Вы делаете это.'

Может быть, мы ошибаемся и насчет этой бомбежки, — сказал Грушко. Я не знаю. Хозяин, господин Чазов, он нам не очень помогает, так что трудно понять, что и думать.

Вперед, продолжать. Расскажи мне о своих проблемах.

Вы тоже не имели к этому никакого отношения, верно?

Верно. Мы и близко не были к ресторану «Пушкин».

Кто сказал что-нибудь о ресторане «Пушкин»?

Ты это сделал, — нахмурившись, сказал Джумбер. Прямо сейчас.'

Нет, я говорил о бомбежке. Он покачал головой. Я не говорил, что это имеет отношение к ресторану "Пушкин". Это вы связали Пушкина с господином Чазовым, а не я.

Челюсть Джумбера неловко сдвинулась. Он не был уверен, заманил ли его Грушко в ловушку, чтобы он сказал что-то компрометирующее, или нет.

Я хочу видеть своего адвоката, — сказал он.

Может быть, утром, — сказал Грушко. Но сегодня вы наши гости.

Катерина смотрела телевизор одна, когда я наконец вернулся домой, в квартиру на Охтинском проспекте. Я нашел мясные консервы и спагетти, которые она оставила для меня, а затем присоединился к ней, сидящей на диване, хотя я был готов развернуть эту вещь и сразу же лечь спать. Она заметила мою сдавленную зевоту. Усталый?'

Как будто я слушал Горбачева. Что ты смотришь?

Гамлет.'

Гамлет хорошо справился с тем, что восхитил Офелию или его мать, я не был точно уверен, что именно. Так или иначе, это был перевод Пастернака, знаменитая версия МХАТа и как раз то, что Катерина, работавшая на «Ленфильме» на Кировском проспекте, могла смотреть только в то время, когда Порфирий уезжал в одну из своих частых заграничных командировок. Порфирий предпочитал смотреть ролики, которые нравились и омоновцам.

Когда он вернулся? Я спросил.

Как-нибудь завтра. Она пожала плечами, и я прекрасно разглядел ее глубокое декольте.

Я должен вернуться в Москву завтра вечером, — сказал я. Чтобы забрать мою машину. Прислали ту часть, которую я ждал. Я сажусь на ночной поезд.

Когда будешь там, может, найдешь аспирин, — сказала она. Его нет ни в одной из местных аптек.

Что-нибудь еще?'

Ну, мы всегда можем использовать лампочки, живые или мертвые. Даже швабры становится трудно найти.

Это была старая уловка: люди меняли неисправные лампы на рабочие лампочки на своем рабочем месте.

Я не уверен в этом, — пошутил я. Раньше это называли вредительством по статье 69.

Что значит коп в доме, — засмеялась она. Все в порядке. Я посмотрю телевизор за завтраком и узнаю, что в последнее время не хватает. Но право же, раз Порфирий так далеко, хорошо, что ты здесь. В последнее время здесь так много грабежей.

Может быть, если бы коридоры не были такими темными, — многозначительно сказал я, у грабителей было бы меньше шансов. Но с людьми, берущими лампочки.

Мы говорили еще некоторое время, пока, наконец, Катерина не пожелала спокойной ночи, и я, наконец, смог разложить диван-кровать. Это было не особенно удобно, но я спал достаточно хорошо, чего Грушко не мог сказать. На следующее утро, вернувшись в Большой Дом, я увидел, что он вообще не ложился спать. Вскоре после возвращения домой Грушко позвонил Саша и сообщил, что дежурный милиционер гостиницы «Москва» заметил в холле Петра Могильникова.

16

В двух остановках метро к западу от центра города и с видом на Александро-Невский монастырь гостиница «Москва» имеет форму и характер коммунального бомбоубежища. С архитектурной точки зрения это место ничем не выделяется, но в основном оно примечательно множеством валютных проституток, слоняющихся вокруг дверей и вестибюля, а также финскими попойками, которые каждые выходные прибывают на пароме из Хельсинки. Проститутки и пьяные финны часто оказываются вместе, и принято считать, что они достойны друг друга.

Грушко относился к Москве и ее жадным до долларов девушкам с явным отвращением. Подобно многим мужчинам со взрослыми дочерьми, хотя ранее в тот же вечер она объявила о своем намерении эмигрировать в Америку, Грусхо была потрясена недавним опросом, проведенным среди русских девочек-подростков, который показал, что валютная проститутка считается одним из самые привлекательные профессии открываются девушке.

Грушко и Саша протиснулись мимо стаи лисиц, терпеливо ожидавшей между двустворчатыми дверями отеля, и вошли в огромный холл, осматриваясь в поисках вызвавшего их милиционера. Они заметили его, идущего по мраморному полу, полуотсалютовавшего, когда он подошел к ним, его толстая жилистая шея выпирала из-за синего воротника форменной рубашки.

Ваш подозреваемый был в ресторане, когда я позвонил, — пояснил милиционер, который был сержантом. Но теперь он ушел в игровой зал. Один из моих парней присматривает за ним. Я бы сам арестовал его, но я подумал, что должен сначала поговорить с вами.

Все трое направились к открытому лестничному пролету, ведущему к огромному обеденному залу, а за ним — к игровым автоматам.

То, что звучало как оркестр в цирке, теперь оказалось оркестром кабаре. На ярко освещенной сцене труппа танцовщиц в одних стрингах под короткими красными рубашками по-черкесски вышагивала со всей артистической грацией отряда солдат, охранявших могилу Ленина. Официанты спешили игнорировать беспокойных, часто паралитически пьяных клиентов, в то время как сутенеры перемещались между столами, находя клиентов и получая проценты от проституток, прежде чем вернуться в аркаду развлечений в стиле Вегаса.

Уставшим глазам Грушко это казалось тысячелетним декадентским зрелищем, и он не сильно удивился бы, увидев, как в дымном воздухе появилась рука, чтобы написать слова какого-то пророчества на освещенной вспышками стене. Что его больше всего беспокоило, так это вид такого количества еды, большая часть которой пропадала впустую, игнорировалась или отвергалась теми, кто заказал ее, почти не задумываясь о том, действительно ли они голодны или нет, в то время как снаружи, в городе, в целом. магазины были пусты, и люди часами стояли в очереди, чтобы купить буханку хлеба.

Посмотри на это болото, — пробормотал он. Бог знает, что нам нужна твердая валюта, но мы не должны продавать за нее свои души».

Сюда-с, — сказал Саша.

В игровом зале было полно людей, большинство из которых были русскими, и все они лихорадочно бросали жетоны в автоматы, как будто тоже видели надпись на стене. Они приехали со всего бывшего Советского Союза. Были инженеры-агрономы из Харькова, сталевары из Магнитогорска, лесопромышленники из Новосибирска, горняки из Иркутска и учителя из Хабаровска: сибиряки, украинцы, тазаки, армяне и узбеки. приезжайте посмотреть сокровища Эрмитажа и царские гробницы. Но в основном они приходили посмотреть через грязное окно Питера на Запад и прихватить себе двухнедельную эрзац-версию.

Сержант милиции, сопровождавший Грушко и Сашу, поймал взгляд своего коллеги, проследовал за ним до автомата с фруктами, а затем обратил внимание Грушко на сидящего на табурете человека, который перекачивал монеты в щель из бумажного стаканчика, лежавшего у него на коленях. . Он был одет в джинсы, синюю спортивную куртку, и у него было бледное резкое лицо. Сигарета висела, как судейский свисток, на серой отвисшей нижней губе мужчины. Это был Петр Могильников.

Когда Грушко двинулся вперед, он увидел второго человека. Вернее, он увидел, как свет отражался от ножа, который мужчина держал у бедра. У него было более смуглое лицо с густыми бровями, длинным широким носом и пышными сталинскими усами. Человек неуклонно продвигался по спине Могильникова, и, когда нож начал свой смертоносный подъем, Грушко выхватил пистолет.

Бросай это перо, — крикнул он.

Человек с ножом обернулся и увидел в руке Грушко огромный автомат Макарова. Могильников повернулся на табуретке и увидел грузина с ножом в тот самый момент, когда машина, которую он так усердно кормил, сорвала куш. Этого было достаточно, чтобы Могильников смог сбежать. Он оттолкнул грузина назад и бросился к ресторану. Увидев, как сыплются монеты, брошенные их победителем, другие игроки изо всех сил пытались заполучить выплату, и в последовавшей рукопашной схватке грузин направился к черному ходу. Грушко не осмелился стрелять. Не то чтобы он беспокоился о том, что промахнется с грузином, он знал, что пуля 45-го калибра может пройти прямо через тело человека и попасть в невинного прохожего. Саша уже погнался за Могильниковым, и Грушко с трудом пробрался сквозь толпу игроков, а затем через заднюю дверь в погоне за человеком с ножом.

Выйдя на улицу, он посмотрел на север вдоль берега реки, а затем через мост. Грузина не было видно, и он начал бегать вокруг гостиницы. Все еще держа в руке большое ружье, он осторожно пробежал через стоянку такси, проверяя машины на пути и сканируя другую сторону площади и ворота монастыря. На углу Невского проспекта он остановился и, по-прежнему не видя признаков грузина, стал возвращаться по своим следам. Оставалось попробовать только станцию метро.

Грушко прошел через тяжелые стеклянные двери и остановился у уличного музыканта, который собирал несколько рублей и копеек, найденных им в футляре от гитары.

Вы видели, как сюда только что вбегал человек? он сказал.

Уличный музыкант увидел пистолет в руке Грушко и несколько секунд был так напуган, что ничего не делал, кроме как беззвучно открывал и закрывал рот.

Что за человек? — наконец пробормотал он.

Грушко нетерпеливо покачал головой, перепрыгнул барьер и трусцой побежал к вершине огромных и пустых эскалаторов. Ветер развевал его волосы и приятно охлаждал лицо, когда он остановился, чтобы решить, что делать дальше. Поскольку никто не приближался, он сомневался, что поезд мог прийти и уйти. Если грузин ушел в метро, он, вероятно, все еще был там.

Он ступил на эскалатор и начал спуск, все время прислушиваясь к громкому голосу, который должен был объявить о прибытии следующего поезда. Затем, у подножия поднимающегося эскалатора, он увидел, как другой человек отпрянул назад, как будто что-то отговорило его от подъема, и Грушко понял, что его добыча низко лежит на другой движущейся лестнице. Грузин, должно быть, услышал, как он расспрашивает уличного музыканта, и поднялся на эскалатор вверх в надежде, что сможет пройти мимо спускающегося Грушко.

Грушко повернулся и стал подниматься против нисходящей деревянной лестницы. Минуту-другую ему удавалось лишь не отставать от нее, и ему приходилось карабкаться сильнее, чтобы подняться. Снова достигнув уровня земли, он держался низко, пока не добрался до барьера. Он молча перепрыгнул через нее и, еще раз увидев уличного музыканта, приложил палец к губам и тихонько взял у него гитару. Прижавшись к стене, он начал настраивать одну из струн.

Он услышал шаги, а затем увидел пистолет. В следующий момент он замахнулся гитарой за гриф и попал грузину прямо в лицо. Пистолет мужчины с лязгом упал на землю.

Грушко быстро двинулся вперед и оттолкнул его ногой. Затем он вернул все еще звенящий инструмент уличному музыканту.

Хороший тон, — сказал он.

Когда грузин сел и вытер кровь со рта, на него надели наручники.

Давай ты, — сказал Грушко. На ногах. У тебя есть еще немного музыки.

Он промаршировал грузина обратно к входной двери отеля, где возле Саши собиралась небольшая толпа.

Не говори, что потерял его.

Саша указал на машину Грушко. Петр Могильников сидел на заднем сиденье, закрыв лицо руками.

Он в порядке? — заботливо спросил Грушко.

Он в порядке, — сказал Саша. Я должен был ударить его, вот и все. Он просто немного запыхался.

А что я?' — бормотал грузин, пытаясь остановить обильное кровотечение из носа и рта. Мне нужен врач.'

Вам нужен еще адвокат, — сказал Грушко и толкнул его к сержанту милиции, а навстречу им мчался черный милицейский фургон с синим светом.

Засунь его в ворона и приведи в Большой Дом, — сказал он. Я бы взял его сам, только не хочу, чтобы моя обивка была в крови.

Вы правы, сэр, — сказал сержант и, схватив грузина за окровавленный воротник рубашки, подтолкнул его к подъехавшему рядом фургону.

Было уже два часа, когда они вернулись в Большой Дом. Грузин по имени Илья Чавчавадзе ничего не говорил, поэтому его заперли в старой милицейской тюрьме под Большим домом и обратили внимание на Петра Могильникова. Саша снял с него наручники и усадил на стул перед Грушко. Знаешь, — сказал он, зажигая мужчине сигарету, еще несколько секунд, и этот грузин тебя бы схватил. Он поднес свою сигарету к зажигалке.

Мой счастливый день, не так ли?

Я бы сказал так. Полагаю, вы не имеете ни малейшего представления, почему он хотел вас убить?

Могильников поставил стул на две ножки и раскачивал его с наглой небрежностью.

Кто знает, что происходит в таком больном уме? он сказал.

Как насчет того, чтобы рискнуть предположить?

Твоя догадка так же хороша как и моя.'

Лучше бы я не удивлялся, -- сказал Грушко.

Могильников ухмыльнулся.

Так почему ты спрашиваешь меня?

О, я просто подумал, что то, что тебя чуть не убили, могло помочь тебе увидеть свои приоритеты.

Могильников выдернул папиросу изо рта и промолчал.

Так скажи мне, почему ты сбежал?

Я, конечно, думал, что ты с другим парнем. Откуда мне было знать, что вы, ребята, феи?

Он опустил стул на все четыре ножки, потянулся вперед и стряхнул сигаретный пепел с жестяной крышки стола. Грушко схватил его за запястье и громко свистнул.

Вот это очень хорошие часы, — сказал он, а, Саша?

Выглядит дорого, сэр.

Грушко внимательно рассмотрел название бренда на циферблате.

Ролекс. Он настоящий?

Нет, конечно нет, — сказал Могильников. Это одна из тех подделок. Из Гонконга. Как я мог позволить себе настоящий?

Как именно? Грушко расстегнул ремешок из золота и нержавеющей стали. Вы не возражаете, если я посмотрю поближе?

Могильников неуверенно пожал плечами и тут же вынул руку из браслета. Грушко перевернул часы и осмотрел нижнюю часть корпуса.

Удивительно, — сказал он. Готов поспорить, что отличить их сможет только эксперт. Он поджал губы и кивнул. Знаешь, я только что кое о чем подумал. Может быть, поэтому грузин хотел тебя зарезать: чтобы заполучить эти часы. Эти грузины любят такие броские штуки.

Вы не говорите.

Как ты думаешь, Саша? Грушко бросил ему часы.

Эй, — запротестовал Могильников, — будь осторожен.

Извините, — улыбнулся Грушко. Но ведь это подделка».

Подделка или нет, но это все равно стоит денег».

Мило, очень мило, — сказал Саша, одобрительно кивая. Выглядит слишком хорошо, чтобы быть самодельным.

Так кто ты такой?' нахмурился Могильников. Местный часовщик милиции?

Нет, а залог даст, — сказал Грушко.

Ой? И что это может быть?

Что это вы щупали Важу Орджоникидзе.

Важа кто? Послушайте, о чем вы говорите?

Саша бросил Грушко часы. Могильников вздохнул и покачал головой.

Вы ему звонили, — сказал Грушко. Вы предложили продать ему эти часы. Он болтал ею в воздухе, словно дразнил кошку куском рыбы.

Вы сидели на чьей-то игле.

Вы сказали Орджоникидзе, что смыли это с руки какого-то иностранного туриста, не так ли?

Я никогда не слышал об этом парне. И я не крал эти часы.

Вот настоящая причина, по которой вас забронировали на полуночный рейс из Грузии, — заявил Грушко. Вы подставили Важу, чтобы его убили.

Могильников продолжал качать костлявой головой.

Так же, как это вы помогли сдать квартиру Михаилу Милюкину, — добавил Саша.

Михаил, кто?

Может быть, вы помогали стрелять в них обоих, — сказал Грушко. В любом случае вы смотрите максимум на пятнадцать лет зоны, строгого режима. Рубка леса в Перми.

Морозные зимы, — сказал Саша, жаркое лето, за много миль отовсюду. Даже охрана не хочет туда идти, так далеко. Лагерь там охватывает тридцать восемь целых регионов страны. Место огромное и такое пустое, что можно подумать, что мир совсем о вас забыл.

Вы меня не пугаете, — сказал Могильников.

Из такого красавца, как ты, из какого-нибудь зэка получится славная девчонка, -- со злобным удовольствием сказал Грушко. Если комары не сведут вас с ума или туберкулез не убьет вас первым.

Сволочи, — огрызнулся Могильников.

Конечно, есть вероятность, — добавил Грушко, — что вы даже никогда туда не доберетесь, не сейчас, когда грузины записали вас на верхнюю башню. Ты мог бы сидеть в Крестах, и они все еще могли бы щекотать твои ребра, сынок. Не так ли, Саша?

Ничего проще. У этих грузин в каждой тюрьме Питера есть друзья. Цена убийства человека, когда он сидит, - пара мешков с нуля. Или, может быть, одолжить чьего-то мальчика-девочку на полдня.

Пот выступил на бледном лбу Могильникова. Он вытер ее рукой и вырвал сигарету из уголка дрожащего рта. Эш незаметно упал на его брюки.

Кто вас на это подтолкнул? Голос Грушко звучал резко и нетерпеливо. Было раннее утро, и он хотел вернуться домой.

Никто '

Кто были те двое, с которыми ты ходил в квартиру Милюкина?

Я-я не знаю, о чем ты говоришь.

Почему вы убили Милюкина?

Я никогда никого не убивал.

Грушко устало вздохнул и откинулся на спинку стула. Он поднес окурок к другой сигарете, а затем закрутил ее в пепельнице.

Знаешь, твоя жизнь не стоит и пяти копеек, если ты не заговоришь со мной, сынок.

Могильников улыбнулся какой-то нервной, насмешливой улыбкой.

А если сделаю? Сколько тогда это будет стоить? Может быть, меньше, чем это. Может быть, я в опасности, но я точно сдохну, как только открою вам рот, ублюдки.

Грушко пожал плечами, посмотрел на «Ролекс» и убрал его в ящик стола.

Эй, отдай, — сказал Могильников.

Он начал вставать, пока не встретил руку Грушко, которая толкнула его обратно на стул.

Оставайтесь на месте, — сказал он. Ты вернешь его, когда я скажу. Но только если ты будешь хорошим мальчиком.

Могильников нетерпеливо покачал головой.

У меня нет времени на ваши игры, — сказал он.

Грушко резко рассмеялся.

Сынок, — сказал он, — у тебя нет ничего, кроме времени.

Было девять часов утра, и Петра Могильникова только что отвели в карцер, когда я пришел. Грушко объяснил ночные события, пока брился древней электробритвой. Похоже, он был предназначен для стрижки овец.

Сегодня утром мы переправим его через реку в Кресты, — объявил он. Возможно, срок содержания под стражей заставит его передумать. Организуй, Саша? Но пусть кто-нибудь присмотрит за ним. Я не хочу никаких аварий. А если удастся предъявить обвинение этим грузинам, то лучше позаботимся о том, чтобы их посадили куда-нибудь еще: в Шпалерный или Нижегородский, куда угодно, только не в Кресты.

Он оглянулся на меня и ухмыльнулся.

Говоря о грузинах, это напоминает мне. У вас гость.

17

Емен Сергеевич Лужин был юркий, невысокий человек, лысый на макушке, с короткой рыжеватой бородой и в толстых очках в черной оправе, больше похожий на университетского профессора, чем на любимого адвоката мафии. Он был одет в клетчатую рубашку с короткими рукавами, серые фланелевые брюки и курил маленькую сигару. Я предположил, что ему около пятидесяти. Я нашел его ожидающим в моем кабинете. Он читал какой-то журнал по международному праву, который был написан на английском языке, но я решил, что он, вероятно, сделал это только для того, чтобы произвести на меня впечатление.

Ах, вот вы где, — сказал он и вежливо встал.

Мы не удосужились обменяться рукопожатием, и, хотя я точно знал, почему Лужин здесь, я решил дать ему заработать свой гонорар. Поэтому я сел за свой стол и потянулся за сигаретами. Лужин предложил мне сигару из консервной банки, которую он положил открытой поверх своих бумаг, но я к тому времени уже зажег сигарету. Я ничего не сказал и смотрел, как он готовится сделать свой ход.

Он перетасовал свои бумаги, избавился от сигары, взглянул на меня поверх очков и, наконец, заговорил твердым баритоном, его манера была оживленной и деловитой.

Теперь я понимаю, что вы держите моих клиентов, — сказал он и стал называть всех семерых грузин, включая отчества, и все, не сверяясь ни с какими своими записями.

Это произвело на меня впечатление. Некоторые из этих грузинских имен были полными рта.

Вы, кажется, очень хорошо их знаете, — сказал я. И вы очень хорошо информированы. Мы только что их подобрали.

Я на постоянной основе у господина Ганкрелидзе и его коллег, — без тени смущения сказал Лужин. Вчера поздно вечером со мной связался друг г-на Ганкрелидзе и сообщил, что они арестованы. Я счел за лучшее прийти прямо сюда сегодня утром. Он сделал паузу и подождал, пока я что-нибудь скажу, но, когда я только пожал плечами, вежливо улыбнулся и добавил:

Я полагал, что на каком-то этапе в течение дня вы будете соблюдать обычный протокол, согласно которому подозреваемых повторно знакомят с предъявленными им обвинениями в присутствии их адвоката. Что ж, я здесь и в вашем распоряжении.

Спасибо, господин Лужин, очень кстати с вашей стороны, — сказал я. Но я не уверен, что мы будем это делать, пока я не попрошу в Генпрокуратуре протокол обыска».

Можно узнать, что вы ищете?

Боюсь, что нет.'

Дело в том, что я понятия не имел, что мы можем искать, что конкретно связано с подрывом ресторана «Пушкин». Вряд ли я мог попросить у Возносенского разрешения поискать несколько пустых бутылок из-под водки, несколько тряпок в ассортименте, канистру бензина, масло и коробок спичек. Вся идея протокола обыска была просто тактикой проволочек. Я знал это. Он знал это.

А когда вы пойдете к прокурору?

Как-нибудь сегодня, — неопределенно сказал я.

Он сделал пометку своей золотой ручкой и прикурил еще одну из своих маленьких сигар от тонкой золотой зажигалки. Я заметил, что это была такая же зажигалка, как у Грушко. Потом я увидел золотые часы и золотое обручальное кольцо в тон. Может быть, у него чувствительная кожа, сказал я себе, не выносящая прикосновения ни к одному металлу, кроме золота.

И какие обвинения стоят перед моими клиентами?

Рэкет, вымогательство, поджоги и убийства».

Вы можете быть более конкретным?'

Не без компрометации наших свидетелей. Но непременно буду держать вас в курсе, господин Лужин.

Пожалуйста, — сказал он и, достав бумажник из крокодиловой кожи, протянул мне свою визитную карточку. Он был напечатан с двух сторон, на русском и английском языках.

Сейчас, когда. Насколько я понимаю, мои клиенты были арестованы вчера рано днем, — сказал он. Это дает вам пятьдесят три, ну, будем великодушны, скажем, пятьдесят пять часов, прежде чем вы должны будете предъявить обвинения моим клиентам или освободить их.

Нет, скажем, пятьдесят три, — холодно сказал я. Я не хотел никакой милости от этой змеи.

Значит, пятьдесят три, — сказал он без оскорблений и сделал еще одну запись. Естественно, если моим клиентам предъявят обвинение, я буду ходатайствовать об освобождении под залог.

Чему я буду против».

Он терпеливо улыбнулся.

Могу я посмотреть протоколы допросов? Я просто хочу удостовериться, что права моих клиентов в соответствии со статьей 51 были соблюдены».

Я открыл ящик и достал папку.

Иногда эти ребята из криминальной службы могут немного увлечься, — добавил он в качестве извинения.

Не в этом конкретном случае, — сказал я, протягивая ему пачку бумаги. Один протокол для каждого из семи гномов. Я думаю, вы найдете все в порядке, господин Лужин.

Спасибо, — сказал он и внимательно их осмотрел. Удовлетворившись, он вернул их мне и несколько раз попыхнул сигарой, как будто собирался поджечь фитиль.

Вы не из Петербурга?

Москва.'

Вам здесь понравится, — уверенно сказал он. Это очень цивилизованный город.

Я подумал о бомбе, влетевшей в окно ресторана «Пушкин», о телах у памятника Героям Ленинграда и у кинотеатра на Невском, и вежливо кивнул.

Гораздо дружелюбнее, чем Москва. Дайте мне знать, если я могу быть вам полезен.

Он собрал свои бумаги и сложил их в изящный черный кожаный чемоданчик. Затем он замолчал, как будто хотел сказать мне что-то еще.

Я уже несколько лет как не был в Москве, — объявил он.

Последний раз это было в 1987 году. Маргарет Тэтчер находилась с визитом в Советском Союзе. Я видел ее, когда она гуляла по городу.

Я улыбнулась. Лужин просто хотел поговорить с другим адвокатом, хотя бы не уголовником. Я подумал, не была ли поездка Тэтчер в Москву поводом для встречи с ней Михаила Милюкина.

Это очень знатная дама, — сказал он. Очень знатная дама.

Это не было редкостью. Большинство россиян придерживались мнения, что из маленькой Мэгги, как ее ласково называли, мог бы получиться великий русский премьер.

Да, — сказал я, но не забывайте: англичане были того же мнения о Горбачеве.

Грушко уже исчез, когда я вернулся в его кабинет. Ни Николая, ни Саши не было видно. Но Андрей сидел на своем обычном месте и смотрел в телефон; однако на этот раз он выглядел довольно довольным собой.

Где Грушко? Я спросил.

Ходил с Николаем, — сказал он. Они проверяют зацепку. Он гордо ухмыльнулся. «Кое-что, что я обнаружил с этим телефонным запросом.

Молодец, — сказал я. Что это было?'

Ты помнишь то тело, Толя, которое нашли на днях?

Тот, что с электрическим утюгом, горит? Я едва мог забыть это.

Оказывается, он работал на одно из этих англо-российских совместных предприятий. Наряд называется «Англо-Союзатом Транзит». Очевидно, один из их водителей грузовиков. Они занимаются утилизацией ядерных отходов.

Грушко сказал мне, что они просто выбросили все это в океан. Думаю, он имел в виду что-то низкоуровневое.

Вы имеете в виду, что существует более одного типа?

Низкоуровневый, промежуточный и высокоуровневый. Вам нужна надлежащая программа утилизации материалов среднего и высокого уровня.

Похоже, вы что-то об этом знаете, сэр.

Только то, что я читаю в газетах и вижу по телевизору.

Тогда, может быть, ты мне расскажешь, — сказал он, сверяясь со своей записной книжкой. Радиобиология: имеет ли это какое-то отношение к атомной энергии?

Я пожал плечами.

Разве у нас здесь нет словаря?

Андрей рассмеялся и покачал головой. У нас даже нет телефонного справочника.

Ну, разве в этом здании нет библиотеки?

Не то, чтобы я об этом знал.

Я взял трубку и попросил оператора соединить меня с кабинетом полковника Шелаевой в Научно-исследовательском отделе. Когда наконец меня подключили, я объяснил ей свою проблему.

Радиобиология?' она сказала. Это раздел биологии, изучающий воздействие радиоактивных веществ на живые организмы. Почему ты спрашиваешь?'

Я посмотрел на Андрея.

Почему ты хочешь знать?'

Ну, может быть, это просто совпадение, — объяснил он, что с этим Толейным товарищем, работающим на «Англо-Союзатом Транзит», но в записной книжке Михаила Милюкина есть доктор Собчак. Она работает в Медицинском университете им. Павлова здесь, в Питере. Ну, когда я позвонил, чтобы поговорить с ней, мне сказали, что она уехала в отпуск. И вот я спросил, что она за врач, и они сказали, что радиобиолог».

Ты это слышал?' — сказал я Шелаевой.

Более или менее, — сказала она. И вы можете передать этому детективу что-то важное от меня. Скажите ему, что всегда ошибочно отмахиваться от вещей как от совпадения в уголовном расследовании. Совпадение — вот в чем суть этого дела.

С этим советом она отключилась.

Что она сказала?'

Радиобиология: это связано с воздействием радиации на живые организмы. И она просила передать вам, что все дело в совпадении.

Андрей скривился.

Сука, — сказал он. Теперь ты знаешь, почему я сам ей не позвонил. Вы рискуете услышать кровавую лекцию каждый раз, когда просите паршивый отпечаток пальца. Думаете, стоит позвонить Грушко по автотелефону и сказать? Я имею в виду доктора Собчак.

Почему нет?' Я сказал. Может быть, в «Англо-Союзе» о ней слышали.

Я закурил и смотрел, как Андрей записывает определение, данное полковником Шелаевой.

Где вообще находится это совместное предприятие? Я спросил.

Примерно в семидесяти пяти километрах к западу отсюда, вдоль берега по дороге на Сосновый Бор.

Я взглянул на часы.

Тогда я могу уйти к тому времени, как они вернутся, — сказал я. Послушай, я должен ехать в Москву сегодня днем. Чтобы забрать мою машину. Может быть, ты не против сказать Грушко, что я вернусь завтра, если повезет, в середине утра.

Конечно, — сказал Андрей. Он закурил сигарету и искоса посмотрел на меня, словно пытаясь оценить, какой у меня характер. Не возражаете, если я задам вам вопрос?

Вперед, продолжать.'

Тебе нравится балет?

Когда я могу себе это позволить.

У нас в Питере неплохой. Я близкий друг режиссера. Может быть, я мог бы достать вам несколько бесплатных билетов.

Мне стало интересно, что такой человек, как Андрей, мог сделать для директора Кировского.

Я понимаю. Сделай одолжение хорошему человеку, хорошо?

Что-то в этом роде, — сказал он.

Так чего ты хочешь?

Ну, когда будешь в Москве, если увидишь какие-нибудь музыкальные записи, но особенно новый альбом Майкла Джексона. Он достал бумажник и протянул мне две засаленные пятидолларовые купюры. На день рождения моего сына, — быстро добавил он.

Я прикарманил его десять долларов.

Дети, — пробормотал я. Им есть за что ответить.

Андрей позвонил Грушко после того, как я ушел, и рассказал ему о докторе Собчак.

Так куда она поехала в отпуск? он спросил.

Дача друга. Секретарь не был точно уверен, где это было.

Так что вам лучше узнать, не так ли?

Потом Андрей вспомнил передать мое сообщение.

Он уже ушел?

Около десяти минут назад.

Черт, — сказал Грушко. Я хотел, чтобы он принес мне шоколадку.

За исключением высокой проволочной ограды, окаймлявшей его периметр, «Англо-Союзатом Транзит», расположенный в отдаленном березовом лесу на берегу Финского залива, не был похож на место, имеющее какое-либо отношение к ядерной программе России. электроэнергетика. Не было высоких башен или реакторов в форме пузырей. Охраны и собачьего патруля нет. Небольшие комплексы зданий, составлявшие российскую штаб-квартиру совместного предприятия, были дореволюционной постройки, а самой крупной из них была хорошо отреставрированная дача, которая могла принадлежать какому-нибудь финскому аристократу в дни, предшествовавшие захвату этой части побережья. быть русским. Построенный из белого кирпича с серыми выступами и серой крышей, он имел небольшой портик в палладианском стиле и окна столь разных форм и размеров, что у Грушко возникло искушение предположить, что первоначальный архитектор, должно быть, имел какие-то частные сделки с местным стекольщиком.

Потрепанные «Жигули» с двумя детективами подъехали к новенькой «БМВ». Они вышли, мельком полюбовались другой машиной, а затем поднялись по ступенькам к входной двери.

Интерьер здания произвел на Грушко и Николая не меньшее впечатление, чем его внешний вид: толстые шерстяные ковры от стены до стены и дорогая деревянная мебель. Рядом с дверью стоял стол из полированного орехового дерева, на котором стоял компьютер. В четырехцветный монитор смотрела чрезвычайно привлекательная девушка лет двадцати, а за ней — тип академического вида в очках без оправы и с ярко выраженным лосьоном после бритья. Мужчина выпрямился, увидев двух детективов.

Я могу вам помочь?' он сказал.

Это Англо-Союзатом? Грушко звучал неуверенно. Ничего подобного он не ожидал.

Это верно. Я Юрий Гидаспов, транзитный контролер.

Грушко достал свое удостоверение личности и долго смотрел на него.

Полковник Грушко, из отдела уголовного розыска, сэр, — сказал он. А это майор Владимиров.

Взгляд Николая был занят бедрами секретарши, хорошо просматриваемыми под остатками юбки, которая была на ней.

Это про Толю, — пояснил Грушко. Анатолий Болдырев. Я так понимаю, он работал здесь.

На лице Гидаспова отразилось мимолетное выражение дискомфорта.

Ах да, — сказал он нерешительно. Я говорил с вашим лейтенантом сегодня утром, не так ли? Смотри э. почему бы нам не пойти в мой кабинет и не обсудить это?

Никаких звонков, Катя, — сказал он девушке на конторке и проводил их к блестящей сосновой двери.

Взгляд Грушко скользнул по потолку и стенам.

Мы не то, что вы себе представляли, а, полковник? — сказал Гидаспов, открывая дверь своего кабинета.

Нет, сэр.

Раньше это место принадлежало члену Политбюро. На самом деле, он все еще здесь, в одной из самых маленьких гостевых дач в поместье. Мы не можем избавиться от него, пока не докажем, что он приехал сюда нелегально, но в любом случае нет никаких документальных свидетельств, подтверждающих что-либо.

Доказательства могут быть хитрыми штуками, — заметил Грушко.

Не то, чтобы он причинял нам какие-либо неприятности. Если он держит голову опущенной, я не должен удивляться. Все-таки он умел хорошо жить, я скажу это за него. Есть сауна, бильярдная, крытый бассейн, кинотеатр, который мы используем как лекционный зал, и шесть теннисных кортов. Теннисные корты — это то место, где мы сейчас паркуем наши грузовики. ASA купила это место у российского правительства за 2 миллиона долларов».

В том, что все?' — сказал Грушко.

Николай тихо присвистнул. Гидаспов закрыл за ними дверь. Грушко молча пересек широкий ковер и, обогнув стол величиной с мавзолей, подошел к окну. Перед деревьями виднелись теннисные корты, и на одном из них был припаркован самый футуристический грузовик, который Грушко когда-либо видел. Это было похоже на один из НЛО, придуманных директором Полицейской академии.

Вы, кажется, ни в чем не нуждаетесь, сэр, — сказал он. Это один из ваших грузовиков?

Да. Совсем что-то не так? Стоит миллион долларов, и есть еще четыре таких же». Он взял со стола пачку «Винстона» и протянул одну Грушко.

Грушко, казалось, собирался его принять, но передумал. Он только хотел поближе взглянуть на пакет, чтобы увидеть, с какого конца пакет был открыт.

Нет, спасибо, сэр, — сказал он, доставая свою пачку «Астры», — я буду придерживаться своей. Лучше мне не напоминать, насколько они противны на вкус по сравнению с твоими. Он снова указал на грузовик.

Толя водил одну из них?

Да, он сделал. На самом деле Толя был одним из наших лучших водителей. Он был с нами с самого начала, около десяти месяцев назад. До этого он работал в SOTRA, ездил в Афганистан, Индию и Иран в Ирантранзит, а затем в Южтранзит. Его очень рекомендовали, как и всех наших водителей. Ну, вы можете себе представить, на что похожи наши процедуры проверки. Ингострах, государственная страховая организация, очень строго относился к выбору людей, которых мы могли нанять: только лучших водителей с абсолютно чистыми правами.

Так или иначе, около месяца назад Толя начал становиться ненадежным. Семейные проблемы того или иного рода. Он начал пить довольно много. Вы понимаете, никогда не было и речи о том, чтобы он вел машину в нетрезвом виде, но это означало, что он несколько раз опаздывал. Боюсь, я собирался уволить его, полковник. Но до того, как это произошло, он просто перестал приходить на работу вообще. Вот почему у нас одна машина все еще здесь, а не в конвое.

Конечно, я понятия не имел, что с ним что-то случилось. Я пытался дозвониться до него. Я даже однажды зашел по его адресу.

Гидаспов пожал плечами. Честно говоря, я предположил, что пьянство взяло над ним верх и что он, вероятно, был в запое. Он вздохнул и покачал головой. Бедный Толя. Ты хоть представляешь, как он умер?

Убит-с, -- сказал Грушко. Выстрел в голову. Но только после того, как кто-то пытал его электрическим утюгом».

Боже мой, — выдохнул Гидаспов. Но почему. ?

Вот это мы и пытаемся выяснить-с, — сказал Грушко. Было бы полезно, если бы вы рассказали нам немного больше о своей работе здесь.

Вы не думаете, что это может быть связано, не так ли, полковник? Гидаспов нервно посасывал сигарету. О, я уверен, что это не так.

Мы изучаем все возможности, сэр, — сказал Грушко. Неважно, насколько далеко.

Гидаспов кивнул и тут же вспомнил просьбу Грушко рассказать о деятельности роты.

Что ж, полковник, как вы можете знать, а может и не знать, в Сосновом Бору работают четыре реактора, и реакторы производят отходы. Наши прошлые достижения в области удаления отходов в этой стране были не очень хорошими. А многие РБМК, работающие в России, Литве и на Украине, находятся в аварийном состоянии. В то же время они также обеспечивают половину ядерной электроэнергии бывшего Советского Союза. Таким образом, вы можете видеть, насколько они важны.

Чтобы претендовать на определенные международные кредиты, чтобы помочь нам модернизировать эти станции, Россия согласилась сотрудничать с Международным агентством по атомной энергии в вопросе захоронения ядерных отходов. В краткосрочной перспективе мы имеем дело только со среднеактивными отходами местного предприятия и литовского реактора в Игналине. Но когда Санкт-Петербург станет свободной экономической зоной, есть надежда, что он станет перевалочным пунктом для всех ядерных отходов Северной Европы.

Сами отходы запечатываются в стальные бочки и загружаются в наши частично рефрижераторные автомобили. Как видите, они даже частично бронированы на случай аварии. Британцы лидируют в этой конкретной области, и они предоставили технические ноу-хау и, конечно же, сами грузовики. Затем грузовики доставляют бочки на наш завод по долгосрочному инкапсулированию».

Другими словами, — сказал Грушко, — Запад помогает нам модернизировать наши собственные ядерные реакторы в обмен на то, что они позволяют им сбрасывать свои отходы вместе с нами».

Примерно такого размера, полковник, да. Конечно, это не просто отходы, с которыми нужно иметь дело. Есть еще вопрос транспортировки ядерных боеголовок к местам уничтожения. У нас уже есть планы использовать еще один специально разработанный парк грузовиков, чтобы справиться с этой проблемой.

Но зачем перевозить все это по дороге? — спросил Николай. Конечно, железная дорога была бы намного безопаснее?

Простите меня, майор, но в любом другом месте я мог бы с вами согласиться. Однако здесь, в России, у большинства людей нет машины, и если они путешествуют на какое-то расстояние, то ездят на поезде. Пассажиры имеют приоритет на железных дорогах. Это делает железнодорожные перевозки медленными и ненадежными. Вы не можете допустить каких-либо задержек, когда речь идет о транспортировке радиоактивных материалов».

Я уверен, что вы изучили все возможности такой операции, — сказал Грушко. Но я хотел бы поговорить с некоторыми из ваших других водителей. Мужчины, которые знали Толю. Те, с которыми он, возможно, напился, может быть. Возможно, они помогут пролить свет на его смерть. Он неопределенно покачал головой. Возможно, он что-то сказал кому-то.

Непременно, полковник, только вам придется подождать несколько дней. По крайней мере, пока колонна не вернется с места захоронения.

А где он, сэр?

Разве я не сказал? Это на юге Белоруссии, на границе с Украиной. Рядом с Припятью.

Но это близко к Чернобылю, не так ли, сэр? — сказал Николай.

В трех километрах, если быть точным.

Я думал, вокруг всего района действует какая-то запретная зона. Николай теперь хмурился. Его мало интересовала атомная промышленность. В Петербурге этого никто не делал. Со времен утечки радиоактивного йода из реактора в Сосновом Бору.

Ты прав, есть, — сказал Гидаспов. Стокилометровая зона отчуждения, охраняемая КГБ. Но зона не распространяется на атомно-промышленный персонал. В конце концов, три из четырех реакторов в Чернобыле все еще работают».

Три еще работают? Я этого не знал, — сказал Николай.

Гидаспов старался выглядеть ободряюще.

Уверяю вас, что все в полном порядке, джентльмены, — мягко сказал он. Вся программа имеет полное благословение нашего Министерства по атомной энергии и МАГАТЭ, не говоря уже о новом Дирекции по эксплуатации атомных электростанций Российской Федерации. Ведь только на прошлой неделе к нам приезжала группа из SKE, шведской инспекции по ядерным установкам.

И ведь отходы должны куда-то деваться. В зоне отчуждения в Припяти уже есть 800 отдельных могильников, содержащих 500 миллионов кубометров радиоактивного лома и мусора после аварии на Чернобыльской АЭС». Он пожал плечами. Это земля, которую никогда не вернуть. Можете ли вы придумать лучшее место для объекта по захоронению ядерных отходов, чем место, которое и так уже невозможно заражено?

Нет, наверное, — признался Грушко. Полагаю, это меняет дело, если просто сбросить его в океан. Он сделал паузу и закурил еще одну сигарету.

Вы сказали, что провели проверку всех своих водителей, сэр. Значит ли это, что вы ведете на них личные дела?

В этом нет ничего плохого, не так ли?

Нет, конечно нет. Я просто подумал, не могли бы вы дать мне дело Толи Болдырева. В его биографии может быть что-то, имеющее отношение к нашему расследованию.

Да, извини. Я не хотел защищаться.

Гидаспов отпер картотечный шкаф и выдвинул ящик. Он разобрал содержимое и достал папку, которую передал Грушко.

Там ты все найдешь, — сказал он. Адрес, номер паспорта, медицинское заключение, трудовые книжки, все еще с тех времен, когда он был пионером.

Спасибо, сэр. Грушко вручил Гидаспову визитку. — Когда конвой вернется, буду признателен, если вы мне позвоните.

Николай последовал за Грушко к двери.

Еще одно, господин Гидаспов, — сказал Грушко. Вы вообще знакомы с доктором Собчак?

Нет, не думаю, что слышал о нем.

Грушко кивнул. Он не удосужился поправить предположение Гидаспова о том, что Собчак — мужчина. Казалось, это только подтверждает, что его ответ был честным. Вместо этого он поблагодарил его за уделенное время, еще раз похвалил Гидаспова за превосходное оснащение ASA и ушел.

Затем они с Николаем провели остаток жаркого и душного дня, бесплодно выясняя подробности жизни Толи Болдырева.

18

Я вышел с Ленинградского вокзала (москвичи продолжали называть вокзал, от которого шли путешественники в Петербург, старым названием) и сел на троллейбус, идущий на юг. Хорошо снова оказаться в Москве, и даже в этот ранний утренний час место кажется более богатым, больше похожим на большой город, чем на Петербург. Люди двигались более пружинистым шагом. Трафик двигался быстрее. Золотистых алюминиевых киосков с частными магазинами уже было больше, чем я помнил раньше; и казалось, что еды здесь больше, чем в Петербурге. Но в цены было трудно поверить. Как люди могли позволить себе покупать вещи?

Я вышел из автобуса и пошел на запад по Бульварному кольцу к штабу милиции, который располагался к северу от кольца, на Петровке, 38, рядом со старым садом Эрмитаж. Внешне Московский Большой дом сильно отличался от своего петербургского аналога: неоклассический фасад выходил в красивый сад с клумбами, травянистыми бордюрами и мраморным памятником в виде сабли ополчения. Но внутри место было более или менее идентичным.

Я прошел через турникет, прошел через сад к входной двери и поднялся на лифте на второй этаж. Секретарь Шавердовой Ирина готовила чай. Она не выглядела удивленной, увидев меня.

Он свободен? Я спросил ее.

Да, — сказала она.

Я постучал в дверь и вошел. У телефона говорил Владимир Шавердова, начальник Московского управления по борьбе с организованной преступностью. Он помахал мне рукой и начал что-то писать на листе бумаги. Я сел и закурил сигарету, ожидая, пока он закончит свой звонок. Единственными фотографиями в его кабинете были фотографии его жены и семьи, которые лежали под листом стекла на его столе.

Шавердова был высокий, смуглый мужчина, с одной из тех голов, как будто проросших сквозь волосы, и с угрюмым детским ртом. На нем был бордовый костюм-тройка, светло-серая рубашка и черный галстук.

Ирина вошла в дверь с его чаем. Шавердова положила трубку и забрала у нее чашку с блюдцем.

Хочешь чаю? он спросил меня.

Спасибо, я мог бы использовать один.

Ирина кивнула и снова вышла.

Шавердова кивнула на телефон.

Угадай, что?' он сказал. Это был Хасбулатов.

Хасбулатов был прокурором Москвы.

Мы только что обвинили Бацунова в получении взятки».

Ты шутишь.'

Аркадий Бацунов был помощником государственного обвинителя, который вел большинство уголовных дел, связанных с Управлением по борьбе с организованной преступностью. Большая часть моей следственной жизни в Москве прошла за подготовкой дел для него. Аркадий Бацунов тоже был моим другом.

Это правда, — сказала Шавердова. Он признал это. Ну, он вряд ли мог сделать что-то еще. Мы поймали его с поличным, когда он брал взятку в двадцать тысяч рублей от дажакстанца. В его квартире мы нашли более ста тысяч рублей».

Ирина вернулась с моим чаем, и я задумчиво пил его, пока Шавердова отвечала на очередной звонок. Аркадий Бацунов, коррумпированный. Это казалось невероятным. Я подумал, не вообразили ли они, что я тоже могу быть коррумпированным. Вина по ассоциации.

Шавердова закончила разговор и закурила.

Я бы никогда в это не поверил, — сказал я.

Шавердова молча пожала плечами. Ну, как дела в Петербурге? он спросил. Что ты нашел?

Ничего, — сказал я. Ни черта. Ну, если они согнуты, я не могу этого заметить.

Вы искали во всех обычных местах?

Конечно. Ты меня знаешь. Я ничто, если не тщательный. Бля, я даже Грушко под матрацем заглянул. Если вы спросите меня, они чистые. Самая честная банда копов, которых я видел за долгое время. Я не могу себе представить, почему Корнилов заказал это расследование».

Шавердова пожала плечами.

Это зависит от него. Это его отдел.

Кроме того, я почти уверен, что Грушко знает, что я замышляю. Его не слишком впечатлила вся эта чушь о междугородней связи и о том, как обстоят дела в Санкт-Петербурге.

Грушко не дурак. Он стряхнул пепел в пепельницу. Так что он делает с тобой? Он играет что-то близко к груди? Или что?'

Он не мог быть более открытым. Я даже был у него дома.

Итак, я собрался. Ну вот хорошо. Если бы он был согнут, он бы не пропустил вас через дверь. Так что же это за история?

Им нужен новый ковер, а цветной телевизор мигает. Жена собиралась обменять несколько английских мыл, чтобы раздобыть кусок говядины. Если и есть лишние деньги, то не от Грушко. Дочь врач. Она встречается с яппи, который хорошо зарабатывает на местной бирже. Может, он и мошенник какой-нибудь, но вряд ли это можно упрекнуть Грушко. Кроме того, он ненавидит кишки мальчика.

А остальные?

Как я уже сказал, они кажутся достаточно чистыми.

Ну, Seema__ не isa__. Ведь мы все думали, что Бацунов на стороне ангелов, не так ли? И посмотрите, что с ним случилось. Так что просто продолжайте в том же духе еще некоторое время, хорошо? Я знаю, что это паршивая работа, но она должна быть сделана. Ну, я не должен тебе этого говорить. Вы уже делали подобные вещи раньше. Если они натуралы, то им не о чем беспокоиться. Кроме того, вы не пытаетесь их поймать; ты просто пытаешься доказать, что они на одном уровне, верно?

Я мрачно кивнул.

Верно.'

Выйдя из Большого дома, я пошел на юг по Петровке и вышел на большую площадь, которая была концом торговой улицы Кузнецкого Моста, еще хранившей блеклый отголосок своих величественных дореволюционных дней. Слева от Большого театра было современное стеклянное здание под названием ЦУМ, Центральный универсальный магазин, и именно там я нашел валютный музыкальный магазин, в котором продавалась кассета Андрея с Майклом Джексоном. Было удручающе видеть, сколько магазинов теперь висят на витринах с надписью «Только твердая валюта». Скоро на рубль нельзя было ничего купить.

Я спустился в подземный переход, который вел к метро. В ней было полно нищих: цыганки с детьми, старушка, которая с аккордеоном гоняла деньги за операцию, подросток-фронтовик, которому оторвало обе ноги чуть выше колена, и еще пьяницы. Были люди, торгующие порнографическими газетами, а другие предлагали сдать любой небольшой излишек, который у них был: бутылку водки, пачку американских сигарет, пару ботинок, шоколад, комплект простыней.

Я купил пару жетонов и сел в метро, идущее на север. Даже цена токена выросла в четыре раза.

Моя квартира была недалеко от проспекта Мира, в Дубоявской роще. Из окна спальни можно было увидеть парящий обелиск, которым был отмечен Мемориальный музей космонавтики, помпезный и совершенно нереальный праздник достижений советской науки и техники. Я поднялся на лифте на шестой этаж и постучал в парадную дверь. Когда через минуту или две ответа не последовало, я нашел свои ключи и вошел. Я был удивлен, увидев, что дома никого нет, хотя было еще не совсем девять часов. Мне не было жалко, что жены и ее любовника не было в квартире. Но я чуть не пропустил встречу с дочерью. Потом я нашел записку, в которой говорилось, что они уехали на несколько дней к нам на дачу за город. Я собирался сам поехать туда на обратном пути в Санкт-Петербург, чтобы забрать несколько своих книг. Но теперь я был более склонен обходить это место стороной. Тем не менее, я не собирался отдавать жене дачу вместе с нашей квартирой и сказал себе, что в будущем она должна будет спрашивать разрешения на ее использование. Мой отец построил эту дачу, и я намеревался сохранить ее.

Я положила в холодильник кусок сыра, который купила для нее, и позавтракала. Там было немного шоколада, поэтому я взял и его. Затем, обнаружив на обеденном столе ожидающую меня прокладку ГБЦ, я надел комбинезон, собрал инструменты и спустился на запертую территорию, где оставил машину. Работа не сложная, устранил за пару часов. К одиннадцати я умылся и был в пути.

Признаюсь, я поступил не очень профессионально. Особенно для следователя. Детективы имеют больше свободы действий в этих вопросах. Например, детективу разрешено иметь осведомителя, а следователю - нет. Но когда за несколько часов отправляешься по М10 из Москвы в путь более 500 километров, не всегда соображаешь. В любом случае, это половина моего оправдания. Другая половина? Думаю, мне было жаль себя.

Так вот, я шел по Невскому ровно в три часа дня того же дня, когда увидел ее.

Нина Милюкина стояла на трамвайной остановке перед Домом книги, считавшимся самым большим книжным магазином в городе. В дореволюционное время это здание принадлежало фирме швейных машинок Зингера, но оно вполне могло принадлежать им и сейчас, учитывая все книги, которые они там продавали. Очередь на трамвай была огромной, и я не думал, что она какое-то время будет садиться в трамвай. Она выглядела такой же грустной, как всегда, ее руки были скрещены перед собой, как это бывает у женщин, когда они ждут чего-то, что не произойдет. Но она была такой же красивой, как я помнил. На ней было легкое черно-белое ситцевое платье с широким кружевным воротником, а в руке у нее была пустая сумка из-под покупок.

Я подъехал к очереди, перегнулся через пассажирское сиденье и опустил стекло машины.

Нина Романовна, — позвал я ее.

Сначала она меня не узнала, но потом медленно подошла.

Могу я подбросить вас куда-нибудь?

Казалось, она была готова отказаться, но, выпрямившись, еще раз взглянула на количество людей, ожидавших трамвая. День был жаркий, и даже самая короткая поездка на трамвае могла оказаться неудобной. На мгновение окно машины обрамляло выпуклость ее живота на фоне тонкой ткани платья, и я подумал о той фотографии на доске объявлений Михаила Милюкина. Если подумать, сексуальная жизнь не очень, но в то время это казалось лучше, чем ничего.

Не думаю, что я пойду твоей дорогой, — сказала она, снова прислонившись к окну машины. Я иду в телецентр, чтобы забрать кое-какие вещи мужа».

Тогда садись.

Ну, если ты уверен, ничего страшного.

Ничего страшного, — сказал я, хотя это было далеко от меня, — совсем не беда.

Когда она села, я вырулил на свободное место в пробке и направился на запад.

Ты должна будешь направить меня, когда мы перейдем Неву, — сказал я ей. Я еще не очень хорошо знаю здешние улицы.

Она вежливо улыбнулась и кивнула.

Это ваша машина?' — спросила она через мгновение или два.

Да. Я только что пригнал его из Москвы.

Мило.'

Он принадлежал моему отцу, — объяснил я. Когда он идет, он идет очень хорошо, но проблема с запчастями. И шины очень изношены. Я бы не хотел ездить на нем зимой».

Я бы сказал, что именно тогда вам больше всего нужна машина.

Моя жена думала так же».

И теперь она согласна с тобой? Она казалась удивленной.

Теперь действительно неважно, что она думает. Она живет с учителем музыки моей дочери. Вернее, он живет с ней.

Нина рассмеялась, впервые я услышал, как ее что-то забавляет.

Мне очень жаль, — сказала она, подавляя его тыльной стороной ладони. Это не смешно.'

В этом есть забавная сторона. Ее интересуют только его деньги.

Вот вы действительно шутите, — сказала она. Учителя не зарабатывают деньги».

Учителя музыки — да, — настаивал я. Особенно когда они учились в лучшей фортепианной школе. Около 25000 рублей в месяц, некоторые из них. Во всяком случае, моя жена думает, что он один из них.

А он нет?

Нет.'

Она смеялась. Двадцать пять тысяч, — сказала она. Это больше, чем хирург.

Это больше, чем министр правительства. Что вы должны иметь в виду, так это то, что большинство семей пойдет на любые жертвы ради своих детей. Особенно когда дело касается музыки. Особенно, когда учитель говорит родителям, что их ребенок одарен».

А ваша дочь? Она одарена?

Я смеялся. Моя дочь такая же глухая, как и ее мать. Он просто сказал нам, что она была одаренной, чтобы оправдать плату за обучение. Нельзя сказать, что он не старается заработать столько же, сколько и лучший из них».

Мы прошли мимо Эрмитажа и через Дворцовый мост вышли к восточной оконечности Василостровского острова, с двумя красными Ростральными колоннами справа от нас, прежде чем снова пересечь реку. Перед стенами Петропавловской крепости некоторые из наиболее рьяных солнцепоклонников города пытались поймать полуденные лучи. Они стояли плашмя на сером граните, словно удерживаемые силой гравитации, их тела почти бесцветны после многих месяцев ношения зимней одежды.

Ты совсем не такой, как тот полицейский, — сказала она. Полковник Грушко. Он сделан из камня, этот.

С Грушко все в порядке, — сказал я ей. Но он очень серьезно относится к этому расследованию.

Я не думаю, что я ему очень нравлюсь.

Это чепуха. С какой стати он должен вас не любить?

Она пожала плечами и явно не хотела называть причину.

Грушко теряет терпение, — добавил я. Он хочет знать все сразу. Кажется, он не понимает, что вам может понадобиться еще немного времени, прежде чем вы сможете говорить о Михаиле Михайловиче. Но он имеет в виду хорошо. Я в этом уверен.'

Это не вернет Михаила, — сказала она, и на ее лицо вернулась печаль. Так что же хорошего в том, что он действительно хочет добра? Она вздохнула и посмотрела в окно. Даже если вы поймаете людей, которые его убили, это ничего не изменит. Я думаю, что могу вызвать слова, такие же чистые, как те, что в твоей песне, но если я этого не сделаю, мне наплевать, мне все равно, если я ошибаюсь.

Нина взглянула на меня, ее лицо слегка покраснело от смущения.

Вы сочтете меня такой мошенницей, если я буду цитировать вам стихи вот так, — сказала она, мягко улыбаясь. Я всегда это делаю. Я сделал это с вашим полковником Грушко, когда он мне сказал. Я не думаю, что он очень заботился об этом. И все же я был весьма удивлен, что он так хорошо знает Пастернака».

— Грушко не единственный мент, который умеет цитировать стихи, — сказал я.

Да, но с ним это делается не просто так. Я только догадываюсь, заметьте, но он кажется мне человеком, который читает стихотворение, чтобы узнать что-то такое, что могло бы помочь ему понять, например, человеческую душу, а не ради нее самой. Другими словами, он делает это, как полицейский, чтобы заглянуть в душу человека».

Я думаю, вы немного несправедливы, — сказал я. Вы заставляете Грушко звучать довольно устрашающе.

О, но он есть, — настаивала она. Во всяком случае, он меня пугает. Он как один из тех, кто работал в НКВД. Безжалостные, целеустремленные и полностью преданные своему делу. Нет места смысловым оттенкам. Просто черное и белое. Правильно и неправильно.

Ты ошибаешься больше, — сказал я. Он демократ. Он был одним из первых в Центральном Правлении, кто выступил против партии».

Вы не понимаете, — сказала она. Я не говорил о политике. Я говорил о Человеке. И я не знаю, что в любом случае очень много значит быть одним из первых в вашем отделе, выступившим против партии. Кроме того, что он должен быть опаснее, чем я думал.

Я покачал головой и улыбнулся. Я тоже не уверен, что понимаю это, — сказал я.

Неважно, — сказала она и улыбнулась в ответ.

К тому времени, когда мы подошли к телестанции, я понял, что просто обязан увидеть ее снова.

Смотри, — сказал я, вспомнив кассету с Майклом Джексоном, которую принес Андрею. У меня есть друг, который предложил мне два билета на Киров. Я размышлял ?'

Я не думаю, что буду хорошей компанией, — сказала она, выходя из машины. Кроме того, я не уверен, что ваш полковник Грушко одобрил бы это.

Я не могу себе представить, почему он стал бы возражать.

Нет, возможно, нет. Тем не менее, есть некоторые вещи, которые ему может быть трудно понять.

Она закрыла дверь и наклонилась через окно.

Вы очень любезны, — сказала она. Пожалуйста, не считайте меня гордым или неблагодарным. Я просто еще не готов.

Конечно. Я понимаю. Это было глупо с моей стороны.

Послушай, когда ты узнаешь все, что нужно знать о том, что произошло, когда все это закончится, если ты все еще хочешь меня спросить, позвони мне.

Все в порядке.'

Обещать?'

Да.'

Но все пошло не так. Ничто никогда не работает так, как должно. Не в эти дни. Не в Новом Содружестве Независимых Государств.

Грушко был в мрачном настроении, когда я снова увидел его. Он провел утро, присутствуя на казни Герасима Мясника, печально известного мафиози, который убил четырех членов конкурирующей банды ножом для мяса, а затем скормил их расчлененные конечности своим домашним собакам. Кормить домашних животных в России всегда проблема.

И все же не так уж часто убийцу действительно ждет расстрел. Казней бывает не более пятнадцати-двадцати в год, и смертный приговор часто заменяют пятнадцатью годами строгого режима». Расстреливают только самых жестоких убийц, таких как серийные убийцы и детоубийцы. Но суды питают особое отвращение к делам, имеющим некий антропофагический аспект, вроде дела Черноморской вдовы или печально известного Чакатило, любившего поедать гениталии своих жертв. Возможно, это как-то связано с тем, что настоящее мясо является таким ценным товаром. Или, может быть, это потому, что люди хотят забыть, что каннибализм действительно имел место во время голода, который Сталин устроил на Украине в 1930-х годах. Какова бы ни была причина, скормить человека своим собакам считается почти таким же ужасным, как съесть его самому, и Герасим оказался подпадающим под действие закона во всей его полноте.

Грушко мрачно кивнул, вспоминая обстоятельства казни этого человека. Я знал, что он одобряет смертный приговор, и хотя ему не в первый раз приходилось присутствовать на казни, было ясно, что утренний опыт глубоко потряс его. Но я не сомневался, что это не изменило бы его мнения о смертной казни.

Он умер как мужчина, — сказал Грушко с некоторым восхищением. Небрежно пожав плечами, он добавил: «Я должен был сначала переговорить с ним, заметьте: сказать ему, чтобы он держал голову прямо. Но умер нормально. Знаешь, что он сказал, когда его привязали к столбу? Он сказал: «Вы не можете стрелять в нас всех». Он коротко рассмеялся. Как насчет этого, а? Вы не можете стрелять в нас всех.

Предположим, что мы это сделали, — сказал я. Мы с тобой остались бы без работы.

Грушко пожал плечами. Может быть, оно того стоит.

В том, как он это сказал, было что-то такое, что заставило меня подумать, что он может быть почти серьезен, и мне вспомнилось, что говорила о нем Нина Милюкина: что он из тех людей, для которых есть только правильное и неправильное, и нет ничего плохого. между.

Я сказал ему, что видел ее, хотя ничего не сказал о том, что пригласил ее на балет. Я надеялся, что он скажет что-нибудь, чтобы опровергнуть ее мнение о нем, но вместо этого он только покачал головой, как будто каким-то образом по-прежнему разочаровался в ней.

Она думает, что ты ее не очень любишь, — сказал я.

Он удивленно поднял брови.

Думаешь, это так очевидно?

Я пожал плечами. Это правда?'

На самом деле, она мне совсем не нравится, — прямо сказал он.

Почему бы и нет?

У меня есть причины.'

Он внимательно следил за моим явным раздражением и, казалось, каким-то образом догадался о том, что я не сказал. Его глаза сузились.

Позволь дать тебе совет, мой друг, — мрачно сказал он. Если вы думаете о встрече с этой женщиной '

Он сделал паузу, как будто ему пришло в голову, что он мог переступить черту.

Не то, чтобы я мог остановить вас, заметьте. Она симпатичная женщина, и то, что ты делаешь, это твое личное дело. Но мы с тобой должны быть не только коллегами, но и друзьями. И как человек, желающий быть вашим другом, я должен сказать вам, что вам лучше всего посоветовать оставить Нину Милюкину в покое.

Она под подозрением?

Нет. Она не сделала ничего противозаконного.

И что?

Боюсь, я не могу вам сказать. Тут дело в некоторой конфиденциальности. Дело, о котором я должен поговорить с ней. Было бы несправедливо, если бы я сначала обсудил это с вами. Но поверь мне, когда я попрошу тебя держаться от нее подальше.

На мгновение он выдержал мой озадаченный взгляд.

Это была просто мысль, — сказал я. Что-то, что пришло мне в голову. Ты прав. Я нахожу ее привлекательной. Я кивнул с медленным согласием, а затем пожал плечами. Все в порядке. Я оставлю ее в покое. При одном условии.

Что это такое?'

Это ты объяснишь, когда сочтешь, что сможешь.

Очень хорошо, — сказал Грушко. Когда это дело закроют, возможно. Тогда спроси меня.

Вы знаете, это смешно, — заметил я, но она именно это и сказала.

Некоторое время после этого я сидел в своем кабинете и пытался угадать, на что намекал Грушко. Но прежде чем я успел что-то придумать, нам позвонил начальник тюрьмы Кресты и сообщил, что Петр Могильников передумал. Похоже, теперь он все-таки хотел сотрудничать с нашим расследованием.

19

Следственный изолятор Из 45/1 на Крестах, также известный как Крестов, находился через Неву от Большого дома и в двух шагах от знаменитого крейсера «Аврора», с которого был произведен выстрел, знаменовавший штурм Зимнего дворца в 1917 году. был самым громким выстрелом в истории.

Построенные во времена Екатерины Великой, Кресты получили свое название от византийского креста из красного кирпича, украшающего фасад формы паноптикума. Когда-то это был образец российской пенитенциарной системы, вмещавший до 800 заключенных. Через двести лет после Екатерины Крестов содержит 7000 человек и является примером всего пагубного и бесчеловечного в российской тюремной системе.

Мы собирали посетителей у главного входа, а затем в сопровождении тюремной надзирательницы олимпийского толкания ядра по очереди пробирались через запертые двери и турникеты, пока не достигли комнаты для допросов. Рядом находилась бетонная изоляторная камера, по размерам и размерам напоминавшая сейф в большом банке. Надзирательница выбрала ключ из связки на огромном кожаном поясе, открыла массивную стальную дверь изолятора и рявкнула приказ мужчине, сидевшему внутри.

Петр Могильников нетвердо поднялся на ноги и последовал за нами в комнату для допросов, которая сама по себе была немногим больше сауны.

Надзирательница оставила нас троих наедине, и мы сели по разные стороны стола, очень крепко привинченного к полу. Грушко швырнул сигареты через стол и подозрительно принюхался.

Что это за запах? он сказал.

Могильников поморщился. Один из парней в камере, — недовольно объяснил он. его домашняя кошка помочилась на меня».

Это то, что убедило вас поговорить с нами? Грушко усмехнулся.

Смешно, — прорычал Могильников и закурил. Вы знали, не так ли? Ты знал, что они попытаются засадить меня сюда.

Вы имеете в виду, что кто-то уже пытался.

Не как таковой, нет. Могильников дрожал, говоря. Но когда я вошел в свою камеру, там был этот парень, понимаете? Разумихин. Его называют Гробовщиком. Он знал мое имя, как будто ждал меня. И я знал, я просто знал, что кто-то завел меня именно в эту камеру, чтобы Разумихин мог меня убить. Неважно, что я не говорил. Они все еще хотят моей смерти.

Они организованнее, чем я думал, — сказал Грушко. Они точно не теряли времени даром. Эти грузины, должно быть, очень хотят, чтобы вы убрались с дороги. К счастью для тебя, мы следили за тобой.

Могильников нахмурился. Кто сказал что-нибудь о грузинах? Он глубоко и взволнованно затянулся сигаретой.

Может быть, ты забыл ту ночь, — сказал я.

Это не грузины», — сказал он. Не в этот раз.'

Кто же тогда: чеченцы?

Могильников презрительно фыркнул.

Вы действительно мало знаете, не так ли? Он с сожалением покачал головой. Слушай, Грушко, я хочу заключить сделку.

На голых нет кредитов. Не в моей книге. Грушко начал терять терпение. Его кулаки были сжаты так сильно, что пальцы побелели, а рот превратился в узкую злобную щель.

Давай Грушко. Я хорош для этого.

Ты не годишься для подпирания забора, если ты мертв, — сказал Грушко.

Могильников вздохнул и закурил новую сигарету.

Я не информатор, — сказал он. Но если они думают, что я их ущипнул, тогда

Грушко быстро перегнулся через стол и схватил Могильникова за ворот рубашки. Он сильно скрутил его, а затем резко дернул голову человека вниз о столешницу с громким стуком. Он сделал это снова на всякий случай.

Ты именно то, что я говорю, и ничего более, ты, маленький дерьмовый мешок, — прорычал он. Если я попрошу вас написать мне эссе о сексуальной жизни вашей матери, вы сделаете это и получите удовольствие, или я брошу вас обратно на койку, где вам и место. Понимать?'

Хорошо, хорошо. Могильников оторвал руку Грушко от воротника и недовольно потер голову. Успокойся, ладно?

Грушко откинулся на спинку стула и одернул рукав пиджака поверх манжеты рубашки. Он взял сигареты и закурил. Покуривая, он, казалось, частично обрел самообладание.

Если то, что я слышу, звучит полезно, — сказал он, — тогда, может быть, мы сможем заключить сделку. Мое слово. И большинство здешних зэков вам скажут, что топором мое слово не перерубишь. Все в порядке?'

Могильников угрюмо кивнул и поднял свою сигарету с того места, где она упала на пол.

Давайте начнем с кражи со взломом, хорошо? — сказал Грушко. Кто передал тебе яблоко?

Это были какие-то украинцы».

Грушко бросил на меня удивленный взгляд.

Я не знаю их имен. Но судя по тому, что они сказали, они провели некоторое время в зоне. Может быть, если бы я посмотрел на несколько фотографий.

Не так быстро, — сказал Грушко. Прежде чем мы приступим к просмотру фотографий, нам нужно услышать еще одну историю».

Как ты и сказал, это была работа на заказ. Я был в баре гостиницы «Ленинградская», и эти два лба просто подошли и заговорили. Они купили немного водки и сказали, что слышали обо мне и хотят, чтобы я немного поработал для них. Все, что мне нужно было сделать, это вымыть несколько ключей из кармана парня, а затем следить, пока они переворачивают его квартиру. Они сказали мне, что в этом есть что-то для меня. Пятьсот тогда и 500, когда работа была сделана.

Так что на следующий день мы ждали в их машине возле этого адреса на Грибоедове».

Что за машина? — сказал Грушко.

Старая чайка, — сказал Могильников. Вы знаете, один из тех экземпляров Бьюика.

Грушко кивнул. Ему нравилось сводить все концы с концами.

Продолжайте, — сказал он.

Ну, сначала мы увидели эту пожилую пару, которая делила квартиру, а затем эту пару помоложе. Они поболтали минуту, а потом разошлись. Я позволил ему немного пройтись по улице, а затем случайно наткнулся на него. Пока я помогал ему встать на ноги, я окунул его карман. Просто как тот.'

Вор позволил себе легкую улыбку профессионального удовлетворения.

Он даже не знал, что они ушли», — сказал он. Это была аккуратная работа, хотя я сам так говорю».

Вот что случилось потом?'

Мы поднялись наверх в квартиру, и они перевернули ее, как и сказали. Но осторожно, понимаешь? Они не были хулиганами. Казалось, они точно знали, что ищут. Просто какие-то бумаги, сказали они. Это меня немного беспокоило, я не против сказать вам. Видишь ли, я подумал, что это, должно быть, важные бумаги, которые ты, возможно, захочешь спрятать, потому что, когда я высунул голову из-за двери, чтобы посмотреть, как у них дела, они даже заглядывали в холодильник. Он пожал плечами. А какие бумаги ты хранишь в холодильнике? Кроме тех, которые, возможно, тебе и так не положено иметь.

Как долго они были там?

Около двадцати минут. Они нашли то, что искали, все в порядке. Они были очень довольны собой. А потом мы ушли.

Грушко какое-то время задумчиво рассматривал свой испачканный никотином ноготь большого пальца, а затем прикусил его. Направив его на Могильникова, он сказал: Так при чем здесь Важа Орджоникидзе?

Слушай, я не хотел иметь с этим ничего общего, верно? Я хочу получить это прямо с самого начала. Они угрожали мне. Они сказали, что сломают мне ноги, если я им не помогу.

Когда это было?'

Через пару дней после того, как мы вломились в квартиру. Они сказали, что слышали, что Важа любит модные часы, и они знали, что у меня есть те, что я смыл с руки какого-то японского туриста. Ролекс. Все, что они хотели, чтобы я сделал, это позвонил ему и предложил часы для продажи. Так я и сделал. Я позвонил ему и договорился о встрече перед зданием Адмиралтейства. Важа приехал прямо на своей машине, как и обещали эти два казака. Он подъехал, и я пошел с часами. Когда он увидел это, бедняга выглядел так, будто подумал, что сейчас Рождество.

Он был так занят разглядыванием, что даже не заметил, как один из казаков подошел с другой стороны вагона. Казак сел на пассажирское сиденье и воткнул грузину в ребра пистолет. Он был довольно болен этим, я могу вам сказать. Так или иначе, казак велел ему ехать куда-то, а другой последовал за ними на своей машине. Это был последний раз, когда я видел их и Вайю.

Но я до сих пор не понимаю, почему его хотели убить, — сказал Грушко.

Могильников помолчал, как бы соображая, что сказать. Когда он снова заговорил, объяснение дало больше, чем мы с Грушко могли себе представить.

Михаила Милюкина они больше всего хотели убить, верно? Даже несмотря на то, что у них отняли эти документы, они все равно считали, что он слишком много знает о том, чем они занимались. Что бы это ни было. Но они думали, что если они убьют Ваджу одновременно и так, как они это сделали, вы знаете, пара оливок в хлебной норе, то ваш удел будет думать, что это грузины затыкают доносчика. В то же время грузины, естественно, подумали бы, что это их старые враги чеченцы. И когда между ними началась бандитская война.

Украинцы могли сидеть сложа руки и наслаждаться кабаре», — добавил Грушко. Да, я вижу это сейчас. Когда они вдвоем закончат сражаться, казаки придут и двинутся на обе их территории. Это умно.

Это чистая правда, Грушко, клянусь.

В суде?'

Могильников философски пожал плечами.

Как говорила моя мать: нечего волноваться о волосах, если тебе голову отрубили. У меня есть выбор?

Откровенно говоря, нет, — сказал Грушко. Вы сказали фотографии.

Просто покажи мне семейный альбом.

Тебе лучше надеяться, что у нас есть их уродливые рожи. Потому что если ты не можешь выбрать несколько одиноких сердец, то можешь быть уверен, что я не буду долго думать, прежде чем бросить тебя сюда, и тогда ты точно сдохнешь.

Вор взглянул на меня и горько улыбнулся.

Я знал, что могу рассчитывать на него», — сказал он. У него доброе лицо.

О том, что произошло дальше, я узнал не от Грушко, а от Николая через несколько дней после того, как реконструировал цепь событий, имевших столь трагические последствия. Теперь я могу извинить действия Грушко. Мало того, что он находился под сильным давлением генерала Корнилова с требованием произвести арест, так еще и дома ему было не очень легко.

Дочь Грушко Таня подтвердила свое намерение подать заявление на получение эмиграционных документов, что вызвало между ними новый ожесточенный спор. Особенно его удивило, что эмиграция в Америку была идеей не Бориса, как подозревал Грушко, а Таниной, хотя Борис был рад согласиться с ней. Грушко был невысокого мнения о тех, кто был готов, по его мнению, покинуть свою страну в час величайшей нужды. Особенно тому, кто был врачом. И несмотря на то, что Таня говорила о том, что поехать в Америку было ее идеей, Грушко возлагал ответственность на Бориса. Жена Грушко более оптимистично смотрела на перспективу отъезда единственной дочери из России. Она просто хотела, чтобы она была счастлива, и, как доказывала Таня, и это было почти неопровержимо, в России мало шансов на это. Непосредственной заботой Лены был званый ужин, который она запланировала в честь помолвки Тани, и, должно быть, примерно в это время ей удалось купить кусок говядины на кооперативном продовольственном рынке «Кутнечный». Сколько бы это стоило, я не уверен, но, вероятно, пару сотен рублей, и, даже если бы ей удалось продать несколько хороших мыл, чтобы заплатить за это, я не думаю, что Грушко одобрил бы эту расточительность больше, чем он одобрял покупки на черном рынке.

20

Детектив обязан работать круглосуточно. Я обычно работаю по установленному графику, и это можно было бы считать преимуществом, если бы не то, что такие люди, как Лужин, защитник грузин, которого мы все еще держали в полицейских изоляторах, работали по такому же графику.

Утром третьего дня пребывания грузин под стражей, на следующий день после того, как Петр Могильников решил проболтаться об украинцах, мне снова позвонил Лужин по поводу его клиентов. Он напомнил мне, что без предъявления обвинения мы будем вынуждены отпустить их в тот же день. Я сказал ему, чтобы он был терпелив и что я перезвоню ему перед обедом, чтобы сообщить ему, что происходит. Но даже беглый взгляд на бумаги в деле сказал бы мне то, что я уже знал: невозможно было бы обвинить их в чем-то большем, чем в нескольких незначительных валютных нарушениях.

Дело Ильи Чавчавадзе было другим. Ему уже предъявили обвинение в покушении на убийство Петра Могильникова, а благодаря упорной работе отдела баллистики — в убийстве Султана Хаджиева. Все попытки связать остальных членов банды с этими убийствами пока ни к чему не привели. Чавчавадзе был непреклонен в том, что это были личные счеты, которые он был обязан свести и которые не имеют никакого отношения ни к кому другому. Само собой разумеется, что он ничего не знал о банде грузинской мафии.

Я позвонил Владимиру Возносенскому в Генпрокуратуру и объяснил, что нам нужно больше времени для сбора доказательств.

У нас есть свидетель поджога, — сказал я, хотя и неохотно. Это было преуменьшением. Человек, которому принадлежит ресторан. Только он немного боится давать показания.

А как насчет этого персонажа Чавчавадзе? Вы не можете доказать, что он член банды?

Его сфотографировали на грузинских похоронах, — сказал я. А Николай и Саша видели его в спортзале с другими членами банды».

Я понимаю. Недостаточно обвинить остальных в соучастии в убийстве Султана», — сказал он. Лучшее, что я могу сделать, это обеспечить тебе еще 24-часовую опеку. Для этого мне придется обратиться в Каллининский районный суд. Вам нужно добиться от Саши и Николая заявлений о том, что, по их мнению, Чавчавадзе действовал заодно с остальными».

Спасибо, Володя, сказал я. — Я лучше позвоню Лужину и сообщу ему новости. Он захочет оспорить это с судьей.

Возносенский засмеялся. Он, конечно, может попытаться.

Пока я занимался организацией этого длительного содержания под стражей для грузин, Грушко уехал в многоквартирный дом на Грибоедева. Но не видеть больше Нину Милюкину. На этот раз он хотел поговорить с ее соседкой по квартире, госпожой Поляковой.

Он встретил ее, когда она шла в булочную на Невском. Г-жа Полякова хотела пригласить его внутрь, но Грушко сказал, что он может задавать вопросы, пока они идут.

Я не уверена, что могу тебе что-то сказать, — кротко сказала она. Как объяснил мой муж, мы мало что замечаем. Знаешь, на днях в новостях по телевизору показали, что кто-то бросил ребенка здесь на углу, и я думаю, что я, должно быть, прошел прямо мимо него. Можете ли вы представить, что делаете такую ужасную вещь? Отказ от ребенка. К чему идет страна? И я не заметил.

Ну, — терпеливо сказал Грушко, — в России матери отказывались от младенцев еще до того, как мы с вами родились. Так появился Рим.

Да, и посмотри, что с ними случилось.

Они свернули за угол на Невский проспект и встали в утреннюю очередь за хлебом. Как обычно, люди, терпеливо ожидающие своей очереди, в основном женщины, говорили о росте цен на продукты. Буханка хлеба, Грушко был потрясен, обнаружив, что редко стоит в очереди за чем-нибудь, кроме водки за пять рублей.

Помнишь, я тебе сказал, что Михаил Милюкин убит? — сказал он, избегая того, что Поляковы подслушали его разговор с Ниной Милюкиной. Ты упомянул что-то о том, что он воровал еду из твоего холодильника.

Госпожа Полякова смутилась.

Пожалуйста, — сказала она, слегка краснея из-под синего атласного платка, — можем мы забыть обо всем этом? Я был расстроен. Он вовсе не был плохим человеком. Я просто вел себя глупо.

Нет, я так не думаю. Вы помните, что было взято?

Запомни это?' Она кивнула. Я не переставал думать об этом. Этот кусок говядины, совсем маленький, ты понимаешь, стоит больше ста рублей.

Говядина?' — сказал Грушко.

Вы удивлены, что мы можем себе это позволить, а? Что ж, позвольте мне сказать вам, что мы накопили на этот кусочек мяса. Чтобы помочь нам отпраздновать сороковую годовщину свадьбы.

Грушко недоуменно покачал головой.

Нет, просто я ожидал другого. Что-то более важное.

Что важнее этого?

Я понимаю что ты имеешь ввиду.' Он печально улыбнулся. Но, видите ли, я думал, что вы, возможно, упомянули что-то еще. Пакет. Коробка. Что-то, что можно было бы использовать в качестве контейнера для чего-то другого. Возможно, что-то еще было взято?

Только говядина, — вздохнула она. Заметив разочарование Грушко, она добавила: «Я сожалею, что больше ничем не могу помочь».

Ну, в любом случае спасибо.

Он вежливо кивнул и попытался выбраться из быстро растущей очереди людей.

В чем дело? — прорычала одна старуха позади него, когда он протиснулся мимо нее. Ты не можешь решиться?

Нет, — захихикал другой. Он такой же, как и большинство мужчин. Не знает, что покупает его жена. Он собирается привести свою жену, чтобы купить им хлеба.

Ей повезет», — добавила третья женщина. Разве ты не слышал? Хлеб закончился.

Грушко быстро ушел.

Обычно считалось, что нас ждет жара. Даже сквозь пыль на окнах солнце казалось пылающим угольком, и я задавался вопросом, выдержит ли его шланг радиатора на моей машине.

Когда Грушко прибыл в Большой Дом в своем обычном темном камвольном костюме, он выглядел так, словно вышел из печи.

Господи, жарко, — выдохнул он, срывая рубашку с груди и отмахивая комара от своего залитого потом лица. Это настоящее чуркино лето.

Я объяснил про грузин и прокуратуру.

Может, что-нибудь и подвернется, — оптимистично сказал он. Я очень надеюсь, что это так. Я не хочу говорить генералу, что мы должны позволить этим ублюдкам просто уйти отсюда. Как бы это выглядело в телепрограмме Зверькова?

Николай и Андрей слонялись вокруг, ожидая возможности поговорить с Грушко. Он взглянул на большого человека.

Удачи с Могильниковым?

Он выбрал одно из лиц. Он передал Грушко две фотографии. Степан Старовид. Рестлер. А может и на другом. Казимир Череп, Маленький Казак.

Лучше узнай, где они тусуются.

Саша поехал переговорить со своим пинчером-с, — сказал Николай. Считает, что может получить наводку.

Андрей?

Доктор Собчак. Я нашел дачу, где она остановилась. Это недалеко от Ломоносова. Адрес здесь, сэр. Он протянул Грушко лист бумаги.

Николай, — сказал Грушко, — что вы скажете о небольшой поездке по деревне?

Я бы сказал, что вы выбрали для этого хороший день. Он снял свою куртку со спинки стула.

Грушко подписал бумаги, которые я предъявил Возносенскому, и пожелал мне удачи. Он пошел по коридору, но остановился, не сделав и пяти шагов.

Кто-нибудь знает, где мы можем достать бензин?

Ломоносов — небольшой город примерно в сорока километрах к западу от Петербурга. Как и в соседнем Петродворце, здесь находится еще один императорский летний дворец. Грушко и Николай долго не могли найти то место, которое искали, хотя Николай и Саша построили себе дачу поменьше всего в нескольких километрах от них. Жители платили небольшой налог за землю, на которой располагалась дача, но в остальном могли строить на участке по своему желанию. Адресов как таковых не было, только номера участков.

Как и большинство русских дач, эта представляла собой не более чем деревянную хижину на большом участке таких же бесполезных построек. Построенная в два этажа, дача была выкрашена в синий цвет, с высокой крышей из рифленого железа и окружена небольшим частоколом. На грунтовой дороге за воротами стояли старые белые «Жигули». Когда они постучали в дверь, Николай с отвращением понюхал воздух.

Этот септик требует опорожнения, — сказал он.

Это просто жара, — сказал Грушко, и тут дверь отворилась.

Это была худая, крепкая женщина лет сорока с бледно-голубыми глазами и таким лицом, которому не привыкать пить.

Доктор Хелен Собчак?

Да?'

Грушко показал ей свое удостоверение.

Не могли бы мы задать вам несколько вопросов?

Как насчет?'

Михаил Милюкин. Это не займет много времени.

Она пожала плечами и встала в сторонке.

Комната была почти не обставлена, с деревянным полом и большой чугунной печью. Стены были увешаны книгами, а в пепельнице рядом с бутылкой водки горела сигарета. На полу лежал открытый портфель.

Не уверена, что могу вам что-то сказать, — сказала она, закрывая за ними дверь.

Вы удивитесь, как часто люди говорят это, — сказал Грушко. И тогда им все-таки удается нам помочь.

Доктор Собчак взяла сигарету и затянулась.

Это очень приятно. Ты в отпуске?'

Рабочий праздник. Я догоняю кое-какие документы.

Грушко посмотрел на бутылку, потом на портфель. Что-то было в ее голосе.

Так что я вижу, — сказал он. Что ж, вы выбрали для этого удачную неделю. Он расстегнул воротник рубашки. Город как печь. Я не мог бы побеспокоить вас из-за стакана воды, не так ли? Здесь долгая дорога.

Да, — неохотно сказала она, или лимонад, если хочешь. Она подняла бровь на Николая.

Большое спасибо, — сказал он.

Доктор Собчак вошла в крошечную кухню, чтобы принести лимонад. Грушко взял с полки книгу и начал лениво листать ее.

Вы родственник? он позвал ее. К мэру?

Нет, — сказала она, возвращаясь с двумя стаканами и наблюдая, как двое мужчин жадно осушают стаканы.

Вы упомянули Михаила Милюкина, — нетерпеливо подсказывала она.

Да, я сделал. Мы расследуем его убийство. Ваше имя было в его адресной книге.

Он передал ей свой пустой стакан и вернулся к чтению ее книги.

Да, так и было бы, — сказала она. Однажды я предоставил ему несколько фактов и цифр для статьи, которую он писал».

Когда это было?'

Она неопределенно пожала плечами.

Несколько лет назад.'

Это были бы «он размахивал книгой, которую держал в руках, с радиобиологическими фактами и цифрами, я прав?»

Это верно, да.

Понимаете, надо проверить всех, кто знал Милюкина, — сказал он. Но эта статья, которую он писал: вы хоть представляете, о чем она?

Думаю, это как-то связано с чернобыльской аварией.

Может быть, это просто совпадение, но в записной книжке Милюкина было еще одно имя, также связанное с атомной отраслью: Анатолий Болдырев. Вы когда-нибудь слышали о нем, доктор Собчак?

Нет, не могу сказать, что видел.

Его тоже убили, — прямо сказал Грушко.

Голубые глаза доктора немного расширились. Она глубоко вздохнула.

Боже мой, — сказала она. Ну, полковник, я не уверен, что вы могли бы точно описать меня как человека, связанного с атомной промышленностью. Строго говоря, я биолог. В Первом Медицинском. Моя работа связана с использованием радиоактивных индикаторов для изучения метаболических процессов».

Когда вы в последний раз разговаривали с Михаилом Милюкиным, доктор?

Это было пару лет назад, как я, кажется, уже говорил.

Так ты и сделал, так и сделал. Он заменил книгу на полке. Тогда вы бы не знали, планировал ли он написать еще одну статью или снять еще один фильм об атомной промышленности? Видите ли, мы нашли сделанные им записи о бета-излучателях, которые могут присутствовать в атмосфере Санкт-Петербурга: плутоний, полоний, америций и тому подобное?

Нет, — сказала она, начиная звучать довольно раздраженно. Говорю тебе, я ничего не знал о том, что он задумал.

Грушко подошел к окну и посмотрел на лоскутное одеяло разноцветных дач. Он глубоко вздохнул, а затем кивнул. Это действительно очень приятно. Ваш?

Нет, он принадлежит моему другу. Помолчав, она добавила: «Ну, если это все, то я с минуты на минуту жду друзей».

Да, это все.

Они пошли обратно по дорожке туда, где оставили машину.

Ну вот и все, — сказал Николай.

Не совсем.'

Грушко проехал немного по трассе, а затем свернул, чтобы припарковаться за линией деревьев. Они могли видеть только дачу и машину доктора Собчак, припаркованную перед домом. Грушко опустил окно, открыл бардачок и стал перебирать свои кассеты.

Николай посмотрел на него с недоумением. Казалось странным время остановиться и послушать музыку.

Присмотри за дачей, ладно? — сказал Грушко, бросая кассеты через плечо на заднее сиденье.

Вы считаете, что она лгала, сэр?

Те бета-излучатели, о которых ты слышал, как я их описывал? Это альфа-излучатели.

Николай выглядел впечатленным. Где ты этому научился?

Из той книги, которую я смотрел, когда мы были там. Нет, доктор Элен Собчак очень хотела, чтобы мы уехали, иначе она бы меня поправила, не так ли?

Он нашел кассету, которую искал, и вставил ее в магнитолу автомобиля.

Тем не менее, это должно сказать нам наверняка.

Это была запись КГБ телефонных разговоров Михаила Милюкина. Грушко проигрывал ее много раз и знал кассету практически наизусть. Он слушал всего секунду, а затем нажимал кнопку перемотки на автомате, пока не нашел отрывок, который его сейчас интересовал:

У меня есть для вас небольшая работа, если вам интересно.

О каком материале идет речь?

Голос доктора Собчак был безошибочно узнаваем. Грушко довольно улыбнулся.

Я знал, что уже слышал этот голос раньше, — сказал он и, немного перемотав пленку, снова проиграл этот небольшой отрывок диалога.

Михаил Милюкин разговаривал с доктором Собчак за три дня до того, как его убили, — напомнил он себе.

Почему бы нам просто не вернуться туда и не показать ей это? — сказал Николай.

Грушко покачал головой. До этого еще может дойти. Сначала давай посмотрим, была ли причина, по которой она хотела избавиться от нас. Он подставил лицо солнцу и закрыл глаза. Кроме того, это прекрасный день для наблюдения.

Прошло пятнадцать минут, и Грушко удовлетворенно вздохнул. Нет ничего плохого в том, чтобы подождать еще немного, подумал он. Игра называлась «терпение». Потом завелся двигатель, и Николай стукнул его по ноге.

Вот вам и ее гости, — сказал он.

Они пригнулись, когда белые «Жигули» с трудом проехали по трассе мимо прикрывавшей их линии деревьев.

Грушко завел собственную машину и после приличного перерыва поехал за ней. В конце пути она остановилась, а затем свернула на главную дорогу, направляясь на восток в сторону города.

Грушко был опытным специалистом по наблюдению за дорожным движением. Он знал, что на проселочной дороге можно держаться подальше и пропускать между собой четыре-пять машин. Доктор Собчак был не очень быстрым водителем, и он мог позволить себе дать ей немного места. Но он заподозрил, когда вскоре после этого она свернула с большой дороги и въехала в Петродворец.

Может, она проедет и посмотрит, не следят ли за ней, — сказал он.

Может быть, она едет на экскурсию, — предположил Николай.

Петродворец, безусловно, заслуживает внимания, с его прекрасными дворцами, обширными садами и многочисленными фонтанами. Но Грушко эта идея не впечатлила.

Нет, мы ее там на даче напугали, и не ошиблись, — сказал он. Она не за рулем. Она собирается куда-то конкретно, я ставлю на это свою пенсию.

Они следовали за белыми «Жигулями» по Красному проспекту, пока они не подъехали к вокзалу, и из него вышла доктор Собчак. На мгновение Грушко подумала, что она собирается сесть на поезд, идущий в город, но потом перешла дорогу и вошла в главный парк.

Двое детективов вышли из машины и, пытаясь слиться с туристами, сняли куртки и закатали рукава, прежде чем последовать за ними. К этому моменту Грушко был заинтригован.

Что она задумала? — сказал он, пока они бродили между деревьями, стараясь выглядеть незаметными.

Может быть, вы и правы-с, — сказал Николай. Может быть, она пытается замести следы.

Этому учат радиобиологов? — подумал Грушко. Возможно, нам самим следовало налепить на нее радиоактивный индикатор.

Обогнув фасад Большого дворца Петра Великого и пройдя вдоль морского канала, разделявшего парк с севера на юг, они вдруг осознали, что неторопливая походка доктора Собчак стала чем-то более настойчивым.

Она не могла нас видеть, — проворчал Николай, когда они перешли на легкую рысь.

Именно тогда они увидели судно на подводных крыльях.

Доктор Собчак поднялась по трапу, и уже через минуту белый корабль начал удаляться от места посадки. Грушко громко выругался.

Конечно, — сказал он. Отсюда до центра города всего тридцать минут. Я должен был понять. Зачем тратить бензин, когда она может въехать и выехать за пару рублей?

Они развернулись и побежали обратно к станции. Прошло несколько минут, прежде чем они снова добрались до машины. Когда Грушко заводил моторчик «Жигулей», Николай смотрел на часы.

Мы можем сделать это?' он пыхтел. Это было усилие, чтобы не отставать от меньшего, более легкого человека.

Вот-вот, -- сказал Грушко. Но даже если мы этого не сделаем, думаю, я знаю, куда она идет.

Они с безопасного расстояния наблюдали за швартовкой корабля на подводных крыльях к причалу перед Эрмитажем. Выходили в основном иностранные туристы, карманы которых были набиты долларами и рублями с черного рынка, но даже среди такого количества людей доктора Собчак было легко узнать в ее сравнительно потрепанной одежде. Грушко всегда забавляло, что даже русскоязычные иностранцы могут вообразить, что могут избежать опознания. Однажды он сбил с толку англичанина, бегло говорящего по-русски приятеля Тани, скупившего всю свою одежду в русских магазинах, опознав его за несколько секунд и не обменявшись ни словом. Грушко объяснил мужчине, что его выдала улыбка на лице: мало ли, по его словам, русскому человеку улыбаться, когда он идет по улице.

Доктор Собчак сошла с подводного крыла и повернула на север по Дворковой к музею Ленина. Но она не улыбалась.

Что теперь?' — сказал Николай, когда они заметили, что она ушла в противоположном направлении.

Грушко включил первую передачу и выжал сцепление. Когда они проезжали мимо доктора Собчак, Николай знал, что лучше не оглядываться.

Я предполагаю, что она поедет через мост на трамвае, — сказал Грушко. Номер 2, я думаю.

Он остановил машину на Суворовской площади и закурил.

Ты собираешься рассказать мне? — сказал Николай.

Ну разве ты не догадываешься? Первый медицинский университет им. Павлова. Вот куда она идет.

Как и предсказывал Грушко, она поймала номер 2, направляющийся в Петроградскую область. Кировский мост был самым длинным в городе, с четырьмя полосами движения на север и юг, а трамвай шел по путям в центральной резервации. Они последовали за ним через мост, а затем по улице Кубысева.

Приятно, должно быть, всегда быть правым, — проворчал Николай.

Трамвай остановился на улице Капаева прямо перед современным зданием из красного кирпича, бывшим университетской больницей. Доктор Собчак вышла и прошла через лужайку перед входом.

Грушко и Николай вышли из машины и подошли к больнице. Они показали свои удостоверения личности охраннику, который встретил их у двери.

Дама, которая только что вошла, — сказал Грушко. Доктор Собчак.

Охранник кивнул.

Куда она делась?'

Вплоть до ее лаборатории. Это на втором этаже и по коридору справа от вас, когда вы поднимаетесь по лестнице. Комната 236.

Спасибо.

Хочешь, я вызову ее для тебя?

Грушко улыбнулся и покачал головой. Нет, мы объявим о себе.

Они поднялись на два лестничных пролета и пошли по коридору, пока не подошли к открытой двери лаборатории доктора Собчак. Они молчали, наблюдая, как она вытаскивает что-то замерзшее и завернутое в несколько слоев пластика из холодильника, где, как догадался Грушко, хранились образцы органических веществ, которые она использовала в своей работе.

Я возьму это, доктор Собчак, — сказал он, входя в лабораторию. Если вы не возражаете.

Она испуганно взвизгнула и уронила пакет. Звук был такой, будто камень упал на линолеумный пол. Придя в себя, она злобно посмотрела на Грушко.

Что, черт возьми, ты имеешь в виду, преследуя меня вот так? — прорычала она.

Он должен был передать это ей. У нее было много нервов.

Не делай хуже, чем уже есть, — сказал он и поднял с пола холодный сверток.

Доктор Собчак вздохнула и тяжело опустилась на лабораторный стул. Она закурила сигарету и попыталась успокоить нервы.

Ну, что это? — нетерпеливо сказал Николай.

Грушко понюхал сверток и положил его на верстак.

Это кусок мяса, — сказал он и подошел к раковине, где начал тщательно мыть руки. Это тот материал, который Михаил Милюкин хотел, чтобы проанализировал радиобиолог.

Николай подошел, чтобы поднять его и осмотреть поближе.

Нет, не трогай, — сказал Грушко. Он стряхнул с рук воду и вытер их полотенцем, висевшим рядом с раковиной.

Насколько он радиоактивный, доктор? он спросил.

Она выпустила столб дыма в потолок и стала искать носовой платок. Вытирая глаза, она сказала: «Тканевая нагрузка плутония примерно в тысячу раз выше, чем у контрольного образца».

Грушко закурил и чиркнул спичкой по куску замороженного мяса.

И если бы я съел это. ?

Предполагая, что вы могли потреблять 150 граммов этого мяса каждый день в течение месяца, представьте себе, мясо каждый день в течение месяца, в России». Она громко рассмеялась при самой идее такой вещи.

Только цифры, пожалуйста, — сказал Грушко. Там хороший доктор.

Что ж, тогда вы получите вдвое больше вашей годовой максимальной безопасной дозы радиации. Она пожала плечами. Вы добавляете это к своему обычному фоновому уровню радиации, и все становится очень серьезно».

Откуда это у Милюкина?

Я действительно понятия не имею. Он не говорил, и я не спрашивал. К тому времени, когда я закончил анализ, он был мертв.

Так почему же вы не выступили, доктор Собчак? И почему теперь вся ложь?

Она поджала губы и грустно покачала головой.

Наверное, я не хотел вмешиваться. По телевизору говорили, что, вероятно, за смертью Милюкина стоит мафия: что его убили за то, что он выступил против них. Я испугался. Поэтому я решил уйти на некоторое время. А потом, когда ты появился и сказал, что еще кто-то мертв, я, должно быть, запаниковал. Я подумал, что мне лучше избавиться от мяса, пока кто-нибудь не узнал, что оно у меня есть, и они избавились и от меня тоже».

Что ты собирался с ним делать?

Поместите его в мусоросжигательную печь в больнице. Со всеми человеческими тканями. Она неуверенно затянулась сигаретой и пожала плечами. Прости, — сказала она. Это было глупо с моей стороны. Не знаю, о чем я мог думать. Она сделала паузу, а затем добавила: «Я попаду в тюрьму?»

Все зависит, сказал Грушко, от того, поможете ли вы нам теперь или нет. Вы можете начать с объяснения того, как мясо становится таким радиоактивным.

Я задавала себе тот же вопрос, — сказала она. Я пришел к выводу, что на сосновоборском реакторе должна была произойти какая-то авария».

Ну, у нас только что было, — сказал Грушко. Несколько недель назад произошла утечка радиоактивного газа йода.

Доктор Собчак покачала головой.

Нет, чтобы попасть в пищевую цепочку вот так, утечка должна была произойти некоторое время назад. По крайней мере, шесть месяцев.

Это возможно?' — сказал Николай. Никто не был проинформирован?

В середине семидесятых в Сосновом Бору было две крупных аварии, — сказала она. Никто не слышал ни об одном из них в течение многих лет.

Вы предполагаете, что имело место какое-то сокрытие? — сказал Грушко. Как в Чернобыле? Он медленно покачал головой. Нет, я не куплюсь на это. Теперь все по-другому, когда мы избавились от партии. Мало того, мы пытаемся привести в порядок наш ядерный дом. Очередное сокрытие может поставить под угрозу наши шансы выманить немного денег из западных специалистов по атомной энергетике.

Кажется, вы знаете об этом больше, чем я, — сказал доктор Собчак.

Кроме того, — продолжил он, — где процент мафии в сокрытии? Пока не. Доктор, у вас есть счетчик Гейгера?

У меня есть радиометр, — сказала она, отпирая шкаф и вынимая устройство, похожее на люксметр фотографа. Он более чувствителен, чем счетчик Гейгера.

Она поднесла прибор к образцу замороженного мяса и обратила внимание Грушко на циферблат.

В самом высоком диапазоне стрелка почти ничего не улавливает». Она повернула ручку настройки на 180 градусов. Но в нижнем диапазоне вы можете легко увидеть, что этот материал значительно регистрируется. Около 500 миллирентген в час.

Грушко держал радиометр и пробовал сам. Затем он посмотрел на нижнюю часть инструмента.

Астрон, — сказал он, прочитав название производителя. Ну, что вы знаете? Сделано в СССР, работает».

Через двадцать минут двое сыщиков стояли у ресторана «Пушкин» на Фонтанке и звонили в дверь.

Стекольщик заменял окно, разбитое во время взрыва зажигательной бомбы в ресторане. Только теперь он смог получить лист стекла нужного размера.

Лицо Чазова поникло, когда он увидел Николая и Грушко.

Что это?' — заскулил он. Я потратил всю неделю, отвечая на ваши вопросы. Разве вы не можете просто оставить нас в покое?

Николай положил большую руку на грудь Чазова и осторожно отвел его в сторону.

Это домогательство. Я так это называю. Я собираюсь написать об этом в городской совет».

Вы это делаете, товарищ, — сказал Грушко и прошел через ресторан на кухню. С его дороги быстро убежал таракан, и Грушко посмотрел на него так, как мог бы посмотреть на старого друга.

Это какое-то домашнее животное? он сказал. Я уверен, что этот таракан был здесь, когда мы приходили в последний раз.

Шеф-повар был крупный мужчина, почти такого же роста, как Николай, с большими казачьими усами и в грязном, окровавленном фартуке. Он был занят шинковкой огурцов мясницким ножом, но, увидев двух сыщиков, остановился и посмотрел на них с нарочитой угрозой.

И куда, по-твоему, ты идешь? — сказал он, указывая большим ножом на грудь Грушко.

Это милиция, Ерошка, — сказал Чазов. Лучше опусти нож, а? Нам не нужны неприятности.

Правильно-с, — сказал Грушко. Делай, как он говорит.

Шеф-повар вытер пот с широкого лица рукавом того, что когда-то было белой курткой.

Никто не заходит ко мне на кухню без моего разрешения, — воинственно прорычал он. Милиция или нет.

Грушко заметил открытую бутылку водки, стоявшую рядом с миской с огурцами. Надо было быть осторожным в обращении с мужчиной Ерошкиного размера, когда он сильно пил. Он и сам мог бы выпить.

Я не думаю, что вас здесь было в последний раз, когда мы приходили, — сказал он и положил радиометр.

К счастью для тебя, я не был, — сказал Ерошка. Иначе я мог бы подстричь тебе уши и отдать тебе в мешке. Он взял бутылку и сделал огромный глоток.

Это была реплика Грушко. Он схватил Ерошку за локоть и прижал руку с ножом к суставу и к плечу. Проведенный умело, это был эффективный и чрезвычайно болезненный метод борьбы с человеком, вооруженным тем, что милиция называла холодным оружием. Ерошка взревел от боли и уронил на пол нож и бутылку. В то же мгновение Николай прыгнул вперед и быстро надел на мужчину наручники.

А теперь сядь и заткнись, — сказал Грушко и взял со столешницы радиометр.

Ерошка сел на ящик русского шампанского и уронил голову на грудь. Чазов добродушно положил руку на широкие плечи своего повара.

Все в порядке, — сказал он. Не принимайте близко к сердцу.'

Николай рывком распахнул дверцу холодильника и с тихим восхищением оглядел содержимое, как будто смотрел на любимую картину.

Смотри, я тебе говорил, — сказал Чазов. Я получаю все свое мясо от законного поставщика».

Грушко вошел в холодильник и включил радиометр. Он направил прибор на коробку с мясом и наблюдал, как стрелка перемещается от одного конца шкалы к другому.

Что это такое?' — сказал Чазов. Боюсь, мне придется попросить вас выйти оттуда. Все это очень негигиенично».

Безусловно, — сказал Грушко. Вы знали, что это мясо радиоактивно?

Радиоактивный? Чазов рассмеялся. О, я понял. Это твой способ убедить меня дать показания против тех ублюдков, которые бомбили меня. Ты такой же плохой, как и они. Ну, я не куплюсь на это, ты слышишь?

Грушко указал на мерцающую стрелку на шкале радиометра.

Возможно, ты прав. Кроме этого. Это радиометр. Как счетчик Гейгера, только более чувствительный. На этой маленькой машине можно питать городок тем, что выходит из этого мяса, Чазов. А это значит, что это место будет закрыто.

Вы не можете этого сделать.

Ты прав, я не могу. Но когда сюда приедут чиновники из Департамента здравоохранения и Департамента радиобиологической безопасности, они вас закроют. Будете ли вы когда-нибудь снова открываться, зависит от того, расскажете ли вы нам, откуда взялось это мясо».

Чазов покачал головой.

Вы, должно быть, думаете, что я спустился по реке на барже с сеном, — усмехнулся он.

Грушко пожал плечами и посмотрел на часы. Он достал пузырек с оранжевыми таблетками и протянул две Николаю.

Вот и пришло время принять наши таблетки йодистого калия, — сказал он и сам проглотил две.

Что то, что для?' — подозрительно спросил Чазов.

Йодистый калий? Он останавливает накопление радиоактивного йода-131 в щитовидной железе», — сказал Грушко. Это самый чувствительный человеческий орган в отношении радиации. Просто стоять рядом с этим мясом опасно».

Чазов нахмурился и потом пощупал горло.

Не дай бог, чтобы кто-нибудь вообще что-нибудь съел, — добавил Николай.

Рука Чазова опустилась на живот. Он неловко потер его, а затем сглотнул.

Я не очень хорошо себя чувствую, — сказал он, с подозрением глядя на мясо в холодильнике. Смотри, я ухожу отсюда.

Николай встал у него на пути.

Не так быстро, — сказал он.

Грушко улыбнулся и многозначительно указал радиометром на горло Чазова. Он посмотрел на циферблат и мрачно покачал головой.

Что это такое?' — сказал Чазов. Что это говорит? Пожалуйста, дайте мне несколько этих таблеток.

Грушко держал перед глазами Чазова пузырек с оранжевыми таблетками.

Эти?' он сказал. Они очень дорогие. И я не знаю, хватит ли тебе».

Чазов отчаянно схватился за таблетки и обнаружил, что его рука зажата в большой лапе Николая.

Ну, может быть, — сказал Грушко, — но только после того, как ты нам расскажешь, откуда у тебя все мясо.

Хорошо, хорошо. Чазов устало вздохнул. Его зовут Владимир Хмара. Он приходит примерно раз в неделю и продает мне столько мяса, сколько я хочу. Баранина, свинина, но в основном говядина. Сто рублей за килограмм. Тоже все на высшем уровне. По крайней мере, я так думал. Он закатил глаза на Грушко. Теперь ты дашь мне эти таблетки?

И где он его берет, этот Владимир Хмара?

Пару раз в месяц идет посылка из южной Белоруссии. Хмара — часть казачьей толпы из Киева. Около трех месяцев назад они угнали целую партию продовольственной помощи ЕС и продают ее здесь и в Москве.

Взгляд Грушко встретился с Николаем. У меня есть такая ужасная мысль, как это везут в Петербург, — сказал он.

Я тоже, — сказал Николай.

Теперь дайте мне таблетки, — простонал Чазов. Пожалуйста.'

После того, как вы сделаете заявление в Большом доме, — сказал Грушко. Он передал Николаю бутылку. А пока вы на это, вы можете сделать заявление и об этих грузинах. Это должно привести вещи в порядок.

Николай взглянул на бутылку, сунул ее в карман и наклонился к Грушко.

Кто они такие?' — пробормотал он.

Таблетки от расстройства желудка, — сказал Грушко. Таня достает их мне из больницы. Он пренебрежительно пожал плечами. Ну, на них нет особого спроса. Не в эти дни. Нет, если ты не полицейский.

Он дружелюбно ухмыльнулся.

Позаботься о Чазове, ладно?

Куда ты идешь?'

Думаю, я еще раз нанесу визит в «Англо-Союзатом Транзит».

21

Путь Грушко к «Англо-Союзатом Транзит» проходил на юго-запад через Ленинский район и вдоль проспекта Газы, мимо 8-го петербургского холодильника. Грушко часто проезжал мимо него и видел, как машины Урюпинского мясокомбината выгружали тонны мяса под пристальным наблюдением местной милиции: без этой охраны большая часть мяса просто бы пропала. Государственная мясная комиссия была единственным оптовым потребителем мяса в стране, снабжавшим все государственные мясные рынки, и, увидев грузовик Урюпина, Грушко подумал, что, пока у него есть радиометр доктора Собчака, было бы неплохо, если бы он проверил мясо в один из главных холодильников города на наличие признаков радиоактивного заражения. Заведующий 8-м Холодильным складом Олег Пряхин вполне привык к изощренным методам, которыми пользуются люди, пытающиеся заполучить мясо в его холодильниках, не говоря уже о многочисленных угрозах и взятках, которые ему предлагали. Его предшественник однажды саботировал генератор холодильника, чтобы продать партию испорченной копченой колбасы на местном черном рынке. Так что странную просьбу Грушко он выслушал без особого удивления, хотя и сомневался. В то же время он не видел особого вреда в том, чтобы позволить ему пользоваться радиометром, если он был таковым. Но ведь он не позволил бы седовласому полковнику внутренних дел убрать из помещения любое мясо. А если с этим что-то не так, то он передаст вопрос в отдел пищевой и легкой промышленности Петербургской народной инспекции и пусть там разбираются.

Но он был несколько удивлен, даже разочарован, когда, взмахнув своей машинкой над тоннной партией докторской салями, полковник сказал ему, что с ней вообще ничего не случилось.

Грушко ехал по дороге, по которой ехал на дачу доктора Собчак под Ломоносовым. Это превратилось в настоящий день. Но, по крайней мере, теперь он куда-то шел. И он почти с нетерпением ждал, когда увидит выражение лица Гидаспова, когда тот расскажет ему о том, как мафия использует его дорогие иностранные грузовики.

Когда он прибыл в АСА, Гидаспову было больно видеть его снова. Ну, Грушко к этому привык.

Я сказал, что позвоню, — сказал Гидаспов, когда конвой вернулся. Они все еще в пути.

Не мог бы я повнимательнее взглянуть на грузовик Толи, сэр, — сказал он.

Гидаспов вывел его туда, где на дачном теннисном корте была припаркована огромная машина.

Вот она, — гордо сказал он. Первоначально построенный для британской армии, он представляет собой восьмитонное колесное шасси с бортовым краном для подъема бочек с отходами в контейнер. Внутреннее пространство частично охлаждается, чтобы сохранять прохладу. Бронированные жалюзи на лобовом стекле должны предотвратить выстрел в водителя в случае террористической атаки.

Грушко забрался в кабину и сел за руль. Он больше походил на лимузин, чем на грузовик. Он посмотрел на все приборы и одобрительно кивнул. Конечно, это был впечатляющий автомобиль.

Это ваша система пожаротушения, — сказал Гидаспов. И это контролирует температуру внутри контейнера».

Как насчет связи между грузовиками? — спросил Грушко. Я не вижу никаких коротковолновых радиоприемников.

Э хорошо. похоже, у британцев с ними проблемы, — сказал он. Видите ли, получается, что все коротковолновые частоты принадлежат аппарату госбезопасности. Мы уже какое-то время пытаемся получить собственную частоту. Он пожал плечами. Но пока мы этого не сделаем, радио нет. Прошло несколько месяцев.

Я знаю это чувство, — сказал Грушко. Это был момент, которого он с нетерпением ждал. Что происходит с грузовиками после вывоза мусора?»

Гидаспов указал на другой переключатель на приборной доске.

При этом действует специальный процесс обеззараживания. Грузовик автоматически очищает свой салон. Затем, когда грузовик достигает края запретной зоны, водитель с помощью бортового шланга также распыляет дезинфицирующее средство снаружи.

И насколько это эффективно?

Уровни радиации считаются приемлемыми, я полагаю. Но боюсь, это не моя область. Вам нужно поговорить с Чичиковым, чтобы получить точные уровни. Он здесь научный контролер.

Грушко улыбнулся и показал ему радиометр.

Не возражаете, если я сам проверю?

Гидаспов нахмурился. Грушко начинал его беспокоить.

Нет, — сказал он неохотно. Почему я должен возражать? Нам нечего скрывать. Но не могли бы вы сказать мне '

Всему свое время, господин Гидаспов. Всему свое время.' Он указал на приборную панель. Мы открываем двери контейнера отсюда, не так ли?

Гидаспов кивнул и щелкнул выключателем. Они вышли из кабины и подошли к задней части грузовика. Когда большие двери открылись, Грушко забрался в кузов и с включенным радиометром прошел вдоль контейнера и обратно. Даже после распыления дезинфицирующего средства салон грузовика регистрировал 800 миллирентген, что было больше, чем мясо в лаборатории доктора Собчак. Грушко выключил машину и спрыгнул рядом с Гидасповым.

А потом их просто пригоняют сюда пустыми?

Гидаспов выглядел явно несчастным.

Ну да, конечно. Что еще вы хотели бы положить в них?

Что еще? Грушко закурил и с тихим отвращением посмотрел на грузовик.

Скажи мне, — попросил он. Вы когда-нибудь слышали о черной тяге?

Гидаспов возмутился.

Конечно, у меня есть. У меня многолетний опыт управления грузоперевозками, полковник. Но я не вижу, чтобы кто-то захотел положить какой-либо незаконный груз в один из этих грузовиков. После трех-четырех дней пребывания в такой среде на любом грузе появлялись следы загрязнения. Даже после опрыскивания обеззараживающими средствами.

Знают ли об этом ваши шоферы?

Я бы так и подумал, да. Но Гидаспов звучал туманно.

Но ты не уверен?

Ну, не совсем уверен. Но здравый смысл подсказывает, что

В любом случае это, вероятно, не имеет большого значения, — сказал Грушко. Во всяком случае, не для мафии. Они не особенно привередливы в таких вещах, как загрязнение. Не тогда, когда можно получить такую большую прибыль.

Я думаю, пришло время рассказать мне, что именно здесь происходит, полковник, не так ли?

Да, вы правы, — сказал Грушко. Экспериментально он провел радиометром над собой. Он показал небольшое значение, о котором, как он надеялся, не стоило беспокоиться.

Банда мафии использовала ваши грузовики для перевозки запасов замороженного мяса в кооперативные рестораны здесь, в Санкт-Петербурге, — сказал он. Продовольственная помощь ЕС, предназначенная для киевлян».

Рот Гидаспова отвис, как спустившаяся шина.

Вы несерьезны, полковник, — сказал он.

О, но я. Что может быть лучше для них, чтобы избежать внимания таможенников и милиционеров, разыскивающих незаконные поставки продовольствия? В конце концов, в наши дни никто не чувствует особого желания приближаться к чему-либо ядерному. Не со времен Чернобыля.

А то, что вы предлагаете, это чудовищно, — пробормотал Гидаспов. И я не понимаю, что я имею в виду, я уверен, что наши водители не имели бы ничего общего с такой вещью.

У мафии есть свои способы убедить людей делать то, что им говорят, — пожал плечами Грушко. Тем не менее, я хочу увидеть ваши личные дела. Там может быть слабое звено, несмотря на ваши замечательные меры безопасности.

Гидаспов все еще с трудом понимал это. Он нервно закурил одну из своих американских сигарет.

Но мясо, — тупо повторил он. Он был бы безнадежно заражен.

Да, вы правы, — согласился Грушко. Но, как я уже сказал, я сомневаюсь, что это обеспокоит мафию. В конце концов, загрязнение нельзя увидеть. Все-таки, думаю, Толю это должно было обеспокоить. Возможно, поэтому он стал вегетарианцем. Так или иначе, он решил передать свою историю Михаилу Милюкину. Он даже взял с собой образец мяса».

Грушко смотрел, как краснеет сытое лицо Гидаспова.

Я не совсем уверен, что произошло дальше», — признался Грушко, но как-то мафиозная банда украинцев вроде бы хорошо, они обнаружили, что Толя кому-то рассказал. Возможно, Толя был достаточно глуп, чтобы доверить свои сомнения одному из других водителей. Если так, то это стоило ему жизни. Украинцы схватили его, пытали и выяснили, что человек, о котором рассказал Толя, был журналистом-расследователем. Огонек, Крокодил, где бы он ни появлялся, он бы сделал хорошую копию. Но с такими деньгами мафия не могла позволить этому случиться. На этом самолете из Великобритании было двадцать тонн говядины. По нынешним ценам черного рынка это примерно на пять миллионов рублей дороже любого наркотика. Так что они убили их обоих.

Но зачем возить сюда мясо? — сказал Гидаспов. Почему бы просто не продать его в Киеве?

Вы были в кооперативном ресторане в Петербурге? — сказал Грушко. Цены, которые они берут, во много раз превышают те, которые можно было бы ожидать от этих людей в Киеве. Из-за туристов. И как ни бедствует Украина с едой, все же гораздо лучше, чем у нас в Петербурге. В конце концов, Украина является или, по крайней мере, когда-то была житницей России.

Гидаспов уперся в грузовик. Он выглядел отчетливо зеленым.

А где сейчас грузовики, мистер Гидаспов?

Вам лучше зайти внутрь, — сказал он.

Они вернулись в кабинет Гидаспова, где он показал Грушко положение конвоя на карте.

К вечеру постараются быть здесь, во Пскове, — сказал он. И если все в порядке, они должны вернуться в Петербург завтра вечером.

Хорошо, — сказал Грушко. Это дает нам время подготовить для них приветствие. Если повезет, мы поймаем их с поличным.

Он посмотрел на Гидаспова и подумал, можно ли доверять ему. Этот человек казался искренне потрясенным тем, что сказал ему Грушко, но нельзя было быть абсолютно уверенным, что, оставленный на свободе, он не попытается кого-нибудь предупредить. Грушко знал, что у него нет другого выбора, кроме как взять Гидаспова под стражу до тех пор, пока не будут произведены аресты.

22

В ту ночь по улицам Петербурга пробежал лось. Кто-то сказал мне, что обычно примерно в это время года они начинали мигрировать, и этот инстинкт побуждал их идти тем же путем, которым шли их предки еще до того, как Петр Великий даже подумал об основании своего города. Некоторое время я сидел у окна в Большом доме и смотрел, как огромный растерянный зверь скачет взад и вперед по Литейному проспекту. Это приятно отвлекло от часов, потраченных на общение с грузинами.

Хотел бы я иметь винтовку, — сказал Николай. Я мог бы положить на стол немного настоящего мяса». Он поднял воображаемый пистолет к плечу и сделал вид, что целится в животное. И эти рога: они бы отлично смотрелись на стене моей гостиной.

Что до меня, то я предпочитал думать о лосе живым; как нечто великолепное. В любой другой разновидности русской жизни можно было найти очень мало достоинства. Действительно, зверь, казалось, понятия не имел, куда он идет, не больше, чем знал, почему он идет туда. Но, вероятно, в конце концов это все-таки дошло до этого, и в этом могло быть послание надежды для всех нас.

После того, как мы обвинили грузин и заперли их на ночь, Грушко целый час обсуждал предстоящую операцию с командиром отделения ОМОН и генералом Корниловым. Когда он, наконец, вышел из этой встречи, он спросил меня о Гидаспове и его секретаре, которые все еще ждали в соседнем кабинете.

Я не могу их отпустить, — сказал он, — но я не могу просто запереть их внизу вместе с остальной сволочью. Так мы поступали в старые времена. Что вы думаете?'

Как насчет того, чтобы отвезти их в отель? Я предложил. Хорошая комната с телевизором и ванной, но без телефона, а за дверью милиционер.

Грушко щелкнул пальцами.

Я знаю это место, — сказал он. Смоленский на площади Растрелли. Раньше это был отель Party VIP. Сейчас там останавливаются в основном европейские телевизионщики, но это место принадлежит городу, так что мы получим дешевый тариф».

Он взял трубку и договорился. Через полчаса Гидаспов и девушка уже были в пути.

Ну, это легко разрешилось, — сказал Грушко и посмотрел на часы. Теперь все, что мне нужно сделать, это пойти домой и сказать жене, что я опаздываю на ужин, который она устраивает завтра вечером для нашего будущего зятя и его семьи. Он устало покачал головой. Ну, я ведь не могу попросить мафию перенести доставку на более удобный вечер, не так ли? Все равно она будет есть мои кишки на завтрак. Не думаю, что у тебя есть какие-нибудь блестящие идеи на этот счет, не так ли?

Я улыбнулась и подняла свой портфель с пола рядом со столом Грушко. Я достала плитку шоколада и протянула ему.

Подарок из Москвы, — сказал я.

Ты, должно быть, экстрасенс, — выдохнул он. Но я не могу взять твой шоколад.

Это не мое, — сказал я. Это моей жены. Я украл его у нее, когда был дома. Я пожал плечами. Жирная корова уже съела слишком много шоколада. Ее шкафы были полны этого. Учитель музыки должен быть где-то связан.

Если ты уверен, — сказал Грушко и положил шоколадку в свой портфель. Спасибо. Это будет полезная мирная жертва.

Я скромно пожал плечами и понадеялся, что в семье Грушко никто не говорит по-немецки. Срок годности шоколада уже истек на два года. Но ведь даже шоколад двухлетней выдержки лучше, чем вообще никакого шоколада.

На следующее утро все пришли рано, чтобы послушать, как Грушко описывает вечернюю операцию в зале совещаний. Присутствовали отряд ОМОН, а также генерал Корнилов, лейтенант Ходырев и капитан Новдыров из ГАИ ГАИ. Алек управлял светом, Андрей — жалюзи, а Саша — слайд-проектором. Николай подъехал к АСА.

Прошу внимания, — сказал Грушко. Сегодняшней реализацией под кодовым названием Meathook я буду командовать и начнется в 16:00.

Он протянул руку и нарисовал карту Санкт-Петербурга и его окрестностей.

Эта операция состоит из двух этапов», — пояснил он. Первый этап следующий: ГАИ капитана Новдырова займет позицию примерно в пятнадцати километрах южнее Гачины на трассе М20 на Псков. В то же время подразделение ОМОНа в составе меня и Николая займет позицию примерно в пяти километрах севернее. Прямо перед аэропортом есть СТО Совинтеравто, а рядом какая-то стоянка и ряд деревьев.

Когда колонна пройдет ГАИ, ее преследует патрульная машина и останавливает хвостовую машину как можно ближе к нашей позиции. Мы припаркуемся за деревьями, чтобы они нас не увидели. Гаишники попросят водителя и его напарника выйти из кабины и проследовать за ними в заднюю часть автомобиля под предлогом неисправного стоп-сигнала. Но когда они доберутся туда, то увидят, что их ждут два омоновца, я и Николай. Уговорив их не продолжать свой путь '

Грушко остановился, чтобы посмеяться.

Мы с Николаем займем их места в кабине грузовика. Сейчас он должен знакомиться с одним из грузовиков «Англо-Союзатом», который в настоящее время не на дороге.

Затем мы проследуем за остальной колонной и по рациям направим основные силы ОМОНовского отряда туда, где они планируют выгрузить украденное мясо. Мы не уверены, сколько людей выставит другая сторона; однако вы можете поспорить, что все они будут хорошо вооружены и скорее будут стрелять, чем нет. Но, по словам наших осведомителей, мы ожидаем увидеть три лица. Он кивнул Алеку. Свет, пожалуйста.

Саша включил проектор. На первом слайде была фотография из файлов.

Казимир Череп, он же Маленький Казак, — сказал Грушко. Лидер украинской банды здесь, в Питере. Родился в Киеве в 1958 году. Отсидел пять лет в зоне за покушение на убийство. И следующий, пожалуйста, Саша.

Саша передвинул второй слайд в проектор.

Степан Старовид, 1956 г.р., Днепропетровск, также известный как Борец, потому что когда-то был армейским чемпионом по борьбе в тяжелом весе. Он бы поехал на Олимпиаду, если бы не обвинения в наркотиках, которые принесли ему два года в зоне. Но глотает ли он веревки или нет, он большой мальчик, так что не позволяйте ему обнимать вас.

Эти двое почти наверняка несут ответственность за убийства Михаила Милюкина, Важи Орджоникидзе и еще одного человека. Так что вы можете себе представить, как сильно мы стремимся заполучить их. Саша?

Аудитория Грушко посмотрела на третье лицо из уголовного архива.

Владимир Хмара. Родился в Запорожье в 1955 году. Известный фарцовщик. Одна судимость за кражу. Это персонаж, который продавал зараженное мясо в кооперативные рестораны Питера. И последнее, пожалуйста, Саша.

Четвертая и последняя фотография отличалась от предыдущих. Это был дальний план: пожилой мужчина в черном кожаном пальто выходит из «Мерседеса», припаркованного перед Мариинским театром, домом Кировского театра оперы и балета.

Наконец, что не менее важно, у нас есть Виктор Босенко. Родился в Днепропетровске в 1946 году. Также известен как Черный лебедь из-за своей известной любви к балету. Один судимость за валютные преступления в конце 1970-х, но с тех пор ничего. Мы давно подозревали, что Босенко — крестный отец, который правит всем украинским преступным миром здесь, в Питере. На самом деле мы не знаем, насколько он непосредственно замешан в этом конкретном преступлении, но есть вероятность, что он знает об этом. Так что внимательно посмотрите на это лицо на случай, если он появится. Грушко посмотрел на Андрея. — Можно, пожалуйста, жалюзи?

Саша выключил проектор, а Андрей поднял шторы.

Любые вопросы?'

Один из омоновцев поднял руку.

Почему переключатель? он сказал. Не проще ли просто следовать за ними?

Мы не можем рисковать тем, что когда колонна достигнет города, за ней не будет наблюдать мафия. Если они увидят хвост, то с этим покончено. Мы бы воспользовались вертолетом, но ВВС отказались предоставить нам его, если мы не позволим им контролировать всю реализацию. Что, вероятно, означало бы, что они берут на себя ответственность».

Послышался ропот возмущения и недоверия. Поднялась еще одна рука.

Вас не узнают через ветровое стекло, сэр?

Нет, лобовое стекло защищено бронированными решетками.

Другая рука,

Что будет со всем этим мясом после осознания?

Я рад, что вы меня об этом спросили, — сказал Грушко. Ни в коем случае нельзя прикасаться к мясу».

От этой новости раздался громкий стон разочарования. Грушко повысил голос.

Мясо радиоактивно, сказал он. «Позвольте мне сказать об этом совершенно ясно: мясо непригодно для употребления в пищу человеком.

Это никогда никого не останавливало», — пошутил кто-то.

Может быть, и хорошо, — продолжал Грушко, но, цитируя старую поговорку, никогда не верь тому, что видишь своими глазами. -Союзатом Транзиту предстояло утилизировать мясо точно так же, как они уже утилизируют другие ядерные отходы. Так что давайте оставим это экспертам, хорошо?

В другом месте, в другое время мы могли бы быть более потрясены, обнаружив весь характер преступления, повлекшего за собой смерть Михаила Милюкина. Этот цинизм объясняется не только нашими заниженными ожиданиями от мафии. Это также относится к присущему нам национальному недоверию к самым обычным товарам. Для всех, кроме иностранцев, потребление еды и напитков становится все более опасным. Даже на такую обыденную вещь, как вода, нельзя полагаться: никто никогда не бывает настолько глуп, чтобы пить чай, который в шутку называют водопроводной водой, не прокипятив его хорошенько. Однако нельзя сказать, что такое же предостережение относится к суррогатам алкоголя, которые ежегодно уносят жизни тысяч людей.

Страхи от еды достаточно распространены. Накануне моего отъезда в Петербург московские санитарные инспекторы обнаружили на рынке на Рождественской улице мертвых собак и кошек, которые продавались как крольчатина. И большинство людей привыкает к тому, что репортеры национального телевидения снимают чернобыльских цыплят радиационно-мутировавшей двухголовой разновидности на государственных мясных рынках.

Высокий уровень пестицидов и нитратов означает, что фрукты и овощи не менее опасны, чем мясо. Один радиожурналист подсчитал, что человек может покончить жизнь самоубийством, съев пятнадцать огурцов. Многие покупатели носят с собой небольшие наборы для обнаружения химических веществ, полоски химически чувствительной бумаги, которые позволяют домохозяйкам быстро измерить токсичность перед покупкой.

Конечно, для многих из нас, наверное, уже слишком поздно. Наша бледно-серая кожа и красные глаза, столь отличающиеся от глаз гладких и здоровых иностранцев, кажется, указывают на это. Мой собственный отец умер от рака в возрасте всего сорока семи лет. Моя мама практически калека от бронхита. У моей сестры, с которой она живет, неизлечимая болезнь печени из-за многолетнего пьянства.

В больнице главка в Москве мне сказали, что у меня повышенное давление и посоветовали отказаться от соли. Я сказал, что никогда не притрагивался к этой штуке: жизнь и без того достаточно горька, не добавляя в нее соли. Затем врач, которому было поручено составить мое медицинское заключение, прослушал мои легкие и предложил мне попробовать бросить курить. В этот момент у него во рту была сигарета. Я читал на Западе о том, что называется пассивным курением, и спросил его, слышал ли он об этом.

Я сказал ему, что просто находиться рядом с русскими полицейскими, вероятно, стоило около двадцати пакетов в день.

Никто больше не думает о долгосрочной перспективе. Вы берете свои удовольствия, где и когда вы можете их найти. Когда мы все вышли из комнаты для совещаний, я услышал, как несколько человек из отряда ОМОНа шутили, что мясо, радиоактивное или нет, все равно остается мясом и что, возможно, стоит рискнуть попробовать хороший кусок британской говядины. По крайней мере, я предполагал, что они шутят.

Один из трех фургонов, предназначенных для реализации, оказался полностью непригодным к эксплуатации, и не было времени найти подходящую замену. Таким образом, я оказался в автобусе Интуриста, припаркованном недалеко от М20, чуть южнее Гачины. Грушко, казалось, не возражал. Он сказал, что никто не ожидал, что милиция воспользуется туристическим автобусом для проведения операции против мафии.

Кроме того, — добавил он, — здесь есть кондиционер, и мы можем слушать радио. Неизвестно, сколько нам придется здесь сидеть.

Несколько раз в течение следующего часа или около того я видел, как он смотрит на часы, и мне было интересно, насколько сильно он думает о званом ужине с женой. Взгляд на мои собственные часы, казалось, подтвердил, что он не просто опоздает к обеду. Он стоял в опасности пропустить его вообще.

Участь полицейского. Я вспомнил все случаи, когда я подводил свою семью, и впервые после отъезда из Москвы мне не показалось так уж трудно понять, почему моя жена закрутила роман с учителем музыки. По крайней мере, он никогда не опоздает к обеду. Они говорили правду: иногда единственное, что делало работу стоящей, — это люди, с которыми ты ее делал.

Командир отделения ОМОНа лейтенант Хлобуев пристально смотрел в свою рацию, словно желая, чтобы капитан Новдыров позвонил и сообщил, что колонна направляется к нам. Николай выкурил еще одну сигарету и постучал большой ногой в такт музыке по радио. Остальные трое омоновцев, лишенные привычного утешительного видео Шварценеггера, смотрели в окна вагона. Дмитрий проверил батарейки для видеокамеры, на которую он будет снимать всю операцию. Водитель автобуса дремал за рулем: для него мы были просто еще одной группой пассажиров, представляющих меньший интерес, чем туристическая группа американцев, которые могли бы предложить ему немного твердой валюты в качестве чаевых. Андрей оторвался от чистки пистолета и прочистил горло.

Мужчина идет на свой местный мясной рынок и говорит мяснику: «Вы не могли бы нарезать мне несколько очень тонких ломтиков колбасы?» И мясник говорит».

Некоторые из нас вернулись с тем, что мясник сказал в унисон: «Принеси мне колбасу, и я нарежу ее так тонко, как ты хочешь».

Эта шутка такая старая, — простонал Николай.

Так ты один скажи, — пробормотал Андрей.

Я не знаю никаких шуток, — сказал он. Не с тех пор, как я потерял память. По стечению обстоятельств, однако, это произошло, когда я стоял возле местного мясного рынка буквально на днях. Знаете, я заглянул в свою пустую сумку и, клянусь, не мог вспомнить, собирался ли я зайти в магазин или только что вышел из него.

Тут даже Грушко улыбнулся.

Рация затрещала в руке Хлобуева. Но только лейтенант Ходырев сообщил, что Департамент здравоохранения обнаружил образцы зараженной говядины на Калининском, Зверковском, Васиостровском и Кузнечном кооперативных рынках. Все на мгновение замолчали, но прежде чем новость успела окончательно дойти до нас, Новдыров связался с нами и сказал, что колонна проходит мимо него, как раз когда он говорил.

Грушко вытащил ружье.

Ладно, все, — сказал он. Это оно. Давайте займем позицию.

Водитель автобуса сел, открыл автоматические двери и выключил радио. Те из нас, включая меня, кто остался в автобусе, смотрели, как Грушко, Николай, Хлобуев и один из его людей спустились по ступенькам и прокрались вперед к ряду деревьев, заслонявших нас от дороги. Они хорошо выбрали место для засады. Между деревьями и четырехполосным шоссе был короткий пустырь, достаточно длинный, чтобы припарковать не один, а несколько грузовиков.

Я взял рацию и позвонил Саше. Он и два фургона ОМОН ждали где-то на трассе М10, где она въезжала в Санкт-Петербург параллельно с трассой М20.

Конвой едет к нам, — сказал я ему. Поддерживать.'

Мы услышали сирену патрульной машины ГАИ раньше, чем что-либо увидели. Потом рев больших грузовиков Фодена, когда они начали замедляться. Небо между деревьями внезапно наполнилось черными прямоугольными фигурами первых трех грузовиков, которые съехали на обочину и, наконец, остановились далеко дальше по стоянке, с громким шипением своих машин. гидравлические тормоза. Позади этих троих, почти напротив нашего вагона, мы увидели голубую мигалку автомобиля ГАИ, остановившегося перед четвертым грузовиком «Англо-Союзатом».

Команды Грушко бросились к кузову грузовика еще до того, как он совсем остановился. Это была самая слабая часть его плана, поскольку он ставил на то, что глаза водителя и его напарника будут смотреть на патрульную машину впереди них, а не на то, что происходит в их боковых зеркалах.

Прошли минуты, и как только я начал думать, что что-то пошло не так, я услышал звук закрывающихся дверей патрульной машины, а затем увидел, что голубой свет погас. Когда машина ГАИ умчалась, грузовики начали перезапускать двигатели, и колонна потихоньку снова тронулась. Через несколько секунд я услышал голос Грушко по рации.

Пассажиры на борту, — хрипло сказал он. Я собираюсь оставить этот канал открытым на некоторое время, — добавил он, чтобы вы могли слышать, что происходит».

Хорошо, что у нас есть эти бронированные решетки на лобовом стекле, — сказал он Николаю. Если будет стрельба, мы будем очень рады.

Громкий стук в борт нашего вагона возвестил о возвращении омоновцев с двумя заключенными. Когда они запихнули их в карету, я заметил, что у одного из членов экипажа был окровавленный нос. Я поднял брови на лейтенанта Хлобуева. Он пожал плечами и сказал, как бы объясняя травму этого человека: я просто подумал, что было бы полезно узнать, везут ли они на борт говядину.

И они?

Он кивнул и грубо толкнул своего человека по центральному проходу к задней части кареты. Я позвонил Грушко, чтобы сообщить ему об этом.

Посмотрим, сможешь ли ты убедить их сказать тебе, куда мы направляемся, — сказал он.

Я спустился в заднюю часть вагона, где оба мужчины уже были прикованы наручниками к поручням передних сидений. Ни один из них ничего не сказал. Погруженные в мрак, каждый мужчина наклонился вперед и уткнулся лицом в скованные наручниками предплечья. Я передал сообщение Грушко и пошел обратно по проходу к водителю.

Ладно, пошли, — сказал я ему. Просто оставайся на главной дороге, пока я не скажу другое.

Он кивнул, закурил и завел двигатель. Включив мотор пару раз, он медленно повел нас с трассы на M20. Я сел на свое место и посмотрел на Андрея.

Я был на одном из них раньше, — сказал он. Мы отправились на обзорную экскурсию.

Чтобы сотворить мир, нужны все виды, — пробормотал я, и, когда Андрей пошел помочь расспросить двух матросов грузовика, я снова обратил внимание на собственный путевой комментарий Грушко.

Мы как раз проезжаем аэропорт, — объявил он.

Хороший грузовик, — сказал Николай. Я почти не чувствовал эту выбоину. И это сиденье лучше моего старого кресла. Все, что ему нужно, это несколько сигаретных ожогов, и я буду дома. Зажги мне одну, ладно?

Услышав шлепок и громкий крик с задней части кареты, я обернулся. Лейтенант Хлобуев взял одного из матросов за волосы и, как заснял Дмитрий, начал бить его головой о окно вагона. Водитель не обратил внимания. В конце концов, это был не его тренер.

Ну вот, — сказал Грушко.

Одного я еще не понимаю, — сказал Николай. Толя дает Милюкину образец зараженного мяса. Милюкин передает его доктору Собчаку на анализ.

Верно.'

Но мясо, которое украли из квартиры. который принадлежал Поляковым?

Да. Но два украинца, конечно, и не догадывались, что Милюкин уже отвез мясо Собчак. Открыли холодильник Поляковых и нашли кусок говядины. Они не должны были знать, что это не то. Говядина есть говядина, и, в конце концов, другого мяса в холодильнике не было».

Значит, Поляковы просто купили его на местном рынке?

Я слышал, как Грушко яростно ругался.

Саша? — сказал он срочно. Саша, ты здесь?

Где вы, сэр?

Неважно, что сейчас. Послушайте, позвоните лейтенанту Ходыреву и скажите, чтобы она немедленно прислала кого-нибудь ко мне на квартиру. Полагаю, моя жена купила часть этого зараженного мяса на кооперативном продовольственном рынке. Она, вероятно, подает его, пока мы говорим. Он снова выругался. Слушай, мне все равно, как она это делает, но ни в коем случае нельзя есть эту говядину. У тебя есть это, Саша?

Да сэр. Я позвоню вам, как только мы что-нибудь услышим.

Сделай это. И, ради бога, поторопитесь.

Грушко молчал несколько минут. Потом Андрей вернулся по проходу и ткнул большим пальцем через плечо.

У нас есть грубое местонахождение от наших друзей, — сказал он.

Я протянул ему рацию.

В Кировском районе есть склад, — сказал он Грушко. Где-то за проспектом Стачека. Двое членов экипажа точно не знают, где именно, потому что обычно они просто следуют за грузовиком впереди них. Так или иначе, здесь есть холодильная камера, которая раньше принадлежала Государственному совету по рыбному хозяйству, пока мафия не заплатила кому-то твердой валютой за это место. Они считают, что он тоже довольно хорошо защищен: в среднем человек тридцать-сорок вооруженных.

Грушко хмыкнул. Андрей пожал плечами и вернул мне трубку.

Что с ним такое?' — пробормотал он.

Он беспокоится, что его жена могла купить часть этого зараженного мяса, — объяснил я. И что прямо сейчас его семья, возможно, сядет есть».

Домашняя кухня, — фыркнул Андрей. Это будет смертью для всех нас. Сказав это, он вернулся на заднее сиденье кареты и сел.

Прошло десять минут, и Грушко сообщил по рации, что колонна достигла окраины города на Московском проспекте. Николай изо всех сил старался отвлечь Грушко от тревожных мыслей.

Это старый священник, верно? он сказал. «Он весь день ходил по магазинам и устал, поэтому остановился на минуту, прислонился к стене и закрыл глаза. Через несколько минут он снова открывает их, и к настоящему времени за ним выстраивается очередь из человек пятидесяти. Проходит еще пара минут, и тут Иван, стоящий сразу за старым священником, спрашивает его, за чем они стоят в очереди. И священник объясняет, что он просто остановился, чтобы отдохнуть. Ну, а почему ты так не сказал? а__ говорит мужчина. А батюшка говорит: «Не каждый день во главе очереди стоишь». Николай восторженно засмеялся.

Грушко терял терпение.

Поговори со мной, Саша, — сказал он сквозь стиснутые зубы. Что, черт возьми, происходит?

Минуточку-с, — сказал Саша. Я сейчас говорю с Ольгой.

Наступила долгая-долгая пауза, во время которой я представил себе семью Грушко, сидящую за обеденным столом и наблюдающую, как Лена разделывает драгоценный кусок мяса. Громкий стук вызывает Таню к двери, где она оказывается перед несколькими мужчинами в радиационных костюмах и с радиометром перед собой, как какой-то маленький ковчег конвенанта. Гости вскакивают от ужаса, когда входят мужчины, а затем возмущенно кричат, когда зараженное мясо, которое они едят, выбрасывают в полиэтиленовый пакет. Я почти хотел, чтобы я мог быть там, чтобы увидеть это сам.

Кто-то был в вашем доме-с, — сказал наконец Саша. Все хорошо. Никто ничего не ел.

Как, впрочем, и любая другая русская еда, — сказал Николай.

Грушко вздохнул с облегчением.

Спасибо, — сказал он тихо. Спасибо, Саша.

Хорошо еще, что ты в бронежилете, — сказал Саша. Потому что твоя жена тебя пристрелит. По словам Ольги, она подумала, что это ваша идея пошутить. Но ты был прав. Мясо было радиоактивным».

У Грушко не было времени отреагировать на эту последнюю информацию.

Сворачиваем, — сказал Николай.

Грушко подождал секунду, а потом сказал: «Сейчас едем на северо-запад по Краснопутиловской в сторону Автово».

Я слышал, как Саша велел водителю ехать на запад, по Таскентской.

Мне кажется, за нами следят, — сказал Николай. Эта машина с нами с аэропорта.

Я наклонился к водителю автобуса.

Я слышал, — сказал он небрежно. Краснопутиловская.

Он повернул руль, чтобы избежать столкновения с лошадью, сбившейся с дороги.

Мясо? сказал он, когда мы вернулись в переулок. Вокруг полно, если знать, где искать. Поверьте мне, человек, который едет по этой дороге, никогда не останется голодным.

Я вспомнил свое путешествие на автомобиле из Москвы в Санкт-Петербург. В принципе, М10 была самой важной магистралью страны, и все же местами она представляла собой не более чем двухпутное шоссе, по которому разрешалось бродить самым разным животным — свиньям, козам, крупному рогатому скоту и курам. Я задавался вопросом, как отреагировал бы полный автобус американцев на перспективу смертоносного оппортунизма их водителя автобуса.

Направляйтесь на север по МИ-1 и проспекту Стачека, — сказал Грушко.

Идем на Трефолеву, — сказал Саша.

К этому времени вагон уже был на окраине города, и, как бы подчеркивая факт, мы с громким хлопком врезались в возвышающийся над проезжей частью трамвайный путь.

Мы тебя видим, — сказал Саша. Минуем конец Трефолева.

Он сигналит налево, — сказал Николай.

Саша, мы поворачиваем налево на '

Оборонная, — подсказал Николай.

Ехать прямо через Стачек, — сказал Саша водителю. А потом Грушко: Параллельно с тобой постоим на Трефолевой.

— Похоже на то, сэр, — сказал Николай. «Мы замедляемся.

Мы здесь, — сказал Грушко. Это между улицей Губина и улицей Севастопольской.

Саша дал указание водителю второго ОМОНовца свернуть на Севастопольскую улицу, а затем своему шоферу проехать до конца Трефолева.

Повернём направо на Баррикадную, — объявил он, а потом на них с обоих концов улицы.

Это все, — сказал Грушко. Возьмем этих ублюдков.

23

Позже Грушко сказал мне, что его первой мыслью, когда он увидел первый грузовик, возвращающийся в холодильную камеру, было то, что ополченцы могут быть переиграны в вооружении. Казалось, повсюду были бандиты, кто-то направлял грузовики, кто-то начинал вынимать коробки с мясом из контейнеров, а кто-то просто держал оружие и ждал неприятностей. Когда второй, а затем и третий грузовик врезались в стальные ставни, мужчина громко свистнул и поманил Николая к себе.

Николай выжал сцепление и следовал указаниям мужчины, пока не оказался в лучшем положении, чтобы вернуться назад в погрузочную площадку. Услышав еще один свист сзади, он взглянул в боковое зеркало и увидел, что ему машет второй человек.

Держи, — сказал Грушко. Они не должны опускать ставни позади нас, иначе отделение не сможет попасть внутрь.

Николай включил передачу, снял ногу с газа и отпустил педаль сцепления. Большой грузовик судорожно дернулся, когда двигатель заглох.

Он повернул ключ в замке зажигания и, не касаясь акселератора, сделал вид, что пытается снова завестись. У грузовика российского производства ему, возможно, удалось бы залить двигатель. Но у Foden было электронное зажигание, и он завелся с первого раза.

Разве это не прекрасно, — сказал Николай. Надежный грузовик.

Где, черт возьми, Саша? — сказал Грушко.

Николай начал возвращать грузовик обратно в холодильную камеру. Когда он был только на полпути к двери, он снова остановил ее и на этот раз вынул ключи и сунул их в карман.

Позади раздались крики, и кто-то нетерпеливо начал бить в борт контейнера грузовика.

Ты бы лучше нашел приглашение на вечеринку, — сказал Грушко.

Николай достал свой автомат и повернул затвор.

Вот идет наш друг, — сказал он, глядя в зеркало.

Что, черт возьми, происходит? — раздался голос за водительской дверью. Да брось. Переместите эту штуку.

Грушко и Николай остались на месте.

Сквозь бронированные жалюзи Николай увидел, как мужчина нахмурился, а затем отступил назад, когда начал понимать, что что-то не так.

Электроники нет, — крикнул Николай. Все застряло. Мы даже не можем открыть дверь.

Но мужчина уже выхватывал собственное оружие. Он что-то крикнул другому мужчине, а затем направил пистолет на водительскую дверь.

Что же нам теперь делать?' — сказал Николай.

Посиди спокойно, — сказал Грушко. Будем надеяться, что эта штука окажется такой же жесткой, как о ней говорят».

Николай перегнулся через сиденье, подальше от линии огня.

Они услышали автоматную очередь, но в кабину ничего не попало. Затем последовал еще один залп выстрелов и несколько криков.

Либо эта штука крепче, чем мы думали, либо это Саша, — сказал Грушко.

Постепенно стал раздаваться громкий голос.

Это милиция. Вы окружены. Опусти свое оружие. Выйдите на открытое пространство и лягте, заложив руки за голову. Повторяю, вы окружены.

Самое время, — сказал Грушко и взялся за ручку двери.

Он приоткрыл дверь и выглянул наружу. Мужчины уже бросали оружие и поднимали руки, когда со всех сторон холодильной камеры подходили омоновцы.

Грушко выпрыгнул из кабины и пошел к одному из грузовиков. Задние двери были открыты, и внутри контейнера он мог видеть сотни коробок с мясом, на некоторых из них все еще был знак ЕС в виде желтых звезд на синем фоне. Рядом с этим же грузовиком стояла группа из двух-трех мужчин с поднятыми руками, и среди них в элегантном костюме, с пальцами, усыпанными золотыми кольцами, было лицо, знакомое Грушко по его собственному брифингу. Это был Виктор Босенко. В руке у него был не пистолет, а бумажник, набитый деньгами.

Ну-ну, — улыбнулся Грушко, не только икру. Мы получили целую тухлую осетрину.

Позади него омоновцы начали выбивать ноги из-под некоторых мафиози, которые не успели лечь. Босенко остался стоять. Он ухмыльнулся и сделал шаг в сторону Грушко, подальше от своих людей.

Я думаю, здесь произошла какая-то ошибка, — сказал он. Мы думали, что вы мафия.

Этот подходит.' Грушко рассмеялся. Вы думали, что мы мафия.

Саша появился у плеча Грушко, оглядывая проход под потолком холодильной камеры в поисках признаков дальнейшего сопротивления.

Виктор Босенко сделал еще один шаг вперед.

Но, слава богу, вы милиция, — сказал он. Послушайте, офицер, я уверен, что смогу объяснить это к вашему удовольствию. Мы просто бизнесмены, пытающиеся защитить то, что принадлежит нам, вот и все. Он пожал плечами, как будто пытался казаться любезным.

Может быть, мы сможем прийти к какому-нибудь соглашению? Он осторожно опустил руки и, открыв бумажник, вытащил целую пригоршню долларов.

Некоторая компенсация для вас и ваших людей. За ваше время и хлопоты. И поблагодарить вас за вашу защиту. Знаешь, здесь почти пять тысяч долларов. Что до тебя и твоих людей? Может быть, заработок за два года для всех?

Грушко посмотрел на Босенко с растущим недоверием. Затем он выхватил доллары из рук и бросил их в ухмыляющийся рот украинца.

Мне в лицо? — прорычал он. Вы попытаетесь подкупить меня прямо в лицо? Перед всеми моими людьми?

Удар пришелся от пояса Грушко и попал Босенко прямо под челюсть. Когда Босенко упал на землю, Грушко прыгнул вперед, схватил его за лацканы и снова ударил.

Приехав на место, мне показалось, что Саша двигается, чтобы сдержать Грушко. Его предостерегающий крик потонул в более громком звуке выстрела, и Грушко поймал себя на том, что поддерживает человека, который, казалось, держал его. Он обернулся и увидел, как один из людей Босенко убегает через заднюю дверь с пистолетом в руке. Грушко позволил Саше соскользнуть на пол и пошел за ним.

Изо рта Саши текла кровь. Николай опустился на колени и попытался перевернуть друга на живот в коматозном состоянии, чтобы тот не захлебнулся в собственной крови. Саша вздрогнул и взял Николая за руку.

Я же говорил тебе, — прохрипел он. Я же говорил тебе, что эти бронежилеты никуда не годятся.

Потом он конвульсивно дернулся, как будто его ударил небольшой разряд электричества, и умер.

Степан Старовид, Борец, вышел из холодильника на мощеный переулок. Увидев отличительную синюю форму ОМОНовца, он снова выстрелил и попал своему человеку в ногу. Затем он побежал к Екатерингофскому каналу и пристани, где, как он знал, Босенко держал маленькую лодку. Услышав позади себя звук бегущих шагов, он развернулся и сделал пару диких выстрелов. Затвор заблокировался на последнем из них.

Грушко выбрался с улицы и двинулся в сторону украинца.

Борец видел, что это совершенно бесполезно. За мужчиной, в которого он стрелял, стояли бойцы ОМОНа. Но инстинктивно он продолжал пятиться от Грушко к каналу. Он смущенно ухмыльнулся и начал поднимать руки.

Он еще пятился назад, когда Грушко выстрелил в него. Полое острие 45-го калибра попало ему прямо в грудь и отнесло через край канала. Борец был мертв еще до того, как ударился о грязную воду, с таким выражением удивления на его большом, сильном лице, что оно все еще было там, когда на следующий день его положили на секционный стол в Бюро судебно-медицинских экспертиз.

Грушко подошел к краю канала и посмотрел вниз на плавающее тело. Потом плюнул в воду.

Николай встретил его, когда он возвращался к холодильной камере.

Саша? — сказал Грушко.

Николай покачал головой.

Нет, я так и думал.

В холодильной камере омоновцы выстроили всех украинцев к стене и, заснятые Дмитрием, обыскивали их в поисках спрятанного оружия.

Грушко стоял над телом Саши, почти не заботясь о том, что его ноги были окружены развевающимся красным флагом, который был кровью мертвеца. Я подошел к нему, надеясь придумать что-нибудь доброе, чтобы сказать, и, потеряв дар речи от напрасной траты слов, мог только пожимать плечами и качать головой, как какой-нибудь разочарованный пенсионер. Но душа Грушко была сделана из более экстравертного материала. Он сказал это так, как увидел, и, по правде говоря, в то время слова из былины Пушкина «Евгений Онегин» не казались такими трогательными, как сейчас, когда я их вспоминаю:

Буря кончилась, заря бледнеет, на ветке увял цвет; алтарное пламя погасло.

Николай закурил пару сигарет и протянул одну Грушко.

Пойдемте, сэр, — сказал он. Давай пойдем домой. Все кончено.'

Грушко как-то злобно посмотрел на него, и Николай философски пожал плечами.

Ну, во всяком случае, до следующего раза, — добавил он.

Грушко сильно затянулся сигаретой.

Николай Владимирович, — сказал он, — вы читали мой чертов гороскоп.

24

Нина Милюкина не ошиблась с Грушко. Она узнала в нем то, кем он был, человека одной книги, Книги Закона и Морали, как он ее видел, без справедливости, без милосердия. Остерегайтесь человека одной книги. Так я начал эту историю, и теперь я должен объяснить, почему.

Через несколько дней после того, как мы арестовали украинцев, он, должно быть, позвонил Нине и договорился о встрече у могилы Михаила на Волковом кладбище. Я не могу себе представить, что это была ее идея встретиться с ним там. Должно быть, это было частью его замысла. Догадалась ли она, что он хотел ей сказать? Я думаю, она должна была это сделать. Может быть, она даже думала, что Грушко был одним из них. Ведь он был полковником милиции. Но если она и думала так, то быстро разочаровывалась в этой идее.

Он застал ее лежащей на голой земле, покрывающей гроб Михаила Милюкина, кладущей одну-единственную гвоздику. Прежде чем она поняла, что он там, он бросил файл, который принес с собой, рядом с ее цветком. Нина сразу узнала его. Меч и щит, выбитые на желтой обложке папки, пользовались дурной славой. Но она не подняла его. Она смотрела на файл так, словно она обожглась бы, если бы прикоснулась к нему.

Я подумал, что вы, может быть, сами захотите избавиться от этого, — сказал Грушко. Теперь, когда он мертв, кажется, что они больше не нужны тебе.

Они?' — сказала она многозначительно.

О нет, -- сказал Грушко, качая головой, а не я. Я никогда не был частью этого. Он зажег сигарету и наблюдал, как она неохотно наклонилась, чтобы поднять папку.

Знаешь, я не мог понять, почему ты так сдержан с нами. Я имею в виду, мы пытались найти убийц вашего мужа, а вы ничего не сказали. Но, конечно, когда я увидел этот файл, все вдруг стало обретать смысл. Стыд заставляет молчать, не так ли?

Они дали это тебе? — сердито сказала она. Просто так? Я не верю в это.

Я и сам думал так же, — сказал Грушко. Как ты мог это сделать? Как ты могла шпионить за своими друзьями, за собственным мужем?

Сейчас легко об этом спрашивать, — с горечью сказала она. Оглядываясь назад, многие люди могут быть смелыми. Но поверьте, отказать КГБ было не так-то просто». Ее глаза сверкнули. Мне всю жизнь пришлось жить со страхом перед ними. Помню, первое, кого я испугался, это люди, арестовавшие моего отца».

Это хорошая история, — сказал Грушко, — но она не объясняет, как вы у них устроились работать.

Вы прочитали файл, — вздохнула она.

Да, но там сказано, что вы передавали им информацию еще в 1974 году, когда вы еще были студентом. Это долго.'

Они сказали, что у них есть доказательства того, что моя мать была диссиденткой: она регулярно передавала экземпляры запрещенных книг. Думаешь, я позволил бы им отправить и ее? Нина покачала головой. В том, что я сделал, не было ничего необычного. Ты должен знать что.'

Она открыла сумочку и достала пачку сигарет. Она закурила и выкурила без особого удовольствия.

На какое-то время после университета меня оставили в покое. Я никогда не был для них таким полезным. Я не тот человек, который когда-либо запоминает то, что кто-то сказал. Но потом, после того как я вышла замуж за Михаила, они снова связались со мной. Они сказали, что не дадут ему работать, потому что он еврей. Ну разве ты не видишь? Он бы никогда не выдержал этого. Его работа была всей его жизнью. Это были мелочи, ничего важного: иностранных журналистов Михаил знал. Что они говорили. Кого они встретили. Но через год-два Михаил что-то заметил, я думаю. Он никогда ничего не говорил, но я уверен, что он что-то подозревал.

Вот почему он стал скрывать от вас свою работу, не так ли? — сказал Грушко. Это было не потому, что он не хотел, чтобы вы беспокоились о нем. Это потому, что он не был уверен, может ли он доверять тебе или нет.

Понимаете?' она пожала плечами. В каком-то смысле я говорил тебе правду. В конце концов, я действительно ничего не знал.

Что же тогда произошло?

Если Михаил выходил, то не говорил мне, куда идет, с кем встречается. Никто не вернулся в квартиру. Я перестал приносить им большую пользу. Вот они и пошли за самим Михаилом. Они хотели, чтобы он шпионил за английским журналистом, которого подозревали в связях с разведкой. И он сказал им идти к черту. Он сказал, что они могут делать то, что им нравится. Они угрожали всячески. И, конечно же, он испугался. Но Михаил был сильнее меня.

Нет, не сильнее, — сказал Грушко. Просто лучше.

Я не знаю, почему я объясняюсь с тобой, — сказала она. Или почему ты считаешь себя лучше этих ублюдков из КГБ. Неужели у тебя так чисты руки, Грушко?

Я все еще могу смотреть своим друзьям в глаза».

Тогда вам повезло. Вдруг она испугалась. Кто-нибудь еще?

Тебе не о чем беспокоиться, — сказал он, перебивая ее. Есть только ты, я и твоя совесть, если она у тебя есть.

Знаешь, на что я надеюсь? она сказала. Я надеюсь, что однажды ты узнаешь, что кто-то из близких тебя предал. Интересно, будете ли вы тогда более снисходительны?

О, я могу тебя простить, — сказал Грушко, щелкнув пальцами. Просто так. Но он? Он указал на могилу Милюкина. Ну, я думаю, мы никогда не узнаем, не так ли?

Слезы навернулись на фарфорово-голубые глаза Нины.

Ты жестокий ублюдок.

Грушко усмехнулся. Читатель мыслей, а также информатор. Твоим талантам нет конца.

Он оставил ее стоять там.

Газеты пишут, что самоубийство стало политическим оружием. Консерваторы в Съезде народных депутатов поспешили связать крах старой системы и экономические тяжелые времена с увеличением числа самоубийств. По сравнению с 1987 годом он вырос на 10%. Если бы вы были демократом, разве знание этого сделало бы вас менее склонным к самоубийству?

Также говорят, что женщины менее склонны к самоубийству, чем мужчины. Возможно, кто-то должен был сказать Нине Милюкиной. Через несколько часов после встречи с Грушко она выпила целую бутылку крепкого уксуса и умерла. Это был распространенный, хотя и болезненный способ убить себя, если еще можно было найти в магазинах бутылку крепкого уксуса. Когда несколько человек позвонили в 59-е отделение милиции и спросили, где можно купить этот уксус, лейтенант Ходырев был вынужден написать заявление о том, что бутылка старая и несколько лет пролежала в шкафу Нины Милюкиной.

Газеты и телевидение сошлись во мнении, что ее заставило это сделать горе. Конечно, к тому времени я знал другое.

Жара закончилась через пару дней. Прохладный ветерок шевелил листья тополей в Летнем саду, где я гулял, и Санкт-Петербург казался мне самым красивым городом на земле. Это не похоже на тот город, в котором вы бы хотели покончить жизнь самоубийством.

Когда я узнал, что Грушко сказал Нине Милюкиной, я рассердился и сказал ему, что, по моему мнению, он вел себя отвратительно.

С женщиной, которая вот так предала своего мужа? он сказал. Я так не думаю.

Меня предала жена, — сказал я, но это не дает мне права судить ее. Бог знает, может быть, я довел ее до этого.

Это другое, — сказал он. Нина Милюкина была не просто человеком, не выполнившим свой долг жены. Она не справилась со своим человеческим долгом. Она была ложной. Она жила худшей ложью.

Где ты был?' — пренебрежительно сказал я. Вся проклятая страна последние семьдесят лет жила во лжи. Мы должны оставить все это позади, если мы когда-нибудь собираемся сделать что-то лучше. В том числе и Нины Милюкины этого мира.

Чем больше я думал об этом, тем злее становился.

Вы знаете, что вы сделали? Вы сказали то, что Михаил Милюкин намеренно не сказал. Он знал, что она шпионила за ним, но предпочел промолчать. Он считал, что лучше, если она доложит в КГБ о том, что он сделал, чем вообще не будет».

Я печально покачал головой. Ты выбросил ценную жизнь, — сказал я ему. Я надеюсь, ты сможешь жить с этим».

После этого я какое-то время отсутствовал у него на пути, поддерживая связь с Владимиром Возносенским в Генпрокуратуре и занимаясь подготовкой многочисленных дел, которые у нас были против грузин и украинцев. Но на Сашиных похоронах он подошел и на минутку отвел меня в сторону.

Ты был прав, — сказал он. Не было необходимости говорить то, что я сказал. Это было непростительно».

Я был не прав, — сказал я и рассказал ему, как собирался повидаться с Ниной Милюкиной. Но, возможно, мы оба были неправы.

Похоронили Сашу со всеми почестями. Отряд милиции дал салют над его могилой. И горсовет выдал его вдове чек на две тысячи рублей. Это была всего лишь зарплата за четыре месяца.

После похорон некоторые из нас вернулись в дом Николая выпить. Это был не очень вечер. На ранней стадии Николай поднял стакан и сказал «Здоровья», а Грушко сердито посмотрел на него и ответил: «Мы пьем или разговариваем?» Но постепенно, по мере того, как выпивалось больше водки, все немного облегчалось, и Грушко описал, как его дочь, похоже, решила уехать и жить в Америке.

Почему кто-то должен хотеть уехать жить в Америку? он сказал. Вот что я хотел бы знать. Потом многозначительно посмотрел на меня и добавил: «По крайней мере, здесь всегда можно обвинить кого-то другого, когда что-то пойдет не так.

25

Когда моя мечта закончилась, дверь купе с шумом и ветром отворилась, и подошла каретница, чтобы предложить нам чай из своего самовара. Словно чтобы искупить свою жалкую компанию, я заплатил за два бокала и бережно протянул один своему привлекательному спутнику. Затем дверь закрылась, и мы снова остались одни.

Она улыбнулась. Спасибо.'

Откуда ты?' Я спросил ее. На мгновение она замолчала, сложив руки чашечкой вокруг стакана и потягивая дымящийся горячий чай.

Из Москвы. Я балерина. Я был в Кирове, а сейчас возвращаюсь в Большой. А вы?'

Я полицейский. Вкратце я описал свою поездку в Петербург.

Я задумался, не добавить ли, что меня действительно послали в Петербург в рамках негласного расследования, искать какие-либо доказательства коррупции в отделе Грушко. Возможно, об этих вещах лучше не говорить, даже сегодня, когда в правительстве так много честности и открытости. Некоторым людям трудно понять такую работу. Но во всех расследованиях коррупции в полиции вы должны ставить долг выше личных отношений. Как в тот раз, когда мне пришлось притвориться коррумпированным, чтобы заманить в ловушку другого полицейского. Это было неприятно. У мужчины, который потерял работу и попал в тюрьму, были жена и семья. Кроме того, я не нашел никаких доказательств того, что Грушко и его люди были в плену. Отнюдь не. Мне казалось, что Корнилов просто хотел быть совершенно уверенным в том, что его люди вполне честны. Это было понятно. Характер работы Грушко сделал его и его людей уязвимыми для коррупции. Так что у меня не было повода чувствовать себя слишком виноватым. В конце концов, как согласился бы и сам Грушко, честная полиция — единственный способ сломить мафию. Тем не менее, я мог бы пожелать, чтобы между нами была возможность быть более откровенным, хотя, думаю, до последнего Грушко всегда подозревал, кто я такой и что я на самом деле замышляю.

Я пожал плечами. Теперь это я пытался завязать разговор. Я бы сейчас уже ехал обратно в Москву, если бы на моей машине опять не пошла прокладка ГБЦ».

Снова?'

Да, я только что вернул его на дорогу после того, как ушел последний.

Она рассмеялась, покачала головой, и воздух наполнился запахом ее духов, не похожим ни на что, с чем я когда-либо сталкивался раньше. Это очень плохо.

Ну, по крайней мере, я имел возможность встретиться с вами.

О, во мне нет ничего особенно интересного.

Нет? Я должен был подумать, что быть танцором интересно».

Она поморщилась. Тяжелая работа.'

Я люблю балет. Кто-то в главке предлагал достать мне билеты на Киров, но я так и не удосужился съездить».

Если хочешь, я достану тебе билеты, чтобы ты мог прийти ко мне в Большой.

Только один был бы в порядке.

Она достала блокнот и карандаш. Скажи мне свой адрес, и я пришлю тебе его.

Я задумался на минуту. Я всегда мог остаться с матерью и сестрой на несколько дней, но я не мог представить себе, как я мог бы уехать и жить там постоянно, как не мог вернуться к своей жене. Я объяснил, что мы с женой добиваемся развода и что ей лучше отправить билеты в РОВД на Петровке.

Она записала адрес и выглядела обеспокоенной.

Но где ты будешь жить? она спросила.

Я найду то, что ожидаю, — сказал я и сменил тему. Ты женат?'

В разводе.'

Знаешь, — осторожно добавила она, — если ты где-то ищешь, то можешь найти свободную комнату.

Действительно? Нет, я не мог. Но мои мысли уже мчались вперед к чему-то более супружескому. Влюблялись ли когда-нибудь красивые балерины в полицейских вне кино? Я считал более вероятным, что моя глухая дочь станет концертирующей пианисткой. Могу я?

Это не очень хорошее место, — сказала она. Кроме того, было бы удобно иметь рядом полицейского. В конце концов, в наши дни это не очень безопасно. Она показала мне пневматический пистолет, который носила в своей сумочке. Вы знаете, я часто возвращаюсь поздно ночью.

Слушай, ты уверен? Я имею в виду, ты действительно меня не знаешь. Я имею в виду, что могу быть абсолютно кем угодно.

Но она убедила себя в достоинстве своей идеи.

Да, — сказала она задумчиво. Было бы неплохо вернуться домой и узнать, что здесь есть полицейский.

Ну, ты знаешь, что они говорят, — сказал я. Это намного дешевле, чем иметь собаку».

КОНЕЦ


Мартовские фиалки

Филип Керр

*

Берлин, 1936 год.

ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК. Вы заметили, как «Мартовским фиалкам» удалось полностью обогнать ветеранов партии, таких как мы с вами?

ВТОРОЙ МУЖЧИНА: Ты прав. Возможно, если бы Гитлер тоже немного подождал, прежде чем забраться на подножку нацистов, он тоже стал бы фюрером быстрее.

Шварцевый корпус, ноябрь 1935 г.

Глава 1

Странные вещи случаются в темных снах Великого Убеждателя. Сегодня утром на углу Фридрихштрассе и Егерштрассе я увидел двух мужчин из СА, отвинчивавших красную витрину Дер Штюрмер от стены здания. Der Stürmeris — антисемитский журнал, которым руководит главный антиеврейский лидер Рейха Юлиус Штрейхер. Визуальное воздействие этих витрин с их полупорнографическими штриховыми рисунками арийских девиц в сладострастных объятиях длинноносых монстров имеет тенденцию привлекать слабоумного читателя, вызывая у него поверхностное возбуждение. Уважаемые люди не имеют к этому никакого отношения. Так или иначе, двое штурмовиков поместили StnrmerkSsten в кузов своего грузовика рядом с несколькими другими. Они делали свою работу не слишком тщательно, потому что была по крайней мере пара, у которых были разбиты стеклянные крышки.

Часом позже я увидел, как те же двое мужчин убирают еще один из этих StnrmerkSsten с трамвайной остановки перед ратушей. На этот раз я подошел к ним и спросил, что они делают.

«Это для Олимпиады», — сказал один. «Нам приказано снять их всех, чтобы не шокировать иностранных гостей, которые приедут в Берлин на Игры».

По моему опыту, такая чуткость со стороны властей неслыханна.

Я поехал домой на своей машине, это старый черный Hanomag, и переоделся в мой последний хороший костюм: сшитый из светло-серой фланели, он стоил мне 120 марок, когда я купил его три года назад, и качество его становится все более редкость в этой стране; как масло, кофе и мыло, новый шерстяной материал чаще всего является эрзацем. Новый материал вполне пригоден для эксплуатации, но не очень износостойкий и малоэффективный, когда дело доходит до защиты от холода зимой. Или, если уж на то пошло, летом.

Я проверила себя в зеркале в спальне, а затем взяла свою лучшую шляпу.

Это широкополая шляпа из темно-серого фетра, обвязанная черной лентой баратея. Достаточно распространено. Но, как и в гестапо, я ношу свою шляпу не так, как другие мужчины: поля спереди ниже, чем сзади. Это, конечно, скрывает мои глаза, из-за чего людям становится труднее меня узнавать. Этот стиль зародился в берлинской криминальной полиции Крипо, где я его и приобрел.

Я сунул пачку «Мюратти» в карман куртки и, осторожно сунув под мышку кусок розентальского фарфора в подарочной упаковке, вышел.

Свадьба состоялась в церкви Лютера на Денневиц-Платц, к югу от Потсдамского железнодорожного вокзала и в двух шагах от дома родителей невесты. Отец, герр Леманн, работал машинистом на станции Лертер и четыре раза в неделю водил экспресс D-Zug в Гамбург и обратно.

Невеста, Дагмарр, была моей секретаршей, и я понятия не имел, что буду делать без нее. Не то чтобы меня это интересовало: я сама часто подумывала выйти замуж за Дагмарра. Она была хорошенькой и умела меня организовывать, и, как мне кажется, я, как ни странно, любил ее; но тогда в тридцать восемь я был, вероятно, слишком стар для нее, а может быть, просто слишком скучен. Я не очень люблю развлекаться, а Дагмарр была из тех девушек, которые заслужили немного веселья.

Так вот она вышла замуж за этого летчика. И на первый взгляд он был всем, о чем только может мечтать девушка: он был молод, красив и в серо-голубой форме национал-социалистического летного корпуса выглядел воплощением лихого молодого арийского мужчины. Но я был разочарован, когда встретил его на свадебном приеме. Как и большинство членов партии, Иоганнес Бюркель имел вид и вид человека, который действительно относился к себе очень серьезно.

Знакомил Дагмарр. Йоханнес, как и положено, с громким щелчком свел пятки вместе и коротко склонил голову, прежде чем пожать мне руку.

— Поздравляю, — сказал я ему. — Ты очень удачливый парень. Я бы предложил ей выйти за меня замуж, но я не думаю, что выгляжу так же хорошо, как ты в форме.

Я внимательно рассмотрел его униформу: на левом нагрудном кармане у него были серебряные спортивные значки SA и значки пилотов; над этими двумя украшениями был вездесущий значок «Страшный» - партийный значок; а на левой руке у него была повязка со свастикой. — Дагмарр сказал мне, что вы пилот «Люфтганзы», временно прикомандированный к Министерству авиации, но я понятия не имел. Что, по-вашему, он был, Дагмарр?

«Спортивный флаер».

'Да это оно. Спортивный флаер. Ну, я понятия не имел, что вы, ребята, одеты в форму.

Конечно, не нужно было быть детективом, чтобы понять, что «Спортивный летчик» — это один из тех причудливых эвфемизмов Рейха, и что именно этот эвфемизм имел отношение к секретной подготовке летчиков-истребителей.

— Он выглядит великолепно, не так ли? — сказал Дагмарр.

— А ты прекрасно выглядишь, моя дорогая, — покорно проворковал жених.

— Простите за вопрос, Йоханнес, но должны ли теперь быть официально признаны немецкие военно-воздушные силы? Я сказал.

— Летучий корпус, — сказал Бюркель. — Это летучий корпус. Но это был весь его ответ. — А вы, герр Гюнтер, частный детектив, а? Это должно быть интересно.

— Частный сыщик, — поправил я его. «У этого есть свои моменты».

— Какие вещи вы расследуете?

— Почти все, кроме развода. Люди ведут себя забавно, когда их обманывают жены или мужья, или когда обманывают они сами. Однажды меня наняла женщина, чтобы сказать своему мужу, что она собирается уйти от него. Она боялась, что он заткнет ее. Так что я сказал ему, и, что вы знаете, этот сукин сын попытался меня совать. Я провел три недели в больнице Святой Гертрауден с корсетом на шее. Это навсегда прикончило меня с супружеской работой. Сейчас я занимаюсь чем угодно: от страховых расследований до охраны свадебных подарков и поиска пропавших без вести, о которых полиция еще не знает, а также о тех, о которых она знает. Да, это одна из областей моего бизнеса, которая заметно улучшилась с тех пор, как к власти пришли национал-социалисты». Я как можно приветливее улыбнулась и многозначительно пошевелила бровями. «Полагаю, мы все преуспели в национал-социализме, не так ли? Настоящие маленькие мартовские фиалки.

— Вы не должны обращать внимания на Бернхарда, — сказал Дагмарр. — У него странное чувство юмора. Я бы сказал больше, но оркестр заиграл, и Дагмарр благоразумно вывел Бюркеля на танцпол, где им горячо аплодировали.

Устав от предложенного секта, я пошел в бар в поисках настоящего напитка. Я заказал «Бок» и «Кларес чейзер» — порцию прозрачного, бесцветного алкоголя на основе картофеля, который мне очень нравится, выпил их довольно быстро и заказал еще раз.

— Жажда работы, свадьбы, — сказал маленький человечек рядом со мной: это был отец Дагмарра. Он повернулся спиной к бару и с гордостью посмотрел на дочь. — Выглядит достойно, не так ли, герр Гюнтер?

— Не знаю, что я буду делать без нее, — сказал я. — Возможно, ты сможешь убедить ее передумать и остаться со мной. Я уверен, что они должны нуждаться в деньгах. Молодым парам всегда нужны деньги, когда они впервые женятся».

Герр Леманн покачал головой. «Боюсь, есть только один вид труда, для которого Йоханнес и его национал-социалистическое правительство считают женщину подходящей, и это тот вид труда, который она выполняет по истечении девятимесячного срока». Он закурил трубку и философски затянулся. — В любом случае, — сказал он. — Я полагаю, они будут подавать заявку на получение одного из этих имперских кредитов на брак, и это помешает ей работать, не так ли?

— Да, я полагаю, вы правы, — сказал я и опустил преследователь. Я увидел, как его лицо говорило, что он никогда не ставил на мне клеймо пьяного, и сказал: «Не позволяйте этим вещам обмануть вас, герр Леманн. Я просто использую его как жидкость для полоскания рта, только я чертовски ленив, чтобы выплевывать эту дрянь». Он усмехнулся, хлопнул меня по спине и заказал нам два больших. Мы выпили, и я спросил его, куда счастливая парочка едет на своем блеске.

— К Рейну, — сказал он. «Висбаден. Мы с фрау Леманн отправились в К/нигштайн за нашим. Это прекрасная часть мира. Впрочем, он вернулся ненадолго, а затем отправился в какое-то путешествие «Сила через радость», любезно предоставленное Имперской службой труда.

'Ой? Куда?'

«Средиземноморский».

— Вы верите в это?

Старик нахмурился. — Нет, — мрачно сказал он. «Я не говорил об этом Дагмарру, но я полагаю, что он уехал в Испанию».

«и война».

— И война, да. Муссолини помог Франко, так что Гитлер не пропустит веселье, не так ли? Он не будет счастлив, пока не втянет нас в новую кровавую войну.

После этого мы выпили еще немного, а позже я обнаружил, что танцую с хорошенькой покупательницей чулок из универмага Грюнфельда. Ее звали Карола, и я уговорил ее уйти со мной, и мы отправились к Дагмарру и Бюркелю, чтобы пожелать им удачи. Было довольно странно, подумал я, что Бюркель выбрал именно этот момент, чтобы сослаться на мой военный послужной список.

— Дагмарр сказал мне, что вы были на турецком фронте. Интересно, он немного беспокоился о поездке в Испанию? — И что вы получили Железный крест.

Я пожал плечами. — Только второй класс. Вот оно что, подумал я; флаер жаждал славы.

— Тем не менее, — сказал он, — Железный крест. Железный крест фюрера был второй степени.

— Ну, я не могу говорить за него, но, по моим собственным воспоминаниям, если солдат был честным, сравнительно честным и служил на фронте, то к концу войны было действительно довольно легко собрать второй разряд. Вы знаете, большинство медалей первой степени вручались мужчинам на кладбищах. Я получил свой Железный крест за то, что не попал в беду. Я был теплым к моей теме. — Кто знает, — сказал я.

— Если что-то пойдет не так, ты можешь собрать его сам. Она бы хорошо смотрелась на такой красивой тунике.

Мышцы худощавого молодого лица Бюркеля напряглись. Он наклонился вперед и уловил запах моего дыхания.

— Ты пьян, — сказал он.

— Си, — сказал я. Пошатываясь на ногах, я отвернулся. — Adios, hombre.

Глава 2

Было уже поздно, уже час ночи, когда я, наконец, поехал обратно в свою квартиру на Траутенауштрассе, что в Вильмерсдорфе, скромном районе, но все же намного лучше, чем Веддинг, район Берлина, в котором я вырос. Сама улица проходит на северо-восток от Гунцельштрассе мимо Никольсбургер-плац, где посреди площади находится живописный фонтан. Я жил, не испытывая дискомфорта, в конце Прагер Платц.

Стыдясь себя за то, что дразнил Бюркеля в присутствии Дагмарра, и за те вольности, которые я позволил себе с Каролой, скупщицей чулок в Тиргартене возле пруда с золотыми рыбками, я сел в машину и задумчиво выкурил сигарету. Я должен был признаться себе, что свадьба Дагмарра произвела на меня большее впечатление, чем я думал раньше. Я мог видеть, что ничего не получится, если размышлять об этом. Я не думал, что смогу забыть ее, но был уверен, что смогу найти множество способов отвлечься от нее.

Только выйдя из машины, я заметил большой темно-синий кабриолет «Мерседес», припаркованный метрах в двадцати дальше по улице, и двух мужчин, которые, опираясь на него, кого-то ждали. Я приготовился, когда один из мужчин бросил сигарету и быстро подошел ко мне. Когда он подошел ближе, я увидел, что он слишком ухожен для гестаповца, а другой был одет в шоферскую форму, хотя в леопардовом трико и в мюзик-холле тяжелоатлета ему было бы гораздо удобнее. строить.

Его менее чем осторожное присутствие придавало хорошо одетому и молодому человеку очевидную уверенность.

— Наследник Гюнтер? Вы герр Бернхард Гюнтер? Он остановился передо мной, и я бросила на него свой самый жесткий взгляд, такой, что заставил бы медведя моргнуть: мне плевать на людей, которые домогаются меня возле моего дома в час ночи.

— Я его брат. Его сейчас нет в городе. Мужчина широко улыбнулся. Он не купился на это.

— Герр Гюнтер, частный сыщик? Мой работодатель хотел бы поговорить с вами. Он указал на большой «мерседес». — Он ждет в машине. Я говорил с консьержкой, и она сказала мне, что вас ждут сегодня вечером. Это было три часа назад, так что вы можете видеть, что мы ждали довольно долго. Это действительно очень срочно.

Я поднял запястье и посмотрел на часы.

«Друг, сейчас 1.40 утра, так что, что бы ты там ни продавал, меня это не интересует. Я устал, я пьян и хочу лечь спать. У меня есть контора на Александерплац, так что сделайте мне одолжение и оставьте ее до завтра.

Молодой человек, приятный, свеженький парень с петличкой, преградил мне дорогу. — Это не может ждать до завтра, — сказал он, а затем обаятельно улыбнулся.

— Пожалуйста, поговорите с ним, одну минутку, умоляю вас.

— Говорить с кем? — прорычал я, глядя на машину.

— Вот его карточка. Он передал его, и я тупо уставился на него, как будто это был выигрышный лотерейный билет. Он наклонился и прочитал его для меня вверх ногами. — Доктор Фриц Шемм, немецкий юрист, «Шемм и Шелленберг», Унтер-ден-Линден, дом 67. Хороший адрес.

— Конечно, — сказал я. — Но адвокат в это время ночи и из такой шикарной фирмы? Вы, должно быть, думаете, что я верю в фей. Но я все равно последовал за ним до машины. Шофер открыл дверь. Поставив одну ногу на подножку, я заглянул внутрь. Человек, пахнущий одеколоном, наклонился вперед, его черты были скрыты в тени, и когда он говорил, его голос был холодным и негостеприимным, как будто кто-то натягивает унитаз.

— Вы Гюнтер, детектив?

«Правильно, — сказал я, — и вы, должно быть, — я сделал вид, что прочитал его визитную карточку, — доктор Фриц Шемм, немецкий юрист». Я произнес слово «немец» с нарочито саркастическим акцентом. Я всегда ненавидел это на визитных карточках и вывесках из-за намека на расовую респектабельность; и тем более теперь, что по крайней мере для адвокатов это совершенно лишнее, так как евреям и так запрещено заниматься адвокатской практикой. Я бы назвал себя «немецким частным сыщиком» не более, чем я бы назвал себя «лютеранским частным сыщиком», или «антиобщественным частным сыщиком», или «овдовевшим частным сыщиком», даже если я являюсь или когда-то был, все это (сейчас меня редко можно увидеть в церкви). Это правда, что многие мои клиенты - евреи.

Их бизнес очень прибыльный (они платят с ног на голову), и это всегда одни и те же пропавшие без вести. Результаты почти такие же: тело, сброшенное в Ландвер-канал любезно предоставленное гестапо или СА; одинокое самоубийство в лодке на Ванзее; или имя в полицейском списке заключенных, отправленных в КЗ, концлагерь. Так что этот адвокат, этот немецкий юрист, мне сразу не понравился.

Я сказал: «Послушайте, герр доктор, как я только что говорил вашему мальчику, я устал и выпил достаточно, чтобы забыть, что у меня есть управляющий банком, который беспокоится о моем благополучии». Шемм полез в карман пиджака, а я даже не пошевелился, что показывает, насколько я был синим. Так как он только достал свой бумажник.

«Я навел справки о вас, и мне сообщили, что вы предлагаете надежные услуги. Ты мне нужен сейчас на пару часов, за которые я заплачу тебе 200

Рейхсмарки: деньги на неделю. Он положил бумажник на колено и нащупал на штанину два голубых значка. Это было нелегко, так как у него была только одна рука. — А потом Ульрих отвезет вас домой.

Я взял записи. — Черт, — сказал я, — я только собирался лечь и уснуть. Я могу сделать это в любое время». Я опустил голову и шагнул в машину. — Пошли, Ульрих.

Хлопнула дверь, и Ульрих забрался на водительское сиденье вместе с Фрешфейсом. Мы направились на запад.

'Куда мы идем?' Я сказал.

— Всему свое время, герр Гюнтер, — сказал он. — Угощайтесь выпивкой или сигаретой. Он открыл бар с коктейлями, выглядевший так, будто его только что спасли с «Титаника», и достал коробку из-под сигарет. — Это американцы.

Я сказал «да» курению, но «нет» выпивке: когда люди так же готовы расстаться с 200 марками, как доктор Шемм, стоит поберечь свое остроумие.

— Не будете ли вы так любезны зажечь меня, пожалуйста? — сказал Шемм, зажимая сигарету между губ. «Спички — это единственное, с чем я не могу справиться. Я потерял руку с Людендорфом при взятии крепости Льеж. Вы видели какую-нибудь действующую службу? Голос был привередливый, даже учтивый: мягкий и медленный, с легкой ноткой жестокости. Такой голос, подумал я, может привести вас к тому, что вы довольно хорошо уличите себя, спасибо. Такой голос был бы хорош для его обладателя, если бы он работал на гестапо. Я закурил наши сигареты и откинулся на большое сиденье «мерседеса».

— Да, я был в Турции. Господи, вдруг так много людей заинтересовались моим военным послужным списком, что я подумал, не лучше ли мне подать заявление на получение значка «Старые товарищи». Я выглянул в окно и увидел, что мы едем к Грюневальду, лесному участку, который лежит на западной стороне города, недалеко от реки Хафель.

— По заказу?

'Сержант.' Я услышал его улыбку.

— Я был майором, — сказал он, и это меня твердо поставили на место. — А после войны вы стали полицейским?

— Нет, не сразу. Какое-то время я был государственным служащим, но терпеть не мог рутины. Я не служил в армии до 1922 года».

— А когда вы уехали?

— Послушайте, герр доктор, я не помню, чтобы вы давали мне присягу, когда я садился в машину.

— Мне очень жаль, — сказал он. -- Мне просто любопытно было узнать, ушли ли вы по собственной воле или...

— Или толкнули? У тебя много лба, когда ты спрашиваешь меня об этом, Шемм.

'Есть я?' — невинно сказал он.

— Но я отвечу на твой вопрос. Я ушел. Осмелюсь предположить, что если бы я подождал достаточно долго, они бы отсеяли меня, как и всех остальных. Я не национал-социалист, но я и не грёбаный Кози; Я не люблю большевизм так же, как и партия, или, по крайней мере, я так думаю. Но этого недостаточно для современного крипо или сипо, или как там это сейчас называется. В их книге, если вы не за это, вы должны быть против этого.

— Итак, вы, криминальный инспектор, покинули Крипо, — он сделал паузу, а затем добавил с притворным удивлением, — чтобы стать домашним детективом в отеле «Адлон».

«Ты очень милый, — усмехнулся я, — задаешь мне все эти вопросы, когда уже знаешь ответы».

«Мой клиент любит знать о людях, которые на него работают», — самодовольно сказал он.

— Я еще не взялся за дело. Может быть, я выключу звук, чтобы увидеть твое лицо.

'Может быть. Но ты был бы дураком. В Берлине дюжина таких, как вы, частных сыщиков.

Он назвал мою профессию с большим отвращением.

— Так почему меня выбрали?

— Вы уже работали на моего клиента, косвенно. Пару лет назад вы проводили страховое расследование для страховой компании Germania Life Assurance Company, основным акционером которой является мой клиент. Пока крипо еще свистели в темноте, вам удалось вернуть несколько украденных облигаций.

'Я запомню это.' И у меня были на это веские причины. Это было одно из моих первых дел после того, как я покинул Адлон и стал частным сыщиком. Я сказал: «Мне повезло».

«Никогда не недооценивайте удачу, — напыщенно сказал Шемм. Конечно, подумал я: просто посмотрите на фюрера.

К этому времени мы уже были на окраине Грюнвальдского леса в Далеме, где проживали самые богатые и влиятельные люди страны, такие как Риббентропы. Мы подъехали к огромным кованым воротам, которые висели между массивными стенами, и Фрешфейсу пришлось выпрыгнуть, чтобы открыть их. Ульрих проехал дальше.

— Езжайте, — приказал Шемм. «Не ждите. Мы и так достаточно опоздали. Мы ехали по аллее деревьев минут пять, прежде чем оказались на широком дворе, усыпанном гравием, вокруг которого с трех сторон располагались длинное центральное здание и два флигеля, составлявшие дом. Ульрих остановился возле небольшого фонтана и выпрыгнул наружу, чтобы открыть двери. Мы вышли.

Вокруг двора располагалась амбулатория с крышей, поддерживаемой толстыми балками и деревянными колоннами, которую патрулировал человек с парой злобных доберманов. Света было немного, если не считать каретного фонаря у парадной двери, но, насколько я мог видеть, дом был белым, со стенами из гравия, а глубокая мансардная крыша была размером с приличную гостиницу, которую я не мог понять. предоставлять.

Где-то на деревьях за домом павлин звал на помощь.

Ближе к двери я впервые внимательно посмотрел на доктора. Я полагаю, он был довольно красивым мужчиной. Поскольку ему было по меньшей мере пятьдесят, я полагаю, вы бы сказали, что он был знатного вида. Он был выше, чем казался, когда сидел на заднем сиденье машины, и одевался щепетильно, но с полным пренебрежением к моде. На нем был жесткий воротничок, которым можно было разрезать буханку, костюм в тонкую полоску светло-серого оттенка, кремовый жилет и гетры; его единственная рука была в серой лайковой перчатке, а на аккуратно остриженной квадратной седой голове он носил большую серую шляпу с полями, которые окружали высокую, хорошо сложенную макушку, как замковый ров. Он был похож на старый доспех.

Он подвел меня к большой двери из красного дерева, которая распахнулась, и я увидел дворецкого с пепельным лицом, который стоял в стороне, когда мы переступили порог и вошли в широкий холл. Это был такой зал, в котором вы чувствовали себя счастливыми, просто пройдя через дверь. Два лестничных пролета с блестящими белыми перилами вели на верхние этажи, а на потолке висела люстра, которая была больше церковного колокола и безвкуснее сережек стриптизерши. Я сделал мысленную пометку поднять свои гонорары.

Дворецкий, который был арабом, важно поклонился и попросил мою шляпу.

— Я подержу его, если вы не возражаете, — сказал я, пропуская сквозь пальцы края. — Это поможет мне держать руки подальше от серебра.

— Как пожелаете, сэр.

Шемм вручил дворецкому свою шляпу, как бы рожденному в поместье. Может быть, он и был, но я всегда предполагаю, что адвокаты пришли к своему богатству и положению из-за жадности и гнусных средств: я еще не встречал ни одного, которому я мог бы доверять. Перчатку он аккуратно снял, сгибая пальцы почти в два сустава, и опустил ее в шляпу. Затем он поправил галстук и попросил дворецкого объявить нас.

Мы ждали в библиотеке. По меркам «Бисмарка» или «Гинденбурга» он был невелик, и между столом размером с Рейхстаг и дверью не могло разместиться больше шести автомобилей. Он был украшен в стиле раннего Лоэнгрина, с его большими балками, гранитным камином, в котором тихо потрескивало полено, и настенным оружием. Там было много книг, тех, что покупают метражом: множество немецких поэтов, философов и юристов, с которыми я могу претендовать на некоторое знакомство, но только как названия улиц, кафе и баров.

Я прошелся по комнате. — Если я не вернусь через пять минут, пошлите поисковую группу.

Шемм вздохнул и сел на один из двух кожаных диванов, стоящих под прямым углом к огню. Он взял с полки журнал и сделал вид, что читает. — Эти домики не вызывают у тебя клаустрофобии? Шемм раздраженно вздохнул, как старая дева-тетушка, уловившая запах джина изо рта пастора.

— Садитесь, герр Гюнтер, — сказал он.

Я проигнорировал его. Перебирая две сотни в кармане брюк, чтобы не заснуть, я подошел к столу и взглянул на его зелено-кожаную поверхность.

Был экземпляр «Берлинер Тагеблатт», хорошо прочитанный, и пара очков-полумесяцев; ручка; тяжелая латунная пепельница с окурком хорошо пожеванной сигары и рядом с ним коробка гавайской черной мудрости, из которой она была взята; стопка корреспонденции и несколько фотографий в серебряных рамках. Я взглянул на Шемма, который ругал свой журнал и свои веки, а затем взял одну из фотографий в рамке. Она была смуглая и хорошенькая, с полной фигурой, именно такими они мне нравятся, хотя я мог сказать, что мой послеобеденный разговор может вызвать у нее сопротивление: об этом мне сказал ее выпускной халат.

— Она красивая, тебе не кажется? — раздался голос со стороны двери библиотеки и заставил Шемма встать с дивана. Это был певучий голос с легким берлинским акцентом. Я повернулся лицом к его владельцу и обнаружил, что смотрю на человека ничтожного роста. Лицо его было румяным и одутловатым, и в нем было что-то такое унылое, что я почти не узнал его. Пока Шемм кланялся, я пробормотал что-то комплиментарное в адрес девушки на фотографии.

— Господин Сикс, — сказал Шемм более подобострастно, чем наложница султана, — позвольте представить вам герра Бернхарда Гюнтера. Он повернулся ко мне, и его голос изменился в соответствии с моим низким банковским счетом. — Это герр доктор Герман Сикс. Забавно, подумал я, как это бывает, что в более высоких кругах все чертовы доктора.

Я пожал ему руку и обнаружил, что она держится неудобно долго, пока глаза моего нового клиента смотрели мне в лицо. У вас много клиентов, которые так поступают: они считают себя судьями характера человека, и ведь они не станут раскрывать свои неловкие маленькие проблемы человеку, который выглядит хитрым и нечестным: так что мне повезло, что я получил вид человека, который является устойчивым и надежным. Во всяком случае, насчет глаз нового клиента: они были голубые, большие и выпуклые, и в них был какой-то странный водянистый блеск, как будто он только что вышел из облака горчичного газа. С некоторым потрясением до меня дошло, что мужчина плакал.

Шестая отпустила мою руку и взяла фотографию, которую я только что рассматривал. Он смотрел на него несколько секунд, а затем глубоко вздохнул.

«Она была моей дочерью», — сказал он, сердце у него перекатывалось через горло. Я терпеливо кивнул. Он положил фотографию на стол лицевой стороной вниз и откинул свои седые волосы на лоб по-монашески. — Был, потому что она мертва.

— Прости, — серьезно сказал я.

— Не должно быть, — сказал он. — Потому что, если бы она была жива, у тебя не было бы здесь возможности заработать много денег. Я прислушался: он говорил на моем языке.

— Видите ли, ее убили. Он сделал паузу для драматического эффекта: клиенты часто так делают, но этот был хорош.

— Убит, — тупо повторил я.

«Убит». Он подергал одно из своих болтающихся слоновьих ушей, прежде чем сунуть скрюченные руки в карманы бесформенного темно-синего костюма. Я не мог не заметить, что манжеты его рубашки потрепаны и испачканы. Я никогда раньше не встречал сталелитейного миллионера (я слышал о Германе Зиксе, он был одним из крупнейших промышленников Рура), но это показалось мне странным. Он покачивался на носочках, и я взглянул на его туфли. По обуви клиента можно многое сказать. Это единственное, что я почерпнул из Шерлока Холмса. Шесть были готовы к зимней помощи, это Национал-социалистическая организация народного благосостояния, куда вы отправляете всю свою старую одежду. Но немецкая обувь все равно не очень хороша.

Эрзац-кожа похож на картон; точно так же, как мясо, и кофе, и масло, и ткань. Но, возвращаясь к герру Шестому, я не отметил, что он был настолько поражен горем, что спал в своей одежде. Нет; Я решил, что он был одним из тех эксцентричных миллионеров, о которых вы иногда читаете в газетах: они ничего ни на что не тратят, и именно так они в первую очередь становятся богатыми.

— Ее хладнокровно застрелили, — с горечью сказал он. Я видел, что нам предстоит долгая ночь. Я достал сигареты.

— Не возражаете, если я закурю? Я спросил. Казалось, он пришел в себя.

— Извините меня, герр Гюнтер, — вздохнул он. — Я забываю свои манеры. Хочешь выпить или что-нибудь в этом роде? «Или что-то» звучало просто прекрасно, возможно, как хороший плакат с балдахином, но вместо этого я попросил мокко. — Фриц?

Шемм заерзал на большом диване. — Спасибо, просто стакан воды, — смиренно сказал он. Шестая потянула за веревку звонка, а затем выбрала из коробки на столе толстую черную сигару. Он провел меня к креслу, и я плюхнулась на другой диван, напротив Шемма. Шестая взяла свечу и направила ее на пламя. Затем он закурил сигару и сел рядом с человеком в сером. За его спиной открылась дверь библиотеки, и в комнату вошел молодой человек лет тридцати пяти. Пара очков без оправы, старательно надетых на кончик широкого, почти негроидного носа, противоречила его спортивному телосложению. Он сорвал их, неловко посмотрел на меня, а затем на своего работодателя.

— Вы хотите, чтобы я присутствовал на этом собрании, герр Сикс? он сказал. Его акцент был смутно франкфуртским.

— Нет, все в порядке, Ялмар, — сказал Шестой. — Ты иди спать, там хороший парень. Возможно, вы попросите Фарраджа принести нам мокко и стакан воды, как обычно.

— Гм, немедленно, герр Сикс. Он снова посмотрел на меня, и я не мог понять, было ли мое присутствие там источником досады для него или нет, поэтому я сделал мысленную пометку поговорить с ним, когда у меня будет возможность.

— Есть еще кое-что, — сказал Шестой, поворачиваясь на диване. — Пожалуйста, напомни мне завтра первым делом обсудить с тобой приготовления к похоронам. Я хочу, чтобы ты присмотрел за вещами, пока меня нет.

— Очень хорошо, герр Сикс, — и с этими словами он пожелал нам спокойной ночи и ушел.

— Итак, герр Гюнтер, — сказал Шестой, когда дверь закрылась. Он говорил с Черной Мудростью, застрявшей в уголке его рта, так что он был похож на ярмарочного зазывалы и звучал как ребенок с конфетой. «Я должен извиниться за то, что привел вас сюда в этот неземной час; тем не менее, я занятой человек.

Самое главное, вы должны понять, что я также очень скрытный человек.

— Тем не менее, герр Сикс, — сказал я, — я, должно быть, слышал о вас.

— Это очень вероятно. В моем положении я должен быть покровителем многих дел и спонсором многих благотворительных организаций, вы знаете, о чем я говорю. У богатства есть свои обязательства.

Как и туалет на улице, подумал я. Предвидя то, что произойдет, я зевнул внутри себя. Но я сказал: «Конечно, я могу в это поверить», с таким видом понимания, что это заставило его немного поколебаться, прежде чем продолжить заезженные фразы, которые я уже столько раз слышал.

«Потребность в осмотрительности»; и «нежелание втягивать власти в свои дела»; и «полное соблюдение конфиденциальности» и т. д. и т. п. В этом суть моей работы. Люди всегда говорят вам, как вести свое дело, как будто они не совсем доверяют вам, как будто вам придется улучшить свои стандарты, чтобы работать на них.

«Если бы я мог лучше зарабатывать не таким уж частным сыщиком, я бы уже давно попробовал», — сказал я ему. — Но в моей сфере бизнеса болтливость вредна для бизнеса. Ходили слухи, и одна-две хорошо зарекомендовавшие себя страховые компании и юридические практики, которых я могу назвать постоянными клиентами, ушли в другое место. Послушайте, я знаю, что вы меня проверили, так что давайте приступим к делу, хорошо? Что интересно в отношении богатых, так это то, что им нравится, когда им говорят, где выйти. Они путают это с честностью. Шестая одобрительно кивнула.

В этот момент дворецкий плавно вошел в комнату, как резиновое колесо по вощеному полу, и, слегка пахнущий потом и чем-то острым, подал кофе, воду и бренди своему хозяину с пустым видом человека, который меняет свое мнение. беруши шесть раз в день. Я потягивал кофе и размышлял о том, что мог бы сказать Шестой, что моя девяностолетняя бабушка сбежала с фюрером, а дворецкий продолжал бы подавать напитки, даже не пошевелив волосяным фолликулом. Когда он вышел из комнаты, клянусь, я почти ничего не заметил.

«Фотография, на которую вы смотрели, была сделана всего несколько лет назад, на выпускном моей дочери. Впоследствии она стала школьной учительницей в гимназии Арндта в Берлине-Далеме». Я нашел ручку и приготовился делать пометки на обратной стороне свадебного приглашения Дагмарра. «Нет, — сказал он, — пожалуйста, не делайте записей, просто слушайте». По завершении этой встречи герр Шемм предоставит вам полное досье с информацией.

«Вообще-то она была неплохой школьной учительницей, хотя должен быть честным и сказать вам, что я мог бы желать, чтобы она занималась чем-то другим в своей жизни. Грета, да, я забыл сказать вам, как ее зовут. У Греты был самый красивый певческий голос, и я хотел, чтобы она занялась профессиональным вокалом. Но в 1930 году она вышла замуж за молодого юриста, прикомандированного к берлинскому провинциальному суду. Его звали Пауль Пфарр.

'Был?' Я сказал. Мое прерывание снова вызвало у него глубокий вздох.

'Да. Я должен был упомянуть об этом. Боюсь, он тоже мертв.

— Значит, два убийства, — сказал я.

— Да, — сказал он неловко. «Два убийства». Он достал бумажник и снимок.

«Это было сделано на их свадьбе».

Из него было нечего сказать, кроме того, что, как и большинство светских свадебных приемов, он проходил в отеле «Адлон». Я узнал характерную пагоду Шепчущего фонтана с резными слонами из Сада Гете Адлона. Я подавил настоящую зевоту. Это была не очень удачная фотография, а у меня было более чем достаточно свадеб за полтора дня. Я вернул его.

— Прекрасная пара, — сказал я, зажигая еще одну «Муратти». Черная сигара Шестой бездымно лежала на круглой медной пепельнице.

Грета преподавала до 1934 года, когда, как и многие другие женщины, она потеряла работу из-за общей дискриминации со стороны правительства в отношении работающих женщин при трудоустройстве. Тем временем Пол устроился на работу в Министерство внутренних дел.

Вскоре после этого умерла моя первая жена Лиза, и Грета впала в сильную депрессию.

Она начала пить и поздно гулять. Но всего несколько недель назад она снова казалась прежней. Шестая угрюмо посмотрела на свой бренди, а затем залпом опрокинула его обратно. «Однако три ночи назад Пол и Грета погибли в пожаре в своем доме в Лихтерфельде-Осте. Но прежде чем дом загорелся, в каждого из них выстрелили по нескольку раз, а сейф был разграблен.

— Есть идеи, что было в сейфе?

«Я сказал парням из Крипо, что понятия не имею, что там содержится».

Я прочитал между строк и сказал: «Что было не совсем так, верно?»

«Я понятия не имею о большей части содержимого сейфа. Однако был один пункт, о котором я знал и не сообщил им».

— Зачем вы это сделали, герр Сикс?

— Потому что я бы предпочел, чтобы они не знали.

'И я?'

«Предмет, о котором идет речь, дает вам отличный шанс выследить убийцу раньше полиции».

— И что тогда? Я надеялся, что он не планирует какую-то частную казнь, потому что мне было не до борьбы со своей совестью, особенно когда речь шла о больших деньгах.

«Прежде чем отдать убийцу в руки властей, вы вернете мое имущество. Ни в коем случае они не должны получить его в свои руки.

— О чем именно мы говорим?

Шестая задумчиво сложил руки, затем снова развел их, а затем укутался руками, как накидка тусовщицы. Он вопросительно посмотрел на меня.

— Конфиденциально, конечно, — прорычал я.

— Драгоценности, — сказал он. — Видите ли, герр Гюнтер, моя дочь умерла, не оставив завещания, и без завещания все ее имущество переходит в собственность ее мужа. Пауль составил завещание, оставив все Рейху. Он покачал головой. — Вы можете поверить в такую глупость, герр Гюнтер? Он оставил все. Все. Едва ли можно поверить в это.

— Тогда он был патриотом.

Шестая не уловила иронии в моем замечании. Он фыркнул с насмешкой. «Мой дорогой герр Гюнтер, он был национал-социалистом. Эти люди думают, что они первые люди, которые когда-либо любили Отечество». Он мрачно улыбнулся. 'Я люблю свою страну. И нет никого, кто дает больше, чем я. Но я просто не могу вынести мысли о том, что Рейх будет еще больше обогащаться за мой счет. Вы понимаете меня?

'Я так думаю.'

«Не только это, но и драгоценности принадлежали ее матери, так что помимо их внутренней ценности, которая, я могу вам сказать, значительна, они также имеют некоторую сентиментальную ценность».

— Сколько они стоят?

Шемм пошевелился, чтобы привести некоторые факты и цифры. — Думаю, я могу чем-то помочь, герр Сикс, — сказал он, копаясь в портфеле, лежавшем у его ног, и доставая желтовато-коричневую папку, которую клал на коврик между двумя диванами. — У меня здесь последние страховые оценки, а также несколько фотографий. Он поднял лист бумаги и прочел итоговую цифру с таким же выражением, как если бы это была сумма его ежемесячного газетного счета. — Семьсот пятьдесят тысяч рейхсмарок. Я невольно свистнул. Шемм поморщился и протянул мне несколько фотографий. Я видел камни покрупнее, но только на фотографиях пирамид. Шесть занялись описанием своей истории.

«В 1925 году мировой ювелирный рынок наводнили драгоценные камни, проданные русскими изгнанниками или выставленные на продажу большевиками, обнаружившими клад, замурованный во дворце князя Юсупова, мужа племянницы царя. В том же году я приобрела в Швейцарии несколько украшений: брошь, браслет и, самое ценное, колье с бриллиантовой цангой, состоящее из двадцати бриллиантов. Он был изготовлен Cartier и весит более ста карат. Само собой разумеется, герр Гюнтер, что избавиться от такой штуки будет нелегко.

— Нет, правда. Это может показаться циничным с моей стороны, но сентиментальная ценность драгоценностей теперь выглядела совершенно незначительной по сравнению с их денежной стоимостью. — Расскажите мне о сейфе.

— Я заплатил за это, — сказал Шестой. — Так же, как я заплатил за дом. У Пола не было больших денег. Когда умерла мать Крита, я отдал ей драгоценности и в то же время установил сейф, чтобы она могла хранить их там, когда их нет в сейфе банка».

— Значит, она носила их совсем недавно?

'Да. Она сопровождала меня и мою жену на бал всего за несколько ночей до того, как ее убили.

— Что это был за сейф?

«Чулокингер. Настенный кодовый замок.

— А кто знал комбинацию?

— Моя дочь и Пол, конечно. У них не было секретов друг от друга, и я полагаю, что у него были некоторые документы, связанные с его работой там.

'Никто другой?'

'Нет. Даже не я.'

— Вы знаете, как был вскрыт сейф, была ли использована взрывчатка?

«Я считаю, что взрывчатка не использовалась».

— Тогда щелкунчик.

— Как это?

«Профессиональный взломщик сейфов. Имейте в виду, это должен быть кто-то очень хороший, чтобы разгадать эту загадку. Шестая наклонилась вперед на диване.

«Возможно, — сказал он, — вор заставил Грету или Пола открыть его, а затем приказал им вернуться в постель и застрелил их обоих». А потом поджег дом, чтобы замести следы и сбить с толку полицию».

— Да, это возможно, — признал я. Я потер идеально круглый участок гладкой кожи на своем обычно щетинистом лице: это место, где меня укусил комар, когда я был в Турции, и с тех пор мне никогда не приходилось его брить. Но довольно часто ловлю себя на том, что потираю его, когда мне что-то не по себе. И если есть одна вещь, которая гарантированно заставит меня чувствовать себя неловко, так это клиент, играющий в детектива. Я не исключал того, что, по его предположению, могло произойти, но настала моя очередь изображать из себя эксперта: «Возможно, но грязно», — сказал я. «Я не могу придумать лучшего способа поднять тревогу, чем создать свой собственный Рейхстаг. Играть в Ван дер Люббе и поджечь это место не похоже на то, что сделал бы профессиональный вор, но и убийство тоже. Конечно, в этом было много дыр: я понятия не имел, что это был профессионал; не только это, но, по моему опыту, редко когда профессиональная работа связана с убийством. Я просто хотел услышать свой собственный голос для разнообразия.

— Кто бы знал, что у нее в сейфе драгоценности? Я спросил.

— Я, — сказал Шестой. — Грета никому бы не сказала. Не знаю, был ли у Пола.

— А у кого-нибудь из них были враги?

«Я не могу отвечать за Пола, — сказал он, — но я уверен, что у Греты не было врагов в мире». Хотя я мог принять возможность того, что папина маленькая дочка всегда чистит зубы и молится по ночам, мне было трудно игнорировать то, как туманно Шестая говорила о своем зяте. Из-за этого во второй раз он не был уверен в том, что сделал бы Пол.

'А вы?' Я сказал. — У такого богатого и могущественного человека, как вы, должно быть немало врагов. Он кивнул. «Есть ли кто-нибудь, кто мог бы ненавидеть вас настолько сильно, чтобы захотеть отомстить вам через вашу дочь?»

Он снова зажег свою Черную Мудрость, затянулся, а затем отвел ее от себя между кончиками пальцев. «Враги — неизбежное следствие большого богатства, герр Гюнтер, — сказал он мне. — Но я говорю о конкурентах по бизнесу, а не о гангстерах. Я не думаю, что кто-то из них был бы способен на что-то столь хладнокровное. Он встал и пошел к огню. Большой медной кочергой он энергично ударил по бревну, которое грозило вывалиться из решетки. Пока Шестая была врасплох, я ткнул его насчет зятя.

— Вы ладили с мужем вашей дочери?

Он обернулся, чтобы посмотреть на меня, все еще держа кочергу в руке, и лицо его слегка покраснело.

Это был весь ответ, который мне был нужен, но он все же попытался бросить мне в глаза немного песка. — Почему ты вообще задаешь такой вопрос? — спросил он.

— В самом деле, герр Гюнтер, — сказал Шемм, изображая шок от того, что я задал такой бестактный вопрос.

— У нас были разные мнения, — сказал Шестой. — Но от какого человека можно ожидать, что он иногда не согласится со своим зятем? Он отложил кочергу. Я помолчал с минуту. В конце концов он сказал: «Теперь, что касается проведения ваших расследований, я бы предпочел, чтобы вы ограничили свою деятельность исключительно поисками драгоценностей. Меня не волнует мысль о том, что ты суешь нос в дела моей семьи. Я оплачу ваши гонорары, какими бы они ни были.

«Семьдесят марок в день плюс расходы», — солгал я, надеясь, что Шемм этого не проверил.

«Более того, компании Germania Life Assurance и Germania Insurance выплатят вам комиссию за возмещение в размере пяти процентов. Вы согласны с этим, герр Гюнтер? Мысленно я подсчитал цифру в 37 500. С такими деньгами я был устроен. Я поймал себя на том, что киваю, хотя меня не волновали основные правила, которые он устанавливал: но ведь почти на 40 000 это была его игра.

— Но предупреждаю вас, я не терпеливый человек, — сказал он. «Я хочу результатов, и я хочу их быстро. Я выписал чек на ваши неотложные нужды. Он кивнул своей марионетке, которая вручила мне чек. Это было на 1000 марок и оформлено наличными в Приват Коммерц Банке. Шемм снова порылся в своем портфеле и протянул мне письмо на бумаге компании Germania Life Assurance Company.

— В нем говорится, что вы были наняты нашей компанией для расследования пожара в ожидании иска со стороны поместья. Дом был застрахован нами. Если у вас есть какие-либо проблемы, вы должны связаться со мной. Ни в коем случае не беспокойте герра Шестого и не упоминайте его имени. Вот файл, содержащий любую справочную информацию, которая может вам понадобиться.

— Вы, кажется, все предусмотрели, — многозначительно сказал я.

Шестая встала, за ней Шемм, а затем, натянуто, я. — Когда вы начнете свои расследования? он сказал.

'Первое, что я делаю с утра.'

'Отличный.' Он хлопнул меня по плечу. — Ульрих отвезет вас домой. Затем он подошел к своему столу, сел на стул и принялся просматривать какие-то бумаги. Он больше не обращал на меня внимания.

Когда я снова стоял в скромном холле, ожидая появления дворецкого с Ульрихом, я услышал, как снаружи подъехала еще одна машина. Этот был слишком громким для лимузина, и я догадался, что это какая-то спортивная работа. Хлопнула дверь, по гравию послышались шаги, в замке входной двери заскрипел ключ. Через нее прошла женщина, в которой я сразу узнал звезду киностудии UFA, Лизу Рудель. На ней было темное соболиное пальто и вечернее платье из голубого атласа и органзы. Она озадаченно посмотрела на меня, а я просто уставился на нее в ответ. Она того стоила. У нее было такое тело, о котором я только мог мечтать, о котором я часто мечтал снова. Мало что я не мог себе представить, кроме обычных вещей, таких как работа и мешать мужчине.

— Доброе утро, — сказал я, но дворецкий шел своим кошачьим грабительским шагом, чтобы отвлечь ее мысли от меня и помочь ей выбраться из соболя.

— Фаррадж, где мой муж?

— Господин Сикс в библиотеке, мадам. Мои голубые глаза изрядно вылезли из орбит, и я почувствовал, как у меня отвисла челюсть. То, что эта богиня вышла замуж за гнома, сидящего в кабинете, укрепляло вашу веру в Деньги. Я смотрел, как она идет к двери библиотеки позади меня. Фрау Шестая, я не мог смириться с тем, что она была высокой, светловолосой и такой же здоровой на вид, как счет ее мужа в швейцарском банке. Ее рот был угрюм, и мое знакомство с наукой о физиогномике сказало мне, что она привыкла жить по-своему: наличными.

В ее идеальных ушах мелькали блестящие клипсы, а по мере ее приближения воздух наполнялся ароматом одеколона 4711. Как только я подумал, что она собирается проигнорировать меня, она взглянула в мою сторону и холодно сказала: «Спокойной ночи, кем бы вы ни были».

Затем библиотека поглотила ее целиком, прежде чем я успел сделать то же самое. Я свернула язык и засунула его обратно в рот. Я посмотрел на часы. Было 3.30. Снова появился Ульрих.

— Неудивительно, что он поздно ложится спать, — сказал я и последовал за ним через дверь.

Глава 3

Следующее утро было серым и сырым. Я проснулся с трусиками во рту, выпил чашку кофе и просмотрел утреннюю «Берлинер борсенцайтунг», которую было еще труднее понять, чем обычно, с предложениями такими же длинными и трудными для понимания, как речь Гесса.

Побритый, одетый и с сумкой для белья, я был на Александерплац, главном транспортном узле восточного Берлина, менее чем через час. Со стороны Нойе К/нигштрассе к площади примыкают два огромных офисных здания: дом Беролина справа и дом Александра слева, где у меня был мой кабинет на четвертом этаже. Перед тем, как подняться наверх, я оставил свое белье в Адлеровской службе мокрой стирки на первом этаже.

В ожидании лифта трудно было не заметить стоявшую рядом небольшую доску объявлений, на которой были приколоты призыв к взносам в Фонд матери и ребенка, призыв партии пойти посмотреть антисемитский фильм. и вдохновляющая фотография фюрера. За эту доску объявлений отвечал смотритель здания, герр Грубер, изворотливый гробовщик. Он не только блоковый наблюдатель ПВО с полицейскими полномочиями (любезно предоставленный Орпо, регулярной полицией в форме), но и осведомитель гестапо. Давным-давно я решил, что для бизнеса будет плохо развалиться с Грубером, и поэтому, как и все остальные жители Александр Хауса, я давал ему три марки в неделю, которые должны были покрыть мои взносы в любую новую схему зарабатывания денег. DAF, Немецкий трудовой фронт, выдумал.

Я проклинал лифту недостаточную скорость, когда увидел, что дверь Грубера открыта ровно настолько, чтобы его лицо с перченой скумбрией могло выглянуть в коридор.

— А, герр Гюнтер, это вы, — сказал он, выходя из кабинета. Он двинулся ко мне, как краб с мозолями.

— Доброе утро, герр Грубер, — сказал я, избегая его взгляда. В этом было что-то, что всегда напоминало мне экранное изображение Носферату Макса Шрека, эффект, который усиливался моющими движениями его скелетных рук, похожими на грызунов.

— За вами пришла одна юная леди, — сказал он. — Я послал ее. Надеюсь, это было удобно, герр Гюнтер.

'Да '

— Если она все еще там, то есть, — сказал он. — Это было по крайней мере полчаса назад.

Только я знал, что отец Сулейн Леманн больше не работает на вас, поэтому я должен был сказать, что никто не знает, когда вы объявитесь, потому что у вас такой ненормированный рабочий день.

К моему облегчению, подъехал лифт, я открыл дверь и вошел.

— Спасибо, герр Грубер, — сказал я и закрыл дверь.

«Хайль Гитлер», — сказал он. Лифт начал подниматься вверх по шахте. Я крикнул: «Хайль Гитлер». Вы не пропустите гитлеровский салют с кем-то вроде Грубера. Это не стоит проблем. Но однажды мне придется выбить дерьмо из этой ласки, просто ради удовольствия.

Я делю четвертый этаж с «немецким» дантистом, «немецким» страховым брокером и «немецким» агентством по трудоустройству, последнее предоставило мне временного секретаря, который, как я теперь предположил, была женщиной, сидящей в моей приемной.

Выходя из лифта, я надеялся, что она не уродка, закаленная в боях. Я ни на минуту не предполагал, что получу сочную, но и кобру тоже не собирался останавливать. Я открыл дверь.

— Герр Гюнтер? Она встала, и я окинул ее взглядом: ну, она не так молода, как заставил меня поверить Грубер (я предположил, что ей около сорока пяти), но неплохо, подумал я. Может быть, немного тепло и уютно (у нее солидный зад), но мне они больше нравятся в таком виде. Ее волосы были рыжими с оттенком седины по бокам и на макушке и собраны сзади в узел. На ней был костюм из простой серой ткани, белая блузка с высоким воротом и черная шляпа с бретонскими полями, загнутыми вокруг головы.

— Доброе утро, — сказал я так приветливо, как только мог, поверх мяукающего кота, который был моим похмельем. — Вы, должно быть, мой временный секретарь. Ему повезло, что он вообще заполучил женщину, а эта выглядела наполовину благоразумно.

— Фрау Протце, — объявила она и пожала мне руку. 'Я вдова.'

— Извините, — сказал я, отпирая дверь своего кабинета. — Вы из какой части Баварии? Акцент был безошибочным.

«Регенсбург».

— Хороший город.

— Должно быть, вы нашли там зарытый клад. И остроумно, подумал я; это было хорошо: ей нужно чувство юмора, чтобы работать на меня.

Я рассказал ей все о своем деле. Она сказала, что все это звучало очень захватывающе. Я проводил ее в соседнюю кабинку, где она должна была сидеть на той задней стороне.

— Вообще-то не так уж и плохо, если оставить дверь в приемную открытой, — объяснил я. Потом я показал ей туалет в коридоре и извинился за куски мыла и грязные полотенца. — Я плачу семьдесят пять марок в месяц и получаю вот такие чаевые, — сказал я. — Черт возьми, я собираюсь пожаловаться этому сукиному сыну помещика. Но даже когда я сказал это, я знал, что никогда не буду.

Вернувшись в свой кабинет, я открыл свой дневник и увидел, что единственной встречей сегодня была фрау Хайне, в одиннадцать часов.

— У меня встреча через двадцать минут, — сказал я. «Женщина хочет знать, удалось ли мне найти ее пропавшего сына. Это еврейская подводная лодка.

'Что?'

«Еврей в бегах».

— Что он такого сделал, что ему приходится скрывать? она сказала.

— Вы имеете в виду, кроме того, что он еврей? Я сказал. Я уже мог видеть, что она вела довольно защищенную жизнь, даже для жительницы Регенсбурга, и мне казалось позорным подвергать бедную женщину потенциально тягостному виду зловонной задницы ее страны. Тем не менее, она уже совсем взрослая, и у меня не было времени беспокоиться об этом.

«Он только что помог старику, которого избили бандиты. Он убил одного из них.

«Но, конечно, если он помогал старику»

— А, но старик был евреем, — объяснил я. — И два головореза принадлежали к СА. Странно, как это все меняет, не правда ли? Его мать попросила меня узнать, жив ли он еще и находится ли он на свободе. Видите ли, когда человека арестовывают и обезглавливают или отправляют в КЗ, власти не всегда удосуживаются сообщить об этом его семье. В эти дни много пропавших без вести депутатов из еврейских семей. Попытки найти их — большая часть моего бизнеса. Фрау Протце выглядела обеспокоенной.

— Вы помогаете евреям? она сказала.

— Не волнуйся, — сказал я. — Это совершенно законно. И их деньги так же хороши, как и все остальные.

— Думаю, да.

— Послушайте, фрау Протце, — сказал я. «Евреи, цыгане. Красные индейцы, мне все равно. У меня нет причин их любить, но и ненавидеть тоже. Когда он входит в эту дверь, еврей получает то же самое, что и любой другой. Так же, как если бы он был двоюродным братом кайзера. Но это не значит, что я посвящаю себя их благополучию. Бизнес есть бизнес.'

— Конечно, — сказала фрау Протце, немного покраснев. — Надеюсь, вы не думаете, что я имею что-то против евреев?

— Конечно нет, — сказал я. Но, конечно, так все говорят. Даже Гитлер.

— Боже мой, — сказал я, когда мать подводной лодки вышла из моего кабинета. «Вот как выглядит довольный клиент». Эта мысль так угнетала меня, что я решил ненадолго уйти.

В Loeser & Wolff я купил пачку Murattis, после чего обналичил чек Шестой. Половину я заплатил на свой счет; и я угостилась дорогим шелковым халатом у Вертхейма только за то, что мне посчастливилось заполучить такого милого добытчика, как Шестая.

Затем я пошел на юго-запад, мимо железнодорожной станции, с которой теперь грохотал поезд, направляясь к мосту Янновиц, на угол Кёнигштрассе, где я оставил свой автомобиль.

Лихтерфельде-Ост — процветающий жилой район на юго-западе Берлина, пользующийся особой популярностью у высокопоставленных государственных служащих и военнослужащих. Обычно это было бы далеко за пределами ценовой лиги молодых пар, но ведь у большинства молодых пар нет мультимиллионера, такого как Герман Сикс, в качестве отца.

Фердинандштрассе шла на юг от железнодорожной линии. Полицейский, молодой Анвартер из Орпо, стоял на страже возле дома номер 16, у которого не было большей части крыши и всех окон. Почерневшие бревна и кирпичная кладка бунгало достаточно красноречиво рассказывали об этом. Я припарковал «Ханомаг» и подошел к садовым воротам, где выдал удостоверение личности молодому быку, прыщавому юноше лет двадцати. Он посмотрел внимательно, наивно и сказал избыточно: — Частный сыщик, а?

«Правильно. Меня наняла страховая компания для расследования пожара.

Я закурил сигарету и многозначительно посмотрел на спичку, пока она догорала до кончиков пальцев. Он кивнул, но лицо его выглядело обеспокоенным. Внезапно все прояснилось, когда он узнал меня.

— Эй, а ты разве не был в Крипо в «Алексе»? Я кивнул, из моих ноздрей тянулся дым, как из фабричной трубы. — Да, я думал, что узнал имя Бернхард Гюнтер. Ты поймал Горманна, Душителя, не так ли? Я помню, как читал об этом в газетах. Вы были знамениты. Я скромно пожал плечами. Но он был прав. Когда я поймал Горманна, я какое-то время был известен. В те дни я был хорошим быком.

Молодой Анвартер снял кивер и почесал квадратную макушку. — Ну-ну, — сказал он. а затем: «Я собираюсь присоединиться к Крипо. То есть, если они захотят меня.

— Вы кажетесь достаточно способным парнем. Вы должны сделать все в порядке.

— Спасибо, — сказал он. — Эй, как насчет чаевых?

«Попробуйте Шархорн в три часа в Хоппегартене». Я пожал плечами. — Черт, я не знаю. Как вас зовут, молодой человек?

— Экхарт, — сказал он. «Вильгельм Экхарт».

— Итак, Вильгельм, расскажи мне о пожаре. Во-первых, кто патологоанатом занимается этим делом?

— Какой-то парень с «Алекса». Кажется, его звали Упманн или Ильманн.

— Старик с небольшой бородкой и в очках без оправы? Он кивнул. — Это Ильманн. Когда он был здесь?

'Позавчера. Он и криминальный комиссар Йост.

— Йост? На него не похоже пачкать ласты. Я бы подумал, что для того, чтобы отвязать его от толстой задницы, потребуется нечто большее, чем просто убийство дочери миллионера. Я швырнул сигарету в противоположную сторону от выпотрошенного дома: не было смысла испытывать судьбу.

— Я слышал, что это был поджог, — сказал я. — Это правда, Вильгельм?

— Просто понюхайте воздух, — сказал он.

Я глубоко вдохнул и покачал головой.

— Ты не чувствуешь запах бензина?

'Нет. В Берлине всегда так пахнет.

«Может быть, я просто стою здесь долгое время. Ну, они нашли в саду канистру из-под бензина, так что, думаю, она запечатана.

— Послушайте, Вильгельм, не возражаете, если я просто осмотрюсь? Это избавило бы меня от необходимости заполнять некоторые формы. Рано или поздно им придется дать мне взглянуть.

— Идите вперед, герр Гюнтер, — сказал он, открывая парадные ворота. — Не то чтобы там было на что посмотреть. Они унесли с собой мешки с вещами. Сомневаюсь, что есть что-то, что могло бы вас заинтересовать. Я даже не знаю, почему я все еще здесь.

— Я полагаю, что он должен следить за тем, чтобы убийца не вернулся на место преступления, — дразняще сказал я.

— Господи, как ты думаешь, он мог бы? выдохнул мальчик.

Я поджал губы. 'Кто знает?' — сказал я, хотя лично я о таком никогда не слышал. — Я все равно посмотрю, и спасибо, я ценю это.

— Не упоминай об этом.

Он был прав. Там было не на что смотреть. Человек со спичками хорошо поработал. Я заглянул в переднюю дверь, но там было так много мусора, что я не видел, куда бы мне ступить. Повернув в сторону, я нашел окно, которое выходило в другую комнату, где пройти пешком было не так уж сложно. Надеясь, что смогу хотя бы найти сейф, я забрался внутрь. Не то чтобы мне вообще нужно было там быть. Я просто хотел сформировать картинку в своей голове. Так я работаю лучше: у меня мозг, как у комикса. Так что я не слишком расстроился, когда обнаружил, что полиция уже забрала сейф, а от него осталась лишь зияющая дыра в стене. Всегда был Ильманн, сказал я себе.

У ворот я нашел Вильгельма, пытающегося утешить пожилую женщину лет шестидесяти, лицо которой было залито слезами.

— Уборщица, — объяснил он. — Она появилась только что. Очевидно, она уехала в отпуск и не слышала о пожаре. Бедная старая душа испытала небольшой шок. Он спросил ее, где она живет.

— Нойенбургерштрассе, — фыркнула она. — Теперь со мной все в порядке, спасибо, молодой человек.

Из кармана пальто она достала небольшой кружевной платок, который в ее больших крестьянских руках казался таким же невероятным, как антимакассар в руках боксера Макса Шмеллинга, и совершенно не годился для стоявшей перед ним задачи: нос такой свирепый и объемный, что мне хотелось держать шляпу на голове. Затем она вытерла свое большое широкое лицо мокрым остатком. Почувствовав какую-то информацию о семье Пфарр, я предложил старую свиную отбивную подвезти до дома на своей машине.

— Уже в пути, — сказал я.

— Я бы не хотел доставлять вам неприятностей.

— Ничего страшного, — настаивал я.

— Что ж, если вы уверены, это будет очень любезно с вашей стороны. У меня был легкий шок. Она подняла коробку, лежавшую у ее ног, каждая из которых выпирала из-под хорошо начищенного черного башмака, как большой палец мясника в наперстке. Ее звали фрау Шмидт.

— Вы хороший человек, герр Гюнтер, — сказал Вильгельм.

— Чепуха, — сказал я, и так оно и было. Неизвестно, какую информацию я могу почерпнуть от старухи о ее покойных работодателях. Я взял коробку из ее рук. — Позволь мне помочь тебе с этим, — сказал я. Это была коробка для костюма от Штехбарта, официального портного службы, и я подумал, что она могла привезти ее для Пфарров. Я молча кивнул Вильгельму и направился к машине.

— Нойенбургерштрассе, — повторил я, когда мы тронулись. — Это рядом с Линденштрассе, не так ли? Она подтвердила, что да, дала мне несколько указаний и на мгновение замолчала. Потом она снова начала плакать.

— Какая ужасная трагедия, — всхлипнула она.

— Да, да, это очень прискорбно.

Интересно, как много рассказал ей Вильгельм. Чем меньше, тем лучше, подумал я, полагая, что чем меньше она будет шокирована, по крайней мере, на данном этапе, тем больше я получу от нее.

— Вы полицейский? она спросила.

— Я расследую пожар, — уклончиво сказал я.

— Я уверен, что вы, должно быть, слишком заняты, чтобы возить такую пожилую женщину, как я, через Берлин. Почему бы тебе не высадить меня на другой стороне моста, а остальное я пройду пешком. Со мной все в порядке, правда.

— Ничего страшного. Во всяком случае, я очень хотел бы поговорить с вами о пфаррах, если это вас не огорчает. Мы пересекли Ландвер-канал и вышли на площадь Бель-Альянс, в центре которой возвышается великая Колонна Мира.

— Видите ли, придется провести расследование, и мне бы помогло, если бы я знал о них как можно больше.

— Да, я не возражаю, если вы думаете, что я могу быть вам полезна, — сказала она.

Когда мы добрались до Нойенбургер-штрассе, я припарковал машину и последовал за старухой на второй этаж многоквартирного дома высотой в несколько этажей.

Квартира фрау Шмидт была типичной для старшего поколения жителей этого города. Мебель была солидной и изысканной. Берлинцы тратят много денег на столы и стулья, а в гостиной стояла большая изразцовая печь. Копия гравюры Днрера, столь же распространенная в доме берлинцев, как аквариум в приемной врача, тускло висела над темно-красным буфетом в стиле бидермейер, на котором были помещены различные фотографии (в том числе одна из наших любимых фюреров) и немного шелковая свастика в большой бронзовой раме. Там же был поднос с напитками, с которого я взял бутылку шнапса и налил себе рюмочку.

— Вы почувствуете себя лучше после того, как выпьете это, — сказал я, протягивая ей стакан и размышляя, осмелюсь ли я налить себе тоже.

С завистью я смотрел, как она отбрасывает его обратно одним ударом. Чмокая толстыми губами, она села на парчовый стул у окна.

— Готов ответить на несколько вопросов?

Она кивнула. 'Что вы хотите узнать?'

— Ну, для начала, как давно вы знакомы с герром и фрау Пфарр?

— Хм, а теперь посмотрим. На лице женщины мелькнуло немое кино неуверенности. Голос медленно лился изо рта Бориса Карлова с чуть выдающимися зубами, как песок из ведра. — Я полагаю, это должен быть год. Она снова встала и сняла пальто, обнажив грязный халат с цветочным узором.

Затем она несколько секунд кашляла, при этом постукивая себя по груди.

Все это время я стоял прямо посреди комнаты, шляпа на затылке, руки в карманах. Я спросил ее, какой парой были Пфары.

— Я имею в виду, были ли они счастливы? Спорный? Она кивнула на оба этих предложения.

«Когда я впервые пришла туда работать, они были очень влюблены», — сказала она. «Но вскоре после этого она потеряла работу школьной учительницы. Она была очень расстроена из-за этого. И вскоре они поссорились. Не то, чтобы он был там очень часто, когда я был. Но когда он был, то чаще всего у них были перепалки, и я не имею в виду ссоры, как у большинства пар. Нет, у них были громкие, гневные ссоры, как будто они ненавидели друг друга, и пару раз я застал ее после этого плачущей в своей комнате. Ну, я действительно не знаю, чем они должны были быть недовольны. У них был прекрасный дом, было приятно его убирать, так оно и было. Имейте в виду, они не были кричащими. Я ни разу не видел, чтобы она тратила много денег на вещи. У нее было много красивой одежды, но ничего эффектного.

— Какие-нибудь украшения?

«Я полагаю, что у нее были какие-то украшения, но я не могу сказать, так как помню, что она их носила, но тогда я был там только днем. С другой стороны, был случай, когда я сдвинула его куртку, и несколько сережек упали на пол, и это были не те серьги, которые она бы носила».

'Что ты имеешь в виду?'

— Они предназначались для проколотых ушей, а фрау Пфарр всегда носила только зажимы. Поэтому я сделал свои собственные выводы, но ничего не сказал. Не мое дело, что он вытворял.

Но я думаю, у нее были подозрения. Она не была глупой женщиной. Отнюдь не. Думаю, именно это заставило ее так много пить.

— Она пила?

«Как губка».

'Что насчет него? Он работал в Министерстве внутренних дел, не так ли?

Она пожала плечами. — Это было какое-то правительственное заведение, но я не мог вам сказать, как оно называлось. Он что-то делал с законом, у него был сертификат на стене его кабинета. Тем не менее, он очень молчал о своей работе. И очень осторожно, чтобы не оставлять бумаги лежать так, чтобы я мог их увидеть. Не то, чтобы я читал их, ум. Но он не рискнул.

— Он много работал дома?

'Иногда. И я знаю, что он проводил время в том большом административном здании на Бнловплац, которое раньше было штаб-квартирой большевиков.

— Вы имеете в виду здание DAF, штаб-квартиру Немецкого трудового фронта.

Вот что случилось теперь, когда Кози были выброшены из него.

'Это верно. Видите ли, время от времени герр Пфарр подвозил меня туда. Моя сестра живет на Бруненштрассе, и обычно после работы я сажусь на номер 99 до Розенталер-плац. Время от времени герр Пфарр был так любезен, что проводил меня до Бнловплац, где я видел, как он входит в здание DAF.

— Когда вы видели их в последний раз?

«Вчера две недели. Я был в отпуске, видите ли. Поездка «Сила через радость» на остров Рюген. Я видел ее, но не его.

— Как она?

«Она казалась вполне счастливой для разнообразия. Мало того, у нее не было стакана в руке, когда она говорила со мной. Она сказала мне, что планирует небольшой отпуск на курортах. Она часто туда ходила. Я думаю, она высохла.

'Я понимаю. Итак, сегодня утром вы отправились на Фердинандштрассе через портных, верно, фрау Шмидт?

'Да все верно. Я часто выполнял мелкие поручения господина Пфарра. Обычно он был слишком занят, чтобы ходить по магазинам, и поэтому платил мне, чтобы я покупала для него вещи. Перед тем, как я уехал в отпуск, я получил записку с просьбой передать его костюм его портным, и что они все об этом знают».

— Вы говорите, его костюм.

— Ну да, я так думаю. Я поднял коробку.

— Не возражаете, если я посмотрю?

— Не понимаю, почему бы и нет. Он все-таки мертв, не так ли?

Еще до того, как я снял крышку, я имел довольно хорошее представление о том, что находится в коробке. Я не ошибся. Невозможно было ошибиться в полуночно-черном цвете, который перекликался со старыми элитарными кавалерийскими полками кайзеровской армии, вагнеровской двойной вспышкой молнии на правой нашивке воротника и орлом и свастикой в римском стиле на левом рукаве. Три значка на левой нашивке на воротнике означали, что носящий униформу является капитаном или каким бы то ни было причудливым званием, которым называли капитанов в СС. К правому рукаву был приколот клочок бумаги. Это был счет от Штехбарта, адресованный гауптштурмфюреру Пфарру, на двадцать пять марок. Я свистнул.

— Значит, Пауль Пфарр был черным ангелом.

— Никогда бы не поверила, — сказала фрау Шмидт.

— Вы хотите сказать, что никогда не видели его в этом?

Она покачала головой. — Я даже никогда не видел его висящим в его гардеробе.

'Это так.' Я не был уверен, поверил я ей или нет, но я не мог придумать причины, по которой она должна лгать об этом. Нередко немецкие юристы, работавшие на Рейх, служили в СС: я представлял, как Пфарр носит форму только в торжественных случаях.

Настала очередь фрау Шмидт выглядеть озадаченной. — Я хотел спросить вас, как начался пожар.

Я подумал минуту и решил дать ей это без какой-либо защитной прокладки, в надежде, что шок перестанет задавать неудобные вопросы, на которые я не мог ответить.

— Это был поджог, — тихо сказал я. — Они оба были убиты. Ее челюсть отвисла, как кошачий лоскут, а глаза снова увлажнились, как будто она наступила на сквозняк.

— Боже мой, — выдохнула она. 'Как ужасно. Кто мог сделать такое?

— Хороший вопрос, — сказал я. — Вы не знаете, были ли у кого-нибудь из них враги? Она глубоко вздохнула, а затем покачала головой. — Вы когда-нибудь слышали, как кто-то из них спорит с кем-то, кроме друг друга? По телефону, наверное? Кто-то у двери? Что-либо.' Она продолжала качать головой.

— Но подожди минутку, — медленно сказала она. — Да, был один случай, несколько месяцев назад. Я слышал, как герр Пфарр спорил с другим мужчиной в своем кабинете. Было довольно жарко, и, могу вам сказать, некоторые из используемых ими выражений не подходили для того, чтобы их слышали порядочные люди. Они спорили о политике. По крайней мере, я думаю, что это была политика. Господин Сикс говорил о фюрере ужасные вещи, которые «

— Вы сказали «герр Сикс»?

— Да, — сказала она. — Он был другим человеком. Через некоторое время он выбежал из кабинета и вошел в парадную дверь с лицом, как свиная печень. Чуть не сбил меня с ног.

— Вы можете вспомнить, что еще было сказано?

— Только то, что каждый обвинял другого в попытке погубить его.

— Где была фрау Пфарр, когда все это произошло?

— Она была в отъезде, я думаю, в одной из своих поездок.

— Спасибо, — сказал я. — Вы очень помогли. А теперь мне пора возвращаться на Александерплац. Я повернулся к двери.

— Извините, — сказала фрау Шмидт. Она указала на шкатулку портного. — Что мне делать с мундиром герра Пфарра?

— Отправьте по почте, — сказал я, ставя на столе пару отметок. «Рейхсфюреру Гиммлеру, Принц Альбрехтштрассе, дом 9».

Глава 4

Симеонштрассе находится всего в паре улиц от Нойенбургерштрассе, но там, где в окнах домов на последней не хватает краски, на Симеонштрассе нет стекла. Назвать это бедным районом — это все равно, что сказать, что у Джоуи Геббельса проблемы с определением размера обуви.

Доходные дома в пять-шесть этажей сомкнулись на узкой крокодильей спине из глубоких булыжников, как две гранитные скалы, соединенные лишь веревочными мостиками стирки. Угрюмые юноши, у каждого из которых сверток, свисающий в пепле с его тонких губ, как дорожка дерьма с выкорчеванной золотой рыбки, подпирали неровные углы мрачных переулков, тупо глядя на колонию сопливых детей, которые прыгали и скакали по тротуарам. Дети шумно играли, не обращая внимания на присутствие этих старших и не обращая внимания на грубо намазанные свастики, серпы и молоты и вообще непристойности, которыми были отмечены стены улиц и которые были разделяющими догмами их старших. Ниже уровня усыпанных мусором улиц и в тени окружавших их затмевающих солнце зданий находились подвалы, в которых располагались небольшие магазины и конторы, обслуживающие этот район.

Не то, чтобы он нуждался в большом количестве услуг. В такой сфере нет денег, и по большинству из этих вопросов бизнес идет примерно так же бойко, как набор дубовых половиц в зале лютеранской церкви.

Именно в одну из этих маленьких лавочек, в ломбард, я и зашел, не обращая внимания на большую звезду Давида, нарисованную на деревянных ставнях, защищавших витрину от поломки. Когда я открыл и закрыл дверь, прозвенел звонок. Вдвойне лишенный дневного света, единственным источником освещения магазина была масляная лампа, свисавшая с низкого потолка, и общий эффект напоминал внутреннюю часть старого парусного корабля. Я осмотрелся, ожидая, пока Вейцман, владелец, появится из задней части магазина.

Там была старая каска Пикельхаубе, чучело сурка в стеклянном футляре, похоже, погибшем от сибирской язвы, и старый пылесос Сименс; было несколько ящиков, полных военных медалей, в основном Железных крестов второго класса, таких как мой собственный, двадцать с лишним томов Военно-морского календаря Келера, полных кораблей, давно потопленных или отправленных на разборку, радио Блаупункт, обколотый бюст Бисмарка и старая Лейка. Я осматривал ящик с медалями, когда запах табака и знакомый кашель Вейцмана возвестили о его нынешнем появлении.

— Вам следует позаботиться о себе, Вейцман.

— А что мне делать с долгой жизнью? Угроза свистящего кашля Вейцмана постоянно присутствовала в его речи. Он ждал, чтобы сбить его с ног, как спящего алебардщика. Иногда ему удавалось поймать себя; но на этот раз у него случился приступ кашля, который звучал совсем не по-человечески, скорее как человек, пытающийся завести машину с почти разряженным аккумулятором, и, как обычно, это не принесло ему никакого облегчения. И при этом ему не требовалось вынимать трубку из кисетного рта.

«Попробуй время от времени вдыхать немного воздуха», — сказал я ему. — Или, по крайней мере, что-то, что вы не подожгли.

— Воздух, — сказал он. «Это прямо ударяет мне в голову. Во всяком случае, я приучаюсь обходиться без него: неизвестно, когда евреям запретят дышать кислородом». Он поднял счетчик. — Пройди в заднюю комнату, друг мой, и скажи мне, чем я могу тебе помочь. Я последовал за ним вокруг прилавка, мимо пустого книжного шкафа.

— Значит, дела пошли в гору? Я сказал. Он повернулся, чтобы посмотреть на меня. — Что случилось со всеми книгами? Вейцман печально покачал головой.

«К сожалению, мне пришлось их удалить. Нюрнбергские законы, — сказал он с презрительным смехом, — запрещают еврею продавать книги. Даже подержанные. Он повернулся и прошел в заднюю комнату. «Сегодня я верю в закон, как верю в героизм Хорста Весселя».

— Хорст Вессель? Я сказал. — Никогда о нем не слышал.

Вейцман улыбнулся и указал на старый жаккардовый диван черенком вонючей трубки. — Садись, Берни, и позволь мне приготовить нам выпивку.

'Ну, что вы знаете? Они по-прежнему позволяют евреям пить спиртное. Мне было почти жаль тебя тогда, когда ты рассказал мне об этих книгах. Дела никогда не бывают так плохи, как кажутся, пока есть выпивка.

— Это правда, мой друг. Он открыл угловой шкаф, нашел бутылку шнапса и налил ее осторожно, но щедро. Вручая мне мой стакан, он сказал: «Я скажу тебе кое-что. Если бы не все люди, которые пьют, эта страна действительно была бы в адском состоянии». Он поднял свой стакан. «Давайте пожелаем больше пьяниц и разочарования эффективно управляемой национал-социалистической Германии».

— Большему количеству пьяниц, — сказал я, почти с благодарностью наблюдая, как он пьет. У него было проницательное лицо, на губах играла кривая улыбка, даже несмотря на дымоход. Большой мясистый нос отделял слишком близко посаженные глаза и поддерживал пару толстых очков без оправы. Все еще темные волосы были аккуратно зачесаны вправо от высокого лба. В хорошо выглаженном синем костюме в тонкую полоску Вейцман мало чем отличался от Эрнста Любича, комедийного актера, ставшего кинорежиссером. Он сел на старую складную крышу и повернулся ко мне боком.

'Так что я могу сделать для тебя?'

Я показал ему фотографию ожерелья Шестой. Глядя на него, он немного хрипел, а затем кашлянул в замечании.

«Если это правда?» Он улыбнулся и покачал головой из стороны в сторону. 'Это реально?

Конечно, она настоящая, иначе зачем бы ты показывал мне такую красивую фотографию.

Что ж, тогда это выглядит действительно прекрасно.

— Его украли, — сказал я.

«Берни, когда ты сидел там, я не думал, что он застрял на дереве в ожидании пожарной службы». Он пожал плечами. «Но такое красивое ожерелье, что я могу рассказать вам о нем, чего вы еще не знаете?»

— Пойдем, Вейцман. Пока вас не поймали на воровстве, вы были одним из лучших ювелиров Фридлендера.

— Ах, вы так деликатно выразились.

«После двадцати лет работы в бизнесе ты знаешь колокольчики, как свой собственный жилетный карман».

— Двадцать два года, — тихо сказал он и налил нам обоим еще по стакану. 'Очень хорошо. Задавайте свои вопросы, Берни, и мы увидим то, что увидим.

«Как бы кто-то собирался избавиться от него?»

— Вы имеете в виду какой-то другой способ, кроме как просто сбросить его в Ландвер-канал? Для денег?

Это зависит от того.

'На что?' — терпеливо сказал я.

«О том, был ли владелец евреем или язычником».

— Пойдем, Вейцман, — сказал я. «Тебе не нужно продолжать выжимать ермолку для моей пользы».

— Нет, серьезно, Берни. Сейчас рынок драгоценных камней находится на дне. Есть много евреев, покидающих Германию, которые, чтобы профинансировать свою эмиграцию, должны продать фамильные драгоценности. По крайней мере, те, кому посчастливилось хоть что-то продать. И, как и следовало ожидать, они получают самые низкие цены. Нееврей мог позволить себе подождать, пока рынок не оживится. Еврей не мог. Кашляя небольшими взрывными порывами, он еще раз, более пристально посмотрел на фотографию Шестой и слегка пожал плечами.

— Я не в своем уме, могу вам многое сказать. Конечно, я покупаю кое-что по мелочи.

Но ничего настолько большого, чтобы заинтересовать мальчиков из «Алекса». Как и ты, они знают обо мне, Берни. Для начала мое время в цементе. Если бы я сильно нарушил правила, они бы засадили меня в KZ быстрее, чем трусы у танцовщицы Kit-Kat». Хрипя, как прохудившаяся старая фисгармония, Вейцман усмехнулся и вернул мне фотографию.

«Амстердам был бы лучшим местом для продажи», — сказал он. — То есть, если бы вы могли вывезти его из Германии. Немецкие таможенники — кошмар контрабандистов. Не то чтобы в Берлине мало людей, которые бы его купили.

— Как кто, например?

— Парни с двумя подносами, один поднос сверху и один под прилавком, они могут заинтересоваться. Как Питер Ноймайер. У него есть миленький магазинчик на Шинтерштрассе, специализирующийся на антикварных украшениях. Это может быть его особенностью. Я слышал, что у него много блох, и он может расплатиться любой валютой, какой пожелаете. Да, я бы подумал, что его определенно стоит проверить. Он написал имя на листе бумаги. «Затем у нас есть Вернер Зельдте. Может показаться, что он немного потсдамец, но он не гнушается покупать горячие колокольчики. Потсдам был словом слабого порицания для людей, которые, подобно устаревшим сторонникам роялизма в этом городе, были самодовольны, лицемерны и безнадежно устарели как в интеллектуальных, так и в социальных идеях.

— Честно говоря, у него меньше совести, чем у подпольного ангелодела. Его магазин находится на Будапештер-штрассе, или на Эбертштрассе, или на Германн-Герингштрассе, или как там, черт возьми, его сейчас называет партия.

«Кроме того, есть дилеры, торговцы бриллиантами, которые покупают и продают алмазы в престижных офисах, где поиск обручального кольца так же популярен, как свиная отбивная в кармане пальто раввина. Это люди, которые делают большую часть своего бизнеса на болтуне. Он записал еще несколько имен. — Этот, Лазер Оппенгеймер, еврей. Это просто для того, чтобы показать, что я справедлив и ничего не имею против неевреев. У Оппенгеймера есть офис на Иоахимсталерштрассе.

Во всяком случае, последнее, что я слышал о нем, он все еще был в бизнесе.

— Это Герт Йешоннек. Новое в Берлине. Раньше базировался в Мюнхене. Судя по тому, что я слышал, он худший тип Мартовской Фиалки, которую вы знаете, забирается на борт партийного фургона и едет на нем, чтобы получить быструю прибыль. У него очень умный набор офисов в этом стальном чудовище на Потсдамской площади. Как это называется ?'

— Колумбус Хаус, — сказал я.

'Вот и все. Колумбус Хаус. Говорят, что Гитлера не слишком волнует современная архитектура, Берни. Знаете ли вы, что это значит?' Вейцман усмехнулся. — Это значит, что у нас с ним есть что-то общее.

— Есть кто-нибудь еще?

'Может быть. Я не знаю. Возможно.'

'ВОЗ?'

«Наш прославленный премьер-министр.

— Геринг? Покупка горячих колоколов? Ты серьезно?'

— О да, — твердо сказал он. «Этот человек страстно любит владеть дорогими вещами.

И он не всегда так суетлив, как мог бы, относительно того, как он их достает.

Я знаю, что драгоценности — это то, к чему у него есть слабость. Когда я был у Фридлендера, он довольно часто заходил в магазин. По крайней мере, в те дни он был беден, слишком беден, чтобы много покупать. Но вы могли видеть, что он много купил бы, если бы мог.

— Господи Иисусе, Вейцман, — сказал я. 'Можете ли вы себе это представить? Я захожу в Каринхолл и говорю: «Извините, герр премьер-министр, но вы случайно не знаете ничего о ценном бриллиантовом колье, которое какой-то плащ забрал из дома на Фердинандштрассе за последние несколько дней?» Надеюсь, вы не будете возражать, если я загляну в платье вашей жены Эмми и посмотрю, не спрятано ли оно где-нибудь между экспонатами?

— У вас будет чертовски трудный труд найти там что-нибудь, — взволнованно прохрипел Вейцман. «Эта толстая свинья почти такая же большая, как и он сам. Бьюсь об заклад, она могла бы выкормить грудью всю Гитлерюгенд, и у нее еще осталось бы достаточно молока для завтрака Германа. У него начался приступ кашля, который унес бы другого человека.

Я подождал, пока он найдет более низкую передачу, а затем выдал пятьдесят. Он отмахнулся.

'Что я тебе сказал?'

— Тогда позволь мне что-нибудь купить.

«В чем дело? У тебя вдруг закончилось дерьмо?

'Нет, но '

— Однако подождите, — сказал он. — Есть кое-что, что вы могли бы купить. Его поднял палец на большом параде на Унтер-ден-Линден. Он встал и прошел в маленькую кухню за кабинетом. Когда он вернулся, он нес пакет Persil.

«Спасибо, — сказал я, — но я отправляю свои вещи в прачечную».

— Нет, нет, нет, — сказал он, засовывая руку в порошок. — Я спрятал его здесь на случай, если ко мне придут непрошеные гости. А, вот и мы. Он вынул из пачки маленький плоский серебристый предмет и потер его о лацкан, прежде чем положить мне на ладонь. Это был диск овальной формы размером со спичечный коробок. С одной стороны был вездесущий немецкий орел, сжимающий лавровый венец, окружавший свастику; а на другой были слова «Тайная государственная полиция» и порядковый номер. Вверху было небольшое отверстие, с помощью которого носитель знака мог прикрепить его к внутренней стороне куртки. Это был ордерный диск гестапо.

— Это должно открыть перед тобой несколько дверей, Берни.

— Вы не шутите, — сказал я. «Господи, если бы они поймали тебя с этим»

'Да, я знаю. Это бы сэкономило вам кучу денег, не так ли? Так что, если вам это нужно, я попрошу за это пятьдесят.

— Достаточно честно, — сказал я, хотя и не был уверен, что понесу его сам. То, что он сказал, было правдой: это сэкономит на взятках; но если бы меня поймали на его использовании, я бы первым же поездом поехал в Заксенхаузен. Я заплатил ему пятьдесят. «Бык без жетона пива. Боже, я бы хотел увидеть лицо этого ублюдка. Это как валторнист без мундштука. Я встал, чтобы уйти.

— Спасибо за информацию, — сказал я. — И, если ты не знал, на поверхности лето.

«Да, я заметил, что дождь был немного теплее, чем обычно. По крайней мере, гнилое лето — это то, в чем они не могут винить евреев».

— Вы не поверите, — сказал я.

Глава 5

На Александерплац царил хаос, когда трамвай сошел с рельсов. Часы на высокой башне церкви Святого Георгия из красного кирпича пробили три часа, напомнив мне, что я не ел ничего после тарелки хлопьев Quaker Quick Flakes («Для молодежи нации») после завтрака. Я пошел в CafT Stock; он находился недалеко от универмага Вертхайма и в тени виадука городской железной дороги.

CafT Stock был скромным ресторанчиком с еще более скромным баром в дальнем углу. Пышный живот одноименного владельца был таков, что ему едва хватило места, чтобы протиснуться за стойкой; и когда я вошел в дверь, я нашел его стоящим, наливающим пиво и протирающим стаканы, в то время как его хорошенькая жена прислуживала на столах. Эти таблицы часто забирались офицерами Крипо у «Алекса», и это вынуждало Стока подчеркивать свою приверженность национал-социализму. На стене висела большая фотография фюрера, а также печатная табличка с надписью: «Всегда давайте гитлеровский салют».

Сток не всегда был таким, и до марта 1933 года он был немного красным.

Он знал, что я знаю это, и его всегда беспокоило, что есть и другие, которые тоже это помнят. Так что я не винил его за фотографию и вывеску.

До марта 1933 года в Германии все были кем-то другим. И, как я всегда говорю: «Кто не национал-социалист, если ему приставили пистолет к голове?»

Я сел за пустой столик и оглядел остальную клиентуру. Через пару столиков от них сидели два быка из Квир-команды, Департамента по борьбе с гомосексуализмом: сборище тех, кто немногим лучше шантажистов. За столиком рядом с ними сидел отдельно от себя молодой криминалист с участка на Ведерсхе-Маркет, чье сильно рябое лицо запомнилось мне главным образом тем, что он однажды арестовал моего осведомителя Ноймана по подозрению в краже.

Фрау Сток приняла мой заказ свиной рульки с квашеной капустой живо и без особых любезностей. Вспыльчивая женщина, она знала и не одобряла того, что я платил Стоку за небольшие обрывки интересных сплетен о том, что происходит в «Алексе». С таким количеством офицеров, входящих и выходящих из здания, он часто слышал довольно много. Она подошла к немому официанту и прокричала мой заказ по шахте на кухню. Сток выскользнул из-за барной стойки и неторопливо направился к нему. В толстой руке у него был экземпляр партийной газеты «Беобахтер».

— Привет, Берни, — сказал он. — Паршивая у нас погода, а?

— Мокрый как пудель, Макс, — сказал я. — Я выпью пива, когда ты будешь готов.

'На подходе. Хотите взглянуть на газету?

— Что-нибудь в нем?

— Мистер и миссис Чарльз Линдберг в Берлине. Это парень, который перелетел через Атлантику.

«Звучит завораживающе, правда. Полагаю, пока он здесь, великий летчик откроет несколько заводов по производству бомбардировщиков. Может быть, даже совершить испытательный полет на блестящем новом истребителе. Возможно, они хотят, чтобы он вел один из них до самой Испании.

Сток нервно оглянулся через плечо и жестом попросил меня понизить голос.

— Не так громко, Берни, — сказал он, дергаясь, как кролик. — Ты меня застрелишь.

Недовольно бормоча, он пошел за моим пивом.

Я взглянул на газету, которую он оставил на моем столе. Был небольшой абзац о «расследовании пожара на Фердинандштрассе, в котором, как известно, погибли два человека», в котором не упоминались ни их имена, ни их отношение к моему клиенту, ни то, что этим занималась полиция. как расследование убийства. Я презрительно швырнул его на другой стол. На обратной стороне спичечного коробка больше настоящих новостей, чем в «Беобахтер». Тем временем детективы из Квир-отряда уходили; и Сток вернулся с моим пивом.

Он поднял стакан, привлекая мое внимание, прежде чем поставить его на стол.

— Хороший сержант-майор, как всегда, — сказал он.

'Спасибо.' Я сделал большой глоток, а затем тыльной стороной ладони вытер немного фельдфебеля с верхней губы. Фрау Сток забрала мой обед у немого официанта и принесла. Она бросила на мужа взгляд, который должен был прожечь дыру в его рубашке, но он сделал вид, что не заметил этого. Потом она пошла убирать со стола, который освободил рябой Криминалист.

Сток сел и стал смотреть, как я ем.

Через некоторое время я сказал: «Итак, что ты слышал? Что-либо?'

«Тело мужчины выловлено из ландвера».

— Это так же необычно, как толстый железнодорожник, — сказал я ему. — Канал — это туалет гестапо, вы это знаете. Устроено так, что если кто-нибудь пропадет в этом чертовом городе, то быстрее искать его в конторе лихтера, чем в полицейском управлении или в городском морге.

— Да, но у этого в носу был бильярдный кий. Они считали, что оно проникло в его мозг.

Я положил нож и вилку. — Не могли бы вы отложить кровавые подробности, пока я не закончу свою еду? Я сказал.

— Извините, — сказал Сток. — Вот, собственно, и все. Но они обычно не занимаются такими вещами, не так ли, гестапо?

«Нельзя сказать, что считается нормальным на Принц-Альбрехтштрассе. Возможно, он совал свой нос не туда, куда нужно. Возможно, они хотели сделать что-то поэтическое». Я вытер рот и положил на стол мелочь, которую Сток собрал, даже не потрудившись пересчитать.

— Забавно думать, что раньше это была штаб-квартира гестапо художественной школы, я имею в виду.

'Веселый. Бьюсь об заклад, бедные ублюдки, над которыми они работают, заснут так же счастливо, как маленькие снеговики, при одной этой мысли. Я встал и пошел к двери. — А вот про Линдбергов мило.

Я вернулся в офис. Фрау Протце полировала стекло на пожелтевшей репродукции Тилли, висевшей на стене моей приемной, с некоторым весельем наблюдая за трудным положением незадачливого бургомистра Ротенбурга.

Когда я вошел в дверь, зазвонил телефон. Фрау Протце улыбнулась мне, а затем быстро вошла в свою маленькую кабинку, чтобы ответить, предоставив мне возможность заново взглянуть на чистую картину. Прошло много времени с тех пор, как я действительно смотрел на это. Бургомистр, умолявший Тилли, командующего германской имперской армией в шестнадцатом веке, спасти его город от разрушения, заставил своего завоевателя выпить шесть литров пива, не переводя дух. Насколько я помнил эту историю, бургомистр провернул этот невероятный подвиг нагрудника, и город был спасен. Это было, как я всегда думал, так типично по-немецки. И просто какой-нибудь садистский трюк, который мог бы сыграть какой-нибудь головорез из SA. На самом деле ничего так сильно не меняется.

— Это дама, — позвала меня фрау Протце. — Она не называет своего имени, но настаивает на том, чтобы поговорить с вами.

— Тогда соедините ее, — сказал я, входя в свой кабинет. Я взял подсвечник и наушник.

— Мы встречались прошлой ночью, — сказал голос. Я выругался, думая, что это Кэрол, девушка со свадебного приема Дагмарра. Я хотел забыть об этом маленьком эпизоде. Но это была не Кэрола. — Или, может быть, мне следует сказать сегодня утром. Было довольно поздно. Ты уходил, а я как раз возвращался после вечеринки.

Ты помнишь?'

— Фрау, — я замялся, все еще не вполне в силах в это поверить.

— Пожалуйста, — сказала она, — поменьше фрау. Лиза Рюдель, если вы не возражаете, герр Гюнтер.

— Я совершенно не возражаю, — сказал я. — Как я мог не помнить?

— Можешь, — сказала она. — Ты выглядел очень усталым. Ее голос был таким же сладким, как тарелка кайзеровских блинчиков. «Германн и я, мы часто забываем, что другие люди не работают так поздно».

— Если вы позволите мне так сказать, вы выглядели на нем очень хорошо.

— Что ж, спасибо, — проворковала она искренне польщенно. По моему опыту, вы никогда не сможете слишком льстить женщине, так же как вы никогда не сможете дать собаке слишком много печенья.

— И чем я могу быть полезен?

— Я хотела бы поговорить с вами по одному срочному делу, — сказала она. — Все равно я не хочу говорить об этом по телефону.

— Прийти ко мне сюда, в мой кабинет?

— Боюсь, я не могу. Я сейчас в студии в Бабельсберге. Может быть, вы зайдете ко мне сегодня вечером?

— Ваша квартира? Я сказал. — Ну да, я был бы рад. Где это?'

— Баденшештрассе, дом номер 7. Скажем, девять часов?

— Было бы хорошо. Она повесила трубку. Я закурил сигарету и рассеянно закурил. Наверное, она работала над фильмом, подумал я и представил, как она звонит мне из своей гримерки в одном халате, только что закончив сцену, в которой ей нужно было плавать обнаженной в горном озере. Это заняло у меня довольно много минут. У меня хорошее воображение. Потом мне стало интересно, знала ли Шестая о квартире. Я решил, что он сделал. Вы не сможете стать таким же богатым, как Шестая, не зная, что у вашей жены есть собственное жилье. Вероятно, она оставила его, чтобы сохранить определенную степень независимости. Я догадывался, что не так уж многого она не могла бы иметь, если бы действительно задумалась об этом. Приложив к этому свое тело, вероятно, она получила луну и пару галактик на вершине. Тем не менее, я не думал, что Шестая могла знать или одобрила бы ее встречу со мной. Не после того, что он сказал о том, что я не вмешиваюсь в его семейные дела. О чем бы она ни хотела срочно поговорить со мной, это явно не для ушей гнома.

Я позвонил Мюллеру, репортеру криминальной газеты «Берлинер Моргенпост», которая была единственной полуприличной газетной газетой, оставшейся в киоске. Мюллер был хорошим репортером. В старом стиле криминальных репортажей особой потребности не было; об этом позаботилось Министерство пропаганды.

«Послушайте, — сказал я после прелюдии, — мне нужна биографическая информация из файлов вашей библиотеки, как можно больше и как можно скорее, о Германе Шесть».

«Стальной миллионер? Работаешь над смертью своей дочери, а, Берни?

«Меня наняла страховая компания для расследования пожара».

— Что у вас есть?

— Вы могли бы написать то, что я знаю, на трамвайном билете.

«Ну, — сказал Мюллер, — это размер материала, который у нас есть для завтрашнего номера. Министерство сказало нам прекратить это. Просто для того, чтобы зафиксировать факты и сделать их небольшими.

— Как это?

— У Шестой есть влиятельные друзья, Берни. За такие деньги можно купить очень много тишины.

— Ты что-нибудь понял?

— Я слышал, что это был поджог, вот и все. Когда вам это нужно?

«Пятьдесят говорит завтра. И все, что вы можете раскопать об остальных членах семьи.

«Я всегда могу использовать немного дополнительных денег. Говорить с тобой.

Я повесил трубку и сунул несколько бумаг в старые газеты, а затем бросил их в один из ящиков стола, где еще оставалось место. После этого я набросал на промокашке и взял одно из нескольких пресс-папье, лежавших на столе. Я катал его холодную массу вокруг своих рук, когда раздался стук в дверь. Фрау Протце вошла в комнату.

«Я задавался вопросом, есть ли какие-либо документы, которые нужно было сделать». Я указал на неупорядоченные стопки папок, которые лежали на полу за моим столом.

«Это моя файловая система», — сказал я. — Хотите верьте, хотите нет, но они в каком-то порядке. Она улыбнулась, несомненно, подбадривая меня, и внимательно кивнула, как будто я объяснял что-то, что изменит ее жизнь.

— И все они в процессе?

Я смеялся. — Это не офис адвоката, — сказал я. «Что касается довольно многих из них, я не знаю, находятся ли они в процессе или нет. Расследование не быстрый бизнес с быстрыми результатами. Вы должны иметь много терпения.

— Да, я это вижу, — сказала она. На моем столе была только одна фотография. Она перевернула его, чтобы лучше рассмотреть. «Она очень красивая. Ваша жена?'

'Она была. Умер в день капповского путча. Я, должно быть, сделал это замечание сто раз. Связывая ее смерть с другим подобным событием, это преуменьшает, как сильно я все еще скучаю по ней, даже спустя шестнадцать лет. Однако никогда успешно.

— Это была испанка, — объяснил я. «Мы были вместе всего десять месяцев».

Фрау Протце сочувственно кивнула.

Мы оба помолчали. Потом я посмотрел на часы.

— Можешь идти домой, если хочешь, — сказал я ей.

Когда она ушла, я долго стоял у своего высокого окна и смотрел на мокрые улицы внизу, блестевшие, как лакированная кожа, в предвечернем солнечном свете.

Дождь прекратился, и казалось, что вечер будет прекрасным. Офисные работники уже направлялись домой, вытекая из здания «Беролина-Хаус» напротив и спускаясь в лабиринт подземных туннелей и переходов, ведущих к станции метро «Александерплац».

Берлин. Раньше я любил этот старый город. Но это было до того, как он увидел свое отражение и начал носить корсеты, зашнурованные так туго, что едва мог дышать. Я любил легкую, беззаботную философию, дешевый джаз, вульгарные кабаре и все другие культурные излишества, которые были характерны для веймарских лет и делали Берлин одним из самых захватывающих городов мира.

За моим офисом, к юго-востоку, находилось Главное управление полиции, и я представил себе, сколько хорошей тяжелой работы было проделано там, чтобы расправиться с берлинскими преступлениями.

Злодеям нравится неуважительно отзываться о фюрере, вывешивать табличку «Продано» на витрине мясной лавки, не отдавать гитлеровский салют и гомосексуальность. Таков был Берлин при национал-социалистическом правительстве: большой дом с привидениями, с темными углами, мрачными лестницами, зловещими подвалами, запертыми комнатами и целым чердаком, полным полтергейстов на свободе, швыряющих книги, хлопающих дверями, бьющих стекла, кричащих в ночи. и вообще так сильно пугали владельцев, что бывали времена, когда они были готовы продаться и уйти. Но чаще всего они просто затыкали уши, закрывали зачерневшие глаза и пытались делать вид, что ничего страшного. Напуганные страхом, они говорили очень мало, не обращая внимания на ковер, шевелящийся под их ногами, и их смех был тем тонким нервным смехом, который всегда сопровождает шутку босса.

Полицейская деятельность, как и строительство автобанов и информирование, является одной из растущих отраслей новой Германии; и поэтому Алексей всегда занят. Несмотря на то, что время закрытия большинства отделов, которые имели дело с общественностью, уже истекло, у различных входов в здание все еще было очень много людей, когда я пришел туда. Особенно многолюдно было на четвертом подъезде паспортного стола. Берлинцы, многие из которых были евреями, которые весь день стояли в очереди за выездной визой, даже сейчас выходили из этой части Алекса, их лица были счастливы или печальны в зависимости от успеха их предприятия. Я прошел по Александерштрассе и миновал третий подъезд, перед которым парочка дорожных полицейских, прозванных «белыми мышами» из-за характерных коротких белых халатов, слезала со своих ярко-голубых мотоциклов «БМВ». Полицейский фургон «Зеленая минна» мчался по улице, ревя в мартингорн, в направлении моста Янновиц. Не обращая внимания на шум, две белые мыши с важным видом прокрались через третий подъезд, чтобы доложить.

Я вошел через второй подъезд, зная это место достаточно хорошо, чтобы выбрать вход, где меньше всего шансов, что кто-то бросит мне вызов. Если меня останавливали, я направлялся в комнату 323, бюро находок. Но второй подъезд также обслуживает полицейский морг.

Я небрежно прошел по коридору и спустился в подвал, мимо небольшой столовой к пожарному выходу. Я опустил засов на двери и оказался в большом мощеном дворе, где было припарковано несколько полицейских машин. Одну из них мыл мужчина в резиновых сапогах, который не обратил на меня внимания, когда я пересек двор и нырнул в другой дверной проем. Это вело к котельной, и я остановился там на мгновение, чтобы мысленно проверить свою ориентацию. Я не работал в «Алексе» десять лет, чтобы не знать, в чем дело. Единственное, что меня беспокоило, это то, что я могу встретить кого-то, кто меня знает. Я открыл единственную другую дверь, которая вела из котельной, и поднялся по короткой лестнице в коридор, в конце которого находился морг.

Когда я вошел в приемную морга, я почувствовал кисловатый запах, напоминавший теплое влажное мясо птицы. Он смешался с формальдегидом, образовав тошнотворный коктейль, который я почувствовал в желудке в тот момент, когда втянул его в ноздри. В кабинете, едва обставленном парой стульев и столом, не было ничего, что предупредило бы неосторожных о том, что скрывается за двумя стеклянными дверями, кроме запаха и вывески с простой надписью «Морг: вход воспрещен». Я приоткрыла двери и заглянула внутрь.

В центре мрачной сырой комнаты стоял операционный стол, который также был наполовину корытом. На противоположных сторонах запятнанного керамического желоба стояли две мраморные плиты, поставленные под небольшим углом, чтобы жидкости из трупа могли стекать в центр и смываться в канализацию водой из одного из двух высоких журчащих кранов, расположенных у каждой из них. конец. Стол был достаточно велик для двух трупов, лежащих лицом к лицу, по одному с каждой стороны стока; но был только один труп, мужской, который лежал под ножом и хирургической пилой. Их держал сгорбленный худощавый мужчина с редкими темными волосами, высоким лбом, в очках, с длинным крючковатым носом, аккуратными усами и небольшой бородкой на подбородке. На нем были резиновые сапоги, тяжелый фартук, резиновые перчатки, жесткий воротник и галстук.

Я тихо прошел через двери и с профессиональным любопытством разглядывал труп. Подойдя поближе, я попытался увидеть, что стало причиной смерти человека. Было видно, что тело лежало в воде, так как кожа на руках и ногах размокла и слезла, как перчатки и носки. В остальном он был в основном в удовлетворительном состоянии, за исключением головы. Он был черного цвета и совершенно безликий, как грязный футбольный мяч, с отпиленной верхней частью черепа и удаленным мозгом. Подобно мокрому гордиеву узлу, он теперь лежал в чашке в форме почки, ожидая вскрытия.

Столкнувшись с насильственной смертью во всех ее ужасных оттенках, искаженных позах и свиной плоти, у меня не было большей реакции, чем если бы я смотрел в окно моей местной «немецкой» мясной лавки, за исключением того, что в этой было больше мяса на витрине. Иногда меня удивляло полнейшее мое равнодушие к виду заколотых, утонувших, раздавленных, расстрелянных, обожженных и забитых дубинками, хотя я хорошо знал, откуда взялась эта бесчувственность. Увидев столько смертей на турецком фронте и на службе у Крипо, я почти перестал считать труп человеком. Это знакомство со смертью сохранилось с тех пор, как я стал частным сыщиком, когда следы пропавших без вести так часто вели к моргу в Санкт-Гертрауден, крупнейшей больнице Берлина, или к хижине спасателя возле дамбы на Ландвер-канале.

Я стоял там несколько минут, глядя на ужасную сцену передо мной и недоумевая, что вызвало такое состояние головы и другое состояние тела, пока в конце концов доктор Ильманн не оглянулся и не увидел меня.

— Боже мой, — прорычал он. «Бернхард Гюнтер. Ты жив?' Я подошел к столу и с отвращением выдохнул.

— Господи, — сказал я. «В последний раз, когда я сталкивался с таким неприятным запахом тела, мне на лицо сидела лошадь».

— Он красавчик, не так ли?

'Ты говоришь мне. Что он делал, ловил белого медведя? Или, может быть, Гитлер поцеловал его».

'Необычно, не правда ли? Почти как если бы голова была сожжена '

'Кислота?'

'Да.' Иллманн казался довольным, как будто я был способным учеником. 'Очень хороший. Трудно сказать, какой, скорее всего, соляной или серной.

— Как будто кто-то не хотел, чтобы вы знали, кто он такой.

— Именно так. Имейте в виду, это не скрывает причину смерти. Ему заткнули одну ноздрю сломанным бильярдным кием. Он пронзил мозг, мгновенно убив его. Не очень распространенный способ убийства человека; действительно, по моему опыту, это уникально. Однако человек учится не удивляться разнообразию способов, которыми убийцы предпочитают убивать своих жертв. Но я уверен, что вы не удивлены. У тебя всегда было хорошее воображение на быка, Берни. Не говоря уже о ваших нервах. Знаешь, у тебя чертовски наглый раз зайти сюда в таком виде.

Только моя сентиментальная натура мешает мне выбросить тебя на ухо.

— Мне нужно поговорить с вами о деле Пфарра. Вы делали премьер-министр, не так ли?

— Вы хорошо информированы, — сказал он. — Собственно говоря, сегодня утром семья забрала тела.

— А ваш отчет?

— Послушайте, я не могу здесь говорить. Я скоро закончу с нашим другом на плите. Дайте мне час.

'Где?'

— Как насчет «Кннстлер-Эк» на Альт-Коллне? Там тихо, и нас никто не побеспокоит.

— Кннстлер Экк, — повторил я. — Я найду. Я повернулся к стеклянным дверям.

— О, и Берни. Принеси что-нибудь на мои расходы?

Независимый городок Альт К/лн, давно поглощенный столицей, представляет собой небольшой остров на реке Шпрее. В значительной степени отданный под музеи, он заработал себе прозвище «Музейный остров». Но я должен признаться, что я никогда не видел внутреннюю часть ни одного из них. Меня не очень интересует Прошлое, и, если вы спросите меня, именно одержимость этой страны своей историей отчасти привела нас туда, где мы сейчас: в дерьмо. Вы не можете зайти в бар, чтобы какой-нибудь мудак не рассказал о наших границах до 1918 года или не вспомнил о Бисмарке и о том, как мы выбили дурь из французов. Это старые болячки, и, на мой взгляд, бесполезно продолжать их ковырять.

Снаружи в этом месте не было ничего, что могло бы привлечь прохожего заглянуть выпить: ни обшарпанной краски на двери, ни засохших цветов в оконной коробке; и, конечно же, не плохо написанная табличка на грязном окне, которая гласила: «Сегодняшнюю речь можно услышать здесь». Я выругался, потому что это означало, что Джоуи Крипп в тот вечер выступает на партийном митинге, и в результате будет обычная дорожная неразбериха. Я спустился по ступенькам и открыл дверь.

Внутри Knnstler Eck было еще меньше того, что могло бы убедить случайного пьющего остаться на некоторое время. Стены были покрыты мрачной резьбой по дереву, крошечные модели пушек, мертвых голов, гробов и скелетов.

У дальней стены стоял большой шарман, раскрашенный так, чтобы он выглядел как кладбище, со склепами и могилами, извергающими своих мертвецов, на котором горбун играл пьесу Гайдна. Это было в большей степени для его собственной выгоды, чем для кого-либо еще, так как группа штурмовиков пела «Моя Пруссия стоит так горда и велика» с таким упоением, что почти полностью заглушала игру горбуна. В свое время я видел в Берлине кое-что странное, но это было похоже на что-то из фильма Конрада Вейдта, и не очень хорошее. Я ожидал, что однорукий капитан полиции появится в любой момент.

Вместо этого я нашел Иллманна, сидящего в одиночестве в углу с бутылкой Engelhardt. Я заказал еще две таких же и сел, когда штурмовики закончили свою песню, а горбун начал расправу над одной из моих любимых сонат Шуберта.

— Это адский выбор, — мрачно сказал я.

— Боюсь, я нахожу это странным.

— Как раз то место, где можно встретить дружелюбного соседа-похитителя тел. Разве ты не видишь достаточно смертей в течение дня, чтобы пить в такой склепе, как эта?

Он невозмутимо пожал плечами. «Только смерть вокруг меня постоянно напоминает мне, что я жив».

«Многое можно сказать о некрофилии». Ильманн улыбнулся, словно соглашаясь со мной.

— Так вы хотите узнать о бедном гауптштурмфюрере и его женушке, а? Я кивнул. — Это интересное дело, и, должен вам сказать, интересные случаи становятся все более редкими. Со всеми людьми, которые оказались мертвыми в этом городе, можно подумать, что я был занят. Но, конечно, обычно мало или совсем нет тайны в том, как большинство из них стали такими. Половину времени я ловлю себя на том, что представляю судебно-медицинские доказательства убийства тем самым людям, которые его совершили. Мы живем в перевернутом мире». Он открыл свой портфель и вынул синюю папку с кольцами. — Я принес фотографии. Я думал, ты захочешь увидеть счастливую пару. Боюсь, они настоящие кочегары. Я смогла установить личность только по их обручальным кольцам, его и ее».

Я пролистал файл. Ракурс камеры изменился, но сюжет остался прежним: два серо-стальных трупа, лысые, как египетские фараоны, лежали на обнаженных и почерневших пружинах того, что когда-то было кроватью, как сосиски, залежавшиеся на гриле.

«Хороший альбом. Что они делали, дрались? — сказал я, заметив, как у каждого трупа были подняты кулаки, как у кулачного бойца.

«Достаточно обычное наблюдение при такой смерти».

— А как же эти порезы на коже? Они выглядят как ножевые ранения.

— Опять же, чего и следовало ожидать, — сказал Ильманн. «Из-за жара при пожаре кожа трескается, как спелый банан. То есть, если вы помните, как выглядит банан».

— Где вы нашли канистры с бензином?

Он вопросительно поднял брови. — О, вы знаете о них, не так ли? Да, мы нашли две пустые банки в саду. Я не думаю, что они были там очень долго.

Они не были ржавыми, и на дне одного из них еще оставалось небольшое количество неиспарившегося бензина. И, по словам пожарного, там сильно пахло бензином».

— Тогда поджог.

«Несомненно».

— Так что же заставило вас искать пули?

'Опыт. При вскрытии после пожара всегда следует иметь в виду возможность того, что была попытка уничтожить улики. Это стандартная процедура. Я нашел три пули у женщины, две у мужчины и три в изголовье кровати. Женщина была мертва до того, как начался пожар. Она была ранена в голову и горло. Не то что самец. В дыхательных путях были частицы дыма, в крови – угарный газ. Ткани были все еще розовыми. Он был ранен в грудь и в лицо».

— Пистолет еще не нашли? Я спросил.

— Нет, но я могу сказать вам, что это, скорее всего, был 7,65-мм автомат, и что-то довольно тяжелое для его боеприпасов, вроде старого маузера.

— И с какого расстояния их расстреляли?

«Я должен сказать, что убийца находился примерно в 150 см от жертв, когда стрелял из оружия. Входное и выходное ранения соответствовали тому, что убийца стоял у изножья кровати; и, конечно же, пули в изголовье».

— Думаешь, только одно оружие? Ильманн кивнул. — Восемь пуль, — сказал я.

— Это целый магазин для карманного пистолета, не так ли? Кто-то был очень уверен. Или же они были очень сердиты. Господи, неужели соседи ничего не слышали?

'Очевидно нет. Если да, то они, вероятно, думали, что это просто гестапо устроило небольшую вечеринку. О пожаре не сообщалось до 3.10 утра. М., к тому времени уже не было возможности взять его под контроль».

Горбун отказался от органного концерта, когда штурмовики заиграли «Германия, ты наша гордость». Один из них, рослый здоровяк со шрамом на лице, длиной и толщиной с кусок кожицы от грудинки, ходил вокруг бара, размахивая пивом и требуя, чтобы остальные посетители «Кннстлер Экк» присоединились к пению. Ильманн, казалось, не возражал и пел громким баритоном. Мое собственное пение показало значительный недостаток тональности и живости. Громких песен патриот не делает. Беда этих гребаных национал-социалистов, особенно молодых, в том, что они думают, что у них монополия на патриотизм. И даже если у них сейчас его нет, судя по тому, как идут дела, скоро он будет.

Когда песня закончилась, я задал Ильманну еще несколько вопросов.

«Они оба были голые, — сказал он мне, — и много выпили. Она выпила несколько коктейлей «Огайо», а он выпил много пива и шнапса. Скорее всего, они были сильно пьяны, когда их расстреляли. Кроме того, я взял мазок из влагалища у женщины и обнаружил недавнюю сперму той же группы крови, что и у мужчины. Я думаю, у них был настоящий вечер. О да, она была на восьмой неделе беременности. Ах, маленькая свеча жизни горит недолго.

'Беременная.' Я задумчиво повторил это слово. Ильманн потянулся и зевнул.

— Да, — сказал он. — Хотите знать, что они ели на ужин?

— Нет, — твердо сказал я. — Лучше расскажи мне о сейфе. Она была открыта или закрыта?

'Открыть.' Он сделал паузу. — Знаешь, интересно, ты меня не спросил, как его открыли. Это наводит меня на мысль, что вы уже знали, что сейф не пострадал, если не считать легкого обжига; что если сейф был вскрыт незаконно, то это сделал кто-то, кто знал, что делает. Сейф Stockinger — это не мелочь.

— В нем есть пианисты? Ильман покачал головой.

«Он был слишком сильно обожжен, чтобы сделать какие-либо отпечатки», — сказал он.

«Допустим, — сказал я, — что непосредственно перед гибелью пфарров в сейфе было то, что в нем было, и что он был, как и должно быть, заперт на ночь».

'Очень хорошо.'

— Тогда есть две возможности: во-первых, это сделал профессиональный щелкунчик, а затем убил их; а во-вторых, кто-то заставил их открыть его, а затем приказал им вернуться в постель, где он их расстрелял. Тем не менее, это не похоже на профессионала, если он оставил дверь сейфа открытой.

«Если только он не изо всех сил старался выглядеть любителем», — сказал Иллманн. «Мое собственное мнение таково, что они оба спали, когда их расстреляли. Конечно по углу входа пули я бы сказал, что оба они лежали. Теперь, если бы вы были в сознании, и кто-то приставил к вам пистолет, более чем вероятно, что вы сидели бы в постели. И поэтому я бы сделал вывод, что ваша теория запугивания маловероятна. Он посмотрел на часы и допил пиво. Похлопав меня по ноге, он тепло добавил: — Все было хорошо, Берни. Совсем как в старые времена. Как приятно разговаривать с кем-то, чье представление о детективной работе не связано с прожектором и набором кастетов. Все еще. Мне не придется долго терпеть Алекса. Наш прославленный рейхскриминальддиректор Артур Небе увольняет меня, как и других старых консерваторов до меня.

— Я не знал, что вы интересуетесь политикой, — сказал я.

— Нет, — сказал он. «Но разве Гитлер не был избран в первую очередь: слишком много людей, которым было насрать на то, что управляло страной? Самое смешное, что сейчас меня это волнует даже меньше, чем раньше. Поймай меня, присоединяюсь к мартовским фиалкам на подножке. Но мне не жалко уйти. Я устал от всех ссор, которые происходят между Сипо и Орпо по поводу того, кто контролирует Крипо. Это становится очень запутанным, когда дело доходит до подачи отчета, не зная, следует ли привлекать к этому наших друзей в форме в Орпо.

«Я думал, что за рулем Крипо сидели Сипо и гестапо».

— На более высоких уровнях командования так и есть, — подтвердил Иллманн. «Но на среднем и нижнем уровнях все еще действуют старые административные цепи подчинения. На муниципальном уровне за Kripo также несут ответственность руководители местной полиции, входящие в состав Orpo. Но говорят, что голова Орпо под прикрытием подбадривает любого президента полиции, который готов разочаровать парней из Сипо. В Берлине это устраивает президента нашей полиции. Он и рейхскриминалдиректор Артур Небе до глубины души ненавидят друг друга. Нелепо, не правда ли? А теперь, если вы не возражаете, мне действительно пора идти.

«Какой способ управлять ебаной ареной для корриды», — сказал я.

— Поверь мне, Берни, ты уже выжил. Он счастливо ухмыльнулся. — А может стать еще хуже.

Информация Ильманна стоила мне сто марок. Я никогда не замечал, что информация обходится дешево, но в последнее время стоимость частного расследования действительно растет. Нетрудно понять, почему. Каждый делает какой-то поворот в эти дни.

Коррупция в той или иной форме является самой отличительной чертой жизни при национал-социализме. Правительство сделало несколько разоблачений о коррупции различных политических партий Веймара, но это было ничто по сравнению с существующей сейчас коррупцией. Он процветает наверху, и все это знают. Таким образом, большинство людей считают, что они сами должны получить долю. Я не знаю никого, кто был бы так привередлив в таких вещах, как раньше.

И это включает меня. Простая истина заключается в том, что чувствительность людей к коррупции, будь то еда на черном рынке или получение услуг от государственного чиновника, так же тупа, как огрызок столярного карандаша.

Глава 6

В тот вечер казалось, что почти весь Берлин направляется в Нойкльн, чтобы увидеть, как Геббельс дирижирует оркестром мягких, убедительных скрипок и хрупких, саркастических труб, которые были его голосом. Но для тех, кому не посчастливилось увидеть «Популярный просветитель», по всему Берлину было предусмотрено несколько условий, чтобы они могли хотя бы услышать звук. Помимо радиоприемников, предусмотренных законом в ресторанах и кафе, на большинстве улиц были установлены громкоговорители на рекламных столбах и фонарных столбах; и группа радиосмотрителей была уполномочена стучать в двери и обеспечивать соблюдение обязательного гражданского долга слушать партийную передачу.

Двигаясь на запад по Лейпцигерштрассе, я встретил факельный парад коричневорубашечников, маршировавших на юг по Вильгельмштрассе, и мне пришлось выйти из машины и отдать честь проходящему штандарту. Не сделать этого значило бы рискнуть быть избитым. Думаю, в этой толпе были и другие, такие же, как я, с вытянутыми правыми руками, как у многих дорожных полицейских, которые делали это только для того, чтобы избежать неприятностей и чувствовали себя немного нелепо. Кто знает? Но если подумать, политические партии в Германии всегда были в восторге от салютов: социал-демократы высоко поднимали сжатый кулак над головой; у большевиков в КПГ сжатый кулак был поднят на уровне плеча; у центристов был двупалый сигнал в форме пистолета с поднятым большим пальцем; а у нацистов был осмотр ногтей. Я помню, когда мы думали, что все это было довольно смешным и мелодраматичным, и, может быть, поэтому никто из нас не воспринимал это всерьез. И вот мы все были сейчас, отдавая честь вместе с лучшими из них. Сумасшедший.

Баденшештрассе, отходящая от Берлинерштрассе, всего в квартале от Траутенауштрассе, где у меня есть собственная квартира. Близость — их единственный общий фактор. Баденшештрассе, дом 7, — один из самых современных многоквартирных домов в городе, и такой же эксклюзивный, как ужин для воссоединения семьи Птолемеев.

Я припарковал свою маленькую и грязную машину между огромным Deusenberg и блестящим Bugatti и вошел в вестибюль, который выглядел так, как будто он оставил пару соборов без мрамора. Толстый швейцар и штурмовик увидели меня и, покинув свой стол и радиоприемник, в котором перед партийной передачей крутили Вагнера, стали преградой моему продвижению, боясь, что я захочу оскорбить кого-нибудь из жильцов. мой помятый костюм и маникюр, сделанный самой себе.

— Как написано на вывеске снаружи, — проворчал Фатсо, — это частное здание.

Меня не впечатлила их совместная попытка быть жесткой со мной. Я привык к тому, что меня заставляют чувствовать себя нежеланным, и я не так легко подпрыгиваю.

— Я не видел никаких признаков, — честно сказал я.

— Нам не нужны неприятности, мистер, — сказал штурмовик. У него была тонкая на вид челюсть, которая сломалась бы, как мертвая ветка, от одного лишь самого краткого представления моего кулака.

— Я ничего не продаю, — сказал я ему. Фатсо взялся за дело.

— Ну, что бы вы там ни продавали, им здесь ничего не нужно.

Я тонко улыбнулась ему. — Послушай, Фатсо, единственное, что мешает мне столкнуть тебя с дороги, — это твой неприятный запах изо рта. Я знаю, вам будет нелегко, но посмотрите, сможете ли вы работать с телефоном, и позвоните отцу Сулейну Рюделю. Вы увидите, что она ждет меня. Фатсо дернул огромные черно-коричневые усы, которые цеплялись за изогнутую губу, как летучая мышь на стене склепа. Его дыхание было намного хуже, чем я мог себе представить.

— Ради тебя, щеголь, тебе лучше быть правым, — сказал он. — Было бы приятно вас вышвырнуть. Ругаясь себе под нос, он поковылял обратно к своему столу и яростно набрал номер.

— Отец Сулейн Рудель кого-то ждет? — сказал он, смягчая тон. — Только она мне никогда не говорила. Его лицо поникло, когда моя история подтвердилась. Он положил трубку и покачал головой в сторону двери лифта.

— Третий этаж, — прошипел он.

Дверей было всего две, в противоположных концах от третьей. Между ними был велодром с паркетным полом, и, как будто меня ждали, одна из дверей была приоткрыта. Служанка провела меня в гостиную.

— Вам лучше присесть, — угрюмо сказала она. «Она все еще одевается, и неизвестно, как долго она будет одеваться. Сделай себе выпивку, если хочешь. Потом она исчезла, и я огляделся вокруг.

Квартира была не больше частного аэродрома и выглядела такой же дешевой декорацией, как что-то из Сесиля Б. де Милля, фотография которого боролась за почетное место со всеми остальными на рояле. По сравнению с человеком, который украсил и обставил это место, эрцгерцог Фердинанд был благословлен вкусом труппы турецких цирковых карликов.

Я посмотрел на некоторые другие фотографии. В основном это были кадры Лизы Рюдель из ее различных фильмов. Во многих из них она не была одета очень плавно обнаженной или застенчиво выглядывала из-за дерева, которое скрывало более интересные части. Рудель была известна своими полуголыми ролями. На другой фотографии она сидит за столиком в шикарном ресторане с добрым доктором Геббельсом; а в другом она спарринговала с Максом Шмеллингом. Затем был один, в котором ее несли на руках рабочий, только «рабочим» как раз оказался Эмиль Яннингс, знаменитый актер. Я узнал кадр из «Хижины строителя». Книга мне нравится намного больше, чем фильм.

При намеке на 4711 я обернулся и поймал себя на том, что пожимаю руку прекрасной кинозвезде.

— Я вижу, вы просматривали мою маленькую галерею, — сказала она, переставляя фотографии, которые я подобрал и рассмотрел. «Вы, должно быть, думаете, что с моей стороны ужасно тщеславно выставлять так много своих фотографий, но я просто терпеть не могу альбомы».

— Вовсе нет, — сказал я. 'Это очень интересно.'

Она сверкнула мне улыбкой, от которой у тысяч немецких мужчин, включая меня, подкосились щеки.

— Я так рад, что вы одобряете. На ней была зеленая бархатная пижама для отдыха с длинным золотым поясом с бахромой и зеленые сафьяновые тапочки на высоком каблуке.

Ее светлые волосы были заплетены в узел на затылке, как это было модно; но в отличие от большинства немецких женщин, она также была накрашена и курила сигарету. BdM, Женская лига, осуждает такие вещи как несовместимые с нацистским идеалом немецкой женственности; тем не менее, я городской мальчик: некрасивые, вычищенные, розовые лица могут быть очень хороши на ферме, но, как и почти все немецкие мужчины, я предпочитаю, чтобы мои женщины были напудренными и накрашенными. Конечно, Лиза Рудель жила в другом мире, чем другие женщины. Вероятно, она думала, что Нацистская женская лига была хоккейной ассоциацией.

«Мне очень жаль тех двух парней у двери, — сказала она, — но, видите ли, у Йозефа и Магды Геббельс есть квартира наверху, так что, как вы понимаете, охрана должна быть усиленной. Что напомнило мне, я пообещал Джозефу, что постараюсь прослушать его речь или хотя бы ее часть. Вы не возражаете?'

Это был не тот вопрос, который вы когда-либо задавали; если только вы не были в дружеских отношениях с министром пропаганды и народного просвещения и его женой-дамой. Я пожал плечами.

— Меня это устраивает.

— Мы послушаем всего несколько минут, — сказала она, включив «Филко», стоявший на полке из орехового дерева. 'Сейчас, когда. Что я могу предложить вам выпить? Я попросил виски, и она налила мне столько, сколько хватило бы на вставные зубы. Она налила себе Боуи, любимого летнего напитка Берлина, из высокого кувшина из синего стекла и присоединилась ко мне на диване, который по цвету и контурам напоминал недозрелый ананас. Мы чокнулись, и по мере того, как трубки радиоприемника нагревались, в комнату медленно проникали ровные голоса человека сверху.

Прежде всего, Геббельс выделил иностранных журналистов для критики и упрекнул их в «предвзятом» освещении жизни в новой Германии. Некоторые из его замечаний были достаточно умны, чтобы вызвать смех, а затем и аплодисменты его подхалимской аудитории. Рудель неуверенно улыбнулась, но промолчала, и я подумал, понимает ли она, о чем говорит ее косолапая соседка сверху. Затем он возвысил голос и начал декламировать против предателей, кем бы они ни были, я не знал, кто пытается саботировать национальную революцию. Тут она подавила зевок. Наконец, когда Джоуи заговорил о своей любимой теме, о прославлении фюрера, она вскочила и выключила радио.

«Боже мой, я думаю, что мы услышали от него достаточно для одного вечера». Она подошла к граммофону и взяла диск.

— Тебе нравится джаз? — сказала она, меняя тему. — О, ничего, это не негритянский джаз. Мне это нравится, а вам? Сейчас в Германии разрешен только не негритянский джаз, но я часто удивляюсь, как они могут отличить его.

— Мне нравится любой джаз, — сказал я. Она завела граммофон и вставила иглу в канавку. Это была приятная непринужденная пьеса с сильным кларнетом и саксофонистом, который мог бы вести роту итальянцев через ничейную землю в заградительном огне.

Я сказал: «Вы не возражаете, если я спрошу, почему вы сохраняете это место?»

Она танцевала обратно к дивану и села. — Что ж, герр частный сыщик, Германн считает, что мои друзья немного стараются. Он много работает из нашего дома в Далеме и работает в любое время: я обычно развлекаюсь здесь, чтобы не беспокоить его».

— Звучит достаточно разумно, — сказал я. Она выпустила на меня по столбику дыма из каждой изящной ноздри, и я глубоко вдохнул его; не потому, что мне нравился запах американских сигарет, а потому, что он исходил из ее груди, и все, что связано с этой грудью, меня не устраивало. По движению под ее курткой я уже сделал вывод, что ее грудь была большой и без поддержки.

— Итак, — сказал я, — о чем вы хотели меня видеть? К моему удивлению, она слегка коснулась моего колена.

— Расслабься, — улыбнулась она. — Ты не торопишься? Я покачал головой и увидел, как она гасит сигарету. В пепельнице уже лежало несколько окурков, все сильно испачканные губной помадой, но ни одна из них не выкуривалась больше нескольких затяжек, и мне пришло в голову, что это ей нужно было расслабиться, и что, возможно, она нервничала. о чем-нибудь. Я, возможно. Словно подтверждая мою теорию, она вскочила с дивана, налила себе еще стакан Боуи и сменила пластинку.

— Ты в порядке с выпивкой?

— Да, — сказал я и отпил немного. Это был хороший виски, гладкий и торфяной, без остатка. Затем я спросил ее, насколько хорошо она знала Поля и Грету Пфарр.

Я не думаю, что этот вопрос удивил ее. Вместо этого она села рядом со мной, так что мы действительно соприкасались, и как-то странно улыбнулась.

— О да, — сказала она причудливо. — Я забыл. Вы человек, который расследует пожар для Германа, не так ли? Она еще больше улыбнулась и добавила: «Я полагаю, что это дело поставило полицию в тупик». В ее голосе была нотка сарказма. — А потом приходите вы, Великий Сыщик, и находите улику, которая раскрывает всю тайну.

— В этом нет никакой тайны, отец Сулейн Рудель, — провокационно сказал я. Это лишь слегка подбросило ее.

«Почему, конечно, тайна в том, кто это сделал?» она сказала.

«Тайна — это то, что находится за пределами человеческого знания и понимания, а это значит, что я должен тратить свое время даже на попытки исследовать это. Нет, это дело не более чем головоломка, а я люблю головоломки.

«О, я тоже», — сказала она, почти насмехаясь надо мной, подумал я. — И, пожалуйста, зовите меня Лизой, пока вы здесь. И я буду звать тебя твоим христианским именем.

Что это такое?'

«Бернхард».

«Бернхард», — сказала она, примерив его на размер, а затем укоротив: «Берни». Она сделала большой глоток смеси шампанского и сотерна, которую пила, сорвала с верхушки бокала клубнику и съела ее. — Что ж, Берни, вы, должно быть, очень хороший частный сыщик, раз работаете на Германа над чем-то столь важным. Я думал, что вы все захудалые человечки, которые ходят за мужьями и смотрят в замочные скважины на то, что они вытворяют, а потом рассказывают об этом своим женам.

«Дела о разводе — это почти единственный вид бизнеса, которым я не занимаюсь».

— Это факт? — сказала она, тихо улыбаясь самой себе. Эта улыбка меня немного раздражала; отчасти потому, что я чувствовал, что она покровительствует мне, но также и потому, что я отчаянно хотел остановить это поцелуем. В противном случае, тыльная сторона моей руки.

'Скажи мне что-нибудь. Вы много зарабатываете, занимаясь тем, чем занимаетесь? Похлопав меня по бедру, показывая, что она еще не закончила свой вопрос, она добавила: «Я не хочу показаться грубой. Но я хочу знать, тебе удобно?

Прежде чем ответить, я обратил внимание на свое богатое окружение. «Мне удобно? Я как стул в стиле Баухаус». Она рассмеялась. — Вы не ответили на мой вопрос о пфаррах, — сказал я.

«Не так ли?»

— Ты чертовски хорошо знаешь, что этого не было.

Она пожала плечами. — Я знал их.

— Достаточно хорошо, чтобы знать, что Пол имеет против вашего мужа?

— Это действительно то, что вас интересует? она сказала.

— Для начала сойдет.

Она нетерпеливо вздохнула. 'Очень хорошо. Мы будем играть в вашу игру, но только до тех пор, пока она мне не надоест. Она вопросительно подняла на меня брови, и хотя я понятия не имел, о чем она говорит, я пожал плечами и сказал:

— Меня это устраивает.

— Это правда, они не поладили, но я не имею ни малейшего представления, почему. Когда Пол и Грета впервые встретились, Герман был против их свадьбы. Он думал, что Пол хотел красивый платиновый зуб, знаете ли, богатую жену. Он пытался уговорить Грету бросить его. Но Грета и слышать об этом не хотела. После этого, судя по всему, они поладили. По крайней мере, пока не умерла первая жена Германа. К тому времени я встречался с ним некоторое время. Когда мы поженились, отношения между ними действительно начали остывать. Грета начала пить. И их брак казался не более чем фиговым листком, из соображений приличия Пол был в Министерстве и все такое.

— Что он там делал, ты знаешь?

'Без понятия.'

— Он толкался?

— С другими женщинами? Она смеялась. «Пол был красив, но немного хром. Он был предан своей работе, а не другой женщине. Если и знал, то хранил это в тайне».

'То, что о ней?'

Рудель покачала золотистой головой и сделала большой глоток. «Не в ее стиле». Но она остановилась на мгновение и выглядела более задумчивой. — Хотя, — пожала плечами она. — Наверное, ничего.

— Пошли, — сказал я. — Распаковать.

— Ну, был один раз в Далеме, когда у меня осталось малейшее подозрение, что у Греты могло быть что-то связанное с гауптсендлером. Я поднял бровь. — Личный секретарь Германа. Это было примерно в то время, когда итальянцы вошли в Аддис-Абебу. Я помню это только потому, что ходил на вечеринку в итальянское посольство».

— Это должно было быть в начале мая.

'Да. Так или иначе, Германн был в командировке, так что я пошел один. На следующее утро я снимался в Уфе и должен был рано вставать. Я решил провести ночь в Далеме, чтобы утром у меня было немного больше времени. Отсюда намного проще добраться до Бабельсберга. Во всяком случае, когда я вернулся домой, я высунул голову из-за двери гостиной в поисках оставленной там книги, и кого я должен найти сидящим в темноте, кроме Ялмара Гауптсендлера и Греты?

'Что они делали?'

'Ничего. Вообще ничего. Вот почему это было чертовски подозрительно. Было два часа ночи, и они сидели на противоположных концах одного и того же дивана, словно парочка школьников на первом свидании. Я мог сказать, что они были смущены, увидев меня. Они дали мне немного капусты, чтобы просто поболтать, и это было действительно время. Но я не купился на это.

— Вы говорили об этом своему мужу?

— Нет, — сказала она. — Вообще-то я забыл об этом. И даже если бы я не знал, я бы не сказал ему. Германн не тот человек, который мог бы просто оставить все как есть, чтобы разобраться в себе. Думаю, большинство богатых мужчин такие. Недоверчивый и подозрительный.

— Я бы сказал, что он должен очень доверять вам, чтобы позволить вам сохранить собственную квартиру.

Она презрительно рассмеялась. «Боже, какая шутка. Если бы вы знали, с чем мне приходится мириться. Но тогда вы, вероятно, все знаете о нас, поскольку вы частный сыщик. Она не дала мне ответить. «Мне пришлось уволить нескольких моих служанок, потому что он подкупил их, чтобы они шпионили за мной. Он действительно очень ревнивый человек.

«В подобных обстоятельствах я, вероятно, поступил бы так же, — сказал я ей. — Большинство мужчин позавидовали бы такой женщине, как ты. Она посмотрела мне в глаза, а потом на меня. Это был своего рода провокационный вид, который может сойти с рук только шлюхам и феноменально богатым и красивым кинозвездам. Это должно было заставить меня взобраться на ее кости, как лиана на шпалеру. Взгляд, от которого мне захотелось проткнуть ковер дыркой. «Честно говоря, вам, наверное, нравится заставлять мужчину ревновать. Вы мне кажетесь из тех женщин, которые протягивают руку, чтобы подать сигнал налево, а затем поворачивают направо, просто чтобы заставить его гадать. Готовы ли вы рассказать мне, почему вы пригласили меня сюда сегодня вечером?

«Я отправила служанку домой, — сказала она, — так что перестань метаться словами и поцелуй меня, большой идиот». Обычно я не очень хорошо подчиняюсь приказам, но в этот раз я не стал ссориться. Не каждый день кинозвезда говорит вам поцеловать ее. Она дала мне мягкую, сочную внутреннюю часть своих губ, и я позволил себе сравняться с ними, просто из вежливости. Через минуту я почувствовал, как ее тело шевельнулось, и когда она оторвала рот от моего миногообразного поцелуя, ее голос был горячим и бездыханным.

«Боже, это было очень медленно».

«Я тренируюсь на предплечье». Она улыбнулась и приблизила свой рот к моему, целуя меня так, будто собиралась потерять контроль над собой и чтобы я перестал что-то скрывать от нее. Она дышала через нос, как будто ей нужно было больше кислорода, постепенно становясь серьезной, и я не отставал от нее, пока она не сказала:

— Я хочу, чтобы ты трахнул меня, Берни. Я слышал каждое слово в моей ширинке. Мы молча встали, и, взяв меня за руку, она повела меня в спальню.

— Мне сначала нужно в ванную, — сказал я. Она натягивала пижамную куртку через голову, ее груди тряслись: это были настоящие цыпочки кинозвезды, и я не мог оторвать от них глаз. Каждый коричневый сосок был похож на шлем британского Томми.

— Не задерживайся, Берни, — сказала она, сбрасывая сначала пояс, а потом и брюки, так что осталась стоять в одних трусиках.

Но в ванной я долго и честно смотрела в зеркало, занимавшее всю стену, и спрашивала себя, почему живая богиня, вроде той, что выворачивала белые атласные простыни, нуждалась во мне больше всех, чтобы оправдать дорогой счет за стирку. Дело было не в лице моего певчего и не в моем солнечном характере. Со своим сломанным носом и огромной челюстью я был красив только по меркам боксерского зала на ярмарке. Я ни на минуту не предполагала, что мои светлые волосы и голубые глаза делают меня модной. Ей нужно было что-то еще, кроме кисти, и я догадывался, что это было. Проблема была в том, что у меня была эрекция, которая, по крайней мере временно, была очень твердой.

Вернувшись в спальню, она все еще стояла там, ожидая, когда я подойду и помогу себе. Нетерпеливый по отношению к ней, я сорвал с нее трусики и потянул на кровать, где раздвинул ее гладкие загорелые бедра, словно возбужденный ученый, открывающий бесценную книгу. Я довольно долго корпел над текстом, переворачивая страницы пальцами и любуясь тем, чем никогда не мечтал обладать.

Мы держали свет включенным, так что, наконец, я мог прекрасно видеть себя, когда я подключался к хрустящему пуху между ее ног. А потом она легла на меня сверху, дыша, как сонная, но довольная собака, гладила меня по груди, как будто трепетала передо мной.

— Боже, но ты хорошо сложенный мужчина.

— Мать была кузнецом, — сказал я. «Она ладонью забивала гвоздь в подкову лошади. Я получаю свое телосложение от нее. Она хихикнула.

— Вы мало говорите, но когда говорите, любите пошутить, не так ли?

«В Германии ужасно много мертвых людей, выглядящих очень серьезными».

— И так очень цинично. Почему это?'

— Раньше я был священником.

Она потрогала маленький шрам на моем лбу, где меня помяли осколком. — Как вы это получили?

«По воскресеньям после церкви я боксировал с певчими в ризнице. Тебе нравится бокс? Я вспомнил фотографию Шмеллинга на рояле.

«Я обожаю бокс, — сказала она. «Я люблю жестоких, физических мужчин. Я люблю ходить в цирк Буша и смотреть, как они тренируются перед большим боем, просто чтобы посмотреть, защищаются они или атакуют, как бьют, есть ли у них мужество».

«Прямо как одна из тех дворянок в Древнем Риме, — сказал я, — проверяющая своих гладиаторов, чтобы увидеть, собираются ли они победить, прежде чем она сделает ставку».

'Но конечно. Мне нравятся победители. Теперь ваша очередь '

'Да?'

— Я бы сказал, что ты можешь держать хороший удар. Может быть, взять довольно много. Вы производите впечатление стойкого и терпеливого человека. Методический. Готов вынести более чем небольшое наказание. Это делает тебя опасным.

'А ты?' Она взволнованно подпрыгивала на моей груди, ее груди соблазнительно колыхались, хотя, по крайней мере на данный момент, я больше не испытывал аппетита к ее телу.

— О да, да! — взволнованно воскликнула она. «Какой я боец?»

Я посмотрел на нее краем глаза. «Я думаю, что вы бы танцевали вокруг человека и позволяли ему потратить довольно много энергии, прежде чем вернуться к нему с одним хорошим ударом, чтобы победить в нокауте. Победа по очкам не будет для вас соревнованием. Тебе всегда нравится помещать их на холст. Есть только одна вещь, которая меня озадачивает в этом бою.

'Что это такое?'

— С чего ты взял, что я нырну?

Она села в постели. 'Я не понимаю.'

— Конечно, знаешь. Теперь, когда она была у меня, это было достаточно легко сказать. — Вы думаете, что ваш муж нанял меня, чтобы шпионить за вами, не так ли? Вы вообще не верите, что я расследую пожар. Вот почему ты планировал это маленькое свидание весь вечер, а теперь я представляю, что должен играть в пуделя, так что, когда ты попросишь меня отлучиться, я сделаю именно то, что ты скажешь, иначе я могу ничего не получить. больше угощений. Что ж, вы зря потратили время. Как я уже сказал, я не занимаюсь разводом.

Она вздохнула и прикрыла грудь руками. — Вы, конечно, можете выбирать моменты, герр Ищейка, — сказала она.

— Это правда, не так ли?

Она вскочила с постели, и я понял, что смотрю на все ее тело, голое, как булавка без шляпы, в последний раз; с этого момента мне придется ходить в кино, чтобы поймать эти дразнящие проблески, как и всем другим парням. Она подошла к шкафу и сняла с вешалки платье. Из кармана она достала пачку сигарет. Она закурила одну и сердито закурила, скрестив одну руку на груди.

— Я могла бы предложить вам деньги, — сказала она. — Но вместо этого я отдал тебе себя. Она сделала еще одну нервную затяжку, почти не вдыхая ее. 'Сколько ты хочешь?'

Раздраженный, я хлопнул себя по голой ляжке и сказал: «Черт, ты не слушаешь, уши-ложки. Я говорил тебе. Меня наняли не для того, чтобы подглядывать в твою замочную скважину и узнавать имя твоего любовника.

Она недоверчиво пожала плечами. — Как ты узнал, что у меня есть любовник? она сказала.

Я встал с кровати и начал одеваться. «Мне не понадобилось увеличительное стекло и пинцет, чтобы поднять его. Само собой разумеется, что если бы у тебя еще не было любовника, ты бы так чертовски не нервничал из-за меня. Она одарила меня улыбкой, тонкой и подозрительной, как резинка на бывшем в употреблении презервативе.

'Нет? Бьюсь об заклад, вы из тех, кто может найти вшей на лысине. В любом случае, кто сказал, что я нервничаю из-за тебя? Меня просто не волнует нарушение моей личной жизни. Слушай, я думаю, тебе лучше оттолкнуться. Говоря, она повернулась ко мне спиной.

— Я уже в пути. Я застегнул подтяжки и надел куртку. У двери спальни я предпринял последнюю попытку дозвониться до нее.

— В последний раз меня наняли не для того, чтобы проверять вас.

— Ты выставил меня дураком.

Я покачал головой. — Во всем, что вы сказали, недостаточно смысла, чтобы заполнить пустоту в зубе. Со всеми твоими расчетами доярки, тебе не нужна была моя помощь, чтобы выставить себя дураком. Спасибо за незабываемый вечер». Когда я вышел из ее комнаты, она начала проклинать меня с таким красноречием, какое можно ожидать только от человека, который только что отбил большой палец.

Я ехал домой, чувствуя себя язвой во рту у чревовещателя. Мне было больно от того, как все обернулось. Не каждый день одна из великих кинозвезд Германии укладывает вас спать, а затем выбрасывает на ухо. Я хотел бы иметь больше времени, чтобы познакомиться с ее знаменитым телом. Я был человеком, который выиграл большой приз на ярмарке, но мне сказали, что это была ошибка. Все-таки, сказал я себе, я должен был ожидать чего-то подобного. Ничто так не похоже на уличного луциана, как богатая женщина.

Оказавшись в своей квартире, я налил себе выпить, а затем вскипятил воды для ванны. После этого я надела халат, купленный у Вертгейма, и снова почувствовала себя хорошо. В помещении было душно, поэтому я открыл несколько окон.

Потом какое-то время пытался читать. Должно быть, я заснул, потому что прошло пару часов, когда я услышал стук в дверь.

'Кто это?' — сказал я, выходя в холл.

'Открыть. Полиция, — сказал голос.

'Что ты хочешь?'

— Чтобы задать вам несколько вопросов о Лизе Рюдель, — сказал он. — Ее нашли мертвой в ее квартире час назад. Убит. Я распахнул дверь и обнаружил, что дуло «Парабеллума» упирается мне в живот.

— Внутрь, — сказал человек с пистолетом. Я отступил, инстинктивно подняв руки.

На нем был спортивный пиджак баварского покроя из светло-голубого льна и канареечно-желтый галстук.

На его бледном молодом лице был шрам, но он был аккуратным и чистым на вид, вероятно, нанесенным самому себе бритвой в надежде, что его можно будет принять за дуэльный шрам студента. В сопровождении сильного запаха пива он прошел в мой коридор, закрыв за собой дверь.

— Как скажешь, сынок, — сказал я, с облегчением увидев, что он выглядит менее чем комфортно с «Парабеллумом». — Вы меня одурачили этой историей про дона Сулейна Руделя. Я не должен был поддаваться на это.

— Ублюдок, — прорычал он.

— Не возражаете, если я опущу руки? Только кровообращение у меня уже не то. Я опустил руки по бокам. «О чем все это?»

— Не отрицай этого.

— Что отрицать?

— Что ты ее изнасиловал. Он поправил рукоять пистолета и нервно сглотнул, его адамово яблоко металось, словно молодожены под тонкой розовой простыней.

— Она рассказала мне, что ты с ней сделал. Так что вам не нужно пытаться отрицать это.

Я пожал плечами. «Какой в этом смысл? На вашем месте я знаю, кому бы я поверил.

Но послушай, ты уверен, что знаешь, что делаешь? Твое дыхание размахивало красным флагом, когда ты на цыпочках прокрался сюда. Нацисты могут показаться немного либеральными в некоторых вещах, но вы знаете, они не отменили смертную казнь. Даже если ты еще недостаточно взрослый, чтобы ожидать, что ты будешь держать свою выпивку.

— Я убью тебя, — сказал он, облизывая пересохшие губы.

— Ну, это ничего, а не прострелишь ли ты мне в живот? Я указал на его пистолет. «Нет никакой уверенности, что вы меня убьете, и я не хотел бы провести остаток своей жизни, попивая молоко. Нет, на твоем месте я бы выстрелил в голову. Между глаз, если сможешь. Сложный выстрел, но он точно убьет меня. Честно говоря, как я сейчас чувствую, ты окажешь мне услугу.

Это должно быть что-то, что я съел, но мои внутренности напоминают волновую машину в Луна-парке». Я пукнул большой, мясистый тромбон в подтверждение.

— О, Господи, — сказал я, махая рукой перед лицом. — Понимаешь, что я имею в виду?

— Заткнись, животное, — сказал молодой человек. Но я видел, как он поднял ствол и навел его на мою голову. Я помнил Парабеллум со времен моей армии, когда он был стандартным служебным пистолетом. Пистолет .08 использует отдачу для стрельбы из ударника, но при первом выстреле ударно-спусковой механизм всегда сравнительно тугой. Моя голова представляла собой меньшую цель, чем мой желудок, и я надеялся, что у меня будет достаточно времени, чтобы пригнуться.

Я бросился ему на талию, и когда я это сделал, я увидел вспышку и почувствовал воздух 9-миллиметровой пули, когда она пронеслась над моей головой и разбила что-то позади меня. Под моим весом мы оба врезались в входную дверь. Но если я ожидал, что он будет менее чем способен оказать жесткое сопротивление, я ошибался. Я схватился за запястье пистолетом и обнаружил, что рука повернулась ко мне с гораздо большей силой, чем я предполагал. Я почувствовал, как он схватил воротник моего халата и выкрутил его. Потом я услышал, как он лопнул.

— Черт, — сказал я. «Это делает это». Я подтолкнул пистолет к нему, и мне удалось прижать ствол к его груди. Навалившись на него всем своим весом, я надеялся сломать ребро, но вместо этого раздался приглушенный мясистый треск, когда он снова выстрелил, и я оказался весь в его дымящейся крови. Я держала его обмякшее тело несколько секунд, прежде чем позволить ему откатиться от меня.

Я встал и посмотрел на него. В том, что он мертв, сомнений не было, хотя кровь продолжала пузыриться из дыры в его груди. Потом я порылся в его карманах. Ты всегда хочешь знать, кто пытался тебя убить. Там был бумажник с удостоверением личности на имя Вальтера Кольба и 200 марок. Оставлять деньги пацанам из Крипо не имело смысла, поэтому я взял 150, чтобы покрыть стоимость халата. Также было две фотографии; на одной из них была непристойная открытка, на которой мужчина возился с попкой девушки длинной резиновой трубкой; а другой был рекламным кадром Лизы Рюдель, подписанным «с большой любовью». Я сжег фотографию своей бывшей сокамерницы, налил себе крепкого и, подивившись картинке с эротической клизмой, вызвал полицию.

Пара быков сошла с Алекса. Старший офицер, оберинспектор Тесмер, был сотрудником гестапо; другой, инспектор Шталекер, был моим другом, одним из немногих оставшихся друзей в Крипо, но с Тесмером у меня не было шансов на легкую поездку.

— Это моя история, — сказал я, рассказав ее в третий раз. Мы все сидели вокруг моего обеденного стола, на котором лежал «Парабеллум» и содержимое карманов мертвеца. Тесмер медленно покачал головой, как будто я предложил продать ему что-то, что он не смог бы продать сам.

— Вы всегда можете частично обменять его на что-то другое. Давай, попробуй еще раз. Может, на этот раз ты меня рассмешишь. Своими тонкими, почти отсутствующими губами рот Тесмера походил на прорезь в отрезке дешевой занавески. И все, что вы видели через отверстие, были кончики его зубов грызуна, и случайные проблески рваной, серо-белой устрицы, которая была его языком.

— Послушай, Тесмер, — сказал я. «Я знаю, что он выглядит немного потрепанным, но поверьте мне на слово, он действительно очень надежен. Не все, что блестит, хорошо».

— Тогда попробуй стряхнуть с него чертову пыль. Что вы знаете о мясных консервах?

Я пожал плечами. — Только то, что было у него в карманах. И что мы с ним не поладим.

— Это принесет ему несколько дополнительных очков в моей карточке, — сказал Тесмер. Эр неловко сел рядом со своим боссом и нервно дернул повязку на глазу. Он потерял глаз, когда служил в прусской пехоте, и в то же время за свою храбрость получил заветную награду «Pour le mTrite». Я бы повесил на глаз, хотя повязка выглядела довольно лихо. В сочетании с его смуглой кожей и густыми черными усами это придавало ему пиратский вид, хотя манеры его были в целом более флегматичными, даже медленными. Но он был хорошим быком и верным другом. Тем не менее, он не собирался рисковать и обжечь пальцы, пока Тесмер изо всех сил старался посмотреть, не загорюсь ли я. Его честность ранее побудила его высказать одно или два опрометчивых мнения о НСДАП во время выборов 33-го года. С тех пор у него хватило ума держать рот на замке, но мы с ним оба знали, что руководство Крипо просто искало предлог, чтобы выставить его на помойку. Только его выдающийся военный послужной список удерживал его в силах так долго.

— И я полагаю, он пытался убить тебя, потому что ему не понравился твой одеколон, — сказал Тесмер.

— Ты тоже это заметил, да? Я видел, как Шталекер слегка улыбнулся при этом, но и Тесмер тоже, и ему это не понравилось.

— Гюнтер, у тебя больше слов, чем у негра с трубой. Твой друг здесь может подумать, что ты смешной, но я просто думаю, что ты мудак, так что не трахай меня. Я не из тех, у кого есть чувство юмора.

— Я сказал тебе правду, Тесмер. Я открыл дверь, и там был герр Кольб с зажигалкой, направленной на мой обед.

— Парабеллум на тебе, и все же тебе удалось его захватить. Я не вижу в тебе никаких чертовых дыр, Гюнтер.

— Я прохожу заочный курс гипноза. Как я уже сказал, мне повезло, он промазал. Ты видел разбитый свет.

— Слушай, меня не так-то просто загипнотизировать. Этот парень был профессионалом. Не из тех, кто отдаст вам его зажигалку за пакетик щербета.

«Профессионал, какой галантерейщик? Не говори из своего пупка, Тесмер. Он был всего лишь ребенком.

«Ну, от этого тебе хуже, потому что он больше не собирается взрослеть».

— Может, он и был молод, — сказал я, — но он не был слабаком. Я не закусила губу, потому что нахожу тебя чертовски привлекательным. Это настоящая кровь, знаете ли. И мой халат. Он порвался, или ты не заметил?

Тесмер презрительно рассмеялся. — Я думал, ты просто небрежно одеваешься.

— Эй, это платье за пятьдесят марок. Ты же не думаешь, что я разорву его только ради твоей выгоды, не так ли?

«Ты мог позволить себе купить его, но ты мог позволить себе и потерять его. Я всегда думал, что ваш вид зарабатывает слишком много денег. Я откинулся на спинку стула. Я помнил Тесмера как одного из бойцов майора полиции Вальтера Векке, которому было поручено искоренить консерваторов и большевиков из силовых структур. Подлый ублюдок, если он когда-либо существовал. Я удивлялся, как Шталекеру удалось выжить.

— Чем ты зарабатываешь, Гюнтер? Три? Четыреста марок в неделю? Наверное, столько же, сколько я и Шталекер вместе взятые, а, Шталекер? Мой друг неопределенно пожал плечами.

'Я не знаю.'

'Видеть?' — сказал Тесмер. — Даже Шталекер понятия не имеет, сколько тысяч вы зарабатываете в год.

— Вы ошиблись заданием, Тесмер. Как вы преувеличиваете, вы должны работать в Министерстве пропаганды. Он ничего не сказал. — Ладно, ладно, я понял.

Во сколько мне это обойдется? Тесмер пожал плечами, пытаясь сдержать ухмылку, которая грозила появиться на его лице.

— От человека в платье за пятьдесят марок? Скажем, круглую сотню.

'Сотня? Для этого дешевого маленького подвязщика? Иди и взгляни на него еще раз, Тесмер. У него нет усов Чарли Чаплина и жесткой правой руки».

Тесмер встал. — Ты слишком много говоришь, Гюнтер. Будем надеяться, что края вашего рта начинают трескаться до того, как это доставит вам серьезные неприятности. Он посмотрел на Шталекера, а потом снова на меня. 'Я иду поссать. Ваш старый сторож здесь получил, пока я не вернусь в комнату, чтобы убедить вас, в противном случае, - он поджал губы и покачал головой. Когда он вышел, я крикнул ему вслед:

— Убедитесь, что вы подняли сиденье. Я ухмыльнулся Шталеккеру.

— Как дела, Бруно?

— Что такое, Берни? Ты пил? Ты голубой что ли? Да ладно, ты же знаешь, как сложно для тебя может сделать Тесмер. Сначала вы плюете на человека со всеми этими умными разговорами, а теперь хотите сыграть черную лошадку. Заплати ублюдку.

— Послушай, если я его немного не задену и не буду тянуть время, чтобы заплатить ему такую мышь, тогда он решит, что я стою гораздо больше. Бруно, как только я увидел этого сукина сына, я понял, что этот вечер будет мне чего-то стоить.

Прежде чем я покинул Крипо, он и Веке меня пометили. Я не забыл, и он тоже. Я все еще должен ему немного агонии.

«Ну, вы, конечно, сделали это дорого для себя, когда упомянули цену этого платья».

— Не совсем, — сказал я. — Это стоило около сотни.

— Господи, — выдохнул Шталекер. «Тесмер прав. Вы зарабатываете слишком много денег.

Он засунул руки глубоко в карманы и посмотрел прямо на меня. — Хочешь рассказать мне, что здесь произошло на самом деле?

— В другой раз, Бруно. В основном это было правдой.

— За исключением одной или двух мелких деталей.

'Верно. Слушай, мне нужна услуга. Мы можем встретиться завтра? Утренник в Kammerlichtespiele в Haus Vaterland. Задний ряд, в четыре часа.

Бруно вздохнул, а затем кивнул. 'Я постараюсь.'

— А пока посмотри, не сможешь ли ты узнать что-нибудь о деле Пауля Пфарра. Он нахмурился и уже собирался заговорить, когда Тесмер вернулся из туалета.

— Надеюсь, ты вытер пол.

Тесмер указал на меня лицом, на котором воинственность была вылеплена, как карниз на готическом причуде. Его сжатые челюсти и широкий нос придавали ему такой же профиль, как кусок свинцовой трубы. Общий эффект раннепалеолитический.

— Надеюсь, ты решил поумнеть, — прорычал он. С водяным буйволом было бы больше шансов договориться.

— Похоже, у меня нет особого выбора, — сказал я. — Я не думаю, что есть шанс получить расписку?

Глава 7

Сразу за Клайалле, на окраине Далема, были огромные кованые ворота в поместье Шестой. Я некоторое время сидел в машине и смотрел на дорогу. Несколько раз я закрывал глаза и обнаруживал, что моя голова кивала. Была поздняя ночь. После короткого сна я вышел и открыл ворота. Затем я вернулся к машине и свернул на частную дорогу, спустившись по длинному пологому склону в прохладную тень, отбрасываемую темными соснами, окаймляющими ее усыпанную гравием полосу.

При дневном свете дом Шестой производил еще большее впечатление, хотя теперь я мог видеть, что это был не один, а два дома, стоящих близко друг к другу: красивые, прочно построенные вильгельмовские фермерские дома.

Я подъехал к входной двери, где Лиза Рюдель припарковала свой BMW в ту ночь, когда я впервые увидел ее, и вышел, оставив дверь открытой на случай, если появятся два добермана. Собаки совершенно не любят частных сыщиков, и это антипатия совершенно взаимна.

Я постучал в дверь. Я услышал его эхо в холле и, увидев закрытые ставни, задумался, не зря ли я путешествовал. Я закурил сигарету и стоял, прислонившись к двери, куря и прислушиваясь. Здесь было так же тихо, как сок каучукового дерева в подарочной упаковке. Затем я услышал чьи-то шаги и выпрямился, когда дверь открылась, и я увидел левантийскую голову и круглые плечи дворецкого Фарраджа.

— Доброе утро, — весело сказал я. — Я надеялся, что застану герра Гаупт-Сндлера дома. Фаррадж посмотрел на меня с клиническим отвращением педикюра к зараженному ногтю на ноге.

— У вас назначена встреча? он спросил.

— Не совсем, — сказал я, протягивая ему свою карточку. — Хотя я надеялся, что он даст мне пять минут. Я был здесь прошлой ночью, чтобы увидеть герра Шестого. Фаррадж молча кивнул и вернул мою карточку.

— Приношу свои извинения за то, что не узнал вас, сэр. Все еще придерживая дверь, он удалился в холл, приглашая меня войти. Закрыв ее за собой, он посмотрел на мою шляпу чуть ли не с весельем.

— Без сомнения, вы захотите снова сохранить свою шляпу, сэр.

— Я думаю, мне было лучше, а вам? Подойдя к нему поближе, я уловил вполне отчетливый запах алкоголя, а не того, который подают в элитных джентльменских клубах.

— Очень хорошо, сэр. Если вы подождете здесь минутку, я найду герра Гаупт-Сндлера и спрошу, может ли он вас принять.

— Спасибо, — сказал я. — У вас есть пепельница? Я держал папиросный пепел в воздухе, как шприц для подкожных инъекций.

'Да сэр.' Он достал один из темного оникса, размером с церковную Библию, и держал его обеими руками, пока я вырубал его. Когда моя сигарета погасла, он отвернулся и, все еще неся пепельницу, исчез в коридоре, предоставив мне гадать, что я скажу гаупт-Сндлеру, если он меня увидит. Я не имел в виду ничего особенного, и ни на одну минуту я не предполагал, что он будет готов обсуждать рассказ Лизы Рюдель о нем и Грете Пфарр. Я просто ковырялся. Вы задаете десяти людям десять глупых вопросов, и иногда вы где-то задеваете за живое.

Иногда, если вам не было слишком скучно замечать, вам удавалось распознать, что вы на что-то наткнулись. Это было немного похоже на промывку золота. Каждый день вы спускались к реке и проходили через лоток за лотком грязи. И лишь изредка, если внимательно следить, вы находили маленький грязный камешек, который на самом деле был самородком.

Я спустился вниз по лестнице и посмотрел на лестничную клетку. Большой круглый световой люк освещал картины на алых стенах. Я смотрел на натюрморт с лобстером и оловянной кастрюлей, когда услышал позади себя шаги по мраморному полу.

— Вы знаете, это Карл Шух, — сказал Гаупт-Сндлер. «Стоит много денег». Он сделал паузу и добавил: «Но очень, очень скучно. Пожалуйста, пройдите сюда. Он проложил путь в библиотеку Шестой.

— Боюсь, я не могу дать вам слишком много времени. Видишь ли, у меня еще очень много дел к завтрашним похоронам. Я уверен, вы понимаете. Я сел на один из диванов и закурил. Гаупт-Сндлер скрестил руки на груди, кожа спортивной куртки цвета мускатного ореха скрипела на его могучих плечах, и прислонился к столу хозяина.

— Итак, о чем вы хотели меня видеть?

— Вообще-то речь идет о похоронах, — сказал я, импровизируя с тем, что он мне дал.

«Я задавался вопросом, где это должно было состояться».

— Я должен извиниться, герр Гюнтер, — сказал он. — Боюсь, мне и в голову не пришло, что герр Сикс хотел бы, чтобы вы присутствовали. Пока он в Руре, он предоставил мне все приготовления, но не догадался оставить какие-либо инструкции относительно списка скорбящих.

Я попытался выглядеть неловко. — О, хорошо, — сказал я, вставая. — Естественно, с таким клиентом, как герр Сикс, я хотел бы засвидетельствовать свое почтение его дочери. Это обычное дело. Но я уверен, что он поймет.

— Господин Гюнтер, — сказал Гаупт-Сндлер после недолгого молчания. — Ты считаешь меня ужасным, если я приглашу тебя прямо сейчас, рукой?

— Вовсе нет, — сказал я. — Если вы уверены, что это не помешает вашим приготовлениям.

— Ничего страшного, — сказал он. — У меня здесь несколько карт. Он обошел стол и выдвинул ящик.

— Вы давно работаете на герра Шестого?

— Около двух лет, — сказал он рассеянно. «До этого я был дипломатом в консульской службе Германии». Он вынул из нагрудного кармана очки и надел их на кончик носа, прежде чем написать приглашение.

— А вы хорошо знали Грету Пфарр?

Он мельком взглянул на меня. — Я действительно совсем ее не знал, — сказал он. — Кроме того, чтобы поздороваться.

— Вы не знаете, были ли у нее враги, ревнивые любовники и тому подобное? Он закончил писать карточку и прижал ее к промокательной бумаге.

— Я совершенно уверен, что нет, — твердо сказал он, снимая очки и возвращая их в карман.

'Это так? Что насчет него? Павел.'

— Боюсь, я еще меньше могу рассказать вам о нем, — сказал он, засовывая приглашение в конверт.

— Он и герр Сикс хорошо ладили?

— Они не были врагами, если ты на это намекаешь. Их разногласия были чисто политическими».

— Что ж, в наши дни это весьма фундаментально, не правда ли?

— Не в этом случае, нет. А теперь извините меня, герр Гюнтер, мне, должно быть, уже пора.

'Да, конечно.' Он передал мне приглашение. — Что ж, спасибо за это, — сказал я, выходя вслед за ним в холл. — Вы тоже здесь живете, герр Гаупт-Сндлер?

— Нет, у меня есть квартира в городе.

'Действительно? Где?' Он на мгновение заколебался.

— Курфюрстенштрассе, — сказал он наконец. 'Почему ты спрашиваешь?'

Я пожал плечами. — Я задаю слишком много вопросов, герр Гаупт-Сндлер, — сказал я. 'Простите меня.

Боюсь, это привычка. Подозрительный характер идет с работой. Пожалуйста, не обижайтесь. Что ж, мне пора идти. Он тонко улыбнулся и, указывая мне на дверь, казался расслабленным; но я надеялся, что сказал достаточно, чтобы тронуть его пруд.

Hanomag, кажется, требует времени, чтобы достичь какой-либо скорости, поэтому я с определенной долей неуместного оптимизма поехал на Avus 'Speedway' обратно в центр города. Проехать по этому шоссе стоит всего одна марка, но Авус того стоит: десять километров без поворота от Потсдама до Курфнрстендамма.

Это единственная дорога в городе, на которой водитель, воображающий себя Каррасиолой, великим гонщиком, может нажать педаль газа и развить скорость до 150 километров в час. По крайней мере, они могли за несколько дней до появления BV Aral, низкооктанового бензина-заменителя, который ненамного лучше метамфетамина. Теперь это было все, что я мог сделать, чтобы получить девяносто из 1,3-литрового двигателя Hanomag.

Я припарковался на пересечении улиц Курфнрстендамм и Иоахимшталер-штрассе, известном как «Уголок Грюнфельда» из-за расположенного на нем одноименного универмага. Когда Грюнфельд, еврей, еще владел своим магазином, в Фонтане в подвале подавали бесплатный лимонад. Но с тех пор, как государство лишило его собственности, как это было со всеми евреями, владевшими большими магазинами, такими как Вертхайм, Герман Тейц и Исраэль, дни бесплатного лимонада прошли. Если бы этого было недостаточно, то лимонад, за который вы теперь должны платить, а когда-то полученный бесплатно, не имеет и половины того вкуса, и вам не нужно иметь самые острые вкусовые рецепторы в мире, чтобы понять, что они вредны. урезав сахар. Так же, как они обманывают все остальное.

Я сидел, пил свой лимонад и смотрел, как лифт поднимается и опускается по трубчатой стеклянной шахте, которая позволяла вам заглянуть в магазин, пока вы ехали с этажа на этаж, в раздумьях, подняться или нет к прилавку с чулками и увидеть Каролу. , девушка со свадьбы Дагмарра. Кислый вкус лимонада напомнил мне о моем развратном поведении и отговорил меня от него. Вместо этого я ушел от Грюнфельда и прошел небольшое расстояние вниз по Курфнрстендамм и вышел на Шлютерштрассе.

Ювелирный магазин — одно из немногих мест в Берлине, где вы можете ожидать, что люди выстроятся в очередь, чтобы продать, а не купить. Antique Jewellers Питера Ноймайера не стала исключением. Когда я добрался туда, очередь была не совсем за дверью, но определенно терла стекло; и она выглядела старше и печальнее, чем большинство очередей, в которых я привык стоять. Люди, ожидавшие там, были из разных слоев общества, но в основном у них были две общие черты: их иудаизм и, как неизбежное следствие, их отсутствие работы, из-за чего они в первую очередь и стали продавать свои ценности. В начале очереди за длинным стеклянным прилавком стояли две продавщицы с каменными лицами в хороших костюмах.

У них была четкая линия в оценке, которая должна была сказать потенциальному продавцу, насколько плохой вещь была на самом деле и как мало она, вероятно, будет стоить на открытом рынке.

«Мы постоянно видим подобные вещи», — сказал один из них, сморщив губы и покачав головой при виде жемчуга и брошей, разбросанных на прилавке под ним. — Видите ли, мы не можем определить цену сентиментальной ценности. Я уверен, вы это понимаете. Это был молодой парень, вдвое моложе сдувшегося старого матраца женщины перед ним, и тоже красивый, хотя, возможно, ему нужно было побриться. Его коллега был менее откровенен со своим безразличием: он фыркнул так, что его нос приобрел усмешку, он пожал плечами размером с вешалку и без энтузиазма хмыкнул. Он молча отсчитал пять банкнот по сто марок из свитка в руке своего тощего скряги, который, должно быть, стоил в тридцать раз больше. Старик, у которого он покупал, колебался, стоит ли ему принять это, должно быть, насмешливое предложение, и дрожащей рукой указал на браслет, лежавший на куске ткани, в который он его завернул.

— Но послушайте, — сказал старик, — у вас на витрине точно такой же стоит в три раза больше, чем вы предлагаете.

Вешалка поджала губы. — Фриц, — сказал он, — как давно этот сапфировый браслет стоит на витрине? Это был эффектный двойной акт, надо было так говорить.

"Должно быть шесть месяцев," ответил другой. «Не покупайте еще один, вы знаете, это не благотворительность». Вероятно, он говорил это несколько раз в день. Вешалка моргнул от медленной скуки.

— Видишь, что я имею в виду? Слушай, иди куда-нибудь еще, если думаешь, что сможешь получить за это больше».

Но вида наличных было слишком много для старика, и он сдался. Я подошел к началу очереди и сказал, что ищу герра Ноймайера.

— Если тебе есть что продать, то придется стоять в очереди вместе со всеми остальными, — пробормотал Вешалка.

— Мне нечего продавать, — неопределенно сказал я и добавил: — Я ищу бриллиантовое колье. При этом Вешалка улыбнулся мне, как будто я был его давно потерянным богатым дядей.

— Если вы подождете минутку, — елейно сказал он, — я посмотрю, свободен ли герр Ноймайер. Он на минуту скрылся за занавеской, а когда вернулся, меня провели в небольшой кабинет в конце коридора.

Питер Ноймайер сидел за своим столом и курил сигару, которая по праву должна была лежать в сумке с инструментами сантехника. Он был смуглый, с ярко-голубыми глазами, совсем как наш любимый фюрер, и обладал животом, выпиравшим, как кассовый аппарат. Щеки его лица были красными, как будто у него была экзема или он просто стоял слишком близко к своей бритве этим утром. Он пожал мне руку, когда я представился. Это было все равно, что держать огурец.

— Рад познакомиться с вами, герр Гюнтер, — тепло сказал он. — Я слышал, ты ищешь алмазы.

'Правильно. Но я должен сказать вам, что я действую от чьего-то имени.

— Я понимаю, — усмехнулся Ноймайер. — Вы имели в виду какую-то конкретную обстановку?

— О да, действительно. Бриллиантовое колье.

'Ну вы пришли в нужное место. Я могу показать вам несколько бриллиантовых ожерелий.

— Мой клиент точно знает, что ему нужно, — сказал я. «Это должно быть колье с бриллиантовой цангой, сделанное Картье». Ноймайер положил сигару в пепельницу и выдохнул смесь дыма, нервов и веселья.

— Что ж, — сказал он. «Это, безусловно, сужает поле».

— Вот что касается богатых, герр Ноймайер, — сказал я. — Кажется, они всегда точно знают, чего хотят, тебе не кажется?

— О, это действительно так, герр Гюнтер. Он наклонился вперед в своем кресле и, подобрав сигару, сказал: «Ожерелье, подобное тому, что вы описываете, не из тех украшений, которые появляются каждый день. И, конечно, это будет стоить больших денег. Пришло время засунуть крапиву ему в штаны.

— Естественно, мой клиент готов заплатить большие деньги. Двадцать пять процентов от страховой стоимости, без вопросов.

Он нахмурился. — Я не уверен, что понимаю, о чем вы говорите, — сказал он.

— Перестань, Ноймайер. Мы оба знаем, что в вашей операции есть нечто большее, чем просто трогательная сцена, которую вы разыгрываете перед входом.

Он выпустил немного дыма и посмотрел на кончик своей сигары. -- Вы предлагаете мне покупать краденое, герр Гюнтер, потому что, если вы...

— Держи ухо востро, Ноймайер, я еще не закончил. Блоха моего клиента крепкая. Наличные деньги.' Я бросил ему фотографию бриллиантов Шестой. — Если какая-нибудь мышь зайдёт сюда, пытаясь её продать, позвони мне. Номер на обороте.

Ноймайер посмотрел на это и на меня с отвращением, а затем встал. — Вы шутник, герр Гюнтер. В вашем шкафу не хватает нескольких чашек. А теперь уходите отсюда, пока я не вызвал полицию.

— Знаешь, это неплохая идея, — сказал я. «Я уверен, что они будут очень впечатлены вашим общественным духом, когда вы предложите открыть свой сейф и пригласить их осмотреть содержимое. Я полагаю, это уверенность в честности.

— Убирайся отсюда.

Я встал и вышел из его кабинета. Я не собирался поступать таким образом, но мне не понравилось то, что я увидел в операции Ноймайера. В магазине Вешалка на полпути предложила пожилой женщине цену за ее шкатулку с драгоценностями, которая была меньше, чем она могла бы получить за нее в общежитии Армии Спасения.

Несколько евреев, ожидавших за ней, посмотрели на меня со смесью надежды и безнадежности. Это заставило меня чувствовать себя так же комфортно, как форель на мраморной плите, и без какой-либо причины, которую я мог придумать, я почувствовал что-то вроде стыда.

Герт Йешоннек был другим предложением. Его помещения находились на восьмом этаже Columbus Haus, девятиэтажного здания на Потсдамской площади, в котором сильно акцентирована горизонтальная линия. Это было похоже на то, что мог бы сделать заключенный с длительным сроком заключения, учитывая бесконечный запас спичек, и в то же время это напомнило мне о почти одноименном здании недалеко от аэропорта Темпельхоф, которое является тюрьмой гестапо Columbia Haus в Берлине. Эта страна самым странным образом проявляет свое восхищение первооткрывателем Америки.

Восьмой этаж был домом для целого загородного клуба врачей, адвокатов и издателей, которые едва получали 30 000 человек в год.

Двойные входные двери в кабинет Ешоннека были сделаны из полированного красного дерева, на которых золотыми буквами было написано: «ГЕРТ ЕШОННЕК. ПРОДАВЕЦ ДРАГОЦЕННЫХ КАМНЕЙ».

За ними находился L-образный кабинет со стенами приятного розового цвета, на которых висело несколько фотографий в рамках с бриллиантами, рубинами и разными безвкусными безделушками, которые могли бы возбудить жадность одного-двух Соломонов. Я сел на стул и подождал, пока анемичный молодой человек, сидящий за пишущей машинкой, закончит говорить по телефону. Через минуту он сказал:

— Я перезвоню тебе, Руди. Он положил трубку и посмотрел на меня с выражением, в котором всего несколько сантиметров не хватало угрюмости.

'Да?' он сказал. Назовите меня старомодной, но мне никогда не нравились секретари-мужчины.

Мужское тщеславие мешает удовлетворить потребности другого мужчины, и этот особенный экземпляр не собирался меня завоевывать.

— Когда ты закончишь подпиливать ногти, может быть, ты скажешь своему боссу, что я хотел бы его увидеть. Меня зовут Гюнтер.

— У вас назначена встреча? — лукаво сказал он.

«С каких это пор человеку, ищущему бриллианты, нужно договариваться о встрече? Скажи мне это, хорошо? Я мог видеть, что он нашел меня менее забавным, чем ящик дыма.

«Поберегите дыхание, чтобы охладить суп», — сказал он и, обогнув стол, прошел в единственную другую дверь. — Я узнаю, видит ли он тебя. Пока его не было в комнате, я взял с полки свежий номер «Штюрмера».

На первой странице был рисунок человека в ангельских одеждах, держащего перед лицом маску ангела. Позади него был его дьявольский хвост, торчавший из-под стихаря, и его «ангельская» тень, за исключением того, что теперь это выдавало профиль за маской, который безошибочно угадывался еврейским. Карикатуристы Der Stürmer любят рисовать большой нос, а у этого был настоящий клюв пеликана. Странная вещь в офисе респектабельного бизнесмена, подумал я. Анемичный молодой человек, вышедший из другого кабинета, дал простое объяснение.

«Он тебя долго не задержит, — сказал он и добавил: — Он покупает это, чтобы произвести впечатление на жидов».

— Боюсь, я не понимаю.

«У нас здесь много еврейских обычаев, — объяснил он. «Конечно, они хотят только продать, а не купить. Герр Йешоннек считает, что если они увидят, что он подписан на Der Stnrmer, это поможет ему заключить более выгодную сделку.

— Очень проницательно с его стороны, — сказал я. 'Это работает?'

'Полагаю, что так. Вам лучше спросить его.

«Может быть, я так и сделаю».

В кабинете босса особо не на что было смотреть. На ковре площадью в пару акров стоял серый стальной сейф, который когда-то был небольшим линкором, и письменный стол размером с танк с темной кожаной столешницей. На столе было очень мало вещей, кроме квадратного войлока, на котором лежал рубин, достаточно большой, чтобы украсить любимого слона махараджи, и ноги Йешоннека в безупречных белых гетрах, которые качались под столом, когда я входил в дверь. .

Герт Йешоннек был здоровенным мужчиной с маленькими поросячьими глазками и коротко подстриженной каштановой бородой на загорелом лице. На нем был светло-серый двубортный костюм, который был ему на десять лет моложе, а на лацкане красовался страшный значок.

Он был весь обмазан мартовской фиалкой, как репеллент от насекомых.

— Герр Гюнтер, — весело сказал он и на мгновение почти вытянулся. Затем он пересек зал, чтобы поприветствовать меня. Пурпурная рука мясника двигала мою собственную, на которой появлялись белые пятна, когда я отпускала ее. Должно быть, у него была кровь, похожая на патоку. Он мило улыбнулся, а затем посмотрел через мое плечо на свою анемичную секретаршу, которая собиралась закрыть перед нами дверь.

Йешоннек сказал:

«Гельмут. Кофеварку вашего лучшего крепкого кофе, пожалуйста. Две чашки и никаких задержек. Он говорил быстро и точно, отбивая такт рукой, как учитель красноречия. Он подвел меня к столу, и рубин, который, как я полагал, был здесь, чтобы произвести на меня впечатление, точно так же, как копии Der Stürmer были там, чтобы произвести впечатление на его еврейский обычай. Я сделал вид, что не обращаю на это внимания, но Ешоннеку нельзя было отказать в его маленьком выступлении. Он поднес рубин к свету своими толстыми пальцами и непристойно ухмыльнулся.

«Чрезвычайно красивый рубин кабошон», — сказал он. 'Нравится это?'

— Красный не мой цвет, — сказал я. «Это не идет с моими волосами». Он рассмеялся и положил рубин на бархат, который сложил и вернул в сейф. Я сел на большое кресло перед его столом.

— Я ищу бриллиантовое колье, — сказал я. Он сел напротив меня.

— Что ж, герр Гюнтер, я признанный эксперт по бриллиантам. Голова его горделиво взмахнула, как у скаковой лошади, и я уловил сильный запах одеколона.

'Это так?' Я сказал.

— Сомневаюсь, что в Берлине найдется человек, который знает о бриллиантах столько же, сколько я.

Он уперся в меня своим щетинистым подбородком, как бы призывая меня возразить ему. Меня чуть не вырвало.

— Рад это слышать, — сказал я. Принесли кофе, и Йешоннек неловко посмотрел вслед секретарше, семеном выходя из комнаты.

«Я не могу привыкнуть к секретарю-мужчине, — сказал он. — Конечно, я понимаю, что самое подходящее место для женщины — в доме, в воспитании семьи, но я очень люблю женщин, герр Гюнтер.

«Я бы взяла партнера, а не секретаря-мужчину», — сказала я. Он вежливо улыбнулся.

— Итак, я полагаю, вы ищете алмаз.

— Алмазы, — поправил я его.

'Я понимаю. Сами по себе или в обстановке?

«На самом деле я пытаюсь отследить конкретную вещь, которая была украдена у моего клиента», — объяснил я и протянул ему свою карточку. Он смотрел на это бесстрастно. — Ожерелье, если быть точным. У меня есть его фотография. Я сделал еще одну фотографию и передал ее ему.

— Великолепно, — сказал он.

«Каждый из багетов весит один карат, — сказал я ему.

— Вполне, — сказал он. — Но я не вижу, чем могу вам помочь, герр Гюнтер.

— Если вор попытается предложить его вам, я буду благодарен, если вы свяжетесь со мной. Естественно, есть существенное вознаграждение. Мой клиент уполномочил меня предложить двадцать пять процентов страховой стоимости для возмещения без вопросов.

— Можно узнать имя вашего клиента, герр Гюнтер?

Я колебался. — Ну, — сказал я. «Обычно личность клиента является конфиденциальной.

Но я вижу, что вы из тех людей, которые привыкли соблюдать конфиденциальность.

— Вы слишком добры, — сказал он.

«Ожерелье индийское и принадлежит принцессе, которая находится в Берлине на Олимпиаде в качестве гостя правительства». Ешоннек начал хмуриться, слушая мою ложь. «Я сам не встречался с принцессой, но мне сказали, что она самое прекрасное создание, которое когда-либо видел Берлин. Она остановилась в отеле «Адлон», откуда несколько ночей назад было украдено ожерелье.

— Украден у индийской принцессы, да? сказал он, добавляя улыбку к своим чертам.

-- Ну, почему об этом ничего не было в газетах? И почему полиция не участвует? Я отпил кофе, чтобы продлить драматическую паузу.

— Администрация «Адлона» очень хочет избежать скандала, — сказал я. — Не так давно на Адлоне произошла серия неудачных ограблений, совершенных знаменитым похитителем драгоценностей Фаульхабером.

— Да, я помню, что читал об этом.

— Само собой разумеется, что ожерелье застраховано, но если речь идет о репутации Адлона, это вряд ли имеет значение, как я уверен, вы понимаете.

— Что ж, сэр, я непременно немедленно свяжусь с вами, если найду какую-либо информацию, которая может вам помочь, — сказал Йешоннек, доставая из кармана золотые часы. Он намеренно взглянул на него. — А теперь, если вы меня извините, мне, должно быть, уже пора. Он встал и протянул свою пухлую руку.

— Спасибо за ваше время, — сказал я. — Я сам выйду.

«Может быть, вы будете так любезны попросить этого мальчика зайти сюда, когда будете выходить», — сказал он.

'Конечно.'

Он дал мне гитлеровский салют. — Хайль Гитлер, — тупо повторил я.

В кабинете анемичный мальчик читал журнал. Мои глаза увидели ключи, прежде чем я закончил говорить ему, что его босс требует его присутствия: они лежали на столе рядом с телефоном. Он хмыкнул и рывком вскочил со своего места. Я колебался у двери.

— О, у тебя есть листок бумаги?

Он указал на блокнот, на котором лежали ключи. — Угощайтесь, — сказал он и пошел в кабинет Йешоннека.

'Спасибо, я буду.' На брелке было написано «Офис». Я вынул из кармана портсигар и открыл его. На гладкой поверхности пластилина я сделал три оттиска с двух сторон и по вертикали обоих ключей. Полагаю, вы могли бы сказать, что я сделал это импульсивно. У меня едва хватило времени переварить все, что сказал Йешоннек; или, скорее, то, что он не сказал. Но потом я всегда ношу с собой этот кусок глины, и мне стыдно не воспользоваться им, когда представится возможность. Вы будете удивлены, как часто ключ, который я сделал с помощью этой формы, оказывается полезным.

Снаружи я нашел телефон-автомат и позвонил в Адлон. Я до сих пор помню много хороших моментов в «Адлоне», а также много друзей.

— Привет, Гермина, — сказал я, — это Берни. Гермина была одной из девушек на коммутаторе Адлона.

— Ты незнакомец, — сказала она. — Мы не видели тебя целую вечность.

— Я был немного занят, — сказал я.

«Как и фюрер, но он все еще умудряется обойти и помахать нам рукой».

«Может быть, мне стоит купить себе «мерседес» с открытым верхом и пару аутрайдеров». Я закурил. — Мне нужна небольшая услуга, Гермина.

'Просить.'

— Если вам или Бените позвонит мужчина и спросит, останавливается ли в отеле индийская принцесса, не могли бы вы сказать, что да? Если он хочет поговорить с ней, скажи, что она не отвечает на звонки.

'Вот и все?'

'Да.'

— У этой принцессы есть имя?

— Вы знаете имена каких-нибудь индийских девушек?

«Ну, — сказала она, — на прошлой неделе я смотрела фильм, в котором была эта индианка.

Ее звали Мушми.

— Тогда пусть это будет принцесса Мушми. И спасибо, Гермина. Я скоро с вами поговорю.

Я зашел в ресторан «Пшорр Хаус», съел тарелку бекона с бобами и выпил пару кружек пива. Либо Йешоннек ничего не знал о бриллиантах, либо ему было что скрывать. Я сказал ему, что ожерелье было индейским, тогда как он должен был признать, что оно принадлежит Кэрриеру. Мало того, он не смог возразить мне, когда я неправильно назвал камни багетами. Багеты квадратные или продолговатые, с прямым краем; но ожерелье Шестой состояло из круглых бриллиантов. А потом был каратаж; Я сказал, что каждый камень весил один карат, хотя они явно были в несколько раз больше.

Дальше было немного; и делаются ошибки: нельзя всегда брать палку за правый конец; но все же у меня в носках было такое чувство, что мне придется снова посетить Йешоннек.

Глава 8

Покинув Pschorr Haus, я направился в Haus Vaterland, в котором помимо кинотеатра, где я должен был встретиться с Бруно Шталекером, находится почти бесконечное количество баров и кафе. Это место популярно среди туристов, но оно слишком старомодно, на мой вкус: большие уродливые залы, серебристая краска, бары с их миниатюрными ливнями и движущимися поездами; все это принадлежит причудливому старому европейскому миру механических игрушек и мюзик-холла, силачей в купальниках и дрессированных канареек. Еще одна особенность, которая делает его необычным, это то, что это единственный бар в Германии, вход в который платный. Шталекер был менее чем доволен этим.

— Мне пришлось заплатить дважды, — проворчал он. «Один раз у входной двери и еще раз, чтобы войти сюда».

«Вы должны были показать свой пропуск Сипо», — сказал я. — Ты бы влез зря. В этом и смысл, не так ли? Шталекер тупо посмотрел на экран. — Очень смешно, — сказал он. — Что это за дерьмо вообще?

— Еще кинохроника, — сказал я ему. — Так что ты узнал?

— Осталось решить небольшое дело прошлой ночи.

— Честное слово, Бруно, я никогда раньше не видел этого ребенка. Шталекер устало вздохнул. — Очевидно, этот Кольб был мелким актером. Одна-две эпизодические роли в фильмах, в припеве в паре спектаклей. Не совсем Ричард Таубер. Зачем такому парню хотеть тебя убить? Если только вы не стали критиком и не написали ему несколько плохих замечаний.

«У меня не больше понимания театра, чем у собаки разведения костра».

— Но ты ведь знаешь, почему он пытался убить тебя, верно?

— Вот эта дама, — сказал я. «Ее муж нанял меня, чтобы я выполняла для него работу. Она думала, что меня наняли смотреть в ее замочную скважину. Итак, прошлой ночью она пригласила меня к себе домой, попросила меня уйти и обвинила меня во лжи, когда я сказал ей, что меня не волнует, с кем она спит. Потом она меня выгоняет. Следующее, что я знаю, это грушеголовый стоит в моем дверном проеме с зажигалкой, воткнутой мне в живот, и обвиняет меня в изнасиловании дамы. Мы немного танцуем по комнате, и в процессе выстреливает пистолет. Я предполагаю, что мальчишка окружил ее роем, и она знала об этом.

— И поэтому она подтолкнула его к этому, верно?

— Вот как я это вижу. Но попробуй сделать так, чтобы это закрепилось, и посмотри, как далеко ты продвинешься.

— Я не думаю, что вы собираетесь назвать мне имя этой дамы или ее мужа, не так ли? Я покачал головой. — Нет, я так и думал.

Начинался фильм: под названием «Высший приказ» это было одно из тех маленьких патриотических развлечений, которые ребята из Министерства пропаганды придумали в плохой день. Шталекер застонал.

— Пошли, — сказал он. — Пойдем выпьем. Не думаю, что смогу смотреть на это дерьмо».

Мы пошли в бар «Дикий Запад» на первом этаже, где группа ковбоев играла в «Дом на хребте». Стены покрывали раскрашенные прерии с бизонами и индейцами. Прислонившись к барной стойке, мы заказали пару пива.

— Не думаю, что все это как-то связано с делом Пфарра, не так ли, Берни?

— Меня наняли для расследования пожара, — объяснил я. — Страховой компанией.

— Хорошо, — сказал он. — Я скажу тебе это только один раз, а потом можешь послать меня к черту. Брось это. Это жарко, извините за выражение.

— Бруно, — сказал я, — иди к черту. Я на проценте.

«Только не говори, что я тебя не предупреждал, когда тебя бросают в КЗ».

'Я обещаю. А теперь распакуй его.

— Берни, у тебя больше обещаний, чем у должника перед судебным приставом. Он вздохнул и покачал головой. «Ну, вот что есть».

«Этот парень, Пол Пфарр, был человеком высокого полета. Сдал юридический в 1930 году, проходил подготовительную службу в Штутгартском и Берлинском провинциальных судах. В 1933 году этот конкретный Марч Вайолет присоединяется к СА, а к 1934 году он становится судьей-асессором в берлинском полицейском суде, рассматривая дела о коррупции в полиции. В том же году его вербуют в СС, а в 1935 году он также присоединяется к гестапо, руководя ассоциациями, экономическими союзами и, конечно же, DAF, имперской службой труда. Позже в том же году его снова переводят, на этот раз в министерство внутренних дел, подчиняясь непосредственно Гиммлеру, с его собственным отделом, расследующим коррупцию среди служащих Рейха».

«Я удивлен, что они это замечают».

«Очевидно, что Гиммлер смотрит на это очень смутно. Так или иначе, Полу Пфарру было поручено уделять особое внимание DAF, где коррупция носит повсеместный характер».

— Значит, он был сыном Гиммлера, а?

'Это верно. А его бывший босс еще более мрачно относится к тому, что людей, работающих на него, увольняют, чем к коррупции. Итак, пару дней назад рейхскриминальддиректор назначает специальный отряд для расследования. Это впечатляющая команда: Горманн, Шильд, Йост, Дитц. Ты запутаешься в этом, Берни, и дольше окна синагоги не протянешь.

— У них есть зацепки?

«Единственное, что я слышал, это то, что они искали девушку. Кажется, у Пфарра могла быть любовница. Боюсь, без имени. Мало того, она исчезла.

— Вы хотите что-то узнать? Я сказал. «Исчезновение — это все в моде. Все это делают.

— Так я слышал. Надеюсь, вы не из модных людей.

'Мне? Должно быть, я один из немногих людей в этом городе, у кого нет униформы. Я бы сказал, что это делает меня очень немодным».

Вернувшись на Александерплац, я посетил слесаря и дал ему форму для изготовления копии ключей от офиса Ешоннека. Я использовал его много раз прежде, и он никогда не задавал никаких вопросов. Затем я собрал свое белье и пошел в офис.

Не успел я пройти и половины двери, как перед моим лицом мелькнул пропуск Зипо. В то же мгновение я увидел вальтер в расстегнутой серой фланелевой куртке мужчины.

— Вы, должно быть, сниффер, — сказал он. — Мы ждали, чтобы поговорить с вами. У него были волосы горчичного цвета, уложенные стрижещиком, выступавшим на соревнованиях, и нос, похожий на пробку от шампанского. Его усы были шире полей шляпы мексиканца. Другой был расовым архетипом с преувеличенным подбородком и скулами, которые он скопировал с прусского предвыборного плаката. У обоих были холодные, терпеливые глаза, как мидии в рассоле, и ухмылки, как будто кто-то пукнул или рассказал особенно безвкусную шутку.

«Если бы я знал, я бы пошел посмотреть пару фильмов». Тот, у кого был пропуск и стрижка, тупо уставился на меня.

— Это криминальный инспектор Дитц, — сказал он.

Тот, кого звали Дитц, которого я предположил как старшего офицера, сидел на краю моего стола, болтая ногой, и выглядел в целом неприятно.

— Вы извините меня, если я не достану свой альбом для автографов, — сказал я и прошел в угол у окна, где стояла фрау Протце. Она шмыгнула носом, вытащила из рукава блузки носовой платок и высморкалась.

Через материал она сказала:

— Простите, герр Гюнтер, они только что ворвались сюда и начали обыск. Я сказал им, что не знаю, где вы и когда вернетесь, и они очень разозлились. Я никогда не знал, что полицейские могут вести себя так безобразно».

— Они не полицейские, — сказал я. «Больше похоже на костяшки пальцев в костюмах. Тебе лучше бежать домой сейчас. Увидимся завтра.

Она еще немного понюхала. — Спасибо, герр Гюнтер, — сказала она. — Но я не думаю, что вернусь. Я не думаю, что мои нервы готовы к таким вещам. Мне жаль.'

'Все в порядке. Я отправлю тебе по почте то, что должен тебе. Она кивнула и, обойдя меня, чуть не выбежала из кабинета. Стрижка фыркнула от смеха и пинком закрыла за собой дверь. Я открыл окно.

— Здесь немного пахнет, — сказал я. — Чем вы, ребята, занимаетесь, когда не пугаете вдов и не ищете кассу для мелочи?

Дитц слез с моего стола и подошел к окну. — Я слышал о вас, Гюнтер, — сказал он, глядя на движение. «Раньше ты был быком, поэтому я знаю, что ты знаешь официальную газету о том, как далеко я могу зайти. А до этого еще чертовски далеко. Я могу стоять на твоем гребаном лице до конца дня, и мне даже не нужно объяснять тебе, почему. Так почему бы тебе не перестать нести чушь и не рассказать мне, что ты знаешь о Поле Пфарре, и тогда мы снова отправимся в путь.

— Я знаю, что он не был беспечным курильщиком, — сказал я. «Послушай, если бы ты не прошел через это место, словно земляной вал, я мог бы найти письмо от страховой компании «Германия», в котором меня обязывают расследовать пожар в ожидании каких-либо претензий».

— О, мы нашли это письмо, — сказал Дитц. — Мы нашли и это. Он вынул из кармана куртки мой пистолет и игриво направил его мне в голову.

— У меня есть на это лицензия.

— Конечно, — сказал он, улыбаясь. Затем он понюхал намордник и заговорил со своим напарником. — Знаешь, Мартинс, я бы сказал, что этот пистолет почистили; и недавно тоже.

— Я чистый мальчик, — сказал я. «Посмотрите на мои ногти, если не верите мне».

— Вальтер ППК, 9 мм, — сказал Мартинс, закуривая сигарету. — Точно так же, как пистолет, из которого убили бедного герра Пфарра и его жену.

— Этого я не слышал. Я подошел к шкафчику с напитками. Я был удивлен, увидев, что они не угостились моим виски.

— Конечно, — сказал Дитц, — мы забыли, что у тебя все еще есть друзья в «Алексе», не так ли? Я налил себе выпить. Слишком много, чтобы проглотить менее чем за три глотка.

«Я думал, что они избавились от всех этих реакционеров, — сказал Мартинс. Я осмотрел последний глоток виски.

— Я бы предложил вам, мальчики, выпить, только не хотелось бы потом выбрасывать стаканы. Я опрокинул напиток.

Мартинс выбросил сигарету и, сжав кулаки, сделал шаг вперед на пару шагов. — Этот бездельник специализируется на губах, как жид — на носу, — прорычал он. Дитц остался на месте, прислонившись к окну. Но когда он обернулся, в его глазах было табаско.

— У меня на тебе кончается терпение, мулеуст.

— Не понимаю, — сказал я. — Вы видели письмо от людей из Гарантии. Если вы считаете, что это подделка, проверьте».

— Мы уже сделали.

— Тогда почему двойной акт? Дитц подошел и оглядел меня с ног до головы, как будто я был дерьмом на его ботинке. Затем он взял мою последнюю бутылку хорошего виски, взвесил ее на руке и швырнул в стену над столом. Он разбился со звуком столовой фляги, падающей с лестницы, и воздух внезапно наполнился алкоголем. Дитц поправил свою куртку после напряжения.

— Мы просто хотели внушить вам необходимость держать нас в курсе того, что вы делаете, Гюнтер. Если вы что-нибудь узнаете, а я имею в виду что-нибудь, вам лучше поговорить с нами. Потому что, если я узнаю, что ты давал нам фиговый листок, я тебя так быстро посажу в КЗ, что твои гребаные уши засвистят. Он наклонился ко мне, и я почувствовал запах его пота. — Понял, мулеуст?

— Не высовывай челюсть слишком далеко, Дитц, — сказал я, — а то мне придется дать по ней пощечину.

Он улыбнулся. 'Я хотел бы это когда-нибудь. На самом деле я бы. Он повернулся к своему партнеру.

— Пошли, — сказал он. — Давай уйдем отсюда, пока я не вбил ему яйца.

Я только что закончил убирать беспорядок, когда зазвонил телефон. Это Мюллер из «Берлинер Моргенпост» сказал, что сожалеет, но, кроме тех материалов, которые люди собирали в течение многих лет в виде некрологов, в файлах о Германе Шестом действительно не было ничего, что могло бы меня заинтересовать.

— Ты даешь мне взлёты и падения, Эдди? Господи, этот парень - миллионер.

Ему принадлежит половина Рура. Если он засунет палец себе в задницу, то найдет масло.

Кто-то, должно быть, когда-то заглядывал в его замочную скважину.

«Некоторое время назад был репортер, который проделал довольно большую подготовительную работу по всем этим большим парням в Руре: Круппу, Фёглеру, Вольфу, Тиссену. Она потеряла работу, когда правительство решило проблему безработицы. — Я посмотрю, смогу ли я узнать, где она живет.

— Спасибо, Эдди. А как же пфары? Что-либо?'

«Она действительно любила спа. Наухайм, Висбаден, Бад-Хомбург, сколько угодно, она там плеснула. Она даже написала об этом статью для Die Frau. И она увлекалась шарлатанской медициной. Боюсь, о нем ничего нет.

— Спасибо за сплетни, Эдди. В следующий раз я прочитаю страницу общества и избавлю вас от хлопот.

— Не стоит и сотни, а?

— Не стоит и пятидесяти. Найдите для меня эту даму-репортершу, и тогда я посмотрю, что можно сделать.

После этого я закрыл офис и вернулся в магазин ключей, чтобы забрать новый комплект ключей и баночку глины. Я признаю, что это звучит немного театрально; но, честно говоря, я ношу эту жестяную банку уже несколько лет, и, если не считать кражи самого ключа, я не знаю лучшего способа открывать запертые двери. Тонкого механизма из тонкой стали, с помощью которого можно открыть любой замок, у меня нет. Правда в том, что с лучшими современными замками вы можете забыть о вскрытии: нет никаких гладких, причудливых маленьких чудо-инструментов. Это для киношников из UF A. Чаще всего грабитель просто отпиливает головку засова или просверливает ее и вырывает кусок проклятой двери. И это напомнило мне: рано или поздно мне придется проверить, кто из братства щелкунчиков обладает талантом открыть сейф Фарра. Если это так было сделано. Это означало, что был некий золотушный тенор, которому давно пора на урок пения.

Я не ожидал найти Неймана на свалке, где он жил, на Адмиралштрассе, в районе Коттбуссер-Тор, но все же попытался там. Котбуссер-Тор был из тех мест, которые носили не меньше афиши мюзик-холла, а Адмиралштрассе, номер 43, было местом, где крысы носили беруши, а тараканы ужасно кашляли. Комната Нойманна находилась в подвале сзади. Было сыро. Было грязно. Это было грязно. И Ноймана там не было.

Консьерж был ловкачом, который был за холмом и спускался по заброшенной шахте.

Волосы у нее были такие же естественные, как парадная гусиная походка по Вильгельмштрассе, и, очевидно, она была одета в боксерскую перчатку, когда наносила малиновую помаду на скрепку для бумаг. Ее груди были похожи на задние кони пары ломовых лошадей в конце долгого тяжелого дня. Может быть, у нее все еще было несколько клиентов, но я подумал, что будет лучше, если я увижу еврея в начале очереди у мясника в Нюрнберге. Она стояла в дверях своей квартиры, обнаженная под грязным махровым халатом, который оставила открытым, и закурила недокуренную сигарету.

— Я ищу Неймана, — сказал я, изо всех сил стараясь не обращать внимания на две прищепки и бороду русского боярина, которые демонстрировались для моего удобства. Вы чувствовали гнусавость и зуд сифилиса в хвосте, просто глядя на нее. — Я его друг. Снапер сладко зевнула и, решив, что я насмотрелась на халяву, закрыла халат и завязала шнурок.

— Ты бык? она фыркнула.

— Как я уже сказал, я друг. Она сложила руки и прислонилась к дверному проему.

— У Ноймана нет друзей, — сказала она, глядя на свои грязные ногти, а потом снова на мое лицо. Я должен был дать ей это. — Кроме меня, может быть, и то только потому, что мне жалко маленького дергателя. Если бы вы были его другом, вы бы посоветовали ему обратиться к врачу. Знаете, у него не в порядке с головой.

Она сделала долгую затяжку сигаретой, а затем чиркнула окурок мне по плечу.

— Он не прослушивается, — сказал я. «Он просто склонен разговаривать сам с собой. Немного странно, вот и все.

«Если это не прослушивается, то я не знаю, что, черт возьми, такое», — сказала она. В этом тоже что-то было.

— Ты знаешь, когда он вернется?

Снайпер пожал плечами. Рука с синими венами и кольцами на костяшках пальцев схватила меня за галстук; она попыталась застенчиво улыбнуться, но это вышло гримасой.

— Может, ты подождешь его, — сказала она. — Знаешь, за двадцать марок можно купить очень много времени.

Сняв галстук, я достал бумажник и поставил ей пятерку. 'Я хотел бы.

На самом деле я бы. Но я должен идти своим путем. Возможно, вы бы сказали Нойманну, что я его ищу. Имя Гюнтер. Бернхард Гюнтер.

— Спасибо, Бернхард. Ты настоящий джентльмен.

— У вас есть предположения, где он может быть?

— Бернхард, твоя догадка так же хороша, как и моя. Вы можете преследовать его от Понтия до Пилата и так и не найти. Она пожала плечами и покачала головой. «Если он разорится, он будет где-нибудь вроде X Bar или Rucker. Если у него в кармане есть мышь, он попытается подтолкнуть кусочек сливы в Femina или в кафе.

Казанова. Я начал спускаться по лестнице. — А если его нет ни в одном из этих мест, то он будет на ипподроме. Она последовала за мной на лестничную площадку и спустилась по ступенькам. Я сел в машину со вздохом облегчения. Всегда трудно уйти от луциана. Им никогда не нравится, когда торговля уходит за дверь.

Я не очень доверяю экспертам; или, если уж на то пошло, в показаниях свидетелей. С годами я стал принадлежать к школе сыщиков, которая предпочитает хорошие, старомодные, косвенные улики вроде тех, которые говорят, что это сделал какой-то парень, потому что он был из тех, кто в любом случае сделал бы такие вещи. Вот и полученная информация.

Удержать такого тенора, как Нейманн, — это то, что требует доверия и терпения; и как первое из них не приходит естественно Нейману, так и второе не приходит естественно мне: но только там, где он касается его. Нойманн — лучший информатор, которого я когда-либо встречал, и его подсказки обычно точны. Не было ничего, на что бы я не пошел, чтобы защитить его. С другой стороны, из этого не следует, что на него можно положиться. Как и все информаторы, он продаст сливу своей сестры. Вы получаете один, чтобы доверять вам, это трудно; но вы могли бы доверять одному из них не больше, чем я мог бы выиграть колья Зирсторпфа в Хоппегартене.

Я начал в X Bar, нелегальном джаз-клубе, где группа вставляла американские хиты между вступительными и заключительными аккордами любого безобидного и культурно приемлемого арийского номера, который им нравился; и они сделали это достаточно хорошо, чтобы не тревожить совесть ни одного нациста в отношении так называемой неполноценной музыки.

Несмотря на иногда странное поведение, Нойманн был одним из самых невзрачных и анонимных людей, которых я когда-либо видел. Именно это сделало его таким превосходным информатором. Чтобы увидеть его, нужно было присмотреться, но в ту ночь его не было видно ни в «Икс», ни в «Аллаверди», ни в «Ракер-баре» в суровом конце квартала красных фонарей.

Еще не стемнело, но наркоторговцы уже всплыли. Чтобы быть пойманным на продаже кокаина, нужно было отправить в КЗ, а за мои деньги они не могли поймать слишком много из них; но, как я знал по опыту, это было нелегко: торговцы кокаином никогда не возили с собой; вместо этого они прятали его в тайнике поблизости, в укромном переулке или дверном проеме. Некоторые из них выдавали себя за калек, продававших сигареты; и некоторые из них были калеками войны, продававшими сигареты, с желтой повязкой на руке с тремя черными пятнами, сохранившейся с веймарских времен.

Однако этот браслет не имел официального статуса; только Армия Спасения получила официальное разрешение торговать товарами на углах улиц, но законы против бродяжничества строго не соблюдались нигде, кроме более фешенебельных районов города, куда, скорее всего, ходили туристы.

— Ссигары и ссигареты, — прошипел голос. Те, кто знаком с этим «коксовым сигналом», ответили бы громким фырканьем; часто они обнаруживали, что купили поваренную соль и аспирин.

«Фемина» на Нюрнбергер-штрассе была тем местом, куда вы отправлялись, когда искали женскую компанию, если вы не возражали против того, чтобы они были большими и витиеватыми, и тридцать марок за привилегию. Настольные телефоны делали «Фемину» особенно подходящей для застенчивых людей, так что это было как раз место Ноймана, всегда предполагающее, что у него есть деньги. Он мог заказать бутылку секты и пригласить девушку присоединиться к нему, даже не отходя от стола. Были даже пневматические трубки, через которые можно было вдувать небольшие подарки в руку девушки в противоположном конце клуба. Помимо денег, единственное, что требовалось мужчине на «Фемине», — это хорошее зрение.

Я сел за угловой столик и лениво взглянул на меню. Кроме списка напитков, был список подарков, которые можно было купить у официанта для отправки по трубам: пудреница за одну марку пятьдесят; спичечный коробок-контейнер для отметки; и духи на пять. Я не мог отделаться от мысли, что деньги, вероятно, будут самым популярным подарком, который вы можете послать любой тусовщице, которая попадется вам на глаза. Никаких следов Ноймана не было, но я решил подождать некоторое время на случай, если он объявится. Я сделал знак официанту и заказал пиво.

Было какое-то кабаре: певица с рыжими волосами и звонким голосом, похожим на варган; и худощавый комик с нахмуренными бровями, который был таким же рискованным, как вафля на пломбире с мороженым. У толпы на «Фемине» было меньше шансов получить удовольствие от выступлений, чем у толпы, восстанавливающей Рейхстаг: она смеялась во время песен; и пела во время монологов комика; и это было не ближе чьей-либо ладони, чем если бы это была бешеная собака.

Оглядев комнату, я обнаружил, что на меня хлопает множество накладных ресниц, и я начал чувствовать сквозняк. Через несколько столиков от меня толстая женщина пошевелила пальцами пухлой руки и, приняв мою усмешку за улыбку, начала с трудом подниматься со своего места. Я застонал.

'Да сэр?' ответил официант. Я вытащил из кармана скомканную записку и бросил ее ему на поднос. Не удосужившись дождаться своей сдачи, я повернулся и убежал.

Только одно меня нервирует больше, чем компания некрасивой женщины вечером, это общество той же некрасивой женщины на следующее утро.

Я сел в машину и поехал на Потсдамскую площадь. Был теплый, сухой вечер, но грохот в пурпурном небе говорил мне, что погода вот-вот изменится к худшему. Я припарковался на Лейпцигской площади перед отелем Palast. Затем я вошел внутрь и позвонил в Адлон.

Я связался с Бенитой, которая сказала, что Гермина оставила ей сообщение и что примерно через полчаса после моего разговора с ней позвонил мужчина и спросил об индийской принцессе. Это было все, что мне нужно было знать.

Я взял свой плащ и фонарик из машины. Держа вспышку под плащом, я прошел пятьдесят метров обратно к Потсдамской площади, мимо Берлинской трамвайной компании и Министерства сельского хозяйства в сторону Колумбус-Хауса. На пятом и седьмом этажах горел свет, а на восьмом не было. Я заглянул внутрь через тяжелые стеклянные двери. За конторкой сидел охранник и читал газету, а дальше по коридору женщина, протиравшая пол электрической полировальной машинкой. Начался дождь, когда я свернул за угол на Hermann Goering Strasse и свернул налево на узкую служебную аллею, ведущую к подземной автостоянке позади Columbus Haus.

Было припарковано всего две машины DKW и Mercedes. Казалось маловероятным, чтобы кто-то из них принадлежал охраннику или уборщице; более вероятно, что их владельцы все еще работали в офисах этажами выше. Позади двух машин, под фонарем в переборке, была серая стальная дверь с нарисованным на ней словом «Сервис»; у него не было ручки, и он был заперт. Я решил, что это, вероятно, замок с пружинным засовом, который можно было вынуть с помощью ручки внутри или с помощью ключа снаружи, и подумал, что есть большая вероятность, что уборщик уйдет. здание через эту дверь.

Я почти рассеянно проверил двери двух припаркованных машин и обнаружил, что «мерседес» не заперт. Я сел на водительское сиденье и стал нащупывать выключатель. Две огромные лампы разрезали тени, как пятна на партийном съезде в Нюрнберге. Я ждал. Прошло несколько минут. От скуки я открыл бардачок. Там была дорожная карта, пакет мятных конфет и партийная книжка с актуальными штампами. На нем был идентифицирован некто Хеннинг Питер Манштейн.

У Манштейна был сравнительно низкий партийный номер, что противоречило моложавости человека на фотографии на девятой странице книги. Был настоящий рэкет в продаже первых партийных номеров, и не было никаких сомнений, что именно так Манштейн и попал к нему. Низкое число было необходимо для быстрого политического продвижения. Его красивое молодое лицо имело жадный вид мартовской фиалки, отпечатанный повсюду, так же отчетливо, как партийные знаки отличия, выбитые в углу фотографии.

Прошло пятнадцать минут, прежде чем я услышал звук открывающейся служебной двери. Я вскочил с сиденья. Если это был Манштейн, то мне пришлось бежать за ним. Широкая лужа света залила пол гаража, и в дверь вошла уборщица.

— Придержи дверь, — крикнул я. Я выключил фары и захлопнул дверцу машины. — Я кое-что оставил наверху, — сказал я. — Я на минуту подумал, что мне придется идти пешком до самого фронта. Она молча стояла, придерживая дверь открытой, когда я подошел. Когда я подошел к ней, она отошла в сторону и сказала:

— Мне нужно идти пешком до Ноллендорф-плац. У меня нет большой машины, чтобы отвезти меня домой.

Я застенчиво улыбнулся, как идиот, каким представлял себе Манштейна. — Большое спасибо, — сказал я и пробормотал что-то насчет того, что забыл ключ в кабинете. Уборщица немного постояла и открыла мне дверь. Я вошел в здание и отпустил его. Она закрылась за мной, и я услышал громкий щелчок цилиндрового замка, когда затвор попал в патронник.

Две двустворчатые двери с окнами-иллюминаторами вели в длинный, ярко освещенный коридор, заставленный стопками картонных коробок. В дальнем конце был лифт, но воспользоваться им, не насторожив охрану, было невозможно. Поэтому я сел на лестницу и снял туфли и носки, снова надев их в обратном порядке, носки поверх ботинок. Это старый прием, излюбленный грабителями, для приглушения звука обуви на твердой поверхности. Я встал и начал длинный подъем.

К тому времени, когда я добрался до восьмого этажа, мое сердце колотилось от усилия подъема и необходимости дышать спокойно. Я ждал на краю лестницы, но ни в одном из офисов рядом с Ешоннеком не было слышно ни звука. Я посветил вспышкой в оба конца коридора, а затем спустился к его двери. Опустившись на колени, я поискал какие-нибудь провода, которые могли бы указать на тревогу, но их не было; Пробовал сначала один ключ, потом другой. Второй почти крутился, так что я его вытащил и сгладил точки маленьким напильником. Я попробовал еще раз, на этот раз успешно. Я открыл дверь и вошел, заперев ее за собой на случай, если охранник решит сделать обход. Я направил вспышку на стол, на фотографии и на дверь личного кабинета Йешоннека. Без малейшего сопротивления рычагам ключ плавно повернулся в моих кольцах. Покрыв имя своего слесаря мысленным благословением, я подошел к окну. Неоновая вывеска на крыше Pschorr Haus отбрасывала красное свечение на роскошный офис Йешоннека, так что во вспышке особой необходимости не было.

Я выключил его.

Я сел за письменный стол и начал искать не знаю что. Ящики не были заперты, но в них было мало интересного для меня. Я очень обрадовался, когда нашел адресную книгу в красном кожаном переплете, но прочел ее до конца, узнав только одно имя: имя Германа Геринга, только он был на попечении Герхарда фон Грайса по адресу на Дерфлингерштрассе. Я вспомнил, как ростовщик Вейцман говорил что-то о том, что у Толстяка Германа есть агент, который иногда покупает драгоценные камни от его имени, поэтому я записал адрес фон Грайса и положил его в карман.

Картотечный шкаф тоже не был заперт, но я снова ничего не понял; множество каталогов драгоценных и полудрагоценных камней, таблица полетов Люфтганзы, множество бумаг, связанных с обменом валюты, несколько счетов и несколько полисов страхования жизни, один из которых был с Germania Life.

Между тем, большой сейф стоял в углу, неприступный и насмехаясь над моими довольно слабыми попытками раскрыть секреты Ешоннека, если они у него были. Нетрудно было понять, почему это место не было оборудовано сигнализацией. Вы не смогли бы открыть эту коробку, даже если бы у вас был грузовик с динамитом. Ничего не осталось, кроме корзины для бумаг. Я высыпал содержимое на стол и начал рыться в клочках бумаги: обертка от жевательной резинки «Ригли», утренний «Беобахтер», две половинки билетов в театр Лессинга, кассовый чек из универмага KDW и несколько скрученных… шарики из бумаги. Я их разгладил. На одном из них был номер телефона Адлона, а под ним имя «Принцесса Мушми», которое было поставлено под знаком вопроса, а затем несколько раз зачеркнуто; рядом было написано мое имя. Рядом с моим именем был написан еще один телефонный номер, и он был нарисован так, что выглядел как иллюстрация со страницы средневековой Библии. Номер был для меня загадкой, хотя я узнал, что это был Западный Берлин. Я взял трубку и стал ждать оператора.

— Номер, пожалуйста? она сказала.

«Джи-90-33-»

«Пытаюсь соединить вас». На линии повисла короткая тишина, а потом раздался звонок.

У меня отличная память, когда дело доходит до узнавания лица или голоса, но мне потребовалось бы несколько минут, чтобы определить культурный голос с легким франкфуртским акцентом, ответивший на телефонный звонок. Как бы то ни было, мужчина представился сразу же, как только закончил подтверждать номер.

— Мне очень жаль, — невнятно пробормотал я. «Я ошибся номером». Но когда я заменил приемник, я понял, что это совсем не так.

Глава 9

Именно в могиле у северной стены Никольского кладбища на Пренцлауэр-Алисе и недалеко от памятника самому почитаемому мученику национал-социализма Хорсту Весселю тела были похоронены одно над другим. после короткой службы у Николая Кирхе на соседнем рынке Молкен.

В потрясающей черной шляпе, похожей на рояль с поднятой крышкой, Лиза Рюдель была еще красивее в трауре, чем в постели. Пару раз я ловил ее взгляд, но, сжав губы, как будто она держала мою шею в зубах, смотрела прямо сквозь меня, как будто я был осколок грязного стекла. Сам Шестой сохранял выражение скорее злое, чем убитое горем: сдвинув брови и опустив голову, он смотрел вниз в могилу, как будто пытался сверхъестественным усилием воли заставить ее выдать живое тело своей дочери. А еще был Гаупт-Сндлер, который выглядел просто задумчивым, как человек, у которого были другие дела, более насущные, например избавление от бриллиантового ожерелья. Появление на одном листе бумаги в корзине для бумаг Йешоннека номера домашнего телефона Гаупт-Сндлера и номера отеля «Адлон», моего собственного имени и имени фальшивой принцессы демонстрировало возможную причинно-следственную связь: встревоженный моим визитом, и тем не менее озадаченный моим рассказом, Йешоннек позвонил в Адлон, чтобы подтвердить существование индийской принцессы, а затем, сделав это, он позвонил Гаупт-Сндлеру, чтобы предъявить ему ряд фактов, касающихся владения и кражи драгоценностей, которые противоречили друг другу. с тем, что могло быть первоначально объяснено ему.

Возможно. По крайней мере, этого было достаточно, чтобы продолжать.

В какой-то момент Гаупт-Сндлер несколько секунд бесстрастно смотрел на меня; но я ничего не мог прочесть в его чертах: ни вины, ни страха, ни незнания связи, которую я установил между ним и Ешоннеком, ни подозрения в этом. Я не видел ничего, что заставляло бы меня думать, что он неспособен совершить двойное убийство. Но он определенно не был взломщиком; так он каким-то образом убедил фрау Пфарр открыть его для него? Он занимался с ней любовью, чтобы заполучить ее драгоценности? Учитывая подозрения Лизы Рюдель, что у них могла быть интрижка, это следовало рассматривать как одну из возможностей.

Были и другие лица, которые я узнал. Лицо старого Крипо:

Рейхскриминалдиректор Артур Небе; Ханс Лоббе, глава Kripo Executive; и одно лицо, которое, с его очками без оправы и маленькими усами, больше походило на то, чтобы оно принадлежало аккуратному маленькому школьному учителю, чем главе гестапо и рейхсфюреру СС. Присутствие Гиммлера на похоронах подтвердило впечатление Бруно Шталекера о том, что Пфарр был лучшим учеником рейхсфюрера и что он не собирался отпускать убийцу.

О женщине-одиночке, которая могла быть любовницей, о которой Бруно упомянул, что она содержалась у Пола Пфарра, не было никаких признаков. Не то чтобы я действительно ожидал ее увидеть, но никогда не угадаешь.

После похорон гаупт-Сндлер дал несколько советов от своего и моего нанимателя: «Г-н Зикс не видит необходимости в том, чтобы вы занимались тем, что по существу является семейным делом. Я также должен напомнить вам, что вы получаете вознаграждение на основе ежедневной платы.

Я смотрел, как скорбящие садятся в свои большие черные машины, а затем Гиммлер и лучшие быки Крипо садятся в свои. — Послушайте, гаупт-Сндлер, — сказал я. «Забудьте о катании на санях. Скажи своему боссу, что если он думает, что держит кота в мешке, то может отпустить меня прямо сейчас. Я здесь не потому, что люблю свежий воздух и хвалебные речи.

— Тогда почему вы здесь, герр Гюнтер? он сказал.

— Вы когда-нибудь читали «Песнь о Нибелунгах»?

— Естественно.

— Тогда вы помните, что воины Нибелунгов хотели отомстить за убийство Зигфрида. Но они не могли сказать, кого они должны привлечь к ответственности. Так начался суд над кровью. Бургундские воины один за другим проходили перед гробом героя. А когда настала очередь убийцы Хагена, раны Зигфрида снова хлынули кровью, обнаружив вину Хагена».

Гаупт-Сндлер улыбнулся. — Вряд ли это то, что нужно современному уголовному расследованию, не так ли?

— Обнаружение должно соблюдать маленькие церемонии, герр Гаупт-Сндлер, даже если они явно анахроничны. Вы могли заметить, что на похоронах присутствовал не только я, участвовавший в поиске решения этого дела.

— Вы серьезно предполагаете, что кто-то здесь мог убить Пола и Грету Пфарр?

— Не будь таким буржуазным. Конечно, это возможно.'

— Это нелепо, вот что это. Тем не менее, вы уже придумали кого-нибудь на роль Хагена?

— Он находится на рассмотрении.

— Тогда я надеюсь, что вы очень скоро сможете сообщить о том, что опознали его, герру Шестому. Хороший день для тебя.'

Я должен был признать одну вещь. Если гаупт-Сндлер убил пфарров, то он был хладнокровен, как сундук с сокровищами на глубине пятидесяти морских саженей.

Я поехал по Пренцлауэрштрассе на Александерплац. Я забрал почту и пошел в офис. Уборщица открыла окно, но запах выпивки остался. Она, должно быть, подумала, что я стирала вещи.

Там были пара чеков, счет и собственноручно доставленная записка от Неймана, в которой он просил меня встретиться с ним в кафе «Кранцлер» в двенадцать часов. Я посмотрел на часы. Было почти 11.30.

Перед немецким военным мемориалом рота рейхсвера под аккомпанемент духового оркестра торговала педикюрами. Иногда мне кажется, что духовых оркестров в Германии должно быть больше, чем автомобилей. Этот ударил кавалерийским маршем Великого курфюрста и двинулся в сторону Бранденбургских ворот. Все, кто смотрел, делали какие-то упражнения для рук, так что я задержался в дверях магазина, чтобы не присоединиться к ним.

Я пошел дальше, следя за парадом на почтительном расстоянии и размышляя о последних изменениях на самом известном проспекте столицы: изменениях, которые правительство сочло необходимыми, чтобы сделать Унтер-ден-Линден более подходящей для военных парадов, подобных тому, который я наблюдал. Не удовлетворившись удалением большей части лип, давших название проспекту, они воздвигли белые дорические колонны, на вершинах которых восседали немецкие орлы; были посажены новые липы, но они были даже ниже уличных фонарей. Центральный переулок был расширен, чтобы военные колонны могли идти по двенадцать в ряд, и был усыпан красным песком, чтобы не скользили ботфорты. А высокие белые флагштоки возводились к предстоящей Олимпиаде. Унтер-ден-Линден всегда был ярким, лишенным особой гармонии в смешении архитектурных замыслов и стилей; но эта пышность теперь стала жестокой. Федора богемы превратилась в пикельхаубе.

Кафе «Кранцлер» на углу Фридрихштрассе пользовалось популярностью у туристов, и цены были соответственно высокими; так что это было не то место, которое, как я ожидал, выбрал Нойманн для встречи. Я нашел его дергающимся над чашкой мокко и брошенным куском торта.

— Что случилось? — сказал я, садясь. — Пропал аппетит?

Нейман усмехнулся в свою тарелку. — Как и это правительство, — сказал он. «Выглядит чертовски хорошо, но на вкус абсолютно ничего. Паршивый суррогат. Я помахал официанту и заказал две чашки кофе. — Послушайте, герр Гюнтер, мы можем сделать это быстро? Я еду в Карлсхорст сегодня днем.

'Ой? У тебя есть чаевые?

'Ну, по сути'

Я смеялся. «Нойманн, я бы не стал ставить на лошадь, на которую ты собираешься ставить, если бы она могла опередить Гамбургский экспресс».

— Тогда иди нахуй, — рявкнул он.

Если он вообще принадлежал к человеческой расе, то Нойман был наименее привлекательным ее представителем. Его брови, подергивающиеся и извивающиеся, как две отравленные гусеницы, были соединены неровным плетением плохо подобранных волос. За толстыми стеклами, почти непрозрачными, с жирными отпечатками больших пальцев, его серые глаза бегали и нервничали, осматривая пол, как будто он ожидал, что вот-вот ляжет на него плашмя. Сигаретный дым вырывался из-под зубов, которые были так испачканы табаком, что казались двумя деревянными заборами.

— Вы не в беде, не так ли? Лицо Неймана приняло флегматическое выражение.

— Я должен кое-кому блох, вот и все.

'Сколько?'

«Пара сотен».

— Значит, ты едешь в Карлсхорст, чтобы попытаться выиграть часть этого, не так ли?

Он пожал плечами. — А если я? Он потушил сигарету и поискал в карманах еще одну. — У тебя есть гвоздь? Я кончился. Я бросил пакет через стол.

— Держи, — сказал я, зажигая нас обоих. — Пару сотен, а? Знаешь, я просто мог бы помочь тебе там. Может быть, даже оставить вам некоторые на вершине. То есть, если я получу правильную информацию.

Нейман поднял брови. — Какого рода информацию?

Я затянулся сигаретой и держал ее глубоко в легких. «Имя головоломки. Щелкунчик-профессионал первого класса, который мог бы сделать работу около недели назад; украл несколько колокольчиков.

Он поджал губы и медленно покачал головой. — Я ничего не слышал, герр Гюнтер.

— Ну, если да, обязательно дай мне знать.

— С другой стороны, — сказал он, понизив голос, — я мог бы рассказать вам кое-что, что поможет вам хорошо зарекомендовать себя в гестапо.

'Что это такое?'

— Я знаю, где прячется еврейская подводная лодка. Он самодовольно улыбнулся.

— Нойманн, ты же знаешь, что меня это дерьмо не интересует. Но пока я говорил, я думал о фрау Гейне, моей клиентке, и ее сыне. — Подождите минутку, — сказал я. — Как зовут еврея? Нейман назвал мне имя и усмехнулся, отвратительное зрелище. Его порядок жизни был ненамного выше, чем у известковой губки. Я указал пальцем прямо на его нос. — Если я узнаю, что подводную лодку задержали, мне не нужно будет знать, кто на него донес. Обещаю тебе, Нойманн, я приду и вырву твои гребаные веки.

'Что это для тебя?' — заскулил он. — С каких пор ты стал рыцарем в доспехах Голдберга?

— Его мать — моя клиентка. Прежде чем вы забудете, что когда-либо слышали о нем, мне нужен адрес, где он находится, чтобы я мог сказать ей.

— Хорошо, хорошо. Но это должно чего-то стоить, не так ли? Я вынул бумажник и дал ему двадцатку. Затем я записал адрес, который дал мне Нейманн.

— Вы бы вызвали отвращение у навозного жука, — сказал я. — А как насчет этого Щелкунчика?

Он раздраженно посмотрел на меня. — Послушайте, я сказал, что у меня ничего нет.

'Ты лжец.'

— Честное слово, герр Гюнтер, я ничего не знаю. Если бы я знал, я бы сказал тебе. Мне нужны деньги, не так ли? Он тяжело сглотнул и вытер пот со лба опасным для здоровья носовым платком. Избегая моего взгляда, он затушил недокуренную сигарету.

— Ты не ведешь себя как человек, который ничего не знает, — сказал я. — Я думаю, ты чего-то боишься.

— Нет, — сказал он ровно.

— Вы когда-нибудь слышали об Отряде педиков? Он покачал головой. — Можно сказать, они были моими коллегами. Я думал, что если узнаю, что ты скрываешь от меня, я поговорю с ними. Скажи им, что ты был вонючим маленьким пара 175.

Он посмотрел на меня со смесью удивления и возмущения.

«Я выгляжу так, будто сосу лимоны? Я не странный, ты же знаешь.

— Да, но это не так. И кому они поверят?

— Вы бы этого не сделали. Он схватил меня за запястье.

«Из того, что я слышал об этом, левши не слишком хорошо проводят время в K

Зс.' Нейман мрачно уставился в свой кофе.

— Злой ублюдок, — вздохнул он. — Ты сказал, пару сотен и немного больше.

«Сейчас сто и еще две, если будет на уровне». Он начал дергаться.

— Вы не знаете, о чем просите, герр Гюнтер. Там замешано кольцо.

Они точно убьют меня, если узнают, что я трогал их пальцами. Кольца представляли собой союзы бывших каторжников, официально занимавшиеся исправлением преступников; у них были респектабельные названия клубов, а их правила и положения касались спортивных мероприятий и общественных мероприятий. Нередко на ринге устраивался роскошный ужин (все они были очень богаты), на котором в качестве почетных гостей появлялись адвокаты защиты и представители полиции. Но за своим полуреспектабельным фасадом кольца были не чем иным, как учреждениями организованной преступности в Германии.

'Который из них?' Я спросил.

«Немецкая сила».

— Ну, они не узнают. Во всяком случае, ни один из них не является таким мощным, как раньше. В наши дни есть только одно кольцо, которое делает хорошие дела, и это партия.

«Порок и наркотики, возможно, немного потрепались, — сказал он, — но круги по-прежнему управляют азартными играми, валютным рэкетом, черным рынком, новыми паспортами, ростовщичеством и торговлей краденым». Он закурил еще одну сигарету. — Поверьте мне, герр Гюнтер, они еще сильны. Вы же не хотите становиться у них на пути. Он понизил голос и наклонился ко мне. — Я даже слышал сильный шепоток, что уволили какого-то старого юнкера, работавшего на премьер-министра. Как тебе это нравится, а? Быки еще даже не знают, что он мертв.

Я ломал голову и наткнулся на имя, которое я скопировал из адресной книги Герта Йешоннека. «Этого юнкера зовут; это был бы не фон Грейс, не так ли?

— Я не слышал имени. Все, что я знаю, это то, что он мертв и что быки все еще ищут его. Он небрежно стряхнул пепел в пепельницу.

— А теперь расскажи мне о Щелкунчике.

— Что ж, кажется, я что-то слышал. Около месяца назад парень по имени Курт Мучманн заканчивает двухлетнюю цементировку в тюрьме Тегель. Судя по тому, что я слышал о нем, Мучманн — настоящий мастер. Он мог вскрыть ноги монахине с трупным окоченением. Но полипы о нем не знают. Видите ли, его посадили внутрь, потому что он царапал машину. Ничего общего с его обычной работой.

В любом случае, он немецкий Силовик, и когда он вышел, кольцо было там, чтобы присматривать за ним. Через некоторое время ему устроили первую работу. Я не знаю, что это было. Но вот что интересно, герр Гюнтер. Босс German Strength Ред Дитер заключил контракт на Мучманна, которого нигде нет. Ходят слухи, что Мучман обманул его.

— Вы говорите, что Мучманн был профессионалом.

'Один из лучших.'

— Вы могли бы сказать, что убийство было частью его портфолио?

— Ну, — сказал Нойманн, — я сам этого человека не знаю. Но из того, что я слышал, он художник. Это не похоже на его номер.

— А как насчет этого Рыжего Дитера?

— Он настоящий ублюдок. Он убьет человека, как кто-то другой ковыряется в носу.

— Где мне его найти?

— Вы ведь не скажете ему, что это я вам сказал, правда, герр Гюнтер? Даже если бы он приставил пистолет к твоей голове.

— Нет, — солгал я. лояльность идет только до сих пор.

— Ну, вы могли бы заглянуть в ресторан «Рейнгольд» на Потсдамской площади. Или крыша Германии. И если ты последуешь моему совету, возьми с собой зажигалку.

«Я тронут вашей заботой о моем благополучии, Нойманн».

— Вы забываете о деньгах, — сказал он, поправляя меня. «Вы сказали, что я получу еще 200, если это подтвердится». Он сделал паузу, а затем добавил: «И сто сейчас». Я снова достал бумажник и сунул ему пару пятидесятых. Он поднес обе записки к окну, чтобы рассмотреть водяные знаки.

'Ты, должно быть, шутишь.'

Нейманн непонимающе посмотрел на меня. 'Как насчет?' Он быстро прикарманил деньги.

'Забудь это.' Я встал и бросил мелочь на стол. 'Еще кое-что. Вы помните, когда узнали о контракте на Мучманна?

Нойманн выглядел настолько задумчивым, насколько мог.

— Ну, если подумать, это было на прошлой неделе, примерно в то время, когда я узнал об убийстве этого юнкера.

Я пошел на запад по Унтер-ден-Линден в сторону Парижской площади и Адлона.

Я прошел через красивый дверной проем отеля в роскошный вестибюль с квадратными колоннами из темного мрамора с желтыми облаками. Повсюду были изящные предметы искусства; и в каждом углу блестел еще больше мрамора. Я вошел в бар, битком набитый иностранными журналистами и сотрудниками посольства, и попросил у бармена, моего старого друга, пива и телефон. Я позвонил Бруно Сталекеру в "Алекс".

«Привет, это я, Берни».

— Что тебе нужно, Берни?

— А как насчет Герхарда фон Грайса? Я сказал. Был долгая пауза. 'Что насчет него?'

Голос Бруно звучал с неопределенным вызовом, как будто он вызывал меня на то, чтобы узнать больше, чем предполагалось.

«В данный момент он для меня просто имя на клочке бумаги».

'Все это?'

— Ну, я слышал, что он пропал.

— Не могли бы вы сказать мне, как?

— Да ладно, Бруно, почему ты так скромничаешь? Слушай, моя маленькая певчая птичка сказала мне, хорошо? Может быть, если бы я знал немного больше, я мог бы помочь.

— Берни, сейчас в этом отделе два горячих дела, и ты, кажется, замешан в них обоих. Это меня беспокоит.'

— Если тебе от этого станет легче, я приду пораньше. Дай мне передышку, Бруно.

— Получается два за одну неделю.

'Я у тебя в долгу.'

— Ты чертовски прав.

— Так что за история?

Шталекер понизил голос. — Вы когда-нибудь слышали о Вальтере Фанк?

«фанк? Нет, я не думаю, что у меня есть. Подождите, разве он не шумит в деловом мире?

— Раньше он был экономическим советником Гитлера. Сейчас он вице-президент Имперской палаты культуры. Казалось, что он и герр фон Грейс были немного теплы друг к другу. Фон Грайс был бойфрендом Функа.

— Я думал, фюрер терпеть не может педиков?

— Он тоже терпеть не может калек, так что же он будет делать, когда узнает о косолапости Джоуи Геббельса? Это была старая шутка, но я все равно рассмеялся.

— Значит, ходить на цыпочках нужно потому, что это может смущать Фанка и, следовательно, смущать правительство, верно?

— Дело не только в этом. Фон Грайс и Геринг — старые друзья. Они вместе несли службу на войне. Геринг помог фон Грайсу получить свою первую работу в IG.

Фарбен Кемикалс. А в последнее время он действовал как агент Геринга. Покупка произведений искусства и тому подобное. Рейхскриминальддиректор очень хочет, чтобы мы нашли фон Грейса как можно скорее. Но уже больше недели, а от него никаких вестей. У него и Функа было тайное любовное гнездышко на Приватштрассе, о котором жена Функа не знала. Но его не было несколько дней. Из кармана я вытащил листок бумаги, на котором скопировал адрес из книги в ящике стола Ешоннека: это был номер на Дерффлингерштрассе.

— Приватштрассе, а? Был ли какой-нибудь другой адрес?

— Насколько нам известно, нет.

— Ты занимаешься этим делом, Бруно?

— Больше нет. Дитц вступил во владение.

— Но ведь он работает над делом Пфарра, не так ли?

'Полагаю, что так.'

— Ну, разве это тебе ни о чем не говорит?

— Не знаю, Берни. Я слишком занят, пытаясь придумать имя какому-то парню с половинкой бильярдного кия в носу, чтобы быть настоящим детективом, как ты.

— Это тот, которого выловили в реке?

Бруно раздраженно вздохнул. — Знаешь, однажды я расскажу тебе кое-что, о чем ты еще не знаешь.

— Ильман говорил со мной об этом. Я столкнулся с ним прошлой ночью.

'Ага? Где это было?

«В морге. Я встретил вашего клиента там. Симпатичный парень. Может быть, он фон Грейс.

— Нет, я думал об этом. У фон Грейса на правом предплечье была татуировка: имперский орел. Слушай, Берни, мне нужно идти. Как я уже говорил сто раз, не держитесь за меня. Если вы что-нибудь услышите, дайте мне знать. Судя по тому, как на мне ездит босс, мне не помешал бы перерыв.

— Как я уже сказал, Бруно, я должен тебе один.

'Два. Ты должен мне два, Берни.

Я повесил трубку и снова позвонил, на этот раз начальнику тюрьмы Тегель. Я договорился о встрече с ним, а затем заказал еще пива. Пока я его пил, я нарисовал на листе бумаги алгебраические рисунки, которые, как вы надеетесь, помогут вам мыслить яснее. Когда я закончил это делать, я был еще более сбит с толку, чем когда-либо. Алгебра никогда не была моим сильным предметом. Я знал, что куда-то двигаюсь, но думал, что буду беспокоиться о том, где это, только когда приеду.

Глава 10

Дерфлингерштрассе была удобна для нового министерства авиации, расположенного в южной части Вильгельмштрассе и на углу Лейпцигерштрассе, не говоря уже о Президентском дворце на близлежащей Лейпцигерплац: удобно для фон Грайса, чтобы прислуживать своему хозяину в качестве начальника Люфтваффе. и как премьер-министр Пруссии.

Квартира фон Грейса находилась на третьем этаже шикарного многоквартирного дома. Там не было никаких признаков консьержа, поэтому я пошел прямо наверх. Я ударил дверным молотком и стал ждать. Через минуту или около того я нагнулся, чтобы заглянуть в почтовый ящик. К моему удивлению, я обнаружил, что дверь распахнулась, когда я отодвинул откидную створку на тугой пружине.

Мне не понадобилась шляпа ловца оленей, чтобы понять, что это место было перевернуто сверху донизу. Паркетный пол длинного коридора был усеян книгами, бумагами, конвертами и пустыми папками из кошельков, а также большим количеством битого стекла, которое относилось к пустым дверям большого книжного шкафа-секретера.

Я прошел мимо пары дверей и остановился как вкопанный, когда услышал, как стул скрипнул в решетке одной из комнат впереди меня. Инстинктивно я потянулся за пистолетом.

Жалко было, он был еще в моей машине. Я собирался взять тяжелую кавалерийскую саблю, закрепленную на стене, когда сзади услышал, как под чьей-то ногой треснуло стекло, и от жалящего удара в затылок я провалился в дыру в земле.

В течение, казалось, нескольких часов, хотя должно было пройти всего несколько минут, я лежал на дне глубокого колодца. Нащупывая путь обратно в сознание, я заметил что-то в своих карманах, а затем голос издалека. Потом я почувствовал, как кто-то поднял меня под плечи, протащил пару миль и сунул лицом под водопад.

Я покачал головой и, прищурившись, посмотрел на человека, который меня ударил. Он был почти великаном, с большим ртом и щеками, как будто он набил каждую из них парой ломтиков хлеба. На шее у него была рубашка, но такая, какой подобает парикмахерскому креслу, и такая шея, которую следовало бы запрягать в плуг. Рукава его куртки были набиты несколькими килограммами картошки и преждевременно оборвались, обнажив запястья и кулаки размером и цветом с двух вареных омаров. Глубоко вздохнув, я болезненно покачал головой. Я медленно сел, держась обеими руками за шею.

— Господи, чем ты меня ударил? Длина железнодорожного пути?

«Извини, — сказал нападавший, — но когда я увидел, что ты идешь за саблей, я решил тебя немного притормозить».

— Наверное, мне повезло, что ты не решил меня нокаутировать, а то, — я кивнул на свои бумаги, которые великан держал в своих огромных лапах. — Похоже, ты знаешь, кто я. Не могли бы вы сказать мне, кто вы? Кажется, я должен тебя знать.

Райнакер, Вольф Ринакер. Гестапо. Раньше ты был быком, не так ли? В «Алексе».

'Это верно.'

— А теперь ты нюхач. Так что же привело вас сюда?

— Ищу герра фон Грейса. Я оглядел комнату. Было много беспорядка, но не казалось, что многого не хватает. Серебряный эпергне стоял безукоризненно на буфете, пустые ящики которого валялись на полу; и несколько десятков картин, написанных маслом, ровными рядами прислонились к стенам. Очевидно, что тот, кто обыскивал это место, гнался не за обычной добычей, а за чем-то особенным.

'Я понимаю.' Он медленно кивнул. — Вы знаете, кому принадлежит эта квартира?

Я пожал плечами. — Я предполагал, что это герр фон Грейс.

Райнакер покачал головой размером с ведро. — Только иногда. Нет, квартира принадлежит Герману Герингу. Мало кто знает об этом, очень немногие. Он закурил сигарету и бросил мне пачку. Я закурил и с благодарностью выкурил. Я заметил, что моя рука дрожит.

— Итак, первая загадка, — продолжал Райнакер, — это то, как вы это сделали. Во-вторых, почему вы вообще хотели поговорить с фон Грейсом. Может быть, вы преследовали то же самое, что и первая мафия? Третья загадка — где сейчас находится фон Грейс. Может быть, он прячется, может быть, он у кого-то есть, может быть, он мертв. Я не знаю.

Это место было сделано больше недели назад. Я вернулся сюда сегодня днем, чтобы еще раз осмотреться на случай, если я что-то пропустил в первый раз, и подумать, и что вы знаете, вы входите в дверь. Он сделал долгую затяжку сигаретой. В его огромном кулаке он выглядел как молочный зуб. — Это мой первый настоящий прорыв в этом деле. Так как насчет того, чтобы начать говорить?

Я сел, поправил галстук и попытался поправить промокший воротник. «Дайте мне просто разобраться в этом», — сказал я. — У меня есть приятель в «Алексе», который сказал мне, что полиция ничего не знает об этом месте, а ты все еще наблюдаешь за ним.

Это наводит меня на мысль, что вам или тому, на кого вы работаете, нравится такой способ. Вы бы предпочли найти фон Грейса или, по крайней мере, получить в свои руки то, что делает его таким популярным, до того, как это сделают они. Дело было не в серебре и не в картинах, потому что они все еще здесь.

'Продолжать.'

— Это квартира Геринга, так что, полагаю, ты ищейка Геринга.

Нет причин, по которым Геринг должен уважать Гиммлера. Ведь Гиммлер отвоевал у него контроль над полицией и гестапо. Так что для Геринга было бы разумным избегать привлечения людей Гиммлера больше, чем это было необходимо».

— Ты ничего не забыл? Я работаю в гестапо.

«Райнакер, может быть, меня и легко сбить с толку, но я не дурак. Мы оба знаем, что у Геринга много друзей в гестапо. В этом нет ничего удивительного, поскольку он все это устроил.

— Знаешь, ты должен был быть детективом.

«Мой клиент думает так же, как и ваш, о том, чтобы вовлечь быков в свой бизнес. А это значит, что я могу сравняться с тобой, Райнакер. У моего человека пропала картина, написанная маслом, которую он приобрел не по официальному каналу, так что, видите ли, было бы лучше, если бы полиция ничего об этом не знала. Большой бык ничего не сказал, поэтому я продолжал идти.

— В любом случае, пару недель назад его украли из его дома. Вот где я вписываюсь. Я околачивался у некоторых дилеров, и я слышал, что Герман Геринг — страстный скупщик произведений искусства, что где-то в глубинах Каринхолла у него есть коллекция старых мастеров, а не все они приобретены законным путем. Я слышал, что у него был агент, герр фон Грейс, по всем вопросам, связанным с покупкой произведений искусства. Поэтому я решил прийти сюда и посмотреть, смогу ли я поговорить с ним. Кто знает, может быть, фотография, которую я ищу, одна из тех, что висят у этой стены.

— Может быть, — сказал Райнакер. — Всегда предполагаю, что я тебе верю. Чья картина и какой сюжет?

— Рубенс, — сказал я, наслаждаясь собственной изобретательностью. «Пара обнаженных женщин, стоящих у реки. Называется "Купальщицы" или что-то в этом роде. У меня есть фотография в офисе.

— А кто ваш клиент?

— Боюсь, я не могу вам этого сказать.

Райнакер медленно сжал кулак. — Возможно, я мог бы попытаться убедить вас.

Я пожал плечами. — Я все равно не сказал бы тебе. Дело не в том, что я благородный тип, защищающий репутацию своего клиента и все такое прочее дерьмо. Просто у меня довольно солидный гонорар за восстановление. Это дело — мой большой шанс нажить себе настоящих блох, и если это будет стоить мне нескольких синяков и сломанных ребер, значит, так и должно быть.

— Хорошо, — сказал Райнакер. — Посмотрите на фотографии, если хотите. Но если он там, мне придется сначала очистить его. Я встал на свои дрожащие ноги и подошел к картинам. Я мало что знаю об искусстве. Тем не менее, я узнаю качество, когда вижу его, и большинство фотографий в квартире Геринга были подлинными товарами. К моему облегчению, не было ничего, на чем была бы изображена обнаженная женщина, так что мне не нужно было строить догадки, сделал это Рубенс или нет.

— Его здесь нет, — сказал я наконец. — Но спасибо, что позволили мне взглянуть.

Райнакер кивнул.

В коридоре я поднял шляпу и снова надел ее на раскалывающуюся голову. Он сказал: «Я на вокзале на Шарлоттенштрассе. Угол Франц/сишештрассе.

— Да, — сказал я, — я знаю. Над рестораном Люттера и Вегнера, не так ли?

Райнакер кивнул. — И да, если я что-нибудь узнаю, я дам вам знать.

— Вот видишь, — прорычал он и выпустил меня.

Когда я вернулся на Александерплац, то обнаружил, что в приемной ко мне пришел посетитель.

Она была хорошо сложена и довольно высока, в костюме из черного сукна, который придавал ее впечатляющим изгибам контуры искусно сделанной испанской гитары. Юбка была короткой, узкой и обтягивающей ее широкие ягодицы, а жакет был скроен так, чтобы создать линию с высокой талией, а полнота была собрана, чтобы поместиться под ее большой грудью. На своей блестящей черной шевелюре она носила черную шляпу с загнутыми наизнанку полями, а в руках держала черную матерчатую сумку с белой ручкой и застежкой и книгу, которую отложила, когда я вошел в комнату. зал ожидания.

Голубые глаза и идеально накрашенные губы улыбались обезоруживающе дружелюбно.

— Насколько я понимаю, герр Гюнтер. Я тупо кивнул. — Я Инге Лоренц. Друг Эдуарда Мюллера. Берлинер Морген-пост? Мы пожали друг другу руки. Я открыл дверь в свой кабинет.

— Входи и устраивайся поудобнее, — сказал я. Она оглядела комнату и пару раз понюхала воздух. Здесь все еще пахло фартуком бармена.

«Извините за запах. Боюсь, со мной произошел небольшой несчастный случай. Я подошла к окну и распахнула его. Когда я обернулся, то увидел, что она стоит рядом со мной.

— Впечатляющий вид, — заметила она.

'Это не плохо.'

«Берлин Александерплац. Вы читали роман Доблина?

— Сейчас у меня не так много времени на чтение, — сказал я. — В любом случае, так мало того, что стоит читать.

«Конечно, это запретная книга, — сказала она, — но вы должны прочитать ее, пока она снова в обращении».

— Не понимаю, — сказал я.

— О, но разве ты не заметил? Запрещенные писатели вернулись в книжные магазины. Это из-за Олимпиады. Чтобы туристы не подумали, что здесь все так репрессивно, как это изображают. Конечно, они снова исчезнут, как только все закончится, но хотя бы потому, что они запрещены, прочесть их надо».

'Спасибо. Я буду иметь это в виду.

'У вас не будет сигареты?'

Я открыл серебряную коробку на столе и поднял ее за крышку. Она взяла одну и позволила мне зажечь ее.

«На днях в кафе на Курфнрстендамм я рассеянно закурил, и ко мне подошел какой-то старый назойливый человек и напомнил мне о моем долге немецкой женщины, жены или матери. Невероятный шанс, подумал я. Мне почти тридцать девять, вряд ли в том возрасте, когда можно начинать готовить новых рекрутов для партии. Я то, что они называют евгеническим бездельником. Она села в одно из кресел и скрестила свои красивые ноги. Я не видел в ней ничего плохого, кроме, может быть, кафе, которые она часто посещала. «Это устроено так, что женщина не может выйти на улицу с небольшим количеством макияжа из страха, что ее назовут шлюхой».

— Мне кажется, вы не из тех, кто сильно беспокоится о том, как вас называют, — сказал я. — А мне нравится, когда женщина выглядит как леди, а не как гессенская доярка.

— Спасибо, герр Гюнтер, — сказала она, улыбаясь. — Это очень мило с твоей стороны.

— Мюллер говорит, что вы когда-то были репортером DA Z.

'Да все верно. Я потеряла работу во время партийной кампании «Женщины вне производства». Гениальный способ решить проблему безработицы в Германии, не так ли? Вы просто говорите, что у женщины уже есть работа, и это забота о доме и семье. Если у нее нет мужа, то ей лучше его завести, если она знает, что для нее хорошо. Логика пугающая.

«Как вы поддерживаете себя сейчас?»

«Я немного занимался фрилансом. Но прямо сейчас, если честно, герр Гюнтер, я на мели, поэтому я здесь. Мюллер говорит, что вы ищете информацию о Германе Шестой. Я хотел бы попытаться продать то, что я знаю. Вы исследуете его?

'Нет. Вообще-то он мой клиент.

'Ой.' Казалось, она слегка озадачена этим.

«В том, как он нанял меня, было что-то такое, что заставило меня узнать о нем намного больше, — объяснил я, — и я имею в виду не только школу, в которую он ходил. Полагаю, можно сказать, что он меня раздражал. Видите ли, я не люблю, когда мне говорят, что делать.

«Не очень здоровое отношение в эти дни».

— Наверное, нет. Я ухмыльнулся ей. — Тогда скажем пятьдесят марок за то, что вы знаете?

— Скажем, сто, и тогда вы не будете разочарованы?

— Как насчет семидесяти пяти и ужина? — Это сделка. Она протянула мне руку, и мы пожали ее. — Есть файл или что-то в этом роде, фр Сулейн Лоренц? Она постучала по голове. «Пожалуйста, зовите меня Инге. И это все здесь, вплоть до последней детали. И тогда она сказала мне.

«Герман Сикс родился в семье одного из богатейших людей Германии в апреле 1881 года, за девять лет до того дня, как наш любимый фюрер появился на свет. Поскольку вы упомянули школу, он ходил в гимназию К/нига Вильгельма в Берлине. После этого он пошел на биржу, а затем в бизнес своего отца, которым, конечно же, был Шесть сталелитейных заводов.

«Наряду с Фрицем Тиссеном, наследником другого большого семейного состояния, молодой Сикс был ярым националистом, организовав пассивное сопротивление французской оккупации Рура в 1923 году. За это и он, и Тиссен были арестованы и заключены в тюрьму. Но на этом сходство между ними заканчивается, поскольку, в отличие от Тиссена, Шестой никогда не нравился Гитлер. Он был консервативным националистом, а не национал-социалистом, и любая поддержка, которую он мог оказать партии, была чисто прагматичной, если не сказать оппортунистической.

Тем временем он женился на Лизе Фёглер, бывшей государственной актрисе Берлинского государственного театра. У них был один ребенок, Грета, родившаяся в 1911 году. Лиза умерла от туберкулеза в 1934 году, и Сикс женился на актрисе Лизе Рюдель». Инге Лоренц встала и начала ходить по комнате, пока говорила. Наблюдая за ней, было трудно сосредоточиться: когда она отвернулась, мой взгляд остановился на ее ягодицах; и когда она повернулась ко мне лицом, они были на ее животе.

— Я сказал, что Шестой плевать на партию. Это правда. Однако он в равной степени выступает против дела профсоюзов и ценит то, как партия взялась за его нейтрализацию, когда она впервые пришла к власти. Но так называемый социализм партии действительно застревает у него в горле. И экономическая политика партии. Сикс был одним из нескольких ведущих бизнесменов, присутствовавших на тайном совещании в начале 1933 года в Президентском дворце, на котором Гитлер и Геринг объясняли будущую экономическую политику национал-социалистов. Как бы то ни было, эти бизнесмены в ответ внесли несколько миллионов марок в партийную казну в силу обещания Гитлера уничтожить большевиков и восстановить армию. Это было ухаживание, которое длилось недолго. Как и многие немецкие промышленники, Сикс выступает за расширение торговли и рост коммерции.

В частности, что касается черной металлургии, он предпочитает закупать сырье за границей, потому что это дешевле. Геринг, однако, не согласен и считает, что Германия должна обеспечивать себя железной рудой, как и всем остальным. Он верит в контролируемый уровень потребления и экспорта. Легко понять, почему. Она сделала паузу, ожидая, пока я дам ей объяснение, которое было так легко увидеть.

'Это?' Я сказал.

Она фыркнула, вздохнула и одновременно покачала головой. — Ну конечно.

Простой факт заключается в том, что Германия готовится к войне, и поэтому традиционная экономическая политика не имеет большого значения или вообще не имеет к ней отношения».

Я разумно кивнул. — Да, я понимаю, что вы имеете в виду. Она села на подлокотник кресла и скрестила руки на груди.

«Я разговаривала с кем-то, кто все еще работает в DAZ, — сказала она, — и он сказал, что ходят слухи, что через пару месяцев Геринг возьмет на себя контроль над вторым четырехлетним экономическим планом. Учитывая заявленную им заинтересованность в создании государственных сырьевых заводов, чтобы гарантировать поставку стратегических ресурсов, таких как железная руда, можно представить, что Шестая менее чем довольна такой возможностью. Видите ли, сталелитейная промышленность страдала от значительного перепроизводства во время депрессии. Шестой не хочет санкционировать инвестиции, которые необходимы для того, чтобы Германия стала самодостаточной в железной руде, потому что он знает, что, как только бум перевооружения закончится, он обнаружит, что его капитал значительно превышает капитал, производя дорогое железо и сталь, что само по себе в результате высокой стоимости производства и использования отечественной железной руды. Он не сможет продавать немецкую сталь за границу из-за высокой цены. Конечно, само собой разумеется, что Шестая хочет, чтобы бизнес сохранил инициативу в немецкой экономике. И я предполагаю, что он сделает все возможное, чтобы убедить других ведущих бизнесменов присоединиться к нему в оппозиции Герингу. Если они не поддержат его, неизвестно, на что он способен. Он не боится грязных драк. Это мое подозрение, и только подозрение, заметьте, что у него есть связи в преступном мире.

Мне казалось, что материалы об экономической политике Германии не имеют большого значения; но Шестая и преступный мир, ну, это действительно меня заинтересовало.

'Что заставляет вас так говорить?'

«Ну, во-первых, во время забастовки сталеплавильщиков произошло прекращение штрейкбрехерства», — сказала она. «Некоторые из тех, кто избивал рабочих, были связаны с бандитскими группировками. Многие из них были бывшими заключенными, членами банды, знаете ли, одного из обществ по реабилитации преступников.

— Ты можешь вспомнить название этого кольца? Она покачала головой.

— Это была не «Немецкая Сила», не так ли?

— Не помню. Она еще немного подумала. — Возможно, я мог бы откопать имена причастных к этому людей, если бы это помогло.

«Если вы можете, — сказал я, — и что-нибудь еще, что вы можете сделать для этого штрейкбрехерского эпизода, если вы не возражаете».

Было намного больше, но я уже получил свои семьдесят пять марок. Узнав больше о моем частном, скрытном клиенте, я почувствовал, что я должен быть на водительском сиденье. И теперь, когда я ее выслушал, мне пришло в голову, что я могу использовать ее.

«Как бы вы хотели прийти и работать на меня? Мне нужен кто-то, кто будет моим помощником, кто-то, кто будет копаться в публичных записях и быть здесь время от времени.

Я думаю, это подойдет вам. Я мог бы платить вам, скажем, шестьдесят марок в неделю. Наличными, чтобы нам не пришлось информировать рабочих. Может и больше, если все получится. Что ты говоришь?'

— Ну, если ты уверен, — она пожала плечами. «Мне определенно не помешали бы деньги».

— Тогда решено. Я задумался на минуту. — У вас, наверное, остались какие-то контакты на бумаге, в государственных ведомствах? Она кивнула. — Вы случайно не знаете кого-нибудь из DAF, Немецкой службы труда?

Она задумалась на минуту и стала возиться с пуговицами на куртке. — Там кто-то был, — сказала она задумчиво. — Бывший бойфренд, сотрудник ЮАР. Почему ты спрашиваешь?'

— Позвони ему и попроси отвезти тебя сегодня вечером.

«Но я не видела его и не разговаривала с ним несколько месяцев, — сказала она. «И достаточно плохо было заставить его оставить меня в покое в прошлый раз. Он настоящая пиявка. Ее голубые глаза с тревогой смотрели на меня.

— Я хочу, чтобы вы узнали все, что сможете, о том, чем так интересовался зять Шестой, Пауль Пфарр, что он приходил к нему несколько раз в неделю. У него тоже была любовница, так что о ней тоже можно узнать все, что угодно. И я имею в виду что угодно.

— Тогда мне лучше надеть лишнюю пару трусиков, — сказала она. «У этого человека руки, как будто он думает, что должен быть акушеркой». На кратчайшее мгновение я позволил себе небольшой укол ревности, представив, как он заигрывает с ней.

Возможно, со временем я смогу сделать то же самое.

«Я попрошу его отвести меня на представление», — сказала она, вырывая меня из моей эротической задумчивости. — Может быть, даже напоить его.

— Это идея, — сказал я. — А если не получится, предложи этому ублюдку деньги.

Глава 11

Тюрьма Тегаль находится к северо-западу от Берлина и граничит с небольшим озером и жилым комплексом Borsig Locomotive Company. Когда я въехал на Зайдельштрассе, его стены из красного кирпича вздымались в поле зрения, как грязные бока какого-то мозолистого динозавра; и когда за мной захлопнулась тяжелая деревянная дверь и голубое небо исчезло, как будто его погасли, как электрический свет, я почувствовал некоторую симпатию к заключенным этой одной из самых суровых тюрем Германии.

Вокруг главного вестибюля слонялся зверинец надзирателей, и один из них, мопсоволицый мужчина, сильно пахнувший карболовым мылом и несший связку ключей размером со среднюю автомобильную шину, провел меня через критский лабиринт пожелтевшие туалетно-кирпичные коридоры и в небольшой мощеный дворик, в центре которого стояла гильотина. Это устрашающий объект, и у меня всегда мурашки бегут по спине, когда я вижу его снова. С тех пор как партия пришла к власти, она повидала довольно много действий, и даже сейчас она подвергалась испытаниям, без сомнения, в рамках подготовки к нескольким казням, которые были вывешены на воротах, назначенных на рассвет следующего утра.

Надзиратель провел меня через дубовую дверь и вверх по устланной ковром лестнице в коридор.

В конце коридора надзиратель остановился перед полированной дверью из красного дерева и постучал. Он остановился на секунду или две, а затем провел меня внутрь. Начальник тюрьмы, доктор Конрад Шпидель, поднялся из-за стола, чтобы поприветствовать меня. Прошло несколько лет с тех пор, как я впервые познакомился с ним, когда он был начальником тюрьмы Браувейлер, недалеко от Кельна, но он не забыл этого случая:

— Вы искали информацию о сокамернике заключенного, — напомнил он, кивая на кресло. — Что-то связанное с ограблением банка.

— У вас хорошая память, герр доктор, — сказал я.

— Признаюсь, мой отзыв не совсем случаен, — сказал он.

— Этот же человек сейчас находится в заключении в этих стенах по другому обвинению. Шпидель был высоким широкоплечим мужчиной лет пятидесяти. На нем был галстук Шиллера и оливково-зеленый баварский пиджак; а в петлице — черно-белый шелковый бант и скрещенные шпаги, обозначающие ветерана войны.

— Как ни странно, я здесь с такой же миссией, — объяснил я. — Я полагаю, что до недавнего времени у вас был заключенный по имени Курт Мучманн. Я надеялся, что ты расскажешь мне что-нибудь о нем.

— Мучманн, да, я его помню. Что я могу вам сказать, кроме того, что он держался подальше от неприятностей, пока был здесь, и казался вполне разумным парнем? Шпидель встал, подошел к своему шкафу с документами и перерыл несколько секций.

— Да, мы здесь. Мучманн, Курт Герман, тридцать шесть лет. Осужден за кражу автомобиля в апреле 1934 г., приговорен к двум годам лишения свободы. Адрес указан как Цицероштрассе, дом 29, Халензее.

— Туда он отправился при увольнении?

— Боюсь, твоя догадка так же хороша, как и моя. У Мучмана была жена, но во время его заключения, судя по его записям, она посетила его только один раз. Внешне не похоже, чтобы ему было чего ждать».

— У него были другие посетители?

Шпидель сверился с файлом. — Только тот, что принадлежит Союзу бывших каторжников, благотворительной организации, в которую нас заставили поверить, хотя я сомневаюсь в подлинности этой организации. Человек по имени Каспер Тиллессен. Он посещал Мучманна дважды».

— У Мучмана был сокамерник?

«Да, он поделился с 7888319, Bock, HJ». Он достал из ящика другой файл. Ганс Юнрген Бок, тридцать восемь лет. Осужден за нападение и нанесение увечий члену бывшего Союза металлургов в марте 1930 года, приговорен к шести годам тюремного заключения.

— Вы имеете в виду, что он был штрейкбрехером?

'Да, он был.'

— У вас случайно нет подробностей этого дела?

Шпидель покачал головой. 'Боюсь, что нет. Дело было отправлено обратно в отдел криминального учета Алекса. Он сделал паузу.

'Хм. Хотя это может вам помочь. При выписке Бок назвал адрес, где он собирался остановиться: «Уход за пансионом Тиллессен, Шамиссоплац, дом 17, Кройцберг». И не только это, но и тот же Каспер Тиллессен нанес Боку визит от имени Союза бывших каторжников. Он неопределенно посмотрел на меня. — Боюсь, на этом все.

— Думаю, с меня достаточно, — бодро сказал я. — Было мило с твоей стороны уделить мне немного своего времени.

Шпидель принял выражение большой искренности и с некоторой торжественностью сказал: «Сэр, я имел удовольствие помочь человеку, который привлек Горманна к ответственности».

Я думаю, что через десять лет я все еще буду торговать этим бизнесом Горманна.

Если жена навещает мужчину только раз в два цементных года, то она не испечет ему бисквит в честь его свободы. Но вполне возможно, что Мучманн видел ее после освобождения, хотя бы для того, чтобы выбить из нее все дерьмо, так что я все равно решил ее проверить. Вы всегда исключаете очевидное. Это очень важно для обнаружения.

Ни Мучманн, ни его жена больше не жили по адресу Цицероштрассе.

Женщина, с которой я разговаривал, рассказала мне, что фрау Мучманн повторно вышла замуж и живет на Омштрассе в жилом комплексе Сименс. Я спросил ее, не искал ли ее еще кто-нибудь, но она ответила, что нет.

Было 7.30, когда я добрался до жилого комплекса Сименс. На нем насчитывается до тысячи домов, каждый из которых построен из одного и того же побеленного кирпича и обеспечивает жильем семьи сотрудников Siemens Electric Company. Я не мог представить себе ничего менее приятного, чем жить в доме, напоминавшем кусок сахара; но я знал, что в Третьем рейхе во имя прогресса делалось много худших вещей, чем гомогенизация рабочих жилищ.

Стоя у входной двери, мой нос уловил запах готовящегося мяса, подумал я, свинины, и вдруг понял, как я голоден; и как устал. Я хотел быть дома или посмотреть какое-нибудь легкое, безмозглое шоу с Инге. Я хотел быть где угодно, только не перед брюнеткой с кремневым лицом, которая открыла мне дверь. Она вытерла свои пятнистые розовые руки о грязный фартук и подозрительно посмотрела на меня.

— Фрау Бювертс? — сказал я, используя ее новое замужнее имя и почти надеясь, что это не так.

— Да, — твердо сказала она. — А кем ты можешь быть? Не то чтобы мне нужно было спрашивать. У тебя к каждому тупому уху прилеплен бык. Так что я скажу тебе один раз, а потом можешь убираться. Я не видел его больше восемнадцати месяцев. И если ты найдешь его, то скажи ему, чтобы он не шел за мной. Ему здесь так же рады, как еврею уколоть задницу Геринга. И тебя это тоже касается.

Именно небольшие проявления обычного хорошего настроения и обычной вежливости делают работу такой стоящей.

Позже той же ночью, между 11 и 11.30, в мою дверь громко постучали.

Я не пил, но сон, который у меня был, был достаточно глубоким, чтобы я чувствовал, что выпил. Я нетвердой походкой вошел в холл, где бледные, как мел, очертания тела Вальтера Кольба на полу вывели меня из сонного оцепенения и побудили вернуться и взять запасной пистолет. Раздался еще один стук, на этот раз громче, за ним последовал мужской голос.

— Привет, Гюнтер, это я, Райнакер. Давай, открой, я хочу с тобой поговорить.

«У меня все еще болит голова после нашей последней короткой беседы».

— О, ты еще не расстроен из-за этого, не так ли?

— Я в порядке. Но что касается моей шеи, ты строго персона нон грата. Особенно в это время ночи.

— Эй, Гюнтер, никаких обид, — сказал Райнакер. — Послушайте, это важно.

Там есть деньги. Последовала долгая пауза, а когда Райнакер снова заговорил, в его басу прозвучало раздражение. — Давай, Гюнтер, открой, ладно? Какого хрена ты так боишься? Если бы я вас арестовывал, я бы уже выбил дверь. В этом была доля правды, подумал я, поэтому я открыл дверь, открыв его массивную фигуру. Он холодно взглянул на револьвер в моей руке и кивнул, словно признавая, что на данный момент у меня все еще есть преимущество.

— Значит, вы меня не ждали, — сухо сказал он.

— О, я так и знал, что это ты, Райнакер. Я слышал, как твои костяшки пальцев волочатся по лестнице.

Он фыркнул смехом, в основном табачным дымом. Потом сказал: «Одевайся, мы идем кататься. И лучше оставьте молоток.

Я колебался. — Что случилось?

Он ухмыльнулся моему смущению. — Ты мне не доверяешь?

— Почему ты так говоришь? Милый человек из гестапо стучит в мою дверь в полночь и спрашивает, не хочу ли я прокатиться на его большом блестящем черном автомобиле. Естественно, у меня подгибаются колени, потому что я знаю, что вы забронировали для нас лучший столик в Horcher's.

— Кто-то важный хочет вас видеть, — зевнул он. — Кто-то очень важный.

— Меня включили в олимпийскую команду по метанию дерьма, верно? Лицо Райнакера изменило цвет, а его ноздри быстро раздулись и сжались, как две пустые грелки. Он начинал терять терпение.

— Ладно, ладно, — сказал я. — Думаю, я пойду, нравится мне это или нет.

Я оденусь. Я пошел к спальне. — И не подглядывать.

Это был большой черный «Мерседес», и я забрался в него, не говоря ни слова. На переднем сиденье сидели две горгульи, а на полу сзади, со скованными за спиной руками, лежало полубессознательное тело мужчины. Было темно, но по его стонам я понял, что он изрядно потрепался. Райнакер сел позади меня. При движении машины мужчина на полу зашевелился и сделал полупопытку встать. Это принесло ему удар носком ботинка Райнакера о его ухо.

'Что он делал? Оставить пуговицу на ширинке расстегнутой?

— Он грёбаный Кози, — возмутился Райнакер, словно арестовав закоренелого растлителя малолетних. «Чертов полуночный почтальон. Мы поймали его с поличным, когда он проталкивал листовки «Большие» для КПГ через почтовые ящики в этом районе».

Я покачал головой. «Я вижу, что работа такая же опасная, как и всегда».

Он проигнорировал меня и крикнул водителю: «Мы высадим этого ублюдка, а потом поедем прямо на Лейпцигерштрассе. Нельзя заставлять его величество ждать.

— Высадить его куда? Мост Шенебергера?

Райнакер рассмеялся. 'Может быть.' Он достал из кармана пальто фляжку и сделал из нее большой глоток. Именно такую листовку я опустил в свой почтовый ящик накануне вечером. Он был посвящен в основном тому, чтобы высмеять не кого-нибудь, а премьер-министра Пруссии. Я знал, что за несколько недель до Олимпиады гестапо предпринимало напряженные усилия, чтобы разгромить коммунистическое подполье в Берлине. Тысячи Кози были арестованы и отправлены в лагеря KZ, такие как Ораниенбург, Колумбия-Хаус, Дахау и Бухенвальд. Сложив два и два, я вдруг с ужасом понял, к кому именно меня ведут.

У полицейского участка на Гролманштрассе машина остановилась, и одна из горгулий вытащила заключенного из-под наших ног. Я не особо думал о его шансах. Если я когда-либо видел человека, предназначенного для позднего урока плавания в ландвере, то это был он. Затем мы поехали на восток по Берлинерштрассе и Шарлоттенбургхаусзее, оси Берлина с востока на запад, которая была украшена множеством черных, белых и красных флагов в честь предстоящей Олимпиады.

Райнакер мрачно посмотрел на него.

— Гребаные Олимпийские игры, — усмехнулся он. «Трата гребаных денег».

— Я вынужден согласиться с вами, — сказал я.

— Для чего все это, вот что я хотел бы знать. Мы такие, какие мы есть, так зачем притворяться, что это не так? Все это притворство меня очень бесит. Знаешь, они даже вербуют снайперов из Мюнхена и Гамбурга, потому что берлинская торговля женской плотью сильно пострадала от Чрезвычайных Властей. И негритянский джаз снова легализован. Что ты думаешь об этом, Гюнтер?

«Говори одно, делай другое. Это правительство во всем.

Он пристально посмотрел на меня. — На твоем месте я бы не говорил таких вещей, — сказал он.

Я покачал головой. — Неважно, что я скажу, Райнакер, ты это знаешь. Пока я могу быть полезен вашему боссу. Ему было бы все равно, если бы я был Карлом Марксом и Моисеем одновременно, если бы он думал, что я могу быть ему полезен.

— Тогда тебе лучше извлечь из этого максимум пользы. У вас никогда не будет другого такого важного клиента, как этот.

'Это то, что все они говорят.'

Не доходя до Бранденбургских ворот, машина свернула на юг, на Герман-Геринг-штрассе. У британского посольства горели все огни, а перед входом стояло несколько десятков лимузинов. Когда машина замедлила ход и свернула на подъезд к большому зданию по соседству, водитель опустил окно, чтобы штурмовик на страже опознал нас, и мы услышали звук большой компании, плывущей по лужайке.

Мы ждали, Райнакер и я, в комнате размером с теннисный корт. Через некоторое время высокий худощавый мужчина в форме офицера люфтваффе сообщил нам, что Геринг переодевается и что он примет нас через десять минут.

Это был мрачный дворец: властный, грандиозный и производящий впечатление пасторальный вид, который противоречил его городскому расположению. Райнакер сел в средневековое кресло, ничего не говоря, пока я осматривалась, но внимательно наблюдая за мной.

«Уютно», — сказал я и встал перед гобеленовым гобеленом, изображающим несколько охотничьих сцен, которые с таким же успехом могли бы вместить сцену с изображением «Гинденбурга» в натуральную величину. Единственный свет в комнате исходил от лампы на огромном столе в стиле ренессанс, состоящем из двух серебряных канделябров с пергаментными абажурами; он освещал маленькую святыню с фотографиями: на одной Гитлер был одет в коричневую рубашку и с кожаным поперечным ремнем солдата СА и больше походил на бойскаута; и там были фотографии двух женщин, которые, я предположил, были мертвой женой Геринга Карин и его живой женой Эмми. Рядом с фотографиями лежала большая книга в кожаном переплете, на обложке которой был герб, который, как я предположил, принадлежал Герингу. Это был бронированный кулак, сжимающий дубинку, и меня поразило, насколько более подходящим, чем свастика, он был бы для национал-социалистов.

Я сел рядом с Райнакером, который достал сигареты. Мы ждали час, а то и больше, прежде чем услышали голоса за дверью, и, услышав, как она открылась, мы оба встали. Двое мужчин в форме Люфтваффе последовали за Герингом в комнату. К моему удивлению, я увидел, что он несет на руках львенка. Он поцеловал его в голову, подергал за уши и бросил на шелковый ковер.

— Иди поиграй, Муки, вот хороший малый. Детеныш радостно зарычал и поскакал к окну, где начал играть кисточкой на одной из тяжелых занавесок.

Геринг был ниже ростом, чем я себе представлял, из-за чего казался намного крупнее.

На нем была охотничья куртка зеленого цвета без рукавов, белая фланелевая рубашка, белые спортивные штаны и белые теннисные туфли.

— Привет, — сказал он, пожимая мне руку и широко улыбаясь. В нем было что-то немного животное, а глаза у него были суровые, умные голубые. На руке было несколько колец, одно из них с большим рубином. 'Спасибо что пришли. Мне очень жаль, что вас заставили ждать. Государственные дела, как вы понимаете. Я сказал, что все в порядке, хотя, по правде говоря, я едва знал, что сказать. Вблизи меня поразила гладкая, почти младенческая его кожа, и мне стало интересно, не напудренная ли она. Мы сели. Несколько минут он продолжал радоваться моему присутствию, почти по-детски, а через некоторое время почувствовал себя обязанным объясниться.

«Я всегда хотел встретить настоящего частного детектива, — сказал он. — Скажите, вы когда-нибудь читали детективные рассказы Дэшила Хэммета? Он американец, но я думаю, что он замечательный».

— Не могу сказать, что видел, сэр.

— О, но ты должен. Я одолжу вам немецкое издание Red Harvest. Вам понравится. А у вас есть ружье, герр Гюнтер?

— Иногда, сэр, когда я думаю, что мне это может понадобиться.

Геринг просиял, как возбужденный школьник. — Ты несешь его сейчас?

Я покачал головой. — Райнакер подумал, что это может напугать кошку.

— Жаль, — сказал Геринг. — Хотел бы я увидеть ружье настоящего шамуса.

Он откинулся на спинку стула, который выглядел так, будто когда-то принадлежал папе Медичи размером с бампер, и махнул рукой.

— Ну, тогда к делу, — сказал он. Один из помощников принес файл и положил его перед своим хозяином. Геринг открыл ее и несколько секунд изучал содержимое. Я понял, что это про меня. В эти дни на меня было так много дел, что я начинал чувствовать себя как история болезни.

«Здесь сказано, что вы были полицейским, — сказал он. — Тоже весьма впечатляющий рекорд. Вы бы уже были комиссаром. Почему ты ушел?' Он вытащил из куртки маленькую лакированную коробочку для таблеток и вытряхнул пару розовых пилюль на толстую ладонь, ожидая моего ответа. Он запил их стаканом воды.

— Мне не очень нравилась полицейская столовая, сэр. Он громко рассмеялся. — Но при всем уважении, герр премьер-министр, я уверен, что вам хорошо известно, почему я уехал, поскольку в то время вы сами командовали полицией. Не помню, чтобы я скрывал свое несогласие с чисткой так называемых неблагонадежных полицейских.

Многие из этих мужчин были моими друзьями. Многие из них лишились пенсий. Пара даже потеряла голову».

Геринг медленно улыбнулся. Своим широким лбом, холодными глазами, низким рычащим голосом, хищным оскалом и ленивым брюхом он больше всего напоминал мне большого, толстого тигра-людоеда; и, словно телепатически осознавая, какое впечатление он производит на меня, он наклонился вперед в своем кресле, подобрал львенка с ковра и убаюкал его на своих коленях размером с диван. Детёныш сонно моргнул, почти не шевелясь, пока хозяин гладил его по голове и теребил уши. Он выглядел так, будто восхищался собственным ребенком.

— Видишь ли, — сказал он. «Он не находится ни в чьей тени. И он не боится высказывать свое мнение. Это великое достоинство независимости. Нет никакой причины, почему этот человек должен оказать мне услугу. У него хватило смелости напомнить мне об этом, когда другой мужчина промолчал бы. Я могу доверять такому человеку.

Я кивнул на папку на его столе. — Готов поспорить, что эту маленькую партию собрал Дильс.

— И ты будешь прав. Я унаследовал это досье, твое досье вместе с множеством других, когда он уступил место начальника гестапо этому мелкому говнюку-птицеводу. Это была последняя великая услуга, которую он должен был мне оказать».

— Вы не возражаете, если я спрошу, что с ним случилось?

'Нисколько. Он по-прежнему работает у меня, хотя и занимает меньшую должность, в качестве администратора внутреннего судоходства на заводе Германа Геринга в Кельне.

Геринг повторил свое имя без малейшего следа колебания или смущения; он, должно быть, думал, что это самое естественное, что фабрика носит его имя.

«Видите ли, — сказал он гордо, — я забочусь о людях, которые оказали мне услугу.

Не так ли, Райнакер?

Ответ здоровяка пришел со скоростью шара пилота. — Да, сэр, герр премьер-министр, безусловно, знаете. Полный балл, подумал я, когда в комнату вошел слуга, несущий большой поднос с кофе, мозельским соусом и яйцами Бенедикт для премьер-министра. Геринг съежился, как будто не ел весь день.

«Возможно, я больше не глава гестапо, — сказал он, — но в полиции безопасности есть много таких, как Ринакер, которые по-прежнему верны мне, а не Гиммлеру».

— Очень много, — преданно пропищал Райнакер.

«Кто держит меня в курсе того, что делает гестапо». Он изящно промокнул свой широкий рот салфеткой. — Итак, — сказал он. — Райнакер сказал мне, что сегодня днем вы появились в моей квартире на Дерфлингерштрассе. Это, как он, возможно, уже сказал вам, квартира, которую я предоставил в распоряжение человека, который в некоторых вопросах является моим конфиденциальным агентом. Его зовут, как я полагаю, вы знаете, Герхард фон Грайс, и он пропал без вести уже больше недели. Райнакер говорит, что вы думали, что к нему мог подойти кто-то, пытающийся продать украденную картину. Обнаженная Рубенса, если быть точным. Почему вы решили, что с моим агентом стоит связаться, и как вам удалось выследить его по этому конкретному адресу, я понятия не имею. Но вы произвели на меня впечатление, герр Гюнтер.

— Большое спасибо, герр премьер-министр. Кто знает? Я думал; немного потренировавшись, я мог бы звучать так же, как Ринакер.

— Ваш послужной список в полиции говорит сам за себя, и я не сомневаюсь, что как частный сыщик вы не менее компетентны. Он закончил есть, выпил стакан мозельского и закурил огромную сигару. Он не выказал признаков усталости, в отличие от двух помощников и Райнакера, и я начал задаваться вопросом, что это были за розовые таблетки. Он выпустил кольцо дыма размером с пончик. — Гюнтер, я хочу стать вашим клиентом. Я хочу, чтобы вы нашли Герхарда фон Грейса, желательно до того, как это сделает Зипо.

Не то чтобы он совершил какое-то преступление, понимаете. Просто он является хранителем некой конфиденциальной информации, которую я не хочу видеть в руках Гиммлера».

— Что за конфиденциальная информация, герр премьер-министр?

— Боюсь, я не могу вам этого сказать.

— Послушайте, сэр, — сказал я. «Если я собираюсь грести на лодке, я хотел бы знать, нет ли в ней течи. В этом разница между мной и обычным быком. Он не может спросить, почему. Это привилегия независимости.

Геринг кивнул. — Я восхищаюсь прямотой, — сказал он. «Я не просто говорю, что собираюсь что-то сделать, я делаю это, и делаю это правильно. Я не думаю, что есть смысл нанимать вас, если я не доверюсь вам полностью. Но вы должны понимать, что это накладывает на вас определенные обязательства, герр Гюнтер. Цена предательства моего доверия высока.

Я ни на минуту не сомневался. Я так мало спал в эти дни, я не думал, что потеря еще немного из-за того, что я знаю о Геринге, что-то изменит. Я не мог отступить. Кроме того, в нем, вероятно, были хорошие деньги, а я стараюсь не уходить от денег, если только не могу им помочь. Он принял еще две маленькие розовые пилюли. Казалось, он брал их так же часто, как я выкуривал сигарету.

— Сэр, Райнакер расскажет вам, что, когда мы встретились сегодня днем в вашей квартире, он попросил меня назвать ему имя человека, на которого я работала, человека, которому принадлежит обнаженная Рубенс. Я бы не сказал ему. Он угрожал выбить это из меня. Я все равно не сказал бы ему.

Райнакер наклонился вперед. — Верно, герр премьер-министр, — согласился он.

Я продолжил свою речь. «Каждый из моих клиентов получает одну и ту же сделку.

Дискретность и конфиденциальность. Если бы было иначе, я бы не оставался в бизнесе слишком долго».

Геринг кивнул. — Достаточно откровенно, — сказал он. — Тогда позвольте мне быть столь же откровенным.

Многие должности в бюрократии Рейха переходят под мое покровительство.

Следовательно, ко мне часто обращается бывший коллега, деловой контакт, чтобы оказать небольшую услугу. Ну, я не виню людей за то, что они пытаются ладить. Если я могу, я помогаю им. Но, конечно, я попрошу взамен об одолжении. Так устроен мир. В то же время я накопил большой запас интеллекта. Это кладезь знаний, который я использую, чтобы добиться цели. Зная то, что знаю я, легче убедить людей разделить мою точку зрения. Я должен смотреть шире, ради блага Отечества. Даже сейчас есть много влиятельных и влиятельных людей, которые не согласны с тем, что фюрер и я определили как приоритеты для надлежащего роста Германии, чтобы наша замечательная страна могла занять свое законное место в мире». Он сделал паузу. Возможно, он ожидал, что я вскочу, отдам гитлеровский салют и сорвусь на пару стихов Хорста Весселя; но я остался на месте, терпеливо кивая, ожидая, когда он перейдет к делу.

— Фон Грейс был орудием моей воли, — мягко сказал он, — так же, как и моей слабости. Он был и моим агентом по закупкам, и моим сборщиком средств».

— Вы имеете в виду, что он был высококлассным мастером по сжатию?

Геринг вздрогнул и улыбнулся одновременно. — Герр Гюнтер, ваша честность и объективность делают вам честь, но, пожалуйста, постарайтесь не делать это навязчивым. Я сам человек резкий, но не делаю из этого добродетели.

Поймите это: все оправдано в служении Государству. Иногда нужно быть жестким. Кажется, Гёте сказал, что нужно либо побеждать и властвовать, либо служить и проигрывать, страдать или торжествовать, быть наковальней или молотом. Вы понимаете?'

'Да сэр. Послушай, могло бы помочь, если бы я знал, с кем имел дело фон Грейс.

Геринг покачал головой. — Я действительно не могу тебе этого сказать. Настала моя очередь вступить в полемику и поговорить об осторожности и конфиденциальности. В таком случае вам придется работать в темноте».

— Очень хорошо, сэр, я сделаю все, что в моих силах. У вас есть фотография джентльмена?

Он полез в ящик и достал небольшой снимок, который передал мне.

— Это было сделано пять лет назад, — сказал он. — Он не сильно изменился.

Я посмотрел на человека на картинке. Как и многие немецкие мужчины, он носил свои светлые волосы, безжалостно подстриженные к черепу, за исключением нелепой завитушки, украшавшей его широкий лоб. Лицо, смятое во многих местах, как старая пачка сигарет, носило нафабренные усы, и общий вид напоминал клише немецкого юнкера, которое можно найти на страницах последнего номера «Югенда».

«Кроме того, у него есть татуировка», — добавил Геринг. «На правой руке. Имперский орел.

— Очень патриотично, — сказал я. Я положил фотографию в карман и попросил сигарету. Один из помощников Геринга предложил мне один из большого серебряного ящика и зажег его собственной зажигалкой. «Я считаю, что полиция работает над идеей, что его исчезновение может быть как-то связано с тем, что он был гомосексуалистом».

Я ничего не сказал об информации, которую дал мне Нейманн о том, что немецкое кольцо Силы убило безымянного аристократа. Пока я не проверю его историю, не было смысла выбрасывать то, что могло оказаться хорошей картой.

— Это действительно возможно. Признание Геринга прозвучало неловко. «Это правда, его гомосексуальность приводил его в опасные места, а однажды даже привлек внимание полиции. Однако я смог увидеть, что обвинение было снято. Герхарда не остановило то, что должно было стать благотворным опытом. Были даже отношения с известным бюрократом, с которым приходилось бороться. По глупости я позволил этому продолжаться в надежде, что это заставит Герхарда стать более осторожным».

Я воспринял эту информацию с долей скептицизма. Я считал гораздо более вероятным, что Геринг позволил отношениям продолжаться, чтобы скомпрометировать Функа, меньшего политического соперника, с целью засунуть его в свой задний карман. То есть, если он еще не был там.

— Были ли у фон Грейса другие бойфренды?

Геринг пожал плечами и посмотрел на Райнакера, который пошевелился и сказал: «Насколько нам известно, никого конкретного не было. Но трудно сказать наверняка.

Большинство теплых парней были загнаны в подполье Чрезвычайными Силами. И большинство старых гомосексуальных клубов, таких как Эльдорадо, закрылись. Тем не менее герру фон Грайсу все же удалось установить ряд случайных связей.

— Есть одна возможность, — сказал я. — Что во время ночного визита в какой-то отдаленный уголок города для секса джентльмен был схвачен местным крипо, избит и брошен в КЗ. Вы можете не слышать об этом несколько недель. Ирония ситуации не ускользнула от меня: я должен обсуждать исчезновение слуги человека, который сам был архитектором многих других исчезновений. Я задавался вопросом, мог ли он видеть это также.

— Откровенно говоря, сэр, в наши дни в Берлине не так уж долго пропадать без вести одну-две недели.

«Запросы в этом направлении уже ведутся», — сказал Геринг. — Но вы правы, что упомянули об этом. Кроме того, теперь это зависит от вас. Судя по тому, что навел о вас Ринакер, пропавшие без вести — ваша специализация.

Мой помощник предоставит вам деньги и все, что вам может понадобиться. Есть ли еще что-нибудь?'

Я задумался. «Я хотел бы поставить прослушивание на телефоне».

Я знал, что Forschungsamt, Управление научных исследований, занимавшееся прослушиванием телефонных разговоров, подчинялось Герингу. Говорили, что даже Гиммлер должен был получить разрешение Геринга на прослушивание телефонных разговоров, и я сильно подозревал, что именно через это конкретное помещение Геринг продолжал пополнять «резервуар разведывательных данных». ', который Дильс оставил своему бывшему хозяину.

Геринг улыбнулся. — Вы хорошо информированы. Как хочешь.' Он повернулся и обратился к своему помощнику. — Позаботься об этом. Это должно быть приоритетным. И убедитесь, что герр Гюнтер получает ежедневную стенограмму.

— Да, сэр, — сказал мужчина. Я написал пару цифр на листе бумаги и протянул ему. Затем Геринг встал.

— Это твое самое важное дело, — сказал он, легко положив руку мне на плечо. Он проводил меня до двери. Райнакер последовал за ним на небольшом расстоянии. «И если вы преуспеете, вы не обнаружите, что я нуждаюсь в щедрости».

А если бы я не добился успеха? На данный момент я предпочел забыть об этой возможности.

Глава 12

Уже почти рассвело, когда я вернулся в свою квартиру. «Малярная» бригада усердно работала на улицах, стирая ночные мазни КПГ «Красный фронт победит» и «Да здравствуют Тельман и Торглер», прежде чем город проснулся для нового дня.

Я спал не более двух часов, когда звуки сирен и свистков яростно вырвали меня из тихого сна. Это была учебная воздушная тревога.

Я спрятала голову под подушку и попыталась не обращать внимания на то, что местный надзиратель стучит в мою дверь; но я знал, что отчитаться за свое отсутствие мне придется только позже, а непредоставление поддающегося проверке объяснения повлечет за собой штраф.

Тридцать минут спустя, когда протрубили свистки и завыли сирены, возвещая полную чистоту, казалось, нет смысла возвращаться в постель. Так что я купил лишний литр у молочника Болле и приготовил себе огромный омлет.

Инге пришла ко мне в офис сразу после девяти. Без особых церемоний она села с другой стороны моего стола и смотрела, как я заканчиваю делать некоторые записи.

— Ты видел своего друга? — спросил я ее через мгновение.

«Мы пошли в театр».

'Да? Что ты видел?' Я обнаружил, что хочу знать все, включая детали, которые не имеют никакого отношения к возможному знанию этим человеком Пауля Пфарра.

«База Уоллах. Это было довольно слабо, но Отто, казалось, это нравилось. Он настоял на том, чтобы заплатить за билеты, так что мне не нужны были мелкие деньги».

— Тогда что ты сделал?

«Мы пошли в пивной ресторан Баарца. Я ненавидел это. Настоящее нацистское место. Все стояли и приветствовали радио, когда оно играло «Песню Хорста Весселя» и «Deutschland _ber Alles». Мне тоже пришлось это сделать, и я ненавижу отдавать честь. Это заставляет меня чувствовать, что я ловлю такси. Отто довольно много пил и стал очень разговорчивым. Я и сам довольно много выпил, на самом деле, сегодня утром я чувствую себя немного скверно. Она закурила.

— Во всяком случае, Отто был смутно знаком с Пфарром. Он говорит, что Pfarr был так же популярен в DAF, как хорек в резиновом сапоге, и нетрудно понять, почему. Пфарр расследовал коррупцию и мошенничество в профсоюзе. В результате его расследования были уволены и отправлены в КЗ один за другим два казначея Союза транспортных рабочих; председатель цехового комитета крупной типографии Ульштейна на Кохштрассе был признан виновным в краже средств и казнен; Рольф Тогоцес, кассир Союза рабочих-металлистов, был отправлен в Дахау; и многое другое. Если у человека и были враги, то это был Пол Пфарр. Очевидно, в департаменте было много улыбающихся лиц, когда стало известно, что Пфарр мертв».

— Есть идеи, что он расследовал перед смертью? 'Нет. Очевидно, он играл вещи очень близко к его груди. Ему нравилось работать через информаторов, собирая улики, пока не был готов предъявить официальные обвинения».

— У него там были коллеги?

— Всего лишь стенографистка, девушка по имени Марлен Сэм. Отто, мой друг, если его можно так назвать, очень понравился ей и пару раз приглашал ее на свидание. Ничего особенного из этого не вышло. Боюсь, это история его жизни. Но зато он запомнил ее адрес. Инге открыла сумочку и сверилась с маленькой записной книжкой. — Ноллендорфштрассе, дом 23. Она, наверное, знает, что он замышлял.

— Похоже, он немного дамский угодник, твой друг Отто.

Инга рассмеялась. — Вот что он сказал о Пфарре. Он был почти уверен, что Пфарр изменяет жене и что у него есть любовница. Он несколько раз видел его с женщиной в одном и том же ночном клубе. Он сказал, что Пфарр, похоже, смутился из-за того, что его обнаружили. Отто сказал, что она довольно красивая, хотя и немного кричащая. Он думал, что ее зовут Вера, или Ева, или что-то в этом роде.

— Он сказал это полиции?

'Нет. Он говорит, что они никогда не спрашивали. В целом он предпочел бы не связываться с гестапо, если только в этом нет необходимости.

— Вы хотите сказать, что его даже не допросили?

'Очевидно нет.'

Я покачал головой. «Интересно, во что они играют». Я задумался на минуту, а затем добавил: «Кстати, спасибо за это. Надеюсь, это не было слишком большой неприятностью.

Она покачала головой. 'А ты? Ты выглядишь усталым.'

«Я работал допоздна. И я так плохо спал. А сегодня утром была проклятая тренировка по воздушному налету. Я попытался вбить немного жизни в макушку своей головы. Я не говорил ей о Геринге. Ей не нужно было знать больше, чем нужно. Так для нее было безопаснее.

В то утро на ней было темно-зеленое хлопчатобумажное платье с гофрированным воротником и кавалерийскими манжетами из жесткого белого кружева. На короткое мгновение я питался фантазией, которая заставила меня задрать ее платье и познакомиться с изгибом ее ягодиц и глубиной ее пола.

«Эта девушка, любовница Пфарра. Мы попытаемся найти ее?

Я покачал головой. — Быки обязательно об этом узнают. И тогда может стать неловко. Они очень хотят найти ее сами, и я бы не стал ковыряться в этой ноздре, уже засунув туда один палец. Я поднял трубку и попросил соединить меня с домашним телефоном Шестой. Ответил Фаррадж, дворецкий.

— Господин Сикс или господин Гаупт-Сндлер дома? Говорит Бернхард Гюнтер.

— Простите, сэр, но сегодня утром они оба ушли на совещание. Тогда я думаю, что они будут присутствовать на открытии Олимпийских игр. Могу я передать кому-нибудь из них сообщение, сэр?

— Да, можешь, — сказал я. — Скажи им обоим, что я приближаюсь.

— Это все, сэр?

— Да, они поймут, что я имею в виду. И обязательно скажи им обоим, Фаррадж, хорошо?

'Да сэр.'

Я положил трубку. — Верно, — сказал я. Нам пора идти.

Это была поездка в десять пфеннигов на метро до станции зоопарка, перекрашенная, чтобы выглядеть особенно элегантно для олимпийских двух недель. Даже стены домов, примыкающих к вокзалу, побелили по-новому. Но высоко над городом, там, где дирижабль «Гинденбург» шумно гудел взад и вперед, буксируя олимпийский флаг, в небе собралась угрюмая стая темно-серых туч. Когда мы покидали станцию, Инге посмотрела вверх и сказала: «Им бы пошло на пользу, если бы пошел дождь. А еще лучше, если все две недели шел дождь.

— Это единственное, что они не могут контролировать, — сказал я. Мы подошли к вершине Курфюрстенштрассе. — Итак, пока герр Гаупт-Сндлер в отъезде со своим хозяином, я предлагаю заглянуть в его комнаты. Подожди меня в ресторане Ашингера.

Инге начала протестовать, но я продолжил: «Кража со взломом — серьезное преступление, и я не хочу, чтобы вы были рядом, если дела пойдут плохо». Понимать?'

Она нахмурилась, а затем кивнула. — Скот, — пробормотала она, когда я ушел.

Дом № 120 представлял собой пятиэтажный дом с дорогими на вид квартирами, из тех, что имели тяжелую черную дверь, отполированную до такой степени, что ее можно было использовать как зеркало в гримерке негритянского джаз-бэнда. Я подозвал миниатюрного смотрителя с огромным латунным дверным молотком в форме стремечка. Он выглядел таким же настороженным, как одурманенный древесный ленивец. Я показал перед его слезящимися глазками диск с гестаповскими ордерами. В то же время я рявкнул на него «гестапо» и, грубо оттолкнув его, быстро вышел в холл. У смотрителя источался страх через все его бледные поры.

— Где находится квартира герра Гаупт-Сндлера? Поняв, что его не собираются арестовывать и отправлять в КЗ, смотритель немного расслабился. — Второй этаж, квартира пять. Но его сейчас нет дома.

Я щелкнул пальцами в его сторону. — Ваш пропуск, дайте его мне. Нетерпеливыми, не колеблющимися руками он достал небольшую связку ключей и вынул один из кольца. Я вырвал его из его дрожащих пальцев.

— Если герр Гауптсендлер вернется, позвоните один раз по телефону и положите трубку. Это ясно?

— Да, сэр, — сказал он, громко сглотнув.

Комнаты Гауптсендлера представляли собой впечатляюще большие двухуровневые комнаты с арочными дверными проемами и блестящим деревянным полом, покрытым толстыми восточными коврами.

Все было аккуратно и начищено до такой степени, что квартира казалась почти нежилой. В спальне две большие односпальные кровати, туалетный столик и пуф. Цветовая гамма была персиковая, нефритово-зеленая и грибная, с преобладанием первого цвета. Мне это не понравилось. На каждой из двух кроватей стоял открытый чемодан, а на полу валялись пустые сумки из нескольких крупных универмагов, в том числе C&A, Grunfeld's, Gerson's и Tietz.

Я обыскал чемоданы. Первый, в который я заглянул, был женский, и меня поразило, что все в нем было или, по крайней мере, выглядело совершенно новым.

На некоторых предметах одежды все еще были прикреплены ценники, и даже подошвы обуви были неношеными. Напротив, в другом чемодане, который, как я предположил, должен был принадлежать самому Гаупт-Сндлеру, не было ничего нового, кроме нескольких туалетных принадлежностей. Бриллиантового ожерелья не было. Но на туалетном столике лежала папка размером с бумажник, в которой лежали два авиабилета «Дойче Люфтганза» на вечерний рейс понедельника в Кройдон, Лондон. Билеты были возвратными и выписаны на имя герра и фрау Тейхмюллер.

Прежде чем покинуть квартиру Гауптсендлера, я позвонил в отель «Адлон». Когда Гермина ответила, я поблагодарил ее за помощь в рассказе о принцессе Мушми. Я не мог сказать, прослушивали ли уже люди Геринга в Forschungsamt телефон; в ее голосе не было слышно ни щелчков, ни какого-то дополнительного резонанса. Но я знал, что если они действительно прослушивали телефон Гаупт-Сндлера, то позже в тот же день я должен был увидеть стенограмму моего разговора с Герминой. Это был лучший способ проверить истинную степень сотрудничества премьер-министра.

Я вышел из комнаты гаупт-Сндлера и вернулся на первый этаж. Смотритель вышел из своего кабинета и снова завладел ключом от доступа.

— Вы никому ничего не скажете о том, что я здесь. В противном случае это будет плохо для вас. Это понятно? Он молча кивнул. Я ловко отсалютовал, чего гестаповцы никогда не делают, предпочитая оставаться как можно незаметнее, но я притворялся ради эффекта.

— Хайль Гитлер, — сказал я.

— Хайль Гитлер, — повторил смотритель и, отсалютовав в ответ, успел выронить ключи.

— У нас есть время до вечера понедельника, чтобы вернуть это, — сказал я, садясь за стол Инге. Я объяснил насчет авиабилетов и двух чемоданов. «Самое смешное, что дело женщины было полно новых вещей».

— Похоже, ваш герр Гауптсендлер знает, как ухаживать за девушкой.

«Все было новым. Пояс с подвязками, сумочка, туфли. В этом чемодане не было ни одного предмета, который выглядел бы так, будто им пользовались раньше. Что это вам говорит?

Инга пожала плечами. Она все еще была немного раздражена тем, что осталась позади. — Может быть, у него новая работа, он ходит по домам и продает женскую одежду.

Я поднял брови.

— Хорошо, — сказала она. «Может быть, у этой женщины, которую он везет в Лондон, нет красивой одежды».

— Скорее, вообще без одежды, — сказал я. — Довольно странная женщина, не так ли?

«Берни, просто пойдем со мной домой. Я покажу тебе женщину без одежды.

На краткую секунду я развлекал себя этой идеей. Но я продолжал: «Нет, я убежден, что таинственная подружка Гауптсндлера отправляется в это путешествие с совершенно новым гардеробом, с головы до ног. Как женщина без прошлого.

— Или, — сказала Инге, — женщина, которая начинает все сначала. Теория формировалась в ее голове, пока она говорила. С большей убежденностью она добавила: «Женщина, которой пришлось разорвать контакт со своим предыдущим существованием. Женщина, которая не могла пойти домой и забрать свои вещи, потому что не было времени. Нет, этого не может быть. В конце концов, у нее есть время до вечера понедельника. Так что, возможно, она боится идти домой, на случай, если ее там кто-то ждет. Я одобрительно кивнул и собирался развить эту линию рассуждений, но обнаружил, что она опередила меня. 'Возможно,' сказала она; — Эта женщина была любовницей Пфарра, той самой, которую ищет полиция. Вера или Ева, не помню.

— Гаупт-Сндлер в этом с ней? Да, — сказал я задумчиво, — может подойти.

Может быть, Пфарр отмахивается от своей любовницы, когда узнает, что его жена беременна. Известно, что перспектива отцовства приводит некоторых мужчин в чувство. Но это также портит дело гаупт-Сндлеру, который, возможно, сам имел амбиции в отношении фрау Пфарр. Может быть, Гаупт-Сндлер и эта женщина Ева собрались вместе и решили сыграть роль обиженного любовника, так сказать, в тандеме, а также заработать немного денег в придачу. Не исключено, что Пфарр мог рассказать Еве об украшениях своей жены. Я встал, допивая свой напиток.

— Тогда, может быть, Гаупт-Сндлер где-то прячет Еву.

— Значит, три «может быть». Больше, чем я привык есть за обедом. Еще немного, и я заболею. Я взглянул на часы. — Давай, мы можем еще подумать об этом по пути.

— Куда?

«Кройцберг».

Она указала на меня наманикюренным пальцем. — И на этот раз меня не оставят в безопасном месте, пока ты будешь веселиться. Понял?'

Я ухмыльнулся ей и пожал плечами. 'Понял.'

Кройцберг, Холм Креста, находится к югу от города, в парке Виктория, недалеко от аэропорта Темпельхоф. Здесь собираются берлинские художники, чтобы продать свои картины. Всего в квартале от парка находится площадь Шамиссоплатц, окруженная высокими, серыми, похожими на крепость многоквартирными домами. Пансион «Тиллессен» занимал угол дома номер 17, но с закрытыми ставнями, обклеенными партийными плакатами и граффити КПГ, он не выглядел так, будто принимает гостей с тех пор, как Бисмарк отрастил свои первые усы. Я подошел к входной двери и обнаружил, что она заперта. Нагнувшись, я заглянул в почтовый ящик, но там никого не было.

По соседству, в конторе Генриха Биллингера, «немецкого» бухгалтера, угольщик доставлял несколько брикетов из бурого угля на чем-то, похожем на хлебопекарный противень. Я спросил его, помнит ли он, когда закрылся пансион. Он вытер свой грязный лоб, а затем сплюнул, пытаясь вспомнить.

— Это никогда не было тем, что можно было бы назвать обычной пенсией, — заявил он наконец. Он неуверенно взглянул на Инге и, тщательно подбирая слова, добавил: — Больше того, что вы могли бы назвать домом с дурной репутацией. Вы же понимаете, это не обычный публичный дом. Как раз такое место, где раньше можно было увидеть, как люциан везет свои сани. Помню, пару недель назад я видел, как оттуда выходили какие-то мужчины. Босс никогда не покупал обычный уголь. Просто странный лоток тут и там.

Но когда он закрылся, я не могу вам сказать. Если он закрыт, обратите внимание. Не судите о нем по тому, как он выглядит. Мне кажется, что он всегда был в таком состоянии.

Я провел Инге через задний двор, к маленькому мощеному переулку, вдоль которого стояли гаражи и камеры хранения. Бродячие кошки безвольно сидели на кирпичных стенах; матрац валялся брошенный в дверном проеме, его железные кишки вывалились на землю; кто-то пытался ее сжечь, и мне это напомнило почерневшие каркасы кроватей на судебно-медицинских фотографиях, которые мне показывал Иллманн. Мы остановились возле того, что я принял за гараж, принадлежащий пансиону, и посмотрели в грязное окно, но ничего не было видно.

— Я вернусь за вами через минуту, — сказал я и вскарабкался по водосточной трубе сбоку от гаража на крышу из гофрированного железа.

«Смотрите, что вы делаете,» крикнула она.

Я осторожно шел по сильно ржавой крыше на четвереньках, не решаясь выпрямиться и сосредоточить весь свой вес на одной точке. С задней стороны крыши я посмотрел вниз, в небольшой дворик, который вел к пансиону. Большинство окон в комнатах были завешены грязными сетчатыми занавесками, и ни на одном из них не было никаких признаков жизни. Я искал путь вниз, но там не было водосточной трубы, а стена, ведущая к соседнему дому, немецкому бухгалтеру, была слишком низкой, чтобы от нее можно было толку. К счастью, задняя часть пансиона закрывала вид на гараж любому, кто мог бы случайно поднять глаза от изучения унылой сводки счетов. Ничего не оставалось, как прыгнуть, хотя высота была более четырех метров. Я сделал это, но после этого подошвы моих ног несколько минут горели, как будто по ним били отрезком резинового шланга. Задняя дверь в гараж не была заперта и, если не считать груды старых автомобильных шин, была пуста. Я отпер двойные двери и впустил Инге. Потом я их снова закрутил. Мгновение мы стояли молча, глядя друг на друга в полумраке, и я чуть не позволил себе поцеловать ее. Но есть места получше, чтобы поцеловать симпатичную девушку, чем заброшенный гараж в Кройцберге.

Мы пересекли двор, и когда подошли к задней двери пансионата, я подергал ручку. Дверь осталась закрытой.

'Что теперь?' — сказала Инге. — Отмычка? Отмычка?

— Что-то в этом роде, — сказал я и выбил дверь ногой.

— Очень тонко, — сказала она, наблюдая, как дверь распахивается на петлях. — Полагаю, вы решили, что здесь никого нет.

Я ухмыльнулся ей. «Когда я заглянул в почтовый ящик, я увидел на циновке стопку нераспечатанной почты». Я вошел. Она колебалась достаточно долго, чтобы я оглянулся на нее. 'Все в порядке. Здесь никого нет. Держу пари, давно не было.

— Так что мы здесь делаем?

— Мы осмотримся, вот и все.

— Вы так говорите, будто мы в универмаге Грюнфельда, — сказала она, следуя за мной по мрачному каменному коридору. Единственным звуком были наши собственные шаги, мои сильные и целеустремленные, а ее — нервные и наполовину на цыпочках.

В конце коридора я остановился и заглянул в большую и очень вонючую кухню. Груды грязной посуды лежали в неубранных штабелях. Сыр и мясо валялись на кухонном столе. Мимо моего уха прожужжало раздувшееся насекомое. Один шаг внутрь, и вонь стала невыносимой. Позади меня я услышал, как Инге покашляла так, что это было почти рвотным позывом. Я поспешила к окну и распахнула его. Некоторое время мы стояли там, наслаждаясь чистым воздухом. Затем, посмотрев вниз на пол, я увидел какие-то бумаги перед печкой. Одна из дверей мусоросжигателя была открыта, и я наклонился, чтобы взглянуть. Внутри печка была полна обгоревшей бумаги, по большей части не более чем пепел; но тут и там виднелись края или углы чего-то, что не совсем было сожжено пламенем.

— Посмотрим, сможешь ли ты спасти что-нибудь из этого, — сказал я. — Похоже, кто-то торопился замести следы.

— Что-нибудь конкретное?

— Я полагаю, что-нибудь разборчивое. Я подошла к дверям кухни.

'Где вы будете?'

— Я собираюсь взглянуть наверх. Я указал на кухонного лифта. — Если я тебе понадоблюсь, просто кричи вон там, в шахте. Она молча кивнула и закатала рукава.

Наверху и на том же уровне, что и входная дверь, беспорядка было еще больше.

За конторкой были пустые ящики, их содержимое лежало на протертом ковре; и дверцы всех шкафов были сорваны с петель. Мне вспомнился беспорядок в квартире Геринга на Дерфлингерштрассе. Большая часть половиц в спальнях была вырвана, а на некоторых дымоходах были видны следы прочесывания метлой. Потом я прошел в столовую. Кровь залила белые обои огромной ссадиной, а на ковре осталось пятно размером с обеденную тарелку. Я встал на что-то твердое и наклонился, чтобы поднять что-то похожее на пулю. Это была свинцовая гиря, покрытая коркой крови. Я бросил его в руку, а затем сунул в карман пиджака.

Еще больше крови залило деревянный подоконник немого официанта. Я наклонился к шахте, чтобы крикнуть Инге, и обнаружил, что меня тошнит, настолько сильным был запах гниения. Я пошатнулся. В шахте что-то торчало, и это был не поздний завтрак. Закрыв нос и рот платком, я засунул голову обратно в шахту. Посмотрев вниз, я увидел, что сам лифт застрял между этажами. Взглянув вверх, я увидел, что когда он пересекал шкив, один из тросов, поддерживающих подъемник, был зажат куском дерева. Сев на подоконник, положив верхнюю половину тела на шахту, я потянулся и вытащил кусок дерева. Веревка прошла мимо моего лица, и подо мной лифт с громким хлопком рухнул на кухню. Я услышал потрясенный крик Инге; а потом снова закричала, только на этот раз громче и продолжительнее.

Я выбежал из столовой, спустился по лестнице в подвал и нашел ее стоящей в коридоре, слабо прислонившись к стене за пределами кухни. 'С тобой все впорядке?'

Она громко сглотнула. 'Это ужасно.'

'Что такое?' Я прошел через дверной проем. Я слышал, как Инге сказала: «Не ходи туда, Берни». Но было слишком поздно.

Тело лежало в стороне в лифте, скорчившись внутри, словно смельчак, готовый прыгнуть на Ниагарский водопад в пивной бочке. Пока я смотрел на него, голова, казалось, повернулась, и мне потребовалось мгновение, чтобы понять, что она была покрыта личинками, блестящая маска червей, питающихся на почерневшем лице. Я несколько раз тяжело сглотнул. Снова прикрывая нос и рот, я шагнул вперед, чтобы рассмотреть поближе, достаточно близко, чтобы услышать легкий шорох, словно легкий ветерок сквозь влажные листья, сотен маленьких частей рта. Из моих небольших познаний в криминалистике я знал, что вскоре после смерти мухи откладывают яйца не только на влажные части трупа, такие как глаза и рот, но и на открытые раны. Судя по количеству личинок, поедавших верхнюю часть черепа и правый висок, более чем вероятно, что жертва была забита до смерти. По одежде я мог сказать, что это был мужчина, и, судя по очевидному качеству обуви, довольно состоятельный. Я сунул руку в правый карман пиджака и вывернул его наизнанку. На пол упала мелочь и обрывки бумаги, но не было ничего, что могло бы его опознать. Я ощупал область нагрудного кармана, но он казался пустым, и мне не хотелось просунуть руку между его коленом и головой личинки, чтобы убедиться. Когда я отступил к окну, чтобы сделать приличный вдох, мне пришла в голову мысль.

— Что ты делаешь, Берни? Теперь ее голос казался более сильным.

— Просто оставайся на месте, — сказал я ей. — Я ненадолго. Я просто хочу посмотреть, смогу ли я узнать, кто наш друг. Я слышал, как она глубоко вздохнула, и чиркнула спичка, когда она закуривала сигарету. Я нашел кухонные ножницы и вернулся к немому официанту, где разрезал рукав куртки вдоль предплечья мужчины. На фоне зеленовато-багрового оттенка кожи и мраморных прожилок татуировка все еще была отчетливо видна, цепляясь за предплечье, как большое черное насекомое, которое вместо того, чтобы полакомиться головой с более мелкими мухами и червями, предпочло обедать в одиночестве, на кусок падали побольше. Я никогда не понимал, почему мужчины делают себе татуировки. Вы бы подумали, что есть дела поважнее, чем портить собственное тело. Тем не менее, это делает идентификацию кого-то относительно простой, и мне пришло в голову, что не пройдет много времени, прежде чем каждый гражданин Германии будет подвергнут обязательному татуированию.

Но прямо сейчас имперский немецкий орел опознал Герхарда фон Грейса так же точно, как если бы мне вручили его партбилет и паспорт.

Инге оглядела дверной проем. — Ты хоть представляешь, кто это?

Я закатал рукав и сунул руку в мусоросжигательную печь. — Да, знаю, — сказал я, ощупывая холодный пепел. Мои пальцы коснулись чего-то твердого и длинного. Я вытащил его и рассмотрел объективно. Он вообще почти не сгорел. Это не та древесина, которая легко горит. На более толстом конце он был расколот, открывая еще один свинцовый груз и пустую розетку для того, что я нашел на ковре в столовой наверху. «Его звали Герхард фон Грайс, и он был высококлассным художником по сжатию. Похоже, ему заплатили навсегда. Кто-то этим расчесывал ему волосы.

'Что это такое?'

— Обломок сломанного бильярдного кия, — сказал я и сунул его обратно в печь.

— Разве мы не должны сообщить в полицию?

«У нас нет времени, чтобы помочь им нащупать дорогу. Во всяком случае, не сейчас. Мы бы просто провели остаток выходных, отвечая на глупые вопросы. Я также думал, что еще пару дней гонорара от Геринга не помешает, но я оставил это при себе.

— А как насчет покойника?

Я оглянулся на покрытое червями тело фон Грейса и пожал плечами. — Он не торопится, — сказал я. — Кроме того, ты же не хочешь испортить пикник, не так ли?

Мы собрали обрывки бумаги, которые Инге удалось вытащить из печки, и поймали такси обратно в офис. Я налил нам обоим по большому коньяку. Инге с благодарностью выпила, держа стакан обеими руками, как маленький ребенок, жаждущий лимонада. Я сел на край ее стула и обнял ее дрожащие плечи, привлекая ее к себе, смерть фон Грейса усилила нашу растущую потребность быть рядом.

— Боюсь, я не привыкла к трупам, — сказала она с смущенной улыбкой.

«Меньше всего плохо разложившихся тел, которые неожиданно появляются в служебных лифтах».

— Да, должно быть, это было для вас настоящим шоком. Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть. Я должен признать, что он позволил себе немного расслабиться.

Она слегка вздрогнула. «Трудно поверить, что это вообще был человек.

Это выглядело таким овощным; как мешок с гнилой картошкой». Я сопротивлялся искушению сделать еще одно безвкусное замечание. Вместо этого я подошел к своему столу, выложил клочки бумаги из кухонной плиты Тиллессена и просмотрел их.

В основном это были банкноты, но одна, почти не тронутая пламенем, меня очень заинтересовала.

'Что это такое?' — сказала Инге.

Я взял клочок бумаги между большим и указательным пальцами. — Платежная ведомость. Она встала и посмотрела на него более внимательно. — Из денежного пакета, составленного Gesellschaft Reichsautobahnen для одного из рабочих, занимающихся строительством автомагистралей.

'Чей?'

— Парень по имени Ганс Юнрген Бок. До недавнего времени он был в цементе с кем-то по имени Курт Мучманн, щелкунчиком.

— И вы думаете, что этот Мучман мог быть тем, кто открыл сейф Пфарр, верно?

«И он, и Бок являются членами одной группы, как и владелец отеля, который мы только что посетили».

«Но если Бок находится на ринге с Мучманном и Тиллессеном, что он делает, работая на строительстве автомагистралей?»

'Это хороший вопрос.' Я пожал плечами и добавил: «Кто знает, может быть, он пытается говорить прямо? Что бы он ни делал, мы должны поговорить с ним.

— Возможно, он подскажет, где найти Мучмана.

'Возможно.'

— И Тиллессен.

Я покачал головой. — Тиллессен мертв, — объяснил я. «Фон Грайс был убит, избит сломанным кием. Несколько дней назад в полицейском морге я увидел, что случилось с другой половиной того бильярдного кия. Его засунули Тиллессену в нос, в его мозг.

Инге неловко поморщилась. — Но откуда вы знаете, что это был Тиллессен?

— Не уверен, — признался я. — Но я знаю, что Мучманн прячется и что это был Тиллессен, к которому он отправился, когда вышел из тюрьмы. Я не думаю, что Тиллессен оставил бы тело лежать вокруг своей пенсии, если бы мог этого избежать. Последнее, что я слышал, это то, что полиция до сих пор не опознала труп, поэтому я предполагаю, что это Тиллессен.

— Но почему это не мог быть Мучманн?

— Я так не думаю. Пару дней назад мой осведомитель сообщил мне, что на Мучманна был заключен контракт, и к тому времени тело с кием в носу уже было выловлено из ландвера. Нет, это мог быть только Тиллессен.

— А фон Грейс? Он тоже был членом этой банды?

— Не это кольцо, а другое, гораздо более сильное. Он работал на Геринга.

И все же я не могу объяснить, почему он должен был быть там. Я налил немного бренди в рот, как жидкость для полоскания рта, а когда проглотил его, взял телефонную трубку и позвонил на Рейхсбан. Я разговаривал с клерком в отделе заработной платы.

— Меня зовут Райнакер, — сказал я, — криминальный инспектор Райнакер из гестапо.

Мы очень хотим отследить местонахождение рабочего-строителя автобанов по имени Ганс Юнрген Бок, платный номер 30-4-232564. Он может помочь нам в поимке врага Рейха».

— Да, — кротко сказал клерк. — Что вы хотите знать?

— Очевидно, участок автобана, на котором он работает, и будет ли он там сегодня.

— Пожалуйста, подождите одну минуту, я пойду и проверю записи. Прошло несколько минут.

«Хорошая у вас игра», — сказала Инге.

Я прикрыл мундштук. «Это смелый человек, который отказывается сотрудничать со звонившим, утверждающим, что он из гестапо».

Клерк вернулся к телефону и сказал мне, что Бок находится на рабочем месте за окраиной Большого Берлина, на участке от Берлина до Ганновера.

— В частности, участок между Бранденбургом и Лениным. Я предлагаю вам связаться с сайтом-офисом в паре километров от Бранденбурга. Это около семидесяти километров. Вы едете в Потсдам, затем едете по Zeppelin Strasse.

Примерно через сорок километров вы сядете на A-Bahn в Ленине.

— Спасибо, — сказал я. — А сегодня он, вероятно, будет работать?

— Боюсь, я не знаю, — сказал клерк. «Многие из них работают по субботам. Но даже если он не работает, вы, вероятно, найдете его в рабочем бараке.

Видите ли, они живут на месте.

— Вы очень помогли, — сказал я и добавил с типичной для всех офицеров гестапо напыщенностью: — Я доложу о вашей расторопности вашему начальнику.

Глава 13

«Это типично для кровавых нацистов, — сказала Инге, — строить Народные дороги раньше Народной машины».

Мы ехали в сторону Потсдама по трассе Avus Speedway, и Инге имела в виду сильно задержавшийся автомобиль «Сила через радость» KdF-Wagen. Это была тема, о которой она, очевидно, сильно переживала.

«Если вы спросите меня, это ставит телегу впереди лошади. Я имею в виду, кому нужны эти гигантские магистрали? Не то чтобы с дорогами, которые у нас есть сейчас, что-то не так. Не то чтобы в Германии было так много автомобилей». Она отвернулась в кресле, чтобы лучше видеть меня, продолжая говорить. «У меня есть один друг, инженер, который говорит мне, что они строят автобан прямо через Польский коридор, и он проложен через Чехословакию. Зачем еще это было, кроме как передвигать армию?

Я прочистил горло, прежде чем ответить; это дало мне еще пару секунд, чтобы подумать об этом. — Я не вижу, чтобы автобаны представляли большую военную ценность, а к западу от Рейна, по направлению к Франции, их нет. Так или иначе, на длинном прямом участке дороги колонна грузовиков становится легкой мишенью для воздушного нападения.

Это последнее замечание вызвало короткий насмешливый смех моего спутника. — Именно поэтому они создают Люфтваффе для защиты конвоев.

Я пожал плечами. 'Может быть. Но если вы ищете настоящую причину, по которой Гитлер построил эти дороги, то все гораздо проще. Это простой способ сократить цифры безработицы. Человек, получающий государственную помощь, рискует ее потерять, если откажется от предложения работы на автобанах. Так он берет. Кто знает, может, именно это и случилось с Боком.

«Вам следует как-нибудь взглянуть на Веддинг и Нойкольн», — сказала она, имея в виду оставшиеся в Берлине оплоты сочувствия КПГ.

— Ну, конечно, есть те, кто знает все о гнилой зарплате и условиях на автобанах. Полагаю, многие из них считают, что лучше вообще не обращаться за помощью, чем рисковать быть отправленным работать на дороги».

Мы въезжали в Потсдам по Новой К/нигштрассе. Потсдам. Святыня, где пожилые жители города зажигают свечи за славные, минувшие дни Отечества и за свою молодость; безмолвная, выброшенная оболочка имперской Пруссии. Скорее французский, чем немецкий, это музей места, где благоговейно сохраняются старые способы речи и чувства, где абсолютный консерватизм и где окна так же хорошо отполированы, как стекла на картинах кайзера.

Через пару километров по дороге к Ленину живописность резко сменилась хаотичностью. Там, где когда-то была самая красивая сельская местность за пределами Берлина, теперь были землеройные машины и разорванная коричневая долина, которая представляла собой наполовину построенный участок автобана Ленин-Бранденбург. Ближе к Бранденбургу, у скопления деревянных хижин и простаивающего землеройного оборудования, я остановился и попросил рабочего направить меня к хижине бригадира. Он указал на человека, стоящего всего в нескольких метрах от него.

— Если он тебе нужен, там бригадир. Я поблагодарил его и припарковал машину.

Мы вышли.

Бригадир был коренастым, краснолицым мужчиной среднего роста, с животом больше, чем у женщины, достигшей полного срока беременности: он свисал с края брюк, как рюкзак альпиниста. Он повернулся к нам лицом, когда мы подошли, и почти как будто готовился помириться со мной, подтянул штаны, вытер щетинистый подбородок тыльной стороной ладони размером с лопату и перенес большую часть своего веса на его задняя нога.

— Привет, — позвал я, прежде чем мы оказались рядом с ним. — Вы бригадир? Он ничего не сказал. «Меня зовут Гюнтер, Бернхард Гюнтер. Я частный сыщик, а это моя помощница, фр Сулейн Инге Лоренц. Я передал ему свое удостоверение личности. Бригадир кивнул Инге, а затем снова посмотрел на мою лицензию. В его поведении была буквальность, которая казалась почти обезьяньей.

— Питер Уэлзер, — сказал он. «Что я могу сделать для вас, люди?»

— Я хотел бы поговорить с герром Боком. Я надеюсь, что он сможет нам помочь. Мы ищем пропавшего человека.

Вельзер усмехнулся и снова подтянул штаны. — Боже, это смешно.

Он покачал головой, а затем сплюнул на землю. «Только на этой неделе у меня пропали трое рабочих. Может быть, мне следует нанять вас, чтобы вы попытались найти их, а? Он снова рассмеялся.

— Бок был одним из них?

— Боже мой, нет, — сказал Вельзер. — Он чертовски хороший работник. Бывший заключенный пытается жить честной жизнью. Надеюсь, ты не собираешься испортить ему это.

— Герр Вельзер, я просто хочу задать ему один или два вопроса, а не гладить его и отвезти обратно в тюрьму Тегель в своем чемодане. Он сейчас здесь?

— Да, он здесь. Скорее всего, он в своей хижине. Я отвезу тебя туда. Мы последовали за ним к одной из нескольких длинных одноэтажных деревянных хижин, которые были построены на краю того, что когда-то было лесом, а теперь должно было стать автобаном. У подножия ступенек хижины бригадир повернулся и сказал: «Они немного грубоваты, эти ребята. Может быть, было бы лучше, если бы дама не входила. Вы должны брать этих мужчин такими, какими вы их найдете. Некоторые из них могут быть не одеты.

— Я подожду в машине, Берни, — сказала Инге. Я посмотрел на нее и виновато пожал плечами, прежде чем проследить за Вельзером вверх по ступенькам. Он поднял деревянную щеколду, и мы вошли в дверь.

Внутри стены и пол были выкрашены в размытый оттенок желтого. У стен стояли койки для двенадцати рабочих, три из них без матрацев и три из них были заняты мужчинами в одном нижнем белье. Посреди избы стояла пузатая печь из черного чугуна, труба которой шла прямо в потолок, а рядом с ней большой деревянный стол, за которым сидели четверо мужчин и играли в скат за несколько пфеннигов. . Вельзер поговорил с одним из карточных игроков.

— Этот парень из Берлина, — объяснил он. — Он хотел бы задать вам несколько вопросов.

Твердая глыба человека с головой размером с пень внимательно изучила ладонь своей большой руки, посмотрела на бригадира, а потом подозрительно на меня.

Другой мужчина встал со своей койки и начал небрежно подметать пол метлой.

В свое время у меня были знакомства получше, и я не удивился, увидев, что Бока это не совсем успокоило. Я уже собирался произнести собственное примечание к неадекватному отзыву Вельзера, когда Бок вскочил со стула, и моя челюсть, преградившая ему выход, была должным образом отведена в сторону. Удар не сильный, но достаточный, чтобы у меня между ушами взорвался небольшой паровой котел и отбросил меня в сторону. Секунду или две спустя я услышал короткий глухой лязг, как будто кто-то ударил черпаком по жестяному подносу. Придя в себя, я огляделся и увидел Вельзера, стоящего над полубессознательным телом Бока. В руке он держал угольную лопату, которой, очевидно, ударил здоровяка по голове. Послышался скрип стульев и ножек стола, когда друзья Бока, играющие в карты, вскочили на ноги.

— Расслабьтесь, все вы, — крикнул Вельзер. — Этот парень не гребаный бык, он частный сыщик. Он пришел не арестовывать Ганса. Он просто хочет задать ему несколько вопросов, вот и все. Он ищет пропавшего человека. Он указал на одного из мужчин в скат-игре. — Помоги мне с ним. Затем он посмотрел на меня. 'Ты в порядке?' он сказал. Я неопределенно кивнул. Вельзер и другой мужчина наклонились и подняли Бока с того места, где он лежал в дверях. Я мог видеть, что это было нелегко; мужчина выглядел тяжелым. Они усадили его в кресло и подождали, пока он ясно покачает головой. Тем временем бригадир приказал остальным мужчинам в бараке выйти на десять минут наружу. Мужчины на нарах не оказали никакого сопротивления, и я увидел, что Вельзер был человеком, привыкшим к тому, что ему подчиняются, причем быстро.

Когда Бок пришел в себя, Вельзер рассказал ему то же, что и остальным в хижине. Я мог бы пожелать, чтобы он сделал это в самом начале.

— Я буду снаружи, если понадоблюсь, — сказал Вельзер и, вытолкнув последнего человека из хижины, оставил нас вдвоем.

«Если ты не полип, значит, ты один из мальчиков Рэда». Бок говорил изо рта, и я видел, что его язык был на несколько размеров больше, чем его рот. Его кончик остался где-то в щеке, так что все, что я видел, было большим розовым жевательным узлом, который был самой толстой частью его языка.

— Послушайте, я не полный идиот, — сказал он более яростно. «Я не настолько глуп, чтобы меня убили, чтобы защитить Курта. Я действительно понятия не имею, где он. Я вынул свой портсигар и предложил ему одну. Я зажег нас обоих в тишине.

— Послушай, во-первых, я не один из парней Рэда. Я действительно частный сыщик, как сказал мужчина. Но у меня болит челюсть, и если ты не ответишь на все мои вопросы, твое имя будет тем, кого мальчики в «Алексе» вытаскивают из шляпы, чтобы отправиться к лезвию для консервирования мяса в пансионе «Тиллессен». Бок напрягся в кресле. — А если ты встанешь с этого стула, так помоги мне, я сверну твою чертову шею. Я пододвинул стул и поставил одну ногу на его сиденье, чтобы опереться на колено, глядя на него.

— Вы не можете доказать, что я был рядом с этим местом, — сказал он.

Я ухмыльнулся. — О, нельзя? Я сделал большую затяжку дыма и выпустил его ему в лицо. Я сказал: «Во время вашего последнего визита в заведение Тиллессена вы любезно оставили свою платежную ведомость. Я нашел его в мусоросжигателе, рядом с орудием убийства. Вот как мне удалось выследить вас здесь. Сейчас его, конечно, нет, но я легко мог бы вернуть его обратно. Полиция еще не нашла тело, но это только потому, что у меня не было времени сказать им. Эта платежная ведомость ставит вас в неловкое положение. Рядом с орудием убийства этого более чем достаточно, чтобы отправить вас на плаху.

'Что ты хочешь?'

Я сел напротив него. — Ответы, — сказал я. «Послушай, друг, если я попрошу тебя назвать столицу Монголии, ты лучше дай мне ответ, или я снесу твою гребаную голову за это. Вы понимаете?' Он пожал плечами. — Но мы начнем с Курта Мучмана и с того, что вы двое сделали, когда вышли из Тегеля.

Бок тяжело вздохнул и кивнул. — Я вышел первым. Я решил попробовать и пойти прямо. Это не большая работа, но это работа. Я не хотел возвращаться в цемент. Раньше я ездил в Берлин на случайные выходные, понимаете? Оставайся в гостях у Тиллессена. Он сутенер, или им был. Иногда он угощал меня кусочком сливы. Он сунул сигарету в уголок рта и потер макушку. «В любом случае, через пару месяцев после того, как я вышел, Курт закончил свой цемент и отправился к Тиллессену. Я пошел к нему, и он сказал мне, что кольцо поможет ему исправиться с его первой кражи.

— Ну, в ту же ночь, когда я его увидел, появился Рыжий Дитер и пара его парней. Он более или менее управляет рингом, вы понимаете. У них есть этот пожилой парень с ними, и они начинают работать с ним в столовой. Я остался в стороне в своей комнате. Через некоторое время входит Ред и говорит Курту, что он хочет, чтобы он сделал сейф, и что он хочет, чтобы я вел машину. Ну, никто из нас не был слишком этому рад.

Меня, потому что с меня было достаточно всего этого. А Курт, потому что он профессионал. Он не любит насилия, беспорядка, знаете ли. Он тоже любит не торопиться. Не просто идти вперед и выполнять работу без какого-либо реального планирования».

— Этот сейф: Рыжий Дитер узнал об этом от человека в столовой, которого избивали? Бок кивнул. 'Что случилось потом?'

«Я решил, что не хочу иметь с этим ничего общего. Так что я вышел через окно, переночевал в ночлежке на Фробестрасе и вернулся сюда.

Тот парень, которого они избили, он был еще жив, когда я уехал. Они держали его в живых, пока не узнали, сказал ли он им правду». Он вынул изо рта окурок и бросил его на деревянный пол, растирая пяткой. Я дал ему другой.

«Ну, следующее, что я слышу, это то, что работа пошла не так. Очевидно, за рулем был Тиллессен. После этого мальчики Рэда убили его. Они бы и Курта убили, только он ушел». — Они обманули Рэда?

— Никто не настолько глуп.

— Ты поешь, не так ли?

— Когда я был в цементе, в Тегеле, я видел, как много людей погибло на этой гильотине, — тихо сказал он. «Я лучше рискну с Рэдом. Когда я уйду, я хочу уйти целым и невредимым».

— Расскажите мне больше о работе.

— Просто расколи орех, — сказал Рыжий. «Легко с таким человеком, как Курт, он настоящий профессионал. Мог открыть сердце Гитлера. Работа была среди ночи. Разгадайте сейф и возьмите несколько бумаг. Вот и все.'

— Никаких бриллиантов?

«Бриллианты? Он никогда ничего не говорил о колокольчиках.

— Вы в этом уверены?

Конечно, я уверен. Он должен был просто царапать бумаги. Ничего больше.'

— Что это были за бумаги, вы знаете?

Бок покачал головой. — Только бумаги.

— А как насчет убийств?

«Никто не упоминал об убийствах. Курт не согласился бы выполнять эту работу, если бы думал, что ему придется кого-то убивать. Он был не из таких.

— А что Тиллессен? Он из тех, кто стреляет в людей в их постелях?

— Ни единого шанса. Это было совсем не в его стиле. Тиллессен был просто чертовым подвязщиком. Избиение луцианов было всем, на что он был способен. Покажи ему зажигалку, и он бы сдох, как кролик.

«Может быть, они стали жадными и угостились больше, чем должны были».

'Кому ты рассказываешь. Ты чертов детектив.

— И с тех пор вы не видели и не слышали Курта?

— Он слишком умен, чтобы связываться со мной. Если у него хоть немного здравого смысла, он уже сделал подводную лодку.

— У него есть друзья?

'Немного. Но я не знаю кто. Его жена ушла от него, так что можете забыть ее. Она потратила каждый заработанный им пфенниг, а когда закончила, ушла с другим мужчиной. Он скорее умрет, чем попросит помощи у этой суки.

— Возможно, он уже мертв, — предположил я.

«Не Курт», — сказал Бок, его лицо было настроено против этой мысли. — Он умный.

Находчивый. Он найдет выход из этого.

«Возможно», — сказал я, а затем: «Одного я не могу понять, что вы идете прямо, особенно когда вы в конечном итоге работаете здесь. Сколько ты зарабатываешь в неделю?

Бок пожал плечами. — Около сорока марок. Он уловил тихое удивление на моем лице. Это было даже меньше, чем я предполагал. — Не так уж много, не так ли?

'Так в чем дело? Почему ты не ломаешь головы Рыжему Дитеру?

«Кто сказал, что я когда-либо делал?»

— Вы зашли внутрь за то, что избивали стальные пикеты, не так ли?

'Это была ошибка. Мне нужны были деньги.

— Кто платил?

'Красный.'

— И что это было для него?

«Деньги, как и я. Просто больше. Такого никогда не поймают. Я сделал это в цементе. Хуже всего то, что теперь, когда я решил идти прямо, кажется, что остальная часть страны решила пойти наперекосяк. Я сажусь в тюрьму, а когда выхожу, то обнаруживаю, что тупые ублюдки избрали кучку бандитов. Как тебе это?'

— Ну, не вини меня, друг, я голосовал за социал-демократов. Вы когда-нибудь узнавали, кто платил Рэду за то, чтобы он сломил стальные забастовки? Может быть, вы слышали какие-нибудь имена?

Он пожал плечами. — Боссы, я полагаю. Не нужно быть детективом, чтобы разобраться с этим. Но я никогда не слышал никаких имен.

— Но это определенно было организовано.

— О да, все было хорошо организовано. Более того, это сработало. Они вернулись, не так ли?

— И ты попал в тюрьму.

'Меня поймали. Никогда особо не везло. Ваше появление здесь — тому подтверждение.

Я вынул бумажник и ткнул ему полтинником. Он открыл рот, чтобы поблагодарить меня.

'Пропусти это.' Я встал и направился к двери хижины. Обернувшись, я сказал: «Твой Курт был из тех головоломок, которые оставляют орех, который он расколол?»

Бок сложил пятьдесят и покачал головой. «Никто никогда не был более аккуратным на работе, чем Курт Мучманн».

Я кивнул. 'Это то, о чем я думал.'

— Утром у тебя будет хороший глаз, — сказала Инге. Она взяла меня за подбородок и повернула голову, чтобы получше рассмотреть синяк на скуле.

— Лучше позволь мне положить что-нибудь на это. Она пошла в ванную. Мы заехали в мою квартиру на обратном пути из Бранденбурга. Я слышал, как она какое-то время открывала кран, а когда вернулась, то приложила к моему лицу холодную фланель. Пока она стояла там, я почувствовал, как ее дыхание ласкает мое ухо, и глубоко вдохнул дымку духов, в которой она двигалась.

«Это может помочь остановить отек», — сказала она.

'Спасибо. Челюсти-свистун выглядит плохо для бизнеса. С другой стороны, может быть, они просто подумают, что я решительный тип, которого вы знаете, тот, кто никогда не сдается в деле.

— Постой, — нетерпеливо сказала она. Ее живот коснулся меня, и я с некоторым удивлением понял, что у меня возникла эрекция. Она быстро моргнула, и я подумал, что она тоже это заметила; но она не отступила. Вместо этого, почти невольно, она снова коснулась меня, только сильнее, чем раньше. Я поднял руку и убаюкал ее пышную грудь на раскрытой ладони.

Примерно через минуту я взял ее сосок между большим и указательным пальцами.

Найти было не сложно. Он был таким же твердым, как крышка чайника, и таким же большим. Затем она отвернулась.

«Возможно, нам следует остановиться сейчас, — сказала она.

«Если ты собираешься остановить опухоль, ты опоздала», — сказал я ей. Когда я сказал это, ее глаза легко скользнули по мне. Немного покраснев, она сложила руки на груди и прижала длинную шею к позвоночнику.

Наслаждаясь самой неторопливостью своих собственных действий, я подошел к ней вплотную и медленно посмотрел вниз с ее лица, через ее груди и ее живот, через ее бедра к подолу зеленого хлопчатобумажного платья. Нагнувшись, я поймал его.

Наши пальцы соприкоснулись, когда она взяла у меня подол и держала его на своей талии, где я его положил. Затем я опустился перед ней на колени, мой взгляд задержался на ее нижнем белье на долгие секунды, прежде чем я протянул руку и надел ее трусики на ее лодыжки. Она удержалась одной рукой на моем плече и вышла из них, ее длинные гладкие бедра слегка дрожали, когда она двигалась. Я взглянула на зрелище, которого жаждала, а затем на лицо, которое улыбалось, а затем исчезло, когда платье поднялось над ее головой, обнажая ее груди, шею, а затем снова голову, которая трясла каскадом блестящего черного. волосы, как у птицы, трепещущей перьями на крыльях. Она уронила платье на пол и встала передо мной, обнаженная, если не считать пояса с подвязками, чулок и туфель. Я сел на корточки и с возбуждением, которое жаждало освободиться, я наблюдал, как она медленно поворачивается передо мной, показывая мне профиль ее лобковых волос и торчащих сосков, длинный выступ ее спины и две идеально подобранные пары. половинки ее ягодиц, а затем еще раз вздутие живота, темный вымпел, который, казалось, колол воздух от собственного возбуждения, и гладкие, дрожащие голени.

Я поднял ее и отвел в спальню, где мы провели остаток дня, лаская, исследуя и блаженно наслаждаясь пиршеством плоти друг друга.

Полдень лениво перешел в вечер, с легким сном и нежными словами; и когда мы встали с моей постели, удовлетворив нашу похоть, мы обнаружили, что наши аппетиты еще более ненасытны.

Я пригласил ее на ужин в «Пельтцер-гриль», а затем потанцевал в «Германии-Рооф» на соседней Харденбергштрассе. Крыша была битком набита самыми умными людьми Берлина, многие из них были в военной форме. Инге оглядела голубые стеклянные стены, потолок, освещенный маленькими голубыми звездочками и поддерживаемый колоннами из полированной меди, и орнаментальные бассейны с кувшинками, и взволнованно улыбнулась. — Разве это не прекрасно?

— Я не думал, что это твое место, — неуверенно сказал я. Но она меня не слышала. Она взяла меня за руку и потащила на менее людную из двух круглых танцплощадок.

Это была хорошая группа, и я крепко держал ее и дышал через ее волосы. Я поздравлял себя с тем, что привел ее сюда, а не в один из клубов, с которыми я был лучше знаком, таких как Johnny's или Golden Horseshoe. Потом я вспомнил, что Нойманн сказал, что «Германия Крыша» была одним из избранных убежищ Рыжего Дитера. Поэтому, когда Инге пошла в дамскую комнату, я подозвал официанта к нашему столику и протянул ему пятерку.

«Это дает мне пару ответов на пару простых вопросов, верно?» Он пожал плечами и положил деньги в карман. — Дитер Хельфферрих сегодня в заведении?

— Красный Дитер?

«Какие еще цвета существуют?» Он этого не понял, поэтому я оставил это. На мгновение он задумался, как будто задаваясь вопросом, не будет ли главарь «Немецкой силы» возражать против того, что его идентифицируют таким образом. Он принял правильное решение.

— Да, он здесь сегодня вечером. Предвидя мой следующий вопрос, он кивнул через плечо в сторону бара. «Он сидит в самой дальней кабинке от оркестра». Он начал собирать пустые бутылки со стола и, понизив голос, добавил: — Негоже задавать слишком много вопросов о Рыжем Дитере. И это бесплатно.

— Еще один вопрос, — сказал я. — Какое у него обычное масло для шеи? Официант, у которого был лимонососущий вид теплого мальчика, с сожалением посмотрел на меня, как будто такой вопрос вряд ли стоило задавать.

«Красный не пьет ничего, кроме шампанского».

«Чем ниже жизнь, тем причудливее вкус, а? Пошлите бутылку к его столику с моими комплиментами. Я передал ему свою визитку и записку. — И оставьте себе сдачу, если она есть. Он окинул Инге взглядом, когда она возвращалась из дамской комнаты. Я не винил его, и не только он; в баре сидел мужчина, который, похоже, тоже счел ее достойной внимания.

Мы снова танцевали, и я смотрел, как официант доставляет бутылку шампанского к столику Реда Дитера. Я не мог видеть его на своем месте, но я видел, как мне передали мою карточку, и официант кивнул в мою сторону.

— Послушайте, — сказал я, — я должен кое-что сделать. Я ненадолго, но мне придется ненадолго тебя покинуть. Если вам что-то нужно, просто спросите у официанта. Она с тревогой смотрела на меня, когда я провожал ее обратно к столу.

— Но куда ты идешь?

— Мне нужно кое-кого увидеть, кое-кого здесь. Я буду всего несколько минут.

Она улыбнулась мне и сказала: «Пожалуйста, будьте осторожны».

Я наклонился вперед и поцеловал ее в щеку. «Как будто я шел по канату».

В единственном обитателе последней кабинки было что-то от Толстяка Арбакла. Его толстая шея покоилась на паре булочек размером с пончик, плотно прижатых к воротнику его вечерней рубашки. Лицо было красным, как вареная ветчина, и мне стало интересно, не этим ли объясняется прозвище. Рот Рыжего Дитера Хелффериха был сжат под жестким углом, как будто он должен был жевать большую сигару. Когда он заговорил, это был голос среднего размера бурого медведя, рычащий изнутри небольшой пещеры и всегда на грани возмущения.

Когда он ухмылялся, рот представлял собой смесь раннего майя и высокого готика.

— Частный детектив, да? Я никогда не встречал ни одного.

— Это просто говорит о том, что нас мало. Не возражаете, если я присоединюсь к вам?

Он взглянул на этикетку на бутылке. «Это хорошее шампанское. Меньшее, что я могу сделать, это выслушать тебя. Садитесь, — он поднял руку и еще раз посмотрел на мою карточку, — герр Гюнтер. Он налил нам обоим по стакану и поднял свой в тосте. Под бровями размером и формой с горизонтальную Эйфелеву башню скрывались глаза, которые были слишком широкими для моего комфорта, каждый из которых открывал сломанный карандаш радужной оболочки.

— За отсутствующих друзей, — сказал он.

Я кивнул и выпил шампанского. — Возможно, как Курт Мучманн.

«Отсутствует, но не забыт». Он издал дерзкий, злорадный смех и отхлебнул свой напиток. — Похоже, мы оба хотели бы знать, где он. Просто для того, чтобы успокоиться, конечно. Чтобы мы не беспокоились о нем, а?

— Стоит ли нам беспокоиться? Я спросил.

«Сейчас опасные времена для человека на работе Курта. Ну, я уверен, что мне не нужно тебе это говорить. Ты все об этом знаешь, не так ли, блоха, ведь ты бывший бык. Он одобрительно кивнул. — Должен передать это твоему клиенту, блохастый, это показало настоящую разведку, касающуюся тебя, а не твоих бывших коллег. Все, чего он хочет, это вернуть свои колокольчики, без лишних вопросов. Вы можете подойти ближе. Вы можете вести переговоры. Может быть, он даже заплатит небольшое вознаграждение, а?

— Вы очень хорошо информированы.

— Да, если это все, чего хочет ваш клиент. и в этом отношении я даже помогу вам, если смогу. Его лицо потемнело. — Но Мучманн, он мой. Если у вашего товарища есть какие-то неуместные идеи мести, скажите ему, чтобы он уволился. Это мой бит. Это просто вопрос хорошей деловой практики.

— Это все, что тебе нужно? Просто чтобы прибраться в магазине? Вы забываете о мелочах, связанных с бумагами фон Грейса, не так ли? Вы помните те, о которых ваши мальчики так хотели поговорить с ним. Например, где он их спрятал или кому отдал. Что вы собирались делать с бумагами, когда получили их? Попробовать небольшой первоклассный шантаж? Люди, как мой клиент, может быть? Или вы хотели положить в карман несколько политиков на черный день?

— Ты и сам достаточно хорошо информирован, блоха. Как я уже сказал, ваш клиент умный человек. Мне повезло, что он доверился тебе, а не полиции. К счастью для меня, к счастью для вас; потому что, если бы вы были быком, сидящим там и рассказывающим мне то, что вы только что сказали, вы были бы на пути к смерти.

Я высунулся из будки, чтобы убедиться, что с Инге все в порядке. Я мог легко видеть ее блестящую черную голову. Она отморозилась от гуляки в униформе, который тратит впустую свои лучшие реплики.

— Спасибо за шампанское, блоха. Ты рискнул поговорить со мной.

И у вас не было большой выплаты по вашей ставке. Но, по крайней мере, ты уйдешь со своей ставкой. Он ухмыльнулся.

«Ну, на этот раз я хотел только острых ощущений от игры».

Похоже, гангстеру это показалось забавным. — Другого не будет. Вы можете на это положиться.

Я хотел было уйти, но обнаружил, что он держит меня за руку. Я ожидал, что он будет угрожать мне, но вместо этого он сказал:

— Послушай, я бы не хотел, чтобы ты думал, будто я тебя обманул. Не спрашивайте меня почему, но я собираюсь сделать вам одолжение. Может быть, потому что мне нравится твоя нервозность. Не оборачивайтесь, но у стойки сидит крупный, плотный парень, в коричневом костюме, с прической под морского ежа. Хорошенько взгляните на него, когда вернетесь к своему столу. Он профессиональный убийца.

Он следовал за тобой и девушкой сюда. Вы, должно быть, наступили кому-то на мозоли.

Похоже, вы, должно быть, деньги на аренду на этой неделе. Сомневаюсь, что он попытается что-либо предпринять здесь, из уважения ко мне, понимаете. Но факт в том, что мне не очень нравятся дешевые бандиты, приходящие сюда. Производит плохое впечатление.

'Спасибо за совет. Я ценю это.' Я закурил. — Есть ли отсюда обратный путь? Я бы не хотел, чтобы моя девочка пострадала.

Он кивнул. — Через кухню и вниз по аварийной лестнице. Внизу есть дверь, ведущая в переулок. Там тихо. Всего несколько припаркованных машин. Один из них, светло-серый спортивный, принадлежит мне. Он подтолкнул ко мне связку ключей. — В бардачке есть зажигалка, если понадобится. Просто оставьте после этого ключи в выхлопной трубе и убедитесь, что вы не оставляете следов на лакокрасочном покрытии.

Я положил ключи в карман и встал. — Было приятно поговорить с тобой, Рэд. Забавности, блошиные укусы; вы не замечаете ни одного, когда вас впервые укусили, но через некоторое время больше ничего не раздражает».

Рыжий Дитер нахмурился. — Убирайся отсюда, Гюнтер, пока я не передумал насчет тебя.

На обратном пути к Инге я заглянул в бар. Человека в коричневом костюме было достаточно легко заметить, и я узнал в нем человека, который ранее смотрел на Инге. За нашим столиком Инге было легко, если не особенно приятно, сопротивляться ничтожному обаянию симпатичного, но довольно невысокого офицера СС. Я поторопил Инге на ноги и начал уводить ее. Офицер держал меня за руку. Я посмотрел на его руку, а потом на его лицо.

— Помедленнее, коротышка, — сказал я, нависая над его крохотной фигуркой, как фрегат, приближающийся к рыбацкой лодке. — Или я украшу твою губу, и это будет не Рыцарский крест и дубовые листья. Я вытащил из кармана скомканную купюру в пять марок и бросил ее на стол.

— Я не думала, что ты ревнивый тип, — сказала она, когда я подвел ее к двери.

— Садитесь в лифт и спускайтесь прямо вниз, — сказал я ей. — Когда выйдешь на улицу, иди к машине и жди меня. Под сиденьем пистолет. Лучше держи его под рукой, на всякий случай. Я взглянул на бар, где мужчина расплачивался за свою выпивку.

— Слушай, у меня сейчас нет времени объяснять, но это не имеет никакого отношения к нашему лихому маленькому другу.

— А где ты будешь? она сказала. Я протянул ей ключи от машины.

— Я выхожу в другую сторону. Большой мужчина в коричневом костюме пытается меня убить. Если вы видите, что он идет к машине, идите домой и позвоните криминалисту Бруно Шталеккеру в Алекс. Понял?' Она кивнула.

На мгновение я сделал вид, что иду за ней, а затем резко повернул в сторону и быстро прошел через кухню к пожарной двери.

Тремя пролетами вниз я услышал шаги позади себя в почти кромешной темноте лестничной клетки. Когда я вслепую бросился вниз, я подумал, смогу ли я взять его; но тогда я не был вооружен, а он был. Более того, он был профессионалом. Я споткнулся и упал, снова вскарабкавшись, даже когда я ударился о площадку, потянулся к перилам и рванулся вниз еще на один пролет, не обращая внимания на боль в локтях и предплечьях, с которой я прервал падение. Наверху последнего пролета я увидел свет под дверью и прыгнул. Это было дальше, чем я думал, но я хорошо приземлился, на четвереньки. Я ударился о засов на двери и вылетел в переулок.

Там было несколько автомобилей, все они были припаркованы в аккуратный ряд, но было нетрудно заметить серый Bugatti Royale Рыжего Дитера. Я отпер дверь и открыл бардачок. Внутри было несколько маленьких бумажек с белым порохом и большой револьвер с длинным стволом, из тех, что делают окно в восьмисантиметровой двери из красного дерева. У меня не было времени проверить, заряжено ли оно, но я не думал, что Ред был из тех, кто хранит ружье, потому что ему нравится играть в ковбоев и индейцев.

Я упал на землю и закатился под подножку машины, припаркованной рядом с «Бугатти», большого кабриолета «Мерседес». В этот момент мой преследователь прошел через противопожарную дверь, прижавшись к хорошо затененной стене для укрытия. Я лежал совершенно неподвижно, ожидая, когда он выйдет в залитый лунным светом центр переулка.

Шли минуты, в тенях не было ни звука, ни движения, и через некоторое время я догадался, что он крался вдоль стены под покровом тени, пока не оказался достаточно далеко от машин, чтобы безопасно пересечь переулок, прежде чем повернуть назад. . Каблук заскреб по булыжнику позади меня, и я затаила дыхание. Был только мой большой палец, который двигался, медленно и неуклонно отводя курок револьвера с едва слышным щелчком, а затем отпуская предохранитель. Я медленно повернулся и посмотрел вдоль своего тела. Я увидел пару ботинок, стоящих прямо позади того места, где я лежал, аккуратно обрамленного двумя задними колесами автомобиля. Ноги мужчины унесли его вправо, за «Бугатти», и, поняв, что он стоит на полуоткрытой двери, я выскользнул в противоположную сторону, влево, и вылез из-под «Мерседеса». Оставаясь низко, ниже уровня окон автомобиля, я подошел к задней части и заглянул в его огромный багажник. Фигура в коричневом костюме присела рядом с задним колесом «Бугатти» почти в той же позе, что и я, но лицом в противоположном направлении. Он был не более чем в паре метров от него. Я тихо шагнул вперед, подняв большой револьвер, чтобы навести его на расстоянии вытянутой руки на затылок его шляпы.

— Бросай, — сказал я. — Или я пропущу туннель через твою чертову голову, так что помоги мне, Боже. Мужчина замер, но пистолет остался в его руке.

— Нет проблем, друг, — сказал он, отпуская рукоятку своего автомата, маузера, так, чтобы он болтался на его указательном пальце у спусковой скобы. Не возражаете, если я поставлю на него улов? У этого маленького ребенка есть спусковой крючок. Голос был медленным и холодным.

— Сначала натяните поля шляпы на лицо, — сказал я. «Тогда наденьте защелку, как если бы вы держали руку в мешке с песком. Помните, на таком расстоянии я едва ли могу промахнуться. И было бы слишком плохо, если бы ты испортил своими мозгами красивую краску Рыжего. Он дернул шляпу, пока та не надвинулась ему на глаза, и после того, как он позаботился о предохранителе маузера, уронил револьвер на землю, где тот безвредно загрохотал по булыжникам.

— Рыжий сказал тебе, что я следил за тобой?

— Заткнись и повернись, — сказал я ему. — И держи руки в воздухе. Коричневый костюм повернулся, а затем опустил голову на плечи, пытаясь заглянуть за поля своей шляпы.

— Ты собираешься убить меня? он сказал.

'Это зависит от.'

'На что?'

— От того, скажете ли вы мне, кто оплачивает ваши расходы.

— Может быть, мы сможем заключить сделку.

— Я не вижу, чтобы вам было чем торговать, — сказал я. — Либо ты говоришь, либо я дам тебе лишнюю пару ноздрей. Это так просто.'

Он ухмыльнулся. «Вы не стали бы стрелять в меня хладнокровно», — сказал он.

— О, не так ли? Я сильно ткнул пистолетом ему в подбородок, а затем провел стволом по его лицу, чтобы вкрутить его под скулу. — Не будь так уверен. Ты заставил меня использовать эту штуку, так что тебе лучше найти свой язык сейчас, иначе ты никогда не найдешь его снова.

— А если я буду петь, то что? Ты отпустишь меня?

— И ты снова выследил меня? Вы, должно быть, думаете, что я глуп.

— Что я могу сделать, чтобы убедить вас, что я этого не сделаю?

Я отошел от него и на мгновение задумался. — Поклянись жизнью своей матери.

— Клянусь жизнью моей матери, — довольно охотно сказал он.

'Отлично. Так кто ваш клиент?

— Ты отпустишь меня, если я скажу?

'Да.'

— Поклянись жизнью своей матери.

— Клянусь жизнью моей матери.

— Хорошо, — сказал он. — Это был парень по имени Гаупт-Сндлер.

— Сколько он вам платит?

«Триста сейчас и…» Он не закончил фразу. Шагнув вперед, я сбил его с ног одним ударом рукоятки револьвера. Это был жестокий удар, нанесенный с такой силой, что он надолго потерял сознание.

— Моя мать умерла, — сказал я. Затем я подобрал его оружие и, спрятав оба пистолета в карман, побежал обратно к машине. Глаза Инге расширились, когда она увидела грязь и масло на моем костюме. Мой лучший костюм.

— Лифт тебе не подходит? Что ты сделал, спрыгнул вниз?

'Что-то вроде того.' Я пошарил под водительским сиденьем в поисках пары наручников, которые держал рядом с пистолетом. Затем я проехал около семидесяти метров обратно в переулок.

Коричневый костюм лежал без сознания там, где я его уронил. Я вышел из машины и подтащил его к стене недалеко от переулка, где приковал его к железным решеткам, защищающим окно. Он немного застонал, когда я передвинула его, так что я знала, что не убила его. Я вернулся к «Бугатти» и вернул пистолет Реда в бардачок. В то же время я угощался бумажными кружочками белого порошка. Я не думал, что Рыжий Дитер из тех, кто хранит поваренную соль в своем бардачке, но все же понюхал щепотку. Достаточно, чтобы распознать кокаин. Поворотов было не много. Не дороже ста марок.

И похоже, что они предназначались для личного пользования Рэда.

Я заперла машину и сунула ключи в выхлопную трубу, как он и просил. Затем я вернулся к коричневому костюму и сунул пару твистов в его верхний карман.

— Это должно заинтересовать мальчиков из «Алекса», — сказал я. Если не считать хладнокровного убийства его, я не мог придумать более надежного способа гарантировать, что он не закончит начатое дело.

Сделки были для людей, которые встретили вас не имея в правой руке ничего более смертоносного, чем рюмка шнапса.

Глава 14

На следующее утро моросил теплый мелкий дождь, похожий на брызги из садовой поливочной машины. Я встал, чувствуя себя бодрым и отдохнувшим, и встал, глядя в окно. Я чувствовал себя полным жизни, как стая ездовых собак.

Мы встали и позавтракали горшочком мексиканской смеси и парой сигарет. Кажется, я даже насвистывал, когда брился. Она вошла в ванную и остановилась, глядя на меня. Кажется, мы много этим занимались.

«Учитывая, что прошлой ночью кто-то пытался убить вас, — сказала она, — сегодня утром вы в удивительно хорошем расположении духа».

«Я всегда говорю, что нет ничего лучше, чем соприкосновение с мрачным жнецом, чтобы возобновить вкус к жизни». Я улыбнулся ей и добавил: «Это и хорошая женщина».

— Вы так и не сказали мне, почему он это сделал.

— Потому что ему заплатили, — сказал я.

'Кем? Мужчина в клубе? Я вытерла лицо и поискала пропущенную щетину.

Их не было, поэтому я отложил бритву.

— Помнишь, вчера утром я позвонил Шестой домой и попросил дворецкого передать сообщение и его хозяину, и гауптсендлеру?

Инга кивнула. 'Да. Ты сказал сказать им, что приближаешься.

— Я надеялся, что это напугает Гаупт-Сндлера и заставит его разыгрывать карты. Что ж, так оно и было.

Только быстрее, чем я ожидал.

— Так вы думаете, он заплатил этому человеку за то, чтобы он убил вас?

— Я знаю, что он это сделал. Инге последовала за мной в спальню, где я надел рубашку, и наблюдала, как я возился с запонкой на руке, которую я задел и которую она перевязала. — Знаешь, — сказал я, — вчерашняя ночь поставила столько же вопросов, сколько и ответов. Ни в чем нет логики, вообще никакой. Это все равно, что пытаться собрать мозаику не из одного, а из двух наборов деталей. Из сейфа пфаров украли две вещи; некоторые драгоценности и некоторые документы. Но они, кажется, вообще не сочетаются друг с другом. А еще есть куски, на которых изображено убийство, и их нельзя сопоставить с теми, что принадлежат к краже».

Инге медленно моргнула, как умная кошка, и посмотрела на меня с таким выражением лица, которое заставляет мужчину чувствовать себя обманутым из-за того, что он не подумал об этом первым.

Раздражает смотреть, но когда она заговорила, я понял, насколько глуп я был на самом деле.

«Возможно, никогда не было только одной головоломки», — сказала она. «Возможно, вы пытались собрать одну, когда их все время было две». Потребовалась минута или две, чтобы позволить этому проникнуть полностью, чему в конце помогла моя ладонь, шлепнувшая меня по лбу.

— Дерьмо, конечно. Ее замечание имело силу откровения. Это было не одно преступление, которому я смотрел в лицо, пытаясь понять. Было два.

Мы припарковались на Ноллендорфплац в тени городской железной дороги. Наверху по мосту прогремел поезд с шумом, охватившим всю площадь. Это было громко; но этого было недостаточно, чтобы побеспокоить сажу из больших фабричных труб Темпельгофа и Нойкльна, которая покрывала . Стены зданий, окружавших площадь, зданий, видевших много лучших дней. Двигаясь на запад, в Шонеберг, где живут представители мелкой буржуазии, мы нашли пятиэтажный многоквартирный дом на Ноллендорфштрассе, где жила Марлен Сам, и поднялись на четвертый этаж.

Молодой человек, открывший нам дверь, был в форме какой-то особой роты СА, которую я не узнал. Я спросил его, живет ли здесь отец Сулейн Сам, и он ответил, что живет, и что он ее брат.

'И кто ты такой?' Я протянул ему свою карточку и спросил, могу ли я поговорить с его сестрой. Он выглядел более чем расстроенным вторжением, и я подумал, не солгал ли он, когда сказал, что она его сестра. Он провел рукой по большой шевелюре соломенного цвета и оглянулся через плечо, прежде чем отойти в сторону.

— Моя сестра сейчас приляжет, — объяснил он. — Но я спрошу ее, желает ли она поговорить с вами, герр Гюнтер. Он закрыл за нами дверь и попытался придать своему лицу более приветливое выражение. Широкий и толстогубый, рот почти негроидный. Теперь оно широко улыбалось, но совершенно независимо от двух холодных голубых глаз, которые метались между мной и Инге, словно следили за мячом для настольного тенниса.

— Пожалуйста, подождите здесь минутку.

Когда он оставил нас одних в холле, Инге указала на буфет, где висела не одна, а целых три фотографии фюрера. Она улыбнулась.

«Не похоже, что они рискуют, когда дело касается их лояльности».

— Разве ты не знал? Я сказал. — Они по специальному предложению в Woolworth’s. Купите двух диктаторов и получите одного бесплатно».

Сэм вернулся в сопровождении своей сестры Марлен, крупной красивой блондинки с отвисшим меланхоличным носом и отвисшей челюстью, что придавало ее чертам некоторую скромность. Но ее шея была такой мускулистой и четко очерченной, что казалась почти негибкой; а ее бронзовое предплечье было у лучника или заядлого теннисиста. Когда она вышла в коридор, я мельком увидел мускулистого теленка, по форме напоминавшего электрическую лампочку. Она была построена как камин в стиле рококо.

Нас провели в скромную маленькую гостиную, и, за исключением брата, который стоял, прислонившись к дверному проему и с подозрительным видом глядя на меня и Ингу, мы все уселись в дешевый кожаный люкс из коричневой кожи.

За стеклянными дверцами высокого орехового шкафа трофеев хватило бы на пару школьных наград.

— У вас довольно внушительная коллекция, — сказал я неловко, никому конкретно. Иногда мне кажется, что в моей светской беседе не хватает пары сантиметров.

— Да, это так, — сказала Марлен с неискренним видом, который мог сойти за скромность. У ее брата не было такой сдержанности, если это было так.

«Моя сестра — спортсменка. Если бы не досадная травма, она бы участвовала в Олимпиаде за Германию». Инге и я издали сочувствующие звуки. Затем Марлен подняла мою карточку и прочитала ее еще раз.

— Чем я могу вам помочь, герр Гюнтер? она сказала.

Я откинулся на спинку дивана и скрестил ноги, прежде чем начать свою болтовню.

«Компания по страхованию жизни «Германия» наняла меня для расследования смерти Пауля Пфарра и его жены. Любой, кто знал их, мог бы помочь нам выяснить, что именно произошло, и дать возможность моему клиенту добиться скорейшего урегулирования».

— Да, — тяжело вздохнула Марлен. 'Да, конечно.'

Я ждал, пока она что-нибудь скажет, прежде чем, в конце концов, подсказал ей. — Я полагаю, что вы были секретарем герра Пфарра в Министерстве внутренних дел.

— Да, верно. Она выдавала не больше, чем повязку для очков карточного игрока.

— Вы все еще там работаете?

— Да, — сказала она, равнодушно пожав плечами.

Я рискнул взглянуть на Инге, которая в ответ лишь приподняла идеально подведенную бровь. «Существует ли еще отдел герра Пфарра по расследованию коррупции в рейхе и DAF?»

Секунду она рассматривала носки своих туфель, а затем впервые с тех пор, как я ее увидел, посмотрела прямо на меня. — Кто вам об этом сказал? она сказала.

Ее тон был ровным, но я мог сказать, что она была ошеломлена.

Я проигнорировал ее вопрос, пытаясь ввести ее в заблуждение. — Думаешь, его убили из-за того, что кому-то не нравилось, как он шпионит и свистит на людей?

— Я понятия не имею, почему его убили. Послушайте, герр Гюнтер, я думаю...

— Вы когда-нибудь слышали о человеке по имени Герхард фон Грайс? Он друг премьер-министра, а также шантажист. Знаешь, то, что он передал твоему боссу, стоило ему жизни.

«Я в это не верю», — сказала она и остановилась. — Я не могу ответить ни на один из ваших вопросов.

Но я продолжал идти. — А любовница Пола, Ева или Вера, или как там ее? Есть идеи, почему она может прятаться? Кто знает, может, она тоже мертва.

Ее глаза дрожали, как чашка с блюдцем в экспресс-вагоне-ресторане. Она ахнула и встала, крепко сжав руки по бокам. — Пожалуйста, — сказала она, и ее глаза начали наполняться слезами. Брат оттолкнулся от двери и встал передо мной, как судья, останавливающий боксерский поединок.

— Довольно, герр Гюнтер, — сказал он. — Не вижу причин, по которым я должен позволять вам допрашивать мою сестру таким образом.

'Почему нет?' — спросил я, вставая. — Бьюсь об заклад, она все время видит это в гестапо.

Кроме того, это намного хуже.

— Все-таки, — сказал он, — мне кажется совершенно ясным, что она не желает отвечать на ваши вопросы.

— Странно, — сказал я. — Я пришел к такому же выводу. Я взял Инге за руку и направился к двери. Но когда мы уходили, я повернулся и добавил: «Я ни на чьей стороне, и единственное, чего я пытаюсь добиться, — это правду. Если вы передумаете, пожалуйста, не стесняйтесь обращаться ко мне. Я ввязался в это дело не для того, чтобы кого-то бросать на съедение волкам.

— Я никогда не считал тебя рыцарем, — сказала Инге, когда мы снова вышли на улицу.

'Мне?' Я сказал. — Подожди минутку. Я ходил в Школу сыска Дон Кихот.

У меня четверка с плюсом по благородным чувствам».

«Жаль, что вы не получили его для допроса», — сказала она. — Знаешь, она очень рассердилась, когда ты предположил, что любовница Пфарра может быть мертва.

— Ну, что ты хочешь, чтобы я выбил из нее пистолетом?

— Я просто имел в виду, что очень жаль, что она не хочет говорить, вот и все. Может быть, она передумает.

— Я бы не стал на это ставить, — сказал я. — Если она действительно работает на гестапо, то само собой разумеется, что она не из тех, кто подчеркивает стихи в своей Библии. А вы видели эти мышцы? Бьюсь об заклад, она их шафер с кнутом или резиновой дубинкой.

Мы взяли машину и поехали на восток по Бнловштрассе. Я подъехал к парку Виктория.

— Пошли, — сказал я. — Давай прогуляемся. Мне бы не помешало подышать свежим воздухом.

Инге подозрительно принюхалась. Это было тяжело от вони близлежащей пивоварни Schultheis. — Напомни мне никогда не позволять тебе покупать мне духи, — сказала она.

Мы поднялись на холм к картинному рынку, где молодые берлинские художники выставляли на продажу свои безукоризненно аркадские работы. Инге была предсказуемо презрительна.

— Вы когда-нибудь видели такое полное дерьмо? — фыркнула она. «По всем этим картинкам мускулистых крестьян, вяжущих кукурузу и вспахивающих поля, можно подумать, что мы живем в сказке братьев Гримм».

Я медленно кивнул. Мне нравилось, когда она оживлялась, даже если ее голос был слишком громким, а ее мнения были такого рода, что мы оба могли попасть в КЗ.

Кто знает, если бы у нее было немного больше времени и терпения, она могла бы заставить меня пересмотреть мое собственное довольно прозаическое мнение о ценности искусства. Но как бы то ни было, у меня было другое на уме. Я взял ее за руку и подвел к коллекции картин, изображающих штурмовиков со стальными челюстями, которая была выставлена перед художником, который выглядел совсем не как арийцы. Я говорил тихо.

— С тех пор, как я покинул квартиру Самсов, у меня возникла мысль, что за нами следят, — сказал я. Она внимательно осмотрелась. Вокруг слонялось несколько человек, но никто из них не проявлял особого интереса к нам двоим.

— Сомневаюсь, что вы его заметите, — сказал я. — Нет, если он хороший.

— Думаешь, это гестапо? она спросила.

«Это не единственная стая псов в этом городе, — сказал я, — но, думаю, именно там кроются умные деньги». Они знают о моем интересе к этому делу, и я не прочь, чтобы они позволили мне выполнять часть их беготни.

— Ну, что мы будем делать? Ее лицо выглядело обеспокоенным, но я ухмыльнулся ей в ответ.

— Знаешь, я всегда думал, что нет ничего веселее, чем пытаться стряхнуть с себя хвост. Особенно, если это может оказаться гестапо.

Глава 15

В утренней почте было всего два отправления, и оба были доставлены лично. Отвернувшись от пытливого, голодного кошачьего взгляда Грубера, я открыл их и обнаружил, что в меньшем из двух конвертов лежит один-единственный квадрат картона, который был билетом на дневные олимпийские соревнования по легкой атлетике. Я перевернул его, и на обороте были написаны инициалы «МС» и «2 часа». Большой конверт был скреплен печатью министерства авиации и содержал стенограмму звонков, которые Гаупт-Сндлер и Ешоннек сделали и получили по своим телефонам в течение субботы. Я бросил конверт и его содержимое в корзину для бумаг и сел, думая, купил ли уже Йешоннек ожерелье и что я буду делать, если мне придется следовать за Гауптсендлером в аэропорт Темпельхоф в тот же вечер. С другой стороны, если бы Гаупт-Сндлер уже избавился от ожерелья, я не мог себе представить, чтобы он ждал вечернего рейса понедельника в Лондон только ради этого. Казалось более вероятным, что в сделке участвовала иностранная валюта и что Йешоннеку нужно было время, чтобы собрать деньги. Я сделал себе кофе и стал ждать Инге.

Я выглянул в окно и, видя, что погода была пасмурной, я улыбнулся, представляя себе ее радость от перспективы еще одного ливня, падающего на олимпиаду фюрера. За исключением того, что теперь я тоже собирался промокнуть.

Как она это назвала? «Самый возмутительный трюк с доверием в истории современности». Я искал в шкафу свой старый прорезиненный плащ, когда она вошла в дверь.

«Боже, мне нужна сигарета», — сказала она, бросая сумочку на стул и помогая себе из коробки на моем столе. С некоторым изумлением она посмотрела на мое старое пальто и добавила: «Ты собираешься надеть эту вещь?»

'Да. FrSulein Muscles все-таки справился. На почте был билет на сегодняшние игры. Она хочет, чтобы я встретил ее на стадионе в два.

Инга выглянула в окно. — Ты прав, — засмеялась она, — тебе понадобится пальто. Он упадет как ведро. Она села и положила ноги на мой стол. — Что ж, я останусь здесь один и присмотрю за магазином.

— Я вернусь не позднее четырех часов, — сказал я. — Тогда нам нужно ехать в аэропорт.

Она нахмурилась. — Ах да, я забыл. Гаупт-Сндлер планирует вылететь в Лондон сегодня вечером. Простите, если я покажусь наивным, но что именно вы собираетесь делать, когда доберетесь туда? Просто подойдите к нему и к тому, кого он берет с собой, и спросите, сколько они получили за ожерелье? Может быть, они просто откроют свои чемоданы и дадут вам взглянуть на все их наличные прямо здесь, в центре Темпельхофа.

«Ничто в реальной жизни не бывает таким аккуратным. Никогда не бывает аккуратных маленьких улик, которые позволили бы вам задержать мошенника за считанные минуты.

— Ты звучишь почти грустно, — сказала она.

«У меня был один туз в рукаве, который, как я думал, немного облегчит ситуацию».

— И дыра провалилась, что ли?

'Что-то вроде того.'

Звук шагов в приемной заставил меня остановиться. Раздался стук в дверь, и мотоциклист, капрал национал-социалистического летного корпуса, вошел с большим желтовато-коричневым конвертом, таким же, как тот, который я ранее отправил в корзину для бумаг. Капрал щелкнул каблуками и спросил меня, не герр ли я Бернхард Гюнтер. Я сказал, что согласен, взял конверт из рук капрала в перчатках и расписался в квитанции, после чего он отдал гитлеровский салют и снова вышел.

Я вскрыл конверт министерства авиации. В нем было несколько машинописных страниц, которые составляли расшифровку звонков Йешоннека и Гаупт-Сндлера накануне. Из них двоих Йешоннек, торговец алмазами, был более занят, разговаривая с разными людьми о незаконной покупке большого количества американских долларов и британских фунтов стерлингов.

— В яблочко, — сказал я, читая расшифровку последнего звонка Йешоннека.

Это было адресовано Гаупт-Сндлеру, и, конечно же, это также отразилось в расшифровке звонков другого человека. Это была та самая улика, на которую я надеялся: улика, которая превратила теорию в факт, установив определенную связь между личным секретарем Шестой и торговцем алмазами. Более того, они обсудили время и место встречи.

'Хорошо?' — сказала Инге, не в силах сдерживать свое любопытство ни на мгновение.

Я ухмыльнулся ей. «Мой туз в рукаве. Просто кто-то выкопал. Сегодня в пять вечера между Гаупт-Сндлером и Йешоннеком назначена встреча по адресу в Грнневальде. У Йешоннека будет целый мешок иностранной валюты.

— У вас чертовски крутой информатор, — сказала она, нахмурившись. 'Кто это?

Хануссен Ясновидящий?

— Мой человек больше импресарио, — сказал я. «Он заказывает повороты, и на этот раз, в любом случае, я могу смотреть шоу».

— И у него просто есть несколько дружелюбных штурмовиков в штате, чтобы показать вам нужное место, не так ли?

— Тебе это не понравится.

— Если я начну хмуриться, это будет изжога, ясно?

Я закурил. Мысленно я бросил монету и проиграл. Я бы сказал ей прямо. — Помнишь мертвеца в служебном лифте?

— Как будто я только что узнала, что у меня проказа, — сказала она, заметно вздрагивая.

«Герман Геринг нанял меня, чтобы попытаться найти его». Я сделал паузу, ожидая ее комментария, а затем пожал плечами под ее ошеломленным взглядом. — Вот именно, — сказал я. — Он согласился прослушивать пару телефонов Йешоннека и Гаупт-Сндлера. Я взял стенограмму и помахал ею перед ее лицом.

'И это результат. Помимо прочего, это означает, что теперь я могу позволить себе сообщить его людям, где найти фон Грейса.

Инге ничего не сказала. Я долго и сердито затянулся сигаретой, а затем погасил ее, словно стучал по кафедре. «Позвольте мне сказать вам кое-что: вы не откажете ему, если не хотите докурить сигарету обеими губами».

«Нет, я полагаю, что нет».

— Поверьте мне, он не тот клиент, которого я бы выбрал. Его представление о вассале — головорез с автоматом.

— Но почему ты мне об этом не сказал, Берни?

«Когда Геринг доверяет кому-то вроде меня, ставки высоки. Я думал, что для тебя будет безопаснее, если ты не знаешь. Но теперь я не могу избежать этого, не так ли? Я еще раз размахивал стенограммой перед ней.

Инга покачала головой.

— Конечно, ты не мог ему отказать. Я не хотел показаться неловким, просто я был, ну, немного удивлен. И спасибо за желание защитить меня, Берни. Я просто рад, что вы можете рассказать кому-нибудь об этом бедном человеке.

— Я сделаю это прямо сейчас, — сказал я.

Голос Райнакера звучал устало и раздраженно, когда я ему позвонил.

— Надеюсь, у тебя что-то есть, пузатый, — сказал он, — потому что терпение Толстяка Германа истощилось худее, чем варенье в бисквите еврейского булочника. Так что, если это просто светский визит, я могу прийти к вам с собачьим дерьмом на ботинках.

— Что с тобой, Райнакер? Я сказал. — Тебе приходится делить плиту в морге или что-то в этом роде?

— Нарежь капусту, Гюнтер, и займись делом.

— Ладно, держи ухо востро. Я только что нашел твоего мальчика, и он сжал свой последний апельсин.

'Мертвый?'

— Как Атлантида. Вы найдете его управляющим служебным лифтом в заброшенном отеле на Шамиссоплатц. Просто следуй за своим носом.

— А бумаги?

В мусоросжигателе много сгоревшего пепла, но это все.

— Есть идеи, кто его убил?

— Извините, — сказал я, — но это ваша работа. Все, что мне нужно было сделать, это найти нашего аристократического друга, вот и все. Скажи своему боссу, что он получит мой отчет по почте.

«Большое спасибо, Гюнтер», — сказал Райнакер, в его голосе не было ни капли радости. «У вас есть», — перебил я его коротким прощанием и повесил трубку.

Я оставил Инге ключи от машины, сказав ей, чтобы она встретила меня на улице возле пляжного домика Гауптсндлера в 4:30 дня. Я собирался доехать на специальной городской железной дороге до спортивной площадки Рейха через станцию Зоопарк; но сначала, чтобы быть уверенным, что меня не преследуют, я выбрал особенно окольный путь, чтобы добраться до станции. Я быстро прошел по K/nigstrasse и сел на трамвай номер два до рынка Spittel, где я дважды прогулялся вокруг фонтана Spindler Brunnen, прежде чем сесть на метро. Я проехал одну остановку до Фридрихштрассе, где вышел из метро и снова вернулся на улицу. В рабочее время на Фридрихштрассе самое плотное движение в Берлине, когда воздух на вкус как карандашная стружка. Уворачиваясь от зонтиков и американцев, сгрудившихся вокруг своих «Бедекеров», и едва не попав под фургон «Рудесдорфер Пепперминт», я пересек Тауберштрассе и Ягерштрассе, мимо гостиницы «Кайзер» и главного офиса Шести сталелитейных заводов. Затем, продолжая движение вверх по направлению к Унтер-ден-Линден, я протиснулся между пробками на улице Франц/сише-штрассе и на углу Беренштрассе нырнул в галерею Кайзера.

Это аркада дорогих магазинов, которые часто посещают туристы, и она ведет на Унтер-ден-Линден в месте рядом с отелем Вестминстер, где многие из них останавливаются. Если вы идете пешком, это всегда было хорошим местом, чтобы встряхнуть хвост навсегда. Выйдя на Унтер-ден-Линден, я пересек дорогу и доехал на такси до станции Зоопарк, где сел на специальный поезд до спортивной площадки Рейха.

Двухэтажный стадион выглядел меньше, чем я ожидал, и я задавался вопросом, как все люди, слоняющиеся по его периметру, когда-нибудь поместятся в нем. Только после того, как я вошел, я понял, что он на самом деле больше внутри снаружи, и это благодаря тому, что арена находилась на несколько метров ниже уровня земли.

Я занял свое место, которое было близко к краю шлаковой дорожки и рядом с знатной женщиной, которая улыбнулась и вежливо кивнула, когда я сел. Место справа от меня, которое, как мне казалось, должно было занять Марлен Сам, было на данный момент пустым, хотя было уже два часа дня. Пока я смотрел на часы, небо выпустило сильнейший за день дождь, и я был только рад разделить зонтик матроны. Это должно было стать ее добрым делом дня. Она указала на западную сторону стадиона и протянула мне небольшой бинокль.

«Здесь будет сидеть фюрер, — сказала она. Я поблагодарил ее и, хотя меня это ничуть не заинтересовало, окинул взглядом помост, на котором стояло несколько мужчин в сюртуках и вездесущий отряд эсэсовцев, промокших так же, как и я. Я подумал, что Инге будет приятно.

Самого фюрера не было видно.

— Вчера он не приходил почти до пяти часов, — объяснила надзирательница.

«Хотя в такую ужасную погоду его можно простить за то, что он вообще не пришел». Она кивнула на мои пустые колени. — У вас нет программы. Хотите знать порядок событий? Я сказал, что готов, но, к своему смущению, обнаружил, что она намеревалась не одолжить мне свою программу, а прочитать ее вслух.

«Первые соревнования на трассе сегодня днем — забег на 400 метров с барьерами. Затем у нас есть полуфиналы и финал на 100-метровке. Если позволите, я не думаю, что у немца есть шанс против американского негра Оуэнса. Я видел, как он бежал вчера, и он был похож на газель». Я как раз собирался начать какое-то непатриотичное замечание о так называемой гонке господ, когда Марлен Сам села рядом со мной, таким образом, вероятно, спасая меня от моих собственных потенциально предательских уст.

— Спасибо, что пришли, герр Гюнтер. И я сожалею о вчерашнем дне. Это было грубо с моей стороны. Вы только пытались помочь, не так ли?

'Конечно.'

«Прошлой ночью я не могла уснуть, потому что думала о том, о чем вы сказали», и здесь она на мгновение замялась. «О Еве».

— Любовница Поля Пфарра? Она кивнула. — Она твоя подруга?

— Не близкие друзья, понимаете, но друзья, да. И вот сегодня рано утром я решил довериться тебе. Я попросил вас встретиться со мной здесь, потому что я уверен, что за мной следят. Вот почему я тоже опаздываю. Я должен был убедиться, что ускользнул от них.

— Гестапо?

— Ну, я определенно не имею в виду Международный олимпийский комитет, герр Гюнтер. Я улыбнулась, и она тоже.

— Нет, конечно, нет, — сказал я, тихо оценив, как скромность, уступившая место нетерпению, делала ее еще более привлекательной. Под терракотовым плащом, который она расстегивала на шее, на ней было платье из темно-синего хлопка с вырезом, открывавшим мне вид на первые несколько сантиметров глубокого и загорелого декольте. Она начала рыться в своей вместительной коричневой кожаной сумочке.

— Итак, — нервно сказала она. «О Поле. Знаете, после его смерти мне пришлось ответить на очень много вопросов.

'Как насчет?' Это был глупый вопрос, но она не сказала об этом.

'Все. Я думаю, что в какой-то момент они даже сошли с ума, чтобы предположить, что я могу быть его любовницей». Из сумки она достала темно-зеленый настольный дневник и протянула его мне. — Но это я утаил. Это настольный дневник Пола, или, вернее, тот, который он вел сам, свой личный, а не официальный, который я вел для него: тот, который я передал гестапо. Я повертел дневник в руках, не решаясь открыть его. Шесть, а теперь и Марлен, странно, как люди утаивают вещи от полиции. Или, может быть, это не так. Все зависело от того, насколько хорошо ты знаешь полицию.

'Почему?' Я сказал.

— Чтобы защитить Еву.

— Тогда почему ты просто не уничтожил его? Думаю, безопаснее для нее и для тебя тоже.

Она нахмурилась, пытаясь объяснить то, что, возможно, сама понимала лишь наполовину. — Полагаю, я думал, что в умелых руках в нем может быть что-то, что позволит опознать убийцу.

— А что, если выяснится, что ваша подруга Ева имеет к этому какое-то отношение?

Ее глаза сверкнули, и она сердито заговорила. — Не верю ни на секунду, — сказала она. «Она не была способна причинить кому-либо вред».

Поджав губы, я осторожно кивнул. — Расскажите мне о ней.

— Всему свое время, герр Гюнтер, — сказала она, сжав губы. Я не думал, что Марлен Сам из тех, кто увлекается своей страстью или своими вкусами, и мне было интересно, предпочитает ли гестапо вербовать таких женщин или просто действует на них таким образом.

— Прежде всего, я хотел бы кое-что прояснить для вас.

'Будь моим гостем.'

«После смерти Пола я сам сделал несколько осторожных расспросов о местонахождении Евы, но безуспешно. Но я приду и к этому. Прежде чем я скажу вам что-нибудь, я хочу, чтобы вы пообещали, что если вам удастся ее найти, вы попытаетесь убедить ее сдаться. Если ее арестует гестапо, ей будет очень плохо. Я прошу не об одолжении, понимаете. Это моя цена за предоставление вам информации, которая поможет вашему собственному расследованию.

— Даю слово. Я дам ей все шансы, которые я могу. Но я должен вам сказать: сейчас она выглядит так, как будто она в нем по самую ленту. Я полагаю, что сегодня вечером она планирует уехать за границу, так что вам лучше начать говорить. Времени мало.

На мгновение Марлен задумчиво прикусила губу, ее глаза пустыми глазами смотрели на бегунов с барьерами, подходивших к стартовой линии. Она не обращала внимания на гул возбуждения в толпе, который сменился тишиной, когда стартер поднял пистолет. Когда он выстрелил, она начала рассказывать мне все, что знала.

— Ну, для начала ее имя: это не Ева. Это было имя Пола для нее.

Он всегда так делал, давал людям новые имена. Ему нравились арийские имена, такие как Зигфрид и Брунгильда. Настоящее имя Евы было Ханна, Ханна Рёдл, но Пол сказал, что Ханна — еврейское имя и что он всегда будет называть ее Евой.

Толпа взревела, когда американец выиграл первый забег с барьерами.

«Пол был недоволен своей женой, но никогда не говорил мне почему. Мы с ним были хорошими друзьями, и он во многом мне доверял, но я никогда не слышал, чтобы он говорил о своей жене. Однажды ночью он отвел меня в игровой клуб, и именно там я встретил Еву. Она работала там крупье. Я не видел ее несколько месяцев. Мы впервые встретились, работая в налоговой. Она очень хорошо разбиралась в фигурах. Я полагаю, именно поэтому она стала крупье в первую очередь. Двойная зарплата и возможность познакомиться с интересными людьми.

Я поднял брови на это: я, например, никогда не находил людей, играющих в казино, менее чем скучными; но я ничего не сказал, не желая перерезать ее нить.

«В любом случае, я познакомил ее с Полом, и вы могли видеть, что они были привлечены. Пол был красивым мужчиной, и Ева была такой же хорошенькой, настоящей красавицей. Через месяц я снова встретил ее, и она сказала мне, что у них с Полом роман.

Сначала я был потрясен; а потом я подумал, что это действительно не мое дело.

Какое-то время, может быть, полгода, они довольно часто виделись друг с другом. А потом Павла убили. В дневнике должны быть даты и тому подобное.

Я открыл дневник и нашел дату убийства Пола. Я прочитал записи, написанные на странице.

«Согласно этому, у него была встреча с ней в ночь его смерти».

Марлен ничего не ответила. Я начал перелистывать страницы. — А вот еще одно имя, которое я узнаю, — сказал я. «Герхард фон Грайс. Что вы знаете о нем?' Я закурил сигарету и добавил: «Пора вам рассказать мне все о вашем маленьком отделе в гестапо, не так ли?»

«Отдел Павла. Он так гордился этим, знаете ли. Она глубоко вздохнула. «Человек большой честности».

— Конечно, — сказал я. «Все время, пока он был с этой другой женщиной, он действительно хотел вернуться домой с женой».

— Как ни странно, это абсолютная правда, герр Гюнтер. Это именно то, чего он хотел. Я не думаю, что он когда-либо переставал любить Грету. Но почему-то он тоже возненавидел ее».

Я пожал плечами. «Ну, для этого нужно все. Может быть, ему просто нравилось вилять хвостом. После этого она помолчала несколько минут, и они пробежали следующий забег с барьерами. К большому удовольствию публики, немецкий бегун Ноттбрух выиграл гонку. Матрона очень обрадовалась этому, встала на свое место и помахала своей программой.

Марлен снова порылась в своей сумке и достала конверт.

«Это копия письма, которое изначально уполномочивало Пола на создание своего отдела», — сказала она, протягивая письмо мне. — Я подумал, что вам, возможно, захочется на это посмотреть. Это помогает взглянуть на вещи в перспективе, объяснить, почему Пол сделал то, что сделал».

Я прочитал письмо. Это произошло следующим образом:

Рейхсфюрер СС и начальник немецкой полиции в Министерстве внутренних дел Рейха o-KdS g2(o/RV) № 22 11/35

Берлин NW7

6 ноября 1935 г.

Унтер-ден-Линден, 74

Местный тел. 120 034

Междугородний звонок 120 037

Срочное письмо гауптштурмфюреру доктору Паулю Пфарру Пишу вам по очень серьезному делу. Я имею в виду коррупцию среди слуг Рейха. Должен применяться один принцип: государственные служащие должны быть честными, порядочными, лояльными и по-товарищески относиться к представителям нашей крови. Те лица, которые нарушат этот принцип и получат хотя бы один знак, будут наказаны без пощады. Я не буду стоять сложа руки и смотреть, как развивается гниль.

Как вы знаете, я уже принял меры по искоренению коррупции в рядах СС, и, соответственно, ряд нечестных людей был устранен. Воля фюрера состоит в том, чтобы вы были наделены полномочиями расследовать и искоренять коррупцию в Немецком трудовом фронте, где мошенничество распространено повсеместно. С этой целью вам присваивается звание гауптштурмфюрера, и вы подчиняетесь непосредственно мне.

Везде, где образуется коррупция, мы ее выжжем. И в итоге скажем, что мы выполнили эту задачу из любви к нашему народу.

Хайль Гитлер!

(подписано)

Генрих Гиммлер «Поль был очень прилежным, — сказала Марлен. «Проведены аресты, виновные наказаны».

«Уничтожено», — сказал я, цитируя рейхсфюрера.

Голос Марлен стал жестче. «Они были врагами Рейха, — сказала она.

'Да, конечно.' Я подождал, пока она продолжит, и, видя ее неуверенность во мне, добавил: «Их нужно было наказать. Я не спорю с вами. Пожалуйста, продолжайте.'

Марлен кивнула. В конце концов он обратил свое внимание на Союз сталелитейщиков, и довольно рано ему стали известны некоторые слухи относительно его собственного тестя, Германа Зикса. Вначале он относился к этому легкомысленно. И затем, почти в одночасье, он был полон решимости уничтожить его. Через некоторое время это стало не чем иным, как навязчивой идеей».

'Когда это было?'

— Я не помню дату. Но я помню, что это было примерно в то время, когда он начал работать допоздна и перестал отвечать на телефонные звонки жены. И вскоре после этого он начал встречаться с Евой.

«И как именно папа Шесть вел себя плохо?»

«Коррумпированные чиновники DAF вложили профсоюз сталелитейщиков и благотворительный фонд в банк Six».

— Вы имеете в виду, что он тоже владеет банком?

— Крупный пакет акций «Дойчес коммерц». В свою очередь, Шестая позаботилась о том, чтобы этим самым чиновникам давали дешевые личные ссуды.

— Что из этого получил Шестой?

«Выплачивая низкие проценты по депозиту в ущерб рабочим, банк смог улучшить бухгалтерские книги».

— Тогда красиво и аккуратно, — сказал я.

— Это только половина дела, — сказала она с возмущенным смешком. «Пол также подозревал, что его тесть присваивает средства профсоюза. И что он взбалтывал инвестиции профсоюза.

— Взбалтывание, — сказал я. 'Что это такое?'

«Неоднократно продавая акции и доли и покупая другие, чтобы каждый раз вы могли требовать законные проценты. Комиссия, если хотите. Это было бы разделено между банком и профсоюзными чиновниками. Но попытка доказать это была совсем другая история», — сказала она. Пол пытался прослушать телефон Шестой, но тот, кто все это организовал, отказался. Пол сказал, что кто-то уже прослушивает его телефон и не собирается делиться. Поэтому Пол искал другой способ добраться до него. Он обнаружил, что у премьер-министра был конфиденциальный агент, у которого была определенная информация, компрометирующая Шестую и, если уж на то пошло, многих других. Его звали Герхард фон Грейс. В случае с Шестой Геринг использовал эту информацию, чтобы заставить его придерживаться экономической линии.

Так или иначе, Пол договорился о встрече с фон Грейсом и предложил ему много денег, чтобы он мог взглянуть на то, что у него есть на Шестой. Но фон Грейс отказался. Пол сказал, что боится.

Она огляделась, поскольку толпа, ожидающая полуфинала на 100-метровке, становилась все более взволнованной. После того, как с трассы убрали барьеры, на финишную прямую вышли несколько спринтеров, в том числе человек, на которого пришла толпа: Джесси Оуэнс. На мгновение ее внимание было целиком приковано к негру-спортсмену.

— Разве он не великолепен? она сказала. — Я имею в виду Оуэнса. В своем собственном классе.

— Но Пол действительно завладел бумагами, не так ли?

Она кивнула. — Пол был очень полон решимости, — рассеянно сказала она. — В такие моменты он мог быть довольно безжалостным, знаете ли.

— Не сомневаюсь.

— В гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе есть отдел, который занимается ассоциациями, клубами и окружным прокурором. Пауль убедил их выдать фон Грайсу красный ярлык, чтобы его можно было немедленно арестовать. Мало того, они позаботились о том, чтобы фон Грейса схватила команда по тревоге и доставила в штаб-квартиру гестапо.

«Что такое тревожная команда?» Я сказал.

«Убийцы». Она покачала головой. — Тебе бы не хотелось попасть в их руки.

Их задача заключалась в том, чтобы напугать фон Грайса: напугать его достаточно сильно, чтобы убедить его, что Гиммлер могущественнее Геринга, что ему следует бояться гестапо, а не премьер-министра. В конце концов, разве Гиммлер не отнял у Геринга контроль над гестапо? А еще был случай, когда бывшего начальника гестапо Геринга Дильса продал вниз по течению его бывший хозяин. Все это они сказали фон Грейсу. Ему сказали, что с ним произойдет то же самое, и что его единственный шанс — сотрудничать, иначе он столкнется с неудовольствием рейхсфюрера СС.

Это наверняка означало бы KZ. Конечно, фон Грейс был убежден. Какой мужчина в их руках не оказался бы? Он отдал Полу все, что у него было. Поль завладел рядом документов, которые он провел дома, изучая несколько вечеров. А потом его убили.

— И документы были украдены.

'Да.'

— Вы что-нибудь знаете о том, что было в этих документах?

— Ни в каких подробностях. Сам я их никогда не видел. Я знаю только то, что он мне сказал. Он сказал, что они вне всяких сомнений доказали, что Шестая была в связке с организованной преступностью.

У пистолета Джесси Оуэнс хорошо стартовал, и к первым тридцати метрам он уверенно лидировал. Сидевшая рядом со мной надзирательница снова встала на ноги. Я подумал, что она ошиблась, назвав Оуэнса газелью. Глядя, как высокий, грациозный негр мчится вниз по дорожке, высмеивая сумасшедшие теории арийского превосходства, я подумал, что Оуэнс был не более чем Человеком, для которого другие мужчины были просто болезненным смущением. Бежать вот так было смыслом земли, и если когда-либо и существовала гонка господ, она, конечно, не собиралась исключать кого-то вроде Джесси Оуэнса. Его победа вызвала громкие аплодисменты немецкой толпы, и меня утешило то, что единственная гонка, о которой они кричали, была той, которую они только что видели. Возможно, подумал я, Германия все-таки не хотела идти на войну. Я посмотрел на ту часть стадиона, которая была зарезервирована для Гитлера и других высокопоставленных партийных чиновников, чтобы увидеть, присутствуют ли они, чтобы засвидетельствовать глубину народных настроений, демонстрируемых от имени чернокожего американца. А вот руководителей Третьего рейха по-прежнему не было видно.

Я поблагодарил Марлен за то, что она пришла, и ушел со стадиона. Пока ехали на такси на юг к озерам, я думал о бедном Герхарде фон Грейсе. Подобрано и напугано гестапо, но его отпустили и почти сразу же схватили, пытали и убили люди Рэда Дитера. Вот это я называю несчастливым.

Мы пересекли мост Ванзее и поехали вдоль побережья. Черная вывеска в начале пляжа гласила: «Евреев здесь нет», что побудило таксиста сделать замечание. — Это гребаный смех, а? Здесь нет евреев. Здесь никого нет.

Только не в такую погоду. Он издал насмешливый смех в свою пользу.

Напротив ресторана «Шведский павильон» несколько упоротых все еще лелеяли надежды на улучшение погоды. Таксист продолжал презирать их и немецкую погоду, сворачивая на Кобланк-штрассе, а затем на Линденштрассе. Я сказал ему остановиться на углу Хьюго-Фогельштрассе.

Это был тихий, ухоженный и зеленый пригород, состоящий из домов среднего и большого размера, с аккуратными лужайками перед домом и хорошо подстриженными живыми изгородями. Я заметил свою машину, припаркованную на тротуаре, но Инге не было видно. Я с тревогой огляделся в поисках ее, ожидая сдачи. Почувствовав, что что-то не так, мне удалось дать чаевые водителю, который в ответ спросил, хочу ли я, чтобы он подождал. Я покачал головой, а затем отступил назад, когда он с ревом помчался по дороге. Я пошел к своей машине, которая была припаркована примерно в тридцати метрах от дома Гаупт-Сндлера. Я проверил дверь. Она не была заперта, так что я сел внутри и немного подождал, надеясь, что она вернется. Я положил настольный дневник, который дала мне Марлен Сам, в перчаточный ящик, а затем пошарил под сиденьем в поисках пистолета, который хранил там. Положив его в карман пальто, я вышел из машины.

Адрес, который у меня был, был грязно-коричневым, двухэтажным, с обветшалым видом. С закрытых ставней облупилась краска, а в саду висела вывеска «Продается». Место выглядело так, как будто оно давно не было занято. Как раз то место, где можно спрятаться. Неровный газон окружал дом, а невысокая стена отделяла его от тротуара, на котором лицом вниз стоял ярко-синий «Адлер». Я перешагнул через стену и обогнул ее, осторожно перешагнув через ржавую газонокосилку и нырнув под дерево. Возле дальнего угла дома я достал «вальтер» и отодвинул затвор, чтобы зарядить патронник и взвести оружие.

Согнувшись почти вдвое, я прокрался под уровень окна к задней двери, которая была слегка приоткрыта. Откуда-то из бунгало доносились приглушенные голоса. Я толкнул дверь дулом пистолета, и мой взгляд упал на кровавый след на кухонном полу. Я тихо вошел внутрь, мой живот неловко провалился подо мной, как монета, упавшая в колодец, опасаясь, что Инге могла решить осмотреться самостоятельно и пострадать, или того хуже. Я глубоко вздохнул и прижал холодную сталь автомата к щеке. Холод пробежал по всему моему лицу, по затылку и в душу. Я наклонился перед кухонной дверью, чтобы посмотреть в замочную скважину. По ту сторону двери был пустой коридор без ковра и несколько закрытых дверей, я повернул ручку.

Голоса доносились из комнаты в передней части дома и были достаточно ясны, чтобы я мог опознать их как принадлежащие Гаупт-Сндлеру и Йешоннеку.

Через пару минут послышался и женский голос, и на мгновение я подумал, что это голос Инге, пока не услышал смех этой женщины. Теперь, когда мне больше не терпелось узнать, что стало с Инге, чем вернуть украденные бриллианты Шестой и получить награду, я решил, что пришло время противостоять им троим. Я слышал достаточно, чтобы показать, что они не ожидали никаких неприятностей, но когда я вошел в дверь, я выстрелил над их головами на случай, если они будут в настроении что-то попробовать.

— Оставайтесь на месте, — сказал я, чувствуя, что предупредил их заранее, и думая, что сейчас только дурак будет вытаскивать пистолет. Герт Йешоннек был именно таким дураком. В лучшие времена трудно поразить движущуюся цель, особенно стреляющую в ответ. Моя первая забота состояла в том, чтобы остановить его, и я не был особенно в том, как я это сделал. Как оказалось, я остановил его мертвым. Я мог бы и пожелать не бить его по голове, но мне не дали возможности. Успешно убив одного человека, я теперь должен был заботиться о другом, потому что к этому времени Гаупт-Сндлер уже был на мне и боролся за мое ружье. Когда мы упали на пол, он крикнул девушке, робко стоявшей у камина, чтобы она достала пистолет. Он имел в виду то, что выпало из руки Ешоннека, когда я вышиб ему мозги, но на мгновение девушка не поняла, за каким именно пистолетом ей следует хвататься, за моим или за тем, что лежит на полу. Она колебалась достаточно долго, чтобы ее любовник повторил свое слово, и в тот же миг я вырвался из его хватки и хлестнул вальтером по его лицу. Это был мощный удар слева, который был продолжением победного в матче теннисного удара, и он отбросил его, потеряв сознание, к стене. Я повернулся и увидел девушку, поднимающую пистолет Йешоннека. Было не до галантности, но и стрелять в нее тоже не хотелось. Вместо этого я ловко шагнул вперед и ударил ее по челюсти.

С пистолетом Йешоннека в кармане пальто я наклонился, чтобы взглянуть на него. Не нужно было быть гробовщиком, чтобы увидеть, что он мертв. Есть более аккуратные способы прочистить уши человеку, чем пуля калибра 9 мм. Я засунул сигарету в пересохший рот и сел за стол, ожидая, когда вернутся Гаупт-Сндлер и девушка. Я протянул дым сквозь стиснутые зубы, напрягая легкие и почти не выдыхая, за исключением небольших нервных затяжек. Мне казалось, что кто-то играет на гитаре моими внутренностями.

Комната была почти не обставлена, только потертый диван, стол и пара стульев. На столе, на квадрате войлока, лежало ожерелье Шестой. Я выбросил сигарету и потянул бриллианты к себе. Камни, стучащие друг о друга, как горсть шариков, казались мне холодными и тяжелыми в руке. Трудно было представить женщину в них: они выглядели так же удобно, как фляга со столовыми приборами. Рядом со столом стоял портфель. Я поднял его и заглянул внутрь.

Как я и ожидал, он был набит долларами и фунтами стерлингов, а также двумя фальшивыми паспортами на имена герра и фрау Рольф Тейхманлер, имена, которые я видел на авиабилетах в квартире гаупт-Сндлера. Это были хорошие подделки, но их было несложно достать, если вы знали кого-то в паспортном столе и были готовы заплатить большие расходы. Раньше я не думал об этом, но теперь мне казалось, что со всеми евреями, которые приезжали в Ешоннек, чтобы финансировать свои побеги из Германии, служба поддельных паспортов была бы логичным и очень прибыльным побочным занятием.

Девушка застонала и села. Сжав челюсть и тихо всхлипывая, она пошла на помощь Гаупт-Сндлеру, когда он сам перевернулся на бок. Она держала его за плечи, пока он вытирал окровавленный нос и рот. Я открыл ее новый паспорт. Я не знаю, можно ли было бы назвать ее, как это сделала Марлен Сам, красавицей, но определенно она была хороша собой, благовоспитанна, умна, совсем не дешевая тусовщица. я имел в виду, когда мне сказали, что она крупье.

— Простите, что пришлось ударить вас, фрау Тайхманлер, — сказал я. — Или Ханна, или Ева, или кто-то другой, кто вас сейчас зовет.

Она посмотрела на меня с таким отвращением, что у нее высохли глаза, да и у меня тоже. — Ты не такой умный, — сказала она. — Не понимаю, почему эти два идиота посчитали необходимым убрать вас с дороги.

— Прямо сейчас я должен был подумать, что это очевидно.

Гаупт-Сндлер сплюнул на пол и сказал: «И что теперь будет?»

Я пожал плечами. 'Это зависит от. Может быть, мы сможем придумать историю: преступление на почве страсти или что-то в этом роде. У меня есть друзья в "Алексе". Возможно, я смогу заключить с тобой сделку, но сначала ты должен мне помочь. Со мной работала женщина высокого роста, с каштановыми волосами, хорошо сложенная, в черном пальто. Теперь на кухонном полу немного крови, и я забеспокоился о ней, тем более, что она, кажется, пропала. Я не думаю, что вы могли бы что-нибудь знать об этом, не так ли?

Ева фыркнула от смеха. — Иди к черту, — сказал Гаупт-Сндлер.

— С другой стороны, — сказал я, решив их немного напугать. — Умышленное убийство — это преступление, караемое смертной казнью. Почти наверняка, когда речь идет о больших деньгах. Однажды я видел человека, обезглавленного в тюрьме на озере Плетцен. Гелпл, государственный палач, даже носит белые перчатки и фрак, чтобы выполнить свою работу. Довольно приятный штрих, не так ли?

— Опустите пистолет, если не возражаете, герр Гюнтер. Голос в дверях был терпеливым, но покровительственным, как бы обращаясь к непослушному ребенку. Но я сделал, как мне сказали. Я знал, что лучше не спорить с автоматом, и беглый взгляд на его лицо с боксерской перчаткой сказал мне, что он, не колеблясь, убьет меня, даже если я расскажу плохую шутку. Когда он вошел в комнату, за ним последовали двое других мужчин с зажигалками.

— Пошли, — сказал человек с автоматом. — На ноги, вы двое. Ева помогла Гаупт-Сндлеру встать. — И лицом к стене. Ты тоже, Гюнтер.

Обои были дешевые флоковые. На мой вкус слишком мрачно и мрачно. Я пристально смотрел на него несколько минут, пока ждал, пока меня обыщут.

— Если вы знаете, кто я, значит, вы знаете, что я частный сыщик. Эти двое разыскиваются за убийство.

Я не столько видел Индийскую резину, сколько слышал, как она летит по воздуху к моей голове. За долю секунды до того, как я упал на пол и потерял сознание, я сказал себе, что устал от нокаута.

Глава 16

Колокольчики и большой бас-барабан. Что это была за мелодия? Маленькая Анна из Тарау — та, кого я люблю? Нет, не столько мелодия, сколько трамвай номер 51 до станции Schonhauser Alice Depot. Звенел звонок, и машина тряслась, пока мы мчались по Шиллерштрассе, Панкову, Брайтштрассе. Гигантский олимпийский колокол на большой башне с часами звонит в честь открытия и закрытия Игр. Пистолет герра Стартера Миллера и кричащая толпа, когда Джо Луис подбежал ко мне, а затем поставил меня на палубу во второй раз за раунд. Четырехмоторный моноплан «Юнкерс» с ревом несется по ночному небу в сторону Кройдона, унося с собой мои запутавшиеся мозги. Я услышал, как сам сказал:

— Просто высади меня на озере Плётцен.

Моя голова пульсировала, как горячий доберман. Я попытался поднять его с пола машины и обнаружил, что мои руки скованы за спиной наручниками; но внезапная, сильная боль в голове заставила меня забыть обо всем, кроме того, что я больше не двигал головой. Сто тысяч ботфортов гусиным шагом шли вверх по Унтер-ден-Линден, а человек направил на них микрофон, чтобы уловить благоговение. вдохновляющий звук армии, хрустящей, как огромная великая лошадь. Воздушная тревога. Окопы врага обстреливаются для прикрытия наступления. Как раз когда мы перепрыгивали через вершину, большой взрыв взорвался прямо над нашими головами и сбил нас всех с ног. Сжавшись в воронке, полной испепеленных лягушек, засунув голову в рояль, в ушах звенело от ударов молоточков по струнам, я ждал, когда кончатся звуки боя, Грогги, я чувствовал, как меня вытаскивают из машины, а потом наполовину внесли, наполовину затащили в здание. Наручники сняли, меня посадили на стул и держали так, чтобы я не упал с него. Человек, пахнущий карболкой и одетый в форму, рылся в моих карманах. Когда он вывернул их подкладки наизнанку, я почувствовал, как воротник куртки прилип к моей шее, а когда я дотронулся до него, то обнаружил, что это кровь из того места, где меня порезали. После этого кто-то бросил быстрый взгляд на мою голову и сказал, что я в достаточной форме, чтобы ответить на несколько вопросов, хотя с тем же успехом он мог бы сказать, что я готов нанести удар. Мне принесли кофе и сигарету.

— Ты знаешь, где ты? Мне пришлось удержаться от того, чтобы не покачать головой, прежде чем пробормотать, что это не так.

— Вы в «К/нигс Вег Крипо Стелле» в Грюневальде. Я сделал глоток кофе и медленно кивнул.

— Я криминальный инспектор Хингсен, — сказал мужчина. — А это вахмейстер Венц.

Он мотнул головой на стоявшего рядом человека в форме, от которого пахло карболкой. — Может быть, вы расскажете нам, что случилось?

— Если бы твоя участь не ударила меня так сильно, мне было бы легче запомнить, — услышал я свой собственный хрип.

Инспектор взглянул на сержанта, который тупо пожал плечами. — Мы вас не били, — сказал он.

'Что это такое?'

— Я сказал, мы тебя не били.

Я осторожно коснулась затылка, а затем осмотрела засохшую кровь на кончиках пальцев. «Полагаю, я сделал это, когда расчесывал волосы, не так ли?»

— Вы расскажите нам, — сказал инспектор. Я услышал свой вздох.

'Что здесь происходит? Я не понимаю. Вы видели мое удостоверение личности, не так ли?

— Да, — сказал инспектор. — Слушай, почему бы тебе не начать с самого начала? Предположим, мы абсолютно ничего не знаем.

Я сопротивлялся довольно очевидному искушению и начал объяснять, как мог. — Я работаю над делом, — сказал я. «Гаупт-Сндлер и девушка разыскиваются за убийство».

— Подожди минутку, — сказал он. — Кто такой Гаупт-Сндлер?

Я почувствовал, что нахмурился, и изо всех сил постарался сосредоточиться. — Нет, теперь я вспомнил.

Теперь они называют себя тайхманлерами. У Гаупт-Сндлера и Евы было два новых паспорта, которые организовал Йешоннек.

Инспектор качнулся на каблуках. «Теперь мы куда-то движемся. Герт Йешоннек. Тело, которое мы нашли, верно? Он повернулся к своему сержанту, который достал мой Вальтер ППК на конце веревки из бумажного пакета.

— Это ваш пистолет, герр Гюнтер? — сказал сержант.

— Да, да, — устало сказал я. — Все в порядке, я убил его. Это была самооборона.

Он шел за своим пистолетом. Он был там, чтобы заключить сделку с гауптсендлером. Или Тейхмюллер, как он теперь себя называет. Я снова увидел, как инспектор и сержант обменялись взглядами. Я начинал волноваться.

— Расскажите нам об этом господине Тейхмюллере, — сказал сержант.

— Гаупт-Сндлер, — сердито поправил я его. — Он у вас есть, не так ли?

Инспектор поджал губы и покачал головой. — Девушка, Ева, что с ней? Он скрестил руки на груди и прямо посмотрел на меня.

— Теперь посмотри, Гюнтер. Не давай нам холодную капусту. Сосед сообщил, что слышал выстрел. Мы нашли вас без сознания, труп и два пистолета, каждый из которых был заряжен, и много иностранной валюты. Ни тайхманлеров, ни гауптсендлеров, ни Евы.

— Никаких бриллиантов? Он покачал головой.

Инспектор, толстый, сальный, усталого вида человек с набитыми табаком зубами, сел напротив меня и предложил мне еще одну сигарету. Он взял одну и зажег нас обоих молча. Когда он снова заговорил, его голос звучал почти дружелюбно.

— Раньше ты был быком, не так ли? Я болезненно кивнул. — Мне показалось, я узнал это имя. Насколько я помню, ты тоже был неплохим.

— Спасибо, — сказал я.

— Так что мне не нужно рассказывать вам обо всех людях, как это выглядит с моей стороны обвинительного заключения.

— Плохо, а?

«Хуже, чем плохо». Инспектор на мгновение покрутил сигарету между губами и вздрогнул, когда дым обжег ему глаза. — Хочешь, я назову тебя адвокатом?

«Спасибо, нет. Но пока вы в настроении оказать услугу бывшему быку, есть одна вещь, которую вы можете сделать. У меня есть ассистент, Инге Лоренц. Возможно, вы позвоните ей и сообщите, что меня держат. Он дал мне карандаш и бумагу, и я записал три телефонных номера. Инспектор показался мне порядочным парнем, и я хотел сообщить ему, что Инге пропала после того, как поехала на моей машине в Ванзее. Но это означало бы, что они обыскали мою машину и нашли дневник Марлен Сам, что, несомненно, уличало бы ее.

Может быть, Инге стало плохо и она где-то поймала такси, зная, что я буду рядом, чтобы забрать машину. Может быть.

«А как насчет друзей в полиции? Может быть, кто-нибудь в «Алексе».

— Бруно Шталекер, — сказал я. — Он может поручиться, что я добра к детям и бродячим собакам, но не более того.

'Очень жаль.' Я задумался. Практически единственное, что я мог сделать, это позвонить двум головорезам из гестапо, которые обыскали мой офис, и сообщить им то, что я узнал. Можно было поспорить, что они будут очень недовольны мной, и я предположил, что звонок им с такой же вероятностью принесет мне поездку в КЗ с полной оплатой, как и разрешение местному инспектору обвинить меня в убийстве Герта Йешоннека.

Я не азартный человек, но это были единственные карты, которые у меня были.

Криминалкомиссар Йост задумчиво потягивал трубку.

— Это интересная теория, — сказал он. Дитц перестал играть со своими усами достаточно долго, чтобы презрительно фыркнуть. Йост мгновение смотрел на своего инспектора, а потом на меня. — Но, как видите, мой коллега находит это несколько невероятным.

— Это мягко сказано, мулеуст, — пробормотал Дитц. С тех пор, как он напугал мою секретаршу и разбил мою последнюю хорошую бутылку, он, кажется, стал еще уродливее.

Йост был высоким аскетически выглядевшим мужчиной с выражением постоянно испуганного оленя и тощей шеей, торчавшей из-под воротника рубашки, как черепаха в арендованном панцире. Он позволил себе легкую, как бритва, улыбку. Он собирался очень твердо поставить своего подчиненного на место.

— Но тогда теория — не его сильная сторона, — сказал он. — Он человек действия, не так ли, Дитц? Дитц сердито посмотрел в ответ, и улыбка Комиссара стала чуть шире. Затем он снял очки и начал протирать их так, чтобы напомнить всем в комнате для допросов, что он считает свой интеллектуализм чем-то более высоким, чем просто физическая жизненная сила. Надев очки, он вынул трубку и зевнул, граничивший с изнеженностью.

— Это не значит, что в Сипо нет места людям действия. Но после того, как все сказано и сделано, именно мыслители должны принимать решения. Как вы думаете, почему страховая компания «Германия» не сочла нужным сообщить нам о существовании этого ожерелья? То, как он незаметно перешел к своему вопросу, почти застало меня врасплох.

— Возможно, их никто не спрашивал, — с надеждой сказал я. Наступило долгое молчание.

— Но это место было выпотрошено, — встревоженно сказал Дитц. «Обычно страховая компания сообщила бы нам об этом».

— А почему? Я сказал. «Претензии не было. Но на всякий случай меня оставили, на всякий случай.

-- Вы хотите сказать, что они знали, что в сейфе находится ценное ожерелье, -- сказал Йост, -- и тем не менее были готовы не платить за него; что они были готовы скрыть ценные доказательства?

— А вы не думали спросить их? — повторил я снова. — Ну же, джентльмены, мы говорим о бизнесменах, а не о Winter Relief. Почему они так торопятся избавиться от своих денег, что требуют от кого-то предъявить иск и забрать с рук несколько сотен тысяч рейхсмарок? И кому они должны платить?

— Ближайший родственник, конечно, — сказал Йост.

— Не зная, кто и на что имеет титул? Вряд ли, — сказал я. «В конце концов, в этом сейфе были и другие ценные вещи, которые не имели никакого отношения к семье Шестых, не так ли?» Йост выглядел пустым. — Нет, комиссар, я думаю, что ваши люди были слишком заняты заботой о бумагах, принадлежащих герру фон Грайсу, чтобы утруждать себя выяснением того, что еще могло быть в сейфе герра Пфарра.

Дитцу это не понравилось. — Не умничай с нами, мул-рот, — сказал он.

— Вы не в том положении, чтобы обвинять нас в некомпетентности. У нас достаточно, чтобы пинать вас до ближайшего КЗ.

Йост указал на меня мундштуком своей трубки. — По крайней мере в этом он прав, Гюнтер, — сказал он. «Какими бы ни были наши недостатки, вы человек с его шеей на плахе». Он пососал трубку, но она была пуста. Он начал заполнять его снова.

«Мы проверим вашу историю», — сказал он и приказал Дитцу позвонить в бюро «Люфтганзы» в Темпельхофе, чтобы узнать, есть ли билеты на вечерний рейс в Лондон на имя Тейчимиллера. Когда Дитц сказал, что да, Йост закурил трубку; между затяжками он сказал: «Ну что ж, Гюнтер, можешь идти». Дитц был вне себя, хотя этого и следовало ожидать; но даже инспектор станции Грюнвальд, похоже, был несколько озадачен решением комиссара.

Со своей стороны, я был ошеломлен таким неожиданным поворотом событий, как и любой из них. Пошатываясь, я поднялся на ноги, ожидая, когда Йост кивнет Дитцу, чтобы тот снова сбил меня с ног. Но он просто сидел, попыхивая трубкой и игнорируя меня. Я прошел через комнату к двери и повернул ручку. Выходя, я увидел, что Дитцу пришлось отвернуться, опасаясь, что он может потерять самообладание и опозориться перед своим начальником. Из немногих удовольствий, оставшихся мне в тот вечер, перспектива гнева Дитца была поистине сладкой.

Когда я выходил из участка, дежурный сержант сказал мне, что ни по одному из телефонных номеров, которые я ему дал, не было ответа.

На улице мое облегчение от того, что меня выпустили, быстро сменилось тревогой за Инге. Я устал и подумал, что мне, вероятно, нужно наложить несколько швов на голову, но когда я поймал такси, то поймал себя на том, что говорю водителю отвезти меня туда, где Инге припарковала мою машину в Ванзее.

В машине не было ничего, что указывало бы на ее местонахождение, а полицейская машина, припаркованная перед пляжным домиком Гауптандлера, развеяла всякую надежду, что я мог бы обыскать это место в поисках ее следов, всегда предполагая, что она вошла внутрь. . Все, что я мог сделать, это поездить вокруг Ванзее в надежде увидеть ее.

Моя квартира казалась особенно пустой, даже с включенным радио и светом. Я позвонил на квартиру Инге в Шарлоттенбурге, но ответа не получил. Я позвонил в контору, я даже позвонил Мюллеру на Моргенпост; но он так же мало знал об Инге Лоренц, кто ее друзья, есть ли у нее семья и где они живут, как, кажется, знал и я сам.

Я налил себе большую порцию бренди и выпил залпом, надеясь обезболить себя от нового вида дискомфорта, который я чувствовал глубоко внутри: беспокойства. Я вскипятил воды для ванны. К тому времени, когда он был готов, у меня был еще один большой, и я готовился к третьему. В ванне было достаточно жарко, чтобы вскипятить игуану, но, думая об Инге и о том, что могло случиться, я почти ничего не замечал.

Озабоченность сменилась недоумением, когда я попытался понять, почему Йост отпустил меня на основании допроса, который длился чуть больше часа. Никто не мог убедить меня, что он верит всему, что я ему говорил, несмотря на то, что он притворялся кем-то вроде криминалиста. Я знал его репутацию, и она не была репутацией современного Шерлока Холмса. Судя по тому, что я слышал о нем, у Йоста было воображение кастрированной телеги. Это шло вразрез со всем, во что он верил, — освободить меня из-за такой бессистемной перепроверки, как телефонный звонок в стойку «Люфтганзы» в Темпельхофе.

Я вытерся и лег спать. Некоторое время я лежал без сна, роясь в неудобных ящиках полуразрушенного кабинета своей головы, надеясь, что смогу найти что-нибудь, что прояснило бы мне вещи. Не нашел и не думал, что найду. Но если бы Инге лежала рядом со мной, я мог бы сказать ей, что, по моим предположениям, я свободен, потому что у Йоста было начальство, которое хотело получить документы фон Грейса любой ценой, даже если для этого нужно было использовать для этого подозреваемого в двойном убийстве.

Я бы тоже сказал ей, что люблю ее.

Глава 17

Я проснулся, чувствуя себя более пустым, чем выдолбленное каноэ, и разочарованным тем, что у меня не было сильного похмелья, чтобы занять свой день.

'Как тебе это?' Я бормотал себе под нос, стоя у своей кровати, и сжимал череп в поисках головной боли. «Я высасываю эту дрянь, как дыру в земле, и у меня даже нет приличного кота».

На кухне я заварил себе кофе, который можно было есть ножом и вилкой, а потом умылся. Я плохо побрился; налившись одеколоном, я чуть не потерял сознание.

Ответа из квартиры Инге по-прежнему не было. Проклиная себя и свою так называемую специальность по поиску пропавших без вести, я позвонила Бруно в «Алекс» и попросила его узнать, не арестовало ли ее гестапо. Это казалось наиболее логичным объяснением. Когда в стае пропал ягненок, не нужно идти охотиться на тигра, если ты живешь на одной горе с волчьей стаей. Бруно пообещал поспрашивать, но я знал, что может потребоваться несколько дней, чтобы что-то выяснить.

Тем не менее остаток утра я слонялся по квартире в надежде, что Бруно или сама Инге позвонят. Я много разглядывал стены и потолок и даже снова вспомнил о деле Пфарра. К обеду я был в настроении начать задавать больше вопросов. Не понадобилось, чтобы на меня обрушилась кирпичная стена, чтобы понять, что есть один человек, который может дать ответы на многие вопросы.

На этот раз огромные кованые ворота в собственность Шестой были заперты. Длинная цепь была обернута и заперта вокруг центральных прутьев; а маленькая табличка «Не входить» была заменена табличкой, которая гласила: «Вход запрещен». Никаких нарушителей». Как будто Шестой вдруг стал больше нервничать из-за собственной безопасности. Я припарковался вплотную к стене и, сунув пистолет из прикроватного ящика в карман, вышел из машины и забрался на крышу. До вершины стены было легко дотянуться, и я подтянулся, чтобы сесть верхом на парапет. По вязу было легко спуститься на уровень земли.

Насколько я мог вспомнить, рычания почти не было, и я почти не слышал звука собачьих лап, когда они галопировали по опавшим листьям. В последнюю секунду я услышал тяжелое, судорожное дыхание, от которого волосы на затылке встали дыбом. Когда я выстрелил, собака уже вцепилась мне в горло. Выстрел прозвучал тихо под деревьями, почти слишком тихо, чтобы убить что-то столь свирепое, как доберман. Как только он упал замертво у моих ног, ветер уже уносил шум прочь, причем в противоположную от дома сторону. Я выдохнул, бессознательно затаив дыхание во время выстрела, и с бьющимся сердцем, как вилка в миске с яичным белком, я инстинктивно обернулся, вспомнив, что это была не одна, а две собаки. На секунду или две шелест листьев на деревьях над головой замаскировал низкое рычание другого. Собака неуверенно двинулась вперед, появившись на поляне между деревьями и держась от меня на расстоянии. Я отступил назад, пока он медленно приближался к своему мертвому брату, и когда он наклонил голову, чтобы понюхать открытую рану другого, я снова поднял пистолет. При внезапном порыве ветра я выстрелил. Собака взвизгнула, когда пуля сбила ее с ног. Секунду или две он продолжал дышать, а потом замер.

Спрятав пистолет в карман, я скрылся за деревьями и пошел по длинному склону в направлении дома. Где-то кричал павлин, и я чуть было не выстрелил и в него, если бы ему не повезло, и я бы на него наткнулся. Я очень сильно думал об убийстве. Довольно часто в убийствах убийца готовится к главному событию, избавляясь по пути от нескольких невинных жертв, таких как домашние животные.

Обнаружение связано с созданием цепей, производством звеньев: с Паулем Пфарром, фон Грайсом, Боком, Мучманном, Редом Дитером Хелфферихом и Германом Сиксом у меня был кусок чего-то достаточно прочного, чтобы на него можно было опереться. Пауль Пфарр, Ева, Гауптхандлер и Йешоннек были ниже ростом и совсем другими.

Не то чтобы я собирался убить Шестую. Просто если мне не удалось получить несколько прямых ответов, то я не исключал такой возможности. Итак, с некоторым смущением, когда эти мысли проносились у меня в голове, я наткнулся на самого миллионера, который стоял под большой елью, курил сигару и тихонько напевал.

— А, это ты, — сказал он, совершенно невозмутимый, увидев, как я появился на его территории с пистолетом в руке. — Я думал, это садовник. Полагаю, вам понадобятся деньги.

Какое-то мгновение я не знал, что ему сказать. Тогда я сказал: «Я стрелял в собак». Я положил пистолет обратно в карман.

— А ты? Да, мне показалось, что я слышал пару выстрелов. Если он и чувствовал какой-то страх или раздражение по поводу этой информации, то не показывал этого.

— Ты лучше подойди к дому, — сказал он и начал медленно идти к дому, а я шел немного позади.

Когда мы приблизились к дому, я увидел синий BMW Лизы Рюдель, припаркованный снаружи, и подумал, увижу ли я ее. Но именно наличие на лужайке большого шатра побудило меня прервать молчание между нами.

— Планируете вечеринку?

— Э-э, да, вечеринка. У моей жены день рождения. Всего несколько друзей, знаете ли.

— Так скоро после похорон? Мой тон был горьким, и я увидел, что Шестая тоже это заметила. Пока он шел, он сначала искал объяснение в небе, а затем в земле.

-- Ну, я не... -- начал он. А потом: «Нельзя, нельзя бесконечно оплакивать свою утрату. Жизнь должна продолжаться.' Немного восстановив самообладание, он добавил: «Я подумал, что было бы несправедливо по отношению к моей жене отменить свои планы. И, конечно же, у нас обоих есть положение в обществе.

— Мы не должны забывать об этом, не так ли? Я сказал. Подведя нас к входной двери, он ничего не сказал, и я подумал, не собирается ли он звать на помощь. Он толкнул ее, и мы вошли в холл.

— Сегодня без дворецкого? Я заметил.

— У него выходной, — сказал Шестой, едва осмеливаясь перехватить мой взгляд. — Но есть служанка, если вы хотите что-нибудь освежить. Вы, должно быть, совсем разгорячились после своего небольшого волнения.

'Который из?' Я сказал. «Благодаря вам у меня было несколько небольших волнений».

Он тонко улыбнулся. — Я имею в виду собак.

— О да, собаки. Да, я довольно теплый, как это бывает. Это были большие собаки. Но я настоящий стрелок, хотя сам так говорю. Мы вошли в библиотеку.

«Мне нравится стрелять в себя. Но только для спорта. Я не думаю, что когда-либо стрелял во что-то большее, чем фазан.

— Вчера я застрелил человека, — сказал я. «Это мой второй за столько же недель. С тех пор, как я начал работать на вас, герр Сикс, вы знаете, это вошло у меня в привычку. Он неловко стоял передо мной, сцепив руки за шеей. Он откашлялся и бросил окурок в холодный камин. Когда он наконец заговорил, в его голосе звучало смущение, как будто он собирался уволить старого и верного слугу, пойманного на краже.

— Знаешь, я рад, что ты пришла, — сказал он. — Так получилось, что сегодня днем я собирался поговорить с Шеммом, моим адвокатом, и договориться о том, чтобы вы заплатили. Но раз уж вы здесь, я могу выписать вам чек. С этими словами он подошел к своему столу с такой готовностью, что я подумал, что у него в ящике может быть пистолет.

— Я бы предпочел наличные, если вы не возражаете. Он взглянул на мое лицо, а затем на мою руку, держащую приклад автомата в кармане куртки.

— Да, конечно. Ящик остался закрытым. Он сел на стул и отвернул угол ковра, чтобы открыть небольшой сейф, утопленный в полу.

«Вот это удобный маленький орех. В эти дни нельзя быть слишком осторожным, — сказал я, наслаждаясь собственной бестактностью. — Вы даже не можете доверять банкам, не так ли? Я невинно посмотрел через стол. — Огнеупорный, да? Глаза Шестой сузились.

— Вы меня простите, но я, кажется, потерял чувство юмора. Он открыл сейф и достал несколько пачек банкнот. — Кажется, мы сказали пять процентов. 40 000 закроют наш счет?»

— Можешь попробовать, — сказал я, когда он положил восемь пакетов на стол. Затем он закрыл сейф, откатил ковер и пододвинул ко мне деньги.

— Боюсь, их все сотни.

Я взял один из сверток и разорвал бумажную обертку. — Лишь бы на них была фотография герра Либиха, — сказал я.

Тонко улыбаясь, Шестая встала. — Я не думаю, что нам когда-нибудь еще придется встречаться, герр Гюнтер.

— Ты ничего не забыл?

Он начал выглядеть нетерпеливым. — Я так не думаю, — раздраженно сказал он.

— О, но я уверен, что да. Я сунул сигарету в рот и чиркнул спичкой.

Наклонив голову к пламени, я сделал пару быстрых затяжек и бросил спичку в пепельницу. 'Ожерелье.' Шестая молчала. — Но тогда ты уже получил его обратно, не так ли? Я сказал. — Или, по крайней мере, ты знаешь, где он и у кого он.

Нос его сморщился от отвращения, как будто он почувствовал неприятный запах. — Вы не будете утомительны по этому поводу, герр Гюнтер? Надеюсь, что нет.

— А что с этими бумагами? Доказательства вашей причастности к организованной преступности, которые фон Грейс передал вашему зятю. Или вы воображаете, что Рыжий Дитер и его сообщники собираются уговорить тейхманлеров сказать им, где они находятся? Это оно?'

«Я никогда не слышал о Красном Дитере или»

— Конечно, Шестая. Он мошенник, как и ты. Во время забастовок сталелитейщиков он был гангстером, которому вы платили, чтобы запугивать ваших рабочих».

Шестой засмеялся и закурил сигару. — Бандит, — сказал он. — В самом деле, герр Гюнтер, ваше воображение разыгралось вместе с вами. А теперь, если вы не возражаете, вам очень хорошо заплатили, так что, если вы не против уйти, я был бы очень признателен. Я очень занятой человек, и у меня много дел».

«Думаю, без помощника все сложно. Что, если бы я сказал вам, что человек, называющий себя Тейхмюллером, из которого головорезы Рэда, вероятно, прямо сейчас выбивают дерьмо, на самом деле ваш личный секретарь, Ялмар Гаупт-Сндлер?

— Это смешно, — сказал он. — Ялмар навещает друзей во Франкфурте.

Я пожал плечами. — Несложно заставить ребят Рэда спросить Тейхмюллера, как его настоящее имя. Возможно, он уже сказал им; но с другой стороны, в его новом паспорте значится Тейхмюллер, так что их можно простить за то, что они ему не поверили. Он купил его у того же человека, которому планировал продать бриллианты. Один для него и один для девушки.

Шестой усмехнулся надо мной. — А у этой девушки тоже есть настоящее имя? он сказал.

'О, да. Ее зовут Ханна Рёдл, хотя ваш зять предпочитал называть ее Евой. Они были любовниками, по крайней мере, до того, как она его убила.

'Это ложь. У Пола никогда не было любовницы. Он был предан моей Грете.

— Перестань, Шестая. Что вы сделали с ними, что заставило его отвернуться от нее?

Это заставило его ненавидеть вас настолько, что он захотел посадить вас за решетку?

— Повторяю, они были преданы друг другу.

— Я допускаю, что они могли примириться друг с другом незадолго до того, как были убиты, когда выяснилось, что ваша дочь беременна. Шестая рассмеялась. — И вот любовница Пола решила вернуть себе свою.

— Вот вы действительно смешны, — сказал он. — Вы называете себя детективом и не знаете, что моя дочь физически неспособна иметь детей.

Я почувствовал свою челюсть. 'Вы уверены, что?'

— Боже мой, мужик, ты думаешь, я что-то забыл? Конечно, я уверен.

Я обошел стол Шестой и посмотрел на разложенные там фотографии. Я поднял одну из них и мрачно уставился на женщину на картинке. Я сразу ее узнал. Это была женщина из пляжного домика в Ванзее; женщина, которую я ударил; женщина, которую я принял за Еву, а теперь называла себя фрау Тейхмюллер; женщина, которая, по всей вероятности, убила своего мужа и его любовницу: это была единственная дочь Шестой, Грета. Как детектив, вы должны ожидать ошибок; но это не что иное, как унизительно, столкнуться лицом к лицу с доказательством собственной глупости; и это тем более раздражает, когда вы обнаруживаете, что улики все это время смотрели вам прямо в глаза.

«Герр Шестая, я знаю, это прозвучит безумно, но теперь я верю, что по крайней мере до вчерашнего дня ваша дочь была жива и готовилась лететь в Лондон с вашим личным секретарем».

Лицо Шестой потемнело, и на мгновение я подумал, что он собирается напасть на меня. — Какого черта ты сейчас болтаешь, чертов дурак? — взревел он. — Что значит живой? Моя дочь мертва и похоронена.

— Я полагаю, что она, должно быть, неожиданно пришла домой и застала Пола в постели с его щеткой, оба пьяные, как коты. Грета застрелила их обоих, а затем, осознав, что она сделала, позвонила единственному человеку, к которому, как она чувствовала, могла обратиться, — гауптсендлеру. Он был влюблен в нее. Он сделал бы для нее все, что угодно, в том числе помог ей избежать наказания за убийство».

Шесть тяжело сел. Он был бледен и дрожал. — Не верю, — сказал он.

Но было ясно, что он находит мое объяснение слишком правдоподобным.

— Я полагаю, это была его идея — сжечь тела, чтобы все выглядело так, будто это ваша дочь умерла в постели с мужем, а не его любовница. Он взял обручальное кольцо Греты и надел его на палец другой женщины. Затем ему пришла в голову блестящая идея вытащить бриллианты из сейфа и сделать это похожим на кражу со взломом. Вот почему он оставил дверь открытой. Бриллианты должны были где-то закрепить свою новую жизнь. Новые жизни и новые личности. Но чего не знал Гаупт-Сндлер, так это того, что кто-то уже был в сейфе в тот вечер и изъял некоторые документы, компрометирующие вас. Этот парень был настоящим экспертом, головоломкой, недавно вышедшим из тюрьмы. Тоже аккуратный работник. Не из тех, кто использует взрывчатку или делает что-то неопрятное, например, оставляет дверь сейфа открытой. Как бы они ни были пьяны, готов поспорить, что Пол и Ева даже не слышали его. Один из парней Рэда, конечно. Рыжий раньше реализовывал все твои изворотливые маленькие махинации, не так ли? Хотя эти документы были у человека Геринга фон Грейса, дела обстояли просто неудобно. Премьер-министр – прагматик. Он мог бы использовать доказательства ваших предыдущих преступлений, чтобы убедиться, что вы были ему полезны, и заставить вас следовать экономической линии партии.

Но когда Пол и Черные Ангелы завладели ими, стало совсем не по себе. Вы знали, что Пол хотел уничтожить вас. Загнали в угол, нужно было что-то делать. Так что, как обычно, ты поручил Рыжему Дитеру позаботиться об этом.

— Но позже, когда Пол и девушка погибли, а из сейфа исчезли бриллианты, тебе показалось, что человек Рыжего был жаден и взял больше, чем должен был. Небезосновательно вы пришли к выводу, что это он убил вашу дочь, и поэтому велели Рэду все исправить. Рэду удалось убить одного из двух грабителей, человека, который водил машину; но он упустил другого, того, кто открыл сейф, у которого, стало быть, остались бумаги и, как вы предположили, бриллианты. Вот тут-то и вмешался я. Потому что вы не могли быть уверены, что это не сам Рэд обманул вас, и поэтому вы, вероятно, не рассказали ему о бриллиантах, как не рассказали полиции. '

Шестой вынул из уголка рта окурившуюся сигару и положил ее, не выкуренную, на пепельницу. Он начал выглядеть очень старым.

— Я должен передать его вам, — сказал я. — Твое рассуждение было идеальным: найди человека с бриллиантами, и ты найдешь человека с документами. А когда вы узнали, что Хельфферих не издевался над вами, вы посадили его мне на хвост. Я привел его к человеку с бриллиантами и, как вы думали, с документами тоже. В этот самый момент ваши партнеры по немецкой силе, вероятно, пытаются убедить герра и фрау Тайхмюллер сообщить им, где находится Мучманн. Это человек, у которого действительно есть документы. И, естественно, они не будут знать, о чем, черт возьми, он говорит.

Красному это не понравится. Он не очень терпеливый человек, и я уверен, что мне не нужно напоминать вам всем, что это значит.

Стальной магнат уставился в пространство, словно не слышал ни слова из того, что я сказал.

Я схватился за лацканы его пиджака, поднял его на ноги и сильно ударил.

— Ты слышал, что я сказал? У этих убийц, у этих мучителей твоя дочь. Его рот отвис, как пустой мешок для придурков. Я ударил его снова.

— Мы должны остановить их.

— Так где он их взял? Я отпустил его и оттолкнул от себя.

— На реке, — сказал он. «Гросс-Цуг, недалеко от Шмеклеца».

Я поднял трубку. — Какой номер?

Шестая выругалась. — Это не по телефону, — выдохнул он. — О Господи, что мы будем делать?

— Нам придется пойти туда, — сказал я. — Мы могли бы доехать туда, но на лодке было бы быстрее.

Шестая прыгнула вокруг стола. — У меня есть шлепанцы на причале поблизости. Мы можем доехать туда за пять минут.

Остановившись только для того, чтобы забрать ключи от лодки и канистру бензина, мы взяли БМВ и поехали к берегу озера. Вода была более оживленной, чем в предыдущий день.

Сильный бриз способствовал появлению большого количества небольших яхт, и их белые паруса покрывали поверхность воды, как крылья сотен мотыльков.

Я помог Шестой снять с лодки зеленый брезент и залил бензин в бак, пока он подключал аккумулятор и запускал двигатель. Туфелька с ревом ожила в третий раз, и пятиметровый корпус из полированного дерева натянулся на швартовных канатах, стремясь оказаться вверх по течению. Я бросил Шестому первую леску и, развязав вторую, быстро вошел в лодку рядом с ним.

Затем он вывернул руль в сторону, надавил на рычаг газа, и мы рванулись вперед.

Это была мощная лодка и самая быстрая из всех, какие могла иметь даже речная полиция. Мы мчались вверх по Гавелу в направлении Шпандау, Шестая мрачно держалась за белый руль, не обращая внимания на то, какой эффект огромный кильватер от туфельки оказывает на другое водное судно. Он ударялся о корпуса лодок, пришвартованных под деревьями или рядом с маленькими причалами, вынуждая их разгневанных владельцев выходить на палубу, чтобы потрясти кулаками и издать крики, которые терялись в шуме большого двигателя туфельки. Мы пошли на восток к Шпрее.

— Я надеюсь, что мы не опоздали, — крикнул Шестой. Он полностью восстановил прежнюю силу и решительно смотрел перед собой, человек действия, и лишь легкая хмурость на лице указывала на его тревогу.

— Обычно я прекрасно разбираюсь в характерах людей, — сказал он как бы в порядке пояснения, — но если вас это утешит, герр Гюнтер, боюсь, я сильно недооценил вас. Я не ожидал, что ты будешь столь упорно любознательным. Честно говоря, я думал, что ты будешь делать именно то, что тебе говорят. Но тогда вы не из тех людей, которые любят, когда им говорят, что делать, не так ли?

«Когда вы заставляете кошку ловить мышей на вашей кухне, вы не можете ожидать, что она будет игнорировать крыс в подвале».

— Наверное, нет, — сказал он.

Мы продолжили путь на восток, вверх по реке, мимо Тиргартена и Музейного острова. К тому времени, как мы повернули на юг, в сторону Трептов-парка и Копеника, я спросил его, какая злоба затаилась на него у его зятя. К моему удивлению, он не выказал нежелания отвечать на мой вопрос; он не изменил и возмущенной, розово-красной точки зрения, которая характеризовала все его прежние замечания относительно членов его семьи, живых и мертвых.

— Как бы хорошо вы ни были осведомлены о моих личных делах, герр Гюнтер, вам, вероятно, не нужно напоминать, что Лиза — моя вторая жена. Я женился на своей первой жене, Лизе, в 1910 году, а в следующем году она забеременела.

К сожалению, дела пошли плохо, и наш ребенок родился мертвым. Мало того, у нее не было возможности родить еще одного ребенка. В той же больнице находилась незамужняя девушка, родившая примерно в то же время здорового ребенка.

У нее не было возможности присматривать за ним, поэтому мы с женой уговорили ее позволить нам усыновить ее дочь. Это была Грета. Мы никогда не говорили ей, что ее усыновили, пока моя жена была жива. Но после ее смерти Грета узнала правду и попыталась найти свою настоящую мать.

«К этому времени Грета, конечно, уже вышла замуж за Поля и была ему предана. Со своей стороны, Пол никогда не был достоин ее. Я подозреваю, что он больше заботился о моей фамилии и деньгах, чем о моей дочери. Но всем остальным они, должно быть, казались совершенно счастливой парой.

— Что ж, все изменилось за одну ночь, когда Грета наконец нашла свою настоящую мать. Женщина была цыганкой из Вены, работавшей в биркеллере на Потсдамской площади. Если для Греты это было шоком, то для этого маленького дерьма Пола это был конец света. Нечто, называемое расовой нечистотой, что бы это ни означало, цыгане ставят евреев на второе место по непопулярности. Пол обвинил меня в том, что я не сообщил об этом Грете раньше. Но когда я впервые увидел ее, я увидел не цыганского ребенка, а красивого здорового ребенка и молодую мать, которая так же, как мы с Лизой, хотела, чтобы мы удочерили ее и дали ей самое лучшее в жизни. Не то чтобы это имело значение, если бы она была дочерью раввина. Мы бы все равно взяли ее. Ну, вы помните, как это было тогда, герр Гюнтер. Люди не делали различий, как в наши дни. Мы все были просто немцами. Конечно, Павел так не считал. Все, о чем он мог думать, это угроза, которую Грета теперь представляла для его карьеры в СС и партии». Он горько рассмеялся.

Мы приехали в Грннау, дом клуба берлинской регаты. На большом озере по ту сторону деревьев была намечена 2000-метровая олимпийская гребная трасса.

Сквозь шум мотора туфельки можно было услышать звук духового оркестра и громкоговорящую систему, описывающую события дня.

«С ним не было никаких рассуждений. Естественно, я разозлился на него и обзывал его и его любимого фюрера всевозможными именами. После этого мы были врагами. Я ничего не мог сделать для Греты. Я видел, как его ненависть разбивает ей сердце. Я убеждал ее уйти от него, но она не хотела. Она отказывалась верить, что он не научится любить ее снова. И поэтому она осталась с ним.

— А между тем он намеревался погубить тебя, своего тестя.

— Верно, — сказал Шестой. «В то время как он все время сидел в уютном доме, который предоставили им мои деньги. Если Грета действительно убила его, как вы говорите, значит, он это сделал. Если бы она этого не сделала, у меня, возможно, возникло бы искушение устроить это самой.

— Как он собирался тебя прикончить? Я спросил. — Какие улики были настолько компрометирующими вас?

Туфля доехала до перекрестка улиц Лонгер-Зе и Седдинзее. Шестая сбавил обороты и направил лодку на юг, в сторону холмистого полуострова, который назывался Шмеклевцем.

— Очевидно, ваше любопытство не знает границ, герр Гюнтер. Но мне жаль вас разочаровывать. Я приветствую вашу помощь, но не вижу причин, почему я должен отвечать на все ваши вопросы.

Я пожал плечами. — Думаю, сейчас это не имеет большого значения, — сказал я.

Grosse Zug был постоялым двором на одном из двух островов между болотами Копеник и Шмеклевиц. Менее пары сотен метров в длину и не более пятидесяти в ширину остров был плотно засажен высокими соснами. У самой кромки воды было больше табличек с надписями «Частный вход» и «Вход запрещен», чем на двери гримерки танцора с фанатами.

'Что это за место?'

— Это летняя штаб-квартира немецкого кольца Силы. Они используют его для своих более секретных встреч. Вы, конечно, понимаете, почему. Это так не по пути.

Он начал водить лодку вокруг острова в поисках места, где можно было бы пришвартоваться. На противоположной стороне мы нашли небольшой причал, к которому было привязано несколько лодок. На коротком травянистом склоне виднелась группа аккуратно выкрашенных эллингов, а за ними — гостиница «Гросс-Цуг». Я подобрал кусок веревки и спрыгнул с туфельки на пристань. Шестая заглушила двигатель.

«Нам лучше быть осторожными, когда мы подходим к этому месту», — сказал он, присоединяясь ко мне на пристани и привязывая переднюю часть лодки. «Некоторые из этих парней склонны сначала стрелять, а потом задавать вопросы».

— Я знаю, что они чувствуют, — сказал я.

Мы сошли с пристани и поднялись по склону к эллингу. Кроме других лодок, ничто не указывало на то, что на островке есть кто-то еще. Но ближе к эллингам из-за перевернутой лодки вынырнули двое вооруженных мужчин. Выражения их лиц были достаточно хладнокровны, чтобы выдержать мое заявление о том, что я несу бубонную чуму. Это такая уверенность, которую может дать только обрез.

— Достаточно далеко, — сказал тот, что повыше. «Это частная собственность. Кто ты и что здесь делаешь? Он не поднимал пистолет с предплечья, где он баюкался, как спящий младенец, но тогда ему не нужно было поднимать его слишком далеко, чтобы произвести выстрел. Шестая дала пояснения.

«Очень важно, чтобы я увидел Рэда». Говоря, он ударил кулаком по ладони. Я подумал, что из-за этого он выглядел довольно мелодраматично. — Меня зовут Герман Сикс. Уверяю вас, джентльмены, он захочет меня видеть. Но, пожалуйста, поторопитесь.

Они стояли там, шаркая ногами в нерешительности. «Босс всегда сообщает нам, ждет ли он кого-нибудь. И он ничего не сказал о вас двоих.

— Несмотря на это, вы можете быть уверены, что если он узнает, что вы нам отказали, ему придется адски расплачиваться.

Шотган посмотрел на своего напарника, который кивнул и пошел к гостинице. Он сказал: «Мы подождем здесь, пока проверим».

Нервно заламывая руки, Шестая крикнула ему вслед: «Пожалуйста, поторопитесь. Это вопрос жизни или смерти.

Шотган ухмыльнулся. Я предположил, что он привык к вопросам жизни и смерти, когда дело касалось его босса. Шестой достал сигарету и нервно сунул ее в рот. Он снова выхватил его, не зажигая.

— Пожалуйста, — сказал он Дробовику. — Вы держите на острове парочку, мужчину и женщину? '

— Тайхманлеры, — сказал я.

Ухмылка Дробовика исчезла под пантоминой немого. — Я ничего не знаю, — глухо сказал он.

Мы с тревогой смотрели на гостиницу. Это было двухэтажное здание, выкрашенное в белый цвет, с аккуратными черными ставнями, подоконником, полным герани, и высокой мансардной крышей. Пока мы смотрели, из трубы начал идти дым, и когда дверь, наконец, открылась, я почти ожидал, что выйдет пожилая женщина с подносом имбирных пряников. Штурман дробовика поманил нас вперед.

Мы двинулись шеренгой индейцев через дверь, а Шотган шел сзади. Два коренастых ствола вызывали у меня зуд в затылке: если вы когда-нибудь видели, как кто-то стрелял из обреза с близкого расстояния, вы бы знали, почему. Там был небольшой коридор с парой вешалок для шляп, только никто не удосужился проверить его шляпу. Дальше была маленькая комната, где кто-то играл на пианино, как будто у него не хватало пары пальцев. В дальнем конце стоял круглый бар и несколько табуретов. За ним было много спортивных трофеев, и мне было интересно, кто их выиграл и почему. Возможно, «Наибольшее количество убийств за один год» или «Самый чистый нокаут индийской резиной» Я сам был номинантом на эту награду, если бы смог найти его. Но, вероятно, они купили их только для того, чтобы место больше походил на то, что должно было быть штаб-квартирой благотворительной ассоциации бывших заключенных.

Напарник Дробовика хмыкнул. — Сюда, — сказал он и повел нас к двери рядом с баром.

За дверью комната была похожа на кабинет. Медная лампа свисала с одной из балок на потолке. В углу у окна стоял длинный шезлонг из орехового дерева, а рядом с ним большая бронзовая фигура обнаженной девушки, такая, как будто модель попала в аварию с циркулярной пилой. На стенах, обшитых панелями, было больше искусства, но такое, какое обычно можно найти только на страницах учебников для акушерок.

Рыжий Дитер, в черной рубашке с закатанными рукавами и без воротника, встал с зеленого кожаного дивана и бросил сигарету в огонь. Взглянув сначала на Шестую, а затем на меня, он выглядел неуверенным в том, должен ли он выглядеть приветливым или обеспокоенным. У него не было времени сделать выбор. Шестая шагнула вперед и схватила его за горло.

— Ради бога, что вы с ней сделали? Из угла комнаты мне на помощь подошел еще один человек, и каждый из нас, взяв старика за руку, оттащил его.

— Постой, постой, — закричал Рыжий. Он поправил пиджак и попытался совладать со своим естественным негодованием. Затем он огляделся, словно проверяя, не пострадало ли его достоинство.

Шестая продолжала кричать. — Дочь моя, что ты сделала с моей дочерью?

Гангстер нахмурился и вопросительно посмотрел на меня. — О чем он, черт возьми, говорит?

— Два человека, которых ваши мальчики вчера похитили из пляжного домика, — настойчиво сказал я. — Что ты с ними сделал? Послушайте, сейчас не до объяснений, но девушка — его дочь.

Он выглядел недоверчиво. — Ты имеешь в виду, что она все-таки не умерла? он сказал.

— Давай, мужик, — сказал я.

Рыжий выругался, его лицо потемнело, как угасающий газовый свет, а губы дрожали, как будто он только что прожевал битое стекло. Тонкая голубая жилка выступала на его квадратном лбу, как ветка плюща на кирпичной стене. Он указал на Шестую.

— Держите его здесь, — прорычал он. Рыжий пробирался сквозь мужчин снаружи, как разъяренный борец. — Если это один из твоих трюков, Гюнтер, я лично вырежу тебе гребаный нос.

— Я не настолько глуп. Но случилось так, что есть одна вещь, которая меня озадачивает.

У входной двери Ред остановился и посмотрел на меня. Его лицо было цвета крови, почти багрового от ярости. 'И что это?'

«Со мной работала девушка. Имя Инге Лоренц. Она исчезла с территории пляжного домика в Ванзее незадолго до того, как ваши ребята ударили меня по голове.

— Так почему спрашиваешь меня?

— Вы уже похитили двух человек, так что третьего по пути может быть не слишком много для вашей совести.

Ред чуть не плюнул мне в лицо. — Тогда что за чертова совесть? сказал он, и продолжил через дверь.

Выйдя из гостиницы, я поспешил за ним по направлению к одному из эллингов. Вышел мужчина, застегивая ширинки. Неверно истолковав целеустремленный шаг своего босса, он усмехнулся.

— Вы пришли, чтобы подарить и ей, босс?

Рэд поравнялся с мужчиной, секунду смотрел на него безучастно, а затем сильно ударил его кулаком в живот. — Закрой свой дурацкий рот, — прорычал он и выбил дверь эллинга. Я переступил через задыхающееся тело мужчины и последовал за ним внутрь.

Я увидел длинную стойку, на которой лежало несколько восьмивесельных лодок, а к ней был привязан раздетый по пояс человек. Его голова свесилась вниз, а на шее и плечах были многочисленные ожоги. Я догадался, что это был гаупт-Сндлер, хотя, подойдя поближе, я увидел, что его лицо было так сильно изувечено, что его невозможно было узнать. Двое мужчин стояли сложа руки, не обращая внимания на своего пленника.

Они оба курили сигареты, и у одного из них был набор кастетов.

— Где эта чертова девчонка? — закричал Рыжий. Один из мучителей Гауптандлера ткнул его большим пальцем в плечо.

— По соседству, с моим братом.

— Привет, босс, — сказал другой мужчина. — Это пальто по-прежнему не разговаривает. Вы хотите, чтобы мы поработали над ним еще немного?

— Оставьте беднягу в покое, — прорычал он. — Он ничего не знает.

В соседнем эллинге было почти темно, и нашим глазам потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к полумраку.

«Франц. Где ты, черт возьми? Мы услышали тихий стон и шлепки плоти о плоть. Потом мы увидели их: огромную фигуру мужчины в штанах на лодыжках, склонившуюся над безмолвным и обнаженным телом дочери Германа Шеста, привязанной лицом вниз к перевернутой лодке.

— Отойди от нее, большой уродливый ублюдок! — завопил Рыжий.

Мужчина размером с багажную ячейку не сделал ни малейшего движения, чтобы подчиниться приказу, даже когда он был повторен с большей громкостью и с более близкого расстояния. Закрыв глаза, его голова, похожая на обувную коробку, откинулась на парапет, служивший ему плечами, его огромный пенис почти конвульсивно сжимался в анусе Греты Пфарр и выходил из него, его колени были согнуты, как у человека, у которого лошадь вырвалась из-под него, Франц стоял. его земля.

Рэд сильно ударил его по голове. С тем же успехом он мог врезаться в локомотив. В следующую же секунду он вытащил пистолет и почти небрежно выстрелил своему человеку мозги.

Франц рухнул на землю, скрестив ноги, рухнувшая труба человека, из его головы вырвался столб бордового дыма, а его все еще возбужденный пенис склонился набок, как грот-мачта корабля, разбившегося о скалы.

Рыжий оттолкнул тело в сторону носком ботинка, когда я начал развязывать Грету. Несколько раз он неловко поглядывал на полоски, глубоко прорезанные на ее ягодицах и бедрах коротким хлыстом. Ее кожа была холодной, и от нее сильно пахло спермой. Неизвестно, сколько раз ее насиловали.

— Бля, посмотри, в каком она состоянии, — простонал Рыжий, качая головой. «Как я могу позволить Шестой видеть ее такой?»

— Будем надеяться, что она жива, — сказал я, снимая пальто и расстилая его на земле.

Мы уложили ее, и я прижался ухом к ее обнаженной груди. Было сердцебиение, но я догадался, что она в глубоком шоке.

— С ней все будет в порядке? Красный звучал наивно, как школьник, спрашивающий о своем домашнем кролике. Я посмотрел на него и увидел, что он все еще держит пистолет в руке.

Вызванные выстрелом, несколько немецких силовиков неуклюже стояли в задней части эллинга. Я слышал, как один из них сказал: «Он убил Франца»; а затем другой сказал: «Не было необходимости делать это», и я знал, что у нас будут проблемы. Красный тоже это знал. Он повернулся и столкнулся с ними.

«Девушка — дочь Шестой. Вы все знаете Шестую. Он богатый и влиятельный человек. Я сказал Францу оставить ее в покое, но он не послушал. Она не могла больше терпеть. Он бы убил ее. Она только что ожила.

— Вам не нужно было стрелять во Франца, — сказал голос.

— Да, — сказал другой. — Ты мог бы ударить его.

'Что?' Тон Рэда был недоверчивым. «Его голова была толще дуба на двери монастыря».

— Не сейчас.

Красный склонился рядом со мной. Не сводя глаз со своих людей, он пробормотал: — У вас есть зажигалка?

— Да, — сказал я. — Послушайте, здесь у нас нет шансов, и у нее тоже. Нам нужно добраться до лодки.

— Что насчет Шестой?

Я застегнул пальто на голое тело Греты и взял ее на руки. — Он может рискнуть.

Хелфферих покачал головой. — Нет, я вернусь за ним. Жди нас на пристани сколько сможешь. Если они начнут стрелять, то убирайтесь к черту. А если нет, то я ничего не знаю о твоей девушке, блоха. Мы медленно шли к двери, Рыжая шла впереди. Его люди угрюмо отступили, чтобы пропустить нас, и, выйдя наружу, мы разделились, и я пошел вниз по травянистому склону к пристани и к лодке.

Я положил дочь Шестой на заднее сиденье туфельки. В шкафчике был ковер, я вынул его и накрыл ее все еще бессознательное тело. Я задавался вопросом, если бы она пришла в себя, мог бы я еще раз спросить ее об Инге Лоренц.

Будет ли HaupthSndler более сговорчивым? Я как раз собирался вернуться за ним, когда со стороны трактира услышал несколько пистолетных выстрелов. Я сорвал с лодки линь, завел двигатель и вынул из кармана пистолет.

Другой рукой я держался за причал, чтобы лодка не дрейфовала. Через несколько секунд я услышал еще один залп выстрелов и что-то похожее на работу клепальщика вдоль кормы лодки. Я надавил на газ вперед и повернул руль в сторону от пристани. Морщась от боли, я взглянул на свою руку, представляя, что меня ранили, но вместо этого я обнаружил торчащую из ладони огромную деревяшку от причала. Отломив большую его часть, я повернулся и выстрелил в сторону фигур, появившихся на удаляющемся причале. К моему удивлению, они бросились на животы. Но позади меня открылось что-то тяжелее пистолета. Это была всего лишь предупредительная очередь, но большой пулемет прорезал деревья и бревна пристани, словно металлические капли дождя, разбрасывая осколки, срезая ветки и прорезая листву. Снова посмотрев вперед, у меня было достаточно времени, чтобы включить задний ход и уйти от полицейского катера. Затем я заглушил двигатель и инстинктивно поднял руки высоко над головой, уронив при этом пистолет на пол лодки.

Тут-то я и заметил аккуратную красную отметину в центре лба Греты, от которой теперь точь-в-точь струйка крови разделяла ее безжизненное лицо пополам.

Глава 18

Слушание систематического разрушения чужого человеческого духа оказывает предсказуемое понижающее воздействие на собственные волокна. Я представляю, что так и было задумано. Гестапо не что иное, как вдумчивый. Они позволяют вам подслушивать чужую агонию, чтобы смягчить вас изнутри; и только тогда они приступают к работе снаружи. Нет ничего хуже, чем состояние ожидания по поводу того, что произойдет, будь то ожидание результатов каких-то анализов в больнице или топор палача. Ты просто хочешь покончить с этим.

На свой лад я сам использовал эту технику в «Алексе», когда позволял мужчинам, подозреваемым, потеть до состояния, когда они были готовы рассказать вам все. Ожидание чего-то позволяет вашему воображению вмешаться, чтобы создать свой собственный ад.

Но мне было интересно, чего они от меня хотят. Они хотели знать о Шестой? Надеялись ли они, что я знаю, где документы фон Грейса? А если меня пытали, а я не знал, что они хотят, чтобы я им сказал?

К третьему или четвертому дню в моей грязной камере я начал задумываться, не должны ли мои собственные страдания быть самоцелью. В другой раз я недоумевал, что сталось с Шестой и Редом Хелфферихом, арестованными вместе со мной, и с Инге Лоренц.

Большую часть времени я просто смотрел на стены, которые были своего рода палимпсестом для тех предыдущих несчастных, которые были его обитателями. Как ни странно, со стороны нацистов практически не было оскорблений. Более распространенными были взаимные обвинения между коммунистами и социал-демократами по поводу того, какая из этих двух «падших женщин» была ответственна за то, что позволила Гитлеру быть избранным в первую очередь: Сози обвиняли Пукеров, а Пукеры обвиняли Созисов.

Сон дался нелегко. Там была зловонная подстилка, которой я избегал в первую ночь заключения, но по мере того, как шли дни и помойки становились все зловоннее, я перестал быть таким привередливым. Только на пятый день, когда пришли двое охранников-эсэсовцев и вытащили меня из камеры, я понял, как сильно воняю: но это было ничто по сравнению с их вонью, которая смертоносна.

Они волокли меня по длинному, мокрому проходу к лифту, и это подняло нас на пять этажей в тихий и хорошо устланный коридор с дубовыми панелями на стенах и мрачными портретами фюрера, Гиммлера, Канариса, Гинденбурга и Бисмарк, имел вид элитного джентльменского клуба. Мы прошли через двойную деревянную дверь высотой с трамвай в большой светлый кабинет, где работало несколько стенографисток. На мою грязную персону вообще не обратили внимания. Молодой гауптштурмфюрер СС обошел богато украшенный стол и равнодушно посмотрел на меня.

'Кто это?' Стукнув каблуками, один из охранников вытянулся по стойке смирно и сказал офицеру, кто я такой.

— Подождите там, — сказал гауптштурмфюрер и подошел к полированной двери из красного дерева в другом конце комнаты, где постучал и стал ждать. Услышав ответ, он высунул голову из-за двери и что-то сказал. Затем он повернулся и мотнул головой на моих охранников, которые толкнули меня вперед.

Это был большой плюшевый кабинет с высоким потолком и дорогой кожаной мебелью, и я понял, что не собираюсь вести рутинную болтовню в гестапо по поводу сценария, который должен включать в себя двойные подсказки: блэкджек и кастеты. . Во всяком случае, еще нет. Они не рискнули бы пролить что-нибудь на ковер. В дальнем конце кабинета было французское окно, набор книжных полок и письменный стол, за которым в удобных креслах сидели два офицера СС. Это были рослые, холеные, холеные мужчины с высокомерными улыбками, волосами цвета тильзитерского сыра и благовоспитанными, как кадыки. Первым заговорил тот, что повыше, и приказал охранникам и их адъютанту покинуть комнату.

«Герр Гюнтер. Пожалуйста сядьте.' Он указал на стул перед столом. Я оглянулся, когда дверь закрылась, а затем прошаркал вперед, засунув руки в карманы. Поскольку при задержании у меня отобрали шнурки и подтяжки, это был единственный способ не спускать штаны.

Я раньше не встречался со старшими офицерами СС, поэтому не был уверен в звании тех двоих, кто противостоял мне; но я догадался, что один, вероятно, полковник, а другой, продолжавший говорить, возможно, генерал. Никто из них не выглядел старше тридцати пяти.

— Курить? сказал генерал. Он протянул коробку и бросил мне несколько спичек. Я закурил сигарету и с благодарностью выкурил. «Пожалуйста, угощайтесь, если хотите еще».

'Спасибо.'

— Может быть, вы тоже хотите выпить?

— Я бы не отказался от шампанского. Они оба одновременно улыбнулись. Второй офицер, полковник, достал бутылку шнапса и налил полный стакан.

— Боюсь, здесь мы не встретимся ни с чем столь грандиозным, — сказал он.

— Тогда все, что у вас есть. Полковник встал и принес мне напиток. Я не тратил на это время. Я отдернул его, почистил зубы и сглотнул всеми мышцами шеи и горла. Я почувствовал, как шнапс прилил к моим мозолям.

— Лучше дайте ему еще, — сказал генерал. «Он выглядит так, как будто его нервы немного расшатаны». Я протянул свой стакан, чтобы наполнить.

— Нервы у меня в порядке, — сказал я, беря в руки стакан. — Я просто люблю выпить.

— Часть изображения, а?

— И что это будет за изображение?

— Конечно, частный детектив. Низкий человечек в скудно обставленном кабинете, пьющий, как самоубийца, потерявший самообладание, и приходящий на помощь красивой, но загадочной женщине в черном.

— Возможно, кто-то из СС, — предположил я.

Он улыбнулся. «Вы не поверите, — сказал он, — но я обожаю детективные истории. Это должно быть интересно. Его лицо было необычного строения. Его центральной чертой был выступающий ястребиный нос, из-за которого подбородок казался слабым; над тонким носом виднелись стеклянные голубые глаза, посаженные слишком близко друг к другу и слегка раскосые, что придавало ему вид явно утомленного и циничного.

— Я уверен, что сказки намного интереснее.

— Но не в твоем случае, конечно. В частности, дело, над которым вы работали в страховой компании Germania Life Assurance.

— Вместо которого, — вмешался полковник, — теперь мы можем заменить имя Германа Шестого. Такой же тип, как и его начальник, он был симпатичнее, хотя и менее умным. Генерал просмотрел папку, которая была открыта на столе перед ним, хотя бы для того, чтобы показать, что им известно все, что можно было знать обо мне и моем бизнесе.

— Именно так, — пробормотал он. Через некоторое время он посмотрел на меня и сказал:

«Почему ты вообще покинул Крипо?»

— Уголь, — сказал я.

Он смотрел на меня пустым взглядом. 'Уголь?'

«Да, ты знаешь, мышь, деньги на гравий. Кстати говоря, у меня в кармане было 40 000 марок, когда я заселился в этот отель. Я хотел бы знать, что с ним случилось. И девушке, которая со мной работала. Имя Инге Лоренц. Она исчезла.

Генерал посмотрел на своего младшего офицера, который покачал головой. — Боюсь, мы ничего не знаем ни об одной девушке, герр Гюнтер, — сказал полковник. «В Берлине постоянно пропадают люди. Ты лучше всех должен это знать. Что же касается ваших денег, то пока они у нас в полной безопасности.

«Спасибо, и я не хочу показаться неблагодарным, но лучше я оставлю его в носке под матрацем».

Генерал сложил свои длинные, худые руки скрипача вместе, как будто собирался возглавить нас в молитве, и задумчиво прижал кончики пальцев к своим губам. — Скажите, вы когда-нибудь думали о вступлении в гестапо? он сказал.

Я подумал, что настала моя очередь попытаться немного улыбнуться.

— Знаешь, это был неплохой костюм до того, как мне пришлось спать в нем неделю. Я могу немного пахнуть, но не так сильно.

Он весело фыркнул. — Умение говорить так же жестко, как ваш вымышленный коллега, — это одно, герр Гюнтер, — сказал он. — Быть им — совсем другое. Ваши замечания демонстрируют либо поразительное отсутствие понимания серьезности вашего положения, либо настоящее мужество. Он поднял свои тонкие брови цвета сусального золота и начал играть со знаком немецкого всадника на левом нагрудном кармане. «По натуре я циничный человек. Я думаю, что все полицейские такие, а вы? Так что обычно я склоняюсь к первой оценке вашей бравады. Однако в данном конкретном случае мне удобно верить в силу вашего характера. Пожалуйста, не разочаровывай меня, говоря глупости». Он сделал паузу на мгновение. «Я посылаю вас в КЗ».

Моя плоть стала холодной, как витрина мясной лавки. Я допил остатки своего шнапса, а потом услышал, как сказал: «Слушай, если это из-за того паршивого счета за молоко?»

Они оба начали много улыбаться, наслаждаясь моим очевидным дискомфортом.

— Дахау, — сказал полковник. Я потушил сигарету и закурил другую. Они видели, как тряслась моя рука, когда я держал спичку.

— Не беспокойтесь, — сказал генерал. — Ты будешь работать на меня. Он обошел стол и сел на его край передо мной. 'И кто ты такой?'

— Я обергруппенфюрер Гейдрих. Он махнул рукой полковнику и скрестил руки на груди. — А это штандартенфюрер Сохст из штаба тревоги.

— Рад познакомиться с вами, я уверен. Я не был. Командование по тревоге — это особые гестаповские убийцы, о которых говорила Марлен Сам.

— Я уже давно положил на тебя глаз, — сказал он. — А после того досадного инцидента в домике на пляже в Ванзее я взял вас под постоянное наблюдение в надежде, что вы сможете привести нас к определенным документам. Я уверен, вы знаете, кого я имею в виду. Вместо этого вы дали нам самое лучшее - человека, который спланировал их кражу. За последние несколько дней, пока вы были у нас в гостях, мы проверяли вашу историю. Это рабочий автобана Бок сказал нам, где искать этого Курта Мучманна, медвежатника, у которого теперь есть документы.

— Бок? Я покачал головой. — Я не верю. Он был не из тех, кто станет осведомителем о друге.

— Это правда, уверяю вас. О, я не имею в виду, что он сказал нам, где именно его найти, но он наставил нас на правильный путь перед смертью.

— Вы пытали его?

'Да. Он рассказал нам, что Мучманн однажды сказал ему, что если его когда-нибудь действительно разыскивали, так что он был в отчаянии, то ему, вероятно, следует подумать о том, чтобы спрятаться в тюрьме или в КЗ. Ну, конечно, с бандой преступников, ищущих его, не говоря уже о нас самих, то он, должно быть, был в отчаянии».

— Это старый трюк, — объяснил Сохст. «Вы избегаете ареста за одно, подвергаясь аресту за другое».

«Мы считаем, что Мюшманн был арестован и отправлен в Дахау через три ночи после смерти Пауля Пфарра, — сказал Гейдрих. С тонкой самодовольной улыбкой он добавил:

«Действительно, он почти умолял, чтобы его арестовали. Кажется, его поймали с поличным, когда он рисовал лозунги КГД на стене Kripo Stelle в Нойк-Лен.

«AKZ не так уж и плох, если ты Кози», — усмехнулся Сохст. «По сравнению с евреями и педерастами. Он, вероятно, выйдет через пару лет.

Я покачал головой. — Я не понимаю, — сказал я им. — Почему бы вам просто не попросить коменданта Дахау допросить Мучмана? На кой черт я тебе нужен?

Гейдрих скрестил руки на груди и качнул ногой в ботфорте так, что его носок чуть не ударил меня по коленной чашечке. «Вовлечение коменданта в Дахау также означало бы необходимость информировать Гиммлера, чего я делать не хочу. Видите ли, рейхсфюрер — идеалист. Он, несомненно, считал своим долгом использовать эти документы для наказания тех, кого он считал виновными в преступлениях против Рейха».

Я вспомнил письмо Гиммлера Паулю Пфарру, которое Марлен Зам показывала мне на Олимпийском стадионе, и кивнул.

«Я, с другой стороны, прагматик, и предпочел бы использовать бумаги в более тактическом ключе, как и где я требую».

— Другими словами, вы и сами не прочь немного шантажировать. Я прав?'

Гейдрих тонко улыбнулся. — Вы так легко видите меня насквозь, герр Гюнтер. Но вы должны понимать, что это будет операция под прикрытием. Строго вопрос безопасности. Ни в коем случае никому не упоминайте об этом разговоре.

— Но среди эсэсовцев в Дахау должен быть кто-то, кому вы можете доверять?

«Конечно, есть», — сказал Гейдрих. — Но что, по-твоему, он должен сделать, подойти к Мущману и спросить, где он спрятал бумаги? Ну же, герр Гюнтер, будьте благоразумны.

— Значит, вы хотите, чтобы я нашел Мутчмана и познакомился с ним?

— Именно так. Создайте его доверие. Узнай, где он спрятал бумаги. И сделав это, вы представитесь моему человеку.

— Но как я узнаю Мучмана?

— Единственная фотография — та, что есть в его тюремном досье, — сказал Сохст, протягивая мне фотографию. Я внимательно посмотрел на него. — Ему три года, и его голова, конечно, обрита, так что это вам мало поможет. Мало того, он, вероятно, будет намного тоньше. AKZ имеет свойство менять мужчину. Однако есть одна вещь, которая должна помочь вам идентифицировать его: у него заметный ганглий на правом запястье, который он с трудом может уничтожить.

Я вернул фотографию. — Не так много, чтобы продолжать, — сказал я. — А если я откажусь?

— Не увидишь, — весело сказал Гейдрих. — Видишь ли, в любом случае ты едешь в Дахау. Разница в том, что работая на меня, ты обязательно выберешься снова.

Не говоря уже о возврате денег.

— Кажется, у меня нет особого выбора.

Гейдрих усмехнулся. — В том-то и дело, — сказал он. — Нет. Если бы у вас был выбор, вы бы отказались. Кто угодно будет. Вот почему я не могу послать одного из своих людей. Это и потребность в секретности. Нет, герр Гюнтер, как бывший полицейский, боюсь, вы идеально подходите по всем параметрам. У вас есть все, чтобы выиграть или потерять. Это действительно зависит от вас.

— Я брал дела получше, — сказал я.

— Вы должны забыть, кто вы теперь, — быстро сказал Сохст. — Мы организовали для вас новую личность. Вы теперь Вилли Краузе, и вы фарцовщик.

Вот ваши новые документы. Он вручил мне новое удостоверение личности. Они использовали мою старую полицейскую фотографию.

«Есть еще кое-что, — сказал Гейдрих. «Я сожалею, что правдоподобие требует некоторого дополнительного внимания к вашей внешности, согласующейся с тем, что вы были арестованы и допрошены. Редко кто приходит в Columbia Haus без странного синяка. Мои люди внизу позаботятся о вас в этом отношении. Для вашей же защиты, конечно.

— Очень заботливо с вашей стороны, — сказал я.

— Вас продержат в Колумбии неделю, а затем переведут в Дахау.

Гейдрих встал. — Могу я пожелать вам удачи. Я схватился за пояс брюк и поднялся на ноги.

— Помните, это операция гестапо. Вы не должны обсуждать это ни с кем.

Гейдрих повернулся и нажал кнопку, чтобы вызвать охрану.

— Просто скажи мне вот что, — сказал я. — Что случилось с Шестой, Хелфферихом и остальными?

«Я не вижу ничего плохого в том, чтобы сказать вам, — сказал он. — Что ж, герр Сикс находится под домашним арестом. Его пока ни в чем не обвиняют. Он все еще слишком потрясен воскрешением и последующей смертью дочери, чтобы отвечать на какие-либо вопросы. Такой трагический случай. К сожалению, г-н Гаупт-Сндлер скончался в больнице позавчера, так и не придя в сознание. Что касается преступника, известного как Рыжий Дитер Хелфферих, то он был обезглавлен на озере Плётцен сегодня в шесть часов утра, а вся его шайка отправлена в КЗ в Заксенхаузене. Он грустно улыбнулся мне. — Сомневаюсь, что герру Шестому причинят какой-либо вред. Он слишком важный человек, чтобы страдать из-за того, что случилось. Итак, вы видите, что из всех других ведущих участников этого злополучного дела вы единственный, кто остался в живых. Остается только посмотреть, сможете ли вы завершить это дело успешно, не только из соображений профессиональной гордости, но и из личного выживания.

Двое охранников повели меня обратно к лифту, а затем в камеру, но только для того, чтобы избить. Я сопротивлялся, но, ослабев из-за отсутствия приличной еды и нормального сна, не мог оказать большего, чем символическое сопротивление. Я мог бы справиться с одним из них в одиночку, но вместе они были для меня более чем достойным соперником. После этого меня отвели в караульное помещение СС, которое было размером с конференц-зал. Возле двойной двери сидела группа эсэсовцев, играя в карты и попивая пиво, их пистолеты и блэкджеки были свалены на другом столе, как игрушки, конфискованные строгим школьным учителем. Лицом к дальней стене, выстроившись по стойке смирно, стояло около двадцати заключенных, к которым мне было приказано присоединиться. Молодой эсэсовец Штурман расхаживал взад и вперед по его длине, крича на некоторых заключенных и пиная многих в спину или в задницу. Когда старик рухнул на каменный пол, Штурманн ударил его ногой, и он потерял сознание. И все время в очередь вливались новые заключенные. Через час нас должно быть не меньше сотни.

Нас провели по длинному коридору к мощеному двору, где нас погрузили в «Зеленый миннас». Эсэсовцы не вошли с нами в фургоны, но никто ничего особенного не сказал. Каждый сидел тихо, наедине со своими мыслями о доме и близких, которых он, возможно, никогда больше не увидит.

Добравшись до Columbia Haus, мы вылезли из фургонов. С близлежащего аэродрома Темпельхоф был слышен звук взлетающего самолета, и, когда он пронесся над троянско-серыми стенами старой военной тюрьмы, человек, которого мы все с тоской взглянули в небо, каждый из нас желал, чтобы он были среди пассажиров самолета.

«Двигайтесь, уродливые ублюдки!» — крикнул охранник, и с множеством пинков, толчков и ударов нас загнали на первый этаж и вывели в пять колонн перед тяжелой деревянной дверью. Зверинец надзирателей уделял нам пристальное и садистское внимание.

— Видишь эту чертову дверь? — заорал Роттенфюрер, злобно скривив лицо набок, как кормящаяся акула. — Там мы прикончим вас мужчинами до конца ваших дней. Мы зажали твои яйца в тиски, видишь? Останавливает тоску по дому.

В конце концов, как вы можете хотеть вернуться домой к своим женам и подругам, если вам не с чем идти домой? Он расхохотался, и весь зверинец тоже, некоторые из которых втащили в комнату первого человека, брыкающегося и кричащего, и закрыли за собой дверь.

Я чувствовал, как другие заключенные трясутся от страха; но я догадался, что это была шутка капрала, и когда наконец дошла до меня очередь, я сделал нарочито невозмутимый вид, пока меня вели к двери. Оказавшись внутри, они записали мое имя и адрес, несколько минут изучали мое дело, а затем, подвергшись оскорблениям за мое предполагаемое занятие черной коммерцией, меня снова избили.

Однажды в основном корпусе тюрьмы меня с трудом доставили в мою камеру, и по дороге я с удивлением услышал большой хор мужчин, поющих «Если у тебя еще есть мать». Только потом я узнал, зачем существовал хор: его выступления делались по указанию эсэсовцев, чтобы заглушить крики из карцера, где заключенных били по голым ягодицам мокрыми шамбоками.

Будучи бывшим быком, я в свое время побывал внутри довольно многих тюрем: Тегель, Зонненбург, Лейк-Плетцен, Бранденбург, Целленгеф-Снгнис, Браувайлер; каждый из них — наковальня, с жесткой дисциплиной; но ни один из них не приблизился к той жестокости и бесчеловечному убожеству, которыми был Columbia Haus, и вскоре я задумался, может ли Дахау быть еще хуже.

В Колумбии было около тысячи заключенных. Для некоторых, как и для меня, это была временная транзитная тюрьма по дороге в КЗ; для других это был долговременный пересыльный лагерь на пути к КЗ. Немногим предстояло выбраться только в сосновом ящике.

Как новичок на короткое время у меня была камера для себя. Но так как ночью было холодно и не было одеял, мне хотелось бы немного человеческого тепла вокруг себя. На завтрак был ржаной цельнозерновой хлеб и эрзац-кофе. На ужин был хлеб и картофельная каша. Уборная представляла собой канаву с перекинутой через нее доской, и вы должны были гадить в компании девяти других заключенных одновременно. Однажды охранник пропилил доску, и часть заключенных оказалась в выгребной яме. В Columbia Haus ценили чувство юмора.

Я пробыл там шесть дней, когда однажды ночью, около полуночи, мне приказали присоединиться к фургону заключенных для перевозки на железнодорожную станцию Путлицштрассе, а оттуда в Дахау.

Дахау расположен примерно в пятнадцати километрах к северо-западу от Мюнхена. Кто-то в поезде сказал мне, что это был первый КЗ Рейха. Мне это показалось вполне уместным, учитывая репутацию Мюнхена как места зарождения национал-социализма. Построенный вокруг остатков старого завода по производству взрывчатых веществ, он аномально расположен рядом с сельскохозяйственными угодьями в приятной баварской сельской местности. Собственно, сельская местность — это все, что нравится в Баварии. Народ точно нет. Я был уверен, что Дахау не разочарует меня ни в этом, ни в каком-либо другом отношении. В Columbia Haus говорили, что Дахау был образцом для всех более поздних лагерей: что там была даже специальная школа, в которой эсэсовцев обучали быть более жестокими. Они не лгали.

Нам помогли выбраться из фургонов с обычными ботинками и прикладами, и мы пошли на восток к входу в лагерь. Он был окружен большим караульным помещением, под которым находились ворота с лозунгом «Работа делает вас свободными» посреди железной решетки. Эта легенда вызвала презрительные насмешки среди других заключенных, но никто не осмеливался ничего сказать, опасаясь получить пинка.

Я мог бы придумать множество вещей, которые сделали тебя свободным, но работа не была одной из них: после пяти минут в Дахау смерть казалась лучшим выбором.

Нас вывели на открытую площадь, которая представляла собой своего рода плац, окруженный с юга длинным зданием с высокой скатной крышей. К северу, между казавшимися бесконечными рядами тюремных бараков, шла широкая прямая дорога, обсаженная высокими тополями. Мое сердце упало, когда я начал осознавать всю значимость стоявшей передо мной задачи. Дахау был огромен. Даже на то, чтобы найти Мучмана, могут уйти месяцы, не говоря уже о том, чтобы подружиться с ним достаточно убедительно, чтобы узнать, где он спрятал документы. Я начал сомневаться, не было ли все это упражнение грубейшим проявлением садизма со стороны Гейдриха.

Командир КЗ вышел из длинной хижины, чтобы поприветствовать нас. Как и всем в Баварии, ему предстояло многое узнать о гостеприимстве. В основном он предлагал наказания. Он сказал, что хороших деревьев вокруг более чем достаточно, чтобы повесить каждого из нас. В заключение он пообещал нам ад, и я не сомневался, что он сдержит свое слово. Но хоть свежий воздух был. Это одна из двух вещей, которые вы можете сказать о Баварии: другая имеет какое-то отношение к размеру женской груди.

У них была самая причудливая маленькая ателье в Дахау. И парикмахерская. Я нашла красивую готовую одежду в полоску, пару сабо, а потом постриглась.

Я бы попросил немного масла, но это означало бы вылить его на пол. Дела пошли на лад, когда я получил три одеяла, что было лучше, чем Колумбия, и меня направили в арийскую хижину. Это были помещения на 150 человек. Еврейских хижин было в три раза больше.

Правду говорили: всегда найдется кто-то, кому хуже, чем тебе. То есть, если только вам не посчастливилось быть евреем. Еврейское население Дахау никогда не было большим, но во всех отношениях евреи жили в худшем положении. За исключением, может быть, сомнительных способов достижения свободы. В арийской хижине смертность составляла один человек за ночь; в еврейской хижине было ближе к семи или восьми.

Дахау был не местом, чтобы быть евреем.

Как правило, заключенные отражали весь спектр оппозиции нацистам, не говоря уже о тех, против кого сами нацисты были непримиримо враждебны. Были Созис и Козис, профсоюзные деятели, судьи, адвокаты, врачи, школьные учителя, армейские офицеры. Республиканские солдаты времен гражданской войны в Испании, Свидетели Иеговы, масоны, католические священники, цыгане, евреи, спириты, гомосексуалы, бродяги, воры и убийцы. За исключением некоторых русских и нескольких бывших членов австрийского кабинета министров, в Дахау все были немцами. Я встретил заключенного, который был евреем. Он также был гомосексуалистом. И если этого было недостаточно, он был еще и коммунистом. Получилось три треугольника. Его удача не столько отвернулась, сколько запрыгнула на чертов мотоцикл.

Дважды в день мы должны были собираться на Аппельплац для парада, а после переклички следовала порка Гинденбургской милостыни. Они привязывали мужчину или женщину к блоку и давали в среднем двадцать пять на голую задницу. Я видел несколько дерьмов во время избиения. В первый раз мне было стыдно за них; но после этого кто-то сказал мне, что это лучший способ испортить концентрацию человека с кнутом.

Парад был моей лучшей возможностью посмотреть на всех других заключенных. Я вел мысленный журнал тех людей, которых я устранил, и в течение месяца мне удалось исключить более 300 человек.

Я никогда не забываю лица. Это одна из вещей, которая делает вас хорошим быком, и одна из вещей, которая в первую очередь побудила меня присоединиться к отряду.

Только на этот раз от этого зависела моя жизнь. Но всегда находились новички, которые расстраивали мою методологию. Я чувствовал себя, как Геракл, пытающийся очистить эгейские конюшни от дерьма.

Как описать неописуемое? Как ты можешь говорить о том, что заставило тебя замолчать от ужаса? Было много более красноречивых, чем я, которые просто не могли найти слов. Это молчание, рожденное стыдом, ибо даже невиновные виновны. Лишенный всех прав человека, человек возвращается к животному.

Голодные крадут у голодающих, и личное выживание — единственное соображение, которое перевешивает даже цензуру над опытом. Работа, достаточная для уничтожения человеческого духа, была целью Дахау, а смерть — непредвиденным побочным продуктом. Выживание происходило за счет чужих страданий: какое-то время вы были в безопасности, когда избивали или линчевали другого человека; в течение нескольких дней вы можете есть паек человека на соседней койке после того, как он скончался во сне.

Чтобы остаться в живых, нужно сначала немного умереть.

Вскоре после моего прибытия в Дахау меня назначили руководителем еврейской рабочей компании, которая строила мастерскую в северо-западном углу комплекса. Это включало загрузку ручных тележек камнями весом до тридцати килограммов и толкание их вверх по холму из карьера на строительную площадку на расстояние в несколько сотен метров. Не все эсэсовцы в Дахау были ублюдками: некоторые из них были сравнительно умеренными и умудрялись зарабатывать деньги, управляя мелким бизнесом на стороне, используя дешевую рабочую силу и пул навыков, которые предоставляла КЗ, так что в их интересах было не работать. заключенных на смерть. Но эсэсовцы, присматривавшие за стройкой, были настоящими ублюдками. В основном это были баварские крестьяне, ранее безработные, их садизм был менее утонченным, чем тот, который практиковали их городские коллеги в Колумбии. Но это было так же эффективно. У меня была легкая работа: мне как руководителю роты не приходилось самому перекладывать каменные блоки; но для евреев, работающих в моем отряде, это была непосильная работа. Эсэсовцы всегда устанавливали преднамеренно сжатые сроки для завершения строительства фундамента или стены, и невыполнение графика означало отсутствие еды и воды. Тех, кто падал от истощения, расстреливали на месте.

Сначала я взялся за руку сам, и охранники нашли это чрезвычайно забавным; и дело не в том, что от моего участия работа стала легче. Один из них сказал мне:

— Ты что, еврей-любовник что ли? Я не понимаю. Тебе не нужно им помогать, так зачем тебе это?

На мгновение у меня не было ответа. Тогда я сказал: «Вы не понимаете. Вот почему я должен беспокоиться.

Он выглядел довольно озадаченным, а затем нахмурился. На мгновение я подумал, что он собирается обидеться, но вместо этого он просто рассмеялся и сказал: «Ну, это твои гребаные похороны».

Через некоторое время я понял, что он был прав. Тяжелая работа убивала меня, как убивала евреев в моем отряде. И поэтому я остановился. Чувствуя стыд, я помог заключенному, который потерял сознание, спрятав его под парой пустых ручных тележек, пока он не оправился настолько, чтобы продолжать работу. И я продолжал это делать, хотя и знал, что рискую быть выпоротым. Информаторы были повсюду в Дахау. Другие заключенные предупреждали меня о них, что казалось ироничным, поскольку я сам был на полпути к тому, чтобы стать одним из них.

Меня не поймали, когда я прятал свалившегося в обморок еврея, но меня начали допрашивать об этом, так что я должен был предположить, что меня облапошили, как меня и предупреждали. Меня приговорили к двадцати пяти ударам.

Я боялся не столько боли, сколько боялся, что после наказания меня отправят в лагерный госпиталь. Поскольку большинство его пациентов страдали дизентерией и брюшным тифом, этого места следует избегать любой ценой. Даже эсэсовцы туда не заходили. Было бы легко, подумал я, подцепить что-нибудь и заболеть. Тогда я, возможно, никогда не найду Мучманна.

Парад редко длился дольше часа, но в утро моего наказания было больше трех.

Они привязали меня к раме для порки и стянули с меня брюки. Я попытался нагадить, но боль была настолько сильной, что я не мог достаточно сконцентрироваться, чтобы сделать это. Мало того, там и срать было нечего. Когда я собрал милостыню, меня развязали, и на мгновение я постоял на свободе от рамы, прежде чем потерял сознание.

Я долго смотрел на руку мужчины, которая свисала с края койки надо мной. Оно не шевельнулось, даже пальцы не шевельнулись, и я подумал, не умер ли он. Чувствуя необъяснимую потребность встать и посмотреть на него, я приподнялся с живота и закричал от боли. Мой крик вызвал мужчину рядом с моей койкой.

— Господи, — выдохнула я, чувствуя, как пот выступил у меня на лбу. — Сейчас больнее, чем там.

— Боюсь, это лекарство. Мужчине было около сорока, с кроличьими зубами и волосами, которые он, вероятно, позаимствовал со старого матраса. Он был ужасно исхудавшим, с таким телом, которое выглядело так, как будто ему место в банке с формальдегидом, а к его арестантской куртке была пришита желтая звезда.

'Лекарство?' Когда я говорил, в моем голосе слышалась громкая нотка недоверия.

— Да, — протянул еврей. «Хлорид натрия». А потом резче: «Соль тебе поваренная, друг мой. Я прикрыл им твои полоски.

— Боже мой, — сказал я. «Я не ебаный омлет».

«Может быть, и так, — сказал он, — но я гребаный доктор. Я знаю, это жжет, как презерватив, набитый крапивой, но это единственное, что я могу прописать, чтобы предотвратить заражение рубцов». Его голос был круглым и фруктовым, как у забавного актера.

'Ты счастливчик. Тебя я могу исправить. Хотел бы я сказать то же самое об остальных этих несчастных ублюдках. К сожалению, мало что можно сделать с аптекой, украденной из кухни.

Я посмотрел на койку надо мной и на запястье, свисающее с края.

Никогда не было случая, чтобы я смотрел на человеческое уродство с таким удовольствием. Это было правое запястье с ганглием. Доктор убрал его с глаз долой и встал на мою койку, чтобы проверить его владельца. Затем он снова спустился вниз и посмотрел на мою голую задницу.

— Вы подойдете, — сказал он.

Я дернул головой вверх. 'Что случилось с ним?'

— Почему он доставляет вам неприятности?

— Нет, мне просто интересно.

— Скажите, у вас была желтуха?

'Да.'

— Хорошо, — сказал он. — Не волнуйся, ты не поймаешь. Только не целуй его и не пытайся трахнуть. Тем не менее, я прослежу, чтобы его переложили на другую койку, на случай, если он на вас помочится. Передача через экскреторные продукты.

'Передача инфекции?' Я сказал. 'Которого?'

«Гепатит. Я попрошу положить тебя на верхнюю койку, а его на нижнюю. Вы можете дать ему немного воды, если он захочет пить.

— Конечно, — сказал я. 'Как его зовут?'

Доктор устало вздохнул. — Я действительно не имею ни малейшего представления.

Позже, когда санитары с большим дискомфортом перенесли меня на верхнюю койку, а предыдущего ее обитателя перенесли на нижнюю, я посмотрел вниз через край койки на человека, представлявшего мою жизнь. единственный выход из Дахау. Это не было обнадеживающим зрелищем. Насколько я помню фотографию в кабинете Гейдриха, было бы невозможно опознать Мучмана, если бы не ганглий, такой желтой была его бледность и такое истощенное тело. Он лежал, дрожа под одеялом, в бреду от лихорадки, время от времени стонал от боли, когда спазмы сотрясали его внутренности. Я некоторое время наблюдал за ним, и, к моему облегчению, он пришел в сознание, но лишь на время, достаточное для того, чтобы безуспешно попытаться вырвать. Потом он снова отсутствовал. Мне было ясно, что Мучман умирает.

Кроме врача по фамилии Мендельсон и трех-четырех фельдшеров, которые сами страдали различными недугами, в лагерном госпитале находилось около шестидесяти мужчин и женщин. По сравнению с больницами это было немногим больше, чем склеп. Я узнал, что есть только два вида больных: больные, которые всегда умирают, и раненые, которые иногда тоже болеют.

В тот вечер, пока не стемнело, Мендельсон пришел осмотреть мои нашивки.

— Утром я вымою тебе спину и посыплю еще солью, — сказал он. Затем он равнодушно взглянул вниз, на Мучманна.

'Что насчет него?' Я сказал. Это был глупый вопрос, и он только возбудил любопытство еврея. Его глаза сузились, когда он посмотрел на меня.

— Раз уж вы спросили, я сказал ему воздерживаться от алкоголя, острой пищи и много отдыхать, — сухо сказал он.

— Кажется, я понял.

— Я не бессердечный человек, друг мой, но я ничем не могу ему помочь.

При диете с высоким содержанием белка, витаминов, глюкозы и метионина у него мог бы быть шанс».

— Сколько времени у него есть?

— Ему все еще удается время от времени приходить в сознание? Я кивнул.

Мендельсон вздохнул. «Трудно сказать. Но когда наступает кома, это вопрос дня или около того. У меня даже нет морфия, чтобы дать ему. В этой клинике смерть — обычное лекарство, доступное для пациентов».

— Буду иметь в виду.

— Не болей, мой друг. Здесь тиф. Как только вы обнаружите, что у вас поднялась температура, выпейте две ложки собственной мочи. Кажется, это работает.

— Если я найду чистую ложку, я так и сделаю. Спасибо за совет.'

— Ну, вот еще, раз ты в таком хорошем настроении. Единственная причина, по которой лагерный комитет собирается здесь, заключается в том, что они знают, что охрана не придет, если в этом нет крайней необходимости. Вопреки внешнему виду, эсэсовцы не глупы.

Только безумец будет оставаться здесь дольше, чем нужно.

— Как только вы сможете передвигаться без особой боли, мой вам совет — убирайтесь отсюда.

«Что заставляет тебя остаться? Клятва Гиппократа?'

Мендельсон пожал плечами. — Никогда об этом не слышал, — сказал он.

Я немного поспал. Я собирался бодрствовать и наблюдать за Мучманном на случай, если он снова придет в себя. Полагаю, я надеялся на одну из тех трогательных сценок, которые вы видите в кино, когда умирающий стремится излить свою душу человеку, склонившемуся над смертным одром.

Когда я проснулся, было темно, и сквозь звуки кашля и храпа других обитателей больницы я услышал безошибочный звук, доносящийся из-под койки внизу, от рвоты Мучмана. Я наклонился и увидел его в лунном свете, опирающегося на локоть, схватившегося за живот.

'Ты в порядке?' Я сказал.

— Конечно, — прохрипел он. «Как чертова галапагосская черепаха, я буду жить вечно». Он снова застонал и болезненно, сквозь стиснутые зубы, сказал: — Это проклятые спазмы желудка.

'Хочешь воды?'

— Вода, да. Мой язык такой же сухой, как и у него. Его охватил очередной приступ рвоты. Я осторожно спустился вниз и достал ковш из ведра возле кровати. Мучманн, стуча зубами, как телеграфная кнопка, шумно пил воду. Закончив, он вздохнул и лег на спину.

— Спасибо, друг, — сказал он.

— Не упоминай об этом, — сказал я. — Ты сделаешь то же самое для меня.

Я слышал, как он кашлянул сквозь то, что звучало как смешок. — Нет, черт возьми, не стал бы, — прохрипел он. — Я бы боялся подцепить что-нибудь, что бы у меня ни было. Я не думаю, что вы знаете, не так ли?

Я задумался. Тогда я сказал ему. — У вас гепатит.

Он помолчал пару минут, и мне стало стыдно. Я должен был избавить его от этой агонии. «Спасибо за откровенность со мной, — сказал он. — Что с тобой?

«Гинденбургская милостыня».

'Зачем?'

«Помогал еврею в моей рабочей команде».

— Это было глупо, — сказал он. — Они все равно все мертвы. Рискни из-за того, у кого есть половина шанса, но не из-за еврея. Их удача давно закончилась.

— Ну, твой точно не выиграл в лотерею.

Он посмеялся. — Совершенно верно, — сказал он. — Я никогда не думал, что заболею. Я думал, что пролезу через эту дыру. У меня была хорошая работа в сапожной мастерской.

— Тяжелый перерыв, — признал я.

— Я умираю, не так ли? он сказал.

— Это не то, что говорит док.

«Не надо давать мне холодную капусту. Я вижу это в лидерах. Но все равно спасибо. Господи, я бы все отдал за гвоздь.

— Я тоже, — сказал я.

«Даже свернуться». Он сделал паузу. Затем он сказал: «Я должен тебе кое-что сказать».

Я пытался скрыть настойчивость, переполнявшую мой голосовой аппарат. 'Да? Что это такое?

— Не трахай ни одну женщину в этом лагере. Я почти уверен, что именно так я и заболел.

— Нет, не буду. Спасибо, что сказал мне.'

На следующий день я продал свой паек за сигареты и стал ждать, пока Мучманн выйдет из бреда. Это продолжалось большую часть дня. Когда, наконец, он пришел в сознание, он заговорил со мной так, как будто наш предыдущий разговор состоялся всего несколько минут назад.

'Как дела? — Как полоски?

— Больно, — сказал я, слезая с койки.

'Держу пари. Этот ублюдочный сержант с хлыстом и вправду ебанутый. Он наклонил ко мне свое изможденное лицо и сказал: — Знаешь, мне кажется, что я тебя где-то видел.

— Ну, а теперь посмотрим, — сказал я. «Теннисный клуб «Рот Вайс»? Херренклуб? Может быть, «Эксельсиор»?

«Ты меня подставляешь». Я закурил одну из сигарет и вложил ее между его губ.

— Держу пари, это было в Опере, я большой фанат, знаете ли. Или, может быть, это было на свадьбе Геринга? Его тонкие желтые губы растянулись в нечто вроде улыбки.

Затем он вдохнул табачный дым, словно это был чистый кислород.

— Ты чертов волшебник, — сказал он, смакуя сигарету. Я оторвала его от его губ на секунду, прежде чем вернуть обратно. — Нет, это было не одно из тех мест. Это придет ко мне.

«Конечно, будет», — сказал я, искренне надеясь, что это не так. На мгновение я хотел сказать «Тюрьма Тегель», но отказался. Болен он или нет, он мог вспомнить по-другому, и тогда я бы с ним покончил.

'Что ты? Сози? Кози?

— Торговец на черном рынке, — сказал я. 'А ты?'

Улыбка растянулась так, что превратилась почти в гримасу. 'Я прячусь.'

'Здесь? От кого?'

— Все, — сказал он.

— Ну, ты точно выбрал чертовски крутой тайник. Ты что, сумасшедший?

«Никто не может найти меня здесь, — сказал он. «Позвольте спросить вас кое о чем: куда бы вы спрятали каплю дождя?» Я выглядел озадаченным, пока он не ответил: «Под водопадом. Если вы не знали, это китайская философия. Я имею в виду, вы бы никогда не нашли его, не так ли?

— Нет, я полагаю, что нет. Но ты, должно быть, был в отчаянии, — сказал я.

«Заболеть мне просто не повезло. Но из-за этого я бы выбыл из дома через год или около того, и к тому времени они уже перестали бы искать».

'Кто будет?' Я сказал. — Зачем они вам?

Его веки дрогнули, и сигарета выпала из бессознательных губ на одеяло. Я поднес ее к его подбородку и выстучал сигарету в надежде, что он сможет прийти в себя достаточно долго, чтобы выкурить вторую половину.

Ночью дыхание Мучмана стало более поверхностным, а утром Мендельсон объявил, что он находится на грани комы. Я ничего не мог сделать, кроме как лечь на живот, смотреть вниз и ждать. Я много думал об Инге, но больше всего думал о себе. В Дахау похороны были просты: тебя сжигали в крематории, и все. Конец истории. Но когда я наблюдал, как яды действуют на Курта Мучмана, разрушая его печень и селезенку, так что все его тело наполнилось инфекцией, мои мысли были главным образом о моем Отечестве и его собственной столь же ужасной болезни.

Только сейчас, в Дахау, я смог судить, насколько атрофия Германии превратилась в некроз; и, как и в случае с беднягой Мучманном, морфия не будет, когда боль усилится.

В Дахау было несколько детей, рожденных от заключенных там женщин. Некоторые из них никогда не знали другой жизни, кроме лагеря. Они свободно играли на территории комплекса, их терпела вся охрана, а некоторые даже любили, и они могли ходить почти куда угодно, кроме больничного барака. Наказанием за неповиновение было жестокое избиение.

Мендельсон прятал ребенка со сломанной ногой под одной из кроваток. Мальчик упал, играя в тюремной каменоломне, и пролежал там почти три дня с перевязанной ногой, когда за ним пришли эсэсовцы. Он был так напуган, что проглотил язык и задохнулся.

Когда мать умершего мальчика пришла навестить его и ей пришлось сообщить плохие новости, Мендельсон был образцом профессиональной симпатии. Но позже, когда она ушла, я услышал, как он тихо плачет про себя.

— Эй, там, наверху. Я вздрогнул, услышав голос подо мной. Дело было не в том, что я спал; Я просто не следил за Мучманном, как должен был.

Теперь я понятия не имел о бесценном периоде времени, в течение которого он был в сознании. Я осторожно слез и опустился на колени у его койки. Мне все еще было слишком больно сидеть на спине. Он ужасно усмехнулся и схватил меня за руку.

— Я вспомнил, — сказал он.

'О, да?' — сказал я с надеждой. — А что ты вспомнил?

— Где я видел твое лицо. Я старался казаться равнодушным, хотя сердце колотилось в груди. Если бы он думал, что я бык, то я мог бы забыть об этом. Бывший заключенный никогда не дружит с быком. Нас двоих могло смыть на каком-нибудь необитаемом острове, а он все равно плюнул бы мне в лицо.

'Ой?' — сказал я небрежно. — Где же это было? Я вложил его недокуренную сигарету между его губ и закурил.

— Раньше ты был домовым детективом, — прохрипел он. «В Адлоне. Однажды я обыскал это место, чтобы поработать. Он хрипло усмехнулся. 'Я прав?'

— У тебя хорошая память, — сказал я, закуривая сам. — Это было довольно давно.

Его хватка усилилась. — Не волнуйся, — сказал он. — Я никому не скажу. В любом случае, ты ведь не был быком, не так ли?

— Ты сказал, что обследуешь это место. По какому конкретно уголовному делу вы проходили?

«Я был Щелкунчиком».

— Не могу сказать, насколько помню, когда-нибудь ограбили сейф в отеле, — сказал я. — По крайней мере, пока я там работал.

— Это потому, что я ничего не взял, — гордо сказал он. — О, я открыл его. Но брать было нечего. Серьезно.'

— У меня есть только ваше слово на этот счет, — сказал я. «В отеле всегда были богатые люди, и у них всегда были ценные вещи. Очень редко в этом сейфе ничего не было.

— Это правда, — сказал он. «Просто мне не повезло. На самом деле не было ничего, что я мог бы взять, от чего я мог бы когда-либо избавиться. В этом суть, понимаете. Нет смысла брать то, что нельзя сдвинуть.

— Хорошо, я тебе верю, — сказал я.

— Я не хвастаюсь, — сказал он. «Я был лучшим. Не было ничего, что я не мог бы взломать. Держу пари, вы ожидаете, что я буду богат, не так ли?

Я пожал плечами. 'Возможно. Я также ожидаю, что ты будешь в тюрьме, а ты и есть.

«Я прячусь здесь потому, что я богат, — сказал он. — Я говорил тебе это, не так ли?

— Вы что-то упоминали об этом, да. Я не торопился, прежде чем добавить: «А что у вас есть, что делает вас таким богатым и желанным? Деньги? Драгоценности?

Он издал еще один короткий смешок. — Лучше, чем это, — сказал он. 'Власть.'

«В какой форме или форме?

— Бумаги, — сказал он. «Поверь мне на слово, очень много людей готовы заплатить большие деньги, чтобы заполучить то, что у меня есть».

— Что в этих бумагах?

Его дыхание было более поверхностным, чем у девушки с обложки Der Junggeselle.

— Я точно не знаю, — сказал он. — Имена, адреса, информация. Но ты умный малый, у тебя получится.

— У вас их здесь нет?

— Не глупи, — прохрипел он. — Снаружи они в безопасности. Я вынул окурок изо рта и бросил на пол. Потом я отдал ему остаток своего.

— Было бы обидно, если бы им никогда не воспользовались, — сказал он, затаив дыхание. — Ты был добр ко мне. Так что я собираюсь сделать вам одолжение, заставлю их потеть, не так ли? Это будет стоить вам грузовика гравия снаружи. Я наклонился вперед, чтобы услышать, как он говорит. — Бери их за нос. Его веки дрогнули. Я взял его за плечи и попытался встряхнуть, чтобы привести в сознание.

Вернуться к жизни.

Я стоял на коленях рядом с ним какое-то время. В маленьком уголке меня, который все еще чувствовал, было ужасное и пугающее чувство покинутости. Мучманн был моложе меня и к тому же силен. Нетрудно было представить, что я умираю от болезни. Я сильно похудел, у меня был сильный стригущий лишай, и мои зубы расшатывались в деснах. Человек Гейдриха, SS Oberschutze Burger, заведовал столярной мастерской, и я задавался вопросом, что будет со мной, если я пойду вперед и дам ему кодовое слово, которое выведет меня из Дахау. Что со мной сделает Гейдрих, когда обнаружит, что я не знаю, где документы фон Грейса? Отправить меня обратно? Меня казнили? а если бы я не дал свисток, разве ему пришло бы в голову предположить, что я потерпел неудачу и что он должен меня вытащить? Судя по моей короткой встрече с Гейдрихом и тому немногому, что я о нем слышал, это казалось маловероятным. Подобраться так близко и потерпеть неудачу в конце было чуть ли не больше, чем я мог вынести.

Через некоторое время я потянулся вперед и накрыл одеялом желтое лицо Мучманна. Короткий огрызок карандаша упал на пол, и я смотрел на него несколько секунд, прежде чем мне пришла в голову мысль, и в моем сердце снова блеснула надежда. Я откинул одеяло с тела Мучманна. Руки были сжаты в кулаки. Одну за другой я открыл их. В левой руке Мучманн держал лист коричневой бумаги, вроде тех, в которые заключенные в сапожной мастерской заворачивали ремонт обуви охранникам СС. Я слишком боялся, что там ничего не окажется, чтобы немедленно развернуть бумагу. Как бы то ни было, почерк был почти неразборчив, и мне потребовался почти час, чтобы расшифровать содержание записки. Там было написано: «Бюро находок, Департамент дорожного движения Берлина.

Саарландштрассе Вы потеряли портфель где-то в июле на Лейпцигерштрассе. Изготовлен из гладкой коричневой шкуры, с латунным замком, чернильное пятно на ручке. Золотые инициалы KM Содержит открытку из Америки. Западный роман, Старый Сурхенд, Карл Мэй и деловые газеты. Спасибо. км'

Это был, пожалуй, самый странный билет домой, который у кого-либо когда-либо был.

Глава 19

Казалось, везде была униформа. Даже продавцы газет были в фуражках и шинелях СА. Парада не было, и, конечно же, на Унтер-ден-Линден не было ничего еврейского, что можно было бы бойкотировать. Возможно, только теперь, после Дахау, я в полной мере осознал истинную силу власти национал-социализма над Германией.

Я направлялся к своему кабинету. Расположенный нелепо между греческим посольством и Художественным магазином Шульце и охраняемый двумя штурмовиками, я миновал министерство внутренних дел, из которого Гиммлер передал свою записку Паулю Пфарру относительно коррупции. К входной двери подъехала машина, из нее вышли два офицера и девушка в форме, в которой я узнал Марлен Сэм. Я остановился и начал здороваться, но потом передумал. Она прошла мимо меня, не оглянувшись. Если она и узнала меня, то хорошо это замаскировала. Я повернулся и смотрел, как она следует за двумя мужчинами внутри здания. Не думаю, что я простоял там больше пары минут, но этого было достаточно, чтобы меня бросил вызов толстяку в шляпе с низкими полями.

— Документы, — резко сказал он, даже не удосужившись показать пропуск Сипо или диск с ордером.

— Кто сказал?

Мужчина уткнулся в меня своим жирным, плохо выбритым лицом и прошипел: «Говорит я».

— Послушайте, — сказал я, — вы глубоко ошибаетесь, если думаете, что обладаете тем, что мило известно как властная личность. Так что брось это дерьмо и давай посмотрим какое-нибудь удостоверение личности. Перед моим носом промелькнул пропуск Sipo.

— Вы, мальчики, обленились, — сказал я, доставая бумаги. Он забрал их для экспертизы.

— Что ты здесь делаешь?

«Вешать? Кто висит? Я сказал. «Я остановился, чтобы полюбоваться архитектурой».

— Почему вы смотрели на тех офицеров, которые вышли из машины?

— Я не смотрел на офицеров, — сказал я. «Я смотрел на девушку. Я люблю женщин в униформе.

— Уже в пути, — сказал он, швыряя мне мои бумаги обратно.

Средний немец, кажется, способен терпеть самое оскорбительное поведение любого, кто носит униформу или какие-либо официальные знаки отличия. Во всем, кроме этого, я считаю себя довольно типичным немцем, потому что должен признать, что по своей природе я склонен чинить препятствия властям. Полагаю, вы бы сказали, что это странное отношение для бывшего полицейского.

На Книгштрассе сборщики зимней помощи стояли толпой, тряся у всех перед носом своими маленькими красными ящиками для пожертвований, хотя до ноября оставалось всего несколько дней. В первые дни помощь была предназначена для помощи в преодолении последствий безработицы и депрессии, но теперь и почти повсеместно она рассматривалась партией не более чем как финансовый и психологический шантаж: помощь собирала средства, но так же, как и главное, создавался эмоциональный климат, в котором людей приучали обходиться без ради Отечества. Каждую неделю сбором занималась другая организация, а на этой неделе это были Железнодорожники.

Единственным железнодорожником, который мне когда-либо нравился, был отец моего бывшего секретаря Дагмарра. Не успел я закусить губу и вручить одному из них 20 пфеннигов, как дальше по дороге меня домогался другой. Небольшой стеклянный значок, который вы получили за вклад, не столько защитил вас от дальнейших преследований, сколько обозначил вас как перспективного кандидата. И все же не это заставило меня проклясть этого человека, толстого, каким может быть только железнодорожник, и оттолкнуть его с дороги, а вид самой Дагмарр, исчезающей вокруг жертвенной колонны, стоящей перед ратушей.

Услышав мои торопливые шаги, она обернулась и увидела меня раньше, чем я дошел до нее. Мы неуклюже стояли перед похожим на урну монументом с огромным девизом, написанным белыми буквами и гласившим: «Жертвоприношение во имя зимней помощи».

— Берни, — сказала она.

— Привет, — сказал я. — Я как раз думал о тебе. Чувствуя себя довольно неловко, я коснулся ее руки. — Мне было жаль слышать о Йоханнесе. Она храбро улыбнулась мне и плотнее закуталась в свое коричневое шерстяное пальто.

— Ты сильно похудел, Берни. Вы были больны?

'Это длинная история. У тебя есть время выпить кофе?

Мы пошли в Alexanderquelle на Александерплац, где заказали настоящий мокко и настоящие булочки с настоящим джемом и настоящим маслом.

— Говорят, у Геринга есть новый процесс, по которому из угля делают масло.

«Тогда не похоже, чтобы он что-то ел». Я вежливо рассмеялся. — А в Берлине луковицы нигде не купишь. Отец считает, что они используют их для изготовления отравляющего газа, который японцы используют против китайцев.

Через некоторое время я спросил ее, может ли она обсудить Йоханнеса. — Боюсь, рассказывать особо нечего, — сказала она.

'Как это произошло?'

— Все, что я знаю, это то, что он погиб во время авианалета на Мадрид. Один из его товарищей пришел рассказать мне. Из Рейха я получил однострочное сообщение, которое гласило: Ваш муж погиб за честь Германии. По-свински, подумал я. Она отхлебнула кофе. «Тогда мне пришлось пойти к кому-то в министерство авиации и подписать обещание, что я не буду говорить о том, что произошло, и что я не буду носить траур. Ты можешь себе это представить, Берни? Я не могла надеть черное даже для собственного мужа. Это был единственный способ получить пенсию». Она горько улыбнулась и добавила: «Вы — ничто, ваша нация — все». Что ж, они определенно имеют это в виду. Она достала носовой платок и высморкалась.

«Никогда не недооценивайте национал-социалистов, когда дело доходит до пантеизма».

Я сказал. «Индивидуумы не имеют значения. Сейчас твоя собственная мать воспринимает твое исчезновение как должное. Никого это не волнует.

Никто, кроме меня, подумал я. В течение нескольких недель после моего освобождения из Дахау исчезновение Инге Лоренц было моим единственным делом. Но иногда даже Берни Гюнтер терпит неудачу.

Искать кого-то в Германии поздней осенью было все равно, что пытаться найти что-то в огромном ящике письменного стола, который упал на пол, содержимое высыпалось, а затем было заменено в соответствии с новым порядком, так что вещи больше не попадались под руку или даже, казалось, принадлежит там. Постепенно мое чувство безотлагательности стерлось безразличием других. Бывшие коллеги Инге по газете пожали плечами и сказали, что на самом деле они ее плохо знали.

Соседи качали головами и предлагали относиться к таким вещам философски. Отто, ее поклонник в DAF, думал, что она, вероятно, появится в ближайшее время. Я не мог винить никого из них. Потерять еще один волос с головы, которая уже потеряла так много, кажется просто неудобным.

Разделяя тихие, одинокие вечера с дружеской бутылкой, я часто пытался представить, что с ней могло бы случиться: автомобильная авария; может быть, какая-то амнезия; эмоциональный или психический срыв; совершенное ею преступление, потребовавшее немедленного и бесповоротного исчезновения. Но я всегда возвращался к похищениям и убийствам и мысли о том, что все, что произошло, было связано с делом, над которым я работал.

Даже по прошествии двух месяцев, когда обычно можно было бы ожидать, что гестапо в чем-то признается, Бруно Шталекер, недавно переведенный из города в маленькую никому не известную резидентуру крипо в Шпревальде, так и не нашел никаких сведений об Инге. был казнен или отправлен в КЗ. И сколько бы раз я ни возвращался в дом Гаупт-Сндлера в Ванзее в надежде найти что-нибудь, что дало бы мне ключ к разгадке того, что произошло, ничего не было.

Пока срок аренды Инге не истек, я часто возвращался в ее квартиру в поисках секретных вещей, которыми она не сочла нужным поделиться со мной. Тем временем память о ней отдалялась. Не имея фотографии, я забыл ее лицо и понял, как мало я действительно знал о ней, кроме элементарных сведений. Казалось, всегда было так много времени, чтобы узнать все, что нужно было узнать.

Когда недели превратились в месяцы. Я знал, что мои шансы найти Инге уменьшались почти арифметически обратно пропорционально. И по мере того, как след становился холоднее, таяла и надежда. Я чувствовал, что знаю, что больше никогда ее не увижу.

Дагмарр заказал еще кофе, и мы поговорили о том, чем каждый из нас занимался. Но я ничего не сказал об Инге или о моем пребывании в Дахау. Есть вещи, которые нельзя обсуждать за утренним кофе.

'Как бизнес?' она спросила.

«Я купил себе новую машину, «Опель».

— Значит, у вас все в порядке.

'А вы?' Я спросил. 'Как поживаешь?'

«Я вернулся домой с родителями. Я много печатаю дома, — сказала она.

«Студенческие диссертации и тому подобное». Ей удалось улыбнуться. «Отец беспокоится, что я это сделаю. Видите ли, я люблю печатать по ночам, и звук моей пишущей машинки вызывал гестапо три раза за столько же недель. Они ищут людей, пишущих оппозиционные газеты. К счастью, вещи, которые я выпускаю, настолько прославляют национал-социализм, что от них легко избавиться. Но отец беспокоится о соседях. Он говорит, они поверят, что гестапо за что-то нас преследует.

Через некоторое время я предложил пойти посмотреть фильм.

«Да, — сказала она, — но я не думаю, что смогла бы выдержать один из этих патриотических фильмов».

Возле кафе мы купили газету.

На первой полосе была фотография двух Германов, Шестого и Геринга, пожимающих друг другу руки: Геринг широко улыбался, а Шестая вовсе не улыбалась: похоже, премьер-министр собирался добиться своего в отношении снабжения сырье для немецкой сталелитейной промышленности в конце концов. Я открыл раздел развлечений.

— Как насчет «Алой императрицы» в Тауэнцинпаласте? Я сказал. Дагмарр сказала, что видела его дважды.

'Как насчет этого?' она сказала. «Величайшая страсть» с Ильзой Рудель. Это ее новая фотография, не так ли? Она тебе нравится, не так ли? Большинство мужчин, кажется. Я подумал о молодом актере Вальтере Кольбе, которого Ильзе Рюдель подослала убить ее, а сам он был убит мной. На газетном объявлении она изображена в монашеской вуали. Даже когда я отбросил свои личные знания о ней, я счел ее характеристику сомнительной.

Но меня уже ничего не удивляет. Я привык жить в мире, который выбился из колеи, как если бы его поразило сильнейшее землетрясение, так что дороги уже не ровные, а дома не прямые.

— Да, — сказал я, — с ней все в порядке.

Мы шли в кино. Красные витрины Der Stürmers снова стояли на углах улиц, и газета Штрейхера казалась еще более бешеной, чем когда-либо.


Пятилетний план

Филип Керр


«А-а-а-а!»

Чих прозвучал, как выстрел.

Джимми Фигаро оглядел свой хорошо обставленный кабинет, чтобы убедиться, что ничего не повреждено.

— Чертова сенная лихорадка, — фыркнула Риццоли из-под носового платка размером с салфетку. «Согласно гребаному «Геральду», пыльцевой индекс равен 129. Это по шкале 201. Из-за всех этих гребаных манговых деревьев, которые мы вырастили здесь, во Флориде.

Риццоли снова чихнула, громкий взрыв звука, который был наполовину рычанием, наполовину возгласом, похожим на рычание, которое мог бы издать всадник родео, покидая арену на взбрыкивающей лошади. Он сказал: «Это зависело от меня? Я бы сжег все гребаные манговые деревья в Майами».

Фигаро неопределенно кивнул. Он любил манго. Он никогда особо не задумывался о деревьях, но теперь, когда он задумался, его мысленный взор увидел Урсулу Андресс в «Докторе Ноу», напевающую песню о манговых деревьях и выбирающуюся из Карибского моря с раковиной в руке. Почему он не мог на этот раз иметь такого клиента вместо мелкого мафиози, как Томми Риццоли?

«Каждый гребаный из них. Костер из манговых деревьев. Риццоли усмехнулся. — Прямо как в том гребаном фильме, да?

— Что это за фильм, Томми?

«Костер из манговых деревьев».

Фигаро почувствовал, что нахмурился. Он не был уверен, шутит ли Риццоли или действительно думает, что фильм так называется.

— Вы имеете в виду Тома Вулфа?

Риццоли яростно потер нос и пожал плечами.

'Да правильно.'

Но Фигаро было ясно, что Томми Риццоли знает о Томе Вулфе не меньше, чем о прекрасном фарфоре. Фигаро снова обратил внимание на сделанные им записи. Факты были так же очевидны, как вина Томми Риццоли. Он и его неназванный сообщник — но, скорее всего, это был сводный брат Риццоли, Вилли Баризон — вымогательски взяли под свой контроль большую часть перевозок льда в округе Дейд. Было это и нападение на одного из арестовавших полицейских, в результате которого у человека был сломан нос.

— А-а-а!

Нос солдата. Это было почти иронично, учитывая аллергическое состояние собственного гудка Риццоли размером с Дюранте. Но Риццоли была непреклонна в том, что солдат поскользнулся и упал.

— Как ты относишься к заявлению, Томми?

— Как в случае признания вины или мольбы о помиловании? Он взялся за нос и согнул его в одну сторону, потом в другую, как если бы он был сломан. «Ни за что».

— Как в сделке о признании вины. Я полагаю, они прекратят нападение, если мы возьмемся за вымогательство. А пока я предлагаю вам продать свои доли в ледовом и грузовом бизнесе и приготовиться заплатить какой-нибудь штраф.

Оба мужчины вздрогнули, когда за дверью офиса закричала женщина. Фигаро пытался не обращать на это внимания.

— Свидетельства Народа в лучшем случае не более чем слухи, — продолжил он. — Всего пара полицейских под прикрытием. Я могу сделать их похожими на швейцарский сыр».

— Это сыр с дырками, да?

'Именно так. Об этом знает и окружной прокурор. Я не вижу, чтобы тебя за это посадили в тюрьму».

— Разве нет? Риццоли фыркнул, как будто крепко спал. 'Вы не знаете? Что ж, это здорово, Джимми. Знаешь, я все равно никогда особо не любил лед.

Был стук в дверь.

«Это сука, чтобы справиться. Из-за интересной кристаллической структуры.

'Приходить.'

«Что-то», о чем я читал. У него ламинарная структура. Это означает, что он деформируется, скользя. Вот почему лед как бы разваливается именно так. Как колода карт.

Секретарь Фигаро выглянул из-за двери.

«И я спрашиваю тебя, Джимми, какой бизнес ты можешь построить на такой кристаллической структуре?»

— Не знаю, Томми. Да, Кэрол?

— Мистер Фигаро? Интересно, не могли бы вы уделить минутку, пожалуйста?

Фигаро взглянул на своего клиента.

— Я думаю, мы здесь закончили, — сказал он, вставая. — Я поговорю с офисом окружного прокурора. Дай мне неделю на подготовку сделки, Томми. ХОРОШО?'

Риццоли встал, машинально поправляя манжеты и складки своего блестящего костюма из акульей кожи.

«Спасибо, Джимми. «Намного раньше, чувак. Голый Тони был прав. Ты один из нас.

Застегнув пиджак и проводя Риццоли к открытой двери, Фигаро выглядел огорченным.

— Нет, не делай этой ошибки, Томми. Знаешь, Тони хотел сказать это из лучших побуждений, но это неправда. Я твой священник, ближе к этому. Священническое ходатайство перед судом от вашего имени. Только никогда, блять, не признавайся мне. Я не хочу знать. Если ты виновен, мне насрать не больше, чем если бы ты был таким же невинным, как прогулка вокруг церкви в воскресенье днем. Меня волнует только то, сможем ли мы представить дело лучше, чем тот парень». Он ухмыльнулся. — Это дело юриста.

«Я тебя понял».

Двое мужчин обменялись рукопожатием, что напомнило Фигаро о том, насколько крутым и сильным на самом деле был другой человечек.

«До свидания, Джимми, и еще раз спасибо».

Фигаро махнул Риццоли через приемную и за двери «Фигаро и Августа», а затем вопросительно взглянул на Кэрол.

«Думаю, вам лучше прийти и увидеть это своими глазами», — сказала она и повела через кабинеты в зал заседаний.

«Когда мы увидели, что это такое, мы подумали, что лучше положить его сюда», — нервно объяснила Кэрол. — Джина в дамской комнате со Смити. Распаковал его Смити. Думаю, у нее был легкий шок.

— Это Смити кричал?

— Она нервная натура, мистер Фигаро. Нервный, но верный. Смити заботится о тебе. Все мы делаем. Вот почему инцидент, подобный этому, так расстраивает. Полагаю, с нашим списком клиентов это понятно. Но это... это как в кино.

— Я действительно заинтригован, — сказал Фигаро и последовал за ней в зал заседаний.

Смити теперь лежал на диване под окном, а Джина обмахивала свое бледное лицо номером журнала «Нью-Йоркер».

Фигаро узнал обложку. Это был выпуск, который включал в себя профиль самого себя. Он оглядел комнату, его темные, быстрые глаза служили полезной фотографической памяти, улавливая возможную цепь причинно-следственной связи. Статья для жителя Нью-Йорка. Разобранный упаковочный ящик. Лобковые комки соломы. Сам предмет доставки.

Отдельно стоящее, около пяти футов высотой, похожее на что-то, встретившее каменный взгляд горгоны, представляло собой каменный плащ.

— Что за больной? Кэрол заблеяла. — Нет, подождите минутку. Я знаю, что за человек. В накладной указано имя.

Она протянула ему лист розовой бумаги и осторожно положила руку на плечо своего босса. Впервые за три года работы на Фигаро она прикоснулась к нему и с удивлением обнаружила твердые мускулы под курткой его дорогого костюма от Армани. Это был высокий, привлекательный мужчина, в хорошей форме для человека, проводившего большую часть времени в офисе, а остальное время в суде. Похоже на Роя Шайдера, подумала она. Такой же длинный нос. Такой же высокий лоб. Те же очки. Только бледнее. Почти такая же бледная, как женщина, лежащая на диване.

— Вы хорошо себя чувствуете, мистер Фигаро? Ты выглядишь немного бледным.

Фигаро, который редко бывал на солнце, отвел взгляд от каменного плаща и встретился с ней взглядом. Какое-то время он ничего не говорил. Затем он рассмеялся.

«Я в порядке, Кэрол», — ответил он и снова начал смеяться, только на этот раз он действительно овладел им, пока он не снял очки и не оперся обеими руками на стол в зале заседаний, слезы текли по обеим щекам. .

Глава вторая

Утром, когда Дейва Делано выпустили из исправительного центра Майами в Хомстеде, произошли две вещи.

Одним из них было то, что Бенфорд Холлс, недавно переведенный из Хомстеда в государственную тюрьму в Старке, был казнен. Хотя Старк находился за много сотен миль к северу от штата, обстоятельства последних часов Холлса, о которых подробно рассказывали почти все теле- и радиостанции Флориды, вызвали много гнева и негодования среди зэков в Хомстеде. Мало того, что Холлса заставили ждать в течение нескольких часов после его запланированной на 23:00 казни из-за проблемы с древним электрическим стулом, но также сообщалось, что киноактеру Калгари Стэнфорду разрешили присутствовать на казни, чтобы исследовать смерть. Роль-ряда ему вскоре предстояло сыграть.

У Дэйва Делано были веские причины помнить Бенфорд Холлс. Их обоих осудили в одном и том же здании суда Майами в один и тот же день, ровно пять лет назад. То, что Дэйв должен был отбыть полный срок — с 1987 года условно-досрочное освобождение для федеральных заключенных было более или менее отменено — казалось не таким уж плохим, когда он сравнивал это с пятилетним ожиданием казни на глазах у какой-то актер кино. Если бы это не считалось жестоким и необычным, то Торквемада, должно быть, был одним из величайших гуманитариев в мире.

Во-вторых, Дейв получил письмо авиапочтой. Оно было из России и написано безошибочно ясным почерком и загадочным стилем Эйнштейна Гергиева. Гергиева освободили из Хоумстеда примерно за шесть месяцев до Дейва, отсидев восемь лет по обвинению в рэкете. Освобожден, а затем депортирован как нежелательный иностранец.

Возможно, он был нежелательным, но главным образом благодаря Гергиеву Дейв так хорошо провел время внутри. Именно Гергиев убедил молодого человека в том, что у него настоящее чутье на иностранные языки и что особенности федеральной уголовно-исполнительной системы дадут ему возможность учиться и самосовершенствоваться на свободе, о которой люди могут только мечтать. Всего за несколько месяцев до того, как поправка к Закону о преступности 1994 года запретила федеральные гранты заключенным для получения высшего образования, Дэйв получил диплом по русскому языку. У него всегда был хороший испанский. Вы, выросшие на Южном пляже Майами, могли бы с тем же успехом быть на Кубе, если бы вы хорошо знали английский. А в погожий день, когда у него был загар, дополнявший его темные волосы и карие глаза, Дэйв мог сойти за одного из мариелитов, которые помогли превратить Майами в криминальную столицу Америки. Потенциал Дэйва как русского ученого мог быть связан с тем, что он был сыном русско-еврейского иммигранта, бежавшего из Советского Союза после войны. Настоящее имя его отца было Деланотов, которое он изменил на Делано по прибытии в Америку, выбрав второе имя предыдущего американского президента, чтобы улучшить свои будущие перспективы, какими бы они ни были. Когда он не был пьян, он провел следующие тридцать лет, устанавливая системы кондиционирования воздуха на роскошных яхтах. Из любви и благодарности к своей приемной стране и ненависти к той, которую он оставил, отец Дейва никогда больше не говорил на своем родном языке.

Дэйв посмотрел на штемпель и покачал головой. С момента отправки прошло четыре недели. Еще день, и он бы пропустил его.

«Чертов «Аэрофлот», — пробормотал он, прежде чем внимательно прочитать письмо, написанное по-русски. Цены, преступность и некомпетентность правительства — все не так уж сильно отличалось от того, что происходило дома. Дэйв несколько раз перечитал письмо, уточняя некоторые наиболее трудные слова с помощью русского словаря. Говорить по-русски было намного легче, чем читать. Кириллица была совсем другой игрой в мяч по сравнению с западной системой письма. Для начала было на шесть букв больше, чем в английском.

К тому времени, когда охранник пришел проводить Дэйва на свободу, он запомнил содержание письма и смыл обрывки в унитаз на глазах у своего сокамерника Энджела, который молча лежал на верхней койке. Всегда было тяжело, когда парень, с которым ты жила в одной комнате, получал свободу. Его отъезд напомнил о том, что вы все еще находитесь в тюрьме. Столь же беспокойной была перспектива нового сокамерника. Предположим, он был педиком?

«Человек получает письмо и освобождается в тот же день», — проворчал Энджел. «Как-то это не кажется справедливым».

Дэйв взял картонную коробку с книгами, записными книжками, корреспонденцией, репродукциями и фотографиями, сунул ее под мускулистую руку и потянул за бороду дяди Сэма, которая помогала скрыть его мальчишеское лицо.

«Хорошо, чувак, я ухожу».

Ангел, высокий латиноамериканец с золотым зубом, спустился, нежно обнял Дэйва и постарался не заплакать. Тамарго, охранник размером с грузовик, терпеливо слонялся по лестничной площадке перед дверью камеры.

— Я оставил тебе все, что было в шкафу. Все мое дерьмо. Конфеты, витамины, сигареты. Однако курите их скорее. Дэйв рассмеялся. «Курите их или обменивайте». Они превратят это место в тюрьму для некурящих, как и везде, и они ни хрена не будут стоить.

'Спасибо чувак. «До этого».

'Ты заботишься о себе. Ты скоро выйдешь.

'Ага. Верно.'

Не говоря больше ни слова, Дэйв повернулся и последовал за Тамарго по первому ярусу, крича на прощание другим заключенным и стараясь не выглядеть чертовски довольным собой. Его слегка подташнивало, то же чувство, что и раньше, когда он собирался сдать экзамен или предстать перед судом. Но это было ничто по сравнению с тем, что, должно быть, чувствовал Бенфорд Холлс. Дэйв вздрогнул.

— К черту это, — пробормотал он.

'Скажите что-то?' — ответил Тамарго.

'Нет, сэр.'

Они вышли из двухэтажного современного здания, и, перейдя аккуратную лужайку, Дэйв понял, что впервые ему позволили пройтись по траве. Именно в мелочах можно было обнаружить свободу.

В здании прачечной и снабжения он смиренно смирился с последним оскорблением, которое система должна была ему подвергнуть: обыску с раздеванием. Это был палиндром того, как он вошел в систему. Он снял тюремную одежду и, наклонившись, раздвинул ягодицы, чтобы один из других охранников, ожидавших его там, мог осмотреть его задницу. Затем ему вернули его собственную одежду, и он начал одеваться в спортивную куртку, рубашку и брюки, которые носил до последнего дня суда. К его удивлению, пальто оказалось слишком маленьким, а штаны — слишком большими.

«Хотел бы я получать по доллару каждый раз, когда я это вижу», — хохотал человек, обыскивающий коробку с личными вещами Дейва. Он оглядел своих не менее удивленных коллег. «Провести пять лет, качая железо, как Арни, черт возьми, Шварценеггера, а потом удивляться, почему твоя одежда не подходит».

Дэйв отдался их развлечениям.

«Посмотри на эти штаны», — усмехнулся он, оттягивая пояс от живота. — Должно быть, я похудел на двадцать фунтов. Знаешь, ты мог бы продавать это место как жирную ферму.

Диета Homestead Plan. Безопасная серьезная потеря веса за счет изменения образа жизни. Индивидуальный уход от специалистов по исправлению положения».

«Тебе повезло, что ты отсидел здесь свое время, Сликер», — сказал один из охранников. — В Аризоне тебя бы посадили в каторжную шайку. Там ты бы похудел намного больше.

Охранник, обыскивающий личные вещи Дэйва, пролистал страницы книги, а затем с легким отвращением посмотрел на ее обложку.

— Что это за дерьмо вообще? — проворчал он.

— «Преступление и наказание» Достоевского, — сказал Дэйв. «Величайший русский писатель. По моему мнению.'

— Вы какой-то коммунист, что ли?

Дэйв задумался на секунду.

— Что ж, я верю в перераспределение богатства, — сказал он. — Почти все здесь верят в это, не так ли?

— Цепные банды — не выход, — сказал Тамарго. — И ничего другого, что держит мужчину в форме. Тюрьма не должна делать парней, которые выходят, большей угрозой для законопослушных граждан, чем когда они вошли. Вы спросите меня, когда парни приходят сюда, мы должны давать им всем много жирной пищи. Чизбургеры, мороженое, кока-кола, картошка фри, сколько хотят и когда хотят. Никаких упражнений и много телевизора. Фил Грэмм хочет, чтобы система перестала выпускать закоренелых преступников, тогда это способ сделать это. Много гребаной нездоровой пищи и мягких стульев. Таким образом, когда эти ублюдки в конце концов выйдут на улицы, они будут обычными домоседами, как и все мы, а не мускулистыми задирами».

Дэйв как можно лучше поправил галстук на воротнике рубашки, который он больше не мог застегнуть, и приветливо ухмыльнулся Тамарго и его животу размером с подушку.

— Вы просвещенный человек, — сказал он. «По крайней мере, вы были бы, если бы вы могли попасть на план Homestead».

— Еще даже не вышел, а ты говоришь, как умник, — заметил Тамарго. — Твоя миссия, если ты решишь ее принять, Сликер, — держаться подальше от неприятностей и этого места. Понял?'

— Это твоя реабилитационная речь?

'Ага.'

«Ваш адвокат здесь», — сказал охранник, который спросил его, коммунист ли он. — Представь себе. Хочет подвезти тебя обратно в город. Должно быть, это твоя остроумная беседа, Сликер.

— Ты тоже это заметил, да?

Охранник указал ему на дверь.

— Увидимся, Комми.

Дэйв пожал плечами. Теперь, когда он еще немного подумал об этом, коммунизм показался ему просто воровством другого рода, вот и все. И то, что происходило со всей исправительной системой, с такими людьми, как Бенфорд Холлс, заставило его понять, что правительству на самом деле плевать на освобождение людей из тюрем. Все, что его заботило, — это следующие выборы. Он вспомнил сцену из своего любимого фильма «Третий человек». Знаменитая речь Орсона Уэллса о часах с кукушкой. Тот, где Гарри Лайм встречает свою старую подругу Холли Мартинс на колесе обозрения. Дэйв столько раз смотрел фильм, что мог дословно запомнить речь.

— В наши дни, старик, никто не думает о людях. Правительства этого не делают, так почему мы должны? Они говорят о народе и пролетариате, а я говорю о лопухах. Это то же самое. У них есть планы на пять лет, и у меня тоже.

Он бросил последний взгляд вокруг и кивнул.

— Пошли, — призвала Тамарго. — Я тоже хочу уйти отсюда, понимаешь? Я ухожу с дежурства сейчас. У меня есть некоторые планы.

— Я тоже, — сказал Дэйв. 'И я тоже.'

В третьей главе

— Так каков план?

'План?'

— Твое расписание на первый день твоей оставшейся жизни?

Дэйв сидел в BMW седьмой серии Джимми Фигаро, оценивая всю кожаную и деревянную отделку и думая, что он выглядит и ощущается как маленький Rolls-Royce. Не то чтобы он когда-либо ездил в «Роллсе». Но это было то, что он себе представлял, когда думал об одном из них. Отрегулировав сиденье с помощью электроники, он посмотрел в тонированное окно, пока они выезжали из Хоумстеда на шоссе 1. Смотреть особо было не на что. Просто широкие плодородные поля, где за несколько долларов можно было «собрать свой собственный» урожай всего, что там росло — гороха, помидоров, кукурузы, клубники, там было всякое дерьмо. Только Дэйв имел в виду другой урожай.

— Не знаю, Джимми. Я имею в виду, ты водишь машину. И что это за машина.

'Нравится это?'

— У вас есть обслуживание номеров? — сказал Дэйв, изучая телефон в подлокотнике. «И я никогда не видел машину с телевизором впереди».

«Путевой компьютер. Включает телевизор только при выключенном двигателе.

— А как насчет федералов? Он их тоже подхватывает?

Фигаро усмехнулся.

— Вы читали «Нью-Йоркер».

— В последнее время я читаю всякую херню.

— Я слышу. На самом деле я подметаю машину каждое утро. И я не имею в виду чертовы коврики. У меня в бардачке есть маленький ручной детектор жучков. Затем он откинул голову назад на плечи и позволил широкой ухмылке появиться на его лице. «Но на случай, если они решат сесть мне на хвост с одним из этих направленных микрофонов, у нас есть двойное остекление на боковых и заднем окнах автомобиля».

— Двойное остекление в машине? Ты шутишь.'

«Шутка не вариант для BMW. Ты слышишь шум уличного движения?

«Теперь вы пришли, чтобы упомянуть об этом, нет, я не могу».

— Никто больше не сможет услышать, что вы говорите. Не то чтобы ты много говоришь. По-прежнему.'

«Это то, что поддерживало меня в живых до сих пор». Дэйв пожал плечами и открыл бардачок. Детектор жучков представлял собой черный ящик размером с пачку сигарет с короткой антенной. 'Аккуратный. Вы довольно серьезно относитесь к этому дерьму слежки, не так ли?

«С моим списком клиентов я должен быть».

«Домашний совет голого Тони Нуделли. Да, ты проделал долгий путь с тех пор, как защищал таких, как я, Джимми. Что меня озадачивает, так это то, почему вы проделали весь этот путь, чтобы забрать меня обратно в город. Я мог бы сесть на автобус.

— Тони попросил меня убедиться, что с тобой все в порядке. И домашний советник выразился несколько резко, Дэйв. Эта чертова статья заставила меня говорить как Бобби Дюваль. Однако, в отличие от имени того персонажа, которого он сыграл в «Крестном отце»…

«Том Хаген».

— Да, Хаген. В отличие от него у меня больше одного клиента. Вы, например. Если вам когда-нибудь понадобится мой совет по какому-нибудь поводу...

«Ну, спасибо, Джимми, я ценю это».

«Хорошо, если у вас нет конкретных планов на день, то вот что мы сделаем. Как я уже сказал, Тони хотел, чтобы я убедился, что с тобой все в порядке. Мы зайдем в офис, где я покажу вам баланс, который я подготовил. Что я сделал с вашими деньгами и тому подобное. Затем, если позволите, я сделаю несколько предложений, что вы можете с ним сделать. После этого мы можем, возможно, взять ранний обед. Только я должен быть в суде в 2.30.

— Звучит неплохо, Джимми. У меня нет ничего, кроме аппетита.

'Ты голоден? За что? Просто скажи мне. Я знаю это маленькое гаитянское заведение на Второй авеню. Мы могли бы остановиться там позавтракать, если хочешь.

— Я позавтракал, спасибо. И я голоден не по еде, Джимми. Звучит немного банально, но я жажду жизни. Знаешь? Это жизнь.'

Они проехали по Норт-Бэй-Шор-драйв, обогнули современное здание, где находились офисы «Фигаро и Августа», и оказались на подземной стоянке. Фигаро направился к лифту.

«Итак, — сказал он, — вчера утром наш офисный администратор принял посылку, адресованную мне, пока я застрял на встрече с клиентом». Фигаро начал посмеиваться, пока они ехали на машине вверх по лестнице. — Это по поводу того, о чем мы только что говорили? Она и мой секретарь разворачивают предмет и чуть не теряют сознание от испуга, когда видят, что это такое. Потому что люди в тюрьме не единственные, кто читает New Yorker. Так или иначе, предмет поставки выглядит для них бетонным верхним слоем. И в доставке сказано, что это от кого-то по имени Сальваторе Галерия. Так что они думают, что это послание мафии, вроде того, что Лука Браззи спит с рыбами и так далее и тому подобное. Только это совсем не мафиозный посыл. Эту скульптуру я купил в галерее на Саут-Бич на прошлой неделе. Salvatore Galeria, на Линкольн-авеню. Обошелся мне в 10000 долларов. Я купил его как своего рода предмет для разговора. Что-то, что, как я думал, может понравиться типам из моего списка клиентов. Чтобы развлекать таких умников, как ты, пока я отливаю.

— Какое у тебя черное чувство юмора, Джимми.

«Смити — она наша секретарша — нам пришлось отправить ее домой на такси, она была так расстроена видом того, что, по ее мнению, представляло угрозу для моей жизни. Немного трогательно, когда думаешь об этом. Я имею в виду, что ей действительно насрать на то, что со мной происходит».

«Когда ты так говоришь, в это трудно поверить».

Двое мужчин вышли из лифта и прошли по тихому коридору в номер. Офис Фигаро занимал угол здания с круглым окном, из которого открывался панорамный вид на Брикелл-Бридж и книжные полки на горизонте Даунтауна. В качестве квартиры это казалось бы щедрым; но как офис для одного человека это было офигенно. Взгляд Дэйва задержался на панелях цвета лаймового дуба, на кремовых кожаных диванах, на письменном столе размером с «Хамви», на ветхих произведениях искусства и бетонном пальто, и он обнаружил, что восхищается всем, кроме, может быть, чувства юмора и вкуса этого человека в живописи. После заключения в камере в Хоумстеде офис Фигаро вызывал у него почти агорафобию. Он посмотрел себе под ноги. Он стоял на паркетном полу в углу огромного ковра песочного цвета. На паркете висела медная табличка с какой-то сентиментальной надписью, которую Дэйв даже не удосужился наклониться и прочитать.

'Что это? Первая база? Господи, Джимми, ты можешь играть здесь в мяч.

— Конечно, — заметил адвокат. — Вы не были в этих офисах, не так ли?

«Бизнес должен идти хорошо».

«Когда ты юрист, Дейв, дела всегда идут хорошо».

Фигаро указал Дэйву на диван, просмотрел записи, прилепленные к краю стола его партнера из орехового дерева, и подождал, пока Кэрол прошагает по полу с папкой, которую несла.

— Это дело мистера Делано? — спросил Фигаро.

— Да, — сказала она и, аккуратно положив его на стол перед ним, взглянула на мужчину, сидевшего на диване. Кэрол привыкла видеть самых разных персонажей — это было самое вежливое слово для обозначения того, кто и что они из себя представляют, — появляющихся в кабинете ее босса. В основном это были ходячие фотографы, тупорылые лица в строгих костюмах, бездельники в шелковых рубашках и галстуках, шумные, как Марди Гра. Этот конкретный персонаж, казалось, немного отличался от остальных. Со своими золотыми серьгами в тон, бородой и усами Смеющегося кавалера и челкой размером с Элвиса он выглядел как пират, который одолжил кое-какую одежду после того, как доплыл до берега. Но у него была приятная ровная улыбка и еще более красивые глаза.

'Не хотите ли вы кофе?' — спросила она Фигаро.

— Дэйв?

'Нет, спасибо.'

Выходя из офиса, улыбнувшись ему в ответ, Кэрол решила, что со стрижкой, бритьем и сменой одежды он мог бы выглядеть моложе и немного меньше походить на человека, которого направляют в газовую камеру. Мило было то, что он будет выглядеть. Дверь закрылась за ней, и она знала, что чувство, которое она испытала на своей узко облегающей заднице, было вызвано этими большими карими глазами.

Фигаро сел напротив Дэйва и швырнул ему через стеклянный журнальный столик лист бумаги. Не отрывая взгляда от комнаты, Дэйв даже не пошевелился, чтобы взглянуть на бумагу.

— Сигару?

Дэйв покачал головой.

«Они дают мне горло. Впрочем, не помешала бы сигарета.

Фигаро взял себе из коробки Cohibas на столе — подарок Тони — и затем принес Дэйву сигарету из серебряной пачки сигарет на его столе.

— Это был умный ход, Дейв, — сказал он сквозь речевой пузырь синего дыма. «Держи рот на замке».

Дэйв молча курил сигарету. Он решил, что это был совет Фигаро и ошибка Фигаро, так что теперь пусть говорит он.

— Жаль, что большое жюри решило истолковать ваше молчание как соучастие в том, что произошло. Я предполагаю, что судья принял во внимание вашу предыдущую судимость. Но даже так, пять лет, за то, к чему ты не имел никакого отношения. Это казалось чрезмерным.

— А если тебя за что-нибудь ущипнут, Джимми? Даже если это то, к чему вы не имеете никакого отношения. И они хотят, чтобы ты пощупал одного из своих клиентов. Может быть, ваш самый крупный клиент. Что вы будете делать?'

— Думаю, я держу рот на замке.

'Верно. Не то чтобы у тебя действительно был выбор, понимаешь? Позвольте мне сказать вам, что вы мертвы намного дольше, чем пять лет. Это большое утешение, когда ты в суставе. Не проходит и дня, чтобы ты не сказал себе: это ад, но могло быть и хуже. Я мог бы проводить время на дне океана в пальто Джимми за 10 000 долларов». Дэйв мотнул головой на произведение искусства, занимающее угол кабинета Фигаро, и хладнокровно усмехнулся. — Это предмет для разговора, как ты и сказал.

Да, сэр, я вижу, как это будет очень кстати. Но более предметный урок

чем предмет искусства, я бы сказал. Держи рот на замке, иначе.

— Ты талантливый парень, Дэйв.

'Конечно. Смотри, куда это меня привело. Награда за жизненные достижения в Homestead. Талант у тех, кто играет на пианино, а не на углах, Джимми. Это не то, чем я могу себе позволить заниматься».

— Можешь себе позволить, — сказал Фигаро и многозначительно постучал по листу бумаги. «Вы только посмотрите на этот баланс. Учитывая ваше время и неудобства...

«Это хороший способ украсить пятилетний кусок пирога».

— Двести пятьдесят тысяч долларов, как мы и договаривались. Внесены на оффшорный счет, а затем инвестированы под 5 процентов годовых. Я знаю. Пять процентов. Это немного. Но я полагал, что в данных обстоятельствах вы бы предпочли нулевой риск таких инвестиций. Таким образом, получается 319 060 долларов без налогов. Минус 10 процентов за мои собственные управленческие услуги, что составляет 31 906 долларов. Оставляет вам 287 154 доллара».

«Что составляет 57 430 долларов в год», — сказал Дэйв.

Фигаро на мгновение задумался, а затем сказал: — Это правильный ответ. Твоим талантам нет конца. Математика тоже.

«Если вам интересно, вот как я начал заниматься рэкетом. Раньше я зарабатывал на жизнь числами. Когда я был ребенком. Гарвардская школа бизнеса не вариант. Я был единственным хиби в нашем районе, и итальянские дети думали, что было бы круто, если бы у них был банкир-еврей».

«Это фигурирует».

— Ну, представь мне это, Фигаро. Я никогда не брал более 5 процентов за свои финансовые услуги. Десять процентов больше походят на виг, чем на комиссию.

«Большинство клиентов, которые платят пять процентов, также платят налог. И они обычно берут чек.

'Дело принято.'

Фигаро встал и прошел за письменный стол. Когда он вернулся на диван, в руках у него была спортивная сумка. Он бросил его рядом с Дэйвом и снова сел.

— Вы предпочитаете наличные, не так ли?

— Не все?

— Не в эти дни. Наличными может быть трудно объяснить. В любом случае, ты уже подумал, что собираешься с ним делать?

— Это не совсем гребаные деньги, Джимми. Триста тысяч минус сдача не купят вам образа жизни.

«Я мог бы порекомендовать некоторые вещи. Возможно, какие-то инвестиции.

«Спасибо, Джимми, но я не думаю, что могу позволить себе плату за игру в гольф».

— Считай, что от него отказались. Знаешь, сейчас прекрасная возможность подняться по карьерной лестнице. В округе есть много недорогих объектов недвижимости. Так получилось, что я заинтересован в развитии некоторых загородных клубных домов на острове Дирфилд».

— Разве не этот остров пытался купить Капоне?

Фигаро поморщился сквозь сигарный дым.

— Вы говорите о пятидесятилетней давности.

— Возможно, но я думал, что все это зонировано как заповедник. Еноты, броненосцы и тому подобное.

'Уже нет. Кроме того, еноты не природа. Они вредители. Вы должны действительно подумать об этом. Иди и посмотри. 9-футовые потолки, изысканные кухни, фитнес-центр, виды на побережье. Начиная с двух десятков.

— Большое спасибо, Джимми, но нет. Перегнувшись через подлокотник дивана, Дэйв расстегнул сумку и заглянул внутрь. «Мне нужны эти деньги, чтобы устроиться на что-нибудь. Что-то, что кажется немного более реальным, чем недвижимость на свалке».

'Ага? Например, что?

— У меня есть несколько идей.

Фигаро пожал плечами.

— Хотите сосчитать?

— И оставить себя без дела сегодня вечером? Нет, спасибо.'

Дэйв решил пропустить обед с Джимми Фигаро. Вида машины Джимми, его костюма за две тысячи долларов и широко распахнутых глаз его секретарши было достаточно, чтобы напомнить Дэйву, каким неуместным он сейчас выглядел. Борода Люцифера и кольца в ушах, возможно, помогли уберечь его задницу от неприятностей в Хоумстеде, но снаружи все было иначе. В тех респектабельных, состоятельных местах, куда Дейв рассчитывал попасть, поддержание имиджа «не трахайся со мной» не годилось бы для того, что он планировал. Как сказал Шекспир: одежда выдавала человека. Он собирался нуждаться в полном преображении. Но сначала он должен был найти машину, и прекрасно осознавая, что у него нет шансов уехать на чем-то, взятом напрокат или взятом напрокат, имело смысл какое-то время сохранять этот подлый вид, по крайней мере, до тех пор, пока у него не появятся колеса. отсортировано. Таким образом, он полагал, что ему не продадут долбаную машину, которая, возможно, должна была бы вернуть его плохую задницу обратно в выставочный зал.

Теперь, когда он уехал из Хоумстеда, ему хотелось проводить как можно больше времени на свежем воздухе. Это означало кабриолет; а в спортивном разделе Вестника нашел то, что искал. Дилер Mazda предлагает широкий выбор спортивных автомобилей по привлекательным ценам. Такси отвезло его к западу от Даунтауна, по Сороковой, к Мазде Бёрд-Роуд, а через тридцать минут он уже ехал обратно на восток, к пляжу, на «Миате» 96-го года с компакт-диском, легкосплавными дисками и всего 14 тысячами на часах. Он только начал наслаждаться свежим воздухом, солнечным светом, спортивным переключением передач и музыкой по радио — у него не было ни одного компакт-диска.

-- когда, подъезжая к светофору, чтобы повернуть на север, на Вторую авеню, он посмотрел на стоящую рядом машину и обнаружил, что смотрит в злобные глаза Тамарго, охранника, который вывел его из камеры в Хомстеде всего три часа назад. .

Тамарго ездил на старых «Олдс» всего за 1900 долларов, и, увидев Дейва в машине, которая стоила почти в десять раз дороже, у тюремного охранника отвисла челюсть размером с диван, как будто у него произошло кровоизлияние в мозг.

— На хрена тебе тачка, Сликер?

Дэйв неловко поерзал в своем кожаном кресле и взглянул на все еще красный сигнал светофора. Отбывание полного срока давало ему определенные преимущества теперь, когда он был на свободе. Не в последнюю очередь из-за того, что в его жизнь не вмешивался ни один долбаный носач-паркер надзиратель по условно-досрочному освобождению. Но меньше всего ему хотелось, чтобы городская полиция задавала неудобные вопросы о том, откуда взялись деньги на машину. Главный вопрос заключался в том, сможет ли Тамарго сообщить о том, что он видел. Прямо сейчас вся информация о его местонахождении, которой располагала полиция, касалась офиса Джимми Фигаро. Не было никакого смысла позволять им обнаружить номерной знак его машины, а может, и еще кучу всего дерьма. Поэтому, не сводя глаз с зеркала заднего вида и крепче сжимая кожаный руль, Дэйв улыбнулся в ответ.

— Эй, я с тобой разговариваю, ублюдок. Я сказал, где ты взял эту чертову машину?

'Машина?'

— Да, машина. Тот, что на гребаном номерном знаке говорит о краже.

Все еще смотрю на светофор.

«Это чистая машина, чувак».

'Ах, да?'

— Ты что-то знаешь, Тамарго? Ты часть отвратительного решения. Отвратительное решение в адском рецидиве вины и проступка. Это не мои слова, а слова великого французского философа. Если бы у вас была хоть капля гребаного интеллекта, вы бы знали, что само ваше обвинение подразумевает крах того самого учреждения, которое вы представляете. Это твой вид предубеждений, это самый важный фактор в рецидивизме. Может быть, вы не знаете, но так это называется, когда мошенник совершает очередное преступление. Рецидив. Лучшее, что вы могли бы сделать от имени всей отвратительной исправительной системы? Езжай и закрой свой гребаный рот.

Свет стал зеленым. Дэйв резко завел двигатель и выжал сцепление.

Тамарго надавил на собственную педаль газа, надеясь не упускать Дэйва Делано из виду достаточно долго, чтобы прочесть его номерной знак. Вместо этого маленькая спортивная машина просто исчезла, и тюремный охранник проехал по дороге более пятидесяти ярдов, прежде чем понял, что Дэйв дал задний ход в сторону от светофора. Тамарго резко затормозил и, развернувшись в автокресле, стал искать в заднем стекле бывшего заключенного в кабриолете. Но Дэйв ушел.

После этого Дейв подумал, что не может изменить свою внешность слишком рано. Он направлялся в Бэл-Харбор на Майами-Бич, где Фигаро сказал ему, что напротив шикарного «Шератона» находится превосходный торговый центр с оговоренным им видом на море. Найдя другой маршрут на бульвар Бискейн и шоссе 41, он вскоре ехал по дамбе МакАртура и по прибрежному водному пути с круизным портом и корабельными доками Майами справа от него. Вид пары больших пассажирских лайнеров, направленных в сторону океана, вызвал у него легкое волнение, поскольку он знал, что если все пойдет по плану, то вскоре он сам отправится в морское путешествие. Прямо сейчас он подъезжал к Саут-Бич, ехал по Коллинзу и через так называемый исторический район. Это просто означало ар-деко. Но это была вся история Майами, и это было одной из причин, почему Дейву не терпелось покинуть это место. Тем не менее, было приятно снова проехать через безвкусные пастельные тона и кричащий неон Коллинза; со всеми людьми вокруг это было похоже на воссоединение с человеческой расой.

Через десять минут после Коллинза он въехал в торговый центр Бэл-Харбор, припарковал машину и, все еще неся сумку, полную денег, отправился на поиски своего нового образа. Он сразу понял, что попал в нужное место. Ральф Лорен, Джорджио Армани, Донна Каран, Brooks Brothers. Джимми Фигаро вряд ли мог бы порекомендовать лучшее место для того, что задумал Дэйв. Был даже салон красоты, предлагающий спецпредложение за 200 долларов: массаж, стрижка, маникюр, уход за лицом. Возможно, уход за лицом может включать бритье. Дэйв вошел внутрь.

Место было пустым. Девушка, читающая журнал «Пипл», встала из-за прилавка и вежливо улыбнулась.

'Я могу вам помочь?'

Дэйв улыбнулся в ответ, его лучшая черта.

'Я надеюсь, что это так. Я только что с корабля. Я был в море несколько месяцев, и вы можете видеть проблему. Я должен выглядеть как Робинзон Крузо.

Девушка легко усмехнулась. — Ты выглядишь каким-то неряшливым, — сказала она.

«Скажи мне, ты видел фильм «Поменяться местами» с Эдди Мерфи?

'Ага. Он был хорош в этом. Но не с тех пор.

'Это то, что я хочу. Преображение Эдди Мерфи. Бритье, стрижка, уход за лицом, маникюр, массаж — все за 200 долларов».

Один из коллег девушки, одетый в клиническое белое платье и с бейджиком с надписью «ЖАНИН», подошел и посмотрел на Дэйва прищуренными глазами, как он сам смотрел на «Мазду» перед ее покупкой.

— Мы здесь больше Красотки, чем Торговые Места, дорогая, — сказала Джанин. — Но у нас сейчас как-то тихо. Так что, я думаю, мы сможем тебя починить. Сделайте так, чтобы вы выглядели как обычный певчий, если хотите. Только я давно не брил мужчину.

Джанин повернулась и посмотрела на свою секретаршу.

'Мартин. Мой бывший, да? Я брил его. Нет, правда. Раньше я наслаждался этим. Естественно, если бы сегодня у меня была бритва возле его горла, это была бы совсем другая история. Я бы убил этого сукина сына.

Но затем она улыбнулась, как будто идея побрить Дэйва внезапно пришла ей в голову.

— Ну, что скажешь, милая? Как у вас с расширением прав и возможностей женщин?

Дэйв бросил свою сумку.

Джанин? Я готов рискнуть, если вы согласны.

Глава четвертая

— Итак, Джимми. Что думаешь? Могу ли я доверять Делано, чтобы держать свой гребаный рот на замке?

Фигаро оторвал взгляд от своего крабового салата в мягкой скорлупе и посмотрел на большие синие очки человека, сидевшего напротив. Тони Нуделли было около пятидесяти, и на его лице было столько же складок, сколько на его бежевом льняном костюме. Они обедали в загородном клубе «Нормандия-Шорс», всего в нескольких минутах езды к северу от Бэл-Харбора. Сквозь арочные окна ресторана в стиле Мизнера можно было почти увидеть 86-миллионный особняк Шер над заливом на острове Ла-Горс.

— Конечно, ты можешь доверять ему. Последние пять лет он держал рот на замке, не так ли? Какого черта он должен стучать сейчас?

— Потому что теперь я не могу следить за ним, вот почему. Когда его задница была в тюрьме, он знал, что я могу добраться до него. Люди, которых я знал внутри, могли трахаться с ним. Теперь, когда он снаружи, он может делать, что хочет, не оглядываясь через плечо, и мне это не нравится. Меня это не устраивает.

«Давай, Тони. Федералы могли бы предложить ему защиту, если бы он хотел раскрыться. Полное изменение жизни.

«Это похоже на менопаузу. Это просто означает, что твоя гребаная жизнь окончена во всех смыслах. Вы просто спросите мою жену, если это не так. Я не трахал ее целую вечность. Нет, Джимми, большинство парней с кровью в жилах отсидели бы пять лет и взяли бы деньги. Нуделли достал зубочистку из серебряного держателя и начал искать, не застряло ли что-то в его верхних коренных зубах. 'Что об этом? Вы расплатились с ним? Был ли он счастлив?

'Я так думаю.'

'Ты так думаешь?' Нуделли фыркнул, на мгновение осмотрел клочок еды на конце зубочистки, а затем съел его. Устало покачав головой, он добавил: «Джимми, Джимми, если я хочу знать, что думают люди, я почитаю гребаный «Геральд», хорошо? От тебя и твоего шестизначного гонорара, плюс расходы, плюс бонусы, я хочу немного больше, чем ухмылка деревенского мальчика и седалище твоих гребаных штанов. Я хочу законы физики, описанные Исааком Ньютоном. Если х, то у. Ты копируешь?'

— Я в этом уверен, — сказал Фигаро.

— Ты играешь в покер, Джимми?

— Я не очень хорошо играю в карты, Тони.

— Меня это не удивляет. Вы говорите, что в чем-то уверены, и все же пожимаете плечами, как будто на мягких плечах вашего дорогого костюма все еще висит несколько сомнений. Определенность выглядит немного более позитивно, Джимми. Типа кивнуть пару раз? И немного улыбнуться? Господи, этот грёбаный синоптик выглядит более уверенным в том, что он говорит, чем ты.

— Тони, если ты не возражаешь, я скажу, что, по-моему, ты немного параноик. Поверьте, Дэйв очень крут. Пока он был в Хоумстеде, он использовал свое время с полной пользой. Получил себе образование, диплом и положительный психологический настрой. Он просто хочет прожить остаток своей жизни».

— Что именно?

'Именно так? Я не знаю. Он тоже. Сейчас он просто хочет расслабиться, потратить часть своих денег...

— Вы заплатили ему.

— Я уже говорил. Купюрами. С интересом. Я спросил его, что он собирается делать с этим, и дал ему несколько финансовых советов. Он сказал: нет, спасибо.

Нуделли выглядел задумчивым, обдумывая то, что ему говорил Фигаро. Он опустошил свой бокал и щелкнул ногтем по хрустальному ободку.

— Каковы были его точные слова, когда он сказал это?

'Что это такое? Точный? Я не знаю точно.

«Джимми, ты гребаный адвокат. Точны твое второе имя и родимое пятно на твоей заднице.

— Он сказал, что это были не совсем гребаные деньги. Он сказал, что это не те деньги, за которые можно купить образ жизни».

«Ну, это точно не похоже на человека, который был доволен своим поцелуем».

— Я цитирую его вне контекста, понимаете.

— Меня не волнует, цитируете ли вы его из «Фамильярных цитат» Бартлетта. То, что вы описали, похоже на человека, который только что выпил десятидолларовую кока-колу.

«Тони, если бы ты мог быть там, ты бы увидел счастливого парня, поверь мне».

Официант снова наполнил их бокалы калифорнийским шардоне, которое любил пить Тони Нуделли. Он был слишком дубовым для более образованного вкуса Фигаро. Как пить жидкий полироль для мебели.

— Может, и не унесенный вихрем к небу, как Илия, — добавил Фигаро, — но довольный, да.

— Здесь все в порядке? — спросил официант, заискивая.

— Хорошо, спасибо, да.

— Элайджа, — прохрипел официант. — Прекрасное имя, Элайджа. Почему мои родители не могли назвать меня как-то так вместо Джона?

Тони Нуделли резко откинулся на спинку стула и взглянул на официанта, его верхняя губа отодвинулась от раздражения из-за пожелтевших и к этому времени уже хорошо обглоданных зубов.

— Потому что твое круглое белое лицо с дерьмом на нем напомнило им ебаный унитаз, ты, маленький членосос. И если ты со своим грёбаным капризным характером когда-нибудь снова прервешь мой разговор здесь, я всё исправлю, чтобы люди могли звать тебя Винсентом. Из-за того, что у тебя будет только одно ухо, чтобы влезать в чужие дела. Возьми? А теперь отъебись, пока ты не выпил это ебаное вино своей горячей дрочью рукой.

Официант поспешно удалился.

— Пожалуй, мне лучше не заказывать никакого десерта, — усмехнулся Фигаро. Отчасти ему нравилось, когда Тони Нуделли говорил жестко. Пока он сам не был на острие. Ему нравилось испытать, хотя и косвенно, ту силу, которой обладал Нуделли.

'Вы шутите? Ореховый пирог здесь лучший.

— Я подумал, что он может попытаться отомстить себе каким-нибудь правдоподобно съедобным, но отвратительным способом.

«Люди умирали за гораздо меньшие деньги».

— Он этого не знает.

— Ты прав, Джимми. Громко щелкнув пальцами, Нуделли поманил метрдотеля к их столику. — Чертов маленький педик может превратить троянского коня в кусок пирога с орехами.

— Как здесь дела, мистер Нуделли?

«Луи, мы бы хотели два кусочка орехового пирога. И я бы хотел, чтобы вы сами подали их нам. Понимать?'

'Да сэр. Сразу. С удовольствием.

Метрдотель исчез в направлении кухни.

— Джимми, позволь мне спросить тебя кое о чем.

— Конечно, Тони. Он усмехнулся, увидев запуганного официанта. 'Я весь во внимании.'

Нуделли сердито посмотрел ему вслед.

"Чертова хрень. Что за дела с официантами в этой стране? Недостаточно дать им чаевые. Им нужна ваша проклятая уверенность, что вы ничуть не меньше думаете о них из-за того, что они делают, чтобы заработать доллары.

— Не заводи меня на официантов. На днях я заказываю стейк в Делано? А когда официант приносит, говорит, что овощи будут через несколько минут. Я говорю парню, что это? Я должен съесть эту еду в рассрочку?

Фигаро смеялся над своим рассказом и смеялся еще больше, когда видел, что Нуделли он позабавил. Только он пожалел, что не подумал заменить «Делано» другим рестораном. Это был один из самых модных на Саут-Бич, любимый Мадонной и Сталлоне, но это имя не помогло Нуделли отвлечься от того, что его сейчас занимало, а именно от Дэйва Делано.

— О чем ты хотел меня спросить, Тони? До того, как мы начали бороться с дерьмовыми официантами.

'Просто это. Каков срок давности убийства?

— У убийства нет срока давности.

— И это именно моя точка зрения. А что, если Делано решит поговорить с федералами?

— Прими таблетку от озноба, Тони. Делано не стукач.

— Выслушай меня, Джимми, как хороший адвокат. Просто предположим, что он это делает. Для любой причины. Давайте ради аргумента предположим, что он считает мою задницу ответственной за период своего заключения. В конце концов, тюрьма делает с человеком забавные вещи. Делает его странным. Делает его мстительным. Может быть, он хочет забрать мою четверть мельницы и мою свободу вместе с ней. Я имею в виду, что его остановит? Просто ответь мне на это, хорошо?

— Вероятно, он считает меня более ответственным, чем кто-либо другой, — пожал плечами Фигаро. — В конце концов, это я представлял его перед присяжными. Но он не собирается этого делать, Тони.

«Нет, нет, мы не говорим здесь о предсказательных последовательностях. Мы рассматриваем гипотетическую ситуацию. Вы понимаете? Как будто мы были двумя философами в римской сауне. Какие неопровержимые факты позволяют нам сказать, что никогда не случится, чтобы Дэйв Делано не решился на донос? Подожди подожди. Я кое о чем подумал. Допустим, он делает что-то не так. Преступление. И полицейские арестовывают его. Его задница идет вниз для этого. Но он может не захотеть делать больше времени. И кто мог винить парня после пяти лет в косяке? Не я, точно. Но, возможно, зная это, федералы рассчитывают напугать его, чтобы он сказал им то, что он должен был сказать им с самого начала. Обменяй его задницу на мою.

Нуделли так сильно хлопнул по столу, словно убивал муху, как раз в тот момент, когда появился метрдотель с двумя ореховыми пирогами.

— Что помешает ему это сделать, а, Джимми?

— Вот мы, мистер Нуделли. Пирог с орехами.'

— Спасибо, Луи.

'С удовольствием, сэр. Наслаждаться.'

— Ну, если ты так холодно выразился, как этот Тони…

— Я так холодно выразился, в матовом стакане со льдом. Что его остановит, а?

Фигаро наколол кусок пирога на вилку, но ненадолго оставил его лежать на тарелке.

'Ничего. Кроме того, может быть, он боится вас больше, чем копов.

Нуделли воздел свои большие волосатые руки и сделал жест, который напомнил Фигаро о папе, благосклонно приветствующем верующих с балкона собора Святого Петра в день Рождества. Но адвокат видел, что ничего особенно благожелательного в том, как шел этот разговор, не было.

'Понимаете? Может быть. Мы снова вернулись с неопределенностью. Ты указал пальцем прямо на это, Джимми. Может быть. А теперь поставьте себя на мое место. Мне нужно заботиться о семье, вести бизнес, людям, чьи средства к существованию зависят от меня». Он вздохнул с громким раздражением и сунул в рот кусок пирога. «Знаете, в чем здесь проблема? Язык. Испорченность гребаного языка. Слова не означают того, к чему они привыкли, из-за всех этих гребаных меньшинств, с которыми нам приходится ходить на цыпочках - как будто мы не можем сказать то и не можем сказать то - и из-за всех политиков, которые используют язык, чтобы ничего не сказать. совсем. Я даю вам пример, Джимми. Парень говорит девушке: «Ты позволишь мне трахнуть тебя?» Теперь, если она говорит "Может быть", вы знаете, что это реальная возможность. Но если бы вы сказали какому-нибудь политику: «Построите ли вы больше школ и больниц, если мы проголосуем за вас?» и он говорит "Может быть", тогда ты точно знаешь, что он этого не сделает. Для него «может быть» означает «никогда». Вы понимаете, что я говорю?

Фигаро не был в этом уверен. Были времена, когда он считал Тони Нуделли одним из самых умных клиентов, которые у него были, а иногда он считал его таким же тупым, как дневное телевидение. Эта расширенная мысль заставила Фигаро задуматься о том, какова была первоначальная точка зрения Нуделли. Но он все равно кивнул и сказал: «Да, конечно». Он решил попытаться подвести разговор к другому выводу, отличному от того, который, как он опасался, у Нуделли все еще был в его злобном старом уме.

— Ты хочешь, чтобы я поговорил с Делано, Тони? Внушить ему абсолютную необходимость держать рот на замке? Завтра он придет в офис, чтобы поговорить о некоторых вещах. Тогда я могу привести его в порядок, если хочешь.

— Вилли Баризон, — сказал Нуделли, качая головой.

'Что насчет него?'

— Он сводный брат Томми Риццоли. Парень, которого ты выгнал из ледового бизнеса.

Фигаро неловко улыбнулся.

— Тони, я посоветовал ему продать бизнес, чтобы избежать тюремного заключения, вот и все.

'То же самое. В любом случае, я попрошу Вилли пойти и поговорить с Делано.

— Ты собираешься ударить его?

Нуделли выглядел огорченным.

— Тебе следует съесть кусочек этого пирога. Это лучшее.'

Фигаро поднес вилку ко рту. Он должен был признать, что это было хорошо.

— Ненавижу слышать, как мой адвокат употребляет такое слово, — сухо сказал Нуделли. — Но нет, я не собираюсь его бить. Я просто хочу, чтобы Делано напомнил, убедительно напомнил, что он все еще должен меня бояться. Он облизнул губы, а затем вытер рот салфеткой. «Я думаю, может быть, я хочу выпить чего-нибудь сладкого к моему десерту. Можно стакан муската. Тебе нравится Мускат?

Фигаро покачал головой.

— Куда делся этот хуесос? — проворчал он, оглядываясь в поисках официанта. Он снова посмотрел на Фигаро. «Кроме того, я хотел бы узнать больше об этих его новых друзьях, прежде чем я даже подумаю о том, чтобы ударить его. Я слышал, что он делил камеру с каким-то Айвеном, пока был в Хоумстеде. И что у этого Айвена есть важные связи в Нью-Йорке. Я бы не хотел ударить Делано и оказаться с этими русскими ублюдками, которые идут за мной. Им нравится убивать людей. Я думаю, им нравится убивать людей больше, чем зарабатывать деньги. «Делать деньги никогда не было».

-- Соседа по комнате звали Эйнштейн Гергиев, -- сообщил Фигаро. «Люди называли его Эйнштейном, потому что он был бывшим физиком и компьютерщиком до того, как стал заниматься русским рэкетом. А потом здесь, во Флориде.

— Умный сукин сын, да?

— У него была какая-то афера с двумя городами.

— Какие два города?

«Два Санкт-Петербурга».

— Тот, что в Мексиканском заливе, о котором я слышал, а где второй?

'В России. Северная Россия.

— Я этого не знал.

— Я слышал, это было настоящее мошенничество. Стоило городу Санкт-Петербургу, тому, что во Флориде, несколько миллионов долларов.

'Это так?'

«В любом случае, Гергиева полгода назад освободили и депортировали обратно в Россию. Но я не знал, что он связан в Нью-Йорке.

— Там связаны все русские умники, краснофеллы. Брайтон Бич. Вы должны увидеть это. Чертовы русские домой из дома. Маленькая Одесса называется. Связан там в Нью-Йорке или в Израиле. Тель-Авив. Половина из них евреи, уехавшие из России, связаны. Вот как они получили деньги, чтобы уйти в первую очередь. Нуделли пожал плечами. «У меня есть двоюродный брат в Тампе. Может быть, он сможет узнать что-нибудь об этом красном парне Эйзенштейна. Где остановился Делано?

— Он сказал, что собирается зарегистрироваться в «Шератоне Бэл-Харбор».

— Хороший пляжный отель. Классный. В наши дни вы можете забыть о Фонтенбло.

Нуделли выпрямился в кресле. Официант был на виду.

— Эй, Элайджа. Иди сюда.

Увидев Тони Нуделли, официант попятился к двери ресторана, словно квотербек, ищущий одну из своих трубок. Спустя несколько секунд он выскочил за дверь и побежал через средиземноморский двор Старого Света в направлении залива Бискейн.

— Господи, — рассмеялся Нуделли. «Что я, блядь, сказал?»

Глава ПЯТАЯ

Дэйв скучал по океану, даже такому кишащему людьми и лодками, как у Майами-Бич. Зажатое между бледно-голубым небом и розовой каменной пылью, считавшейся песком, серое море цвета змеиной кожи катилось к нему белыми струйками воды. В Хоумстеде он часто представлял себе, что снова увидит этот вид. Но не вновь обретенный вид на океан подчеркивал его свободу, а сопровождающий его соленый запах и интуитивный, хриплый звук. Он забыл эту часть. Вернувшись в четыре стены его номера в отеле, каким бы роскошным он ни был, было слишком легко вызвать в воображении кошмар снова оказаться в его камере, точно так же, как человек с ампутированной конечностью все еще может чувствовать оторванную конечность. Ему нужно было только закрыть глаза и слушать кондиционированную тишину. Но здесь, на берегу, с его звуками и запахами, проникающими в его сознание, с ощущением ветра в аккуратно подстриженных волосах и предвечерним солнцем, согревающим гладко выбритое лицо, как раскаленная плита гигантской печи, было невозможно спутать его окружение ни с чем, кроме внешнего мира. Дэйв лежал на своем пляжном полотенце и глубоко дышал с неба над ним. Он даже не читал. Другие его забытые чувства не позволяли ему сосредоточиться ни на чем, кроме того, где он был и что это означало. Несколько дней отдыха в Бэл-Харборе помогут ему начать разрушать стены в своей голове. После этого он мог идти на работу.

Вилли «Четыре завтрака» Баризон получил свое прозвище с того времени, когда он съел четыре полных приготовленных завтрака — два яйца солнечной стороной вверх, две полоски бекона, колбасу и оладьи каждый — в «Денни» на Линкольн-авеню. Чуть больше шести футов и трех дюймов, он весил около 230 фунтов в шортах и 250 фунтов, когда был одет, причем дополнительные двадцать в основном относились к двум пистолетам, которые он носил под свободной рубашкой в гавайском стиле. Его язык был на пару размеров больше его лица, а это означало, что он говорил краешком влажного рта, как будто у него все еще был один из завтраков, засунутых в другую щеку, как жевательная резинка. Его черные волосы были вьющимися от природы, хотя стрижка создавала впечатление, будто он только что сделал перманентную татуировку, с маленькими дредами, которые свободно свисали над верхушками его слоновьих ушей, как у еврея-хасида. Имея мимолетное сходство с бюджетным гигантом, Вилли Баризона было трудно не заметить. Кроме того, он давно не занимался подобной работой и разучился быть тонким. Весь бизнес по перевозке льда был на виду. Почти все, что вам нужно было знать, — это выглядеть круто, когда вы пришли собирать деньги. Редко приходилось кого-то шлепать.

Дэйв сделал Вилли в ту минуту, когда увидел его. Точнее, он сделал такой взгляд, какой здоровяк получил от посыльного, когда Дэйв вышел из ресторана отеля и попросил на стойке регистрации прислать факс, который он написал аккуратными кириллическими заглавными буквами во время ужина. Пять лет наблюдения за его задницей в Хоумстеде заставили Дэйва смотреть на затылок. С таким же успехом посыльный мог пустить неоновую стрелу в грудь здоровяку. — Вот твоя метка. Иди за ним.

Дэйв вошел в кабину лифта рядом с женщиной с волосами высотой с поварской колпак. Что это было с женщинами из Майами и пышными волосами? Удерживая одним глазом это творение из волос и сморщенную куклу под ним, он нажал кнопку этажа и отступил в машину, пока женщина выбирала свой этаж. Затем она отошла в сторону, когда к ним присоединился Вилли. Прошла секунда или две, прежде чем он сообразил нажать кнопку сам, что более или менее подтвердило подозрения Дэйва, что здоровяк ждал, чтобы проследовать за Дейвом в его комнату. Но вопрос о мотивах все еще ускользал от него. Не полицейский, это было точно. Полицейский ущипнул бы его в вестибюле. А для чего? Подозрение на Grand Theft Auto? Когда двери закрылись, Дэйв повернулся к Вилли Баризону и протянул левое запястье, чтобы показать часы, которые он купил в торговом центре Bal Harbour в то же самое время.

полдень.

— Видишь эти часы, мужик?

'Что?'

'Не то, что. Смотреть. Эти часы относятся к хронометру Breitling. Лучшие часы в мире.

Бэби Долл делал вид, что его не существует.

«Забудьте о Ролексе. Я имею в виду, это только для фильмов. И National Geographic. Этот. Это чертовски качественные часы. Обошелся мне в 5000 долларов».

— Так что, черт возьми? — прорычал Вилли.

— Подожди, я еще не закончил. Хочешь увидеть мой бумажник? Дэйв вынул бумажник и открыл его. 'Видеть, что? Тренерская кожа. Разве это не красиво? И еще 1000 долларов наличными».

— Ты сумасшедший.

Лифт зазвонил, достигнув этажа Бэби Долл.

— В самом деле, — сказала она, изящно выходя на высоких каблуках. «Некоторые люди просто не знают, как с этим справиться, не так ли?»

— Вы совершенно правы, леди, — согласился Вилли.

Дэйв вернул бумажник в карман своего льняного костюма и достал свою новую перьевую ручку, когда двери снова закрылись.

— Тогда вот эта авторучка.

— Да пошел ты, приятель, и твою перьевую ручку, — сказал Вилли и инстинктивно похлопал по одному из двух предметов, которые носил за поясом.

Тюремные острые глаза Дейва с первого взгляда заметили красноречивую выпуклость. — Я говорю вам все это не просто так, — холодно объяснил он. — Я говорю тебе это, чтобы ты знал, как высоко я оцениваю твои гребаные шансы ограбить меня.

— Ты выбрал не того парня, Делано. Кто сказал что-нибудь о том, чтобы ограбить твою придурковатую задницу?

Дэйв сделал шаг назад в машине. Язык чуть не выпал изо рта парня, когда он говорил. Дэйв почувствовал, как на его лице выступила слюна, похожая на ранний дождь. Его взгляд задержался на языке, на мгновение завороженный его гротескным видом. В лучшем случае это выглядело как звукозаписывающая компания Rolling Stones, которую разработал Энди Уорхол. Липкие пальцы. Альбом до сих пор хранился в его коллекции пластинок. Если бы его сестра не продала его. В худшем случае язык выглядел как какая-то отвратительная розовая медуза, живущая внутри кольца желтого коралла. Лифт снова зазвонил, достигнув выбранного Вилли этажа, но он не обратил на это внимания.

Парень использовал свое имя. У него был кусок, и он последовал за ним в лифт. Что еще нужно было знать Дейву? Он отвинтил колпачок своей авторучки.

— Вы закончили экскурсию по вашим личным делам?

«Есть еще кое-что, — настаивал Дэйв. «Вот эта ручка. Это ручка Mont Blanc Meisterstuck. Он называется Монблан, потому что перо в четырнадцать карат говорит вам о высоте Монблана, если вы захотите узнать. Это самая высокая гора во Франции. Иди и посмотри. Дэйв поднял ручку для осмотра Вилли. — Четыре тысячи восемьсот десять метров в высоту. Иди и смотри, потому что я собираюсь подарить тебе эту ручку».

Вилли посмотрел.

Дэйв почти не колебался, вонзив здоровяку в белок глаза митровидным концом ручки размером с Cohiba, одновременно забрызгав лицо, шею и воротник рубашки Вилли целой галактикой чернильных пятен.

Вилли взвыл от боли, прижимая обе руки к раненому глазу, оставляя Дэйву возможность сильно ударить его кулаком в каждую почку, как будто он работал с тяжелым мешком в тюремном спортзале. Он завершил три удара низким дугообразным крюком по яйцам Вилли, за которыми было все его плечо, и чувствовал себя так жестоко, как будто он выдергивал куски плоти Вилли из его тела раскаленными клешнями. Двери лифта открылись со вздохом воздуха, эхом звучащим из деформированного рта Вилли. Присев на корточки, положив одну руку на яйца, а другую на глаз, Вилли теперь выглядел карликом и легко управляемым. Дэйв видел, что нет нужды бить его снова. Но у него были вопросы, на которые нужно было ответить. И, поместив полностью кожаную подошву шикарных новых лоферов на поясницу Вилли, Дэйв вывел его в коридор. Вилли плюхнулся животом на ковер с толстым ворсом, ударился головой о прикрепленный к стене огнетушитель и потерял сознание.

Дэйв поднял свою ручку с пола лифта и быстро вышел из машины, прежде чем двери закрылись. Взгляд в обе стороны. Никого о. Он схватил Вилли за ноги и потащил по коридору в его апартаменты.

Благополучно пройдя через дверь, Дэйв тщательно обыскал Вилли, забрав у него «Ругер секьюрити-шесть», пристегнутый ремнем к штанам, который, как он полагал, предназначался в основном для галочки; и, под лентой на брюхе, меньший, более тихий автоматический калибр .22, который, вероятно, обычно выполнял свою работу. Дэйв разрядил большой револьвер и держал 22-й калибр на случай, когда этот парень придет в себя. Имя на водительских правах, которые он нашел в промокшем от пота бумажнике, было Вилли Баризон. Дэйв никогда не слышал о нем. Там была карточка «Мастеркард» на восемьдесят долларов, билет от парковщика «Шератона», квитанция на собаку в Голливуде и визитная карточка проститутки с городским номером 305: «Фокси Блондинка». Юная сладострастная красавица. Я навещаю тебя. На обороте было написано имя. «Тиа». Дэйв швырнул карточку в мусорное ведро.

«Я не думаю, что ты будешь навещать Вилли какое-то время», — сказал он, вспоминая свирепость своего удара по яйцам здоровяка. Дэйв нырнул в ванную и вернулся с веревками от двух купальных халатов, которыми он связал руки Вилли за спиной, а затем и лодыжки. Он приготовил себе напиток и собрал несколько спичечных коробков в баре, пока Вилли со стоном возвращался в сознание. Дэйв присел на корточки сзади на бедрах Вилли, лицом к его ногам, и начал снимать с здоровяка туфли и носки. Он оглянулся через плечо и сказал:

— Как ты там, Лось? Готовы к небольшому сократовскому диалогу? Это означает, что я говорю одно, вы говорите другое, а я делаю вывод». Дэйв с отвращением отшвырнул носки Вилли и отхлебнул немного своего напитка. — Ты когда-нибудь слышал о Сократе, Мус? Он был греческим философом, приговоренным к смерти за развращение афинской молодежи. Это было до телевидения, конечно. Сегодняшние дети, у них есть кабель, так что они, наверное, уже испорчены, верно? Это Сократ был обязан принять болиголов. Это своего рода яд. Относится к семейству петрушки растений, как небольшой интерес, так что будьте осторожны, как вы гарнир. Во всяком случае, когда я прочитал об этом в книге Платона, я задумался, как, черт возьми, можно заставить кого-то принять яд по его собственной воле. Я имею в виду, что его не привязывали к каталке для смертельной инъекции, как в банке. Нет, он просто сидел с несколькими своими хорошими друзьями и пил сам. Ни хрена. И я спросил себя, почему?

— Да пошел ты, — простонал Вилли.

— Ну вот, оказывается, эти древние греки — мерзкие ублюдки — дали вам альтернативу тому, чтобы позволить отравить себя. Вы знаете, что это было? Придет парень и замучает тебя до смерти. Как он это сделал, было так. Он связывал тебя и давал тебе какое-нибудь лекарство, чтобы расслабить задницу. Амилнитрат или, скорее всего, его древний эквивалент. То же, что и эти садо-мазохистские геи. Эти парни делают друг с другом всякую хрень, которую я не могу понять. Когда палач решит, что ты готов, он засунет всю свою чертову руку тебе в задницу, в стиле Роберта Мэпплторпа, и будет продолжать, пока не схватит твое сердце. Когда он это делал — и это была самая изысканная часть пытки — он медленно раздавливал твое сердце своей рукой, как будто это была чертова губка или что-то в этом роде. Вы можете себе это представить? Расскажите о болях в груди. Иисус. Настоящие знатоки могли продержаться долго, как опытные любовники. И это... это была альтернатива яду, я не шучу. Фатальный кулачный трах. Неудивительно, что старый Сократ решил покончить с собой, верно?

"Гы-ззз грейст..."

'Именно так. Еще один писатель -- вы услышите, как я упоминаю многих литературных деятелей, вы проводите со мной любое время, Муз. Последние пять лет я только и делал, что читал. И заниматься. Но эту часть вы уже знаете, я думаю. Извини, что пришлось тебя так сильно ударить. Но ты большой парень, Мус. Во всяком случае, другой писатель по имени Сэмюэл Джонсон сказал, что перспектива быть повешенным помогает человеку чудесным образом сконцентрироваться. И я предполагаю, что пытки тоже.

'Vugg ovv... мой глаз... zayin' nuthin'... azzzhole...'

Дэйв притянул к себе ноги Вилли.

— Лось, Лось, ты хочешь что-нибудь сделать со своими ногами. Худший случай микоза стопы, который я когда-либо видел. Вы сушите между пальцами ног? Вы должны, вы знаете. Я подозреваю, что у тебя тут хронический случай. Блин трудно искоренить. Большинство этих грибковых препаратов? Они не работают. Но у меня есть верный способ избавиться от крошечного микроба, который вызывает это неправильно понятое мануальное состояние. Это действительно секрет, но я не прочь поделиться им с кем-то вроде тебя, Мус.

Дэйв обернулся.

— Но прежде чем я это сделаю, не хочешь ли ты поделиться со мной каким-нибудь секретом? Типа услуга за услугу? Например, может быть, кто послал вас, чтобы увидеть меня, упаковывая гром, и почему? Поговори со мной, Лось. И не говори мне, что ищешь свою Велму, а то я подумаю, что ты ведешь себя со мной мило.

'...ваг Велма...?'

— Ты не фанат Чендлера? Это очень плохо, Мус. Я думаю, он тебе понравится. Он то, что мы называем сваренным вкрутую. Немного похоже на эти твои ноги. Так что вы скажете?'

Вилли Баризон болезненно закашлялся. — Смотри, Мизтер, ты поймал жука. Я не знаю ни хрена. Никто не ваггин zent меня. Мой глаз. Это было zum miztake.

— Мус, ты оскорбляешь мой интеллект. А моему интеллекту это не нравится. Он обижается на что угодно. Но чаще всего он обижается на предположение, что его там нет. Что я такой же тупой, как и ты.

Дэйв начал продевать спички из отеля между зловонными и липкими пальцами ног Вилли Баризона, как будто он готовился красить ногти здоровяка.

'Фу. Напомни мне помыть руки, когда я закончу.

«Что ты делаешь?»

— Это то, о чем я тебе говорил, Лось. Этот безошибочный способ избавиться от микоза? Факт в том, что человек, ты должен сжечь его. Как прижигание раны. Экстремальная жара убивает инфекцию. Это спичечные коробки, Муз. Вы когда-нибудь видели, как горит целый коробок спичек? Это как гребаная римская свеча, чувак.

— Помогите, — закричал Лось и начал отчаянно сопротивляться. Но Дэйв был готов с барным полотенцем, засунув его в рот Вилли Баризона, похожий на отбивную.

'Лось. Лось. Просто заткнись, а? У нас с тобой будет проблема размером с Йоссариана, если мы не будем осторожны. Словить 22? Вы помните это? Я имею в виду, ты вряд ли сможешь отвечать на мои вопросы, если мне придется держать полотенце в твоем нарисованном Пикассо рту. Но тогда я вряд ли смогу пойти дальше и позволить тебе кричать, черт возьми, тоже. Вы понимаете мою дилемму? Итак, я говорю вам, что я собираюсь сделать. Часть вашей проблемы здесь, я думаю, заключается в недостатке воображения, в вашей неспособности представить себе, насколько яростно может гореть одна из этих маленьких коробок спичек. Следовательно, вы не можете представить себе, насколько болезненным это будет для вас. Итак, я продемонстрирую вам как можно красивее. А потом я вытащу это полотенце из твоего дыхала. Рискуя показаться ненужным, с этого момента вам лучше начать говорить, иначе я буду готовить здесь немного бекона. Так вот с наглядным уроком.

Дэйв поставил пепельницу перед лицом Вилли Баризона. Затем он вытащил одну из коробок спичек между пальцами ног Вилли, развернул ее и поджег серебряной зажигалкой, которую купил днем в магазине «Порше». Обложка книги неохотно загорелась на мгновение, а затем погасла. Дэйв включил зажигалку и снова зажег ее. На этот раз крышка как следует загорелась, а через секунду сами спички эффектно вспыхнули в облаке едкого синего дыма.

— Угу, — усмехнулся Дэйв. «Олимпийский гребаный огонь. Ой. Мне это кажется болезненным. Что скажешь, Вилли? Этот взгляд причиняет тебе боль?

Вилли яростно кивнул.

— Готов к этому диалогу?

Вилли продолжал кивать.

'Хороший мальчик.' Дэйв вытащил полотенце изо рта Вилли. — Так кто вас послал и зачем?

— Это был Тони Нуделли.

Это удивило его.

'Тони? Почему? Какого черта он ко мне неравнодушен?

— Он хотел, чтобы тебе напомнили, чтобы ты держал рот на замке, о чем бы ты ни знал.

Дэйв нахмурился, пытаясь осмыслить эту информацию.

«Последние пять лет я провел в тюрьме, держа язык за зубами». Он покачал головой. «Это не имеет смысла».

— Клянусь, это правда.

— Как именно ты собирался мне напомнить? Я имею в виду, ты собирался просто сказать мне тихое слово на ухо или я должен был почувствовать потребность в тишине какой-то второстепенной частью своего тела?

— Я просто хотел тебя шлепнуть, вот и все. Может быть, сломать несколько пальцев. Ничего серьезного.'

— У меня были подруги, которые могли бы оспорить это, Вилли.

— Это чистая правда Бога, клянусь.

— Заткнись на минуту, пока я думаю.

Дэйв на мгновение замолчал, взвешивая то, что сказал ему Вилли. Вполне возможно, что Тони Нуделли действительно был достаточно напуган тем, что Дейв знал о нем, что приказал поднять головореза, на котором он сейчас сидел. Только Тони обычно заботился о вещах на более постоянной основе, чем просто несколько сломанных пальцев и разбитая губа. Дэйв знал это по памяти. Но когда он подумал об этом еще немного, ему пришло в голову, что, возможно, есть способ повернуть ситуацию в свою пользу. Способ продемонстрировать свою преданность Тони. Полезная прелюдия к тому, что должно было произойти.

— Нет, — медленно сказал он. — Я просто не верю твоей истории, Вилли.

— Послушайте, вы должны мне поверить…

«Зачем Тони смазывать меня маслом?»

— Я этого не говорил. Я сказал больно, а не жирно».

«По прошествии пяти лет единственное, что Тони знает обо мне, это то, что мне можно доверять, и я никому не выдаю свои кишки».

— Слушай, я всего лишь кнопка. Ты знаешь что. Я не мужской психоаналитик. Я не посвящен в работу его разума. Я должен ему услугу. Вот как это работает, ты знаешь это. Он говорит мне что-то сделать, я делаю это и не ищу никакой гребаной миссии. Мне платят за то, что я делаю то, что мне говорят.

'Ты знаешь о чем я думаю? Думаю, русские подослали тебя сюда, чтобы избить меня.

«Какой русский? Здесь нет русского.

— Вот что я думаю. Я думаю, что это устроил Эйнштейн Гергиев. Не так ли, Вилли?

— Нет, чувак.

«Теперь это имеет гораздо больше смысла. Русский. Будьте вполне естественны, если боитесь его больше, чем меня, даже если у вас между пальцами ног застряла связка коробков спичек. Он страшный персонаж, этот русский. Я должен знать. Я делил с ним камеру четыре года. Нет, ты лжешь, Лось. Дэйв щелкнул зажигалкой для дополнительного акцента.

Отчаявшись, Вилли боролся под Дейвом, его шея и уши покраснели от напряжения.

«Слушай, чувак, я не знаю ни одного гребаного русского. Я никогда не встречал человека по имени Эйнштейн, у которого такое лицо. Клянусь, это был Тони Нуделли. Милая мать Иисуса, клянусь, это правда.

— О-о-о, ты католик, Мус?

«Да, я католик»

«Скажи тебе, что я собираюсь сделать, Мус». Дэйв встал и подошел к прикроватному ящику, где нашел Библию Гедеона. — Я заставлю тебя принести клятву на Библии.

— Конечно, что угодно. Только до тех пор, пока ты мне веришь.

Дэйв сел на спину Вилли и сунул Библию Гедеона под большую челюсть.

— Теперь повторяй за мной, Лось. Так как я надеюсь на воскресение тела...

«Как я надеюсь на воскресение тела».

«И жизнь вечная во Иисусе Христе…»

«И жизнь вечная во Иисусе Христе».

«То, что я сказал здесь, — правда, да поможет мне Бог».

«То, что я сказал здесь, — правда, да поможет мне Бог».

— А теперь поцелуй Библию своим придурком.

Вилли целовал Библию, пока она не стала мокрой от слюны.

— Надеюсь, вы не воспитаны иезуитами, — сказал Дэйв. «Только эти парни были такими хитрыми, что могли поклясться одно, думать другое, поцеловать библию и выйти сухим из воды благодаря доктрине двусмысленности».

— Нет, мужик, нет…

'Хорошо, я вам верю.' Дэйв снова встал и сделал еще один глоток своего напитка. 'Все в порядке. Я тебя сейчас развяжу. Просто помните, хотя. У меня в кармане тачка Phoenix Arms двадцать два. Попробуй сделать что-нибудь неблагодарное, Мус, и я немного сниму нагрузку с твоего мозга. Дать тебе дополнительное гребаное дыхало. Вам это понятно?

— Да, ясно.

Дэйв развязал Вилли и отступил назад, когда здоровяк медленно, мучительно сел на пол. Вилли проверил свои яйца, а затем осторожно прижал ладонь к раненому глазу. Своим единственным здоровым глазом Вилли посмотрел через весь номер на мужчину, сидевшего на большом кремовом диване. На полу перед Делано, как реклама Джерри Сайнфелда American Express, были разложены результаты того, что выглядело как крупная покупка: несколько пар обуви, груды рубашек, спортивные рубашки, свитера и брюки, и новый ноутбук Apple. Ничего дешевого на вид не было. Даже люкс с круглым балконом и видом на море стоил три или четыреста за ночь.

— Как твой глаз? — спросил Дэйв.

«Больно».

«Извини за это, Лось. Возьмите полотенце для рук из ванной, если хотите, и немного льда из холодильника. Сделайте себе холодный компресс. Должно уменьшить отек.

'Спасибо чувак.' Лось принес лед. Он сожалел о том, что его ледовый бизнес с кузеном Томми ушел из жизни. Если бы не это, он бы не сидел там с риском потерять глаз. И, может быть, он был не совсем создан для сложных вещей, в конце концов. Должно быть что-то проще.

Глядя, как Вилли чинит холодный компресс, Дэйв почувствовал жалость к большому болвану, хотя был уверен, что Вилли сломал бы себе пальцы, как он и сказал, и без малейших угрызений совести.

— Ты можешь передать Тони, как я разочарован этим, — сказал Дэйв. Он жестоко добавил: «Когда вы его увидите».

— Если я его увижу, — с горечью сказал Вилли. «Мой гребаный глаз. Я думаю, ты меня ослепил.

«Разочарован, но не обижен. Скажи ему, что, несмотря на это маленькое недоразумение, мы все еще друзья. Скажи ему это. Может быть, даже будущие деловые партнеры. Да, скажи Тони, что у меня есть для него деловое предложение. Шанс сделать большой куш. Это должно его успокоить... Скажи ему, я свяжусь с ним через Джимми Фигаро.

Вилли взял «Магнум» и вставил его в зажим в штанах. Он огляделся в поисках револьвера 22-го калибра, но тут же вспомнил, что он был у Делано в кармане. Дэйв догадался, что он ищет, достал и взвесил в руке.

«Я просто потерплю это некоторое время», — сказал он. «Первое правило самообороны. Возьми пистолет.

— Могу я уйти сейчас? Вилли казался раскаявшимся. Сокрушающийся и озабоченный. — Я хотел бы попасть в больницу.

— Конечно, но ты ничего не забыл? Дэйв кивнул на босые ноги Вилли и на спички между пальцами. — Твои собаки, парень.

Вилли начал их выбирать.

— Никогда не думал, что ты не Деннис Хоппер, чувак, — сказал Вилли, качая головой. — В этой одежде ты не выглядишь таким крутым. Больше похоже на гребаного мальчика из колледжа.

— Одежда часто выдает мужчину, — сказал Дэйв. — Но вы должны были видеть меня сегодня в восемь часов утра.

Вилли сунул в карман один из коробков спичек.

— Сувенир, — сказал он. — Я собираю их.

— Это надо запомнить, — предложил Дэйв.

'Ты действительно сделал бы это? Поджечь мне пальцы на ногах?

Дэйв пожал плечами.

'Лось? Я задавал себе тот же вопрос.

Глава шестая

Специальный агент Кейт Фьюри смотрела в окно конференц-зала на третьем этаже штаб-квартиры ФБР и с трудом сдерживала зевок, когда ее начальник, помощник специального агента Кент Боуэн, начал рассказывать историю. Это была одна из тех неприятных и жестоких историй, которые, казалось, нравились ее коллегам-мужчинам. Большинство из них уже ухмылялись, так как все знали, что речь шла о том, как Боливар Суарес, кузен колумбийского посла и один из крупнейших торговцев кокаином в Майами, встретил свою безвременную смерть позапрошлой ночью.

— Значит, ты хочешь посмотреть, где живет этот мудак, на Делрей-Бич. Иисус. Два акра земли на берегу океана. А дом как будто из Джеймса Бонда. Серый линкор, 10 000 квадратных футов, выглядит как Музей Гуггенхайма в Нью-Йорке. Но внутри это проклятый дворец. Мраморные полы, двери и окна из красного дерева, светильники в стиле ар-деко и парижские светильники. Вы поняли идею. Флорида живет на коленях на сумму 10 миллионов долларов.

— В любом случае, вот установка. Засранец любил искусство, черт возьми. Картинки повсюду. Должно быть, он в одиночку содержал некоторые из этих нью-йоркских торговых залов. Современно, но не дерьмо, понимаете? Я имею в виду, что ничего не смыслю в искусстве, но даже я мог видеть, что у некоторых из этих художников был настоящий талант. Много шотландских штучек из Глазго, что мне, конечно, понравилось. Засранец, вероятно, думал, что Глазго — компания по производству стеклопакетов. Много южноамериканских вещей тоже. Я предполагаю, что он знал. Фрида Кало. Диего Ривера. Вы называете это. У мудака было это в рамке с небольшим включенным светом. Я имею в виду, очень конкретно. Как будто он не мог просто забить чертов гвоздь в стену. Эти фотографии были расположены так, как будто он был чертовым геодезистом. История гласит, что однажды он избил няню своего ребенка, когда она случайно задела одно из этих полотен. И когда я говорю избили, я имею в виду избили. Судя по всему, он использовал одну из тех штуковин Ромитрона -- знаете, что-то вроде пластикового шарика и цепи? -- на ее чертовых руках. Черт, чуть не покалечил ее. Никто не прикасается к этим картинам, кроме самого придурка».

От штаб-квартиры на Северо-западной Второй авеню было всего пара минут езды на восток до многоквартирного дома Кейт на Уильямс-Айленде. По крайней мере, это был ее дом до развода. Говард, ее муж и партнер одной из самых успешных юридических фирм Майами, заплатил за это место почти 900 тысяч долларов. Ее собственные адвокаты сказали ей, что у нее есть шанс сохранить квартиру в рамках мирового соглашения. Но она подумала, что вряд ли это кажется справедливым, если он не получит половину. Кроме того, на самом деле она не хотела оставаться там из-за всех секретарш в его кабинете, которых Говард там баловал, когда, как в этом случае, Кейт обнаружила, что работает допоздна.

— Эта информация, должно быть, стала известна кому-то из других картелей, — продолжал Боуэн, одним глазом глядя на Кейт. «Кто-то, кто хотел смерти придурка. Выбирайте. Блин, их хватает. В любом случае, кто бы это ни был, они были очень умны. Установил, пока придурок был в Боготе. Поместье Делрей хорошо охранялось со стороны шоссе. Камеры, датчики, весь пакет защиты. Но свет со стороны океана. Как будто этот тупой придурок никогда не слышал о лодках. Во всяком случае, CCGD Seven сообщает, что за ночь до того, как сбили мудака, видели какой-то высокопроизводительный спортивный катер, стоящий на якоре в паре миль от побережья, недалеко от муниципального пляжа. Сэм Брокман полагает, что они, должно быть, опустили в воду водолаза, который под покровом темноты выполз на берег в местечке Суарес. На берегу был только один охранник. Охранник говорит, что ничего не видел. Катя?'

Кент Боуэн больше всего хотел ее внимания и одобрения. Она была одним из ярчайших агентов Бюро Майами, не говоря уже об одной из его величайших красавиц, и у него было к ней что-то. Она снова переключила свое внимание на Боуэна и его бесконечную историю.

«Вот умная часть, — сказал он. «Парень входит в дом. Настоящий профессионал. Он выбирает свою фотографию — понятия не имею, что это было — снимает ее со стены и расправляет около 250 граммов пластика С5 на обратной стороне холста. Затем он прикрепляет простой наклонный детонатор к внутренней стороне носилок. Просто шарикоподшипник внутри пробирки, две иглы, маленькая батарейка и капсюль-детонатор. И это его бомба. Красивый. Действительно аккуратная работа. Он оставляет картину висеть немного криво, а затем удирает оттуда. К тому времени, когда этот придурок возвращается из Колумбии, его уже давно нет. Боуэн покачал головой, словно все еще пораженный изобретательностью убийцы. — Как обычно, первыми приходят собаки-ищейки, но они не могут учуять запах взрывчатки, потому что картина находится примерно в пяти футах от стены. Засранец заходит в комнату и видит висящий косоглазый портрет члена Квазимодо. А так как он такой навязчивый, то тут же приезжает, чтобы все исправить».

Боуэн откинулся на спинку стула, садистски ухмыляясь, чтобы насладиться кульминацией своей истории.

«Шарикоподшипник катится по пробирке, касается обоих концов игл, замыкает круг, и карабах!» снесет парню голову начисто с его чертовых плеч.

Кейт перехватила взгляд Боуэна и тонко улыбнулась, когда он и остальные парни в комнате снова рассмеялись над этим.

— Оперативно-следственная группа сорок пять минут искала голову Боливара. Они уже начали думать, что кто-то из этих колумбийцев, должно быть, принял его за чертов сувенир, когда они нашли его плавающим в чёртовом аквариуме. Взрыв пронес его через всю комнату, как баскетбольный мяч. Боуэн сделал вид, что собирает корзину. «Филд-гол, два очка».

Он еще немного похохотал, вытер слезу с глаза и, подумав еще одну остроту, сказал:

«Вот это то, что я называю действительно умопомрачительной картиной».

Боуэн громко расхохотался и налил себе стакан воды, как будто только что рассказал действительно забавную историю о Джее Лено. Лысеющий и пятидесятилетний, он очень напомнил Кейт полковника Килгора из «Апокалипсиса сегодня». У него было такое же жесткое отношение к врагу и такая же любовь к своему штабу. Как только она начала говорить, она почувствовала себя парнем, который не будет заниматься серфингом на пляжной вечеринке Килгора.

— Убийство Боливара Суареса… — начала она.

«Эй, у кого две задницы и нет головы?» усмехнулся Боуэн. «Убийство Боливара Суареса».

«Поскольку его смерть, похоже, сделает Рокки Энвигадо бесспорным кокаиновым гражданином Майами, — настаивала она, — возможно, нам не нужно искать дальше этого конкретного квартала при поиске преступника».

«Один из способов разобраться в современном искусстве», — сказал кто-то еще, и Боуэн поймал себя на том, что пытается сохранить невозмутимое выражение лица в присутствии более деловой манеры поведения Кейт Фьюри.

— Гражданин Кокаин, — повторил Боуэн. 'Мне нравится, что. Вы сами до этого додумались?

«Нет, кажется, я читала об этом в британской газете», — объяснила она, понимая, что ей легко могло бы сойти с рук, если бы она заявила об этом себе. Она знала, что были времена, когда она могла быть слишком честной, даже по меркам ФБР. — Когда я был там в отпуске в прошлом году.

Единственный раз, когда она была за пределами Штатов, и последний раз, когда она хорошо провела время с Говардом. И все же это были каникулы только отчасти. Основной целью ее поездки в Лондон и Париж была встреча с британскими и французскими полицейскими, которые были обеспокоены количеством кокаина, поступающего в Европу.

из Колумбии через Флориду. Но после Майами это было похоже на отпуск.

«Извините, — сказала она, — я имею в виду, когда я была в гостях у Морской полиции и Интерпола».

— Ага, — усмехнулся Боуэн. — Теперь мы узнаем правду, агент Фьюри. Вы отдыхали за счет американских налогоплательщиков.

Кейт вежливо улыбнулась и надеялась, что встреча продолжится. Его цель состояла в том, чтобы поделиться новой информацией о наркоторговцах, которые использовали Южную Флориду в качестве перевалочного пункта для своей деятельности. Информация, полученная от других агентств, дома и за границей. Теперь, когда Кент Боуэн рассказал свою историю, она могла бы рассказать о том, что узнала, а потом, возможно, пойти домой и полежать в ванне. Это был долгий день.

— Сегодня я обедал с Петером ван дер Фельденом и…

— Как голландский?

Ван дер Велден был детективом-инспектором в Голландском BVD, в течение двух лет работал специальным офицером связи в консульстве Нидерландов в Майами.

'Он в порядке.'

— Сходить куда-нибудь в хорошее место?

— Не волнуйся, он заплатил.

— Держу пари, я знаю, куда ты пошел. То место в Корал Гейблс. Ле Фестиваль. Датч любит это место.

— Да, Ле Фестиваль. Она почувствовала, что немного краснеет, когда сделала свое неохотное признание.

'Это хорошо?' Это был специальный агент Крис Очао, наполовину кубинец с рукой на перевязи.

— Отлично, — сказал Боуэн. «Лучшее суфле в городе». Он многозначительно пошевелил бровями и добавил: — Тоже романтично.

— Не могу сказать, как я заметила, — сказала Кейт.

'Нет?'

Кто-то хихикнул.

Кейт посмотрела Боуэну прямо в глаза. Она знала, что в офисе подозревали, что у нее роман с Питером ван дер Вельденом. Каждый год все офицеры связи из различных консульств в Майами собирались и устраивали вечеринку в отеле Doubletree в Коконат-Гроув. Прошло всего два или три месяца с момента последней встречи, когда Кейт была замечена уходящей с голландским полицейским после почти часового разговора с ним наедине.

— Знаешь, мне кажется, мне следует кое-что прояснить, — сказала она, холодно улыбаясь. — Я знаю, что вокруг ходит небольшое недоразумение. Просто для протокола: я не трахаюсь с Питером ван дер Вельденом. Я никогда не трахал Питера ван дер Вельдена. Я также не собираюсь трахаться или быть трахнутой Питером ван дер Вельденом. Более того, наша встреча за ланчем была назначена не для того, чтобы он предложил трахнуть меня, а для того, чтобы мы могли собраться вместе в духе сотрудничества и дипломатии и трахнуть некоторых крупных наркоторговцев и плохих парней. Я ясно выражаюсь? Она посмотрела с одного конца стола на другой. Никто ничего не сказал.

— У всех есть? — сказал Боуэн. «Хорошо, Кейт, ты высказала свое мнение. Что вы собирались рассказать нам о Петере ван дер Фельдене, прежде чем вас прервали?

— Вот именно, — сказала она, довольная, что никто в комнате не догадался о ее случайных отношениях с британским офицером связи Ником Хеммингсом. — Источники Питера говорят ему, что ожидают крупную партию от Рокки Энвигадо. И получить это. Он идет с Майорки, как и прежде.

'Значение?' Боуэн хмурился.

Кейт глубоко вздохнула.

— Это значит, что в прошлый раз мы, должно быть, пропустили это.

— Ну да, если мы пропустили, то и испанская полиция, и голландцы тоже, — сказал Очао. «Мы обыскали эту лодку сверху донизу. Там ничего не было.'

«Может быть, Рокки открыл новый способ перевозки вещей», — сказал Боуэн. — Способ, о котором мы еще не знаем.

«Может быть, он делает это в Интернете», — предположил другой агент. «Похоже, это все, что одержимо людьми в эти дни».

— Я хочу, чтобы мы занялись здесь наукой, — сказал Боуэн. «Куантико. Национальный центр криминальной информации. Смитсоновский институт. Прошлые выпуски бюллетеня правоохранительных органов, если вам нужно. Со всеми ресурсами, которыми мы располагаем, мы должны быть в состоянии придумать кое-какие идеи.

Боуэн встал и попытался выглядеть вдохновляющим для своих людей. Это казалось достаточно простым, пока он не встретил сомневающийся взгляд Кейт.

— Проблема, Кейт?

— Может быть, в прошлый раз действительно ничего не было. Что он использовал ту первую поездку, чтобы поставить нас в неловкое положение. После того маленького разгрома, может быть, он думает, что теперь мы оставим его в покое. Но в любом случае мы должны попытаться найти лодку, прежде чем что-либо делать, ты так не считаешь?

— Ну конечно, это само собой разумеется, не так ли? Он осторожно положил руку на плечо Кейт. — Возглавьте десантный отряд, мистер Спок. Мне нужны ответы.

Кейт поехала домой на своем белом «Себринге», приготовила себе ромовый пунш, выпила его, пока принимала ванну, а затем приготовила себе еще, прежде чем окунуться в горячую воду. Ванная выходила на круговую террасу, и она оставила жалюзи поднятыми, чтобы видеть через прибрежный канал мерцающие огни Майами-Ривьеры за ним. Это была большая утопленная ванна с джакузи и едва ли не ее любимое место во всей квартире. Пару раз после того, как они с Говардом поселились, они вместе принимали ванну. Но в основном он предпочитал душ, а если и принимал ванну, то предпочитал, чтобы она была в его распоряжении. Через некоторое время она привыкла к мысли, что он обычно использовал ее продолжительные сеансы в ванне, чтобы лежать в постели и смотреть канал Playboy по кабельному. Он сделал вид, что, конечно, не знает, и переключится на Леттермана или Лено, как только она вернется в спальню. Не то чтобы она сильно возражала против его просмотра. Но что действительно удивляло и раздражало ее, так это то, что он, должно быть, верил, что может оформить подписку на любой новый канал, не говоря уже о Playboy, и что она почему-то этого не заметит. Она работала на ФБР, черт возьми. Замечать вещи было ее работой. Естественно, она знала, что у него были романы почти сразу, как только это началось. Она надеялась, что он сможет получить что-то из своего организма. Просто до тех пор, пока ничего из этого не попало в нее. Но что, в конце концов, побудило ее к действию, так это не ревность и даже не ее любовь к Говарду, а, как и подписка на канал Playboy, раздражение, которое она испытывала из-за того, что ее считали слишком глупой, чтобы разглядеть его ложь и уклончивость. Она была яркой, а не он. Она была второй в своем классе юридического факультета Флоридского университета в Гейнсвилле, который окончила с отличием. Это был тот же самый курс, в котором ее будущий муж изо всех сил пытался попасть в число пятидесяти лучших, и все же этот ублюдок полагал, что сможет перехитрить ее, как будто она была первой. самая тупая официантка в Оклахоме.

Кейт позаимствовала в Бюро оборудование для наблюдения, чтобы получить звуковые и графические доказательства измены Говарда, и поймала его за сексом с дамским профессионалом в гольф из близлежащего загородного клуба Тернберри-Айл. Это было достаточно плохо. Гольф был такой глупой игрой. Но на самом деле вас беспокоят мелочи, и еще больше она была потрясена, обнаружив, что партнер Ховарда по гольфу использует противозачаточный гель из собственного шкафа Кейт в ванной для их игры на счет ударов. Итак, с помощью подруги в лаборатории Бюро и после долгих проб и экспериментов она заменила гель в тюбике с Гиногелем на такой же прозрачный и с таким же ароматом бренд спортивного бальзама — на основе спирта и ментола. растирание мышц, которое определенно не рекомендовалось для использования на чувствительных участках. Особенно две деликатные области, которые имела в виду Кейт. Даже сейчас, спустя несколько месяцев после этого события, одна только мысль о записи, на которой ее муж и его любовница кричат во время их самого жаркого любовного акта, все еще могла заставить ее смеяться вслух. Тот, кто сказал, что месть — это блюдо, которое лучше всего подавать холодным, явно никогда не слушал две щедрые порции перегретых гениталий.

Почему-то Кейт никогда не считала себя мстительной женой. С ее красивым лицом, ее тонким пониманием искусства, литературы и музыки, не говоря уже о сильном воображении, она всегда считала себя более романтичным типом. Казалось странным думать об этом сейчас, но именно поэтому она присоединилась к Бюро в первую очередь, а не в какую-то скучную адвокатскую контору в центре города. Она хотела действия и волнения, даже случайной опасности. Но в последнее время самой опасной вещью, которую она совершила, было то, что она забыла предохранитель на своем «Леди Смит и Вессон»; и несмотря на то, что ей нужно было оружие, она могла бы с таким же успехом упаковывать шляпную булавку. В надежде получить работу за границей, например, в Боготе, Каракасе, Лиме или Мехико, Кейт начала учить испанский язык. Тем временем она смотрела в море и мечтала о приключениях.

Глава СЕДЬМАЯ

Все соглашались, что жена Аль Корнаро, Мадонна, была необыкновенной женщиной. Дело было не в том, что она была красива, просто всем казалось странным, что Ал вообще женился на ней. Большинство парней, которые работали на Тони Нуделли, были женаты на блондинках из салонов красоты с IQ размером с бюстгальтер и образованием Conde Nast. Не столько трофейные жены, сколько жены из оловянных чашек, это были женщины, которые могли обращаться с карандашом для бровей с большим мастерством, чем с ручкой, и для которых оральные навыки означали хороший минет. Что отличало Мадонну, так это ее ум, ее острый язык, ее полное игнорирование собственного имиджа и размер ее груди. Сиськи были настоящими, вам просто нужно было посмотреть на остальную часть Мадонны, чтобы понять это. Они висели у нее на талии, словно нечто, вылепленное в качестве пробной пробежки для Вашингтона и Джефферсона на горе Рашмор — монументальный эффект, который усиливался неприязнью Мадонны к бюстгальтерам — или, если уж на то пошло, к любому нижнему белью вообще — и недавнее рождение ее четвертого сына, Эла младшего. Эл-старший любил свою жену, но это не мешало ему подшучивать над ней для развлечения Тони Нуделли. Развлекать Тони было важной частью работы Ала как бизнес-менеджера Тони. Развлекать его и заниматься делами. Полковник Том Паркер с оружием и шутками. Сегодня в бизнесе участвовал Дэйв Делано, но сначала Ал хотел убедиться, что Тони был в более снисходительном настроении, чем накануне, когда Элу пришлось сказать ему, что Вилли Четыре Завтрака облажался и теперь лежит в больнице Майами-Бич. с серьезной травмой глаза, любезно предоставленной его предполагаемой жертвой.

Не было и десяти часов, когда Ал прибыл на роскошную виллу Нуделли в самом сердце Ки-Бискейна. Он узнал красный кабриолет «Порше», припаркованный на подъездной дорожке, и инстинктивно направился к бассейну площадью 6000 квадратных футов. Он знал, что его босс, заядлый пловец, будет плавать в шестидесятифутовом бассейне под личным присмотром своего тренера Синди, бывшего спасателя из Wet n'Wild в Орландо. Алу нравилось видеть Синди, не в последнюю очередь потому, что она обычно была обнаженной и всегда было на что посмотреть. Он сам не умел плавать, но, возможно, стоило залезть в воду только для того, чтобы Синди поощряла его учиться своим особым способом. Время от времени она грациозно ныряла с гранитной палубы, гонялась за голым Тони под водой, как сказочный темный дельфин, а затем забиралась под него, чтобы лизать и покусывать его пенис. Большинство людей думали, что Нуделли называли Голым Тони из-за его фамилии, но Ал знал другое. Ал знал, что это было главным образом из-за того, что Тони и Синди вытворяли в бассейне. Синди рассказала Алу, что эта идея пришла ей в голову после прочтения книги о римских императорах и, в частности, о жизни Тиберия. Ал не был большим любителем чтения, но это была единственная книга, на которую он просто обязан был взглянуть, и они были такими же развратными, как она и сказала. Синди была высокой, черной и красивой, и от одного взгляда на нее у Ала начинался стояк. Тони называл ее своей рыбой-ангелом.

Эл вошел в домик у бассейна.

— Доброе утро, Эл, — улыбнулась Синди.

«Доброе утро, Синди».

Почти первое, на что Ал обратил внимание после того, как посмотрел на лобковые волосы Синди, а затем на ее сиськи, был апельсиновый сок Синди. Тони не проплыл определенное количество дистанций или даже установленный период времени, а только до тех пор, пока Синди не прикончила его в рот. Если Синди пила апельсиновый сок, это означало, что они с Тони закончили.

— Вечеринка окончена?

Синди молча выпила за Ала полстакана сока, а затем дразняще отхлебнула. Глаза Ала остановились на ее губах и соке.

'Хочу немного?' — сказала она, протягивая ему стакан.

— О нет, спасибо, ах, Синди.

Ал ни за что не прикоснется губами к стакану после того, что сделал ее рот.

'Конечно? Это... свежевыжатый. Знаешь, что я говорю?

'Конечно. Я... только что позавтракал.

'Хм. Я сделал также.' Синди задумчиво сглотнула. — Довольно много, как это бывает. Тони, должно быть, принимает дополнительный цинк или что-то в этом роде. Хихикая над явным дискомфортом Ала, Синди постучала его по носу одним из своих длинных алых ногтей и крикнула усталому мужчине, медленно ползшему к бассейну: «Хорошо, милый, я ухожу. Ты в порядке? Хочешь, я помогу тебе?

'Я в порядке. И ты уже достаточно помог мне. Спасибо, детка. Я тебе позвоню.'

'Позже.'

Ал смотрел на голую задницу Синди всю дорогу до раздевалки и в тихом отчаянии качал головой.

«Я должен научиться плавать», — сказал он.

— Ты сказала это, Мэри Джо.

«Мэри Джо» — так Тони всегда называл Эла всякий раз, когда поднималась тема, что Эл не умеет плавать, в честь Мэри Джо Копечни, девушки, которая утонула в Чаппакиддике, когда Тед Кеннеди этого не сделал. «Мэри Джо», а иногда и «Киска».

Нуделли погрузился под поверхность воды и пинками направился к ступеням бассейна. Эл должен был признать, что Тони хорошо выглядел для мужчины его возраста. Его плечи и грудь были широкими, и все его волосы были серебристо-серого оттенка Кэри Гранта. Нуделли понравилось сравнение.

— Дай мне эту мантию, Ал? — сказал Нуделли, снова всплывая на поверхность и поднимаясь по ступенькам.

Тоже повесился, подумал Ал. Как лошадь. Похоже, Синди вырезали свою работу. Для пожилого парня у Тони определенно было много интересного. Ал снял со спинки белого ротангового стула махровый халат и передал его. Нуделли надел его. Когда он сел, он мотнул головой в сторону мокрого бара.

— Если хочешь, приготовь себе завтрак, — сказал Нуделли, надевая очки и выбирая большой коибас из хьюмидора из розового дерева на столике из гравированного стекла. «Есть фрукты и кофе, всякое дерьмо».

«Спасибо, я уже съел немного». Ал рассмеялся, вспомнив историю, которую он подготовил для развлечения Тони.

— Нет кофе?

— Да, кофе, спасибо. Вот позволь мне взять его. Эл подошел к мокрому бару, взял с плиты кувшин Cona и налил две кружки. — Ну, я говорю завтрак, — сказал он, принося кофе. «Самый странный завтрак, который я когда-либо ел. В том числе и в Голландии.

Нуделли затянул сигару и бросил спичку на поверхность бассейна, уверенный, что работник бассейна позже вычерпнет ее.

— Как это?

«С самого детства я должен есть на завтрак полную миску Wheaties».

— Я помню, — сказал Нуделли. «Когда мы были в Вегасе в прошлом году, ты был настоящей занозой в заднице».

«Завтрак чемпионов».

— Не начинай эту ерунду. Если есть что-то, что я ненавижу по утрам, так это рекламный слоган. Это как найти какашку в несмывном унитазе».

«Итак, сегодня утром я прихожу на кухню, а там Мадонна с детьми, и это как, понимаете. Чертов хаос, вот что это такое, верно? И все, что я хочу сделать, это выпить свою тарелку Wheaties, а затем убраться оттуда, прежде чем у меня будет кровоизлияние в мозг со всем этим гребаным шумом. Как бы то ни было, я беру миску Wheaties, сажусь за стол и оглядываюсь в поисках сливок, а в кувшине их не осталось. Без проблем. Я вижу, что у нее полно дел с новым ребенком. Я не гнушаюсь принести свои гребаные сливки из холодильника. Беда в том, что в холодильнике их тоже нет, поэтому я начинаю ругаться. В чем проблема? она говорит. Проблема, говорю я ей, в том, что нет гребаных сливок, чтобы намазать мои пшеничные хлопья. «Прости, дорогой, — говорит она, — наверное, мы уже закончились. Дети пьют ее так, будто никогда не слышали о кока-коле, и это хорошо, потому что им нужен кальций. Я вижу, что мы иссякли, говорю я, но что мне делать? Знаешь, весь мой день портится, если я не выхожу из дома с полной миской Wheaties внутри. Вы знаете, что она сделала?

'Удиви меня.'

— Она ходит и кормит ребенка грудью, верно?

«Господи, ты можешь пойти в зоопарк, если хочешь увидеть это дерьмо».

«В следующую минуту она отрывает титьку от десны пацана, наклоняется через мое гребаное плечо и брызгает парой унций грудного молока на пшеницу». Ал быстро изобразил действие, которое описывал.

Тони начал смеяться.

«Что это за хрень? Я спрашиваю ее, и она говорит: «Какого хрена ты думаешь, придурок? Это молоко. Я вижу, что это гребаное молоко, говорю я ей. Мне просто интересно, что, по-твоему, ты делаешь со своими гребаными сиськами в моем завтраке. Это достаточно хорошо для ваших детей, но не для вас, вы это хотите сказать? она говорит.

Теперь Тони громко смеялся и кашлял, когда его воздух смешивался с сигарным дымом, так что он звучал, как тиканье мотора маленького мотоцикла. Он снял очки и потер переносицу.

«Она говорит: «У скольких других парней есть жены, которые могли бы это сделать?» Вы должны быть рады. Это свежо и не стоит вам ни гребаного цента. Деньги, которые ты даешь мне, чтобы содержать этот дом? Тебе повезло, что ты не получаешь это каждое утро, дешевая задница.

Тони сказал: «Господи Иисусе, эта Мадонна. Я люблю ее. Она кусок работы. Она похожа на Энни-буксирку, но я обожаю твою чертову жену, Ал. Он вытер слезящиеся глаза воротником купального халата. — Так что же произошло дальше?

Ал сказал: «Что случилось дальше? Я съел чертову пшеничную муку. Вот что случилось.

Оба мужчины взорвались смехом, Ал спустился первым.

«Я имею в виду, это было или не Wheaties, верно?»

— О господи, — вздохнул Тони, наконец надевая очки. 'Как ты мог это сделать?'

Ал пожал плечами, необычно не зная, что сказать.

— Ну же, Ал. Какого черта на вкус?

Лицо Ала сморщилось от мысли, когда он попытался вспомнить.

Он сказал: «Теплый, конечно. Что-то вроде обезжиренного молока, которое вы получаете в этих маленьких коробках из-под сливок, когда вы в Макдональдсе. Я предпочитаю коровье молоко, но Алу-младшему, кажется, оно нравится. Не могу насытиться вещами.

«Эта Мадонна. Она нечто. Одна только мысль о большой рыжей заставляла его корчиться. Одному Богу известно, как она выглядела, когда была рядом с домом. Она выглядела достаточно плохо, когда была одета, чтобы выйти на ужин. Ал, с другой стороны, Ал старался одеваться. Это было не то усилие, которое приложил бы Нуделли, но все же. Только что на нем была дорогая на вид желтая рубашка от Джанни Версаче, похожая на шелковую наволочку, черные кожаные джинсы, которые были созданы для того, чтобы их носил кто-то намного худее Ала, белый ремень из змеиной кожи и красные ковбойские сапоги... не говоря уже о большом количестве золота. Нуделли подумал, что Аль Корнаро выглядит как рождественская елка негра, хотя по меркам Майами он мог сойти за хорошо одетого. Люди во Флориде знали дерьмо от Шинолы, когда дело касалось одежды, и Эл не был исключением. Они выезжали куда угодно за пределами Солнечного штата, и Тони обычно заставлял Ала носить костюм Brooks Brothers с соответствующей рубашкой и галстуком. Костюм был деловым. Нуделли был англофилом. Английская обувь. английские костюмы. Он всегда покупал английский.

Эл сказал: — Я разговаривал с Джимми Фигаро.

«Этот идиот».

— Мы договорились, чтобы он привел сюда Дейва Делано сегодня в одиннадцать часов утра.

На стене позади Тони висели часы, но ему не хотелось оглядываться. Он немного устал после урока плавания. — Время уже?

Ал взглянул на часы.

'Десять тридцать.'

— Что ты думаешь?

— Вы с ним до сих пор друзья. Так сказал Делано, если верить Вилли. Хочет вас успокоить. Успокоение звучит хорошо для меня.

Нуделли задумчиво кивнул.

«Разумный парень».

«Прийти сюда с Джимми, это умный ход. Это показывает, что он не держит на вас зла из-за того, что произошло. У парня есть яйца, надо отдать ему должное».

— Он доказал это, когда стал чертовым офтальмологом Вилли.

— Вилли, должно быть, теряет хватку.

— Либо он его потерял, либо Делано чему-то научился, когда сидел в тюрьме.

'Может быть.'

Нуделли сказал: «Это его деловое предложение».

— Большой выигрыш, — сказал Вилли.

— Он входит в притон первоклассным вором, а выходит из него первоклассным вором, не так ли?

— Выслушайте его. Может быть, он чему-то научился, когда отбывал срок. Разработал пьесу. Пять лет — достаточный срок для того, чтобы кто-нибудь смог конструктивно подумать».

— А что, если мне не понравится его установка? Он приставил пистолет к моей голове из-за этого, или что? Предположим, я не помогу настроить эту штуку? Он собирается пойти к федералам и сказать им, что это я слил Бенни Чеккино? Подумайте об этом на некоторое время, ладно?

— Господи, Тони, у тебя там больше предрассудков, чем у Стивена, блядь, Кинга. Он держал рот на замке все эти годы, не так ли? Отсидел свой срок, как ему сказали. Если бы вы хотели, чтобы его вытащили, вы могли бы сделать это пять лет назад и сэкономить двести штук. Что изменилось? Я не понимаю.'

— Хочешь знать?

'Я хочу знать.'

«Хорошо, я скажу тебе. Пять лет назад я не знал, что Делано - не настоящее имя этого парня. Я думал, что он итало-американец, как мы с вами. Оказывается, его папа был русским. Ну, ты же знаешь, какого я чертовски низкого мнения об этих отсталых варварах. Но что еще хуже, он еще и жид.

— Что, мы никогда раньше не имели дела с евреями? Это Майами, Тони. Открытый город. Именно евреи помогли развить это место для бизнеса. Мейер Лански. Людям это нравится. К тому же, насколько я понимаю, он еврей только наполовину. Его мать ирландка.

«Никогда не недооценивайте еврея, Ал. Даже тот, который не весь подсвечник. Прислушайтесь к моему совету, и вы проживете намного дольше. Не поймите меня неправильно. Я не антисемит. Позвольте мне сказать вам, почти пятьдесят лет назад, когда я снова был в Джерси-Сити? Я встретил эту маленькую еврейскую бабу и влюбился в нее. Лучшая песня в моей жизни, и ты видел Синди. Я бы сделал что угодно для этой маленькой бабы. В том числе жениться на ней. Хотеть. Спрашивал ее достаточно часто. Подарил ей кольцо, всю сделку с Тиффани. Но всегда была одна и та же история. По ее словам, она не могла сделать это со своими родителями. Я не прошу тебя сделать это со своими родителями, сказал я ей, я прошу, чтобы ты сделала это со мной. Но нет, она не может выйти замуж, сказала она. Что? Я сказал. Думаешь, мои родители будут надувать воздушные шары, когда я скажу им, что не хочу выходить замуж за католика? Думаете, христоубийца для них — это какая-то честь? Ни за что. Но все же она не хотела меня. Она была влюблена в меня, да, но замуж не собиралась. К черту Шекспира. К черту Ромео и Джульетту и все такое. Как будто я ничего для нее не значил. Теперь я спрашиваю тебя, Эл: какие люди могут это делать? Я скажу тебе, какой. Еврейский вид. Нет ничего, чего бы они не поставили выше того, что они евреи. Я знаю, о чем говорю. Шекспир сделал Ромео и Джульетту итальянцами, потому что понял, что значит любовь для итальянца. Нет ничего важнее, чем то, что чувствует твое сердце. Но если бы Джульетта была еврейской принцессой, ему как писателю было бы гораздо сложнее, скажу я вам. Вот это была бы охуенная игра. Это пьеса, которую я хотел бы увидеть.

Ал сказал: «Я не знаю, Тони. Делано не хочет тебя трахать. Он хочет иметь с вами дело.

— Для еврея это одно и то же. И не забывайте про Иванов. Делано четыре года жил в одной камере с одним из этих «красных парней». Из того, что я слышу, научился неплохо говорить по-русски. Ты видишь, что я говорю, Эл? Он научился говорить не по-итальянски, а по-русски. Что означает, что я должен задаться вопросом, откуда он пришел. Если он в постели с этими тупоголовыми разгильдяями или как? У меня достаточно неприятностей с бомжами вроде Рокки Энвигадо и этими колумбийскими ублюдками, и без Иванов. В этом беда этой страны. Слишком много проклятых иммигрантов.

«Вилли четыре завтрака, кажется, думали, что Делано более склонен верить, что Вилли выполняет контракт для Иванов, чем думать, что вы хотите, чтобы он получил пощечину». Ал пожал плечами. — Непохоже, чтобы кто-то был в постели с Иванами.

Нуделли задумчиво попыхивал сигарой.

— Вот это, — признал он.

Эл сказал: «Выслушай парня. В конце концов, бизнес есть бизнес, и личное никогда не должно мешать этому, верно?

— Вы правы, конечно. Нуделли наклонился вперед и схватил Ала за щеку, а затем легонько шлепнул его.

— Просто занимаюсь делом, Тони.

Нуделли посмотрел на мокрый конец своей сигары и задумчиво кивнул.

Эл сказал: «Я не знал, что ты из Джерси-Сити».

— Это был я или какой-то другой несчастный ублюдок.

— Что случилось с еврейской бабой? Тот, в кого ты был влюблен.

— Как, черт возьми, я должен знать?

Джимми Фигаро проехал на большом БМВ по дамбе Рикенбакеров к югу от того места, где располагались его офисы. Дорога возвышалась над заливом Бискейн и открывала незаинтересованному пассажиру Фигаро беспрецедентный вид на горизонт Брикелл-авеню. Первым островом был Вирджиния-Ки, когда-то отведенный для чернокожего сообщества Майами и большой станции очистки сточных вод. Следующим островом был Ки-Бискейн. Теперь, управляя машиной одним пальцем, поскольку на Ки-Бискейне все было более спокойно, Фигаро спустился по Крэндон-бульвару, направляясь на юг в сторону мыса Флорида, прежде чем свернуть на запад, на Харбор-драйв.

Фигаро взглянул на Дэйва и сказал: — Дом Тони находится чуть дальше по дороге от того места, где раньше жил Ричард Никсон.

«Хитрый Дикки. Да, это цифры.

— Вы демократ?

«Какая разница с таким плохим парнем, как я?»

— Вы когда-нибудь за кого-нибудь голосовали?

'Конечно. Я голосовал за представителя заключенных в Хомстеде. Выбор стоял между убийцей и насильником. Я выбрал убийцу.

'Кто выиграл?'

'Убийца.'

— А снаружи?

«Внешне не имеет значения, кто вас представляет. Убийца или насильник.

— Это не совсем политическая философия.

«После того, как ты побывал в тюрьме, есть только одна политическая философия, которая имеет хоть какое-то значение, и это удерживает твою задницу от тюрьмы».

Теперь машина плавно скользила по безукоризненно ухоженному поселку, окаймленному австралийскими соснами и кокосовыми пальмами, и белым дворцам, которые шли один за другим, словно свадебные торты.

Фигаро сменил тему и сказал: «Виллы Harbour Bayfront Villas — один из самых эксклюзивных адресов в Майами. Вилла Тони прямо на берегу залива.

'Без шуток.'

Фигаро сбавил скорость и свернул на частную дорогу, остановившись у сторожки, где назвал имена обоих охраннику. Охранник проверил их в списке буфера обмена, а затем махнул им через подъемный барьер.

— Здесь последнее слово европейского великолепия, — с энтузиазмом сказал Фигаро.

— За пределами Европы вы можете быть правы. Дэйв ухмыльнулся. — Тебе здесь действительно нравится, не так ли, Джимми?

— А никто? кивнул Фигаро. — Я имею в виду, разве тебе не хотелось бы жить здесь?

Они подъехали к двухэтажной вилле с открытой бухтой, полным доком и шлюпбалками. Дэйв заметил пришвартованную там 100-футовую моторную яхту, а затем обратил внимание на дом. С его черепичной крышей, замковыми колоннами и арками и внутренним двором с фонтаном это место выглядело так, как будто оно было перенесено с холма в Тоскане.

Дэйв сказал: «Я бы хотел иметь возможность жить здесь. Если бы я мог, я бы использовал эти деньги, чтобы жить где-нибудь в хорошем месте, например, в Лондоне или Париже. Майами — отстой».

— Думаю, мясо одного человека, — сказал Фигаро.

«А Майами — это чизбургер».

Они вышли из машины, подошли к входной двери и оказались в фойе атриума с мраморным полом и изогнутой каменной лестницей. Один из телохранителей Нуделли обыскал Дэйва, а затем дворецкий провел их наверх в роскошную библиотеку, обшитую панелями из красного дерева, где Нуделли и Эл Корнаро сидели внутри частокола из зеленых кожаных честерфилдов. Двое мужчин встали и пересекли аквамариновый ковер Бухары, и Дэйв позволил мужчине, который приказал сломать себе пальцы, обнять себя.

Нуделли сказал: «Эй, Эл, не мог бы ты взглянуть на этого парня? Пять лет в тюрьме, а он выглядит так, будто провел лето в Палм-Спрингс. Господи, Дэйв, ты прекрасно выглядишь. Ты похож на чертову кинозвезду.

— Ты и сам не так уж плохо выглядишь, Тони, — терпеливо сказал Дэйв.

Нуделли сильно хлопнул себя по животу.

«Поддерживаю форму», понимаете? Плавать каждый день. Смотри, что я ем. Хочешь что-нибудь поесть? Выпить может? У нас есть все. Серебряный гребаный сервис. Мы здесь как гребаный Адмираловский клуб.

— Нет, я в порядке, спасибо, Тони.

'Джимми?'

— Просто кофе.

— Мигги? Нуделли говорил с дворецким. «Пару кофе».

Они сели внутри частокола.

Нуделли сказал: «Пять лет».

Дэйв сказал: «Пять лет, да».

'Ты хорошо справился.'

— В то время это казалось правильным, Тони.

«Дэйв. Об этом маленьком недоразумении с Вилли Баризоном.

— Эй, забудь об этом. Такие вещи случаются.

— Хорошо, что ты так видишь, Дэйв.

— Знаешь, после холодного звонка Вилли я задумался о вещах с твоей точки зрения, Тони. И я сказал себе, я сказал: Дэйв, пока ты был внутри, Тони знал, где ты и что делаешь. Тони, это вариант того, что Макиавелли говорит о составных княжествах. Находясь на месте, вы можете обнаружить проблему на старте и быстро с ней справиться; но если тебя нет, беда замечается только тогда, когда уже чертовски поздно.

Тони сказал: «Я слышал, ты получил образование. Это так? Макиавелли, да? Звучит по-итальянски.

«Из Флоренции».

— В ту ночь ты был с Бенни Чеккино…

— Вы имеете в виду в ресторане, где вы его застрелили?

'Ага. О чем вы с ним говорили?

Дэйв пожал плечами и сказал: — Деловое предложение. Зачем еще кому-то говорить с Бенни?

— Ты был должен ему денег?

'Нет.' Дэйв ухмыльнулся. — У меня не было возможности. Ваше внезапное появление на месте происшествия положило этому конец.

«Знаешь, у Бенни был рот, как V8».

Дэйв сказал: «Он был никем для меня. Но судя по тому, что я слышал, у него это было.

— Очень мило с твоей стороны. Нуделли выглядел печальным. — Тогда я был более вспыльчив. Ну, это было пять лет назад. Пять лет – это долго. Я уверен, что тебе не нужно напоминать об этом.

Дэйв подождал, пока Тони Нуделли скажет что-нибудь еще, и когда он этого не сделал, Дэйв решил перейти к цели запрошенной им встречи.

— Говоря о деловых предложениях, Тони, у меня есть одно, которое, я думаю, может вас заинтересовать. Дэйв развернул свой портативный компьютер. «Самая милая идея, которую вы когда-либо слышали».

«Меня всегда интересуют сладкие идеи. Не так ли, Ал?

'Всегда.'

Нуделли сказал: «Прежде чем ты скажешь еще хоть слово, Дэйв». Нуделли взглянул на Джимми, который теперь пил кофе. «Для кого-то вроде Джимми информация — это давление. Иногда чем меньше у него есть, тем больше у него свободы и пространства. Он любит работать в вакууме. Знать только то, что ему нужно знать. Особенно, если есть какие-то врожденные противозаконности. Итак, позвольте мне спросить вас, нужно ли Джимми это слышать? Или ему нужно прогуляться?

— Я думаю, ему следует прогуляться, — согласился Дэйв.

Дэйв смотрел, как Фигаро выходит из библиотеки, и когда он оглянулся, то подумал, что, возможно, у Тони были вставные зубы и что они, должно быть, соскользнули с его челюсти, пока он не понял, что это какое-то маленькое приспособление из стали и пластика, и что Тони его использует. тренировать мышцы лица. Заметив выражение лица Дэйва, Нуделли приложил язык к его ладони. Он был похож на крошечный костыль.

Нуделли сказал: «Моя лицевая тренировка. Помогает восстановить утраченный мышечный тонус и изменяет форму мешков и провисаний. Которых мне уже хватило. Увеличение силы лицевых мышц на 250 процентов всего за восемь недель. Говорят, что все, что вам нужно, это две минуты в день, но я делаю немного больше из-за всех этих чертовых забот, которые у меня есть. Моя жена. Она хотела подтяжку лица. Ориентировочная стоимость? Десять тысяч долларов. Вместо этого я купил ей одну из этих штуковин за семьдесят пять баксов. Он злобно усмехнулся и сунул устройство обратно в щеки. — О, вперед, — сказал он, открывая и закрывая рот, как золотая рыбка. 'Сделать свой шаг.'

Дэйв взглянул на цветной экран своего ноутбука и нашел файл, который искал.

Он сказал: «Погоня за деньгами от наркотиков — новая специализация правоохранительных органов. Банковские правила были ужесточены во всем мире. Банковская тайна ослаблена даже в Швейцарии. Раньше можно было прилететь в Цюрих с полным чемоданом денег и внести залог, не задавая вопросов. Уже нет. Дошло до того, что в эти дни швейцарцам приходится задавать вопросы. Некоторое время назад Южная Америка и Карибский бассейн также были хорошими местами, чтобы спрятать наркодоллары».

Ал сказал: «Все еще есть».

— Если вы знаете нужных людей. Не у всех так. Новое преступление не связано так же, как кто-то вроде тебя, Тони. В настоящее время лучшее, что вы можете сделать, это купить банк. И место, где можно купить золотую медаль, находится в бывшем Советском Союзе. Под эгидой Госбанка, который принадлежит государству, и Внешэкономбанка, который является Банком иностранных дел, за последние несколько лет были созданы сотни банков, чтобы воспользоваться новыми российскими предприятиями. Чтобы одолжить денег. Позаботиться о других депозитах в твердой валюте. Есть даже налоговые льготы и кредиты на строительство для поощрения новых банков».

«Возможно, было бы неплохо иметь собственный банк, — сказал Нуделли.

Дэйв сказал: «Подожди. В этой афере есть нечто большее. Хорошо, чтобы сделать это, чтобы капитализировать ваш новый банк, вы должны перевести свои деньги в Россию. Это тоже может быть непросто, особенно когда деньги получены в результате незаконного предпринимательства. Более того, когда он находится в количествах, необходимых для капитализации нового банка, он становится громоздким. Позвольте мне проиллюстрировать это сравнением. Тебе нравится баскетбол, Тони?

'Конечно.'

«Тогда вы знаете, что лучшим бомбардиром UCF с семнадцатью очками за игру является Гарри Кеннеди. А теперь подумайте о башне из десятидолларовых банкнот двадцати пяти дюймов в ширину и семнадцати дюймов в глубину, которая такая же высокая, как Гарри Кеннеди. Кажется, Гарри около шести-пяти. Это всего 5 миллионов долларов. Башня должна быть четырнадцати футов в высоту и весить более 2000 фунтов только для того, чтобы достичь десяти миллионов долларов. Делает это труднее, чем любой наркотик, с одним преимуществом в том, что еще не родилась собака, которая может вынюхивать деньги».

— Для этого у них есть женщины, — усмехнулся Ал. «Моя жена может зафиксировать новую банкноту C с пятидесяти шагов».

Тони Нуделли это понравилось.

— Но московские банды наладили и перевозку наличных. Транспортируйте свои деньги и помогите вам создать свой собственный банк. Все по двадцать пять центов за доллар, как если бы вам пришлось отмывать его где-то еще. Они доставляют наличные через Атлантику, через Средиземное море и в Черное море. Менее чем через восемь недель после того, как деньги покинули Флориду, у вас появился собственный банк в выбранном вами российском городе. Оказавшись там, вы можете одолжить его бизнесу, заработать на нем деньги, а затем провести через обычную банковскую систему».

Ал спросил: «Так какой угол? Было бы неплохо иметь банк, но нам не нужна помощь в отмывании денег».

— Я ничего не продаю. Мой угол такой. Я хочу обокрасть один из этих экспортных товаров в твердой валюте. Московская мафия с некоторой помощью старых парней из КГБ, а также некоторых новых, они управляют секретной докой в Форт-Лодердейле. Всего в пяти минутах от аэропорта. Это место площадью 50 000 квадратных футов с самыми современными удобствами и возможностью размещения моторных яхт длиной до 150 футов. Там работают ребята, которые действительно знают, что такое лодка. Установите новый интерьер в вашей лодке в кратчайшие сроки. За исключением того, что это не ваша яхта, а их. Один из полудюжины, которой они владеют и арендуют. А новый интерьер? Новая двуспальная кровать в каждой каюте, буквально сделанная из денег.

Каждая из них выглядит и ощущается как любая другая кровать. Может быть, немного твердо, но это неудивительно, учитывая, что внутри базы спрятано около двух миллионов долларов.

Нуделли выдернул губку изо рта, вытер слюну с губ и размахивал ею, как палочкой для коктейля.

— Подожди, — прорычал он. — Выгляните вон в то окно, вы увидите Стерву. Назван в честь моей первой жены. Сто футов в длину, она развивает максимальную скорость в двадцать четыре узла и дальность полета в 2000 миль. Полностью оборудованный круизный курорт, гладкий, мореходный и чертовски тихий, идеальный для прогулок по островам, но я бы не стал пытаться пересечь на нем Атлантику. QE2, которой она не является.

Дэйв покачал головой и сказал: «Тебе и не придется, Тони. Примерно за 80 000 долларов вы могли заказать для Стервы проезд на специально построенном трансатлантическом пароме. В частности, один из кэт-буксиров компании «Странахэн Яхт Транспорт» из порта Эверглейдс.

«Черт возьми, когда он на плаву? — спросил Ал.

Дэйв покрутил трекбол на своем компьютере, выбрал файл изображения с дискеты, которую он сделал накануне, и повернул машину лицом к аудитории из двух человек. Они переместились вперед на Честерфилде, чтобы поближе рассмотреть изображение на цветном экране. Перед ними был снимок 600-футового судна, на котором находилось целых восемнадцать роскошных моторных яхт.

Дейв сказал: «У него базовая форма корпуса корабля в сочетании с широкой балкой и меньшей осадкой баржи. Но он по-прежнему равен центру тяжести и плавучести обоих блоков».

— Господи, — сказал Ал. 'Это невероятно. Я никогда раньше не видел ничего подобного. Они действительно переплывают эту штуку через Атлантику? Со всеми этими другими лодками?

Дэйв кивнул.

Нуделли сказал: «Мне это кажется рискованным. Я говорю как владелец яхты, понимаете. Есть риск поднять лодку из воды. Тогда есть риск, что ваша лодка во время перехода окажется на незащищенной палубе».

«Угу. Кот-буксир полупогружной. Что-то вроде океанского причала. Вы спускаете свою лодку в порт Эверглейдс, а затем снова спускаете ее, когда доберетесь до солнечной Майорки, в западной части Средиземного моря. Во время рейса каждое судно прикрепляется к полу дока, привязывается специальными тросами и защищается от наихудшего Атлантического океана теми стенами дока, которые вы видите. Они около двадцати футов в высоту. Во время движения кошачьего буксира силы ускорения минимальны. Да, и еще, страховые взносы за пересечение Атлантики примерно на четверть меньше, чем если бы вы шли своим ходом. Всегда предполагая, что вы могли бы. SYT будет нести любое судно с осадкой до двадцати футов, и ограничений по высоте нет».

Нуделли сказал: «Думаю, это правильно. Выглядит как шхуна среди других лодок. Грот-мачта должна быть около шестидесяти футов в высоту. Он откинулся на честерфилд, кожа скрипела под ним, как будто он уже был на борту корабля в море. — Должен признать, выглядит впечатляюще. Но это компания Stranahan Yacht Transport. Они имеют какое-нибудь отношение к русским? Он вернул лицевую флексию ко рту и снова начал растягивать лицо.

'Неа. Это законная компания. Русские бронируют проезд, как и любой другой гражданин. Находясь рядом с лодками законопослушных граждан, они рассчитывают на некоторую безопасность в численности. И, конечно же, береговая охрана ищет наркотики, а не деньги. Когда каттуги добираются до Пальмы, Майорка, они всплывают и плывут к конечному пункту назначения своим ходом. Это место на Черном море, откуда наконец-то вывозятся деньги, а затем перевозятся по дороге. Еще один быстрый ремонт, и яхта снова готова вернуться домой».

— Это большое доверие к кучке русских, — заметил Нуделли. — Вы говорите, что хотите обокрасть один из этих транспортов. Что мешает им обдирать своих клиентов?

Дэйв сказал: «Потому что первый раз был бы и последним». И потому, что у некоторых из этих клиентов нет большого выбора в этом вопросе. В наши дни существует всего несколько способов отмывания денег, полученных от продажи наркотиков, и в основном это так. Быть пойманным с долларами чуть ли не хуже, чем быть стянутым с кокаином. Некоторые южноамериканские картели зарабатывают так много денег, что им некуда их девать. Иногда их просто закапывают в землю и оставляют гнить. Парень в Хоумстеде? Так он потерял два миллиона. Раньше можно было купить себе хороший банк в Панаме или Венесуэле. Но потом власти поумнели. Группа семи промышленно развитых стран создала Группу разработки финансовых мер борьбы с отмыванием денег еще в 1989 году. Именно тогда деньги «плохих парней» начали поступать в страны бывшего Советского Союза.

«Из того, что я слышал, Москва такая же, как Чикаго в двадцатые годы. Если у вас есть деньги, вы можете купить практически все, что захотите. Бомбы, ракеты, армии, целые гребаные города. Одна гигантская гаражная распродажа в стране. Все, что нужно, это доллары. Вы не можете купить дерьмо за их собственную валюту. Удивительно, как дяде Сэму удается управлять экономикой США, имея столько американских денег. Я имею в виду, для чего нужно правительство, если не для контроля над денежной массой? Меня не удивляет, что наша экономика — кусок дерьма. Доллар везет полмира на своей зеленой спине. В любом случае, возвращаясь к твоему первоначальному вопросу, Тони. Эти ребята хотят вести дела с американцами. С южноамериканцами. Люди с долларами. Помогите им найти банк, чтобы они могли начать совместный бизнес. Контра сделки, что-то в этом роде. Сотрудничество лежит в основе хорошего бизнеса».

Нуделли кивнул и сказал: — Так что ты играешь?

«Мне нужна яхта, чтобы заказать трансатлантический буксир. Мне нужен еще один член экипажа, чтобы помочь мне справиться с работой. На полпути через Атлантику — это настолько далеко от европейских и американских военно-морских сил, насколько это возможно — мы одолеваем команды буксира и других яхт. Ночью, чтобы не ждали беды. Берем деньги с русских яхт и переводим на ближайшую к корме лодку. Затем мы выплываем и плывем к заранее оговоренному месту встречи с танкером, который должен плыть в противоположном направлении, в законном рейсе. Что-то, что возвращается сюда, может быть. Мы кладем деньги на танкер, а затем топим моторную яхту, просто чтобы сбить людей со следа».

Ал сказал: «Какой улов?»

«Русские начали делать по два-три бронирования на транспорт. Три яхты, по шесть-семь кают на каждой, по две мельницы каждая.

— Господи, — сказал Ал. — Это больше сорока миллионов.

— Может быть, — согласился Дэйв. — Но я считаю минимум двадцать пять.

— На борту будет много огневой мощи, чтобы защитить такую мелочь, — сказал Ал.

Дэйв снова покачал головой, его глаза сузились, когда они поймали солнце. Нуделли обернулся, затем помахал большому окну, из которого открывался вид на залив Бискейн. Южный Майами и Коконат-Гроув скрывались за горизонтом примерно в пяти милях к западу. Это был лучший вид, который Дейв когда-либо видел на свой родной город.

— Почини слепую, ладно, Эл? Солнце светит в глазах Дейва.

«Все в порядке, я люблю солнце».

Но Эл уже разворачивал ставни на окне.

«Тони ненавидит чертово солнце, — объяснил он. «Единственный парень в Ки-Бискейне с крытым бассейном».

«После пяти лет в Хоумстеде мне не помешал бы витамин D».

Нуделли вынул язык изо рта и скривился. Он сказал: «После пяти лет ты должен быть осторожен со своей кожей. Солнце уже не то, что раньше. Негры, даже гребаные апельсины в наши дни осторожны, из-за этой дыры, которую эти идиоты проделали в озоновом слое. Даже у чертовой рыбы рак кожи. Я это где-то читал. Не так ли? Ал?

Ал сказал: «Это я прочитал тебе это с газеты. И это была австралийская рыба. Не американцы.

— Как будто имеет значение, какой они национальности. Флорида во многом похожа на Австралию. Они не зря называют нас Солнечным штатом. Прими мой совет, Дэйв. Купите себе шляпу. Все в нашей сфере деятельности носили шляпы. Даже паршивые копы носили шляпы. О парне можно было многое сказать и по тому, как он носил шляпу. А с солнцем у нас теперь? Поверьте мне, шляпы возвращаются, и я не имею в виду маленькие козырьки, которые носят негры и шпионы. Я имею в виду правильную шляпу. Английский стиль.

— Звучит как хороший совет.

Эл сказал: — Пока солнце не помешало нам, ты собирался рассказать нам, какая у них охрана для защиты всех этих грязных денег.

«SYT допускает только пару членов экипажа на лодку. Еще чуть-чуть, и они привлекут к себе внимание. Три лодки означают шесть членов экипажа. Разумно предположить, что они, конечно, будут вооружены. Но с учетом элемента неожиданности я полагаю, что я и другой парень могли бы позаботиться о них».

— Предположим, кто-то вызовет помощь по рации, — возразил Ал.

Нуделли раздраженно поморщился и сказал: «Предположим, он чинит все эти гребаные радиоприемники одновременно с ремонтом всех экипажей».

Дэйв сказал: «Вот примерно такой размер».

— Как ты узнал об этом?

«Вы делите камеру с мужчиной четыре года, мужчина рассказывает вам почти все. Гергиев, так его звали. Умный парень. Он из Санкт-Петербурга, верно? И они большие соперники московской мафии. В любом случае, он знал об этих транспортах и все это спланировал. Мы собирались сделать эту работу вместе, только федералы депортировали его, как только он вышел из колонии. Один большой счет, вот в чем была идея. Дело в том, что в день моего освобождения я получил от него письмо. Он сказал мне, что пытается вернуться сюда, и что если я попытаюсь сделать это без него, он меня убьет. Но в России от него мало помощи, и я не думаю, что эта работа может ждать. И я думаю, что он переоценивает свои шансы на получение еще одной визы. Только теперь у меня нет никого, кто мог бы мне помочь настроить его.

— И вы полагали, что это тот парень послал к вам Вилли Баризона, верно?

— Гергиев собирался найти подходящую лодку и поставить на нее деньги. Я собирался стать его капитаном. Поставка морских ноу-хау. Можно сказать, это то, что я привношу в сделку. Всю свою жизнь я занимался лодками. Мой отец работал на яхтах. Время от времени у меня даже была парочка поменьше. Научился плавать, научился навигации. Даже получил свой билет. Гергиев может решить, что я обманываю его. Но это не так. Я позабочусь о нем со своей стороны в этой сделке.

'Который?'

— Если я получу правильную поддержку: кто-то заставит меня за лодку, я рассчитываю пятьдесят на пятьдесят. Может быть, от двенадцати до пятнадцати миллионов каждая.

Нуделли спросил: «Какая лодка вам нужна?»

«Не слишком большой, не слишком маленький. Может быть, шестьдесят или семьдесят футов. Достаточно места для всех этих денег и с хорошей максимальной скоростью, если предположить, что мы сможем быть ближе всего к корме. Главное, чтобы он выглядел соответствующе. Как будто это стоит того, чтобы отправить его по почте через океан, понимаете? Я должен сказать значение около 1,5 млн.'

Нуделли ничего не ответил.

— Из моей последней доли, конечно, — добавил Дэйв, надеясь подсластить сделку. — Скажем, 60 000 баксов за проезд, который я тоже оплачу сам…

Эл сказал: — Лодку за 81,5 миллиона, которую вы предлагаете бросить или спустить в унитаз. Я прав?'

'Да все верно. Я предполагаю, что первые несколько дней власти будут искать эту яхту или ту, которую нам нужно украсть. Это если они вообще придут смотреть. Помните, что это нелегальные деньги. Я полагаю, что если кто-то придет искать, они сначала попытаются добраться до Азорских островов, исходя из принципа, что это ближайшая земля к тому месту, где мы снимаем счет.

— Вы, кажется, все обдумали, — сказал Нуделли.

Дэйв пожал плечами и сказал: «У меня было пять лет, чтобы все обдумать, Тони».

— Должен признать, это милый план. У меня с ним только одна большая проблема.

'Что это такое?'

Нуделли кивнул и сказал: — Ты. Это ты, Дэйв. Я просто не представляю тебя угонщиком. Ты когда-нибудь кого-нибудь трахал?

«Нет, я не могу сказать, что у меня есть».

Нуделли сказал: «В этом нет ничего постыдного. Но правда жизни в том, что первый раз всегда самый трудный. Не так ли, Эл?

'Сложнейший. На работе, которую вы описали, вы бы не хотели оказаться в ситуации, когда вы можете колебаться, чтобы спровоцировать парня.

Дэйв на мгновение задумался, пытаясь предложить какую-то гарантию своей будущей безжалостности. Он многозначительно сказал: «Кстати, как глаз у Вилли?»

— Этот тупой ублюдок, — проворчал Ал. «Может быть, теперь он увидит, что вы вдвое сократили его возможности просмотра».

Нуделли сказал: «Я имею в виду, как ты обращался с Вилли, это было впечатляюще. Вилли не слабак. Но эти ребята на русских яхтах. Может быть, они не поднимут руки так просто. Может быть, они не будут такими тупыми, как Вилли. Может быть, вам придется снять одного или двух из них.

Дэйв сказал: «Может быть».

Ал сказал: «Итак. Это наша проблема. Как могли бы сказать политологи о кандидате, это вопрос характера».

Это был справедливый вопрос. Дэйв надеялся, что ему никогда не придется никого убивать, и был более или менее уверен, что сможет справиться с задачей с минимальным насилием. Но вряд ли это хотел услышать такой персонаж, как Тони Нуделли. Он хотел увидеть убедительную демонстрацию хладнокровия, и все, о чем Дэйв мог думать, это Гарри Лайм. Что Гарри сказал бы этому парню?

«Готов ли я забрать жизнь другого человека, если придется? Я думаю, это справедливый вопрос, — сказал он, как он надеялся, с забавной беззаботностью, как у Гарри. Дэйв встал, подошел к ставням и, глядя в них, разыграл сцену. Он надеялся, что Тони и Эл не были заядлыми киноманами.

'Что я могу сказать? За исключением того, что в наши дни никто не думает о людях, Тони. Правительства этого не делают, так почему мы должны? Они говорят о народе и пролетариате, а я говорю о лопухах. Это то же самое. У них есть планы на пять лет, и у меня тоже. Он снова повернулся к ним лицом и лаконично улыбнулся. «Мертвые счастливее мертвых. Они здесь мало что теряют, бедняги.

Он думал, что сыграл хорошо. Легкий, забавный, безжалостный, с поверхностным оправданием собственного поведения. Если бы он начал говорить о том, какой он крутой и какой убийцей он может быть, Нуделли просто не купился бы на это. Он был слишком опытен в убийстве, чтобы покупать что-то слишком определенное. Конечно, Дэйв не был Орсоном Уэллсом.

Но тогда Тони Нуделли тоже не был Джозефом Коттеном. Хотя в одном Тони был прав. Дэйв произнес бы речь лучше, если бы был в шляпе. Чтобы как следует войти в роль. Черный хомбург, как у Гарри.

— Знаешь, я бы хотел тебя перебить, — сказал он для пущего эффекта. «У меня в Майами не осталось никого, кому я мог бы доверять».

Глава ВОСЬМАЯ

Департамент правоохранительных органов Флориды — детективный отдел полиции штата — вывел Кейт на след лодки, которую Рокки Энвигадо, вероятно, планировал использовать для следующей трансатлантической перевозки кокаина. Из своего офиса в Помпано-Бич FDLE держала под наблюдением двух персонажей, Хуана Грихальву и Уиттакера МакЛеннана, по подозрению в причастности к страховому мошенничеству. Они отследили одного из этих мужчин до встречи с ирландцем Джерардом Робинсоном, который остановился в отеле «Брейкерс» в Форт-Лодердейле. Просматривая список телефонных звонков Робинсона, FDLE нашла номер острова Мэн. Поскольку остров Мэн является британским налоговым убежищем, FDLE подумали, что они что-то засекли, и поэтому они обратились за помощью в Национальную службу уголовной разведки в Лондоне. Морская полиция сообщила им, что этот номер принадлежит Keran Properties, компании, к которой у Нью-Скотланд-Ярда был давний интерес. Кераном управляла местная бухгалтерская фирма Патер, Холл, Грин, которые сами находились под наблюдением после того, как стало известно, что печально известный контрабандист каннабиса, отбывающий срок в испанской тюрьме, был директором Керана. Морская полиция также сообщила FDLE, что Джереми Патер, один из партнеров PHG, владеет домом на Британских Виргинских островах, а также долей в процветающей компании по управлению яхтами Azimuth Marine Associates. Управляющим директором Azimuth был Алонсо Авила. Фотография Патера, Авилы и третьего неопознанного мужчины была отправлена по электронной почте в FDLE, который связался с отделом компьютерных записей ФБР в Майами, пытаясь назвать имя в лицо.

Патер, Авила и Азимут Марин не были известны отделу компьютерной документации. А вот третий мужчина был. Это был Чико Диас, самый доверенный лидер сикарио Рокки Энвигадо. Как только Кейт освоилась с расследованием FDLE, она пошла поговорить с Кентом Боуэном.

— Господи Иисусе, Кейт, ты хочешь еще раз пропустить все это мимо меня? зевнул AS AC.

— Это немного сложно, сэр, — признала Кейт.

'Сложный? Звучит как эпизод мыла. Господи Иисусе, Кейт.

— Что ж, сэр, «Азимут Марин» — одна из ведущих компаний в области управления и маркетинга роскошных яхт. Менеджмент, чартерный маркетинг, расстановка экипажа, вы называете это, у них есть представители практически во всех международных портах захода яхт от Форт-Лодердейла до Гонконга».

Боуэн принял болезненное выражение лица. 'Катя? Только итог, если не возражаете. У меня здесь затвердевают артерии.

Кейт почувствовала, что краснеет от раздражения. Никогда раньше она не работала в ASAC так небрежно, как Кент Боуэн. Бюро работало не по принципу «только итоги». В Академии ФБР в Квантико основное внимание уделялось созданию полной картины расследования. Расследование не было отчетом, который можно было бы резюмировать в простом отчете о прибылях и убытках. А теперь это

покровительственный мудак...

— Мы думаем, что нашли лодку, сэр.

'У вас есть? Ну почему ты сразу об этом не сказала, Кейт?

— Потому что я предполагал, что вы захотите точно знать, что заставляет меня верить, что мы нашли это, сэр. Интеллектуальный и мыслительный процессы...

— Это ФБР, Кейт. Не МТИ. Разумный стандарт, по которому мы работаем. Разумное сомнение, разумное подозрение, разумное то и другое. Именно и именно для какого-то чмо в белом халате с торчащей из задницы логарифмической линейкой. За то время, которое потребуется, чтобы подняться от разумного до точного, мы можем потерять ошейник».

'Да сэр.'

— Значит, вы считаете, что это подразделение «Азимут Морской пехоты» поставило Рокки Энвигадо моторную яхту?

'Да сэр.'

— Ну, как ты это уладишь?

Закусив губу, Кейт сказала: — Есть офшорная компания под названием «Сан-Ферман», зарегистрированная на Большом Каймане, которую, как мы давно подозревали, контролирует Рокки. Месяца три назад «Азимут» продал этой компании лодку. Мы смогли отследить лодку "Британия" до сухого дока прямо здесь, в Майами, сэр. Это на реке на Тринадцатой улице. В настоящее время судно находится под наблюдением. Мы наблюдаем за палатой в больнице Харбор-Вью, откуда открывается прекрасный вид на…

— Гавань, правильно.

— И сухой док. Но пока нам не удалось установить, находятся ли уже наркотики на борту».

Боуэн задумчиво кивнул и спросил: — Что они вообще сделали с лодкой?

«Ну, сэр, с тех пор, как она стояла в доке, у нее были новые топливные баки, расширенная кабина, измененная водопроводная сеть, новый кондиционер, стабилизаторы Naiad и довольно много работ по корпусу». Она тонко улыбнулась и добавила: «Было бы разумно предположить, что модифицированные топливные баки могут быть там, где они планируют спрятать кокаин».

— Танки, да?

'Ну да. Кроме одного. Видите ли, сэр, я сделал некоторые расчеты, исходя из размера лодки и двигателей. Britannia имеет длину 110 футов и оснащена двумя двигателями Detroit мощностью чуть более 2000 лошадиных сил каждый. Это дало бы лодке эффективную дальность плавания всего около 2500 миль. Что не позволит ей добраться до побережья Северной Африки или даже до Канарских островов, которые находятся примерно в 3500 милях от побережья Флориды.

— Но с модифицированными топливными баками…

— Вы могли бы увеличить ее дальность плавания примерно до этого расстояния. Может быть, даже 4000 миль. Но это оставит вас с другой дилеммой. Куда поставить колу. Если предположить, что цель расширения ее топливных баков состоит в том, чтобы...

— Да, — отрезал Боуэн. — Я понимаю вашу точку зрения. Она не может преодолеть дистанцию и носить дурь в своих баках. Боуэн взял со стола пресс-папье и начал подбрасывать его в руках, как бейсбольный мяч. — Знаешь, я серьезно обдумал этот вопрос, Кейт, и у меня появилась собственная идея.

'У вас есть?' Кейт казалась немного более удивленной, чем она могла бы желать.

'Ага. Хотите услышать это?

Кейт пожала плечами. Она не объяснила остальную часть своей теории, связанную с топливными баками «Британии». Но в то же время она осознавала, как мало Кент Боуэн разбирается в лодках, и размышляла о том, что она действительно не может позволить себе злить его. Она

сказал: «Конечно. Вперед, продолжать.'

— Ну, я думал.

Хорошее начало.

«Мы знаем, что они могут прессовать кокаин, окрашивать его, смешивать с целлюлозой и даже комбинировать со стекловолокном, чтобы создать твердый материал, которому можно придать любую форму».

— Да-а-а.

— Ну, ты помнишь, что было несколько лет назад? Конуры для собак?

Кейт терпеливо кивнула. Боуэн имел в виду конфискацию наркотиков, произведенную федеральными агентами еще в 1992 году. Колумбийский наркокартель изготовил из кокаина пятьдесят конур для собак. Измельченные и обработанные химикатами конуры для собак стоили почти полмиллиона долларов.

«Предположим, что Рокки Энвигадо придумал способ сделать то же самое с корпусом лодки. Полиуретан? Стекловолокно?' Боуэн пожал плечами, ожидая, пока Кейт вмешается с восклицанием в адрес гениальности своего босса ASAC. Вместо этого она выглядела озадаченной, как будто не совсем поняла изобретательность того, что он предлагал. — Ну, ты же сам сказал, что они работали над корпусом в этом твоем сухом доке на Тринадцатой улице.

Кейт сказала: «Ты что-то знаешь? Я бы никогда не подумал об этом. Никогда не. Это невероятная идея.

Невосприимчивый к сарказму Кейт, Боуэн сказал: «Это немного подло, не так ли? Я имею в виду, подумайте об этом. Он издал короткий смешок признательности. «Черт возьми, Кейт, когда вы думаете об этом еще немного, это действительно начинает иметь смысл».

'Оно делает?'

'Например. Большинство яхт белые, не так ли? Это идеальная маскировка для тонны или около того кокаина. Господи Иисусе, моторная яхта из чистого кокаина. Вот это я называю чертовой спортивной лодкой.

Кейт тонко улыбнулась и подумала, сколько еще слабых шуток он сможет выжать из своей нелепой теории.

«Теперь, если это не последнее слово в моторных яхтах, построенных на заказ».

Она позволила ему поболтать минуту или две, прежде чем решила снова вернуть его к реальности.

Она сказала: «Да, это, безусловно, интересная возможность. Хоть и отдаленный. Однако. Предположим, есть способ осуществить трансатлантическую перевозку вообще без топлива. Конечно, вам понадобится достаточное количество дизельного топлива, чтобы прикрыть секретные отсеки для кокаина. Но, принимая во внимание размеры яхты и расположение машинного отделения в корме...

«На корме? Где корма?

«Морской термин. Это значит на корме или рядом с ней. Она сделала паузу на секунду, а затем добавила: «Задняя часть лодки».

— О, на корме, да, я знаю.

— Принимая это во внимание, а также конструкцию внутренних переборок — это просто легкие алюминиевые пластины в сочетании с сотовыми композитами — что ж, по моим оценкам, вы можете хранить до 1000 тонн кокса и при этом иметь столько же дизельного топлива, сколько лодка была изначально спроектирована. держать.'

Боуэн неловко усмехнулся, уверенный теперь, что он не в себе. Он положил пресс-папье на свой стол и сказал: — Так что ты говоришь?

'Просто это. Может быть, на этот раз, вместо того, чтобы пытаться переплыть лодку самостоятельно, через Бермуды и Азорские острова, они планируют заказать яхту на трансатлантическом транспорте. Это своего рода океанские паромы. Для дорогого пластика. Если вы хотите переправить свой 24-дюймовый квадрокоптер Broward на юг Франции, например, на Каннский кинофестиваль, вы, вероятно, переправите его через Атлантику. Это было бы идеальным прикрытием для кого-то вроде Рокки Энвигадо. Его лодка трется крыльями о том, что здесь, во Флориде, считается высшим обществом.

Боуэн сказал: «Я понятия не имел…»

Во всяком случае, это было правдой.

— Что ты так хорошо разбираешься в лодках, Кейт.

«До Говарда, моего мужа — до того, как мы с ним расстались, мы проводили вместе много времени на его спортивной рыбалке».

Кейт улыбнулась, вспомнив их совместную рыбалку — марлина, тунца, даже странную акулу — и 78-футовую лодку Knight & Carver, которой они владели. Поправка, он владел. Человек с игральными костями. С колодцем для наживки, морозильной камерой для рыбы и профессиональным центром для снастей, не говоря уже о трех больших каютах, отделанных редким гавайским деревом коа, Dice Man был действительно роскошной, но настоящей турнирной рыболовной платформой. Она скучала по лодке больше, чем думала. Определенно, она скучала по нему больше, чем по Говарду.

Она сказала: «Вот где он живет с тех пор, как мы расстались. В лодке.'

— Ну, я из Канзаса, — сказал Боуэн. — Считай, что это настолько далеко от того или иного океана, насколько это возможно.

Она сказала: «Я никогда не была в Канзасе».

«Этот штат выглядит квадратным, когда вы видите его на карте. Очень похоже на фоторамку. Вам было бы трудно узнать его схему, если бы он возник как вопрос в программе «Давайте заключим сделку». Итак, Флорида — вы ведь из Флориды, верно?

«Титусвилль».

«Флорида — самый узнаваемый контур штата во всем Союзе».

— Да, — сказала Кейт. По крайней мере, они могли договориться о чем-то.

«Знаешь, что мне вспоминается, когда я смотрю на этот набросок, Кейт?»

Кейт покачала головой.

«Пистолет. Короткий ствол, большая рукоятка. Вроде того Ледисмита, который ты носишь. Каждый раз, когда я вижу контур штата на дорожном знаке, я вспоминаю, зачем я здесь».

— А почему, сэр?

«Для борьбы с преступностью. Это криминальная столица США. Разве вы этого не знали?

Но Боуэн не ждал ответа.

«В основном из-за всей этой сволочи, приехавшей сюда из таких мест, как Куба, Гаити и Доминиканская Республика».

— Я думаю, это все немного…

Он сказал: «Титусвилль. Это на побережье, не так ли?

'Да.'

— Вы всегда увлекались лодками?

«С тех пор, как Близнецы #».

Близнецы 8? Какое это имеет отношение к чему-либо?

«Когда я был ребенком, мы выходили в океан на борту лодки моего отца и смотрели запуски из Космического центра Кеннеди. Это был лучший вид на многие мили. Да, я почти всю свою жизнь провел среди лодок.

Боуэн сказал: «Ну, вы знаете лодки. Но я знаю правоохранительные органы. Вы, наверное, слышали, что я был заместителем шерифа Додж-Сити до того, как поступил в Бюро.

Кейт устало кивнула.

— Конечно, это было несколько лет назад. А Додж почистили еще до того, как я туда попал. Он издал знакомый короткий смешок, который Кейт научилась ненавидеть.

— Об этом позаботился старый Уятт Эрп. Одной из причин, по которой я присоединился к Бюро, было желание сбежать оттуда. Но не раньше, чем я усвоил эту работу на собственном горьком опыте. На улице. Единственное место, где можно развить нюх на это. И прямо сейчас мой нос подсказывает мне, что мы должны хотя бы проверить эту мою теорию. О том, что корпус лодки сделан из кокаина. Вы говорите, что знаете лодки?

'Да сэр.'

— Тогда я хочу, чтобы вы поговорили с некоторыми строителями лодок и посмотрели, можно ли это сделать. Я слышал, что ты говоришь о топливных баках, Кейт. Но я думаю, что ты попал в аллигаторную нору. У этих парней гораздо больше изобретательности, чем ты думаешь, Кейт. Никогда не недооценивайте своего противника».

Кейт улыбнулась ему в ответ, когда он постучал указательным пальцем по виску. Недооценка ее босса начала казаться почти невозможной.

Он сказал: «Думай масштабно. Вот что они делают. Это то, чем я занимаюсь. Эти ублюдки не соответствуют общему порядку. Мы тоже, Кейт. Мы тоже. И когда вы увидите, можно ли это сделать — и, честно говоря, я был бы очень удивлен, если бы это было невозможно — тогда, может быть, вы сможете организовать какую-нибудь секретную команду, чтобы войти в этот сухой док и изучить его поближе. у этого корпуса. Готов поспорить, вы найдете какую-нибудь аномалию.

— Аномалия, да. Кейт сдержалась на грани замечания, о котором она знала, что позже пожалеет. Она хотела сказать ему, да, была какая-то аномалия, ясно. Обычно я получаю ASAC за босса с мозгами в гребаной голове.

В тот вечер, возвращаясь домой по усаженным баньянами улицам Северного Майами, она настроилась на Magic 102.7, старую радиостанцию, и там была ранняя песня Rolling Stones, которую она всегда любила. И хотя она уже тысячу раз слышала эту песню и знала слова наизусть, она все еще ловила себя на мысли о Кенте Боуэне и о том, как она собирается доказать его неправоту, подпевая. Время было на ее стороне.

Глава ДЕВЯТАЯ

В номере Дэйва зазвонил телефон. Это был Джимми Фигаро.

— Есть паспорт?

— Ты понял, — сказал Дэйв.

'У меня есть?'

«Я должен был сдать его до суда. Помнить?'

'Если ты так говоришь. Думаете, все еще в силе?

— Должно быть, да.

«Хорошо, позволь мне попросить Кэрол найти его, а потом я вернусь к тебе».

— Знаешь, я рад, что ты напомнил мне. Я все равно собирался позвонить тебе по этому поводу. Означает ли это, что работа идет?

— Я ничего не знаю о работе.

— О да, я помню. Вам необходимо знать.

— Все, что я знаю, это то, что мне рассказал Аль Корнаро.

— И это?

— Что вы с ним летите в Коста-Рику.

«Коста-Рика? Что в Коста-Рике?

— Неплохой кофе, последний раз, когда заглядывали. Может быть, вы могли бы принести мне немного бобов.

«Что я такое, Джимми? Старбакс или что-то в этом роде?

— Это и лодка. Эл сказал передать, что нашел тебе лодку.

'Большой. Он сказал, что за лодка?

«Лодка любви. Как, черт возьми, я должен знать? Я юрист, а не Герман Мелвилл.

— Ага, перезвони мне, Измаил. Насчет паспорта, хорошо?

Сан-Хосе, столица Коста-Рики, находилась в тысяче миль к югу от Майами и в двух с половиной часах полета на борту самолета American Airlines, который был полон туристов в поисках сложного серфинга и легкого секса.

Дэйв вернулся из туалета на свое место в первом классе и сказал: «Этот рейс. Там это похоже на Большую среду».

— Большой что?

«Серфинг фильм. Джон Милиус. Все об идеальной волне.

Ал хмыкнул и откинулся на спинку кресла с третьим водочным мартини. Он сказал: «Знаешь, что это значит для меня? Идеальная волна? Это Мадонна прощается, когда берет детей на шестинедельные каникулы со своей матерью».

— Мадонна твоя жена, верно?

'Верно.'

— Вы не возражаете, если я задам вам личный вопрос?

— Нет, если ты не против получить пощечину, если я посчитаю, что ты не в порядке.

«Почему ты остаешься с ней в браке? Я имею в виду, ты все время над ней шутишь.

Эл сказал: «Это дело мужа. Вы бы не поняли. Мы довольно хорошо ладим, она и я. Она не задает вопросов, а это значит, что я не лгу ей. Например, съездить в Коста-Рику. Что я делаю, когда я внизу? Может быть, найти парочку миленьких тиков и потрахаться? Она никогда не спросит. Даже не понюхаю свои пальцы, когда приду домой. Там есть понимание. Модус вивенди, понимаете, о чем я? С другой стороны, даже если бы я хотел избавиться от нее, я бы этого не сделал. Я католик. Брак на всю жизнь. Как герпес. Ал непристойно рассмеялся и допил свой напиток.

Дэйв сказал: «Приятно знать, что настоящая романтика не умерла».

' Настоящая любовь. Вот это я называю гребаным фильмом». Ал помахал пустым стаканом стюардессе и снова рассмеялся. «Это то, чего действительно добиваются многие пляжные бездельники. Настоящая любовь. Удивительно, как это может показаться. Местные объявления в ЧР пестрят объявлениями от легкомысленных американцев, которые ищут симпатичную маленькую цыпочку, с которой можно было бы поселиться.

— Значит, вы были раньше?

'CR? Ага. Много времени.'

— А что ты ищешь, Ал?

«Я соглашусь на то, чтобы мне отсосали член».

Дэйв выглянул в окно.

«Са материя?» — спросил Ал. — Что-то не так?

— Нет, совсем ничего.

— Ты же знаешь, что проституция легальна в ЧР. Кантри — обычная киска K-Mart.

Дэйв вынул из кармана сиденья купленный в аэропорту «Нью-Йоркер» и начал перелистывать страницы.

Эл нахмурился и сказал: — Знаешь, большинство парней из Хоумстеда весьма заинтересованы в том, чтобы перепихнуться. Ты стал педиком или что-то в этом роде, пока твоя задница была там?

Дэйв сказал: «Нет. Я не стал педиком, пока был там. Но люди, имеющие что-то против педиков, обычно пытаются скрыть свои опасения, что они сами могут быть геями. Ну, как насчет этого, Ал?

Ал пожал плечами и сказал: «Ты прав. Я гей.' Еще один непристойный смех. «Я лесбиянка, запертая в теле мужчины. Значит, мне интересно посмотреть, как две девушки веселятся друг с другом, прежде чем они повеселятся со мной. Я думаю, что это скрывает мою сексуальность».

Дэйв рассмеялся и сказал: «Я больше похож на одного из тех легкомысленных парней, о которых вы говорили. В местных объявлениях. Кто ищет настоящей романтики? Я думаю, что это покрывает это для меня.

«Твоя гребаная потеря».

Ал открыл экземпляр «Пентхауса», который купил в аэропорту, и начал ковыряться в носу. Он рассеянно осмотрел свой указательный палец и нахмурился, увидев на нем кровь. В следующую секунду на журнал, его кремовую рубашку-поло и штаны снова капала кровь большими сгустками размером с пулевое отверстие.

— Чертова кровь из носа, — простонал Ал.

Он предпринял тщетную попытку остановить поток, используя сначала свои подставки для бумажных салфеток, а затем подставки Дэйва, затыкая по одной в каждую ноздрю, но только когда стюардесса, пришедшая с еще одним напитком и салфеткой, откинула сиденье Ала назад в полулежачее кресло. положение, что кровотечение окончательно остановилось.

Дэйв посмотрел на мужчину, растянувшегося рядом с ним, и задумчиво вздохнул.

— Черт, — сказал он. «Я впервые за пределами Штатов, и я должен путешествовать с Джейком Ла Моттой».

Именно в такси, по пути в город из аэропорта Хуан Сантамария, у Дэйва появились первые опасения по поводу поездки.

— Дерьмо, — пожаловался он. «Что-то укусило меня за ногу».

— Наверное, просто комар, — сказал Ал.

— Комар?

Мысль о том, чтобы принять какое-либо лекарство для поездки, до сих пор не приходила ему в голову, и Ал определенно ничего не предлагал. Но Дэйв обратился к путеводителю Фодора по Коста-Рике, который он купил в аэропорту Майами, просто чтобы убедиться. Меры предосторожности для здоровья не успокоили его.

— Ты тупой ублюдок, — сказал он, захлопывая книгу.

'В чем проблема?'

— Малярия, — сердито пожаловался он Алу. «В этом гребаном месте их полно. Не говоря уже о куче других болезней.

'Так?' Ал шлепнул комара по собственной окровавленной щеке.

— Значит, мне не делали уколов, Ал. И я не хочу получить анемию, почечную недостаточность, кому и смерть».

«Слушай, кому нужны уколы? Большинство из этих лекарств все равно не работают. Я читал об этом в газете. У них просто есть то, что они называют эффектом плацебо. Это означает, что, несмотря на всю пользу, которую они приносят, вы можете с тем же успехом глотать зеленые M&M’s. Они просто заставляют вас лучше думать о том, что вы находитесь среди больных шпионов, жуков и тропического дерьма. В то время как, с другой стороны, лекарства, которые действительно работают, делают это за счет вашей системы. Только посмотрите, что случилось с этими армейскими ублюдками после «Бури в пустыне». Они принимали всевозможные наркотики, и теперь у многих из них серьезные проблемы со здоровьем. Так что постарайся быть крутым. «Кстати, мы не собираемся оставаться здесь достаточно долго, чтобы сделать какое-либо из этих лекарств к югу от границы стоящим».

«К черту это. Как только я доберусь до отеля, я найду аптеку. Господи Иисусе, не могу поверить, что ты так пресыщен этим дерьмом. Я имею в виду, что всего один укус анофелеса сделает это, чувак.

— В отеле, в который мы заселяемся, блох нет. Вы можете взять это у меня. Место классное.

— Не блохи. Анофелес. Это комар, Ал. Судя по книге, вся страна от них вшивая.

— Ты читаешь слишком много книг. Ал порылся в своей летной сумке. 'Расслабься, ладно? Естественно, я взял что-то, чтобы отпугнуть жуков, просто на всякий случай». Он вручил Дэйву тюбик с ароматным кремом. «Ну вот. Налепи немного этого на свою куриную задницу.

Дэйв недоверчиво прочитал этикетку.

Увлажняющий крем Avon Skin-Soft? Это оно?'

— Это сработает. Я приношу немного каждый раз, когда прихожу сюда, и меня еще ни разу не укусили.

«Эл, я хочу отпугивать насекомых, а не давать им приятную мягкую посадку на мою чертовски мягкую кожу».

— И тебе лучше поверить, что эта штука сработает. Жуки не выносят этого.

'Что им не нравится? Реклама? Имидж бренда?

«Не спрашивайте меня, почему, но это работает, верно? Морские пехотинцы, прибывающие в эти края для обучения боевым действиям в джунглях, используют эти штуки уже много лет. Лучше, чем ДЭТА или любые другие репелленты от насекомых, считают они. И я не читал этого ни в одной гребаной книге.

L'Ambiance принадлежала американцам и была удобной. Раньше это был колониальный особняк, он располагался в районе Баррио-Отайя в Сан-Хосе. Комната Дейва, обставленная антикварной мебелью, оказалась намного больше и лучше, чем он ожидал. Его единственная критика заключалась в том, что, когда он открыл французские окна на своем балконе, он мог слышать и чувствовать запах животных в зоопарке Симона Боливара в квартале к северу. В этом смысле это было похоже на дом вдали от Хоумстеда.

Как только он распаковал вещи, Дейв вышел и купил в местной аптеке немного мефлохина. Это заставило его чувствовать себя немного спокойнее. А позже, после хорошего обеда и отличной бутылки вина, он почувствовал себя достаточно хорошо расположенным как к стране, так и к своему попутчику, чтобы сопровождать его в то, что, как настаивал Ал, было лучшим баром в Сан-Хосе.

Key Largo с салоном в западном стиле, большим овальным баром и живой музыкой располагался в еще одном красивом колониальном особняке. Место было полно общительных гринго и, казалось бы, бесконечного запаса жаждущих долларов тика, многие из которых были подростками. Эл нашел столик, заказал пару бутылок гуаро и оставил Дейва впитывать атмосферу, пока сам отправился на поиски какой-нибудь женской компании. Через пару минут он вернулся не с одной, а с четырьмя самыми красивыми проститутками, которых Дэйв когда-либо видел. Одна из них, блондинка в обтягивающем розовом хлопковом свитере и с очень большой грудью, села рядом с Дейвом и, мило улыбаясь, сказала ему, что ее зовут Виктория. Он почувствовал, как его глаза поднялись к фахверковому потолку, когда томная брюнетка взяла его за другую руку и попросила сигарету. Когда глаза Дейва снова опустились с потолка, их встретил взгляд Ала, уже полный восторга.

'Что я тебе говорил? Разве это не место? Каждый раз, когда я прихожу сюда, мне кажется, что я умер и попал в кисок рай».

Обнаружив у брюнетки Marlboro, Дэйв покосился на розовый свитер, а потом снова на Ала. Ухмыляясь, он сказал: «Розовый. Мне всегда нравился розовый».

Он закурил девушку, которую звали Мария, а потом сам выкурил. Остальные три девушки уже наливали себе стаканы гуаро. Несмотря на самые лучшие намерения Дэйва, он начал получать удовольствие.

Ал угостил Дэйва местной огненной водой и сказал: «Они все довольно хорошо говорят по-американски, так что, надеюсь, теперь вы сможете расшифровать то, что я вам говорю». Они пригодны для потребления человеком, если вы понимаете, о чем я. Забудь о штамме Андромеда, хорошо? То, чем они занимаются здесь, является законным, поэтому они должны периодически проходить осмотр у местного главврача. В любом случае, все исправлено. Акции покупаются и оплачиваются независимо от того, воспользуетесь ли вы своим опционом на акции или нет, мой друг. Это для их пользы столько, сколько для вас. Ведь им приходится зарабатывать на жизнь. Так что это твой выбор, спорт. Они не возражают ни против того, ни против другого. Ал залпом осушил стакан гуаро, увидев, что Дэйв продолжает улыбаться. Он добавил: «Вы можете прочитать им стихотворение или показать им свой член, решать только вам». Просто будь дружелюбным, вот и все.

Дэйв поднял тост за Ала, а затем за двух девушек, зажавших его.

'Мне? Я Джей Лено, чувак. Я буду сидеть и дружелюбно относиться к любому из гостей, которые придут на сегодняшнее шоу».

Эл непристойно усмехнулся и сказал: «Если я не приду на сегодняшнее шоу, то не из-за отсутствия должного поощрения».

Было уже далеко за час, когда Ал объявил, что отвезет двух своих тиканских друзей обратно в отель, пока он не слишком напился для вечеринки. Дэйву нравилось общество Виктории и Марии. Вечер прошел расслабленно и беззаботно, и у него не было желания обидеть Ала явным проявлением самодовольства. Но в жизни ты либо был Джоном, либо нет, и давным-давно Дэйв решил, что он им не является. Поэтому он решил плыть по течению и освободил двух девушек, как только Ал удалился в президентский номер отеля со своими двумя друзьями.

Что он и сделал.

Не было ни взаимных обвинений, ни дерзких проявлений неприятия. Девочки приняли его с таким же приятным изяществом, с каким они приняли первоначальные приглашения Ала. После того, как они уехали на такси, Дэйв долго принимал холодный душ и пытался убедить себя, что поступил правильно. Пять лет в Усадьбе казались достаточной деградацией для одной жизни. Теперь он хотел чувствовать себя хорошо, как будто он контролировал то, куда он шел и что делал. А для этого нужно было быть сильным. Обладать властью над собой и своими желаниями. Быть Джоном было намного меньше этого.

Он накинул халат и вышел на балкон. Сквозь гул отдаленного транспорта он мог слышать рев большой кошки, льва или тигра в клетке в близлежащем зоопарке. Он представил бедного зверя, расхаживающего взад и вперед по своей маленькой клетке, и на мгновение ему вспомнилось, что он снова в своей камере в Хомстеде. Услышав ужасный звук этого обездвиженного духа, когда он предался своему отчаянному ритуальному танцу, взад и вперед, взад и вперед, вечно расхаживая по камере, он понял, что впервые после освобождения он понял, что значит быть свободным. .

— Хорошо провел вчерашний вечер?

Это был жестокий вопрос, потому что Ал выглядел как вчерашнее дерьмо. Его обычно темное смуглое лицо было бледным и потным, а глаза злыми и опухшими, как пара горячих змей. Если бы его голову оставили на шесте где-нибудь в джунглях, он бы выглядел не хуже.

«Боже, Ал, ты выглядишь как чертова кинозвезда», — издевался Дэйв, вторя Тони Нуделли. — Ты похож на Эрнеста Боргнина в его выходной.

Ал хрипло прошептал: — Где, черт возьми, Чико с полным приводом?

Впереди их ждала трехчасовая поездка в Кепос на центрально-тихоокеанском побережье. Припарковавшись перед отелем, рядом с внутренним двориком в испанском стиле, их ждал водитель Range Rover. Ал медленно забрался на заднее сиденье, издал глубокий вздох, похожий на стон, и закрыл налитые кровью глаза.

Полчаса пути, и Дейв, сидевший впереди рядом с Чико, пожалел, что не сидел сзади с Алом. Почти радостно Чико сообщил ему, что в Коста-Рике самый высокий в мире уровень автомобильной смертности.

«Но эй, не волнуйся», — добавил он. «Range Rover — очень хорошая машина для дорог Коста-Рики. Это английская машина, но очень жесткая. Я думаю, может быть, дороги в Англии такие же плохие, как здесь. Английские водители тоже. Но это не проблема в Range Rover. Это машина, на которой написано: «Убирайся с моей дороги, хомбре».

Третье шоссе от центрального нагорья Сан-Хосе до побережья представляло собой двухполосное шоссе с крутыми обрывами и резкими поворотами. Он был в приличном состоянии только до Карары. Оттуда Чико вдвое уменьшил скорость, чтобы учесть множество выбоин, некоторые из которых сломали бы ось машины меньшего размера. Один кратер размером с вулкан отбросил всех с крыши, разбудив Ала от бессонницы.

Через мгновение или два он слабо сказал: «Надо уходить».

Чико оглянулся через плечо, увидел цвет лица своего пассажира и резко свернул вправо с дороги, подъехав к дымящейся болотной похлебке.

Эл открыл дверь и, забыв о высоте машины, наполовину шагнул, наполовину упал на землю.

Чико наблюдал, как он, пошатываясь, подошел к краю болота, а затем, смеясь, опустил окно, чтобы крикнуть ему вслед: «Остерегайтесь крокодилов и удавов». Он посмотрел на Дейва и на мгновение закатил глаза. «Эй. Удавы, они хуже крокодилов. Очень агрессивно.

— Но они не ядовиты.

— Возможно, сеньор Дейв, но у них все еще есть зубы. Такие у них зубы. Ты даешь мне выбор между укусом удава и гадюкой, и каждый раз я выбираю гадюку».

Остановившись, Ал наклонился вперед, положив руки на колени, и его начало тошнить. Дэйв вышел из машины, чтобы отлить, а затем направился к Алу, где он собирался в одиночестве.

'Ты в порядке?'

Ала все еще тошнило, и Дэйв почувствовал, как его ноздри защипало от отвращения, когда сильный запах лака для ногтей донесся до него. Это была вонь гуаро. Вещество возвращалось из живота Ала так аккуратно, как будто он выливал его прямо из бутылки.

'Все в порядке?' Ал горько рассмеялся. — Я примерно в тридцати гребаных кликах к западу отсюда, — сказал он, затаив дыхание, и его снова вырвало.

Дэйв сказал: «Кто-то должен записать этот звук. Специалист по звуковым эффектам для фильма. Прошлой ночью по кабельному каналу гостиничного номера показывали фильм с Мелом Гибсоном? В конце они вырывают ему кишки и сжигают их перед его лицом. Они наверняка могли бы использовать тебя в студии звукозаписи, Эл. Это средневековый звук. Может стать для тебя началом совершенно новой карьеры.

«Суть в том, чтобы вырвать... не отказываться от него... до того, как вы закончите... иначе он не достигнет того, что должен...» Еще больше рвоты. «Вопрос в чертовой выносливости». Он рыгнул, снова его вырвало, а затем несколько раз сплюнул. 'Не бросай это... пока не закончишь... меньше тебе придется...' Последний вздох, венчающий кляп. '... Или вам просто нужно повторить процесс...'

Тяжело дыша, словно пробежал сотню, Ал выпрямился, сделал глубокий прерывистый вдох и жутко ухмыльнулся.

Дэйв неуверенно сглотнул и сказал: — Господи Иисусе, Ал, тебя бы стошнило за Америку.

Дэйв очень мало знал о лодке, за которой они спустились, чтобы вернуться в Майами. И каждый раз, когда он спрашивал, Ал говорил ему подождать и посмотреть. Но подъезжая к Кепосу, по такой густой пыли дороге, что Чико включил фары, Дэйв сказал: «Это долгий путь для гребаной лодки».

'Разве ты не слышал? Сломанный не получить, чтобы выбрать.

— Да, но посмотри на это место.

Они проезжали мимо лабиринта домов, построенных на сваях и соединенных виртуальной системой автострад из досок и гофрированного железа.

— Что за лодку мы все равно здесь найдем? Чертова банановая лодка. Может Сампан. Иисус.'

Грунтовая дорога вела мимо рыбацкой деревни и через обширное мангровое болото.

— Здесь вам нужен чертов аэроглиссер, — пожаловался Дэйв и раздраженно шлепнул по шее что-то ползающее.

— Сказал тебе использовать это дерьмо Эйвон. Меня ни разу не укусили.

«Жук, который вас укусил, скорее всего, умер бы от отравления алкоголем».

Ал пожал плечами и сказал: «На самом деле, чувствую себя лучше». Хорошее холодное пиво было бы приятным лакомством».

Дэйв мельком увидел крокодила, который, потревоженный «Рейндж Ровером», нырнул в солоноватые воды.

— Ужас, — мрачно пробормотал он. 'Ужас.'

— О чем ты говоришь? Расслабься, а? Мы почти у цели.

Дорога вела на юг вдоль набережной.

— Это Кепос, — усмехнулся Чико. 'Город. Не о чем особо писать, не так ли? Он свернул в большую гавань к северу от моста. — Но здесь лучше. Здесь было много развития. Много гринго-туристов-рыбаков. с декабря по август. Снэппер, амберджек.

Внезапно Дейв понял, зачем они пришли, потому что бухта кишела башнями с марлинами и флайбриджами десятков роскошных лодок для спортивной рыбалки, некоторые из которых стоили миллион долларов или больше.

Он сказал: «Хорошо. Это больше походит на это.'

«Ваху, тунец. Но в основном они приходят за марлином и парусником».

— Что я тебе говорил? сказал Ал.

— Думаю, здесь больше защищено от ветров, чем на побережье Гуанакасте. Но даже не думайте о плавании. Загрязнен. Не говоря уже о течениях и чертовых акулах.

Ал рассмеялся и сказал: «Плавание? К черту это.

— Так почему вы приехали в Кепос?

Дэйв сказал: «Подобрать лодку».

— Для рыбалки, — быстро добавил Ал.

Дэйв посмотрел на Ала и нахмурился. Ал покачал головой, как будто не хотел, чтобы Дэйв возражал ему.

«Большинство гринго приходят сюда и приносят много удочек и снаряжения. Но вы, ребята...

— Наше украли в аэропорту, — объяснил Ал.

'Это не проблема. Могу порекомендовать где-нибудь. Они поставят все оборудование, если вы хотите. Хорошая цена тоже.

— Спасибо, но нет. Мы заказали наряд еще в Сан-Хосе. Чартерная компания Vera Cruz. Все, что я знаю, где-то к северу от моста.

Чико спросил дорогу в сувенирном магазине, и их направили к небольшой ранчите на сваях над водой перед мостом, ведущим в город Кепос. Пока Ал расплачивался с Чико, Дэйв прогуливался по пристани, с облегчением выйдя из машины и подышав свежим воздухом. Кепос, прислонившись к густо заросшему лесом холму, с грязным пляжем впереди, выглядел странным местом для бухты, полной роскошных яхт. Двое детей катались на древних горных велосипедах по гавани перед магазинами и ресторанами. Когда Ал заглянул в дверь офиса Vera Cruz, один из велосипедистов подошел и сказал Дэйву, что гринго Vera Cruz ушел куда-то на обед. Дэйв дал ребенку записку с пятью колониями, а затем пошел рассказать Алу.

Эл кивнул в сторону ресторана и сказал: «Хорошо, поедим». Мой живот похож на баскетбольную сетку. «Кроме того, есть один или два факта из гребаной жизни, которые я хочу прямо прояснить между нами. Как некоторые делают и чертовски не делают, пока я не скажу, когда, ублюдок. Сообразительный?

— Раз уж ты так любезно прислал приглашение, я не понимаю, как я могу отказать тебе, Ал.

«Просто придерживайся такого отношения, и мы с тобой прекрасно поладим».

Они зашли в ресторан и тут же заказали по паре cerveza за штуку, пока смотрели меню. Через несколько минут Дэйв выбрал рис и бобы, а Ал предпочел черепаху, неприятно посмеиваясь, делая свой выбор.

Он сказал: «Господи, я бы хотел, чтобы мой ребенок Пити был здесь и видел, как я ем это». Эти чертовы черепашки-ниндзя, с которыми он всегда играет, сводят меня с ума. Я ненавижу маленьких зеленых ублюдков. Я ненавижу песню, я ненавижу сериал и ненавижу персонажей. Леонардо. Донателло. Какой мир мы строим для них, я спрашиваю тебя? Когда ребенок вырастает и думает, что Микеланджело — чертова черепаха, а не знаменитый исторический художник.

— Я понятия не имел, что ты так интересуешься искусством, — сказал Дэйв.

«Все итальянцы интересуются великими художниками. Это часть нашего наследия. Как только я вернусь домой, я скажу ему, что съел чертову черепаху».

— Но это его не расстроит?

— Чертовски верно, это его расстроит. Слушай, ты не родитель, тебе не понять. Благодаря Голливуду едва ли найдется животное, которое не превратилось в милого маленького мультяшного персонажа. Киты, олени, кролики, слонята, крабы и черепахи.

«Черепаха — не животное. Это рептилия.

'Что бы ни. Папа, ты не можешь есть Бэмби. Эй, сынок, просто смотри на меня.

— Но какой в этом смысл?

«Это инструмент для обучения, вот в чем смысл. Когда вы едите животное, вы рассказываете ребенку о реальном мире. Половина проблем, с которыми сегодня сталкиваются дети, связаны с их грёбаными фантастическими мирами. Укусите реальность, вот что я говорю. Пища для размышлений. Помогает им вырасти. Когда я был ребенком, я постоянно видел, как мой отец убивает кур и индеек. Мои дети никогда не видели убитой еды. Даже не рыба. Что-то там не так. Возможно, я не смогу убить животное, как мой старик. Но я уверен, что могу съесть его, когда представится возможность».

— Ты обычный доктор Спок, ты знаешь это?

— Все эти придурки из защиты животных. Большинство из них воспитаны на чушь о маленьких животных с симпатичными личностями. Две вещи, которые я хочу для своих сыновей. Я хочу, чтобы они знали, кем был настоящий Микеланджело. И я не хочу, чтобы они росли вегетарианцами. Вегетарианство для педиков.

Дэйв сказал: «Микеланджело был педиком».

— Кто сказал?

'Каждый. Посмотрите на Давида?

'Бред сивой кобылы. Хорошо, если бы Микеланджело был педиком, разве Папа Римский приказал бы ему перекрасить потолок Сикстинской капеллы? Я так не думаю.

Дэйв мог видеть, что Ала не уговорить, поэтому он просто усмехнулся и сказал: «Лесбиянка заперта в женском теле, да? Теперь, когда я могу понять.

Довольный самим сменить тему, Ал рассмеялся и сказал: «Да. Вы бы видели, как они вдвоем веселятся. Они лизали друг друга от конца до конца. Я люблю это видеть. Это такое красивое зрелище. Бьюсь об заклад, Микеланджело нарисовал бы это, если бы ему это сошло с рук. А вы? Какое у тебя было время?

— Хорошо, — сказал Дэйв. «Они были хороши».

Ал ждал подробностей, но когда их не было, он нахмурился и сказал: «Хорошо, вот в чем дело, умник. Мы здесь, на репо. Ублюдок, кому принадлежит лодка, которую я зафрахтовал? Парень по имени Лу Мальта. Мальта должна Тони кучу денег. Что с vig n'all это в сумме более миллиона баксов. Шесть месяцев назад Мальта был в Форт-Лодердейле, оплачивал свои счета, и все было круто, это правило. Тогда следующее? Он плывет сюда своей задницей, даже не отправив гребаной открытки Тони. Как будто бесследно исчез. Но как насчет совместного траха? На следующий день после того, как вы представили свой план «Голому Тони»? Частный придурок, которого он нанял, чтобы найти тупую мальтийскую задницу, отправляет Тони по электронной почте полную долготу и широту своего точного местонахождения. Словно было предопределено, что ты должен иметь эту лодку для своей авантюры. Теперь Мальта не знает меня от Джона Доу, но было бы лучше, если бы мы не говорили ему, что мы только что прилетели из Майами, и прочей ерунде, вызывающей удивление. Держи рот на замке и помоги мне здесь, и лодка будет твоей до долгого жаркого лета.

'Мальта. Ты собираешься убить его, Ал?

«Нет, если только он не сделает это необходимым».

— Только я не помогу тебе убить его.

— Поверь мне, в сегодняшнем меню нет крови.

— Даже как средство обучения?

Ал пожал плечами. — Как я уже сказал, если только он не обяжет меня это сделать.

— Что, если я не помогу тебе?

«Тогда у меня есть лодка, и некому плыть домой. И у тебя нет лодки, чтобы тянуть свой каперс. Не говоря уже об отсутствии билета домой.

Дэйв некоторое время держал холодную cerveza в руке, размышляя, действительно ли у него был выбор.

— Что это за лодка?

Ал достал бумажник, развернул черно-белую фотокопию и передал ее. «Настоящая красавица. Восемьдесят футов, двадцать ширины, шесть осадок. Приведенный в действие двумя двигателями по 1500 лошадиных сил, он развивает максимальную скорость около тридцати пяти узлов.

Дэйв заметил имя, нарисованное на корме на картинке. — Хуариста, — сказал он. «Вера Круз. Это фигурирует.

'Это все, что я знаю. Это и цвет. Она белая.

Дэйв сказал: «Белый — это хорошо». Он сделал глоток пива. «Показывает грязь, но тем не менее, это хороший камуфляж. Это поможет нам слиться со всеми остальными лодками. Он улыбнулся и сложил фотографию. — Могу я оставить это себе?

'Будь моим гостем.'

— Так как ты хочешь это сыграть, Эл? Знаешь, Мальта может не захотеть отдать свою лодку без борьбы. Тогда есть документы. Нам понадобятся надлежащие документы, чтобы отправить эту лодку в следующий трансатлантический рейс SYT.

«Все документы были оформлены, когда лодка еще стояла в Лодердейле. Залог по кредиту Мальты от Тони. Тони одолжил Мальте деньги, когда ни один из банков не хотел его трогать. Однако я принимаю вашу точку зрения. Мы далеко от дома, и Мальта может решить, что это дает ему некоторую свободу. Я говорю вам, что мы будем делать. Мы собираемся выйти в море, как мы были парой туристов. Отойдем от берега, надеюсь, где-нибудь в укромном месте, закинем наживку, как будто и вправду собираемся на рыбалку. А потом я предоставлю ему факт и комментарий Forbes о том, сколько будет стоить его задница, если он решит, что может поиметь портфолио Тони».

— Что-то вроде инвестиционного аналитика. Я понял. Дэйв допил первое пиво и начал второе. «Хорошо, я помогу тебе с этим при одном условии».

— Я думал, у нас это уже было. Никаких убийств.

— Это тоже. Я хочу, чтобы вы позволили мне говорить.

«Какого хрена? Думаешь, я не справлюсь с диалогом на простом репозитории?

— Думаю, ты прекрасно с этим справишься. Я просто беспокоюсь обо всех этих фактах и комментирую чушь». Дэйв пожал плечами и закурил. — Ты слишком агрессивен.

«Мы говорим о репо, а не о группе АА. Дай мне одну из этих сигарет. Ал сердито вспыхнул.

— Да, но ты должен понимать человеческую психологию, Эл. Надерешь губу парню, и он плохо отреагирует, точно так же, как если бы ты приставил пистолет к его голове».

«Ему повезло, что я не собираюсь разносить его гребаные мозги по всей палубе».

— Но разве ты не видишь? Вы жестко с ним разговариваете, может быть, вы провоцируете его на какую-нибудь глупость. Он делает какую-то глупость, это почти гарантирует насильственный исход ситуации».

— Ты что, вдруг мозгоправ?

«Я часто видел это в тюрьме. То, как ребята разозлились, и то, как некоторые охранники смогли их уговорить. Мы хотим сделать это мирно, чего я и хочу. Тогда мы должны быть хитрыми.

— О да, да. Ал смеялся. — Это тот парень, который ослепил Вилли Баризона на один глаз чертовой авторучкой. Это было очень тонко».

«Разве вы не слышали выражение, что перо сильнее меча? Ну, Вилли был вооружен не мечом, а двумя ружьями. Я бы сказал, что был настолько тонким, насколько мог».

— Скажи это Вилли, в следующий раз, когда он почти увидит тебя.

«Таковы мои условия».

— Ладно, ладно, ты говоришь. Что я знаю? Может, ты Уоррен, черт возьми, Кристофер или что-то в этом роде.

Они пообедали, а затем вышли на улицу. Во время короткой прогулки к офису Vera Cruz Ал заметил в сувенирном магазине что-то, что он хотел купить для своего сына Пити. Это был образец детеныша акулы-молота длиной около фута, хранившийся в банке с формальдегидом.

Дэйв наблюдал, как Ал отдал двадцать двоеточий за диковинку, и спросил: «Что это? Инструмент для обучения?

— Ему понравится. Пити любит акул.

— Значит ли это, что ты собираешься подарить его ему или съесть на его день рождения?

Ал тонко улыбнулся. — Этот твой умный рот. Удивительно, что ты продержался пять.

Глава ДЕСЯТАЯ

Хуариста действительно была красавицей. Лу Мальта рассказала о своей истории строительства внутри закрытого флайбриджа, пока они двигались.

— Она была построена в Сан-Диего, — объяснил он, заикаясь, растягивая слова. «Способ конструкции корпуса означает, что у нее низкий центр тяжести и глубокий V-образный вход в воду. Обеспечить очень комфортную поездку для вас, люди, независимо от того, какое море. Я никогда не знал, чтобы кто-нибудь заболел на этой лодке. Даже от готовки Пепе. Конечно, у нас есть подруливающие устройства и стабилизаторы для упрощения управления, но все дело в корпусе. А обратная седловатость под транцем там делает пятачок таким же плавным и д-сухим, как если бы вы стояли на ш-берег. Откуда, вы сказали, вы, мальчики?

Дэйв сказал: «Лос-Анджелес».

— Лос-Анджелес, да? Какая часть?'

'Повсюду.'

«Мммм. Повсюду. Мое любимое место.' Он хихикнул. — Просто спроси Пепе. Что ж, вы выбрали довольно удачное время года, чтобы поохотиться на марлина и парусника. Январь обычно наш лучший месяц. Он бросил на них испытующий взгляд с севера на юг. — Какой у вас опыт спортивной рыбалки, мальчики?

— Хватит, — сказал Ал.

Мальта пожала плечами. — Н-ну что угодно. Пепе и я? Мы получаем все уровни опыта на этой лодке. Всего несколько недель назад мы ловили ваху с этими тремя видами из Нью-Йорка. И я клянусь, что нашел одного из них, пытавшегося убить рыбу своим мобильным телефоном. Он снова хихикнул. «Клянусь, это было самое смешное, что я когда-либо видел. Не так ли, Пепе?

Пепе усмехнулся и сказал: «Да, Лу».

Пепе был красивым черным мальчиком лет тринадцати, одетым в темно-синюю футболку с белым логотипом Nike и мешковатые джинсы Guess. Он сидел в кабине, привязывал веревки и широко улыбался Мальте всякий раз, когда их взгляды встречались. В CR была большая гей-тусовка, и Ал с Дейвом могли видеть, что Пепе был кашерой Мальты. Сам Мальта, одетый в небесно-голубые велосипедные шорты из лайкры и белую футболку с изображением кота Гарфилда, выглядел любопытно. Сорокалетний, с прической Рода Стюарта, розовым пилсберийским пончиком, очками без оправы в синей оправе и большой золотой серьгой с картушем, висевшим на его пухлой шее, он выглядел скорее парикмахером, чем рыбаком-шкипером.

— Пепе поможет тебе с какой-нибудь снастью. У нас есть более или менее все, что вам нужно, хотя вы двое самые легкие путешественники, которых я когда-либо видел здесь. Расскажите о случайном туристе. Ты так не думаешь, Пепе?

— Да, Лу.

— Как я и сказал, — прорычал Ал. «В Сан-Хосе у нас украли много нашего снаряжения».

— Чехия — очень красивая страна, — сказала Мальта. — Но дело в том, что эта страна настолько невероятно п-красива, что соблазняет вас ложным чувством безопасности. Воры повсюду.

Дэйв сказал: «Это верно везде».

'Ну да. Но действительно.' Мальта фыркнул, громко вздохнул и в явном отчаянии покачал головой. «Мужское рыболовное снаряжение — это нечто священное. Не так ли, Пепе?

— Да, Лу.

— Вы, мальчики, были застрахованы?

— Да, у нас есть страховка, — сказал Ал. — У тебя есть страховка?

Мальта уловил легкую нотку угрозы, прозвучавшую в замечании Эла.

— О, вы, мальчики, будете в безопасности на этой лодке, не так ли, Пепе? У нас есть все удобства. ТВ и видеомагнитофон в каждой каюте. Кондиционер. У нас даже есть система туманообразования, чтобы ваши пульсирующие мышцы оставались прохладными, когда вы находитесь в кресле для боев. Там становится довольно жарко, когда у тебя большой. Я даже добавил немного масла пачули в резервуар тумана, чтобы воздух приятно пах. Не знаю, как вы, но я не люблю рыбу. А Пепе неплохо готовит, несмотря на то, что я сказал. И я не просто имею в виду, что он умеет пользоваться микроволновкой. Он может приготовить почти все, что вы хотите. Пепе знает, что мужчины любят есть. У нас много s-поставок. Вы просто говорите ему, если есть что-то конкретное, что вам нравится. Лишь бы это была рыба. Он снова хихикнул. 'Просто шутка. У нас много стейков в морозилке. И много пива. Мальчики, хотите пива?

— Пиво было бы неплохо, — признал Дэйв.

— Но о чем я думаю? Вы захотите увидеть свои каюты. Естественно, у каждого из вас есть своя голова и ванна. Давай, осмотрись, пока я принесу пиво. Только уделите особое внимание салону. Я немного горжусь этим. Спроектировал сам. Он украшен стеклом, изготовленным на заказ Лал-Лалик.

Эл и Дэйв спустились вниз. Лодка была роскошной, как и обещал Лу Мальта. А высота над головой в салоне и каютах достигала семи футов, а внутренний объем был впечатляющим. Дейву не очень понравился вкус — он был слишком вычурным, — но было ясно, что не пожалели денег на то, чтобы снабдить ее всеми мыслимыми дополнениями.

Дэйв сказал: «Привет, Эл. Эта лодка стоит гораздо больше, чем мельница. Скажи, что не так много изменений из трех, и ты был бы более точен.

'Так?' Ала больше интересовало, как спит Лу Мальта, чем он сам. Осматривая ящики и шкафы, обитые кедром, он усмехнулся и сказал: «Как я и думал».

'Что такое?'

Ал взглянул на зеркальный потолок, а затем сплюнул на черные шелковые простыни, покрывавшие двуспальную кровать Мальты.

— Он трахает этого парня. Мой Пити ненамного моложе этого мальчика Пепе.

'Что из этого? Те две девушки, с которыми ты был прошлой ночью в Ки-Ларго, были ненамного старше Пепе. Им было максимум пятнадцать или шестнадцать.

'Бред сивой кобылы. Но даже если они и были, то для девочек по-другому. Во-первых, девушки взрослеют быстрее. И, во-вторых, это был прямой секс».

— Я думал, ты сказал, что заставил их спуститься друг на друга?

— Это было для меня, а не для них. Такой секс не в счет. Это было похоже на пару актрис, играющих гей-роль в фильме. Со мной в качестве камеры. Это не делает их странными. Но это… — Он наклонился, чтобы подобрать журнал с пола каюты, и Дэйв мельком увидел, как пожилые мужчины занимаются сексом с младшими мальчиками, прежде чем Ал с отвращением отшвырнул его в сторону. — Это что-то другое. Он сердито посмотрел на Дейва. 'Что?'

Дэйв пожал плечами. «Я все еще думаю, что это слишком большая сумма для выкупа кредита в миллион».

— Да, такова природа залога. Разве ты не слышал? Мы в рецессии. С деньгами туго. Он жестоко рассмеялся. «И держу пари, что это намного больше, чем я могу сказать о заднице этого педика».

— Мне лучше пойти и сообщить ему плохие новости, пока мы не ушли слишком далеко от берега, — сказал Дэйв.

'Вы делаете это. Чем скорее эти два педика сойдут с этой лодки, тем лучше я буду себя чувствовать. В ящике этого мерзавца есть журналы и видео, от которых Ганнибалу Лектеру будет кошмар.

Лу Мальта заломил руки и заплакал: «Что мне делать?»

Дэйв и Мальта сидели на противоположных концах Г-образного дивана в стационарном салоне лодки. Мальта выпил свой второй розовый джин, хотя он выглядел достаточно большим, чтобы быть и третьим, и четвертым.

— Соберись, — сказал ему Дэйв. — А тысяча баксов, которую мы заплатили вам авансом за чартер? Оставь это. Мы развернём лодку и вернёмся в Кепос.

Когда мы увидим побережье ЧР, вы с Пепе сможете взять надувную лодку и грести к берегу.

— Но эта лодка. Это вся моя жизнь.

Дэйв сказал: «Больше нет. То, за что вы должны держаться, это тот факт, что у вас еще есть целая жизнь. У тебя может не быть лодки, но ты будешь жить. Если бы это зависело от гориллы на палубе, вас бы заткнули губами, подняли бы для гребаной фотографии, а затем бросили бы за борт к акулам».

Мальта заметно вздрогнул и допил свой стакан.

— Господи Иисусе, правда?

'Действительно. Он жестокий человек. И он работает на жестокого человека. Тони Нуделли? Я видел, что он может сделать с людьми.

— Я понятия не имел, что, гм… что Тони так на меня злится.

— Конечно, Лу. Конечно.

— Думаю, я так и сделал, — сказал Мальта. — Это был глупый поступок, не так ли?

— Да, Лу.

Мальта неуверенно встала с дивана и направилась к лестнице, спускавшейся к каютам.

— Я возьму эту сумку.

«Лу? Ты больше не будешь делать ничего глупого, не так ли? Как выйти из каюты с пистолетом в руке. Это именно то, чего хочет горилла. Предлог убить тебя и Пепе. Вы меня понимаете?'

'Да сэр.'

'Хороший мальчик.'

Дэйв встал и последовал за Мальтой наверх по лестнице. Он понятия не имел, был ли у Ала пистолет. То, что он не мог взять его с собой на борт самолета, не означает, что он не взял его с собой сейчас. Сан-Хосе выглядел как место, где его можно было легко купить, не задавая вопросов. А кто-то вроде Эла был не из тех, кто оставляет все на волю случая. Он больше не знал, есть ли у Лу Мальты пистолет. Но если бы Дэйв сбежал от такого человека, как Нуделли, человека, который одалживал ростовщикам свои деньги, тогда он позаботился бы о том, чтобы у него всегда был пистолет. Наверное два или три. Поэтому он последовал за Мальтой вниз по лестнице и заглянул в дверь своей каюты, чтобы убедиться. Лу смотрела в пустую спортивную сумку, как будто раздумывая, что взять.

Дэйв сказал: «Да ладно, у нас не весь день».

— Ладно, ладно, я стараюсь для тебя, бесчеловечный ублюдок.

— Стараешься для меня? Дэйв покачал головой и зевнул. Это была благодарность, которую он получил за то, что сохранил парню жизнь.

Мальта начала запихивать в сумку вещи: бумажник, паспорт, украшения, флакон Obsession for Men, плеер, туалетную сумку, сотовый телефон.

— Я думаю, вам лучше оставить телефон, — сказал Дэйв.

'Ах, да. Ш-уре. ХОРОШО. Ну, а нельзя ли просто вынуть из него операционный чип и оставить его? Это бесполезно без...

Нетерпеливый Дейв сказал: — Лу. Ты оставишь этот чертов телефон?

Мальта пожал плечами и какое-то время почти недоверчиво смотрел на содержимое своей сумки, а затем застегнул ее. — Я закончил, — сказал он со слезами на глазах и вошел в дверь.

Дэйв хмыкнул, пытаясь отлить. Он сказал: «Поднимись на палубу и скажи Пепе, что вы оба уходите. Я буду через минуту.

Выйдя на веранду пару минут спустя, Дейв яростно зажмурился от яркого тихоокеанского солнца и глубоко вдохнул свежий морской воздух. Внизу чувствовался декадентский запах Одержимости и чего-то еще, что он не очень хотел попробовать и нащупать. Эл перегнулся через поручни, глядя вниз на кокпит, откуда велась серьезная рыбалка. Услышав Дэйва, он обернулся, и Дэйв увидел, что во второй раз за тридцать шесть часов белая рубашка поло другого мужчины была залита кровью.

Дэйв покачал головой и сказал: «Что? Опять кровь из носа?

В следующую же секунду он услышал громкий всплеск, как будто кто-то прыгнул в воду, и повернулся к носу лодки. Инстинктивно он сказал: «Где Мальта?»

— Он ударил меня, — пожал плечами Ал и швырнул за борт зазубренный кусок битого стекла. Это была часть банки с головкой-молотом, которую он купил для Пити. Мертвая рыба теперь лежала на тиковой палубе у ног Дейва. Он был окружен множеством пятен крови, похожих на множество блестящих красных монет. Ал потер свой затылок с редкими волосами и выглядел смутно застенчивым.

Дэйв теперь хмурился, подозревая, что что-то не так. «Ал? Где, черт возьми, этот педик?

— У человека дефект речи, — сказал Ал и ткнул большим пальцем в кабину позади себя. 'Он мертв.'

Лу Мальта лежал в растекающейся луже крови, как нечто, что они только что вытащили из глубин океана, его ноги судорожно дергались, как будто одним сильным рывком он мог оттолкнуться обратно в спасительную воду. Разбитая банка пересекла среднюю линию горла Мальты с такой силой, что его шея была разорвана от линии бритья до позвоночника.

— Господи, черт возьми, — воскликнул Дэйв. 'Что случилось?'

'Что я мог сделать? Он пытался вбить мне мозги, паршивый педик.

Гаечный ключ лежал на палубе веранды недалеко от головы-молота, словно подтверждая рассказ Ала. Сумка Мальты стояла в дверях салона, как будто он поставил ее туда перед тем, как намеренно выйти наружу. Но Дэйв был подозрительным. Возможно, Ал сам оставил там гаечный ключ, прежде чем ударить Мальту сувениром. И все же это было не самое очевидное орудие убийства, о котором Дейв когда-либо слышал. Наверняка, если бы Ал хотел убить Мальту, он бы выбрал что-нибудь посильнее. Что-то, что он не собирался дарить своему сыну.

Лу Мальта перестал дергаться прежде, чем Дейв смог добраться до него. Было очевидно, что ничего не поделаешь.

Дэйв сказал: «Так кто спрыгнул?»

— Думаю, ребенок. Пепе, должно быть, видел, как я убил его бойфренда, и решил, что он следующий».

«Небезосновательный вывод».

Дэйв поднялся на флайбридж, чтобы получше рассмотреть воду, окружающую «Хуаристу», и примерно в пятидесяти ярдах увидел маленькую фигурку, стремительно плывущую в направлении материка. Сев в кремовое кожаное кресло пилота, Дэйв завел двигатели и взялся за штурвал.

Ал крикнул ему: «Что ты делаешь?»

«Идем за Пепе. До берега пять миль против бурного течения. Он никогда этого не сделает.

Внизу, на палубе кокпита, Эл ничего не сказал. Вместо этого он начал маневрировать телом Лу Мальты через край транца, все время проклиная его за паршивого педика.

Дэйв подогнал лодку к Пепе, замедлил двигатели и накинул мальчику спасательный круг на конец троса. Но Пепе, напуганный тем, что он увидел на лодке, был слишком напуган, чтобы схватить его.

— Давай, Пепе, — позвал его Дэйв. «Возьми линию. Никто тебя не убьет, малыш, обещаю.

На мгновение топтавшись на месте, Пепе покачал головой. Он сказал: «Ни за что, чувак», — и снова начал уплывать от лодки.

Дэйв вернулся в кресло пилота, дал двигателям короткую подачу газа, а затем снова набрал обороты так же, как и раньше. Снова выйдя на улицу, он заговорил с Пепе по-испански, мягко сказав ему, что тот парень не собирался убивать Лу; что это был несчастный случай; и что в любом случае именно Лу напал на Эла в первую очередь. Предоставить Алу презумпцию невиновности. Так прошло десять минут, а Пепе все еще был слишком напуган, чтобы занять очередь.

— Бросай ему надувную тарелку, и давай убираться отсюда, — призвал Ал.

Глаза Дэйва уловили что-то еще, ненадолго всплывающее в воде рядом с Пепе. «Похоже на безобидного тарпона», — подумал он. Весом от восьмидесяти до ста фунтов, это тоже было неплохо. Хороший серебристый окрас, большая спина. К тому времени, как он понял, что это было, были и другие, все они были вызваны кровью из тела Мальты.

Сердце Дэйва екнуло, и он крикнул мальчику: «Берегись. Пепе, вылезай из воды. Ради всего святого, хватайтесь за чертову веревку.

По-видимому, не подозревая об акулах, Пепе покачал головой, как будто вспышка гнева Дейва просто подтвердила то, что он подозревал все это время. К тому времени, как он понял, о чем кричал Дэйв, было уже слишком поздно.

Словно почувствовав, что Мальта будет ждать, акулы сосредоточили свою атаку на плывущем мальчике. Дэйв мог только стоять и с ужасом смотреть, как акулы набрасываются на Пепе, как банда хулиганов на детской площадке — сначала одна, потом другая, а потом все сразу, с отчетливым щелканьем челюстей, которое Дэйв чувствовал каждой нервной клеточкой своего существа. Пепе вскрикнул, хлопнул по воде перед собой и, глотая воздух и воду, ненадолго скрылся под пенящимся сумятицей краснеющей воды. Именно тогда Дэйв увидел, что это были за виды акул. Молоты. Большие и смертоносные версии младенца, которые все еще лежали на палубе. Дэйв почувствовал, что дрожит от свирепости их очевидной мести. Пепе появился только один раз, вода и кровь хлынули из его кричащего рта, рука уже отсутствовала. Он продолжал качать головой, как будто не мог до конца поверить в то, что с ним происходит, и Дэйв почувствовал облегчение, когда мальчик наконец исчез под поверхностью воды.

Эл закричал: «Ты это видел?» Ты это видел?' Он рассмеялся, словно бессердечно наслаждаясь ужасом того, чему стал свидетелем, и с не большим сочувствием к дикой судьбе Пепе, чем если бы мальчик был частью длинного подсчета трупов в каком-то фильме категории «Б». "Чертовы челюсти", чувак. Господи, я никогда не думал, что увижу что-то подобное. Это было совершенно потрясающе». Он покачал головой. «Я знал, что был прав. Я знал это. Никогда не лезь в гребаную воду. И тогда, как человек, который стал свидетелем рождения ребенка, а не его смерти, Ал зажег большую маканудо.

Дэйв наблюдал за кипением акулы, воды и молодой крови, пока не убедился, что Пепе больше не всплывёт, а затем разорвал спасательный пояс, когда-то чисто белый, а теперь ярко-красный. Медленно он слез с моста, ему стало плохо. Увидев детеныша молота, он наступил на его Т-образную голову, а затем сердито швырнул его в океан.

Ал все еще стоял на нижней палубе, занимая окровавленное место, где только что было тело Лу Мальты, сигара, заглохшая в зубах, торчала над кишащей акулами водой, как ствол боевого корабля. Спрыгнув по ступенькам в кабину, Дейв выхватил большую сигару изо рта Ала и швырнул ее в море вслед за головкой-молотом.

— Какого хрена?..

— Ты тупой бык, — прорычал Дэйв. — Ты ничего не знаешь? Толкнуть тело Мальты в воду, когда ты это сделал, было все равно, что послать акулам электронное письмо. Господи Иисусе, они, должно быть, думали, что это День Благодарения.

Эл уклончиво огляделся.

«Хорошо, прости, — крикнул он в ответ Дейву. — Мне это никогда не приходило в голову.

— И раз уж мы заговорили об этом, вам пришлось убить Мальту? Что случилось со сделкой, которую мы заключили?

— Он пришел ко мне с гаечным ключом. Я схватил кувшин, разбил его о борт лодки и отдал ему. Я не хотел его убивать. Просто чтобы отметить его немного.

«Отметить его? Ты чуть не отпилил ему голову.

— Да, я не жалею, что убил его. Проклятый педофил. Мой сын Пити ненамного моложе этого малыша Пепе.

— Больше нет. Благодаря тебе Пепе мертв. Благодаря тебе, Ал, Пепе только что съели чертовы акулы. Благодаря вам эта лодка и Лу Мальта были, пожалуй, лучшими из всех, что когда-либо доставались Пепе. Подумайте об этом, когда будете курить свою следующую сигару премиум-класса».

С медленным вызовом Ал вытащил из кармана своих окровавленных штанов еще один Маканудо, высосал его длину, как будто это был его собственный указательный палец, а затем закурил. Он пыхнул сигарой перед лицом Дэйва и сказал: «Хорошо, я думаю. Что, черт возьми, происходит сейчас?

Дэйв встретился взглядом с Алом, ненавидя его, обнаружив, что ненависть возвращается в пиках. Он покачал головой и отвернулся, чувствуя отвращение к хладнокровию Ала.

Он сказал: «Пойдем отсюда. Нам предстоит много плавать.

Мостик «Хуаристы» был полностью компьютеризирован, и Дэйву потребовалось меньше часа, чтобы ознакомиться с электронным картплоттером, радарной системой и автопилотом. Но после того, как он набрал курс на Панаму и канал, ему почти ничего не оставалось делать, кроме как периодически смотреть на экраны мониторов. С топливным баком, содержащим почти 4000 галлонов, генератором пресной воды на 600 галлонов в день и морозильной камерой, полной продуктов, они были полностью самодостаточны для своего путешествия обратно в Майами.

Это был 24-часовой круиз до Панама-Сити и входа в канал, и, стремясь быть подальше от места убийства Лу Мальты, Дэйв решил избегать любых портов захода и плыть всю ночь. Радуясь тому, что не попался на пути Ала к убийству, он остался на флайбридже, время от времени урывая час или два сна на диване. Сам Ал оставался в своей каюте, пил пиво, смотрел фильмы на своем видеомагнитофоне и ел несколько блюд из микроволновки, прежде чем заснуть около полуночи и проспал до обеда следующего дня, когда они прибыли у берегов Панамы. Само путешествие по Каналу заняло целых полтора дня и, как решил Дэйв, было, вероятно, самыми интересными тридцатью шестью часами за последние пять лет. Три группы шлюзов — Гатун, Педро Мигель и Мирафлорес — поднимали суда, заходящие со стороны Тихого океана, по своеобразной лестнице на карибскую сторону. Насосов не было. Гравитация выполнила всю необходимую передачу воды.

Вызванный призывами Дэйва прийти и взглянуть на одно из современных чудес света, Эл наконец вышел из своей каюты, воняющий потом и пивом, одетый в рубашку с изображением дельфинов и обрезанные джинсы. Он без особого энтузиазма кивнул, пока Дэйв объяснял, каким подвигом является проектирование Канала, и, похоже, его совершенно не впечатлила близость стольких крупных судов.

Ал сказал: «Так что же это им даст?»

'ВОЗ?'

«Чертовы Панамы, вот кто».

«Канал контролируется какой-то международной организацией».

'Ага? И какой у них угол?

— Конечно, они берут плату за проезд по каналу.

— Ты имеешь в виду, как на Флоридской магистрали?

Дэйв медленно улыбнулся и сказал: «Вроде. Вот только это стоит немногим больше четверти.

'Что?'

«Пошлины основаны на тоннаже корабля».

'Что?'

«Хорошо, они однажды взяли с парня, который пытался переплыть канал, тридцать шесть центов. И это было в 1928 году. Угадайте, сколько сегодня стоит такая лодка?

'Что это? Семейный вызов? Как, черт возьми, я должен знать. Пять, десять баксов? Что?'

Дэйв наслаждался ожиданием реакции Ала. Наконец он сказал: «Это была тысяча долларов». Он улыбнулся, когда челюсть Ала ударилась о палубу.

— Убирайся отсюда. Не было.'

'Я клянусь.'

«Тысяча баксов? Ты меня подставляешь.

Дэйв вручил Алу квитанцию. «Средний ущерб для большого грузового корабля составляет около 30 000 долларов».

— Убирайся отсюда. И они платят?

— У них нет выбора, кроме как заплатить. Если только они не захотят обойти мыс Горн.

«Черт возьми, это то, что я называю вымогательством». Ал неловко посмотрел на нефтяной танкер, пришвартованный рядом с ними в «Педро Мигель». «Самая дорогая гребаная канализация, в которой я когда-либо был», — сказал он и, не говоря ни слова, вернулся в свою каюту, чтобы посмотреть по телевизору Восьмой канал американских военных.

Дэйв подозревал, что реакция Ала была в основном основана на страхе. Находясь на дне сорокафутового винтового шлюза, заполненного миллионами галлонов воды, я чувствовал сильную клаустрофобию. Он взял курс с севера на северо-запад на Канкун на мексиканском полуострове Юкатан, расстояние около 900 миль. Оттуда он намеревался плыть на север через северо-восток через северное побережье Кубы. Он надеялся, что этот курс удержит их близко к берегу на случай, если они столкнутся с чем-то похуже, чем бурное море, которое, согласно метеостанции по радио, теперь было впереди. Лодка была оснащена стабилизаторами Gyrogale Quadrafin, но, чтобы выиграть время, а также потому, что он хотел наказать Ала за то, что случилось с Пепе, Дэйв вообще избегал их использования. Он сам был отличным моряком. Ал, как он уже догадался, не был; и к тому времени, когда побережье Гондураса осталось позади, Эл выглядел зеленым, как мокрая долларовая купюра.

Глядя, как его вырвало за борт в третий раз за восемнадцать часов, Дэйв садистски усмехнулся. — Похоже, вас рвало почти везде в Центральной Америке. Ты чертовски турист, вот что я тебе скажу, Ал. Как тигр, метит свою территорию мочой. Только ты, кажется, предпочитаешь использовать рвоту. Он оглянулся на чаек, которые сейчас ели то, что только что вырвало у Ала. — Чайкам, кажется, ты все равно нравишься. По крайней мере, им нравится то, что ты ел на завтрак.

— Опять этот твой умный рот. Ал рухнул на диван на флайбридже и желчно закрыл глаза.

'Умный?' Дэйв экспериментально причмокнул губами. — Ты имеешь в виду, что он не покрыт пятнами рвоты? Да, я думаю, дело в этом. Он взглянул на один из экранов перед собой, пока автопилот слегка корректировал курс и одновременно сохранял информацию в компьютерном журнале счисления пути. Затем, сделав глубокий, нарочито эйфорический вдох, Дэйв встал, потянулся и сказал: «Привет, Эл. Разве этот морской воздух не возбуждает аппетит? Думаю, я спущусь вниз и приготовлю себе большой обед. Прямо сейчас я действительно мог бы убить большую тарелку скальных устриц».

Ал громко сглотнул и сказал: «Я убью тебя, если ты не заткнешься».

— Не голоден, да?

— Сколько времени, — простонал Ал, — прежде чем мы доберемся до Флориды?

Дэйв проверил нижнюю часть экрана, где каждую секунду отображались данные о местоположении, курсе, пути и расчетном времени прибытия.

— Ну, по словам Хэла, пройдет еще около сорока часов, прежде чем вы снова увидите исторический город Майами. Это если не будет по-настоящему плохой погоды. Что может немного замедлить нас. Но я не вижу, чтобы он сильно изменился по сравнению с тем, что есть сейчас. Похоже, вам и вашим внутренним делам лучше привыкнуть к такому морю.

Ал мрачно улыбнулся. — А тебе, ублюдок, лучше привыкнуть к тому, что я рядом. Может быть, я еще не сказал вам. Но я твой компаньон на атлантическом каперсе.

Дэйв презрительно рассмеялся. 'Ты? Я видел отравленных верблюдов, которые были бы лучшими моряками, чем ты.

Ал покачал головой, как будто был слишком болен, чтобы думать о каком-то оскорблении, которое можно было бы бросить в ответ на загорелое и здоровое лицо молодого человека. Раздраженный, он сказал: «На хрена тебе вообще нужны все эти деньги?»

— Странный вопрос, который вы задаете. Как одна проститутка обвиняет другую в распущенности.

Ал резко встал и, зажав одной рукой раздувшийся рот, вышел за пределы мостика и перегнулся через борт. Пока его не было, Дейв немного поразмышлял по-философски. Он думал об ограблении, думал о деньгах, но в основном думал только о том, где находится: в открытом море, перед ним ничего, кроме носа лодки, и притом неплохая лодка — она стоило того, чтобы проделать весь путь до Коста-Рики, чтобы забрать его домой. Может быть, это и не стоило жизни двух человек, но вряд ли он мог ожидать чего-то подобного тому, что произошло в Сан-Хосе. Он наслаждался путешествием, и это удовольствие становилось еще слаще от осознания того, как сильно Ал его ненавидел.

Ал неуверенно шагнул в дверной проем флайбриджа, вытирая рот рукавом футболки. Он сел за штурманский стол и выпил немного виски, пытаясь успокоить желудок.

Дэйв сказал: «Я думал над твоим вопросом, Эл».

«Что за гребаный вопрос?»

«Почему мне нужны все эти деньги».

'Ты был прав. Это был глупый гребаный вопрос.

— Ты когда-нибудь читал книги, Ал?

«Книги?» Эл допил виски в своем стакане и налил еще. Он рассматривал возможность того, что в пьяном виде он может не заметить морской болезни. «За всю свою жизнь я прочитал только три книги. Во всяком случае, три, которые я помню. Одним из них был Хойл об азартных играх. Вторым был «Справочник владельца Jaguar». Мне нужен Ягуар. XJR с наддувом. Чертовски красивая машина. И третья книга, которую я прочитал, была о римских цезарях. В целом, если я хочу прочитать книгу, я обычно жду фильма».

— Тебе следует больше читать, Ал. Большинство путешествий, которые я совершил за последние пять лет, были на страницах книг. Итак, отвечая на ваш предыдущий вопрос, я хочу купить себе яхту и увидеть некоторые из этих мест своими глазами, понимаете?

«Мадонна хочет поехать в Европу. Но мне нравится Вегас».

«Одна книга, которую я прочитал, была «Семь столпов мудрости» Лоуренса Аравийского».

'Хорошее кино.'

«Все дело в том, как он влюбился в пустое пространство пустыни, верно? Это то, что я хочу сделать. Влюбись в некоторые пустые места».

— Я мог бы познакомить вас со своим двоюродным братом. Лучшее пустое пространство, которое я когда-либо видел. Свет горит, но никого нет дома. Но построен как чертов дворец.

'Пустыня. Или, может быть, пустыня. Австралийская глубинка. Юкон. И конечно море. Море, я люблю.

Ал покачал головой и поморщился. Он сказал: «Я ненавижу чертово море».

«Яхта, которую я хочу купить, совсем не такая, чувак. Я хочу настоящую лодку с парусами. Не может быть слишком большим, иначе мне придется иметь большую команду. Два человека, включая меня, были бы правы. Должен сфотографировать своего рода лодку, которую я куплю прямо здесь. Хочу видеть это?' Дэйв вынул из кармана листок бумаги, развернул картинку, вырванную из старого номера «Шоуботс Интернэшнл», и показал ее Алу. Он сказал: «Вот что я называю лодкой. Семидесятипятифутовый кеч, клипер в носовой части, рюмочная корма, транцевые окна, компоновка Шееля. В любом случае такая лодка стоит гораздо больше двухсот штук. Что-то вроде лодки, чтобы посмотреть на мир.

Ал посмотрел на картинку, а затем вернул ее Дэйву. — Все эти паруса? Похоже, тяжелая работа.

— В том-то и дело, Ал. Это ты и море.

«Море — сука. И сука, которая действительно не в твоей лиге. Из тех сучек, которые, даже когда ты берешь ее на себя, ты знаешь, что она будет тебя трахать, и что ты будешь жалеть об этом. Но вы все равно идете вперед и убеждаете себя, что, может быть, так не получится. Но получается именно так. Во всяком случае, она ведет себя хуже, чем вы могли себе представить. Она холодная, жесткая, жестокая, и ей плевать, что с тобой происходит. Настоящий разбиватель мячей. Это чертово море, чувак.

Дэйв оценивающе посмотрел на Ала. Он улыбнулся и сказал: «Ну что ты знаешь? Эй, Ал, ты тоже романтик.

Глава ОДИННАДЦАТАЯ

Кент Боуэн припарковал свой Джимми и пошел по длинному склону ко входу в отель. Отель Hyatt Regency занимал выгодное место в Форт-Лодердейле, на западной стороне Козуэй-Бридж на Семнадцатой улице. Из вращающегося коктейль-бара Pier Top можно было видеть на много миль вокруг, и у Боуэна были веские причины вспоминать это место с особой любовью. Именно в Вершине пирса, в последний День Святого Валентина, попивая вкусную Маргариту, он попросил Золя выйти за него замуж. Когда она приняла его предложение, они перебрались в пляжный мотель на Бэйсайд Драйв, где сняли комнату на ночь, чтобы осуществить свою любовь. Шотландец по происхождению и, таким образом, по его собственной оценке, бережливый и упрямый человек, Боуэн никогда не был из тех, кто разбрасывается деньгами. Но это считалось одним из самых прекрасных вечеров в его жизни.

Он вошел в дверь отеля и направился к лифту, остановившись только для того, чтобы купить экземпляр «Роскошных домов во Флориде» в сувенирном магазине. Не было ничего лучше, чем видеть, как вторая половина жила в первоклассной недвижимости Флориды, чтобы воодушевить его мечты, когда он купил свой еженедельный лотерейный билет. Не то чтобы он когда-либо разбрасывался своим богатством, если бы действительно выиграл. Боуэну нравилось думать о том, как он распоряжается своим еще не найденным богатством с осторожностью. Наслаждение анонимностью. Одетый с ног до головы в Tilley Endurables, он чувствовал себя настолько анонимным, насколько этого требовала ситуация, незаметно смешиваясь с гостями, остановившимися в отеле.

Боуэн поднялся на лифте на этаж ниже Вершины Пирса и прошел по коридору к люксу, выходящему на восток, где располагалась засада. Стоя перед дверью, он посмотрел то в одну, то в другую сторону, прежде чем осторожно постучать. Прошло несколько секунд и тут дверь на цепочке открылась.

Кейт Фьюри чуть не рассмеялась. Больше всего ей досталась шляпа.

«Привет, это я», — сказал он, как будто на нем был костюм Санта-Клауса.

— Конечно, — сказала она и впустила его.

Боуэн прошел через дверь и оглядел номер, прежде чем она провела его в спальню.

'Всем привет.'

У окна, за целым арсеналом мощных объективов, установленных на штативах, двое скучающих мужчин что-то бурчали в ответ. Третий в наушниках и перед целой звуковой сценой подслушивающей аппаратуры молчал, не подозревая, что в комнату кто-то вошел. Кейт оставила всех троих неопознанными. Она знала, что Боуэн не ищет знакомства. Скорее всего, он приехал из Майами в поисках бесплатного обеда.

— Хорошая комната, — заметил он. — Очень мило.

Кейт пожала плечами, как будто ей самой это было безразлично, и сказала: «Вообще-то это должен быть люкс».

«Люкс? Господи, Кейт, сколько это стоит?

— То же, что комната. У меня есть ставка.

'Почему?'

«Мой-не-может-быть-достаточно скоро-бывший-муж действовал от имени отеля в костюме о телесных повреждениях. Кажется, я припоминаю, что это какой-то тупой придурок поранился во вращающемся баре наверху. Это действительно липкий, но отличный вид. Я думаю, поэтому они идут туда. Легкомысленные. Кейт рассмеялась с нескрываемым презрением. «Дайте им тему для разговора, когда они думают, что ведут себя романтично. Вы хотите взглянуть на него, прежде чем уйти.

Боуэн сухо сказал: «Спасибо, я уже сделал».

Кейт хихикнула. «Думаю, они думают, что это довольно печально, но я думал, что это все равно, что находиться внутри действительно дешевых спортивных часов».

— Я бы подумал, что вряд ли это дешево, — ощетинился Боуэн.

— Чертовски верно, — сказал один из мужчин в камерах. «Прошлой ночью я заплатил десять баксов за самую ужасную чертову Маргариту, которую я когда-либо пробовал».

Кейт посмотрела на Боуэна. — Здесь мало что можно увидеть, когда стемнеет, — предложила она в качестве оправдания.

— Наверное, нет.

Кейт сказала: «Я могла бы показать вам несколько фотографий, но прямо сейчас вы можете увидеть живое действие».

Боуэн целеустремленно хлопнул в ладоши. — Тогда давайте взглянем… посмотрим, что я могу подсмотреть, ладно?

Большие линзы были сфокусированы на противоположном берегу реки Странахэн и яхт-клубе Portside, где были пришвартованы одни из самых больших и дорогих лодок в Форт-Лодердейле. Оператор, который решил, что знает хорошую Маргариту, когда попробовал ее, провел Боуэна через камеры, как продавец в магазине Sharper Image.

«Этот, 500-милл, дает вам довольно хороший обзор всей лодки и того, что происходит на причале».

Боуэн снял свою шляпу Тилли и приблизил глаза к видоискателю. «Британия» длиной 110 футов вряд ли была самым большим судном в гавани. Только не с Трампом. И она казалась карликом на фоне 150-футового трехэтажного здания, пришвартованного рядом. Но с ее большим флайбриджем и элегантными линиями это была грациозная лодка. А еще весело, если судить по небольшому скоростному катеру, мокрым велосипедам, водным мотоциклам и Hobiecat, которые у нее были на борту. Не говоря уже о голой женщине в джакузи на мосту.

Боуэн усмехнулся и сказал: «Я возьму себе немного этого». Кто эта маленькая леди с мыльными пузырями?

Кейт устало вздохнула и сказала: «Насколько мы можем судить, ее зовут Гей Гилмор».

— Сестра Гэри, да? — хихикнул Боуэн. Девушка в джакузи натерла грудь пузырьками. «Эй, давай сделаем это, детка».

— Вообще-то она из Новой Зеландии. Еще несколько недель назад она нелегально работала танцовщицей за столом в заведении на Коллинзе. Сейчас она кажется главной добычей капитана «Британии».

Человек Маргариты сказал: «Вы можете видеть его здесь на 800-й мельнице. Имя Ники Валлбона. Он уродливый ублюдок на кормовой палубе.

Неохотно Боуэн сменил камеру и обнаружил, что смотрит на смуглого мужчину с тонкими, как карандаш, усами. Он сказал: «Ты прав, он уродливый ублюдок».

— Насколько нам известно, он чист, — сказала Кейт.

«Что такой младенец, как она, видит в такой свинье, как он?» размышлял Боуэн.

Второй оператор пошевелился на стуле, чтобы потушить сигарету. Он фыркнул и сказал: «Лодка, я не должен удивляться. Чик, кажется, нравится это так же сильно, как он ей. Приходит и уходит почти так, как ей заблагорассудится. Всегда в этом джакузи. Я полагаю, она довольно популярна среди людей, которые смотрят в телескоп на Вершине Пирса. Она становится обычной туристической достопримечательностью.

Боуэн вернулся к первой камере, чтобы еще раз взглянуть на Гей Гилмор.

«Я предпочитаю лодку рядом с «Британией», — сказал человек с Маргаритой. — Этот принадлежит Шону Коннери.

«У агента 007 есть лодка здесь, в Лодердейле?» Голос Боуэна выдавал волнение. — Есть фотографии самого здоровяка?

Два оператора обменялись виноватыми взглядами, а затем одновременно покачали головами.

— Нет, — солгал один.

Боуэн сказал: «Ты прав. Это хорошая лодка. Шон Коннери, а? Дело в том, что мои собственные предки были шотландцами. Из Эдинбурга. Прямо как он.

«Я думаю, есть много других сходств», — сказала Кейт.

Но Боуэна слишком интересовали лодка Коннери и обнаженная девушка на «Британии», чтобы заметить сарказм Кейт.

Кейт сказала: «Я проверила вашу теорию, сэр. С Palmer Johnson Yachts прямо здесь, в Форт-Лодердейле. Это один из крупнейших производителей корпусов лодок во Флориде. Парень, с которым я разговаривал, Луис Мадрид, сказал, что, возможно, вы получите корпус из прессованного кокаина, который будет выглядеть как настоящий, если покрыть его линейным полиуретановым покрытием. Но вряд ли он будет соответствовать тому же стандарту».

Боуэн вернулся к 800-миллиметровому объективу, чтобы поближе рассмотреть обнаженное тело Гей Гилмор. Теперь она трогала себя повсюду, как будто знала, что люди смотрят. Ему пришла в голову мысль, что, возможно, она действовала как своего рода отвлечение, чтобы люди смотрели, что происходит в джакузи, а не где-то еще. Но, размахивая объективом камеры, казалось, что там больше не на что смотреть. Просто Валлбона разговаривает по сотовому.

— Интересно, с кем Ники разговаривает по своей «Нокиа», — пробормотал он.

«Сейчас это его букмекерская контора», — сказала Кейт.

Боуэн удивленно посмотрел на него.

— Вы действительно можете сказать это отсюда?

'Конечно. У нас есть система сокамерников, — сказала Кейт. — Мы перехватили один звонок, который, я думаю, представляет для вас особый интерес.

Она подошла к мужчине в наушниках и нежно похлопала его по плечу. Мужчина, бородатый и несвежий на вид, словно нуждающийся в воздухе и солнечном свете, снял наушники со своих достаточно больших ушей.

«Колин. Это Кент Боуэн, AC AC, отвечающий за эту операцию. Не могли бы вы проиграть ему кассету SYT, которую мы сделали?

— Конечно, Кейт.

Колин пододвинул к себе ноутбук, открыл меню и выбрал файл из списка сделанных им записей. Cellmate был подключен к ноутбуку через кабель SCSI и к цифровому магнитофону через параллельный интерфейс. Сам Cellmate выглядел как большой сотовый телефон с некоторыми дополнительными элементами управления.

— Файл SYT готов, — сказал Колин и нажал кнопку возврата на своем ноутбуке.

Кейт сказала: «Первый голос, который вы услышите, парень с испанским акцентом, это экспедитор Хуан Седено. Ники Валлбона — второй голос.

Боуэн кивнул, пододвинул стул и стал слушать, как заиграла запись:

«Яхтенный транспорт Странахэн».

«Я хотел бы забронировать свое судно на борту вашего корабля для мартовского рейса в Пальму, Майорка. Из Порта Эверглейдс.

— Хорошо, сэр. Ваше собственное имя, название вашего судна и имя его владельца?

«Меня зовут Ники Валлбона, я капитан «Британии». Она принадлежит компании Azimuth Marine Associates с Британских Виргинских островов.

— Виргинские острова… Скажите, пожалуйста, какие размеры у вашей собственной лодки?

«Длина тридцать четыре метра, ширина 7,3, осадка 1,8».

— Одна и восемь десятых… Есть носовая кафедра?

'Нет.'

— Платформа для плавания?

— Да, три фута в длину.

«Три фута. Как насчет тендерного хранения?

'На борту.'

'Хм. Март, говоришь...

'Да.'

— Да, мы можем принять вас, капитан Валлбона. Стоимость составит примерно 93 500 американских долларов. В эту сумму входят погрузочно-разгрузочные работы по обе стороны Атлантики, помощь водолаза, все крепления и крепления, кильблоки и скуловые опоры, проход для двух членов экипажа и все страховки».

'Звучит отлично.'

— У вас есть наша форма бронирования, капитан?

'Да.'

«Не могли бы вы заполнить его и как можно скорее отправить нам по факсу?»

'Без проблем. Я сделаю это прямо сейчас.

'Спасибо за звонок. До свидания, капитан.

'До свидания.'

Разговор закончился, и лента автоматически выключилась.

— Хочешь услышать это снова? — спросил Колин.

Боуэн сказал: «Черт возьми, нет. Говорит само за себя, не так ли? Судно явно непригодно для плавания из-за того, что корпус, вероятно, сделан из чистого кокаина. Так что они делают то, что я всегда подозревал, что они будут делать. Заставить кого-то другого переправить его через Атлантику для них. Тоже идеальное покрытие. Когда вы думаете об этом. Лодка Рокки Энвигадо трется крыльями о том, что в этих краях считается высшим обществом.

Слушая, как Боуэн называет ее теорию — или, по крайней мере, половину ее — своей собственной, Кейт почувствовала, как напряглись мышцы ее челюсти. Ей хотелось напомнить ему, сказать ему, что он был настолько полон дерьма, что от него ее тошнило. Только он все говорил и говорил, как какой-то мудак-политик по телевизору. В идеальном мире она могла бы дотянуться до пульта и нажать кнопку отключения звука. Или, может быть, просто запихнула пульт в его большой дурацкий рот и вонзила ему в горло каблуком своей туфельки. Но вместо этого она повернулась к нему спиной, пытаясь скрыть свой гнев.

«Вопрос только в том, что мы будем с этим делать», — продолжил Боуэн. — Независимо от того, решим ли мы передать дело испанской полиции или организуем какую-то собственную операцию под прикрытием. Он остановился и огляделся. — Что ты думаешь, Кейт?

Кейт откашлялась и попыталась вырваться из моря обиды, в котором она внезапно оказалась. Но когда она ответила ему, это все равно вышло горько и саркастично.

'Мне? Что я думаю? Глухой смех сорвался с ее губ. 'Что? Я говорю вам, чтобы вы могли сказать мне позже? Вы это имеете в виду, сэр?

Боуэн нахмурился и сказал: — Тебя что-то беспокоит, Кейт?

Даже когда она оскорбляла его, он не замечал этого. Кейт покачала головой, жалея его, как жалела бы собаку, оставленную в машине в жаркий день.

Только Боуэн сумел неправильно истолковать и это. Он сказал: «Хорошо. Потому что, вы знаете, март не за горами. Здесь нельзя терять время.

Кейт задавалась вопросом, как именно Кент Боуэн вообще стал членом ASAC, учитывая возможность того, что в Бюро существовала какая-то политика позитивных действий от имени тупых помощников шерифа из Канзаса. Она тихо сказала: «У меня есть несколько идей».

— Ну, я хочу их услышать.

Она провела его в соседнюю гостиную, указала на большой диван в форме подковы и подошла к мини-бару.

— Хотите что-нибудь выпить?

«Просто диетическую колу».

Кейт вернулась с двумя завсегдатаями на льду и положила их на стол, который представлял собой лист круглого стекла на коринфской капители. Безвкусным выглядел не только Pier Top; это была и мебель. Но так было почти везде во Флориде. Вам просто нужно было заглянуть в экземпляр «Роскошных домов во Флориде», который был с Кентом Боуэном, чтобы узнать это.

— Не возражаете, если я закурю? она сказала. Она взяла пачку «Дорала» и закурила, не дожидаясь ответа.

— Давай, — сказал Боуэн и вздрогнул в ответ на ее первый вдох.

Все еще держа сигарету в руке, она откинула темные волосы с лица и привела в порядок свои мысли. Она сказала: «Хорошо, это моя идея».

Боуэн кивнул и сказал: — Вы изложили свою точку зрения, агент Фьюри.

'Я сделал?'

— Я упустил из виду, что именно вы предсказали, что Рокки воспользуется транспортом на яхте. Я прошу прощения.'

Кейт пожала плечами. Может быть, он не так уж и плох в конце концов. — Забудь, — сказала она. 'Это не важно. Важно то, что мы поймаем преступников. Здесь и в Европе, верно?

Боуэн выглядел сомнительным. Он сказал: «Не могу сказать, что меня волнует то, что происходит в Европе. Но, пожалуйста, не говорите никому из ваших друзей-офицеров связи, что я так сказал. Это было бы плохо для дипломатических отношений.

«Я и не мечтаю рассказать кому-либо из них то, чего не должна была», — сказала она, понимая, насколько серьезно она звучит, но задаваясь вопросом, питает ли Боуэн какие-либо подозрения относительно отношений с голландцем. Она сделала еще одну опасную для жизни затяжку своего Дорала и добавила: «Тем не менее, заместитель директора недавно официально заявил, что, по его мнению, помощь европейцам в их войне с наркотиками может быть одним из способов помочь нам выиграть нашу».

Это было новостью для Боуэна. — Да?

— В прошлом месяце оно было в папке «Информация о внешней разведке ФБР».

Боуэн снисходительно улыбнулся. 'Ах это.'

«И в ответ была служебная записка SAC Майами. Пресли Уиллард написал директору всего пару недель назад, заверив его, что Управление общих расследований Майами сделает все возможное, чтобы поддержать эту инициативу».

Боуэн, который ничего не знал об этой записке, ненадолго закрыл глаза и сказал: «Я это помню». Он проглотил немного своей колы и начал хрустеть кусочком льда, как будто это был ломкий арахис. Теперь была ее очередь вздрагивать.

— Я понимаю твою точку зрения, Кейт.

— Тогда, как я понимаю, нам нужно держать наркотики под наблюдением на протяжении всего путешествия. Нет смысла просто прощаться с яхтенным транспортом, когда они выходят из порта Эверглейдс. Кейт указала на окно. — Эта лодка никогда не должна ускользать из нашего поля зрения. Это означает, что мы должны заказать собственную лодку на борту того же транспорта. В составе экипажа два агента ФБР, поддерживающие радиосвязь с подводной лодкой ВМС США, а когда мы пересекаем Атлантику, с британскими и французскими военно-морскими силами. Пока мы на борту транспорта, это даст нам возможность поближе рассмотреть лодку Рокки, чего мы пока сделать не смогли. Кроме того, мы можем внимательно следить за вещами на тот случай, если они попытаются выгрузить дурь, пока они еще в море. Может быть, даже пересадить его на другую лодку на том же транспорте, просто чтобы сбить нас со следа.

Боуэн, который не подумал об этом, проглотил ледяные осколки и скривился.

— Эта твоя идея. Звучит дорого. Во-первых, где вы собираетесь взять подходящую лодку? И, во-вторых, кто будет оплачивать транспортные расходы? Вы слышали, сколько это стоит. Девяносто тысяч долларов. Я не вижу, чтобы SAC санкционировал такой уровень расходов».

Кейт улыбнулась и сказала: «На самом деле я нашла лодку. Вернее, Сэм Брокман нашел мне одну. Похоже, на днях Береговая охрана села на брошенную лодку у Ки-Уэста и обнаружила, что она полна наркотиков. В конце концов, конечно, он попадет на государственный аукцион, но сейчас он пришвартован в Майами и доступен для секретной операции. Береговая охрана сама что-то планировала, но это провалилось, и теперь они предлагают это нам. Это идеально подходит для наших целей, сэр. Восемьдесят четыре фута в длину, скорость хода двадцать два узла и все самое современное оборудование. Я говорю о действительно роскошной яхте. Что касается денег, то у меня есть идея, где мы можем взять и их.

Боуэн сказал: «Вы собираетесь предложить последний транш денег Гольфстрима, не так ли?»

Операция «Гольфстрим» была еще одной тайной операцией бюро Майами в начале 1990-х годов, направленной против одной из крупнейших машин по отмыванию денег во Флориде. Золотой и ювелирный бизнес в Майами, управляемый одним из крупных колумбийских картелей, отмыл миллионы долларов через Bank of Credit and Commerce International, закрытый Банком Англии в 1991 году. За несколько недель до краха BCCI ювелирный бизнес снял крупные суммы. наличных денег и поместил их в банковские ячейки по всему штату. Даже сейчас, несколько лет спустя, собственный отдел Боуэна обнаружил ящики с наличными — последний, всего несколько дней назад, в банке Либерти-Сити, в котором было 200 000 британских фунтов стерлингов.

Кейт пожала плечами и сказала: «Почему бы и нет? Не похоже, чтобы это было даже внесено в отчет.

— Это нужно учитывать.

Кейт сказала: «Конечно. В конце концов.'

«Сколько сейчас стоит британский фунт?»

— Около доллара пятьдесят. Кейт поджала губы и задумалась. «Это стоит 100 000 долларов по сравнению с европейской уличной стоимостью 1000 ключей кокаина? Я бы сказал, что деньги потрачены не зря».

— И я полагаю, ты собираешься сказать мне, что ты лучший человек, чтобы справиться с этой маленькой операцией?

'Конечно. Почему нет?'

— Ну, во-первых, ты никогда раньше не работал под прикрытием.

«В старшей школе я была неплохой актрисой».

— Не сомневаюсь.

Кейт сказала: «Под прикрытием нужно быть хорошим лжецом. Насколько это сложно? Мужчины делают это постоянно.

— А во-вторых, ты женщина.

— Это возражение или просто обоснованное предположение, сэр?

— Не торопись, как расческа, Кейт. Просто у меня сложилось впечатление, что экипажем и капитаном этих моторных яхт в основном являются мужчины.

Кейт сделала длинную затяжку сигареты, сузив глаза от дыма и сексуальных предубеждений. С каких это пор капитаном корабля должен быть мужчина? Женщины в одиночку совершили кругосветное плавание. Были женщины-пираты. В наши дни в ВМС США была даже пара женщин-адмиралов. Кент Боуэн, с другой стороны, не был похож на капитана стула вокруг собственного стола.

— Собственно говоря, — язвительно сказала она. «Так случилось, что одно из других судов, забронированных для перевозки SYT в марте этого года, полностью укомплектовано женщинами».

Боуэн ухмыльнулся. — Они что, амазонки или что-то в этом роде?

«Лодка принадлежит Jade Films».

«Джейд Филмс»? Люди из порно?

Кейт изобразила удивление. Она сказала: «Вы слышали о них?»

Боуэн небрежно покачал головой. — Я думаю, в «Ньюсуик» что-то было о них. Что касается парней, которые работают в секс-индустрии.

— Я читала эту статью, — сказала она. «Это был хороший отрывок. Но я не думаю, что помню там что-нибудь о Jade Films».

«Да ладно, Кейт, — неловко сказал Боуэн. «Я не такой парень».

Она подумала, что ни один из них не был. Нет, пока вы не взглянули на учетную запись кабельной компании, и тогда это было просто безобидным развлечением.

Боуэн спросил: «А что их вообще ведет через Атлантику?»

«Каннский кинофестиваль».

«Канны?»

«Это в Испании», — сказала она, прекрасно зная, что Канны на самом деле находятся на юге Франции.

'Я знаю, где это. Канны. Это что-то вроде «Оскара», не так ли?

«Только класснее».

Боуэн хихикнул. «С участием Jade Films? Едва ли я так думаю.

«При исполнении служебных обязанностей, но не в борьбе за Золотую пальмовую ветвь. Канны — это рынок для всех, кто связан с киноиндустрией. И это включает таких людей, как Jade Films. В любом случае, я хочу подчеркнуть, что это 160-футовая двухвинтовая дизельная яхта, полностью укомплектованная женщинами.

— Двойной винт, да? ухмыльнулся Боуэн.

Кейт терпеливо улыбнулась, ожидая непристойной кульминации, которая, как она была уверена, будет.

Он сказал: «Они будут однояйцевыми близнецами или просто сестрами?»

Кейт продолжала улыбаться, когда Боуэн рассмеялся своим смехом Бивиса и Баттхеда, изо всех сил пытаясь выглядеть удивленным. Раздавив сигарету, словно сильно щипая его, Кейт позволила своим глазам скользнуть в сторону, как будто они соскользнули с маслянистой личности Боуэна. Но только он мог согласиться представить ее план Пресли Уилларду, ответственному специальному агенту Бюро Майами. Будь милой, сказала она себе. Не зли его. Может, он и мудак, но ты не обязан совать туда носок своего ботинка. Будьте любезны. Это придурок, который может дать зеленый свет бесплатному путешествию в Европу. К настоящему приключению.

— Как ты вообще узнал об этом? он спросил. «Джейд Филмс» едут в транспорте.

— Так же, как мы узнали о лодке Рокки. Мы перехватываем все звонки SYT. Я подумал, что мы должны знать о некоторых других людях, которые уезжают. Послушайте, сэр, вы сами сказали, что нам нужно действовать быстро. Март не за горами, а места в транспорте осталось совсем немного. Если мы оставим это слишком надолго, это будет не что иное, как отличная идея, которая может сработать, а может и не сработать».

Боуэн встал и подошел к окну гостиной. К югу от моста находился Порт Эверглейдс, самый глубокий порт во Флориде. Ранее известное как Мейбл-Лейкс, это было неглубокое болото на широкой части канала Восточного побережья Флориды, пока президент Кэлвин Кулидж не нажал переключатель, который должен был вызвать взрыв, чтобы открыть вход. За исключением того, что междугородний коммутатор из Вашингтона не работал, и кто-то должен был устроить взрыв на месте. Еще одна отличная идея, которая не сработала. Обычно Боуэн с подозрением относился к хорошим идеям. Но он должен был признать, что идея Кейт о том, чтобы получить их собственную лодку на борту транспорта SYT, была хорошей.

В гавани Боуэн мог видеть столько же видов лодок, сколько разновидностей рыбы. Военные корабли, катера береговой охраны и полиции, островные грузовые корабли из Карибского моря, буксиры и танкеры, круизные лайнеры, полные отдыхающих, ожидающих ограбления в Майами, парусники, шхуны, баржи и моторные яхты. Все, кроме парня, плавающего в бочке.

Запах духов заставил его обернуться. Кейт стояла примерно в футе позади его плеча и протягивала ему бинокль. Он поднес их к глазам и позволил ей описать портовые сооружения.

«Если двигаться против часовой стрелки, вы получите пассажирский и грузовой терминалы. Отсюда отправляется наш корабль SYT. Затем здание таможни США. Резервуары для хранения бензина. Это самая большая заправка на юге. Вы знали это?

Кейт дала ему понять, что знает порт. Это был ее способ напомнить ему, что она разбирается в лодках и идеально подходит для намеченной операции. — Эти четыре красно-белых дымохода? Вы можете видеть их за мили в море. Яхтсмены используют их в качестве навигационных средств. Они принадлежат компании Florida Power and Light. Слева оттуда вы увидите Администрацию порта, Всемирный торговый центр и другие грузовые терминалы. Снова возвращаемся к нам, и это Центр надводных боевых действий ВМФ.

Боуэн подумал: она пахнет так же хорошо, как и выглядит. Было бы весело работать под прикрытием с Кейт. Самая красивая девушка в Бюро Майами. Они вдвоем на борту роскошной яхты? Возможно, ему даже повезет с ней. Разве он не всегда подозревал, что она питает к нему слабость? Вот почему она доставила ему такие трудности. Потому что она пыталась скрыть тот факт, что на самом деле он ее сильно привлекал. Зачем еще кому-то говорить со своим боссом так, как она говорила с ним? И не похоже, чтобы им действительно приходилось много делать на лодке. Как она сама сказала, нужно было просто внимательно следить за лодкой Рокки и поддерживать радиосвязь с подводной лодкой ВМФ. В порту была даже подводная лодка. Что может пойти не так?

Кейт сказала: «Я не совсем уверена, как называется подлодка, но авианосец — USS Theodore Roosevelt. Ах да, и в чем дело? Это ресторан, принадлежащий Берту Рейнольдсу.

«Берт Рейнольдс? Действительно?'

Кейт поморщилась, когда Боуэн жадно попытался получше рассмотреть здание в миссионерском стиле, в котором располагался ресторан. Он был таким придурком, таким туристом, что, может быть, только вчера уехал из Канзаса.

— Берт Рейнольдс, — тупо повторил он.

«На самом деле, — призналась она, — я не уверена, что она все еще принадлежит ему. Во всяком случае, с тех пор, как он подал заявление о банкротстве.

«Знаете, в семидесятые годы он был моим любимым киноактером».

Гримаса Кати стала еще более выраженной. Иисус, это решило это. Она была с единственным парнем во всем мире, которому нравились Smokey and the Bandit.

Боуэн сказал: «Знаете, я думаю, что, вероятно, смогу убедить Пресли, что это хорошая идея». Он вернул бинокль.

'Большой.'

— Вы сказали два экипажа?

'Только два.'

— Любая операция под прикрытием не лишена опасностей, — сказал он напыщенно. «Но вполне возможно, что мы могли бы также немного повеселиться по пути».

Кейт сглотнула. 'Мы?'

Боуэн взглянул на свои дешевые спортивные часы.

— Почему бы нам не пойти к Берту и не обсудить это за обедом? он сказал.

— Дом Берта? Она задавалась вопросом, не слышал ли Боуэн, что она сказала о банкротстве.

— Он все еще открыт, не так ли?

'Ага. ХОРОШО. Если ты действительно хочешь, — сказала Кейт, задаваясь вопросом, есть ли какая-то противоположность поговорке «У каждого облака есть серебряная подкладка».

В «Джимми» Боуэна, когда она ехала к причалу «А» и ресторану, ей удалось поддержать себя мыслью, что она могла бы отвлечь его — оттолкнуть его от самой мысли о том, чтобы ехать с ней. Возможно, она могла бы нарисовать картину трансатлантического перехода, которая была бы на одну-две волны выше, чем великий шедевр Жерико «Плот Медузы». Несколько хорошо подобранных изображений за ланчем, которые могут напугать его до чертиков. К тому времени, как они добрались до «Берта и Джека», Кейт снова была в равновесии и практически не обращала внимания на репортаж по радио о забастовке авиадиспетчеров. Даже если бы она прислушалась внимательнее, у нее не было бы причин думать, что забастовка продлится больше двух дней; и не предполагать, что это повлияет на мартовское плавание полупогружного судна SYT «Великий герцог». Теперь она думала только об одном: ей нужно каким-то образом отстранить Кента Боуэна от трансатлантического путешествия, не ставя под угрозу его поддержку всей операции. Войдя в ресторан, она приготовилась рассказать своему боссу историю, по сравнению с которой буря в «Мятеже Кейна» выглядела бы еще одним воскресеньем в Приятной долине.

Глава ДВЕНАДЦАТАЯ

Вдохновленный покупкой Джимми Фигаро скульптуры для своего офиса, Тони Нуделли купил бронзу для своего домика у бассейна. Мэрилин Монро в натуральную величину, как она появилась в «Зуде седьмого года», ее белые юбки замерли, когда она стояла над вентиляционным отверстием метро.

— Мило, — сказал Ал. «Настоящий класс».

— Рад, что вам понравилось, — сказал Нуделли. «Стоил мне гребаное состояние. А потом некоторые. Уточнения, которые я сделал, были почти такими же, как и оригинальная бронза.

Ал нахмурился, а затем посмотрел на Мэрилин более пристально. Платье с вырезом халтер, большая грудь, все тот же экстатический восторг на ее пухлом белокуром лице. Она выглядела именно такой, какой он помнил ее из фильма. Вплоть до красного лака на ногтях. Наконец, признав поражение, он сказал: «Хорошо, я сдаюсь. Я не вижу никакой разницы. Какие именно усовершенствования вы сделали?

Нуделли усмехнулся. — Загляните под ее платье, — предложил он.

'Ты шутишь.' Но Ал наклонился, заглянул Мэрилин между ног и громко захохотал. Белые трусики, которые были на ней в фильме, исчезли. А то, что там было вместо этого, выглядело так реалистично, как если бы она была танцовщицей за столом, показывающей свою киску вам в лицо в обмен на счет под ее подвязкой. Вплоть до порезов на лобковых волосах.

Все еще смеясь, Ал сказал: «Вот это я называю частью разговора».

'Я так и думал.'

«Она прекрасна, Тони, просто прекрасна».

«Я думаю о том, чтобы посадить ее на какой-нибудь стол. Это не может быть эта, она слишком тяжелая для стекла. Но я хочу иметь возможность взглянуть на эту отделку время от времени, когда мне вздумается. Он закурил сигару и попыхтел ею, счастливо наблюдая за тем, как Ал присел на корточки, чтобы еще раз взглянуть поближе.

«Можно я потрогаю ее киску?»

'Будь моим гостем.'

Ал протянул руку и прижал ладонь к интимным местам Мэрилин, смеясь, как ребенок. Он сказал: «Я никогда не думал, что мне удастся показать Мэрилин Монро указательный палец».

— Ты и Бобби Кеннеди.

«Не забывая Джека». Он спел: «С днем рождения, господин президент».

— Похоже, ей это нравится, Эл.

— Я всегда знал, как доставить удовольствие женщине, понимаешь? Все дело в запястье. Чувак, это приятно».

«Кто сказал, что современное искусство ничего не значит?»

'Не я. Вы не услышите, как я жалуюсь.

Ради удобства Тони Ал на пробу понюхал указательный палец, каждую ноздрю пропылесосив волосатые суставы, как будто это была лучшая сигара из хьюмидора Тони из розового дерева. Он сказал: «Жаль, что ты не смог сделать это поцарапать и понюхать».

«Я работаю над этим». Нуделли махнул своей Cohiba на сиденье перед ним. — Садись, Ал. У нас есть кое-что, что нужно обсудить.

'Я полагал.'

— Эти долгота и широта, которые дал тебе Делано. Я попросил парней на моей лодке найти это на своих картах. Похоже, это место к северо-западу от Азорских островов вдоль Срединно-Атлантического шельфа. В любом случае я все исправил. Как и хотел Делано. Грузовое судно из Неаполя встретит вас на этой морской позиции. Она Эрколано. Перевозка сыпучих грузов. Незакрепленные предметы, такие как катушки с проволокой, пиломатериалы, стальные балки и прочее дерьмо, которое слишком велико для контейнеризации. Но в основном итальянский мрамор для роскошных ванных комнат и изысканных кухонь Америки. Я вернусь к этому через минуту. Агентом Эрколано в Неаполе является компания под названием Агридженто. Я имел дело с ними раньше, и они на 100 процентов надежны для наших целей. Капитану сказали, что он должен найти терпящее бедствие судно в этом месте и подобрать пассажира и груз. Он собирается спрятать деньги в мраморном саркофаге, который везут к какому-то богатому покойнику в Саванне.

Ал кивнул. 'Понятно.'

— Кроме того, обратите внимание, я сказал «пассажир». Не во множественном числе, а в единственном числе. Имея в виду твою индивидуальную задницу, Ал. Тони попыхивал сигарой и на мгновение выглядел неуверенным в чем-то. — Тебе решать, как ты это сделаешь, приятель, но я не хочу, чтобы Делано возвращался сюда, в Майами, с деньгами. Долгое и короткое, а между ними то, что я хочу его смерти. Я полагаю, что он понадобится вам живым только до тех пор, пока вы не встретитесь с "Эрколано". На вашем месте я бы отдал его ему до того, как вы сядете на «Эрколано», а затем потопите яхту, как он и планировал. Только с телом его мертвого сукина сына на борту.

Тони сделал паузу и какое-то время изучал большое открытое лицо Ала, понимая, что Ал довольно хорошо познакомился с Делано во время путешествия из Коста-Рики. Мгновение он изучал раскаленный серый кончик сигары, чувствуя жар на щеке, и сказал: — У тебя есть проблемы с чем-то из этого?

Ал покачал головой. 'Совершенно никаких проблем. У Делано умный рот. На обратном пути из ЧР он ломал мне яйца по этому поводу. Было пару раз, когда мне хотелось хлопнуть его прямо здесь и сейчас. Знаешь, что я ему сказал? Я сказал ему, что удивлен, что кто-то не подмазал его маслом, пока он был еще в Хоумстеде. Ал

горько покачал головой. — Я уверен, что и дальше будет еще хуже.

'Что ты имеешь в виду?'

'Он чертовски' со мной. Как, например, эта забастовка авиадиспетчеров?

Тони сказал: «Не напоминай мне. Я должен сесть на поезд в Нью-Йорк из-за этих ублюдков. Страна полетит в дерьмо.

«К сожалению, поезда в Европу нет. Похоже, что многие владельцы лодок, которые хотят этой весной переплыть Атлантику, решили преодолеть забастовку и путешествовать на своих лодках».

'Так?'

«Итак, Делано сделал заказ с SYT, назвав себя владельцем, а меня — командой. Он будет отдавать мне приказы все время. Разбиваю себе яйца, как будто я наемный помощник.

Тони пытался не засмеяться. Он сказал: «Просто запомни кое-что, Ал. С умным ртом приходит еще более умный мозг. Не забывайте, он еврей, а евреи умны. Не совершайте ту же ошибку, что и Вилли Одноглазый. Не стоит недооценивать этого жида.

Эл нетерпеливо кивнул. 'Ага-ага.'

— И не позволяй себя уколоть. Там может быть причина позади этого. Так что успокойся и подставь другую щеку. Ты должен помнить о двух вещах, если он начнет на тебе ездить, Эл. Во-первых, когда все это закончится, ты потратишь его умную задницу; и во-вторых, вы получите его долю денег. Так легче нести свой крест. Хм? Что вы на это скажете?

Эл сказал: «Да, ты прав. Спасибо, Тони.

'Еще кое-что. Следите за тем, чтобы не вас обманули. Атлантика - большое место, Ал. А недавняя история учит нас, что в океане многое может пойти не так».

— Ты мне говоришь, — сказал Ал. — Тот парень, которого я тебе говорил…

— Если это произойдет… — Нуделли выпустил облачко дыма и смотрел, как оно висит в воздухе между ними, как будто обдумывая размер угрозы, которую он хотел передать другому человеку. Дым медленно поднимался по белой бронзовой юбке Мэрилин, добавляя адского прикосновения к ее знаменитой позе. На самом деле он встречался с Мэрилин однажды, незадолго до ее смерти, когда она тусовалась с Сэмом Джианканой. Милая девушка. Жаль, что с ней случилось. Только не Сэм ускорил ее смерть.

Он сказал: «Если что-то пойдет не так, вы можете на это положиться. Что я могу быть таким же жестоким, как любой из этих гребаных Кеннеди. Джо в том числе.

Они никогда не были близкой семьей. С точки зрения Дэйва, они вообще никогда не были семьей.

Это были обычные вещи. Отец, который пил. Это был русский в нем. Мать, которая зажгла. Это была ирландка в ней. И его сестра с нежелательной беременностью и бойфрендом, который на ней не женился. Ну, вряд ли это вина Ника. Ник Розен, вероятно, женился бы на Лизе, если бы кто-то не перерезал ему горло первым.

К тому времени, как Дейву исполнилось двадцать, он более или менее отказался от них всех. За редким исключением Лизы. Не то чтобы он действительно сильно помогал и там. Просто идти по жизни в одиночку казалось достаточно сложной задачей, не взваливая на плечи плохо упакованный багаж их проблем. Но, по крайней мере, он пытался ей помочь. Один раз. Может быть, сейчас, спустя пять лет, пришло время попробовать еще раз. Может быть. Вот так он и обнаружил, что едет к ее унылому пригородному бунгало с двумя спальнями на бульваре Халландейл-Бич через пару недель после того, как вернулся из ЧР.

Дэйв вышел из «Миаты» со своей спортивной сумкой «Найк» и пошел по дорожке. Он постучал в покоробленную деревянную дверь, и в доме залаяла большая собака. Он ждал. Еще не было полудня. Глупое время, чтобы пойти в гости. Она могла бы быть на работе, если бы не шторы, задернутые и на подъездной дорожке припаркованный старый потрепанный красный «Мустанг». Автомобиль, который когда-то был его. Как она могла допустить, чтобы он так сильно заржавел?

Он снова постучал. На этот раз, когда собака залаяла, он услышал, как кто-то проклинает животное. А через минуту-две дверь со скрипом отворилась, и там, собрав тонкое, похожее на кимоно одеяние на свое толстое обнаженное тело, стояла Лиза. Старше, чем он помнил. Ну, конечно, она была. Но и тяжелее. Как будто жизнь не была к ней особенно добра. Возможно, если бы Ник не умер, все было бы по-другому. Но черт с ним, сказал он себе. Он был тем, кто провел последние пять лет за решеткой. И думала ли она прийти и навестить его? Сделать больше, чем написать пару букв с орфографическими ошибками? У нее не было.

— Дэйв, Боже мой, — сказала она, явно взволнованная. 'Мой мой. Вы вышли.

— Привет, Лиза.

Невероятно большая собака подошла к двери, подталкивая ее сзади мордой размером с обувную коробку и тихо рыча. Он был похож на добермана, перекусившего шоколадными стероидами.

Она загнала собаку обратно в дом и сказала: «Это всего лишь мой младший брат».

Дэйв не был уверен, разговаривала ли она с собакой или с кем-то еще в доме. Он мельком увидел грязный интерьер позади нее, и его зоркие глаза уловили старинный телевизор, грязный изъеденный молью диван, стол с полупустой бутылкой из-под бурбона и, рядом с бутылкой, выглядевшие как недавно прибывшие и нелепые , две новые 100-долларовые купюры.

Он сказал: «Я не был уверен, что найду тебя дома».

Она пожала плечами в ответ, все еще пытаясь найти улыбку. Когда он пришел, он выглядел неудобным. — Ну вот и я. Оглянувшись через плечо, она добавила: «Вы должны были позвонить».

— Я был в общем районе, — солгал он. 'Проходя через. Так что я решил остановиться, поздороваться, посмотреть, как ты.

— Только сейчас это немного неудобно.

Дэйву показалось, что он догадался, что он потревожил.

'Новый парень?'

Лиза тонко улыбнулась и кивнула с чуть большей уверенностью.

'Ага.'

'Это хорошо.'

— Мы были… — застенчивый взгляд заполнил пробелы. — Мне было бы неловко вас впускать. Мое белье валяется на полу.

Дэйв усмехнулся и сказал: «Та же старая Лиза».

Теперь она смотрела мимо него, на окрестности. «Эй, поменьше старой Лизы, а? Я всего на пять лет старше тебя.

Это было правильно. Он вспомнил сейчас. Она была как раз его возраста, когда он вошел в Усадьбу. Дэйв собирался это понять, но потом промолчал. Он был здесь не для того, чтобы упрекать ее, а для того, чтобы помочь.

Он сказал: «Я принес тебе подарок». Он передал сумку. Внутри были две посылки, каждая из которых содержала 50 000 из 250 штук плюс проценты, которые дал ему Джимми Фигаро. — Вообще-то, для мамы тоже есть.

— Спасибо, Дэйв, — сказала она и нерешительно провела рукой по его волосам.

Когда она прикоснулась к нему, его ноздри уловили сладкий приторный запах, который почему-то заставил его подумать о детях. Это было у нее на руках. Своего рода блеск.

«Только пообещай мне, что откроешь его, только когда останешься один», — сказал он.

«Конечно, хорошо». Она нахмурилась и рассмеялась одновременно. «Что делать? Ограбить банк или что-то в этом роде?

'Еще нет.'

— Послушай, почему бы тебе не вернуться примерно через час, и мы поговорим. Я не очень хороший повар, но эй. Какого черта? Ты никогда не жаловался, когда был ребенком, а старшая сестра готовила тебе ужин.

Теперь он вспомнил запах. Это было детское масло. Масло Джонсонс Бэби. Только у Лизы никогда не было своего ребенка. Оно было мертворожденным. А что касается двух троек и анонимного бойфренда в спальне, неприятная мысль начала пробираться по тротуару воображения Дэйва.

— Что скажешь, братишка? Будь как в старые времена.

Теперь была очередь Дэйва уклоняться.

— Я бы хотел, Лиза, правда хотел бы. Но у меня довольно плотный график».

Ему не нужно было ничего говорить. Он сказал себе, что это не его право. Какое бы семейное обязательство он ни имел, он выполнил, не так ли? Пятьдесят тысяч долларов за человека — это большая расплата за не очень хорошее воспитание. Теперь он просто хотел свалить отсюда. Выдавив улыбку, равную защемленному нерву Лизы, Дэйв попятился к своей машине.

Он сказал: «В другой раз, а?»

— Конечно, дорогая, но сначала позвони, ладно? она сказала ему. Как будто он был каким-то Джоном.

'Я сделаю это.' Он прыгнул в открытую машину и завел двигатель.

— Хорошая машина, — сказала она. — Вы уверены, что не ограбили банк?

— Еще нет, — повторил он и сухо махнул рукой, стараясь не вдавить педаль газа в пол и не выглядеть так, словно ему вдруг захотелось уехать от нее подальше. И в то же время стыдно. Стыдно за то, что он чувствовал себя. Просто еще один Джон в жизни его сестры, дал ей денег, а потом снова ушел. Его собственная сестра. Его собственная сестра.

Кейт Фьюри проводила Кент Боуэн экскурсию по лодке. «Каррера» была пришвартована рядом с десятками других яхт на прибрежном водном пути Форт-Лодердейла и в двух шагах от RJ's Landing, одного из лучших ресторанов в доках. Боуэн уже предлагал пообедать там, но Кейт сказала ему, что им нужно еще многое сделать, чтобы он быстро освоил лексикон яхт и их оборудования. Она уже придумала, как обойти его незнание лодок, но ей хотелось немного наказать его за то, что он не испугался всеми своими лучшими рассказами о шквалах и морской болезни. Мимо проскользнуло водное такси с парой, наряженной для свадьбы. Они помахали, и из залитого солнцем салона на корме, где стояли он и Кейт, Боуэн помахал в ответ.

— Вы не слушали ни слова из того, что я сказал.

— Конечно, — сказал Боуэн.

Не убежденная, Кейт указала на шлюпбалки над их головами. Она сказала: «Хорошо, что это?»

— Ты имеешь в виду те штуки, которые поддерживают лодку?

Кейт издала нечеловеческий звук, который звучал как кнопка неправильного ответа в телевизионном игровом шоу.

«Неверно. Это не лодка. Это тендер. Как в "Ночь нежна". Но не придумывай. И тендер прилагается? Что?'

— Наверное, журавль.

Кейт снова подняла шум. Она сказала: «Дэвитс. Это шлюпбалки, черт возьми. Смотрите, сэр. Кент. Это не сработает, пока вы немного не познакомитесь с правильными названиями вещей. Вам, слава богу, не придется пытаться плыть на этой лодке. Но, скорее всего, вам придется поговорить о ней с людьми с других лодок. Ты знаешь? Типа, ты гордишься ею? И, кстати, те туфли, которые на тебе? Им придется уйти.

Боуэн взглянул на свои кроссовки Air Nike.

'Что с ними не так?'

Кейт решительно покачала головой и сказала: «Это не настоящие туфли-лодочки, вот что с ними не так». Настоящего лодочника в таких вещах не увидишь мертвым. Но мы можем это исправить. Мы можем остановиться где-нибудь вдоль Лас-Оласа по пути в порт. Где-то на бульваре обязательно должен быть мужской магазин или магазин свечей. Доки лучше всего. Кожаный верх, плоская резиновая подошва. По крайней мере, ты можешь выглядеть соответствующе, даже если испортишь глоссарий».

Кейт прошла через стеклянную дверь в салон, где большой и чрезвычайно удобный кожаный диван, расставленный по левому борту, стоял напротив огромного телевизора. Меньший диван и узкая встроенная стойка со шкафами из кленового дерева стояли вдоль правого борта салона. Расстановка мебели побудила Кейт задать Боуэну еще один вопрос. Она указала на круглый обеденный стол на шесть персон, который стоял впереди того места, где они сейчас стояли.

«Я указываю на левый или правый борт?»

Боуэн на мгновение задумался. Нетерпеливо Кейт начала щелкать пальцами.

Он сказал: «Порт».

«Да ладно, это должно произойти быстрее. Как разница между вашим правым и вашим левым.

Он последовал за ней по салону, бросая с сожалением взгляд в сторону 27-дюймового телевизора. Ему хотелось достать из холодильника ледяную «Корону» и пойти посмотреть матч плей-офф по телевизору в своей каюте. Проведя пальцами по матовому дереву, он сказал с легким намеком на сарказм: — Так как эта часть лодки называется в вашем военно-морском глоссарии Макхейла?

'Столовая.'

— Задай глупый вопрос.

Они поднялись по нескольким ступеням, покрытым толстым ковром.

— Эй, шикарная кухня, — заметил Боуэн. 'Посмотри на это.'

Кейт снова издала звук неправильного ответа.

— Это камбуз, — сказала она.

Боуэн вздохнул: — Как рабы, верно? Господи, я никогда не вспомню всего этого дерьма.

— Ну, наверное, это не будет иметь большого значения. Я уже придумал, как объяснить твое невежество.

— Да? Боуэн сдержал свое мгновенное раздражение.

Она продолжила: «Для целей страхового покрытия SYT я была обязана описать вас как владельца лодки, а меня как капитана. Многие владельцы решили путешествовать на своих лодках из-за забастовки авиадиспетчеров. Похоже, это затянется на какое-то время. Так что при данных обстоятельствах не будет казаться таким уж необычным то, что вы отправитесь в путешествие.

«Не понимаю, как это помогает, — сказал Боуэн. «Почему владелец должен знать меньше, чем экипаж?»

Кейт улыбнулась. «Для многих владельцев яхт роскошная яхта — это просто плавучая берлога. Еще одна дорогая игрушка. Поверьте мне, эти парни нередко разбираются в собственных лодках. Она наслаждалась этим. — Так что, возможно, ваше полное и тотальное невежество не будет замечено.

'ХОРОШО.' Боуэн огляделся с хозяйским видом. «Знаешь, мне всегда хотелось иметь одну из этих вещей».

«Я также взял на себя смелость пригласить Сэма Брокмана присоединиться к нашей команде и пополнить ряды».

— Сэм Брокман? Боуэн не мог не выглядеть разочарованным. — От береговой охраны США?

Кейт заметила выражение его лица и улыбнулась. Береговая охрана. Это был смех. Больше похоже на телохранителя, на тот случай, если Боуэн задумал попробовать что-нибудь, когда они будут в море.

'Мы подумаем. Было бы странно, если бы в экипаже была только я, — сказала Кейт. — И в конце концов, это лодка его ведомства, по крайней мере, пока ее не выставят на аукцион. Мы собираемся забрать его на станции Лейк-Мейбл по пути к грузовому терминалу SYT.

Боуэн старался быть уверенным в скором прибытии Сэма Брокмана на борт. — Уверен, это хорошая идея. Особенно со всеми его, гм, морскими познаниями.

Но Кейт еще не закончила. — Это, конечно, означает, что, когда мы в компании, нам не следует слишком фамильярничать друг с другом. Я буду звать вас сэр, как обычно. Все сочтут вас очередным майамским плутократом, у которого денег больше, чем здравого смысла. Сэр.'

— У меня нет проблем с этим, Кейт. Боуэн уже думал о том, как использовать свой новый статус богатого владельца лодки. 'Знаешь что? Я собираюсь найти ванную.

— Голова, сэр.

На мгновение Боуэн не мог поверить своей удаче.

'Извините?'

«На борту корабля, сэр, мы называем туалет головным убором».

'Ой. Голова. Что бы ни. Во всяком случае, туда я и направляюсь. Он посмеялся. Теперь он придумал способ. «Тогда я найду себе холодного пива и, как любой убедительный плутократ, у которого больше денег, чем здравого смысла, я собираюсь на некоторое время поднять ноги и посмотреть большую игру по телевизору».

«Нам действительно пора заканчивать экскурсию по лодке, сэр, — посоветовала Кейт. — Тебе еще многое предстоит узнать. Двигатели. Система связи. Корабельные компьютеры.

Боуэн покачал головой. 'Катя? Единственное, что я хочу сейчас увидеть, это то, как вожди разберут «Дельфинов». Заметив выражение лица Кейт, он добавил: «Помните, я из Канзаса?» Он пошел обратно вниз по ступенькам. — Дайте мне знать, когда мы будем в пути, капитан. Я буду в своей каюте.

Кейт смотрела, как он уходит, беззвучно бормоча Боуэну в спину «мудак». Секунду или две спустя она с удовлетворением услышала, как он падает с круглой лестницы, соединяющей жилую палубу миделя с парадным салоном и столовой.

— Придурок, — сказала она и поднялась по левому трапу в холл рулевой рубки, где начала разбираться с компьютерной системой динамической отчетности «Карреры». Она была почти разочарована, узнав, как легко будет управлять лодкой. Carrera с исчерпывающим диагностическим тестированием в режиме онлайн и поиском и устранением неисправностей был настолько хорошо оснащен, что даже Боуэн мог бы управлять им. И ей хотелось, чтобы та часть ее миссии, в которой ей действительно приходилось плыть на лодке, длилась дольше, чем те несколько минут, которые потребуются для спуска в порт Эверглейдс.

Кейт завела двигатели и вышла на палубу, чтобы поднять кранцы. Она могла бы попросить Боуэна о помощи, если бы не неизбежная шутка, которую это вызвало бы:

Теперь, Кейт, тебе не нужно беспокоиться о том, чтобы оттолкнуть меня...

Губы Кейт скривились от отвращения. — Больше нет, — сказала она и начала тянуть веревку, которую ей хотелось бы завязать вокруг дурацкой шеи Боуэна.

Глава ТРИНАДЦАТАЯ

Джек Джеллико, капитан Великого Герцога, стоял на крыле мостика и с растущим отвращением осматривал сцену внизу. Мало того, что он был вынужден перевозить эти дорогие игрушки через Атлантику — если бы они изначально купили настоящие яхты с парусами, они могли бы переплыть без посторонней помощи. Было достаточно того, что ему приходилось контактировать с их слишком высокооплачиваемыми и недостаточно квалифицированными капитанами — большинство из них не знали и пуканья. Было достаточно плохо узнать, что некоторые из неприлично богатых ублюдков, владевших плавучей посудой Tupperware, которую сейчас перевозили на его корабль, будут сопровождать его в этом путешествии. Но услышать от собственного судового агента, что их владельцам, капитанам и командам будет разрешен свободный доступ к их судам во время рейса, высокий англичанин не мог вынести.

— Позвольте мне сказать прямо, мистер Седено, — резко сказал он, обращаясь к невысокому мужчине в очках, стоявшему рядом с ним. «Вы ожидаете, что я переплыву Атлантический океан, один из самых опасных океанов в мире, чтобы безопасно доставить водонепроницаемые караваны и дома на колесах на 50 миллионов долларов, не говоря уже об их владельцах из Forbes Five Hundry, и в то же время разрешить этим же самым плосконогих кретинов карабкаться по моему кораблю в любую погоду, чтобы никто из них не упал за борт и не утонул?

— Пошли, Джек, — устало сказал Седено. — Это все чушь. Мы оба знаем, что это не будет особенно опасно. Путешествие через Канарские острова — это не тот маршрут, на котором вы встретите любую погоду, как вы говорите.

Джеллико уставился на правый борт, как будто выискивая в причале лучший аргумент. — А как же страховщики корабля? Что они говорят об этом?

«Мы несем ответственность только за каждое судно. Не для статистов, которые поднимаются на их борт. Они сами организовали личную страховку.

Джеллико на мгновение задумался, его длинная костлявая челюсть дрожала, пока он ломал голову над еще одним возражением.

— Батарейки, — торжествующе сказал он. «Корабельные батареи».

'Что насчет них?'

— Только вот что: если они поднимутся на борт своих яхт, откуда они возьмут силу? А? На его худощавом бородатом лице появилась легкая ухмылка удовлетворения. — Скажи мне это, если можешь? Без работающих двигателей их аккумуляторы быстро разрядятся. И я хотел бы увидеть мультимиллионера, который может обойтись без своего обеда с лобстерами в микроволновке и телевизора, чтобы смотреть, пока он запихивает их себе на шею».

Седено пожал плечами.

«Многие из них оснащены солнечными панелями, в то время как другим достаточно запустить двигатель на нейтрали, чтобы зарядить аккумуляторы. Это может быть организовано поочередно, чтобы свести к минимуму риск возникновения пожара. Нет, это не проблема.

Джеллико заметно дернулась. «Следующее, что вы попросите меня организовать игру в кавычки на палубе. Я капитан грузового корабля, а не круизный капитан. Что мне с ними делать? Мне достаточно, чтобы управлять этим кораблем без

усилие быть хорошим.

— Джек, Джек, конечно, это не так уж и сложно, — возразил Седено.

Один из двух других офицеров, находившихся на мостике, громко расхохотался, а Джеллико сердито огляделась. Как и он сам, они были одеты в тропическую форму британского торгового флота — белые туфли, белые носки, белые шорты, белые рубашки с эполетами и белые кепки.

— Тебя что-то забавляет, Два-О? — спросил он своего второго офицера.

'Нет, сэр.'

— Тогда продолжай свою работу. Я, конечно, ожидаю визуальных пеленгов до того, как мы покинем порт. Не радарная дальность и пеленг. На этом корабле не будет такой расхлябанности, слышишь?

'Да сэр.'

— А Три-О? Я хочу, чтобы вы произвели полный обыск безбилетных пассажиров перед отплытием. На каждом из тех подносов для пикника, которые называются яхтами.

— Их семнадцать, сэр, — запротестовал третий помощник корабля.

— Я уверен, что мне не нужно напоминать вам, Три, что обыск безбилетных пассажиров — это обычная морская практика при выходе из порта. Мне потребуется подпись на этот счет от каждого супернумо-капитана яхты.

— Кто-то ищет меня?

Голос принадлежал высокой светловолосой женщине-амазонке, одетой в розовую рубашку и шорты от Ральфа Лорена. Джеллико яростно развернулась. Как кошек и алкоголь, женщин никогда не пускали на мост Джеллико.

Она сказала: «Я Рэйчел Дана, капитан «Нефрита».

— Вы в самом деле?

Джеллико поймал взгляд Седено и растянул его лицо в улыбке.

Рейчел указала на самую большую яхту, ближайшую к мостику.

Джеллико проследила за ее мускулистым загорелым предплечьем и длинным розовым ногтем.

— Очень красивый, — признал он.

— Разве она не справедлива? Она была построена в 1992 году по классификации ABS Al и AMS».

Джеллико старался выглядеть впечатленным, хотя и не имел ни малейшего представления о том, что все это значило.

Она сказала: «Обычно мы работаем с экипажем из десяти человек, но для целей этого рейса нас осталось всего три».

'Действительно? И как, э-э, как мужчины находят женщину капитаном корабля?

— Вы это заметили, да? Рейчел покачала головой. — На «Джейде» нет мужской команды. Только мы, девочки. Мы полностью женский экипаж. Можно назвать это тщеславием владельца. Как в «Ангелах Чарли».

— Я никогда не слышал о таком, кроме страниц Гомера, — резко сказал Джеллико. 'Ну ну.'

— В любом случае, я подумал, что мне лучше подойти и представиться. И я не мог не услышать, что вы только что сказали. Есть проблема?'

'Джек?' — сказал Седено. 'Есть проблема?'

Джеллико ничего не ответил.

— Если вы по-прежнему возражаете против всех этих сверхштатных сотрудников, я всегда могу сам подписать накладные, — добавил Седено.

— Я говорил, что у меня с ними проблемы? Я просто делал то, что сделал бы в данных обстоятельствах любой ответственный капитан. Я озвучивал все возможные опасения по поводу безопасности».

— Штатные сотрудники, а? — сказала Рэйчел. — Так вы называете нас пассажирами, верно?

Джеллико одновременно привлекала и раздражала женщина в розовом. Женщины на борту торгового корабля всегда отвлекали внимание. Особенно, когда они были такими красивыми женщинами, как эта. Он увидел, что его офицеры уже заметили очертания сосков Рэйчел Даны на ее хлопчатобумажной рубашке-поло. Не говоря уже о больших и торчащих грудях.

— Верно, — сказал Седено. — Видите ли, мы не можем называть вас пассажирами, потому что это означало бы, что мы должны соответствовать другому набору правил судоходства. Нам придется делать такие вещи, как иметь на борту врача, вместо того, чтобы довольствоваться корабельным плотником». Он рассмеялся над своей маленькой шуткой. — Поэтому мы называем вас статистами. Или супернумос, для краткости. Его улыбка стала шире, когда он плавно добавил комплимент. «Похоже, мы правильно поняли супер часть, если вам есть что сказать, капитан Дана».

— Вы присоединитесь к нам в путешествии? — холодно спросила она.

'Боюсь, что нет. Бизнес здесь, в Форт-Лодердейле, мешает мне. Седено протянула волосатую руку и сказала: — Фелипе Седено, мэм, к вашим услугам. Я экспедитор. А это капитан корабля, капитан Джеллико.

'Рад встрече с вами. У вас такой очаровательный корабль, капитан.

'Это?' Джеллико подошел к окну мостика, таща за собой Рэйчел Дану, и мрачно посмотрел вниз на скульптурную, почти чувственно плавную форму «Нефрита». — Это не более чем прославленный автомобильный паром. Ничем не отличается от всех других грузовых судов ро-ро, которые приходят и уходят в этот порт.

— Ро-ро?

«Срок торгового мореплавания. Груз, который можно катить и скатывать. Я полагаю, что у нас скорее флоу-фло, если вы меня понимаете. В любом случае, красота не наша сильная сторона. Мы оставляем такие вещи нашим клиентам».

Приняв злобный взгляд Джеллико за восхищение ее кораблем, Рэйчел Дана спросила его, не хочет ли он осмотреть «Нефрит». — Спасибо, но как-нибудь в другой раз, — сказал он. — У меня дела на палубе. Джеллико повернулся ко второму офицеру. — Где вождь?

Второй офицер указал наружу.

«Наблюдаю за погрузкой груза», — сказал он на вопросе, где-еще-он-мог бы-быть? тон.

Джеллико надел кепку.

— У вас есть мост, мистер Нивен. Я буду на палубе.

'Да сэр.'

«Боюсь, вы найдете нас гораздо менее формальными на «Нефрите», — сказала она.

— О, мы не такие уж формальные, знаете ли. Джеллико осторожно взглянул в сторону своих двух офицеров, как будто бросая вызов их противоречию.

— Что ж, мне лучше поторопиться, — объявила капитан Дана и последовала за Джеллико с мостика на узкую дорожку, ведущую вдоль двадцатифутовой стены дока по правому борту Великого Герцога.

Под пристальным взглядом невысокого лысеющего офицера, одетого в то же тропическое снаряжение, что и Джеллико, группа стивидоров и членов экипажа яхт влекла 80-футового роскошного спортивного рыболова к корме «Нефрита» с помощью двух пар заголовков, которые были прикреплены к луку спортивного рыболова.

«Посмотрите на эту чертову носовую кафедру», — проревел вождь с сильным акцентом кокни. — Ты получишь это через ее задницу. Ты слышишь? Он отвел глаза, когда кафедра остановилась в паре дюймов от кормы «Джейд». — Сонный ублюдок, — пробормотал он, а затем устало вздохнул, увидев, как Джеллико приближается к нему, а за ним следует капитан Дана.

позади.

Начальник сказал: «Все в порядке. Все под контролем. Никакого ущерба.

— Я очень рада это слышать, — сказала Дана. — Мне бы очень не хотелось, чтобы это путешествие началось с судебного иска против вашей компании за небрежное обращение с грузом.

Джеллико огляделся и покачал головой. Она уже подтверждала его худшие опасения по поводу перехода.

Шеф криво рассмеялся и ткнул грязным большим пальцем в сторону одного из портовых грузчиков. — Могло бы помочь, если бы некоторые из этих полусонных педерастов могли говорить по-английски. Этот чертов город становится все больше похожим на Гавану каждый раз, когда мы причаливаем.

— Не говорите нам, — сказала Рэйчел, забираясь на крышу «Джейд», где располагалась площадка для загара, достаточно большая для полудюжины загорающих. — Скажи этому ублюдку Кастро.

Когда она ушла, вождь нахмурился и сказал: «Что с ней?»

Джеллико громко вздохнула. — Просто продолжай, Берт, — сказал он. — Я буду в своей каюте.

«Для некоторых это нормально», — проворчал шеф, затем хмуро посмотрел на стивидора, стоявшего на палубе спортивного рыболова, с оранжевым кранцем размером с кресло, бесполезно лежащим у его ног.

— Привет! — крикнул Берт. — Ты собираешься сесть на это чёртово крыло или перекинуть его за борт, как положено?

Мужчина посмотрел на Берта и сказал по-испански: — No comprendo. Mas despacio, por favor.,

'Ты что?'

Дейв Делано с обнаженным торсом быстро вышел из рулевой рубки, соскользнул с крыши на палубу и, пока стивидор все еще обсуждал назначение кранца и значение слов начальника, поднял его с палубы и опустил. над правым бортом.

Берт помахал рукой и сказал: «Еще немного». Хорошо, этого достаточно. Завяжи.

Дэйв вытер лоб и сказал: «Большое спасибо».

— Не беспокойтесь, — сказал Берт. 'Кровавый ад.'

'Как дела?'

— Твой чертов желудок, вот что случилось.

Дэйв взглянул на свой желудок и сказал: «А как насчет этого?»

— Вы только посмотрите, — усмехнулся Берт. — Это как чертова стиральная доска. Посмотри на мой. Он дернул подбородком вниз, увидев большой живот, выпирающий из-за пояса его белых шорт. «Это все равно что обмотать вас дополнительной конечностью на случай чрезвычайной ситуации». Он рассмеялся и сильно хлопнул себя по животу ладонью. «На это ушло много пива. Вот, я полагаю, у вас есть один из этих абдоминаторов, не так ли? Какая это страна для людей, беспокоящихся о своих животах. Что в них входит и как они выглядят. Каждый раз, когда я включаю телевизор, какой-нибудь ублюдок пытается продать тебе плоский живот. Ну, я не думаю, что когда-нибудь снова возьму один из них. Уж точно не как у тебя, приятель, абдоминатор или нет.

Дэйв ухмыльнулся. — У меня нет абдоминатора, — сказал он.

— Ну, как ты это делаешь? Я имею в виду, получить старый желудок с шестью упаковками?

«Вы должны быть в состоянии изолировать мышцы, когда тренируете их», — сказал Дэйв. Он мог бы добавить, что лучший способ сделать это — одновременно изолировать мужчину. Например, посадить его в тюрьму на пять лет. Хоумстед был полон парней с торсами, которые выглядели так, будто их нарисовали на уроке анатомии.

Оба мужчины огляделись, когда одна из розовых дам с «Нефрита» поднялась на палубу и направилась к носу корабля. Щедрая бедра, она выглядела еще более амазонкой, чем ее капитан. Берт по-волчьи усмехнулся и сказал:

женщины что ли? Это их днища, о которых они беспокоятся. Не то чтобы с ее задницей что-то не так. Но, насколько мне известно, пластырь для ягодиц уже существует. Чтобы у женщин были маленькие задницы».

Когда амазонка наконец исчезла, Дэйв покачал головой и сказал: «Ну и зачем кому-то заниматься подобными вещами?»

Берт рассмеялся. «Да, — сказал он, — кому это нужно, а?»

Дэйв и Ал наблюдали, как из-под «Хуаристы» вынырнул водолаз, убедившись, что она надежно закреплена на специальной опоре, приваренной к полу плавучего дока. Плотно привязанный к стене дока и тщательно огражденный от лодок по правому и кормовому борту, он плотно прилегал, и лодка выглядела такой неподвижной, как если бы она была установлена на трейлере и припаркована на твердой палубе.

— Естественно, ты взял с собой акваланг, — скептически заметил Ал.

— Естественно.

Ал нахмурился, удивленный очевидной эффективностью Дэйва. Он сказал: «Только не ждите, что я упаду. Принимаю ванну — это единственный раз, когда я захожу в воду.

Дэйв громко вдохнул воздух. Он сказал: «Не так, как вы могли бы заметить».

'Мудрый парень. Я полагаю, вы заметили, как мы здесь заперты. Я думал, ты сказал, что мы постараемся оказаться в хвосте лодки, чтобы удрать без происшествий?

— Иди туда, куда скажут тебе этот человек и его блокнот. Компьютер вычисляет все позиции в соответствии с длиной и шириной вашего корпуса. Это выглядело бы довольно странно, если бы мы столкнулись с компьютером. Вам не кажется?

Ал ничего не сказал.

Дэйв холодно сказал: — Я уже говорил тебе. Когда мы будем готовы к бою, мы просто украдем лодку, ближайшую к корме корабля. Это то, что мы называем задней частью лодки. Знаешь, если ты собираешься изображать из себя капитана лодки, было бы неплохо, если бы ты разобрался, как мы говорим об этом дерьме.

«Единственное, что может с этим справиться, — это твоя гребаная голова, умник».

— Расслабься, Ал? Единственное, что здесь не под контролем, это твой темперамент. Поверь мне на слово. Мы крутые.

— Очень на это надеюсь. Тони не любит слышать о неожиданностях. Я должен сообщать ему обо всем, что происходит из ряда вон выходящего».

Дэйв покачал головой. — Забудь об этом, Ал. Отныне радиомолчание. Как будто мы на подводной лодке с Кларком Гейблом, и какие-то японцы пытаются настроить гидролокатор, чтобы сбросить нам на задницу глубинную бомбу. Вы передаете Тони новости о нашем продвижении, и я гарантирую, что во флоте этого человека есть еще шестнадцать лодок, которые поднимут их по своим радиостанциям. То же самое касается вашего сотового телефона. Дэйв бросил ему четвертак. — Ты хочешь что-то сказать Тони? Тогда я предлагаю вам сойти на берег, пока мы не отплыли, и воспользоваться телефоном-автоматом. Потому что на этом корабле работает бесшумно. Понимать?'

Ал уставился на него.

Дэйв сказал: «Слушай, я все понял. Все углы в нашей власти. Единственное, что здесь может пойти не так, это то, что вы все испортите с этой рутиной «Тони не ценит». Что здесь должно произойти, так это то, что мы с тобой должны ладить и доверять друг другу, чтобы, когда придет время набирать очки, мы работали как одна команда». Дэйв пожал плечами. — А если случится неожиданное, мы будем импровизировать. Гибкость является ключом к нашему успеху здесь. Постоянный может перейти в случайное в любое время. С нашей стороны, ты и я, Ал, мы защищены. Помимо этого, у нас есть море, у нас есть погода и у нас есть другие люди, и все это в сумме дает довольно много случайностей. Мы должны ценить это и быть к этому готовыми. ХОРОШО?'

'ХОРОШО.'

— Почему бы нам с тобой не заняться чем-нибудь конструктивным? Может быть, немного прогуляться и ознакомиться с планировкой этой океанской пристани?

'Хорошая идея.'

«И постарайтесь выглядеть немного более удобным для пользователя и меньше походить на аргумент в пользу генной инженерии. Ты понял нашу историю?

'Я так думаю. Вы какой-то финансовый сорвиголова, верно?

'Верно.'

— И большой любитель автогонок. Итак, мы едем в Монте-Карло, на Гран-при, который они там получили. После чего мы отправляемся на мыс Антиб, на юг Франции, где вы сняли дом на лето. К вам приедут несколько деловых партнеров из Лондона. Может, поучаствуешь еще в паре гонок, пока будешь в Европе, в зависимости от того, как пойдут дела».

«Хорошо, что за финансовая горячка?» — спросил Дэйв.

«Товары. Но я должен быть немного расплывчатым в этом вопросе, верно?

'Верно. Если кто-то спросит, просто скажи, что это какой-то металл, может быть, медь, и остановись на этом. Они и не ожидают, что ты будешь знать больше.

Дэйв направился к трапу, а затем повернул назад. Он сказал: «Еще одно. Береговая охрана и таможенники поднимут нас на борт, когда мы будем готовы к отплытию. Так что, насколько я знаю, где ты спрятал Аламо?

«У них достаточно, чтобы беспокоиться о том, что прибывает в Майами, не заботясь о том, что выходит».

'Истинный. Но я все равно хотел бы знать.

— Он в ящике для рыбы. Под хреновым льдом. И ты можешь взять это у меня. Импровизация здесь ни при чем. Gunwise, мы защищены от любых случайностей. Устойчивый. Случайный. Что бы мир ни бросил нам.

Дэйв никогда не говорил Тони или Элу названия лодок, на которых должны были быть деньги. Понятно, что это была лучшая гарантия доверия Дэйва между собой и Тони. И даже сейчас, когда Дэйв и Ал шли вдоль правого борта корабля к дымовым трубам на корме, Ал видел, как он не подает виду, какая из лодок, теперь загруженных и привязанных к высоким стенкам необычайного корпуса Великого Герцога, была перевозка наличных в Россию и покупка целого банка.

— Ты их видишь? — спросил Ал. «Лодки? Наши лодки?

'Все три. Как я и сказал.

'Ага? Какие? Где они?'

— Когда мы будем в море, я скажу тебе. Но не раньше.

Ал горько рассмеялся. «Ложитесь и доверяйте друг другу», — сказал он. Как ебать.

— Вы бы не хотели, чтобы я заставил этих парней чувствовать себя неловко, не так ли? Указывая на них как на какую-то туристическую достопримечательность? «Эй, смотри, вот лодки, которые мы собираемся ободрать». Дэйв цокнул и покачал головой. — Бьюсь об заклад, они и так достаточно нервничают. К тому же, это толстяки, Ал. У них, наверное, такой же ящик для рыбы, как и у нас. Пусть расслабятся, думают, что они в летнем круизе. Лучше для нас, лучше для них.

Они повернулись, когда рядом с «Герцогом» проплыла белая лодка с красной гоночной полосой. Он летел со звездами и полосами, в отличие от британского красного флага корабля.

'Таможня?'

— Угу, — сказал Дэйв. 'Береговая охрана. Мы, должно быть, готовимся покинуть порт. Дэйв взглянул на часы. Было пять часов пополудни, и большая часть дня ушла на то, чтобы поднять на борт странный груз герцога. Через пару секунд они услышали объявление по корабельному танному безошибочным голосом старшего помощника.

«Экипажу закрыть все люки и убрать все снаряжение».

Ал причмокнул губами.

«Я возвращаюсь к лодке, чтобы сделать себе бутерброд. Хочу один?'

'Нет, спасибо. Я буду через несколько минут. Я иду на корму. Чтобы взглянуть на нашу лодку для побега. Посмотри, что мы вытянули в лотерее.

Но у Дэйва была другая миссия. По необходимости он солгал Алу, чтобы успокоить его. Ал уже был достаточно занозой в заднице, не беспокоя его больше. Но теперь он хотел удостовериться, что последняя информация, которую он получил от Эйнштейна Гергиева, была верна и что лодки действительно находились на борту «Герцога». Он уже знал, что никого из них не было с правого борта. Поэтому он подождал, пока Ал скроется из виду, прежде чем отправиться к левому борту корабля, все время перебирая в уме названия трех лодок, которые он искал, как мантру. Его сердце екнуло, когда он увидел первую лодку; затем второй; а потом третий. Как ему и сказали. Он с трудом мог в это поверить, но три лодки с деньгами выстроились вдоль борта герцогского порта. И, как и герцог, все они носили красный флаг, что означало, что они были зарегистрированы в Британском Содружестве — где-то вроде Бермудских островов, Антигуа, Гибралтара или Британских Виргинских островов. Была 100-футовая приподнятая рулевая рубка и кабина моторной яхты под названием «Бигль»; 70-футовый Burger Cruiser под названием Claudia Cardinale; и 112-футовый трехэтажный кастомный Hatteras под названием Baby Doc.

Все было именно так, как ему сказали.

Дэйв все еще не мог перебраться через последнюю лодку. Еще в Майами, когда ему дали три имени, он думал, что Бэби Док вряд ли можно носить на лодке, которую вы, вероятно, плыли где-то рядом с Гаити. После многих лет диктатуры семьи Дювалье — Папы Дока, а затем его сына Бэби — местные жители, вероятно, сожгли бы его на набережной.

Никто из членов экипажа трех лодок не выглядел особенно русским. Не то чтобы Дэйв этого ожидал. Они действительно выглядели очень крутыми, в этом не было никаких сомнений. Один парень, загорающий на крыше «Бигля», был сложен как борец, а у чернокожего парня, связывавшего веревку на борту «Клаудии Кардинале», руки были размером с ноги Дэйва. Дейв больше чем когда-либо понимал, что успех его плана зависит от элемента неожиданности и ни от чего больше. Он надеялся, что на полпути через Атлантику оппозиция будет менее настороженной, чем сейчас. Даже в присутствии таможни и береговой охраны он был почти уверен, что у одного из парней на «Бэби-Доке» под рубашкой был пистолет. Дэйву не очень нравилась идея перестрелки с этими персонажами. Оружие никогда не было его предметом. Он предпочитал стрелять ртом.

— Идите на станции, — приказал голос в динамике.

Дэйв подумал, что это, вероятно, хорошая идея, прежде чем кто-либо из них заметил, что он наблюдает.

Вернувшись в «Хуаристу», Дэйв почти мог видеть Ала через дымчатое стекло камбузного окна. Он вышел на флайбридж и оказался почти лицом к лицу с девушкой на мостике корабля слева от него. На вид ей было около тридцати, у нее каштановые волосы до плеч, как в рекламе дорогого шампуня, и глаза, из-за которых небо казалось таким же серым, как авианосец, пришвартованный у главного поворотного бассейна порта. Растянувшись на большом белом кожаном диване позади мостика, она была из тех женщин, которых Дэйв много раз встречал лежащими на койке в своей камере в Хомстеде, но видел только в глянцевых журналах.

— Привет, — приветливо сказал он, ожидая, что она будет слишком высокомерна, чтобы ответить.

'Привет.'

Больше она ничего не сказала, но ее глаза не отрывались от него, как будто они не возражали против того, что увидели.

Дэйв быстро оглядел ее лодку, а затем одобрительно кивнул. Вероятно, она была замужем за каким-нибудь генеральным директором компании, по возрасту годящимся ей в отцы.

Он сказал: «Красивая лодка. И быстро, я бы сказал.

«Она едет ровно, как железнодорожный вагон», — сказала Кейт.

— Каррера, да? — сказал он, прочитав имя на краю моста. — Готов поспорить, что у вас есть подходящая машина.

Кейт улыбнулась.

«Мне никогда особо не нравился Порше, — сказала она. «Я думаю, что они слишком клинические. Если бы это зависело от меня, я бы взял что-нибудь британское. Как Ягуар XJS. Я предпочитаю что-то более роскошное за свои деньги».

— Я никогда не мог сказать.

— Вы, кажется, чувствуете себя там вполне комфортно, — сказала Кейт. — И держу пари, что твоя лодка быстрее моей. Похоже, у него достаточно запаса хода и для дальних рыболовных экспедиций. Почему бы тебе не подняться на борт, выпить пива и рассказать мне о ней?

Она знала машины. Она знала лодки. И она была дружелюбна. Дэйв уже был впечатлен. «Конечно, я не могу придумать причину, чтобы этого не делать», — сказал он.

Поднявшись на «Карреру», он мельком увидел двух мужчин, сидевших в салоне и смотрящих телевизор, а затем поднялся на мостик. Женщина встала с кожаного дивана и приятно улыбнулась.

Она сказала: «Кейт Парментер», используя свою фамилию по мужу, как она надеялась, в последний раз.

Дэйв пожал ей руку, отметив, что на другой не было кольца. Это было хорошо. Те женщины, которые выходят замуж за пожилых и богатых парней, обычно стараются получить от этого хороший рок. Так что, возможно, она все-таки не была замужем. Он сказал: «Давид Дуланотов».

«Как в «Секретных материалах»?

— Нет, это Дэвид Духовны.

— Что ж, в любом случае приятно познакомиться, Дэвид. Кейт задавалась вопросом, был ли он членом экипажа. В основном парни, владевшие такими лодками, как «Хуариста», были розовыми, толстыми и лысеющими, как и ее будущий бывший муж Говард. Самой спортивной вещью в Говарде были его подводные часы Rolex. Но этот парень, Дэвид, с его твердым телом и легкой улыбкой, выглядел слишком хорошо, чтобы проводить много времени за столом, который заработал достаточно денег, чтобы купить спортивного рыболова за два, а то и за три миллиона долларов.

— И познакомиться с тобой, Кейт.

— Ваша лодка?

'Ага.'

Она сказала: «Хуариста». Необычное имя. Что это значит?'

«Хуаристы были мексиканскими революционерами, — объяснил Дэйв. «Они пытались освободить свою страну от поддерживаемого французами императора Максимилиана».

Кейт выглядела застенчивой. «Я даже не знал, что французы были замешаны в Мексике».

«Мексика, Алжир, Вьетнам. Всякое паршивое дело.

Она пошла за парой холодных «Корон» из холодильника на флайбридже. — Должен сказать, вы не похожи на человека, интересующегося революцией.

'Мне?' Дэйв пожал плечами. — Ну, во мне много русской крови. Но на самом деле меня больше интересуют фильмы, чем коммуняки. Большая часть того, что я знаю о Juaristas, взята из фильма под названием Vera Cruz. Гэри Купер и Берт Ланкастер. 1954 год.

— Это немного раньше моего времени.

'Мой тоже. Но это все равно хороший фильм». Дэйв взял бутылку, которую она предложила, и отхлебнул немного холодного пива. — Это твоя команда смотрит телевизор?

— Я капитан, а не владелец. Он один из парней, которые смотрят футбольный матч по телевизору. Вы не фанат спорта?

«Конечно, но я могу посмотреть игру в любое время. Не каждый день отправляешься в плавание через Атлантический океан. Мгновение Дэйв смотрел в сторону левого борта, а затем добавил: «Я чувствую, что вот-вот превращусь в нечто богатое и странное».

Кейт улыбнулась. — Это поэзия?

Дэйв, который считал, что разбогатеть, по крайней мере, весьма вероятно, привел полную цитату и сказал: «Это Шекспир. Буря.'

Кейт подняла бутылку: «За то, чтобы нас не нашли».

— Это вообще возможно?

'Не совсем. Не в это время года. Но когда плывешь в тропиках, никогда не угадаешь.

Они замолчали на минуту или две, как будто сразу почувствовали себя комфортно друг с другом, достаточно просто сидеть и смотреть, как команда Великого Герцога готовится покинуть причал. Время от времени Кейт бросала взгляд на корму корабля, где сейчас была загружена и привязана лодка Рокки Энвигадо, «Британия». Она чувствовала себя немного спокойнее. «Британия» была самой последней лодкой, подошедшей к «Дюку», и в течение часа или около того казалось, что она и двое ее коллег могут обнаружить, что отправляются в плавание, не привлекая внимания.

Буксир загудел влево, канаты были сброшены с пристани, прозвучал клаксон, и Кейт с Дейвом почувствовали низкий рокот по правому борту, когда носовое и кормовое подруливающие устройства начали переворачиваться. Остались только две веревки, соединяющие их с сушей, и, увидев, что они ослабли, люди на пристани подняли проушину каждой веревки и бросили ее в переливающуюся радугой воду.

— Все пропало и все чисто, — крикнул кто-то.

Проверив местонахождение лодки Рокки, Кейт краем глаза наблюдала за Дэвидом, когда он наблюдал, как подруливающие устройства мягко отталкивают корабль. Максимальное количество баллов за цитирование Шекспира. И он был прав, в подобном путешествии было что-то богатое и странное. Максимум баллов тоже за то, что не интересуешься футболом. Какое значение имела игра, когда можно было подумать о том, чтобы покинуть Америку на корабле? Она начала верить, что таких мужчин, как Давид Дуланотов, просто не существует. Романтичные мужчины, которые были довольны молчанием, вместо того, чтобы пытаться заговорить вам в штаны. Глядя в его большие карие глаза, устремленные в далекий горизонт, она размышляла, какие еще сюрпризы может преподнести ей путешествие и сколько из них может включать в себя этого красавца.

Глава ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Некоторые члены экипажа и владельцы яхт остались ужинать на своих судах. Но в основном они шли в жилой блок в носовой части, желая увидеть больше корабля и встретиться с капитаном, его офицерами и их командой. Офицеры и матросы на «Дьюке» питались отдельно и в разных столовых. В британском торговом флоте всегда так делали. Теперь Джеллико распорядился, чтобы владельцам и их капитанам было разрешено обедать в офицерском салоне. Членам экипажа, однако, придется есть вместе с экипажем «Герцога» в кают-компании. Так случилось, что Дейв оказался за обеденным столом с Джеллико, теми из его офицеров, которые не были на вахте, и парой десятков разных владельцев и капитанов, включая Эла Карнаро, Кейт Парментер и капитана «Нефрита», красавца Рэйчел. Дана.

Рейчел сказала: «Капитан Джеллико, мне интересно, для чего нужны эти две медные пушки на вашем поле зрения?»

— Что, черт возьми, за fo'c'sle? — проворчал Кент Боуэн.

— Это палуба над баком в носовой части корабля, — объяснил Джеллико и отметил Боуэна полным идиотом во всех вопросах, касающихся моря и мореплавания. Повернувшись к Рэйчел, он мрачно улыбнулся.

«На самом деле, — сказал он, — с этими пушками связана небольшая история. Видите ли, на обратном пути с Балеарских островов… — Он кивнул на Боуэна. «Это небольшая группа островов, включая Майорку, это, конечно же, наша цель. Ну, нам пришлось остановиться на ремонт, довольно близко к Лансароте... Еще один кивок в сторону Боуэна. «Конечно же, на Канарских островах. Так или иначе, большую часть дня мы простояли на якоре у каких-то скал, пока главный инженер разбирал двигатели, а ребятам стало порядком скучно. Теперь на вершине этих скал стояли две церемониальные пушки. И я подумал, что это был бы неплохой способ уберечь их от шалостей, если бы мы забрались на вершину утеса, как в фильме, который я когда-то видел, и вместо того, чтобы взорвать эти пушки, украли их. .' Джеллико посмеивался, переживая этот подвиг. — Именно это мы и сделали. Это заняло большую часть дня, так как, как вы можете себе представить, они были довольно тяжелыми. Во всяком случае, они в полном рабочем состоянии. Мы запускаем их раз в год в ознаменование победы адмирала лорда Нельсона над французами в Трафальгарской битве… — Он снова кивнул на Боуэна. «Знаменитое морское сражение во время наполеоновских войн — 21 октября 1805 года, если вам интересно. Собственно говоря, воевал не так далеко к северу от Канарских островов. Видите ли, пушки изначально были британскими. С корабля эскадры Нельсона, потерпевшего крушение на Мадейре. Какое-то время пушки оставались там, пока губернатор не проиграл их в карточной игре с губернатором Лансароте. Во всяком случае, что-то в этом роде. Итак, вы видите, что мы просто возвращали военно-морскую собственность. Англия ожидает, а Шеф?

Берт Росс по-зимнему улыбнулся и налил себе еще отвратительного белого вина, которое подавали на борту «Герцога».

— Какой героический, — сказала Рэйчел. — Возможно, вам самому стоит сняться в фильме, капитан.

Кейт задумалась, какой фильм могла иметь в виду Рэйчел Дана. Она сказала: «Капитан Джеллико, если вы так удерживаете своих людей от шалостей, мне бы очень хотелось посмотреть, что может произойти, когда вы планировали причинить неприятности».

— Пойдем, пойдем, капитан Парментер. Это было просто приподнятое настроение, вот и все». Джеллико посмотрела на Дэйва и сказала. — Вы согласны, сэр?

«Звучит круто». Дэйв ухмыльнулся ему в ответ, задаваясь вопросом, как отреагирует Джеллико, когда он и Ал разыграют свою собственную лихую выходку. Плохо, подумал он. Джеллико был из тех парней, которые назвали бы то, что планировал Дэйв, «пиратством». Ну, это было нормально с его стороны. Ему всегда нравились Эррол Флинн и Тайрон Пауэр. Когда он где-нибудь отсиживался, богатея на несколько миллионов долларов, он мог бы даже отрастить себе небольшие усы. Может быть, даже снова носить серьгу. Когда вы стоили несколько миллионов долларов, вы могли носить более или менее то, что хотели, и никто никогда не жаловался.

'Взрыв?' — сказал Джеллико. — Да, наверное.

Кейт улыбнулась Дэйву. «Слишком много пива — это так же дико, как и на Каррере».

Дэйв улыбнулся в ответ. «То же самое здесь», — сказал он, хотя и думал, что то, что случилось с Лу Мальтой и его мальчиком Пепе, можно считать довольно диким.

Эл, благоразумно хранивший молчание во время ужина, наклонился к плечу Дэйва и пробормотал: — Это она? Та малышка, с которой ты разговаривал раньше?

'Да, это.'

'Милый. Очень мило. Вопрос в том, есть ли у нее красивый друг?

Дэйв посмотрел на Ала и покачал головой. — Нет, Ал, вопрос в том, не так ли?

После ужина Дэйв спросил старшего офицера Берта Росса, кто из его офицеров был радистом.

— Радист? — удивился Росс.

— Да, только у меня кулачный микрофон отключает меня. Хотя это было правдой, Дэйв прекрасно знал, как это исправить. Его настоящей целью было выяснить, где корабельное радио. Первая часть его плана, когда он, в конце концов, сработает, заключалась в обездвиживании УКВ герцога.

— У нас есть электрик, — сказал Росс. «Радисты вышли в расклешенных брюках. В наши дни мы все спутники и микрочипы. Факс, телекс, цифровой избирательный вызов, что угодно. Большинство парней на этом корабле считают, что азбука Морзе — это столица России. Он рассмеялся и взглянул на часы. — Так уж вышло, Джок — наш электрик — теперь он будет в строю. Получаю результаты футбола из Англии. Давай, я сам тебя туда отвезу.

'Спасибо. Это было бы здорово.

'Без проблем. Что вы хотите сделать в любом случае? Поболтаешь со своим личным тренером или что-то в этом роде? Росс первым вышел из салона офицеров. «После этого ужина вам, вероятно, понадобится пару часов в спортзале».

«Это было довольно тяжело», — признал Дэйв, думая о том, насколько еда напомнила ему о еде в Хоумстеде.

«То, что мы не едим, мы используем в качестве балласта».

Они подошли к каюте рядом с мостиком, где худощавый, истощенный человек с такими рыжими волосами, каких Дейв никогда не видел, кроме собак, сидел перед установленными на тиковом дереве приемопередатчиками и громкоговорителями. В его руке была цифровая телефонная трубка, а на столе рядом с ним лежал лист бумаги, исписанный названиями команд и счетами.

— Это Джок.

Рыжий мужчина поднял глаза и кивнул.

— Он шотландец, так что не ждите, что поймете ни слова из того, что он говорит.

Джок положил трубку на подставку и откинулся на спинку пластикового офисного стула.

— Как поживает «Арсенал», Джок?

«Проиграл, три-ноль».

«Ублюдки». Росс вздохнул и с отвращением отвернулся. — Джок, это мистер Дуланотов. Один из наших супернумо. У него проблемы с УКВ.

Дейв ответил на несколько элементарных вопросов о системе УКВ на борту «Хуаристы», в то же время обдумывая, как лучше всего отключить корабельную радиостанцию. Моряк в нем отшатывался от мысли просто пустить пулю в радио и оставить сотню людей в океане без средств связи. Но он не видел очевидной альтернативы. По крайней мере, так казалось до тех пор, пока, пятясь от Росса, он не зацепился и не порвал карман своих брюк о тяжелую стальную дверь.

— Извини, — сказал Росс.

Но Дэйва больше интересовало открытие, что в двери был ключ, чем какие-либо извинения. Все, что ему нужно было сделать, это украсть ключ, а затем спрятать его где-нибудь.

Джок наклонился вперед в своем кресле, нахмурившись в замешательстве, когда из громкоговорителя донесся звук, похожий на передачу факсимильного аппарата. Он сказал: «Странно. Вот оно снова.

'Что такое?' — спросил Росс.

'Тот звук. Один из супернумо должен передавать сигнал с помощью цифрового скремблера.

'Так?'

— Итак, это немного необычно, вот и все.

— Какой канал? — спросил Дэйв с любопытством.

Джок нажал кнопку шумоподавления на приемопередатчике, чтобы попытаться отфильтровать фоновый атмосферный шум. Он покачал головой и сказал: «Кажется, между частотами».

Росс пожал плечами и сказал: «Кто бы это ни был, вероятно, пытается вести частный деловой разговор, вот и все». В наши дни вокруг много любопытных ублюдков. Никогда не знаешь, кто слушает твою трубку. Я читал об этом в газете. Растет промышленный шпионаж.

— Верно, — сказал Джок с густым, как овсянка, акцентом. «Но цифровые технологии сложны». Он осуждающе посмотрел на Дэйва. — Даже для какого-нибудь сверхбогатого сверхнумо. Обычно только военные и разведывательное сообщество могут играть в такие игрушки».

— Вы уверены, что это исходит от герцога? — спросил Дэйв.

«Положительно. Посмотрите на этот уровень сигнала. Мы прямо над этим. И более того, УКВ имеет очень малую дальность действия. Максимум пятьдесят миль. Если кто-то и вещает, то кому-то другому, очень близкому».

— Вы можете это исправить? — спросил Дэйв.

— Только не с этим комплектом. Джок взял недокуренную сигарету и затянулся. — Есть еще одна возможность, если сигнал на самом деле исходит не с корабля. Он затянулся, потушил сигарету в блюдце и начал скручивать новую.

Росс сказал: «Ну, не заставляй нас менять для этого нижнее белье».

Джок лизнул папиросную бумагу и сказал: — Это возможно. Заметьте, возможно, что мы над подводной лодкой. Он сунул сигарету в рот и зажег спичку. — Эти ублюдки играют во всякие глупые игры. Если это саб, он, вероятно, использует нас как объект упражнения. Прямо сейчас он может делать вид, что стреляет в нас торпедой.

Дэйв сказал: «Это утешительная мысль, пока мы готовимся ко сну».

Росс сказал: «Да. И подумать только, чтобы помочь всем нам крепко спать в наших кроватях, они делают эти чертовы глупости.

На борту «Карреры» Кейт закончила разговор с первым офицером «Галвестона», ударной подводной лодки класса 688, которая, как ей только что сообщили, находилась на глубине 200 футов под двумя корпусами «Дюка». Она чувствовала себя намного лучше, зная, что у них есть компания, хотя она продлится только до Саргассова моря. После этого им предстояло пройти несколько сотен миль по бассейну Зеленого Мыса, прежде чем они встретили свою французскую атомную подлодку сопровождения у другой подводной достопримечательности, Большой метеоритной горы.

Она и Сэм Брокман сидели за опущенными шторами и закрытыми дверями салона на крыше рулевой рубки. Брокман одним глазом следил за электронной картой скорее по привычке, чем по необходимости. Высокий мужчина — слишком высокий, чтобы чувствовать себя комфортно на яхте: ростом шесть футов и пять дюймов, его стальные седые волосы беспрестанно скользили по обтянутым замшей потолкам «Карреры», — у Брокмана был вид человека, который все это уже видел. Он нравился Кейт, находя уверенность в его уравновешенном поведении, восхищаясь его вниманием к долгу, но больше всего наслаждаясь тем, что он разделял ее собственное низкое мнение о Кенте Боуэне.

Кейт спросила: «Где его превосходительство?»

'Спящий. В его каюте. Они с пивом хорошо познакомились во время игры по телевизору. А потом было вино, которое он пил за ужином. Думаю, сегодня он выпил столько же, сколько надышался. Похоже, он намерен сыграть роль ленивого толстого кота до усов, Кейт. Не столько под прикрытием, сколько под влиянием. Меня поражает, что ему удалось так крепко держать язык за зубами. До сих пор.'

«Мне не следовало этого предлагать, — сказала Кейт. — Ты прав, Сэм. Он ведет себя так, как будто он Дональд Трамп. Эта история с собственником действительно вскружила ему голову.

— Дело не только в его голове. Вы видели, как он приближался к капитану «Нефрита»?

Сэм ухмыльнулся. 'Интересно, почему?'

— О, да ладно, Сэм. Не ты тоже. Это сиськи в ее рубашке поло. Не золотые яблоки.

«Не могу сказать, как я заметил ее сиськи. Но я люблю задницу этой женщины.

'Сэм.'

«Морской воздух делает с людьми странные вещи, — объяснил он. «До того, как это путешествие завершится, будет всякое дерьмо. Вы просто посмотрите, не ошибаюсь ли я.

'Я надеюсь, что это так. Я мог бы использовать некоторые действия. Бюро Майами в последнее время стало немного скучно. Бо Вен заботится об этом. Самый скучный AS AC, на который я когда-либо работал.

— Ни о чем не беспокойтесь. Вы поступили правильно. Поверьте мне, он в совершенстве играет тупого владельца. Я должен знать, я много работал. Во время каникул в колледже я управлял яхтами. У одного мудака, на которого я работал, наследника состояния гигиенических салфеток, была классическая трехмачтовая шхуна. Двести футов длиной, построенный в 1927 году, настоящая красавица. Его частный самолет доставил его на встречу с яхтой на Огненной Земле в Аргентине. Это было после того, как мы связались с ним по радио, чтобы сказать, что погода была очень тихой. Мы подобрали его, и он провел на борту сорок восемь часов, объезжая мыс Горн, только для того, чтобы похвастаться перед своими приятелями по яхт-клубу на Манхэттене, что он действительно это сделал. Через два дня мы высадили его у берегов Чили, и он улетел домой. Засранец. Как только он вернулся на Уолл-стрит, он выставил яхту на продажу». Сэм с отвращением покачал головой. — Да, я думаю, они с Кентом Боуэном отлично бы поладили.

— Как мило с твоей стороны, Сэм.

Он вытянул свои длинные руки и зевнул. — Однако в одном Боуэн прав. В ту раннюю ночь. Я в растерянности. Не возражаете, если я лягу?

— Иди вперед. Я собираюсь немного посидеть и насладиться ночным воздухом. Не каждый день отправляешься в плавание через Атлантический океан.

Сэм вежливо улыбнулся и поднялся на ноги. У него не было большой любви к океану. Форт-Лодердейл был одной из самых загруженных станций службы. В прошлом году они провели более тысячи посадок, и Сэм никогда не работал меньше семидесяти часов в неделю. Девиз береговой охраны был Semper Paratus — «Всегда готов» — и, черт возьми, они это имели в виду. Сэм никогда не был женат. Он так и не нашел времени, не говоря уже о подходящей девушке. Из тех девушек, которые смирятся с соперницей, как с морем. Кейт, он любил. Но он уже знал ее такой, какой она была. Кто-то вроде себя. Кто-то был готов поставить свою работу выше любых отношений. И в этом не было будущего ни для одного из них. Поэтому он пожелал спокойной ночи и спустился в свою каюту.

Кейт подошла к задней части мостика и посмотрела на море. Корабль развивал хорошую скорость, почти семнадцать узлов, хотя она вряд ли бы заметила это, если бы не тихий шум и глухая вибрация двигателей. Само море выглядело таким спокойным, как будто они плыли по одному из прибрежных водных путей Лодердейла. Луна была полной, размером с футбольный мяч, и дул лишь легкий теплый ветерок, пока они плыли сквозь ночь. Кейт закурила «дорал» и босиком побрела по палубе. В лунном свете можно было подумать, что все лодки на корабле сделаны из кокаина, настолько они были белыми. По крайней мере, поэт мог бы оценить недоработанную теорию Кента Боуэна. И легко было представить всех их пассажиров сверхъестественными путешественниками из какого-нибудь греческого мифа или, может быть, летучими голландцами, отправившимися в вечное плавание по морям.

Кто-то откашлялся, и, повернувшись к правому борту «Карреры», она оказалась лицом к лицу с залитым лунным светом капитаном «Хуаристы». Он сказал: «Прекрасный вечер».

— Не так ли? Кейт потушила сигарету. Она никогда не чувствовала, что лучше всего выглядит, когда курит.

— Вы могли бы снова пригласить меня на борт, если хотите.

— Хочешь пива?

Казалось, он воспринял это как согласие, потому что в следующий момент он атлетически прыгал со своего моста на ее.

— О, — сказала она, немного нервничая из-за него. 'Вот, пожалуйста. Ну ну.'

— Что ж, чудесная ночь для лунного танца.

К удивлению Кейт, Дэйв обнял ее за талию, взял ее слегка неохотно правую руку в свою левую и начал танцевать с ней, все время тихо напевая свою любимую песню Ван Моррисона, улыбаясь, когда их взгляды встречались, и без тени сочувствия. застенчивость, как будто он каждую ночь пел такую серенаду девушке.

В конце песни, когда она подумала, что он обязательно поцелует ее, он отпустил ее руку и отступил назад.

Кейт выдохнула и сказала: «Это было мило». Она была немного потрясена, когда услышала, как добавила: «Я могла бы слушать это всю ночь». Она отвернулась, чтобы он не мог видеть ее гримасу смущения. — Я принесу тебе матового пива.

— Нет, — сказал он. «Действительно, я в порядке. Мне не нужно пиво. Он улыбнулся. 'Я думал. Как насчет того, чтобы пойти со мной в кино сегодня вечером? Третий играет в Хуаристе. Это маленький кинотеатр где-то у Багамских островов.

— Я это знаю, — сказала она. — Это прямо у Карреры.

«После этого мы могли бы заглянуть в коктейль-бар, который я знаю поблизости. Тамошний бармен готовит действительно превосходные «Маргариты».

Кейт нахмурилась, задаваясь вопросом, почему ей вдруг вспомнился отель Pier Top отеля Hyatt в Форт-Лодердейле.

Дэйв продолжил: «Тогда, если у тебя еще есть силы, мы могли бы пойти потанцевать».

«Я не очень хорошо танцую, — призналась Кейт. Разве Говард всегда так говорил? «Я видел книгу случайных чисел с большим ритмом, чем у тебя, Кейт», — сказал он ей.

— Конечно, — сказал он. — Ты знаешь все движения.

— Я думаю, это вы описываете вас.

— О, ты имеешь в виду ходы, как в шахматах.

Она кивнула.

— Как в гамбите?

— Мистер Гэри Каспаров, — сказала она.

— Может быть, — допустил он. «Только гамбит предполагает какую-то жертву».

— Так что тебе терять?

Дэйв сказал: «У меня была наивная идея просто выражать свои чувства по мере их возникновения. Это подойдет?

'Конечно. Но, может быть, нам лучше пропустить фильм. Мы можем побеспокоить других посетителей.

— Хорошо, а как насчет Маргариты?

— Если ты думаешь, что это поможет с твоей наивной идеей. Только один, хотя, и помните об этом. Один: Я еду домой. И второе: мне нравится слизывать соль с собственных губ».

Дэйв помог ей перейти к своей лодке, и пока Кейт осматривала салон, он спустился вниз, чтобы убедиться, что Ал крепко спит. Первая порядочная девушка, которую он встретил за пять лет, последнее, что ему было нужно, это совать свой нос в Эл. За полированной кедровой дверью телевизор все еще работал, но Ал громко храпел. Дэйв вернулся в салон, чтобы приготовить напитки.

— Эл спит, — сказал Дэйв. — Он не будет нам мешать.

— Расскажите мне об Эле.

Дэйв сказал: «Думаю, можно сказать, что Ал — парень из соседнего дома. Это если вам случится жить рядом с зоопарком или свинофермой. Но его полезно иметь рядом, понимаете?

Кейт рассмеялась. Она смотрела на аквариум из ложного стекла работы Лалика, окружавший диван, и думала, что интерьер лодки гораздо менее явно мужественный, чем она себе представляла. На диване, кроме стекла, лежали подушки. Она никогда не видела человека, у которого были бы подушки на борту спортивного рыболовного судна.

— Хороший интерьер, — вежливо произнесла она.

— Все в порядке, — согласился он. «Немного суетлив. Я не уверен, что стекло работает. Так что я подумываю о переоборудовании зимой». Он вручил Кате ее Маргариту. — Возможно, что-то более практичное.

Она сделала глоток. «Мммм. В самый раз.'

«Вот такие они мне нравятся».

«Перфекционист».

— Это, безусловно, объясняет, почему ты мне нравишься.

— Лесть — мой любимый комплимент.

— Я думал, ты уже привык к этому.

'Не совсем. Мой бывший муж был немного скуп на хорошее мнение. Однако он компенсировал это своими плохими.

«Бывшая часть звучит хорошо».

— Он ушел из моей жизни, — солгала она. «Скуп на комплименты, но всегда снимает шляпу перед красивой женщиной. Единственная проблема заключалась в том, что дело никогда не останавливалось только на его шляпе.

— Филандер, да?

— Как будто его звали Фил, и э… он приехал из э… Филадельфии.

Дэйв ухмыльнулся. «Кто пишет ваш диалог?» он сказал. — Мне нравится, как ты говоришь.

«Маленький парень с потрепанным Ремингтоном наверху в моей голове немного похож на Уильяма Холдена».

«Уильям Холден. Он был большим.

— Он все еще большой, — заявила Кэт с притворной серьезностью. — Это его артерии сузились. Ей было приятно, что ему понравилось, как она говорила. Говард никогда не заботился об остроумии Кейт. Она всегда была слишком быстрой для него, и он ненавидел это. Иногда она была слишком быстрой даже для самой себя, говорила такие забавные вещи, о которых потом сожалела. Если бы ее рот был пистолетом, она была бы Сандэнсом Кидом. Но, по ее собственному мнению, дело было не в том, что Говарду недоставало остроумия или ума, а в том, что он относился к себе слишком серьезно.

«Хорошо, что у нас с тобой одинаковое чувство юмора, — сказала она ему однажды. «Единственная проблема в том, что у меня есть 95 процентов».

В чувстве юмора Дэвида определенно не было ничего плохого. Кейт тоже очень понравилась его манера говорить. Она сказала: «Ты не так уж и плох. В конце концов, у вас есть Ван Моррисон на вашем деле. Мне всегда нравился Ван-Человек. Откуда ты, Ван?

Дэйв улыбнулся и на мгновение отвел взгляд. — Это не имеет значения, — сказал он. «Больше всего важно, куда вы идете и как вы туда доберетесь».

'Ага. Значит, ты из Майами, — сказала Кейт.

Дэйв рассмеялся.

«Люди всегда стесняются того, что они из Майами, — объяснила она.

— Ты прав, — сказал он. «Это все равно, что сказать, что ты родился в K-Mart».

— Ты почти потерял свой акцент, — заметила она.

С тех пор, как он начал учить русский язык, Дейв пытался улучшить и свой английский. Употреблять союзы и предлоги. Кроме тех случаев, когда он говорил с Ал. Едва ли это имело значение, как он разговаривал с Алом. Дэйв сказал: «Я не потерял его. Я вытер ее с ботинка.

— Самоулучшился, да?

'Разве не все? А вы? Откуда ты? Или ты тоже скромничаешь?

Кейт сказала: «Мы с Коем никогда так хорошо не ладили. Он и его сестра кроткие? Они мне никогда не нравились.

— Значит, вы не верите, что кроткие наследуют землю?

— Если они это сделают, то только потому, что у них был хороший адвокат. Вообще-то я с Космического Побережья. Звучит лучше, чем сказать, что я из Титусвилля, не так ли? Если Майами — это Кей-Март, то я не знаю, что тогда делает Т'вилль. Она задумалась на мгновение, а затем сказала: «Возможно, местный церковный комиссионный магазин. Нет, единственной хорошей вещью в Т'вилле был вид на здание сборки ракет в двадцати милях отсюда. Я как бы вырос на космической программе. В детстве я хотел быть космонавтом. Стать первой американкой на Луне. Она пожала плечами, широко улыбаясь. «А теперь я управляю роскошными яхтами». Она допила свой напиток и облизнула губы. «Логичный карьерный шаг».

Дэйв сказал: «Хочешь еще? Я сделал целый кувшин на случай, если ты передумаешь брать только один.

«Мужчину, знающего женскую психологию». Она протянула ему свой стакан. — Добавим это к вашему списку достижений?

Дэйв взял стаканы, посолил края и снова наполнил их до краев.

— Кто считает? он сказал.

Она подождала, пока Дэйв снова сядет, посмотрела ему прямо в его большие карие глаза и ответила с откровенностью, которую она нашла почти воодушевляющей. 'Я.' Затем она подняла свой стакан, прежде чем он успел подойти слишком близко, желая контролировать это как можно дольше. — Вот так я и стал капитаном яхты. Как вы стали собственником? Я имею в виду, что это довольно дорогая лодка.

— Думаю, я знаю, что мне нравится, — сказал Дэйв с уклончивой скромностью, как он надеялся. — А потом, если смогу, пойду и возьму.

— Ты гонишься за всем, что тебе нравится?

'Нет. Не все. Но именно так я выбираю женщину.

— Вы говорите, что это похоже на выбор галстука.

«Выбор галстука — серьезное дело, — сказал Дэйв. «Он может висеть у вас на шее до двенадцати часов в день».

«Двенадцать часов в день? Похоже, у тебя что-то под высоким давлением. Чем именно вы зарабатываете на жизнь?

'Точно?' Дэйв ухмыльнулся. «Немного того, немного того».

«Похоже, это действительно хорошая работа. Кто из них платит больше?

— Обычно это.

'Это то, о чем я думал.'

— Я работаю в Юго-восточном финансовом центре на бульваре Бискейн.

'Конечно. Самое высокое здание во Флориде.

«Это должно быть, для всех историй, которые я должен рассказать своим клиентам».

— Так ты опытный лжец, ты мне это говоришь?

«Не практикуется. Идеальный.'

Кейт улыбнулась. — Должно быть, у тебя все в порядке.

Дэйв выглядел уклончивым.

Кейт сказала: «Я имею в виду, мы уже установили, что это не совсем шлюп Джона».

Б. Такая лодка должна стоить большую часть трех миллионов. Это много небылиц. Даже для кого-то из финансового центра. Он поставил свой стакан и сказал: «Что бы вы сделали, если бы у вас было три миллиона

долларов?

«Это неприличное предложение?»

— Я сказал, три миллиона.

— Ну, естественно, будут какие-то перемены.

Дэйв скользнул вдоль дивана и обнял ее за плечи. Он сказал: «Где мы находимся на королевском гамбите?»

А потом он поцеловал ее.

«Можно многое сказать о человеке по тому, как он тебя поцеловал», — подумала Кейт. Иногда можно было сказать, что он ел на обед. Но в основном вы могли сразу сказать, хотите ли вы лечь с ним в постель. Кейт поняла, как только он прижался к ее губам, она хотела, чтобы он прижался и к другим частям ее тела. Когда в конце концов он отстранился, чтобы посмотреть на ее реакцию, она сказала: «Я думаю, что это, вероятно, было принято. Только Белая Королева здесь плохо расположена. Ей следует двигаться, если она хочет избежать встречи с партнером.

Кейт поставила свою Маргариту на кофейный столик, провела рукой по его затылку и притянула его губы к своим, как будто она уже подсела на его наркотический эффект. Мечтательно она закрыла глаза и отдалась острому опьянению его губ, все еще покрытых кристаллической солью из его стакана. Последним, кто целовал ее, был Ник Хеммингс, британский офицер связи. Хороший парень, но не особо целуется. А до этого Говард, конечно же, целовался как моллюск. Но это... это был настоящий ажиотаж по Списку II: высокий потенциал злоупотребления. Такой поцелуй стоимостью в 200 долларов за унцию, когда казалось, что она всасывает его пылесосом через расширяющиеся ноздри и через несколько секунд обнаруживает покалывание в пальцах ног.

— Мммм, — восхитительно сказала она и провела своими пылающими губами по его теплой щеке и горячему уху. «Вы могли бы избавиться от этого чувства с помощью кредитной карты».

«Вы когда-нибудь чувствовали себя по-настоящему проснувшимися, и все, что вы хотели сделать, это лечь прямо в постель?»

«Я никогда не делала ничего честного», — сказала Кейт, наслаждаясь новой ролью, которую создала для себя. Барбара Стэнвик. Лорен Бэколл. Бетт Дэвис. Она мягко оттолкнула Дэйва. «Если бы я знал, я бы стал космонавтом. Тем не менее, по мере того, как летают ракеты, это было достаточно быстро. Просто посмотри на меня. Бездыханный. Она села и взяла со стола почти пустой стакан. «Заканчивается топливо и кислород. Думаю, мне лучше вернуться на корабль-базу.

Дэйв подобрал подушку и положил себе на колени. Он сказал: «Наверное, это хорошая идея». Он допил свою «Маргариту», ожидая, пока Кейт продемонстрирует более явные признаки того, что хочет уйти. Как стоя.

Когда она осталась лежать на диване, он закурил одну из ее сигарет и обдумывал подходящие стихи. Был какой-то Эндрю Марвелл, который очень хорошо подходил к ситуации, только он и так слишком полагался на чужие слова. Пришло время быть собой. Или столько о себе, сколько он когда-либо мог открыть ей, учитывая то, что он планировал. Поэтому он просто сказал: «Знаешь, для капитана корабля ты довольно милая девушка».

«Условием работы не является то, что вы должны выглядеть как Чарльз Лотон и ходить по палубе, неся конец веревки».

«Ал делает Чарльза Лоутона похожим на Кэри Гранта».

«Наверное, так же хорошо, как и он», — предположила Кейт. — Подумайте, как вам обоим было бы неловко, если бы сейчас здесь сидел он.

Непристойность этой фотографии заставила Дэйва громко расхохотаться. Он сказал: «Так будет легче пожелать спокойной ночи».

«Знаешь, Дэвид, для миллионера очень легко сдаться».

— А я думал, что демонстрирую замечательную сдержанность.

— Ваша замечательная сдержанность хороша, не поймите меня неправильно. Это очень приятное изменение. Но как бы это сказать? Ладно, что касается дворецких, то слишком много английского и мало Ретта. Совершенно очевидно, что я сомневаюсь, что делать здесь сейчас. Может, мне просто нужно немного умения торговать в финансовом центре».

«Честно говоря, моя дорогая, я не в силах врать тебе ерунду. Все сводится к тому, что мне слишком нравятся ваши акции, чтобы продавать их без покрытия. Я предпочитаю форсировать цену вверх, чем вниз. Когда я покупаюсь на что-то, это происходит не потому, что я гонюсь за быстрой прибылью, а потому, что я верю в компанию. Вы должны продавать только тогда, когда уверены в этом сами. Сделка хороша только в том случае, если так думают обе стороны.

— Мне нравится, когда ты так говоришь, — сказала Кейт. «Это заставляет меня чувствовать себя Белл Атлантик». Она поцеловала его и встала. — Я буду ждать твоего предложения, Ретт. Ты будешь знать, где меня найти. Вы просто смотрите утром на море, а затем оборачиваетесь».

— Хочешь, я провожу тебя до дома?

«Все в порядке, я взял с собой свои морские ноги».

— Так я заметил. Собственно говоря, я замечал их весь вечер. Они хорошо смотрятся на тебе. Например, одного зовут Сид, а другого Чарис. Они составляют довольно хороший дуэт».

— И вопреки тому впечатлению, которое я мог произвести на тебя, Дэйв, их редко видят порознь.

— Я в этом не сомневался, — сказал Дэйв, провожая ее к корме яхты. «Знаешь, Кейт, это был не просто случайный флирт. Я имел в виду многое из того, что сказал. Это не то, что случается со мной очень часто, поверь мне.

— А если бы я сказал вам, что у меня уже было такое же чувство? Она закрыла его рот еще одним поцелуем, а затем добавила: «У нас есть десять дней, чтобы выяснить, означает ли это что-то более важное, чем просто человеческая биология».

Дэйв нахмурился, на мгновение растерявшись. Он сказал: «Десять дней?»

Кейт сказала: «Столько времени у нас есть на этой плавучей банке с сардинами, пока мы не доберемся до Майорки, не так ли?»

«Конечно», — сказал Дейв, чьи мысленные часы были настроены только на пятидневное путешествие.

Кейт сказала: «Ты дашь мне знать, если собираешься уйти пораньше, не так ли, Дэвид? Только мне не хотелось бы проснуться утром и обнаружить, что ты выписался.

Дэйв заставил себя улыбнуться. 'Куда я могу пойти? Есть только луна и звезды.

— Ты знаешь магию ночи, Ван Человек. Ты сам так сказал. Помнить?'

Глава ПЯТНАДЦАТАЯ

«Поздновато, когда ты вчера вечером вернулась на борт, не так ли, Кейт?»

— Кент, — запротестовала она. — Ты говоришь так же, как мой отец. Кроме того, я удивлен, что ты это заметил после вчерашнего количества выпитого.

Они были на камбузе, Боуэн сидел за L-образным обеденным столом, Кейт стояла за инкрустированной стойкой из искусственного гранита, поливая кипятком несколько кристаллов Фолджера. Внизу по левому трапу, неподалеку, они могли слышать, как Сэм Брокман поет в душе.

Боуэн сказал: «Ну, вот в чем дело: что с плей-офф по телевизору и роскошью этой лодки, и отправкой в это путешествие, и тем, что я был в твоей привлекательной компании, Кейт, и потому что на самом деле не было вчера было много дел, кроме отдыха, думаю, я выпил немного больше, чем должен был. Но вы, конечно, не заметили бы, как это повлияло на мою способность выполнять работу.

— Я бы этого не увидела, нет, — призналась она. Добавив себе под нос: «В основном я стараюсь вообще не замечать тебя и твои способности».

'Что это такое?'

Кейт покачала головой. — Так что вас не устраивает в моем хронометраже, сэр?

— Мне просто интересно, что заставило вас так поздно ложиться спать?

Кейт не видела смысла отрицать, где она была. На самом деле произошло очень мало. Если только вы не рассчитывали на небольшую поездку, прежде чем, возможно, влюбитесь по уши. Конечно же, в постельном отделении ничего не произошло. Она пожала плечами и сказала: «Парень на соседнем пароходе пригласил меня выпить, вот и все». Из него получается неплохая Маргарита.

— Мне интересно это услышать. Маргарита мой любимый коктейль. И не тот ли это парень, который вчера днем заходил сюда выпить?

— Тот самый парень.

Боуэн задумался.

— Что-то не так? спросила Кейт.

«Он, безусловно, симпатичный малый, — заметил он.

Боуэн начал ухмыляться Кейт так, что она нашла это оскорбительным. Как будто он был каким-то ревнивым сахарным папочкой или что-то в этом роде.

'Значение?'

Он сказал с явной невинностью: «Имеется в виду, что он красивый парень».

Кейт поставила чашку кофе на стол перед ним, а затем удалилась за прилавок кухни, на случай, если у нее возникнет соблазн опрокинуть горячий кофе ему на колени. Она смотрела, как он делает глоток, и почти желала, чтобы кофе был отравлен, как разум Боуэна. По крайней мере, ей хотелось взять поля его дурацкой шляпы Тилли и с силой стянуть ее вниз, на его глаза и уши, просто чтобы посмотреть, не изменится ли это в его поведении.

Боуэн сказал: «Поскольку мы с ним будем соседями, думаю, вам лучше сказать мне его имя».

Кейт потягивала кофе и смотрела в широкое ветровое стекло, ее мысли блуждали. Хотя время было не совсем десять часов, день был уже жаркий. Тропик Рака находился всего в ста милях к югу. Уверенная в своей фигуре, она хотела надеть бикини ради блага Дэйва; но мысль о том, чтобы носить что-то более откровенное, чем монашеская одежда, рядом с Боуэном, вызывала у нее отвращение. Она надеялась подняться на площадку для загара на крыше рубки и поймать солнечные лучи, слушая жучок, который был подброшен на борт «Британии» во время погрузки одним из грузчиков порта Эверглейд. Проблема была в том, что одного устройства оказалось недостаточно, и Кейт пришлось самой установить еще одно на лодке Рокки. Она все еще не определилась со своим сегодняшним костюмом.

Боуэн продолжал ухмыляться сквозь упрямое молчание Кейт.

— У него ведь есть имя, не так ли? Капитан Хуаристы?

— Его зовут Давид Дуланотов, и он не капитан, а владелец, — быстро сказала Катя. Почти сразу же она пожалела о своем рвении. Рассказать Боуэну что-нибудь было все равно, что сказать ему слишком много, потому что было ясно, что он ревнует.

— Хозяин, а? Как я.' Боуэн позволил ухмылке превратиться в раздражающий смешок. 'Я должен был знать. Как только я его увидел, я почувствовал, что у нас с ним есть что-то общее». Он выпил еще немного кофе. «Первый узнает ровесника. Вы знаете, что это такое. А вы знаете лодки. Так скажи мне, Кейт, сколько, по-твоему, будет стоить такая лодка, как «Хуариста»?

Кейт колебалась, оставить его в бессильном неведении или сказать ему об этом и заставить его чувствовать себя ничтожным. В конце концов, она не смогла удержаться, чтобы не потереть его носом о очевидном богатстве Дейва. Она сказала: «Я не знаю. Может, три миллиона долларов?

«Три миллиона баксов. Господи, он, должно быть, стоит кучу.

— Едва ли это самая большая лодка на корабле, Кент. Лодка Рокки на двадцать или тридцать футов больше лодки Дэвида.

'Дэйвид?' Боуэн улыбнулся. «Знаете, сколько времени мне потребуется, чтобы собрать такие деньги? Может быть, пятьдесят лет.

— Не говори мне, скажи своему конгрессмену.

— А если он столько тратит на чертову лодку, то представляете, в каком доме он живет?

Кейт обнаружила, что может вообразить все, что связано с Дэвидом Дуланотовым, и большинство из них связано с тем, что она голая.

'Что ты? Агент по недвижимости?'

— Я имею в виду, что вы тратите на лодку не больше, чем на дом. Само собой разумеется, что дом этого парня должен быть в три или четыре раза дороже его лодки. Это должно быть место за семь или восемь миллионов долларов, у него есть. Представь это. Иисус.'

Кейт вздохнула и заглянула в свою кофейную чашку.

«Чем он зарабатывает на жизнь? Молодой такой. Ограбить банки? Кокаин контрабандой?

— Я вижу, с твоим воображением все в порядке. Насколько мне известно, он работает в Финансовом центре на бульваре Бискейн. Товары или что-то в этом роде.

— Это все равно, что ограбить банк. Лучше. Таких парней труднее поймать, когда они что-то затевают. Мошенничество, инсайдерские сделки и прочее дерьмо.

'Что ты? Комиссия по ценным бумагам и биржам? Кент, ты даже не представляешь, о чем говоришь. Ты даже не знаешь этого парня.

— Я знаю этот тип, — настаивал Боуэн. — Может быть, лучше, чем ты думаешь. Может быть, лучше тебя.

Раздраженная Кейт выплеснула остатки кофе в раковину.

«Не каждый день мы общаемся с мультимиллионерами, Кейт. Это естественно, что мы должны испытывать любопытство к этим людям. Что мы должны быть ослеплены ими и их богатством.

— Это личное наблюдение? Что это?'

— Я просто хочу, чтобы ты был осторожен, вот и все. У нас тут работа. Не отвлекайтесь ни на что. Никому не забивайте голову. Например, этим парнем.

«Вы знаете, что это такое? Это связано с чем-то другим, — сказала Кейт. — А то, что на личном уровне ты чувствуешь себя некомфортно, когда я разговариваю с другими мужчинами. Я думаю, ты ревнуешь.

«Я, ревнивый? Это вздор.'

— Я так не думаю.

— Я просто не хочу, чтобы ты пострадал. Я не хочу, чтобы ты все испортил для себя или для всей этой операции.

Кейт горько улыбнулась. — И я полагаю, то, как вы вели себя прошлой ночью с капитаном «Нефрита», каким-то образом избегает категории глупости, не так ли?

«Послушай, Кейт, я немного старше.

— Это то, о чем мы можем договориться в любом случае. Лучше не испытывать судьбу и постараться мудрее, ладно?

«Я знаю, где провести черту».

«Разве ты не имеешь в виду прясть линию? Ты подходил к Рэйчел Дане так, как будто ты владел Канзасом.

— Подожди минутку…

— Нет, подождите чертову минуту. Ты пытаешься заставить меня чувствовать себя виноватой. Обидеть меня по этому поводу. Ну, ты можешь спасти свою обувь. Я не чувствую себя виноватым ни перед кем. И не читайте мне лекций о том, как сосредоточиться на работе, сэр. Сосредоточенность на работе стоила мне мужа. Вы когда-нибудь теряли брак из-за вашей работы? В нем есть свои депрессивные моменты. Одна из вещей, которая помогает вам перейти на другую сторону, — это идея о том, что ваша работа что-то значит. Что это важно. Это имеет значение. Так что не читай мне лекций о моей работе. Вы можете доверить эту работу адвокату по разводам моего мужа. Сэр.'

Кейт быстро вышла из кухни. Примерно через минуту Боуэн увидел, как она идет вдоль борта корабля и останавливается, чтобы поговорить с владельцем «Хуаристы». Боуэн допил кофе и поднялся на флайбридж. Он сел в одно из пилотских кресел, включил цифровой шифратор и взял трубку рации.

«Это индейка на сене зовет индейку на соломе. Это индейка на сене, зовущая индейку на соломе. Вы принимаете меня? Над.'

Последовала короткая пауза, наполненная шумом статики, а затем Боуэн услышал голос дежурного радиста авианосца «Галвестон».

«Индейка в сене, это индейка в соломе, принимаю вас. Вы в безопасности? Над.'

«Индейка на сене, все в безопасности. Я хочу, чтобы вы передали сообщение обратно в штаб-квартиру ФБР в Вашингтоне. Пусть отдел документации проверит Дэвида Дуланотова. Это ДУЛАНОТОВ. Также другие перестановки этого имени. Правописание никогда не было моей сильной стороной. Кроме того, я бы хотел, чтобы они проверили лодку под названием "Хуариста". Это ХУАРИСТА. Первоначально зарегистрирована в Сан-Диего, Калифорния. Все и ничего. Ах да, еще кое-что. Вся эта информация должна быть предоставлена вами только по моему конкретному запросу. Мне. ASAC Кент Боуэн. Это должно быть удержано, если специально не попросили. Понял? Над.'

«Индейка в сене, это индейка в соломе. Мы копируем. Над.'

«Это индейка в сене, снова и снова».

Боуэн выключил радио и откинулся на спинку красивого кожаного кресла. Он был весьма впечатлен тем, что Кейт могла разобраться во всех этих компьютерных экранах. Несколько раз он наблюдал, как она запускала различные последовательности действий по поиску и устранению неполадок — во всяком случае, так она их называла, — и до сих пор понятия не имел, что она делала. Может, она и много знала о лодках, но он знал о расследованиях и обо всем, что связано с криминалистикой. Любознательность, узнавание информации о людях, точное знание того, с кем имеешь дело — все это помогало тебе оставаться впереди в игре. Боуэн считал, что большинству богатых людей обычно есть что скрывать. В духе старой поговорки, что за каждым большим состоянием стоит большое преступление. Было бы интересно посмотреть, в чем секрет Дэвида Дуланотова, и какова будет реакция Кейт, когда он, в конце концов, расскажет ей все об этом.

— Лодка на корме корабля, которую мы собираемся украсть и использовать для побега, называется «Британия», — сказал Дэйв Алу.

Они сидели на двуспальной кровати в каюте Эла. Без окон и иллюминаторов это было самое безопасное место на Хуаристе. А поскольку Эл ни разу не удосужился сменить простыни со времен Коста-Рики, это было еще и самым зловонным.

— Она не такая быстрая, как эта лодка, но, глядя на нее, я бы сказал, что она может развивать скорость в двадцать пять узлов, без проблем. У него двойное носовое подруливающее устройство, так что не составит труда маневрировать в открытом море. С мощностью тоже проблем не будет. Я наблюдал за ними. У нее больше солнечных батарей, чем на гребаной космической станции, а капитан, который, кстати, выглядит совсем как Гилберт Роланд, держит двигатели включенными. Единственный нерешенный вопрос, который у меня есть о ней, это сколько топлива у нее на борту.

Ал нахмурился. «Кто, черт возьми, такой Гилберт Роланд?»

«Сыграл много мексиканцев в кино». Дэйв покачал головой, поскольку лицо Ала оставалось пустым. — Это не имеет значения.

— А как насчет денег?

'Что насчет этого?'

«Я имею в виду, ублюдок, что ты не знаешь, сколько топлива есть на этой другой лодке, так что, может быть, ты, блядь, понятия не имеешь, сколько там денег».

— Это полная ерунда, — сказал Дэйв. «Ваш вывод о занозе в заднице не следует из заявленных вами предпосылок. Поверьте мне. Это здесь.'

«Если бы ты был Иисусом Христом и поклялся дырами в руках и раной в боку, что деньги были там, я бы все равно сказал, почему ты так чертовски уверен?»

«Вы, маловеры. Вы забудете о деньгах? Деньги там, где они должны быть. Это больше, чем я могу сказать о вашем отношении. Почему ты не можешь больше походить на одного из тех других учеников, Эл? Не видел и все же поверил. Просто будь хладнокровен насчет гребаных денег. Дэйв покачал головой, устав от сомнений Ала. Сменив тему, он сказал: — Ты нашел, где всех запереть?

Ал угрюмо сказал: — Думаю, да. Я прошел прямо над жилым блоком, и лучшее место, кажется, находится на нижней палубе. Рядом с машинным отделением есть инженерная мастерская и концевая кладовая. Если не считать каких-то инструментов и дерьма, место более-менее пустое. Дверь тоже хороша. Твердая сталь, внешний болт. Если бы мы оставили инструменты, они, вероятно, смогли бы выбить себе путь через несколько часов. К тому времени нас уже давно не будет, верно?

«С ветром».

Ал наклонился и потянул к себе сумку с бейсбольной экипировкой, все еще мокрую и плохо пахнущую после нескольких дней в рыбном ящике. Он сказал: «Я и ты, Скарлетт, пришло время встретиться с нашими соучастниками преступления. Все они ветераны боевых действий. И первым, кто сделал буги, стал девятимиллионный пистолет-пулемет Heckler & Koch, M5. Весит не больше новорожденного ребенка, и такой же чертовски громкий. Стреляет тридцать патронов. Эффективная дальность около 100 метров. Он передал оружие и показал Дэйву, как извлечь магазин.

— Он подвешен на отрезке резиновой трубки в стиле «морских котиков» на случай, если нам придется принять с ним ванну. Оснащен водонепроницаемым лазерным прицелом, 9-вольтовая батарея обеспечивает до тридцати часов непрерывной игры. Нужно быть Стиви Уандером, чтобы не попасть в цель с этой матерью. Гарантированная точность или ваши деньги обратно.

Ал полез в сумку и достал пистолет.

«Следующим для буги-вуги является пистолет Heckler & Koch forty-five ACP Special Operations. Лояльность к бренду для меня очень важна, если ты не заметил. Я всегда ем одни и те же гребаные хлопья на завтрак и всегда использую один и тот же пистолет. Две самые важные вещи в вашем дне — это хорошее начало, то есть хороший завтрак, и хорошее оружие. В мире уже достаточно неопределенности, чтобы не доверять новому дерьму, которым ты раньше не пользовался.

— Довольно хорошее мировоззрение, — сказал Дэйв.

Не обращая на него внимания, Ал сказал: — И с этим пистолетом, поверь мне, весь мир в твоих руках. Это Большой Джон Кэннон среди пистолетов. Съемный шумоглушитель, потому что мы будем работать ночью, и мы не хотим будить людей, пока не будем готовы. Лазерный прицельный модуль, как и раньше. Собственно говоря, такие же, как на истребителях F-14 в "Буря в пустыне". Этой артиллерией можно было поразить Багдад. Делает восемь выстрелов. Гарантированный снос. Но есть сильная отдача. Так что мы наденем эти тяжелоатлетические перчатки. Не потому, что мы хотим выглядеть как парочка садо-мазохистских педиков, а потому, что они позволяют крепко держать тебя в руках».

Последним оружием из сумки был дробовик.

— И последнее, но не менее важное — это ваш помповый дробовик двенадцатого калибра. Mossberg Model 835. Обрезан до восемнадцати дюймов, как у моего члена. Я снял заглушку магазина и заменил передний борт. Выглядит довольно подло, не так ли? Ал усмехнулся. «Ну, это зачистит для тебя весь чертов зал, и не ошибешься. Вам нужно будет уволить эту мать только один раз, и ваши проблемы будут решены. Когда мы снаружи и на лодках, я рекомендую вам придерживаться пистолета-пулемета и пистолета. Имея дело с экипажем корабля, дробовик будет самым эффективным дружеским убеждением. Эл сдвинул затвор и нажал на спусковой крючок пустого патронника. «Недаром это называется бунтовщиком. И с этими тремя видами оружия у нас полно гребаных возможностей.

«Но на случай, если нам придется играть с кем-то, у кого такая же рука, как у нас, мы будем носить кевларовую одежду. Испытанный на Абердинском испытательном полигоне Арсеналом Эджвуда правительства США, этот бронежилет остановит АСР и девятимилл, но, возможно, не двенадцать с близкого расстояния. Это то, что вы хотите надеть, когда пойдете на следующее местное собрание филиала Давидианцев. Правда ранит, но не тогда, когда ты носишь Кевина Костнера».

Рядом со сложенным белым торсом бронежилета Эл положил рацию. Он сказал: «И, конечно же, наши устройства связи, на случай, если любовь попытается разлучить нас». Ал махнул рукой на оружие и оборудование, которые теперь были разложены на кровати, как рождественские подарки. «Рискуя звучать как Gunny Sergeant Highway, познакомьтесь с этим дерьмом. Ознакомьтесь с ним. Может быть, это спасет вам жизнь. Что еще более важно, ты можешь спасти мою. Ах, да. Еще кое-что. То, что я называю псевдонимом

Фактор Смита и Джонса.

Дэйв кивнул и сказал: «В главных ролях Пит Дуэль и Бен Мерфи».

«Они ограбили все поезда и банки, но никого не расстреляли? Бред сивой кобылы. Никто не отказывается от гребаной зарплаты, пока в кого-нибудь не стреляют. Помните это. Кто-то встанет у тебя на пути, и ты должен смазать этого ублюдка, тогда тебе лучше сделать это, черт возьми, или это может быть твоя задница. Ты хочешь быть очень популярным у всех, кроме железных дорог и банков? Тогда вам лучше попробовать стендап-комедию вместо ограбления. Хочешь набрать такой балл, как этот, тогда тебе лучше быть готовым бросить гребаную медь. И многое из этого. Вы понимаете? Это выживает сильнейший. Каписце?

Дэйв ухмыльнулся ему в ответ. Он сказал: «Весь этот тестостерон, Ал. Ты хочешь услышать себя. Как проклятый питбультерьер. Выживает сильнейший? Это была теория Чарльза Дарвина. Это было объяснением естественного отбора, эволюции и тому подобного. Когда он сказал, что выживает сильнейший, он не имел в виду, что выживут те, кто был готов стать самыми крутыми ублюдками. Самый приспособленный не значит плохой, Эл. Это ничего не значит, кроме того, что говорит: скорее всего, выживет. Дело в том, что старый Дарвин полагал, что предрасположенность к сотрудничеству вполне может быть адаптивной и поэтому будет выбрана.

«С моей точки зрения, Ал, это то, что нам нужно. Небольшое сотрудничество. Мы размахиваем оружием и производим шум, конечно. Но давайте делать это с умом. В социальном плане. Определенная доля агрессии вполне может потребоваться, конечно. Это может дать некоторые преимущества. Но это также имеет свои издержки. У большинства животных есть встроенные коды конфликта, которые устанавливают пределы насилия, которое они совершают по отношению друг к другу. Во многом это просто блеф. ЗЫ выводит н'дерьмо такое. Послушайте, Ал, вы говорите так, будто действительно хотите кого-то убить. И что вы должны понять, так это то, что если мы будем использовать наши мозги, нам, вероятно, не придется использовать наше оружие. Твой пример псевдонимов Смит и Джонс совершенно неверен, чувак. Дело было не в том, что они были слишком желтыми или слишком тупыми, чтобы стрелять в кого-то, а в том, что они планировали свои грабежи достаточно продуманно и стильно, а затем сохраняли хладнокровие, так что им не нужно было стрелять в людей ».

Ал презрительно рассмеялся. — И вы в это верите?

— Эл, это твой пример, не мой. Вопрос вроде академического, потому что он изначально не должен был быть правдой.

— Конечно, это правда, — настаивал Ал. «Это была история. Сказал так в самом начале шоу. «Ганнибал Хейс и Кид Карри, два самых разыскиваемых преступника в истории Запада». Конечно, это было правдой. Единственное, что было неправдой, это то, что они никогда никого не стреляли. Они сделали это только для того, чтобы привлечь внимание семейной аудитории».

— Эл, это был вымышленный сценарий, основанный лишь на двух исторических персонажах. Дэйв сдержался, чтобы не сказать больше. Что он знал? Какое ему дело? Какое, черт возьми, это имело значение? Он обсуждал вопрос с кем-то, чье представление об эффективном аргументе было большим пистолетом, чем любой другой парень.

Эл сказал: «Знаешь, в чем твоя проблема? Ты слишком много читаешь. Каждый раз, когда ты открываешь рот, вылетают мысли другого парня. Как будто ты был манекеном вентиляции или что-то в этом роде. Он поднял пустой автоматический пистолет 45-го калибра, направил его на отражение Дейва в большом зеркале за его кроватью и, не причинив вреда, нажал на спусковой крючок. Он сказал: «Я уже говорил это раньше и скажу снова, меня поражает то, как ты делал все это время».

Дэйв сказал: «Все, что я сделал, Эл, я сделал для тебя и твоего босса. Попробуй как-нибудь вспомнить об этом.

Эл неприятно подмигнул.

«Эй, это всегда у меня на уме».

Дэйв отнес свое снаряжение в свою каюту, положил в ящик под кроватью и вытянулся.

Пять лет, которые он провел в Хомстеде, не имели большого значения для Ала, но Дэйв знал, что этот опыт останется у него на уме до конца своих дней. Он подумал о времени, а затем о человеке, которого застрелил Тони Нуделли, и о последствиях, которые последовали. Для Дэйва и ебанутой семьи Дейва. То, что произошло, Голому Тони никак не могло сойти с рук. Ему предстояла расплата.

Но больше всего он думал о Кейт и о том, что произошло прошлой ночью. Она уже была у него на уме так, как он вряд ли мог подумать, что это возможно, благодаря однодневному знакомству. Первым делом в то утро его мысли были о ней. Больше всего хочется поцеловать девушек, которые сопротивляются. Он не мог припомнить такого чувства к девушке в годах, и казалось немыслимым, что через четыре или пять дней он может уплыть на восход солнца и просто никогда больше ее не увидеть. Что делало ее еще более неловкой, так это уверенность в том, что она чувствует то же самое по отношению к нему. С той лишь разницей, что она не ожидала, что он станет вором и скроется с миллионами долларов, полученных от продажи наркотиков. Не могло быть и речи о том, чтобы не довести дело до конца. Даже если бы он передумал, Ала все еще нужно было принять во внимание. Но, возможно, была и третья возможность. Сколько вообще зарабатывал капитан маленькой яхты? Тридцать, сорок тысяч долларов в год? Что это было рядом с реальными деньгами? Она говорила так, будто готова хотя бы принять предложение. Если что-то и нравилось Дэйву, так это красивая девушка с губами. Конечно, время будет иметь решающее значение. Он едва мог сказать ей, что собирается сделать, пока не сделал это. Предположим, она возразит, а затем отдаст игру? Нет, он не совсем знал, как, но ему нужно было заранее проверить ее и удостовериться в ней каким-то другим способом. Ему пришлось бы придумать вымышленный сценарий или позу, чтобы проверить ее.

Через некоторое время Дэйв поднялся на палубу и посмотрел в сторону «Карреры». Были признаки того, что кто-то загорал на крыше, но Кейт нигде не было видно. Ал был рядом с Герцогом, разговаривал с капитаном «Нефрита» и волчьи ухмылялся. Увидев Дэйва, он закричал.

«Эй, босс, нас только что пригласили на коктейльную вечеринку».

«Хорошо», — сказал Дэйв, взбираясь на стену рядом с ними. — Большое спасибо, капитан Дана.

Она сказала: «Восемь часов. Все приглашены. И, пожалуйста, это Рэйчел. С таким количеством капитанов вокруг этого корабля он начинает казаться тяжеловесным.

Дэйв заметил, как Ал тайком взглянул на грудь Рэйчел. Мысли Эла были для Дэйва открытой книгой; конечно, там, где они касались тяжелой Рэйчел Даны.

Дэйв сказал: «Дана. Это хорошее имя для капитана американского корабля. Какие-то отношения?

— На самом деле он был моим дальним предком, — подтвердила Рейчел.

Эл прикусил губу и сказал: «Кто?»

— Известный писатель, — поддразнил его Дэйв. «Р. Х. Дана».

Ал закатил глаза и собирался сделать еще одно пренебрежительное замечание о книгах, когда до него внезапно дошло, что Дейв должен был быть его боссом, а этот Дана был писателем, состоящим в родстве с Рэйчел.

«Он написал одну из лучших книг о море, — сказал Дэйв. «За два года до мачты. Но тебе это будет неинтересно, Ал. Я вообще не умею читать.

— Кто сказал?

— У меня есть копия в моей каюте, если хотите, можете взять ее, — сказала Рейчел.

— Я бы хотел ее прочитать, — настаивал Ал.

«Может быть, когда вы закончите читать, вы можете сказать Рэйчел, что вы думаете», — сказал Дэйв. — Дай ей свою литературную критику.

'Да, конечно. Почему нет?'

Рэйчел приятно улыбнулась и, проводя Ала к Нефриту, сказала: «Ну, тогда пойдем и возьмем его, хорошо?»

Позже в тот же день Дейв подошел к левому борту корабля, чтобы проверить три корабля-мишени.

На крыше «Бэби-Дока» один из членов экипажа, у которого татуировок было больше, чем у «Ангела ада» маори, снял раструб с антенны Tracvision и прикреплял провод к спутниковой тарелке.

— День, — сказал Дэйв.

— Значит, меня заставили поверить, — сказал парень, даже не оборачиваясь.

— У тебя там проблема? Может, я смогу помочь.

Парень медленно огляделся с выражением «кто, черт возьми, ты такой, чтобы предлагать медицинские услуги» на своем самодовольном жестком лице. Через минуту или две он закончил жевать внутреннюю часть губы и сказал: «У нас нет телесигнала».

Дэйв улыбнулся про себя, отмечая парня как человека с небольшим опытом управления лодками. Он сказал: «Слишком далеко».

— Со спутника? Парень звучал недоверчиво.

— Черт возьми, — сказал Дэйв. «С побережья. Эта штука работает только до предела в 200 миль. После этого остается только белый шум и космос, последний рубеж».

'Без шуток?'

'Без шуток. По крайней мере, пока не доберетесь до Европы. Но у них телевизор говно, так что не задерживайте дыхание».

— Черт, — сказал парень. 'Что мы будем делать?'

«Нужен видеомагнитофон?»

— Да, но без кассет.

'Не проблема.' Дэйв указал на нос «Герцога». — Видишь большую лодку впереди? 160-футовый. Это Джейд. Она принадлежит Jade Films. У них много видео напрокат. То есть, если вам нравится порно.

— Синатра любит спагетти?

— Что ж, тогда тебе повезло. У них есть видеотека вроде Triple X на Таймс-сквер.

Дэйв только что сообщил то, что сказал Ал, после того, как забрал копию Рэйчел «Два года до мачты». Его глаза были на стеблях.

— На самом деле, сегодня в восемь у них вечеринка с коктейлями. Открытое приглашение. Удивлен, что вы об этом не слышали.

— О, мы до сих пор были не очень общительны. Какая-то телка пришла раньше, но мы все еще были в постели. Вчера вечером мы сами немного выпили. Он печально усмехнулся. — Больше, чем несколько. Парень стал немного дружелюбнее. «Эй, хочешь выпить?»

'Конечно. Почему нет?'

— Тогда иди на борт, друг мой. Поднимитесь на борт Baby Doc».

Это было лучше, чем Дэйв мог надеяться. Он запрыгнул на крышу вместе с татуированным парнем и последовал за ним на палубу. Он сказал: «Малыш Док. Что это было, семейная яхта Дювалье или что-то в этом роде?

'Неа. Парень, которому она принадлежит, управляет какой-то клиникой по лечению бесплодия в Женеве. Зарабатывает кучу денег на женщинах, которые не могут иметь детей. И прочие гинекологические мелочи. Я не думаю, что он когда-либо слышал о семье Дювалье или тонтон-макутах. Дело в том, что я не думаю, что он вообще знал о существовании Гаити. Нет, пока он не начал плавать на нем вокруг Карибского моря. Парень рассмеялся и протянул Дейву холодный бад. — Тогда, конечно, узнал достаточно скоро. Он планирует отремонтировать ее в Европе. Думаю, заодно и переименовать. Если у него есть смысл. Тупой ублюдок.

Дэйв усмехнулся и оглядел ветхий интерьер, гадая, сколько денег может быть спрятано внутри изношенной кожаной мебели. Два больших дивана и два кресла в тон. Остальная часть салона выглядела соответственно клинической. Как комната отдыха для парней из скорой помощи. Они достаточно хорошо проработали историю и, безусловно, выбрали правильную лодку. Парень, который сказал Дэйву, что его зовут Кич, не преувеличивал. Полная реконструкция была именно тем, в чем нуждался Baby Doc. А вырывание внутренней отделки не повлечет за собой больших затрат.

Дэйв взял свое пиво и рухнул на диван, надеясь, что увидит какой-то дискомфорт под своей задницей или на лице Рича. Диван казался достаточно твердым. Может быть, слишком твердо в этом. Больше похоже на офисное кресло, чем на удобный диван. Швы на старой коже выглядели слишком нетронутыми. Вроде новый был. Как будто кто-то что-то зашил внутри кожи. Деньги. Тем временем лицо Рича с опухшими глазами

-- как будто он, возможно, получил несколько ударов в свое время -- и мрачный рот оставался хладнокровным.

Дэйв узнал этот взгляд. Это был тот самый дальнобойный, бронебойный взгляд в цельнометаллической оболочке, который у тебя появился, когда ты был в косяке. Взгляд типа «не связывайся с моим дерьмом, я тебя, блять, убью». Значит, Рич был бывшим заключенным, как и он сам. Дэйв задался вопросом, может быть, от парня исходил такой же запах.

— Пошли, — холодно сказал Кич. 'Давай выйдем. Можешь указать свою лодку.

Дэйв пробыл на «Бэби-Доке» еще пятнадцать минут, встретившись с одним из членов экипажа, коренастым черным парнем с короткой стрижкой в стиле Кита Харинга и таким гранитным лицом, которое выглядело так, будто он сделал его на заказ. Остров Пасхи. Увидев собственное отражение в двух дулах сторожевой башни солнцезащитных очков негра, Дэйв подумал, что сам выглядит вполне обычным парнем. Вряд ли из тех парней, у которых под кроватью лежит пистолет на все времена года. Он выглядел как раз из тех парней, которых могла бы взять на себя Кейт.

Взять этих парней на борт «Бэби-Дока» казалось куда более сложной задачей.

На обратном пути к «Хуаристе» Дейв обнаружил, что его продвижению по узкому трапу мешает одинокая фигура, смотрящая в море. Когда Дэйв извинился, протискиваясь мимо парня, он понял, что знает это лицо.

— Эй, — сказал он. — Вы не Калгари Стэнфорд? Киноактер?

'Да, я.' Тон Стэнфорда был грустным, как будто быть Калгари Стэнфордом было слишком тяжело. Или, может быть, это была роль, которую он, как сообщалось, планировал. Калгари Стэнфорд был тем самым киноактером, который присутствовал на казни Бенфорд Холлс в тот день, когда Дейва выпустили из Хоумстеда. Дэйв был знаком с рассказами в «Премьере» о методической подготовке некоторых киноактеров к тому, чтобы войти в роль. В целом он считал правильным, что они должны выполнять какую-то работу, может быть, даже терпеть некоторые лишения в обмен на деньги, которые им платят. Но он подвел черту под присутствием на казни парня и задался вопросом, не будет ли до того, как путешествие закончится, каким-нибудь способом расквитаться с актером от имени казненного человека.

Дэйв сказал: «Жестокое море, да?» Когда Стэнфорд выглядел пустым, Дэйв объяснил, что это книга.

«Кажется, я видел фильм. Британский фильм, верно?

Дэйв кивнул, задаваясь вопросом, теперь ли парни в тюрьме единственные люди, которые читают книги. — На самом деле я думал, что вы, должно быть, следите за ураганом.

— Какой ураган?

'Вы не слышали? Один идет с запада.

Это было правдой. Это было по радио сразу после полудня. Это было далеко позади, но Дэйв хотел немного напугать актера.

'Иисус Христос.'

— На самом деле нет, — сказал Дэйв. «Называется Луиза. Но если подумать, Иисус было бы довольно подходящим названием для урагана. Ураган Иисус, или Ураган Бля, или Ураган Пресвятая Богородица. В свое время я знавал подлых сучек, способных тратить ваши деньги и выдавать горе, но ни одна из них не могла разнести дом так, как это может сделать настоящий шторм. Как это может сделать рок-группа. Ураган Лед Зеппелин. Это лучшее название для урагана. Или ураган Кит Мун. Бьюсь об заклад, это ураган, который может нанести реальный ущерб. Не только телевизор или «роллс-ройс», который оказывается в бассейне, но и весь чертов отель.

— Говорят, какая категория у этой Луизы? — спросил Стэнфорд.

— Думаю, три. Дэйв понюхал воздух. От актера изо рта отчетливо исходил запах марихуаны. Парень был немного под кайфом. Наверное, поднялся на палубу, чтобы проветрить голову.

«Это не высшая категория», — сказал актер своим непринужденным лос-анджелесским акцентом. — Но это все еще опасно. Знаете ли вы, что за один день ураган может высвободить столько энергии, сколько 500 000 атомных бомб?

— Какой размер атомной бомбы вы имеете в виду? — спросил Дэйв. — Хиросима или нечто большее?

Калгари Стэнфорд на мгновение задумался, сильно моргнул, а затем сказал: «Я не знаю. Но в любом случае это много мертвых людей. Он начал смеяться.

— Похоже, вы много о них знаете, — заметил Дэйв. — Я имею в виду ураганы.

«Однажды снимался в фильме про ураган. Кусок дерьма. Вы бы этого не видели. Но это те мелочи, которые вы обычно собираете, когда вживаетесь в роль». Он остановился и снова посмотрел на море. «Я никогда не был в настоящем урагане. Звучит как взрыв. Он снова рассмеялся.

— Да, — сказал Дэйв. «Это было довольно страшно».

— Где это было?

Это было, когда он был в Хоумстеде. Даже за несколькими футами железобетона Дэйв думал, что это место рухнет. К сожалению, нет. Но в течение нескольких дней после этого заключенные устраняли ущерб. — Просто Майами, — сказал он.

— Где этот сейчас?

«Над Кубой. И направляемся на северо-запад. Может быть, он взорвется к тому времени, как доберется до нас. Или, может быть, корабль обогнал бы его.

Стэнфорд фыркнул и сказал: «Если бы это была моя лодка, это могло бы быть возможным». Он указал на остроконечную моторную яхту с флайбриджем, стоявшую прямо перед «Британией». — Это она. Команчи. Англичане построили Predator. Три двигателя 846 K. Это сорок узлов. Но она по-прежнему спит восемь.

— Симпатичная лодка, — признал Дэйв.

— Но этот корабль. Этот корабль не мог обогнать Орсона Уэллса.

«В «Третьем человеке» он был довольно быстр, — возразил Дэйв. — Бежать по всем этим канализациям в Вене.

Стэнфорд сонно моргнул и снова фыркнул. — Недостаточно быстро, насколько я помню. Кроме того, судя по тому, что я читал об этом фильме, Уэллсу не нравилось спускаться в канализацию, и большинство этих кадров были сняты дублером». Заметив выражение разочарования, которое на мгновение омрачило лицо Дэйва, Стэнфорд добавил: «Это очень лживый бизнес, кино. Ничто никогда не является тем, чем кажется. И никто никогда не бывает тем, кем должен быть.

Дэйв отбросил свою маленькую рухнувшую иллюзию и сказал: «В таком случае, я думаю, кинобизнес похож на жизнь».

Глава шестнадцатая

Дэйв встретил Джока, электрика герцога, и Нивена, второго офицера, на выходе из крыла мостика.

— Я собирался подойти и проверить трубку на вашем радио, не так ли? признался Джок.

— Эй, нет проблем, — сказал Дэйв. — Исправил сам. Но как насчет этого урагана? Думаешь, он нас догонит?

— Мы спускаемся в радиорубку, чтобы получить последние сводки погоды, — сказал Нивен. — Добро пожаловать к нам, сэр, если вы заинтересованы.

«Спасибо, я хотел бы».

Дэйв последовал за двумя мужчинами по коридору в радиорубку.

Пока Джок ждал, пока на факсимильном аппарате будет распечатана подробная карта погоды, Нивен сказал: «На вашем месте, сэр, я бы не беспокоился о шторме. Моя работа состоит в том, чтобы отклоняться от курса и принимать во внимание любые опасности для судоходства. В том числе бури. Если ураган «Луиза» покажется слишком близким, мы просто изменим курс и попытаемся уйти с его пути».

Комментарий Нивена вызвал в голове Дейва небольшой сигнал бедствия по поводу встречи. — Как вы думаете, насколько нам придется изменить курс? он спросил.

— Все зависит от вас, сэр, — сказал Нивен.

— Штурмовой Отряд Девять, — сказал Джок, читая карту. Он сорвал факс с аппарата и передал его Нивену. — Направляемся на северо-запад к Североатлантическому плато. Прямо к нам.

— Я лучше отдам это капитану, — сказал Нивен. Выходя из радиорубки, он перезвонил: «Если Луиза не сдвинется с курса, мы сможем обойти ее без особых проблем».

Дэйв кивнул, хотя последние новости его не слишком успокоили.

— Второй офицер прав, сэр, — сказал Джок. — Мы, наверное, просто пойдем немного южнее, вот и все. Мы можем немного отстать от графика, только вы не захотите оказаться на этом корабле в шторм, сэр. Из-за высокого профиля, видите? Герцог похож на плавучую многоэтажную автостоянку. Более того, надводного борта немного.

— Надводный борт?

«В тропической зоне вы ожидаете лучшую погоду, поэтому загружаете больше груза с последующим уменьшением надводного борта», — объяснил Джок. «Увеличенный надводный борт повышает безопасность корабля в непогоду. И наоборот. Кроме того, мы работаем над летней грузовой маркой. Это также уменьшает наш надводный борт. Джок усмехнулся и начал скручивать сигарету.

— Ах, не беспокойтесь. Если у нас есть проблема, мы всегда можем сообщить об этом по радио.

подводная лодка.

— Ты действительно думаешь, что он там?

Джок зажег сигарету, щелкнул выключателем радио, чтобы переключить каналы, и Дэйв услышал звук, который слышал раньше. Джок сказал: «Вот оно. Вещание прямо сейчас.

Дэйв вспомнил, как Кич возился со своей антенной Tracvision, и подумал, может ли сигнал иметь какое-то отношение к Baby Doc.

— Подожди, — сказал он. — Раньше вы говорили, что считаете, что подлодка — это только возможность. Что это могла быть одна из лодок на этом корабле, которая вещала.

— Да, сэр, это была первая возможность. Подлодка была второй. А теперь, когда я об этом думаю, есть и третья».

'Что это такое?'

«Одна из лодок на этом корабле ведет передачу на подводную лодку». Джок медленно и аккуратно затянулся сигаретой и наполовину проглотил дым.

— Ты действительно думаешь, что он там, не так ли? — тупо повторил Дэйв.

— Я не специалист по сонару, — сказал Джок. — Но там что-то было на эхолоте, когда я последний раз смотрел. Это не очень точно, заметьте. Все, что он делает, это дает вам глубину чистой воды под корпусом. Но всем было видно, что воды должно было быть больше, чем на эхолоте. Конечно, насколько мне известно, это мог быть риф или даже дружелюбный кит.

— Но ты на самом деле так не думаешь, Джок?

— Нет, сэр, я думаю, это субмарина.

— А капитан? Что он думает?

— Бабушка? Джок рассмеялся. — Все, что его волнует, — это его сад и та женщина на Нефрите. Воображает свой шанс, судя по всему. Ему плевать на любую подводную лодку. Джок стряхнул пепел с радиостола. «Довольно захватывающе, если подумать. Шпион на борту «Герцога».

'Но почему?' — сказал Дэйв. — Зачем кому-то шпионить за этим кораблем?

— Ну, вот в чем вопрос, не так ли, сэр? Почему?

Джек Джеллико загорал в своем саду. Он состоял из нескольких терракотовых горшков, наполненных лобелиями и душистой геранью, которые были расставлены вокруг одной из башен носового двигателя на вершине мостика. Лежа на шезлонге, рядом с рефрижератором готового розового джина и романом детектива Джеймса, капитан чувствовал себя в своей стихии. Но он понял, как только увидел приближающегося второго офицера, что что-то неладно. Нивен был компетентным офицером и никогда бы не побеспокоил его, если бы это не было чем-то важным.

'Как дела?' — рявкнул он.

Нивен передал факс. — Карта погоды, сэр. Я подумал, что вы должны увидеть это прямо сейчас.

«Спасибо, Два-О». Джеллико внимательно изучил карту.

Нивен сказал: «Ураган Луиза, сэр. Следуя за нами. Думал лучше заложу новый курс. Я сделал пометку на факсе, сэр.

— Понятно, — кисло сказал Джеллико. — Единственная проблема с этим новым курсом в том, что он ведет нас прямо вдоль Тропика Рака.

'Да сэр. Я думал, что если мы останемся на юге, то буря пройдет далеко к северу от нас и направится к Азорским островам.

— А куда вы предлагаете нам плыть на север к самим себе, когда мы хотим направиться к Гибу и Меду? В конце концов, именно с этим мы и связаны.

— Ну, сэр, к северу от Канарских островов.

— К северу от Канарских островов, а? Джеллико горько усмехнулся и указал на две медные пушки, направленные в море. — А что насчет тех?

— Что вы имеете в виду, сэр?

— Если ты забыл, мы украли их с острова Лансароте. Который, если мне не изменяет память, является одним из самых маленьких Канарских островов. Таким образом, я и мой корабль попали в дурную славу у главного волнистого попугайчика местного правительства. Вы понимаете мою мысль?

'Да сэр.'

Джеллико еще раз взглянул на карту.

— Мы не можем туда подойти.

'Нет, сэр.'

— Вот что мы сделаем, Второй. Я уже видел подобное раньше. К тому времени, когда он доберется до нас, буря в значительной степени уляжется, поверьте мне на слово. Нет, мы будем придерживаться нашего первоначального курса. Однако, на всякий случай, скажите главному инженеру, чтобы он дал нам максимальные обороты. Мы постараемся держаться на расстоянии между собой и Луизой. Это, вероятно, станет немного грубым, но ничего, с чем мы не могли бы справиться. Знаешь, Два, вопреки распространенному мнению, лучшее место, где ты можешь быть во время шторма, это море. Когда ураган «Берта» обрушился на американское побережье, офицеры ВМС США приказали своим кораблям выйти в море, чтобы спасти их от ударов о стены гавани. Это должно вам кое-что сказать.

— А как насчет дам на «Нефрите», сэр?

'Что насчет них?'

— Сегодня их коктейльная вечеринка, сэр.

'Ах это.' Джеллико еще раз взглянул на карту погоды и покачал головой. «Должно быть все кончено к тому времени, когда море начнет подниматься».

— Вы знаете, сэр, они могут не привыкнуть к таким вещам. Я имею в виду, что это будет довольно тяжело».

— О, я не думаю, что вам стоит беспокоиться о капитане Дане и ее команде. Я уверен, что в свое время они столкнулись со шквалистой погодой.

— Да, сэр, но такая лодка. Они будут оснащены стабилизаторами, не так ли? Пока они на борту "Герцога", сэр, они не принесут им особой пользы. Единственный стабилизатор на этом корабле — кофе повара.

— Это все, мистер Нивен. Лучше скажи мальчикам, чтобы они шли на блюз. Становится прохладнее. И скажи рулевому, что она идет ровно.

'Да сэр.' Нивен начал уходить, качая головой. 'Устойчивый, как она идет? Чертовски большой шанс на это.

— Что-то добавить, мистер Нивен?

'Нет, сэр.'

— Тогда продолжай.

Джеллико смотрел, как его второй офицер отступает. Он спокойно сложил свой шезлонг, затем взял свой холодильник, свой роман и карту погоды. Возвращаясь в свою каюту, он счастливо посмеивался. Было похоже, что супернумо все-таки по-настоящему ощутят вкус Атлантики.

Кейт спустилась на корму корабля, чтобы поближе рассмотреть «Британию» и ее команду, а также посмотреть, можно ли установить на корпус еще одно подслушивающее устройство.

Капитана, Ники Валлбона, другого члена экипажа, парня по имени Уэбб Гарвуд, и подруги Валлбоны, Гей Гилмор, нигде не было видно. Кейт пару раз прошлась вверх и вниз по стене дока рядом с «Британией», вызывая больший интерес к моторным башням и открытой корме «Дюка», но там не было ничего, кроме множества чаек, ковырявшихся в мусоре, плавающем по следу «Дюка». «Британия» выглядела так же хорошо, как и любая другая лодка на транспорте, включая «Камеру».

Кейт посмотрела в обе стороны, а затем опустилась на колени, чтобы завязать шнурок на своей лодочке. Подслушивающее устройство было не больше беруши, и можно было просто наклониться и прикрепить жучок к крыше рубки. Она уже собиралась уйти, когда мужской голос за ее спиной остановил ее.

— Поговори со мной, — сказал мужчина. — Не стой так. Я имею в виду, не думали ли вы, например, завести детей?

Наполовину ожидая увидеть Говарда, стоящего на стене дока позади нее, Кейт огляделась. В поле зрения никого не было.

— Ваши биологические часы, — сказал голос. «Ну, он почти не замедляется, правда, дорогая? Я имею в виду, что ты оставляешь это до тех пор, пока тебе не исполнится тридцать, и становится намного труднее зачать ребенка, не так ли?

Кейт поняла, что голос исходил из открытого окна возле носа «Британии». Кому нужны жучки, когда у вас открыты окна? Не то чтобы в этом разговоре было что-то особенно интересное для ФБР. Это вполне мог быть Говард. Как часто Кейт слышала от него такие же замечания?

'Что это для тебя?' ответил женский голос. Акцент был новозеландский. Это разговаривали Гей Гилмор и Ники Валлбона.

«Что мне до этого? Дорогая, я думал, что это одна из причин, по которой мы собирались пожениться. Иметь детей.

'Это правильно? Ну, ты можешь подумать еще раз, приятель. Единственные биологические часы, которые у меня есть, говорят мне, когда пора заняться еще одним сексом. И это не имеет никакого отношения к рождению детей. Просто мне больше нравится трахаться, чем идея иметь детей».

— А как насчет материнского инстинкта?

'Что насчет этого?'

— У каждой женщины есть.

«Черт возьми, они есть».

Кейт осталась на месте, очарованная. Это было похоже на то, как если бы актеры читали диалоги, которые она могла бы написать для них. Сцены из свадьбы или что-то в этом роде. Пока ей нравилась актриса, играющая саму себя.

— Послушай, Ник, у меня другие планы, хорошо? Если у меня есть материнский инстинкт, то он реализуется, когда ты облизываешь мои соски, а я вспоминаю день рождения моей мамы.

Кейт едва не зааплодировала: ей придется запомнить эту строчку.

«Материнство точно не для меня. У меня достаточно проблем, чтобы заботиться о себе».

Ники простонал: «Я просто не понимаю женщину, которая не хочет иметь детей».

Наступило короткое молчание, во время которого Кейт думала о том, что у нее общего с Геем. По крайней мере, их выбор остаться бездетным. Она задавалась вопросом, как много Гей знает о наркотиках, которые были спрятаны в топливных баках лодки. Она вообще ни на что не надеялась — Катя уже прониклась к ней симпатией. Достаточно, чтобы захотеть помочь ей, когда придет время арестовывать. Было бы обидно, если бы Гэю пришлось сесть в тюрьму. С другой стороны, реакция Ники Валлбоны была такой же, как у Говарда: неразумной и эгоистичной.

Гей сказал: «Ники, ты действительно не думал об этом. Ты и я. Мы не из тех людей, чтобы воспитывать детей. Это было бы неправильно. Когда мы доберёмся до Европы, когда всё это закончится? У нас будет много денег. Почему бы нам просто не делать то, что мы делаем лучше всего? Веселиться. Хорошо тебе провести время. Только мы вдвоем. Не беспокойся.'

'Да, ок. Думаю, ты прав в этом, дорогая. Черт, я даже не уверен, почему я упомянул об этом. Но я остыл. Вы не услышите больше ни слова об этом. Я обещаю.'

Катя печально ушла. Печально, что ее собственный муж не мог быть таким сговорчивым в вопросе о детях, как контрабандист наркотиков; и грустно слышать, что Гей, вероятно, знала, во что она была вовлечена. Не иметь детей было бы намного легче для Гей, когда она была в тюрьме.

Иногда работа была трудной, чего вы даже не могли предвидеть. Например, открытие, что контрабандисты наркотиков могут вести такие же разговоры о обычных человеческих вещах, как и любой законопослушный человек.

Кент Боуэн только что оторвался от радио и получил запрошенную информацию — во всяком случае, часть, — когда этот человек сам постучал в раздвижную стеклянную дверь салона «Карреры».

Дэйв сказал: «Привет. Надеюсь, я вас не беспокою?

— Черт, нет, — сказал Боуэн, стремясь встретиться с Дейвом и еще раз взглянуть на этого парня, теперь, когда он узнал немного больше о том, кем и чем он был. 'Заходи.'

Может быть, он действительно работал в Финансовом центре в Майами, они все еще проверяли это. Но еще больший интерес представляло то, что до того, как стать владельцем офшорной компании на острове Большой Кайман, судно Давида Дуланотова принадлежало умнику по имени Лу Мальта, мелкому рэкетиру и бывшему партнеру Голого Тони Нуделли. , один из самых больших капюшонов в Майами. Это не доказывало, что сам Дэйв был мафиози, но этого было достаточно, чтобы продолжать. Боуэн пообещал себе, что до того, как путешествие завершится, он узнает о Давиде Дуланотове все, что только можно. Он собирался быть прав насчет этого парня. Дуланотов был мошенником.

— У тебя красивая лодка, — сказал Дэйв. — Каково ее водоизмещение?

'Приходи еще?'

«Тоннаж».

'Сорок. Сорок тонн.

'Действительно? Я бы и сам сказал, что ей на шестьдесят больше.

— Вероятно, вы правы, — усмехнулся Боуэн. «Я всего лишь владелец. Если вам нужны полные характеристики, вам придется спросить Кейт. Она знает все, что нужно знать об этой лодке. Я просто наслаждаюсь тем, что она у меня есть. Это натолкнуло его на мысль. Может быть, он мог бы оттолкнуть этого парня по-своему. Просто намекнув, что о ней уже говорили, в форме шутки, как сделал бы настоящий владелец. Он подмигнул Дэйву. — И лодка.

Дэйв тонко улыбнулся, а Боуэн отпустил собственную шутку. Почему-то он не мог видеть, как Кейт трахается с этим парнем. — Кейт здесь?

«Позвольте мне пойти и забрать ее», — сказал он, с радостью покидая смотровую площадку, прежде чем Дуланотов задал ему еще вопросы о лодке, на которые он не смог ответить. Даже Боуэн считал, что можно зайти в глупого владельца слишком далеко. — Я думаю, она внизу, в своей комнате. Налейте себе выпить, если хотите.

Дэйв сел в одно из черных кожаных пилотских кресел в рулевой рубке, поглаживая рукой черные лакированные поверхности кленовых блоков. Он сразу же заметил, что сенсорная панель управления радио все еще теплая, как и тонкий литой алюминиевый корпус приемопередатчика. Прошло всего несколько минут с тех пор, как он был в радиорубке с Джоком, так как они оба слышали звук еще одной цифровой передачи с одной из лодок на борту корабля. Дэйв не мог сказать, оснащено ли радио «Карреры» шифратором. Все радиоприемники выглядели немного необычно после того, как вы вышли из обращения в течение пяти лет. Но не могло быть никаких сомнений, кто-то вел радиопередачу на этой лодке. А если не на подводную лодку, то на что?

Все это вызывало вопрос. Кем был Кент Боуэн? И, что более важно для Дэйва, кем была Кейт Парментер?

'Всем привет.'

Дэйв обернулся и нахмурился. Кейт выглядела так, будто плакала.

'Ты в порядке?' он спросил.

«У меня что-то попало в глаз, — объяснила она. 'Я в порядке. Но я должен выглядеть так, будто только что просмотрел «Унесённых ветром».

'Вроде.' Дэйв ухмыльнулся. — Ваш босс вернется?

'Я не знаю. Он приходит и уходит, понимаете? Поняв, что Дэйв, вероятно, хочет быть с ней наедине, она сказала: «Вот что я тебе скажу. Я собираюсь пойти и посмотреть на эти церемониальные пушки. Те самые, которые капитан Джеллико украл у кого бы то ни было. Пойдем посмотрим?

Они перебрались на «Хуаристу», а затем взобрались на стену дока «Герцога». Проходя по правому борту «Джейд», Дэйв сказал: «Я зашел сюда, чтобы узнать, собираешься ли ты сегодня вечером на вечеринку».

«Только если ты», — сказала она. — Не то чтобы Кент позволил нам это пропустить. С тех пор, как он узнал, какие фильмы снимают, у него язык вывалился. У этого человека либидо такое же большое, как его лодка. Вот только он, вероятно, думает, что либидо — это то, чем французы моют ноги.

Дэйв рассмеялся и повел их по трапу к жилому блоку.

— Ты и он?..

— Господи, нет. Что натолкнуло вас на эту идею?

— На самом деле, он это сделал.

'Что? Ты шутишь.'

— Просто замечание, которое он сделал. Ничего конкретного. Но он, кажется, намекал, что между вами что-то происходит.

«Этот ублюдок. Единственное, что между нами когда-либо происходило, — это то, что я мирилась со всей его чушью.

— Что он вообще делает?

— Ты имеешь в виду, когда он не ведет себя как мудак?

Кейт задумалась над легендой Кента Боуэна. Боуэн хотел заявить, что он был чем-то гламурным, например, режиссером кино или даже писателем. Но Кейт удалось убедить его, что это должно быть только то, о чем он действительно знал. Может быть, она также сможет убедить его броситься за борт и избавить ее от хлопот.

— Он владеет сетью магазинов, торгующих товарами для обеспечения безопасности и контрнаблюдения. Вы знаете, что это такое. Жуки, похожие на электрические вилки, и маленькие сейфы внутри фиктивной банки кока-колы. Параноидальное дерьмо для параноидальных времен.

Кейт сделала паузу, чтобы закурить сигарету, а затем последовала за Дейвом до самого носа лодки. Шезлонг остался на месте, но холодильника и Джеллико уже не было.

— Он хочет открыть сеть шпионских магазинов по всей Европе, — мягко солгала она. «Технический Директ. Так называются магазины в Штатах. Так или иначе, через две-три недели в Барселоне пройдет большая выставка всевозможных электронных гаджетов. Типа у каждого свой Джеймс Бонд. Туда мы и направляемся после того, как доберемся до Майорки.

Дэйв кивнул, спрашивая себя, может ли что-нибудь из этого объяснить, почему Кент Боуэн использовал цифровой шифратор на своем радио. Тем временем Кейт подумала, что пора сменить тему.

'А вы?' она спросила. — Что привело вас в Европу?

— Гран-при Монако, — так же легко солгал Дэйв. «Мне нравится смотреть автогонки. После этого мы плывем на мыс Антиб. Я снял там дом на лето.

'Самостоятельно?'

— Возможно, заглянут друзья. Из Англии.'

Легкий ветерок шевелил волосы Кейт, и Дэйв поймал себя на том, что потянулся к ним. Ее волосы казались шелковыми на его руке. Еще нужно было подумать о ее духах. После Хоумстеда все женщины нравились Дэйву. Но Кейт пахла особенно хорошо. Как что-то богатое и роскошное.

Он сказал: «Вы должны прийти сами. Это если вы сможете уйти от Кью, мисс Манипенни.

«Интересно, сколько еще девушек вы туда пригласили?»

— Ты первый, — сказал Дэйв. «В любовных делах я милый новичок».

— В это я не верю.

«Я питаюсь ненадежным ужином надежды».

Кейт остановилась, поняв, что он снова что-то читает.

«Для меня объект на жизненной карте загадочен и заманчив, о чем стоит хорошенько подумать, подозревая, что чудеса будут накапливаться. Так что, я уверен, судьба свяжет со мной родственную душу».

Она едва могла не чувствовать себя впечатленной.

'Кто это? она спросила. — Опять Ван Моррисон?

Дэйв покачал головой. «По-русски звучит лучше. Нет, это Пушкин. Бесплатно.

Кейт улыбнулась и сказала: «Я не предлагала платить. Но это приятно. Нашел ли Пушкин свою родственную душу?»

— Да, но это не был счастливый конец.

'Что случилось?'

'Кто-то выстрелил в него. Парень позвал Дантеса.

— Никакой закон об оружии не может остановить сумасшедшего, — пожала плечами она. — Если, как вы сказали, я смогу уйти от Кью, я бы с удовольствием навестил вас. Кап д'Антиб, да? Думаю, там очень шикарно.

— Как Валентино.

— Вот что меня беспокоит. Одни, в чужой стране, даже без родного проводника. Может произойти все, что угодно.'

— Прошлой ночью почти получилось.

Кейт улыбнулась и сказала: «Прошлой ночью? О, это было совсем не то. Это был просто секс. Сегодня это больше похоже на тему Опры. Целое шоу. Как мы встретились вдвоем. Или что-то в этом роде.

— Не волнуйся, — сказал Дэйв. 'Я вас понимаю.'

Д'Антиб. Дантес. Не волнуйся. Ты обычный красный свет, ты знаешь это, Ван? Любой может подумать, что вы пытаетесь послать мне какой-то сигнал.

— Приветствую вас на всех частотах, лейтенант Ухура.

— Продолжайте, капитан.

— Звучит глупо, но я влюбляюсь в тебя. Возможно, это была не совсем любовь с первого взгляда. Если бы это было так, я бы сказал об этом еще вчера. Но он занимает второе место».

— Фотофиниш, я бы сказал. Кейт погладила Дэйва по щеке тыльной стороной ладони. — Кроме того, имеет значение второе зрение. Спросите у любой гадалки. Ты что-то знаешь, Ван. Вы напоминаете мне моего адвоката.

Дэйв рассмеялся. — Твой адвокат? Как это?

— Ты напоминаешь мне позвонить ему и узнать, что мешает моему разводу.

— Как ты думаешь, мы с тобой могли бы составить хорошую команду?

'Может быть.'

Он сделал паузу на секунду, размышляя, как лучше всего проверить ее. Одно дело, когда она говорила, что любит его. В конце концов, она думала, что он обычный парень, или настолько обычный, насколько это возможно, когда ты еще и миллионер. Совсем другое дело, если бы она сказала, что готова соединиться с вором. И не просто вор. Очень необычный вор.

«Вместе, ты и я, мы могли бы заработать настоящие деньги».

'Ага?'

— Не хочешь ли ты заработать настоящие деньги?

— Все зависит от того, что мне придется сделать, чтобы получить его. Я не вижу, чтобы мы вдвоем выиграли смешанный парный разряд в Форест-Хиллз.

«Что, если я скажу вам, что собираюсь сыграть в карты с четырьмя тузами в руке?»

— Я бы спросил, была ли эта рука на столе или у тебя в рукаве?

Дэйв молчал.

— О-о, — сказала Кейт. — Похоже, все-таки замешан рэкет. Я не знаю, Ван. Я бы сказал, что Монте-Карло — неплохое место для игры с четырьмя тузами.

— Что, если я скажу, что это пять тузов?

— У них есть имена для таких людей, Ван. Числа тоже. И ты должен следить за своей задницей, когда принимаешь душ». Она неуверенно усмехнулась. 'Это шутка, да? Вы ведь не игрок?

— Я говорил метафорически, — сказал Дэйв.

'Ага, понятно. Метафора. Я рад. Вот я и подумал, может быть, я встретил мошенника.

«Но есть риски. И высокие ставки. За большие награды.

Кейт продолжала улыбаться. Она чувствовала, что если она остановится, ей будет трудно начать снова. Разговор пошел в совершенно неожиданном направлении. На мгновение ей показалось, что они собираются признаться в вечной любви и поговорить о свадьбе. Но теперь она не знала, что и думать. Она сказала: «Следующее, что ты мне скажешь, что ты на самом деле какой-то высококлассный вор драгоценностей, который сейчас тихо живет на вилле на вершине холма на Лазурном берегу. Как Кэри Грант в "Поймать вора". Давай, Дэйв. Что это?'

Дэйв тщательно обдумывал это предложение секунду или две. Почему нет? Быть высококлассным вором драгоценностей было бы очень хорошо для той лакмусовой бумажки, которую он имел в виду. В конце концов, если она была готова сразиться с кошачьим грабителем, то она должна была быть готова сразиться с пиратом, или как вы хотите назвать парня, который набрал очки на борту корабля.

— Я совершенно серьезно, Кейт.

Все еще пытаясь сохранить хорошее настроение, улыбка Кейт стала немного напряженной. Она сказала: «Чтобы быть с вами откровенной? Я никогда не видел себя ни в одной из ролей Грейс Келли. Во-первых, я гораздо лучший водитель. Для другого? Ну, во-вторых, у этого фильма счастливый конец или нет? Я не могу вспомнить. И разве Кэри Грант не был исправившимся вором драгоценностей, пытающимся очистить свое имя? Она остановилась, раздраженная, хорошее настроение исчезло. — Господи, Дэвид, нельзя так поступать с девушкой, в которую ты только что влюбился. Знаешь, когда люди женятся и говорят, что побогатее, по беднее, по лучше, похуже? Нет ничего о том, что правильно, а что нет. Теперь она чувствовала тревогу. Как будто она выиграла в лотерею и не смогла найти свой билет. «Так не должно быть. Слушай, может у тебя неправильное представление обо мне. Та история с Ритой Хейворт и Джильдой прошлой ночью? Это был просто акт. Я просто девушка из маленького городка. Из Т'вилля, помнишь?

— Что случилось с девушкой с Космического побережья?

— Хьюстон, у нас проблема. Думаю, ракета только что взорвалась на стартовой площадке.

Дэйв снова поцеловал ее, как бы успокаивая. Затем он сказал: «Вы в этом уверены?»

— Нет, — слабо сказала она и поцеловала его в ответ. — Но у меня такое чувство, что я не собираюсь приземляться на Луну. Мои системы наведения вышли из строя.

— Тебе просто нужно время, чтобы привести их в порядок, вот и все. Вы все еще можете выполнить свою миссию.

'Если ты так говоришь.' Кейт криво улыбнулась. — Послушай меня, Дэйв. Можем ли мы поговорить разумно на мгновение? Это не фильм. Это реально.'

'Что реально? Кто-то однажды сказал, что мы бы не знали, как влюбиться, если бы сначала не прочитали об этом. Ну, с фильмами примерно так же. Может быть, даже больше. Иногда, оглядываясь на свою жизнь, я могу вспомнить только хорошие фильмы и любимые сериалы. Большинство лучших моментов, которые у меня были, были в кинотеатрах. Я думаю, это верно для людей повсюду, Кейт. Некоторые из наших самых необычных переживаний связаны с кино. Не смотришь их, понимаешь, потому что, если это хороший фильм, ты как будто его часть. Это то, что я называю виртуальной реальностью, а не какой-то мотоциклетный шлем, который нужно надеть на голову, чтобы увидеть руку перед лицом». Дэйв пожал плечами. 'Ну и что реально? Я не знаю. В чем я уверен, так это в том, что вещи настолько обычны, насколько вы хотите, чтобы они были. Если вы хотите, чтобы ваша жизнь была такой же захватывающей, как фильм, то вы должны прожить ее именно так».

Кейт рассмеялась и быстро поцеловала его.

— Хорошо, — сказала она. «Каковы были ваши самые экстраординарные переживания?»

Дэйв задумался на секунду. Затем он сказал: «Идем в город с дикой бандой. Легкая езда на мотоцикле вместе с Капитаном Америкой. Бежим с севера на северо-запад от того самолета, который посыпает урожай. Соблазнение миссис Робинсон. Побег через канализационную систему Вены. Демонстрация чистой пары каблуков десятитонному роллерболу в храме инков. Езда на колеснице против Мессалы в Цирке в Антиохии. Уничтожение Звезды Смерти моей последней ракетой. Игра в шахматы со Смертью. Поцелуи с Хеди Ламарр. Поцелуй Грейс Келли. Целую тебя.'

'Ты прав. У тебя была интересная жизнь.

— Как я и говорил тебе, Кейт. У каждого есть моменты из кино, которые он помнит. И это может быть одним из них. Если вы хотите, чтобы это было.

— Возможно, ты прав, — сказала Кейт. «Но, как вы также сказали, мне нужно еще немного времени, чтобы подумать о том, как я буду играть эту конкретную сцену».

— Не тяни с этим слишком долго, — призвал Дэйв. «Через несколько дней начинаем съемки».

Глава СЕМНАДЦАТАЯ

Гости, прибывающие на борт «Джейд», вошли в атриум со скульптурой в натуральную величину, изображающей обнаженную девушку, в которую с двух концов проникают двое хорошо обеспеченных мужчин. Скульптура, которая также была логотипом Jade Films, была выполнена со значительными анатомическими деталями; это и окружающая его «органическая» лестница составляли фокус яхты. Рэйчел Дана и ее команда приветствовали их в великолепной приемной перед этим атриумом, каждому гостю вручили по стакану Cristal и сказали, что в специальном кинотеатре, расположенном наверху изгибающейся стены, идут непрерывные показы фильмов. лестница из красного дерева.

Как только Ал увидел скульптуру, он понял, что эта вечеринка ему понравится. С волчьей ухмылкой на его прямолинейных чертах он сказал Дэйву: «Ты не мог бы взглянуть на это чертово произведение? Боже, я бы хотел, чтобы Тони был здесь и увидел это. Он настоящий любитель искусства. Сам покупает довольно много скульптур. Он хотел бы иметь это в своей коллекции.

«Похоже, Тони — настоящий Соломон Гуггенхайм, — сказал Дэйв. «Держу пари, у него есть Норман Роквеллы, гравюры Дали, Третчикопфы, все».

— Он знает, что ему нравится, понимаете?

«Когда дело доходит до покупки произведений искусства, почти у всех возникают одни и те же проблемы, — сказал Дэйв.

Другие, прибывшие на вечеринку, смотрели на скульптуру и, казалось, были менее уверены в том, что получат удовольствие, в том числе Кейт и капитан Джеллико.

— Это Эвелин Байуотер, — объяснила Рейчел. «Английский художник».

— Вы имеете в виду проктолога? сказала Кейт.

«Ее работы очень хорошо известны в Европе и на Дальнем Востоке. Она является чем-то вроде института в Японии.

— Это учреждение похоже на психиатрическую больницу? — сказала Кейт и отошла от Джеллико, чтобы поговорить с Сэмом Брокманом.

'Иисус. Что с ней не так?' — сказала Рэйчел. — Можно подумать, она никогда раньше не видела обнаженного человеческого тела. А вы, капитан? Вам нравится наше произведение искусства?

— Ну, — он сглотнул. «Я ничего не знаю об искусстве. Мы очень редко видим подобные вещи в торговом флоте. Но у меня в каюте есть довольно симпатичные отпечатки. Старые шхуны, чайные клиперы и британские военные корабли. Но ничего подобного. Нет, конечно. Джеллико нахмурилась. — А какие фильмы снимает ваша компания?

— Наверху показывают одну, если вам интересно.

«Кажется, не слишком общительно, чтобы убраться наверх», — натянуто сказала Джеллико. «Телевидение убивает искусство хорошей беседы и тому подобное. Я только что пришел.

Рейчел взяла его под руку и сказала: «Пойдем со мной. Думаю, вам будет интересно. Большинство людей, кажется, думают, что наши фильмы на самом деле помогают в разговоре. Что-то вроде терапевтической штуки, понимаете? Это совсем не похоже на телевидение. И вы бы не видели ни один из наших фильмов по телевизору. Я могу это гарантировать. Мы гораздо больше ориентированы на видео».

Она повела Джеллико в зрительный зал под завистливым взглядом Кента Боуэна.

«Все в порядке, — сказала ему Кейт. — Она ведет его в зрительный зал, а не в свою спальню.

— Там показывают фильмы? Нефритовые фильмы?

— Я думал, это вас заинтересует.

Сэм Брокман поднял брови и сказал: «Что они показывают?»

Боуэн грубо рассмеялся. — Это не повторы «Семейки Брейди», можешь быть в этом уверен.

«Jade Films работает на жестком порнорынке, — сказала Кейт.

'Это так?' Брокман казался искренне удивленным. — Знаешь, я никогда не видел настоящего порнофильма.

Боуэн взглянул на Кейт, балансируя на грани того, чтобы высмеять лейтенанта береговой охраны, но вдруг понял, что это может сработать как стратегия, чтобы обойти презрение Кейт. Он сказал: «Ты что-то знаешь, Сэм? Я тоже. Что скажешь, если мы пойдем и посмотрим сами?

Кейт посмотрела на Боуэна с помощью буравчика. Хотя она могла легко поверить Сэму, ей было труднее проглотить демонстрацию невиновности Боуэна.

— Да ладно, Кейт, — сказал Брокман. 'Расслабляться. Это может быть взрыв.

«Может быть, она уже видела его», — предположил Боуэн.

'Я не.' Кейт была достаточно хорошо осведомлена о том, что происходит в настоящем хардкорном порно, чтобы понимать, что подписка Ховарда на канал Playboy вряд ли может считаться настоящей. 'За кого вы меня принимаете?'

«Это будет опыт, — настаивал Брокман.

Кейт подумала, что бедняга Сэм все больше и больше походит на какого-нибудь похотливого старшеклассника. Его очки были немного затуманены, и теперь было очевидно, что он действительно никогда не смотрел порнофильм и очень хотел исправить это упущение.

'Опыт?' Кейт фыркнула. «Опыт — это обычно то, что вы учитесь называть ошибкой в суждении».

Брокман поднял свой бокал с шампанским.

— Тогда за ошибки в суждениях, — сказал он. «Все было бы в Далсвилле, штат Аризона, если бы не несколько из них. Что до сих пор было историей моей собственной жизни. Сэм Брокман, скажут они. Образцовая карьера. Без ошибок. Но генеральный директор Bromide Incorporated.

Кейт сочувственно улыбнулась. У нее было почти такое же мнение о своей жизни, и Говард Парментер был ее единственным серьезным отклонением. Подача на развод была самой интересной вещью, которая случалась с ней за многие годы. Это, и организация ее операции под прикрытием на борту Герцога. Увидев приближающегося к ней Дейва, она внезапно ощутила дополнительное измерение того, о чем говорил Сэм. Жизнь заключалась в том, чтобы рисковать. И не всегда просчитанные риски. Может быть, даже такой риск, как Дейв. Конечно, ошибаться всегда неприятно. Но не иметь возможности совершить ошибку было катастрофой.

— Хорошо, — сказала она. 'Почему нет?

— Красотка, — сказал Брокман. 'Живем один раз.'

«Это превалирующая теория», — сказала Кейт и указала на лестницу. — Вы, ребята, идите вперед. Я тебя догоню. Она смотрела, как они поднимаются по лестнице, а затем повернулась к Дейву.

'Привет.'

'Привет.'

Какое-то время никто из них не говорил. Затем Кейт сказала: «Я думала о том, что ты сказал».

— Пришли к какому-нибудь решению?

— Я ничего не исключаю.

«Море — прекрасное место для воплощения идеи, — сказал он. — Все дело в норме пресной воды.

По острому восприятию Кейт, Дэйв выглядел и звучал немного рассеянно.

— Не говорите мне, что вы должны платить пошлину и за воду?

«Пресная вода имеет меньшую плотность, чем морская, — объяснил он. «В пресной воде вещи плавают глубже. На стропе корабельных кедов есть отметка F. Разница между S и F известна как норма пресной воды. Мы с вами ближе к S, чем к F. Я удивлен, что вы этого не знали, будучи капитаном лодки.

Кейт закурила сигарету.

'Что это? Удостоверение капитана моряка? Может быть, вы хотели бы провести меня через мои шаги? Посмотрим, смогу ли я установить новые импеллеры в темноте и тому подобное.

Когда Дейв не ответил, она улыбнулась и сказала: «Не говорите мне, что вы никогда не слышали о импеллерах?»

Дэйв выглядел готовым признать поражение.

— Это как пропеллер, — озорно сказала она.

— О да, кажется, я знаю…

— Только пишется по-другому. Больше «я», чем «про». Дело в том, что на самом деле это сходство только в том, что касается сходства. Она торжествующе улыбнулась. «Если крыльчатка забивается, то же самое происходит и с вашим топливным насосом и дизельным двигателем, поэтому важно иметь возможность вытащить его и установить новый. Даже в море, в темноте, в шторм. Может быть довольно сложно, если вы не знаете, как это сделать». Она выпустила немного дыма через его плечо и увидела ухмылку, расплывающуюся на его лице.

Дэйв мотнул головой в сторону верхней части лестницы.

— О чем вы, ребята, говорили?

«Они только что закончили уговаривать меня пойти и посмотреть на хардкорный боевик».

— Там Ал, — сказал Дэйв. «Он настоящий киноман. Все видит.

«Вот что на выставке», — сказала Кейт. 'Все. Хочешь взглянуть?

'Конечно.'

Кейт была немного разочарована. Она надеялась, что он из тех, кто качает головой при одной мысли о просмотре порно. Вместо этого он был здесь, взял ее за локоть и повел к кинотеатру наверху. Он мог бы, по крайней мере, притвориться, что не одобряет, хотя бы минуту или две. Она быстро пришла к выводу, что всех мужчин, вероятно, интересует подобное дерьмо.

Она сказала: «Потрясающе, почему все больше парней просто не становятся гинекологами».

«Расслабление становится труднее найти, когда хобби человека становится его работой», — сказал Дэйв.

— Это наблюдение, основанное на личном опыте?

«Это и много принятия желаемого за действительное».

— Ты не гей-холостяк, вот что я тебе скажу, Ван.

Она чувствовала его руку на пояснице, пока они поднимались по лестнице. Около вершины он остановился и снова сделал шаг вниз.

«Вдруг мне нужно посетить голову», — признался он.

— Я думал, это было после того, как ты посмотрел фильм.

— Вы входите. Я буду через минуту, — сказал он.

'Одна минута? В таком фильме? Вы можете пропустить всю историю.

«Пока это имеет счастливый конец, я не возражаю».

Кейт снова поднялась наверх. «Счастливый конец — вот что такое вся эта хрень. Многие из них. В скользком крупном плане.

Дэйв думал, что у него есть минут десять, прежде чем у Кейт начнутся подозрения. Он покинул «Джейд» с кормы, взобравшись прямо на «Хуаристу», а затем на «Карреру». Через минуту после того, как он оставил Кейт на вечеринке, он уже спускался по круговой лестнице, соединявшей салон и столовую «Карреры» с жилой палубой на миделе.

Главная каюта была во всю ширину лодки и имела зону отдыха, большую гардеробную и просторную ванную комнату с джакузи. Дэйв догадался, что это каюта, которую занимал Кент Боуэн. На полу в шкафу валялось несколько ярких спортивных рубашек, которые, как он думал, он видел на Боуэне. И нельзя было спутать со сладким антисептическим запахом лосьона после бритья Brut, который всегда сигнализировал о присутствии Боуэна. Дейв быстро открыл несколько ящиков и почти сразу же нашел то, что искал: револьвер Magnum 357-го калибра средней рамы в скрытой наплечной кобуре ProPak и бумажник с визитными карточками. Дэйв пролистнул один и быстро прочитал его. Рельефный золотой медальон в верхнем левом углу карты был легко узнаваем. Он идентифицировал Министерство юстиции так же точно, как и печатная информация рядом. Кент Боуэн был помощником специального агента в штаб-квартире ФБР в Майами на Второй авеню.

— Господи Иисусе! — воскликнул он.

Дэйв положил карту на место, аккуратно закрыл ящик и пошел к соседней двери, чтобы обыскать каюту Кейт. Это было опрятнее, чем у Боуэна. Кровать была заправлена, на шелковом парчовом покрывале разбросаны подушки. Одежда была аккуратно развешена в шкафу, но во встроенных ящиках не было ничего, что могло бы заинтересовать Дэйва. Кроме очень сексуального нижнего белья.

— Только факты, мэм, — пробормотал он и, захлопнув ящик, вышел из шкафа.

Его пятка ударилась о что-то твердое под покрывалом. Догадавшись, что под кроватью, вероятно, есть бельевой ящик, точно такой же, как и в его собственной каюте, Дэйв опустился на колени, откинул покрывало и схватился за ручку ящика. Открыв его, он нашел все, что ожидал найти в бельевом ящике. Ему пришлось потянуться прямо к спине, чтобы положить руку на знакомую фигуру, которую он наполовину ожидал. В следующую секунду он уже смотрел на Smith & Wesson Airweight .38, в красивой кожаной кобуре Vega, хотя скрытый курок пистолета делал его идеальным для сумочки. К ремню кобуры был прикреплен бумажник с удостоверением личности, в котором был значок ФБР и карточка, идентифицирующая Кейт, но не как Кейт Парментер, а как Кейт Фьюри, специального агента. На фотографии она выглядела моложе, и ее волосы были другими. Но это лицо, запускающее тысячу кораблей, нельзя было спутать ни с чем.

Дэйв кивнул с горьким удовлетворением. Он не знал, то ли кричать, то ли рыдать.

— Федерал, — пробормотал он. — Она чертовски паршивый федерал.

Единственный вопрос заключался в том, что она, Боуэн и другой парень, который, вероятно, тоже был федералом, делали на Герцоге. Они никак не могли узнать о счете Дейва. Если только это не были деньги, на которые они рассчитывали.

«Чертовы федералы».

Он снова нырнул в ящик в поисках чего-нибудь, что могло бы объяснить ему, в чем тут дело, но ничего не нашел. Он закрыл ящик и вошел в голову. Его глаза отметили марку ее духов для дальнейшего использования, маленькую бутылочку глазных капель «Мурин», немного лосьона для загара и внушительный набор ополаскивателя для рта, зубной нити, зубочисток и таблеток для удаления зубного налета, которые помогли объяснить модельную улыбку Кейт Форд. Ящики были пусты, но в чулане под умывальником он нашел катушечный магнитофон TEAC. Такая кассета не предназначена для воспроизведения «Музыки на воде» Генделя, когда вы лежите в ванне. Дэйв знал, что он настроен на запись с какого-то подслушивающего устройства. Но где посадили? На чьей лодке?

Повернув ручку, он перемотал ленту на пару секунд. Меньшее, что он мог сделать в оставшееся время, это убедиться, что федералы не заинтересованы ни в нем, ни в русских деньгах.

Лента начала играть.

Он прислушивался к голосам мужчины и женщины. Мужчина был американцем, но голос женщины звучал так, как будто она была из Австралии. Акцент поможет сузить круг. Не то, чтобы это действительно имело значение. Ни на одной из русских лодок не было супернумо женского пола. И эти двое не говорили ничего интересного. Просто какая-то хрень по поводу того и сего. Дэйв выключил кассету и начал ухмыляться. Федералы наблюдали за чужой лодкой. Кто-то, о ком Дэйв даже не знал. Все было отлично. Его пятилетний план может быть реализован более или менее в соответствии с графиком. Если позволит подводная лодка. И вид этих щитов ФБР и удостоверений личности натолкнул его на мысль.

Около десяти минут Кейт была слишком потрясена, чтобы заметить длительное отсутствие Дейва. Ее воображение резко направилось куда-то еще, так как ни один мельчайший аспект человеческой анатомии не ускользнул от внимания камеры: каждый слизистый ход, подкожная складка и сальный фолликул. Но больше всего ее удивила не откровенная интимность того, что было изображено, а то, что должны были быть женщины, которые все еще были готовы на незащищенный анальный половой акт. Где же были эти женщины последние десять лет, наполненных вирусной озабоченностью? Думали ли они, что только потому, что они делают это в фильме, их будет защищать отдел спецэффектов?

Почти таким же увлекательным для Кейт, как и происходящее на экране, были лица зрителей. Боуэн ухмыляется, как обезьяна. Сэм Брокман чистит очки каждые несколько минут и время от времени издает тихий свистящий звук. Рэйчел Дана наблюдает за Джеллико и наслаждается его потрясенным поведением. Двое из мишеней с «Британии», Ники Валлбона и Уэбб Гарвуд, громко смеются и отпускают самые безвкусные шутки. Кейт подумала, заметил ли Боуэн их присутствие.

Она слышала, как мужчины — Ховард был одним из них — утверждали, что порно скучно, но она почему-то никогда в это не верила. Боуэн выглядел каким угодно, только не скучающим. Даже в полумраке зрительного зала Джейда она могла видеть легкий блеск пота, блестевший на его верхней губе, которую он периодически вытирал тыльной стороной ладони. Но через некоторое время она поняла, что ей действительно скучно. Ее утомляло не столько отсутствие сюжета, сколько монотонная последовательность серий, как будто то, что разыгрывалось, было четким ритуалом. Девушка всегда сосала мужчине до того, как он лизал ее; затем, всегда, он проникал в ее влагалище в качестве прелюдии к содомии, прежде чем, наконец, он кончил ей на лицо, как будто этим последним актом унижения была раскрыта реальность происходящего. Для Кейт это последнее действие в ритуале указало на ложь порнографии: ни один мужчина никогда не кончался ей в лицо, и если это когда-либо случилось - горе тому парню, который думал, что ему сойдет с рук это дерьмо - она вряд ли были склонны обращаться со своим грузом так, как если бы это была отборнейшая белуга.

Дэйв сел рядом с ней и сказал: «Ты еще не вымоталась?»

'Где ты был?' — спросила она.

«Меня задержали. Вы знали, что Калгари Стэнфорд находится на этом корабле?

— Киноактер?

— Я только что разговаривал с ним.

— Какой он?

— Довольно обыкновенный, правда.

Дэйв окинул взглядом небольшой театр и увидел Ала, а затем одного из парней из «Бэби-Дока». Лицо Ала было чем-то от Гойи; гротеск. Кейт покачала головой.

Она сказала: «Люди так себя не ведут. Даже в кино. Они не трахают друг друга, как кролики. Это просто невозможно».

Дэйв покосился на нее и сказал: «Осуществимо? Ты говоришь так, будто у тебя есть последние данные Нильсена по этому поводу, Кейт. Он снова посмотрел на экран, а затем скривился. — В любом случае, это не фильмы. Не те, к которым я хожу.

— Эй, я тот, кто должен это сказать. Давай, — сказала она. «Давайте уйдем отсюда до следующего выстрела денег. Пока у меня еще есть аппетит.

Спустившись вниз, Дэйв сказал: «Почему бы тебе не вернуться в мою лодку и не позволить мне сделать тебе бутерброд?»

'Звучит отлично. Кроме того, мне нужно немного воздуха. Дыхание становится немного заметным там. Как раздевалка зимой. Теперь я знаю, каково это сидеть в машине со шлангом, присоединенным к выхлопной трубе. Я думаю, именно поэтому его называют голубым фильмом.

Кейт смотрела, как Дэйв готовит бутерброды. Делал он это аккуратно и с оттенком щегольства, как будто ему нравилось готовить и готовить еду. В некотором смысле он был совершенно новым человеком. В других он был успокаивающе похож на всех старых. Ей нравилось, как он не всегда говорил, словно привык к собственной компании и не возражал против этого. Самодостаточная, подумала она.

— Можешь вести себя тихо, Ван, если хочешь, — сказала она. — Я не против. Мне нравится немного Dolby в моих мужчинах. Вещь, которая уменьшает шум, понимаете? Как электронный синий карандаш. Бьюсь об заклад, вы из тех, кто позволяет девушке уговаривать себя в постели.

'Может быть.' Дэйв вернулся к дивану с тарелкой аккуратно нарезанных бутербродов.

Кейт подождала, пока он не возьмет одну и не сделает свой первый глоток. Она сказала: «Отведи меня в постель, Ван. Прямо сейчас. Нет больше сваренного вкрутую. С этого момента я застегнут на молнию.

Дэйв посмотрел на нее, а затем снова на свой бутерброд, который оставался примерно в дюйме от его рта. Он сказал: «Ты имеешь в виду прямо сейчас?»

«Прежде чем я подумаю об этом еще немного и передумаю».

Кейт не собиралась менять свое мнение. Может быть, у нее действительно были одна или две оговорки по поводу того, что он ей рассказал: она предположила, что он скормил ей эту историю, чтобы узнать, в чем она действительно заинтересована, в нем или в его деньгах. то же самое сама. Она разбиралась в деньгах, хотя сама ими не очень интересовалась. Для Ховарда деньги были главным мотивом почти всего, что он делал. Им двигали деньги, как будто они появлялись в начале каждого дня с фуражкой и мобильным телефоном. Для Кейт это было просто средством для достижения цели, и прямо сейчас это не имело никакого отношения к тому, чего она хотела больше всего, а именно лечь в постель с Дэйвом. Но ей нравилось заставлять его выбирать между сэндвичем и ею. Она наклонилась к нему и уткнулась кончиком носа в его ухо.

— Куда я вас сейчас веду, — сказала она, — кухня чудесная, старательно приготовленная, и обслуживание превосходное. Так что даже не думайте есть что-то еще. Нет, если ты когда-нибудь захочешь вернуться в этот ресторан.

Дэйв отложил бутерброд. Он был голоден, но некоторые вещи лучше делать натощак.

— Ты хорошо спал?

Дэйв растянулся на своей огромной кровати и покатился к ней.

— Странно, — сказал он. «Мне приснилось, что у меня болезнь Альцгеймера. Беда только в том, что я забыл, что произошло.

Кейт взглянула на часы.

— Все еще шутишь в шесть утра, как я вижу.

Дэйв усмехнулся и перекатился на нее сверху.

— Ты можешь придумать, чем еще заняться?

— Я могу приготовить тебе завтрак, — предложила она. «Я чувствую себя виноватым из-за того, что заставил тебя пожертвовать этим бутербродом».

— Я и об этом забыл. Хотя завтрак звучит неплохо. Я мог бы съесть лошадь.

Когда он выскользнул из постели, Кейт сказала: «Я уже сделала это».

Дэйв снова ухмыльнулся. — Вы ведь не забыли о моем предложении? он спросил.

— Что это за предложение, любовник?

'Ты знаешь? Жить со знаменитым Призраком на юге Франции?

— О да, это. Розовая пантера. Нет, я не забыл об этом. Я как слон. Я никогда не забываю ни имени, ни лица.

Дэйв кивнул. Хорошая память на имена и лица, вероятно, была требованием для работы в ФРС.

'И?'

— Это своего рода проверка, верно? Как три шкатулки в «Венецианском купце». Золото, серебро и свинец. Кейт посмотрела на лицо Дэйва в поисках признаков того, что он понял, что она знает, что он задумал. — Все, что блестит, не золото?

— Так что же должно быть?

Она покатилась по смятым простыням к нему и села. 'С тобой? Я не знаю. Если бы я сказал, что выбрал свинец, вы бы меня, наверное, пристрелили. Кейт погрозила ему пальцем. — Давай, Дэйв. Меня не интересуют деньги.

Дэйв вздрогнул. 'Какие деньги?'

'Ваши деньги. Состояние семьи Дуланотовых.

'Ах это.' Он закурил. — Может быть, я не совсем ясно выразился. Но это, как я сказал вам. Деньги основаны на преступлении. Нет никакого семейного состояния. Я вор, Кейт. Я ворую, чтобы зарабатывать на жизнь. Как старый Кэри Грант.

Она пожала плечами. 'ХОРОШО. Если ты так говоришь. Что ж, тогда я не исключаю, что стану Грейс. Еще нет.'

«Черт возьми, нет», — подумал Дэйв и пошел принять душ.

Кейт нахмурилась. Он действительно серьезно относился к этому испытанию. Разве он не видел, что она даже отдаленно не заинтересована в его деньгах? Как только она услышала журчание воды, Кейт начала обыскивать комнату. Не то чтобы она разделяла подозрения Кента Боуэна на его счет. Это была просто глупая зависть. Но Дэйв так мало рассказывал о себе, и она хотела знать больше, чем те крохи, которые она почерпнула из нескольких вопросов, на которые он удостоился прямых ответов. Она ни на секунду не подумала, что он вор. Сколько воров знали Шекспира и Пушкина? Но было что-то, о чем он ей не говорил, в чем она была уверена. Что-то, что ей нужно было узнать. В учебной академии ФБР она научилась распознавать, когда кто-то что-то скрывает. В течение короткого периода в начале своей карьеры она лелеяла мысли присоединиться к отделу поведенческих наук. Но после выхода «Молчания ягнят» казалось, что все хотят быть Джеком Кроуфордом или Кларисой Старлинг, и она попала в отдел общих расследований и наркотиков. Теперь, оглядывая комнату, она понятия не имела, что ищет. Большое количество книг, казалось, лишь подчеркивало то, что она и так уже знала — что Дейва читали многие. Как и ожидалось, большая часть одежды в его шкафу была новой и куплена в дорогих магазинах. Денег не было. Никаких дорожных чеков, кредитных карт; нет даже водительского удостоверения. Больше всего бесило то, что она не могла найти паспорт Дэйва. Объяснение было в гардеробной Дэйва. Комбинированный настенный сейф. Как раз то, что имел бы любой уважающий себя миллионер. Вы не остались богатым, оставив деньги лежать без дела.

Кейт вышла из шкафа и села на край кровати. Если бы только она прошла курс взломов сейфов вместо психологии. Она рассеянно смотрела на книжную полку Дейва. Это было похоже на список литературы для летней школы. Многие названия стали классикой. Толстой, Тургенев, Достоевский, Набоков. Даже несколько опубликованных киносценариев. Отсылка к постмодернизму. Немного философии: Витгенштейн, Кьеркегор, Гилберт Райл и Джордж Штайнер. Но чем больше она смотрела на книги, тем больше начинало казаться, что при всей их кажущейся всеохватности чего-то не хватает, как предмета из набора столовых приборов. Да, это было так. И не один кусок. Может быть, целый предмет. Как набор ножей для рыбы. Постепенно она поняла, что это было. Книг о бизнесе не было. Не один. И это показалось ей любопытным. Миллионеров интересовали деньги, не так ли? Особенно, если они работали в финансовом центре Майами. Говард всегда читал книги о зарабатывании денег. Победа над Доу. One Up на Уолл-Стрит. Прикосновение Мидаса. Трехминутный менеджер. Должно быть, он купил его как раз в то время, когда читал «Двухминутного любовника».

Кейт выбрала зачитанное Дейвом издание «Преступления и наказания» в мягкой обложке. Она не читала роман с тех пор, как училась в юридической школе, когда он действительно казался одной из тех книг, которые могут изменить вашу жизнь. Или, по крайней мере, так, как вы думали о преступниках. Она лениво отворачивала обложку, когда что-то привлекло ее внимание. Там, на внутренней стороне обложки, что-то было напечатано ярко-синими чернилами.

На нем что-то было отпечатано.

Она недоверчиво уставилась на него, как будто любовалась каким-то искусным экслибрисом, читая слова, напечатанные внутри простого медальона, с большим вниманием, чем если бы они были визой в паспорте, который она искала.

Но это было нечто гораздо более показательное.

Она прошептала слова вслух, как будто ей нужно было услышать их произнесенные, чтобы усвоить то, что подразумевалось.

— Собственность исправительного центра Майами в Хомстеде?

Могло ли быть так, что Дэйв действительно был вором? И не просто вор, а бывший зек?

Услышав, как закончился его душ, она закрыла книгу и быстро вернула ее на полку. Затем, накинув запасной халат, она вышла из каюты и поднялась на камбуз. Может быть, она могла бы создать расслабленное, любящее и непринужденное лицо вместе с завтраком.

В камбузе Катя поставила кипятить чайник и стала жарить ветчину и яйца, все время рассматривая улики, которые были перед ней: новую одежду; книжная полка больше типична для тюремного самоучки, чем для миллионера; и пять тузов в стиле Кэри Гранта, которые он сделал ей. Казалось, другого вывода она сделать не могла. Дэйв действительно был вором, причем судимым. Она поняла, что он был совершенно серьезен, как он и говорил.

Эл, вызванный запахом свежего кофе, жареных сосисок и ветчины, вызванный наверх в камбуз, объяснил ей, что это не фильм Кэри Гранта. Эл был Лукой Браззи, Тони Монтаной и Джимми Конвеем, втиснутыми в один короткоствольный помповый дробовик. Вплоть до прицела, деревянной ложи и синей металлической челюсти.

— Время? — прорычал он.

— Сразу после шести, — сказала она бодро, как стюардесса, отвечающая пассажиру первого класса. В эти дни у вас есть все виды первого класса.

'Шесть часов? Господи, что мы делаем, покидаем корабль или что-то в этом роде? Шесть часов.'

— Хочешь завтрак?

Ал неловко вздохнул и нагнулся, чтобы посмотреть в окно кухни, проверяя погоду. Он громко фыркнул, как будто сгорбившись над парой рюмок кокаина, и сказал: «Я не могу решить, лучше ли есть, чтобы меня вырвало, или лучше не есть, чтобы меня не вырвало». Меня совсем не тошнит.

Кейт мило улыбнулась, пытаясь побороть нервы. Кто были эти ребята? И что они делали на корабле? Возможно ли, что они как-то связаны с Рокки Энвигадо?

— Ал? она сказала. «Вы слышали выражение, что повару не помешало бы обнять? Этот конкретный повар требует только «да, пожалуйста» или «нет, спасибо». Конечный пункт назначения этой еды, которую я готовлю, будь то унитаз или океан, для меня абсолютно не имеет значения».

Ал ядовито хмыкнул. Он неуверенно взглянул на завтрак, который готовила Кейт. Потирая свой голый живот, потому что на нем были только шорты, он сказал: «Может быть, я просто возьму немного Wheaties».

— У тебя похмелье или что?

«Нет. Меня тошнит в предвкушении болезни из-за погоды. Ал насыпал полную тарелку хлопьев, потом немного молока и начал запихивать их в рот.

'Погода? Что насчет этого?'

— Ты не замечаешь этого, да? — заметил он, и молоко стекало по его небритому подбородку. — Должно быть, еще один хороший моряк. Как босс.

Кейт выглянула в окно. Что касается занятий любовью и ее шокирующего открытия о Дейве, она едва заметила зыбь под кораблем. Снаружи небо было серым и угрожающим, а сильный ветер трепал флаг на корме «Нефрита» перед ними. Казалось, что буря все-таки настигла их.

— Я не очень-то хорошо моряк, — признался Ал. «Мне становится плохо, когда я смотрю на стакан соленой воды».

«Выглядит довольно грубо, — призналась Кейт.

Войдя на камбуз, Дэйв сказал: — Ты говоришь об Але или о погоде?

Ал усмехнулся, швырнул пустую миску в раковину и потянулся за кофейником. Катя брезгливо отступила с его дороги, как от большой и вонючей собаки.

Заметив, как она вздрогнула от обнаженного торса Ала, Дэйв сказал: — Ал, ты не мог бы надеть рубашку или что-нибудь в этом роде? Это как если бы здесь катался гигантский кокос».

Эл отхлебнул кофе и сказал: — Некоторым женщинам нравятся волосатые мужчины.

Дэйв сказал: «Дайан Фосси и Фэй Рэй случайно не плывут с нами».

— Позвольте мне рассказать вам об этой горилле, — сказал Ал. — У волосатых парней больше ума, чем у таких гладкошерстных, как вы, босс. Теперь это факт. Это было в "Геральде". Ученые провели исследование и доказали это. У умных парней волосатая грудь. Лотта врачей. Профессора колледжа Лотта. Не так много юристов. Никаких полицейских. Лотта писатели. И у действительно умных парней волосатые спины под стать.

— Скажи что-нибудь о волосатых мозгах в этом обзоре, Эл? засмеялся Дэйв. Он посмотрел на Кейт, которая слабо улыбнулась ему в ответ. «Ну, это новинка для меня. Я полагаю, что это, безусловно, придает иной смысл истории Самсона. Когда она стрижет ему волосы, она портит не отношения парня с Богом, а его IQ.

— Можешь смеяться, сколько хочешь, — сказал Ал, выходя из камбуза. — Но это факт.

Кейт нервно откашлялась и продолжала пытаться правильно улыбнуться, даже когда Дэйв виновато улыбнулся. Теперь, когда она увидела его снова, он действительно выглядел так, словно мог быть высококлассным вором драгоценностей. Он, вероятно, полагался на Ала, чтобы тот вел машину для побега или предоставлял мускулы, когда это требовалось.

Когда Ал ушел, Дэйв покачал головой. — Ал, — просто сказал он. — Какой-то парень, да? Я же говорил тебе, что он животное.

— Кажется, я впервые вижу вас двоих вместе, — сказала она.

— Это легко объяснить. Обхватив ее руками, Дэйв осмотрел завтрак, от которого отказался Ал. «Мы как Джекил и Хайд. Мммм, выглядит хорошо.

— А кто из вас мистер Хайд?

— Ну да, конечно. Разве вы не заметили волосы на тыльной стороне его рук? Этот парень похож на чертов коврик.

Кейт отстранилась и начала подавать Дэйву завтрак.

— Что-то случилось? он спросил. — Ты все еще спокоен по поводу прошлой ночи?

— Все в порядке, — сказала она и, желая его успокоить, добавила: — Знаешь что? она сказала. — Если бы вы были мистером Хайдом? Я буду миссис Сик.

— Звучит многообещающе.

Он задавался вопросом, было ли что-нибудь вообще в ее демонстрации уклончивости. Может быть, она просто пыталась развлечься во время тайной слежки, в остальном прошедшей без происшествий? Или там действительно было что-то большее? Казалось невозможным выяснить это до тех пор, пока само ограбление не будет устранено. Он сел за обеденный стол и начал есть то, что ему поставили. Он сказал: «Я уверен, что лучше разделю разделенное сознание с тобой, чем с Алом. Думаю об этом. Партнерство пятьдесят на пятьдесят. Прямо посередине.

Кейт сказала: «Прямо? Вы вряд ли были этим.

С набитым ртом Дэйв поднял на нее брови.

— Я хочу сказать, — торопливо объяснила она, — что вы не очень много рассказали мне о том, чем вы занимаетесь. Я не могу просто уйти с работы Кента, не узнав о вас немного больше. О том, что ты делаешь. О том, где ты живешь.

— Я же говорил тебе, — сказал Дэйв. «Я ворую камни. Такой же, как старый Джон Роби в «Поймать вора». Кот. На самом деле я не заморачиваюсь с ручкой. Или белая перчатка с монограммой. Нет никакого смысла облегчать полиции задачу по начислению мне множества других очков в том маловероятном случае, если меня поймают. Естественно, я ворую только у тех, кто может себе это позволить. На самом деле я думал, что на этом корабле могут быть хорошие камни. Пока я не обнаружил, что владельцы редко путешествуют на своих лодках. Это было до того, как авиадиспетчеры узнали о моем затруднительном положении и решили попытаться помочь».

— Все кончено, — сказала Кейт. — Забастовка. Об этом говорили по радио вчера днем.

'Это так? Что ж, эта поездка была очень разочаровывающей, по крайней мере, с точки зрения профессионала. Ни драгоценностей, ни денег, ни даже маленького Пикассо. Заставляет задуматься, на что люди тратят свои деньги в эти дни. Охрана и порно, наверное. Для кого-то вроде меня в этом нет большого преимущества, Кейт. Он вздохнул. — Надеюсь, на Лазурном берегу дела обстоят лучше.

— Вы серьезно?

«Я всегда серьезно отношусь к партнерству, Кейт. После прошлой ночи ты должен это знать. Но и по другой причине. У меня уже есть партнер. Нужно подумать об Але.

Кейт почувствовала, что немного восстанавливает самообладание.

«Заменить Ала — это очень лестно», — сказала она. — Но знаешь, бизнес мог бы звучать более многообещающе. Вы можете попробовать продать мне условия нашего соглашения. Что это значит для меня? Что я могу сделать? Что-то в этом роде.

— Я же говорил тебе, это не мой стиль. Кроме того, вы знаете условия. Вчера я слышал, как ты сам их произносил. Для богатых для бедных, для лучших для худших. Пятьдесят на пятьдесят, Кейт. Я наделяю тебя всеми своими мирскими благами. Что ты говоришь?'

— Ты действительно просишь меня выйти за тебя замуж?

Дэйв положил в рот немного ветчины и кивнул.

Кейт улыбнулась. — Но я даже не знаю тебя.

«Люди, которые не знают друг друга, женятся каждый день. Я знаю. Я прочитал это в газете.

Она села напротив него, ошеломленная. Захотел бы он жениться на ней хотя бы наполовину, если бы знал, что она федерал?

— Когда состоится ваш развод? он спросил.

'Пару месяцев.'

— Тогда женись.

Он наслаждался ее затруднительным положением. Он чувствовал, что она любит его так же сильно, как он любит ее. Возможно, она даже хотела выйти за него замуж и, если бы не спецагент, работающий под прикрытием, могла бы согласиться. В то же время он думал о том, как хорошо было прошлой ночью. И как комфортно ему сейчас с ней. Как неохотно ему было бы оставлять ее. Время истекало, быстро. Через восемнадцать часов он и Ал собирались выполнить работу. После этого он может больше никогда ее не увидеть. Правда заключалась в том, что он имел в виду то, что сказал. Если бы сохранить ее было просто вопросом женитьбы на ней, он сделал бы это сразу же. Единственная карта, которую ему оставалось разыграть, заключалась в том, что он знал, кто она такая. Фед. Но он сыграет ее только тогда, когда придет время уходить, когда она будет более или менее все знать, но не раньше.

— Тебе нравится ехать быстро, не так ли, Ван?

— Я еду на Гран-при Монако, помнишь?

«Я думал, что едет финансист, а не Джон Роби».

«Гран-при хорош для грабителей кошек. Создает много шума. Люди мало что слышат во время и после автогонок Формулы-1. А Монте-Карло всегда Монте-Карло. Вокруг всегда много камней. Это как Тиффани с колесом рулетки и хорошим пляжем». Дэйв выпрямил нож и вилку и потянулся через стол, чтобы завить в пальцах прядь волос Кейт. Она еще не принимала душ и все еще пахла великолепно. «Не должно быть большой проблемой для девушки с Космического Побережья. Из тех девушек, которые носят Allure.

— Как ты узнал, что я это носил?

— Я узнаю. Это мой любимый парфюм. По крайней мере сейчас.

Кейт прижала его руку к своей щеке и задумчиво вздохнула. Говард не знал ни одной марки духов по сигарному дыму. Ей просто повезло найти парня, который влюбился в нее с первого взгляда, когда она притворялась кем-то другим. Парень, который знал поэзию. Парень, который не был эгоистичным любовником. Парень, который знал духи. Парень, который был вором и бывшим заключенным. Это был просто еще один из изогнутых шаров, которые жизнь имела обыкновение бросать вам. Она встала.

— Мне нужно еще немного времени, — сказала она, машинально взглянув на часы. — А мне лучше вернуться. Кент немного забавляется подобными вещами.

Дэйва вряд ли удивила эта информация. По его опыту, федералы могли шутить по любому поводу.

Глава восемнадцатая

Дэйв читал книгу, когда услышал шаги на палубе кокпита.

Это был корабельный электрик Джок. Он больше не носил белое, он был закутан в толстый шерстяной темно-синий свитер и темно-синие брюки.

— Подойди, посмотри на свою лодку. Проверьте, все ли ваши веревки выдерживают.

— А они?

'На данный момент. Но если нас настигнет буря, у нас у всех могут быть проблемы. Прямо сейчас мы просто впереди этого. Хорошо провести время. Мы идем, как петух гоночной собаки.

— Но мы все еще на курсе?

— О да. По курсу достаточно. Но если так пойдет и дальше, мы прибудем намного раньше графика.

Дэйв нахмурился. Раннее прибытие на рандеву может быть столь же катастрофическим для ограбления, как и опоздание.

— Сколько впереди?

— Не могу сказать наверняка. Как только погода улучшится, мы получим лучшее представление. Кстати, как твоя трубка?

Дэйв ничего не сказал, отвлекшись на последнюю информацию. Похоже, они собирались провести больше времени на борту спасательной лодки, чем он рассчитывал. С этого момента ему нужно будет внимательно следить за их положением с помощью бортового GPS-приемника. Примерно такого же размера, как сотовый телефон, GPS может точно сказать вам, где вы находитесь, в каком направлении вы движетесь и как быстро вы движетесь: каждый раз, когда вы включаете приемник, он определяет свое местоположение, отслеживая передаваемые сигналы. спутниками в созвездии GPS до тех пор, пока у него не будет достаточно информации для определения собственного относительного положения.

Джок повторил свой вопрос.

«О, все еще работает нормально, спасибо. Хочешь пива?

'Почему нет? С тем же успехом он мог быть мокрым как снаружи, так и внутри.

Дэйв выглянул в окно. Дождь хлестал по крыше Juarista, и даже за стенами Duke палуба больше напоминала доску для серфинга. Он вручил Джоку Корону. — Верно, — сказал он. «Это как Моби Дик там».

— Немного сложно идти вдоль стен корабля, — признал Джок. — Но и вполовину не так плохо, как мы думали. Шкипер был прав. Он должен взорваться достаточно скоро.

Джок выпил половину пива из бутылки. Услышав громкий рвотный звук из недр лодки Дейва, он взглянул на лестничную клетку. Он слегка ухмыльнулся и сказал: — Это чьи-то дяди Дик, не так ли?

Дэйв на мгновение нахмурился, когда его уши и понимание попытались проникнуть в речь шотландца. Наконец до него дошло.

'Ага. Это Ал. Он плохой моряк. Он казался равнодушным, хотя его беспокоила мысль о том, что он может в конечном итоге справиться со счетом самостоятельно. Единственная возможная польза от непогоды заключалась в том, что экипажи русских лодок могли чувствовать себя так же плохо, как Ал.

— Но ты в порядке? — сказал Джок.

'Я в порядке.' — сказал Дэйв. — У тебя случайно нет чего-нибудь, что я мог бы ему дать, не так ли? Я пробовал Kwells и другую подобную хрень, но они, похоже, не помогают.

Джок допил пиво и скривился.

— Это детские товары, — сказал он. — Какую еще хрень ты пробовал?

«Антигистамин. Тоже не сработало. Просто заставил его немного поспать.

— Когда он принял последнюю дозу этого?

'Несколько часов назад.'

— Ну, если это я, то я принимаю гиосцин. Блокирует парасимпатическую вегетативную нервную систему. Вещества, обычно используемые в качестве предварительного анестетика для предотвращения рефлекторной стимуляции блуждающего нерва сердца».

«В нервной системе Ала нет ничего сочувствующего, — сказал Дэйв. — Я даже не уверен, что у него есть сердце. Он закурил. — Вы что, тоже какой-то доктор?

— На этом корабле, да. Мой отец был ветеринарным хирургом. Я многому у него научился». Он пожал плечами. — Ублюдки на этом корабле в любом случае все животные, так что, черт возьми, это не имеет никакого значения. Он взял одну из предложенных ему Дэйвом сигарет и быстро закурил. — Ваш приятель вообще страдает глаукомой?

Дэйв понятия не имел, но все равно покачал головой, чувствуя, что Джок собирается прописать что-то полезное. Возможно, гиосцин.

— Да, у меня есть скоподерм. Это хороший материал. Недоступно без рецепта. Он откусил сигарету уголком рта и затянулся сквозь стиснутые зубы. — Дорого, однако. Если вы понимаете, о чем я.'

Дэйв подумал, что да, и ухмыльнулся ему в ответ. 'Я так думаю.'

Джок выглядел извиняющимся. «Это ты с лодкой-вспышкой, а не я. Я просто пытаюсь свести концы с концами.

'Сколько?'

«Пятьдесят баксов. Достаточно, чтобы увидеть вас в плохую погоду.

'Сделанный.'

Джок достал из кармана небольшой пакет.

— Он был с вами?

«Немногие люди сегодня чувствуют себя дерьмово», — рассмеялся Джок. «Бизнес идет хорошо».

«Хорошенькая шутка», — сказал Дэйв, передавая пять «Гамильтонов».

«Вы делаете это любым доступным вам способом».

— Конечно, — согласился Дэйв.

— Это таблетки и пластыри, — объяснил Джок, передавая пакет Дэйву. — Дай ему сейчас одну таблетку и наклей пластырь на руку. У него будут трудности с прохождением воды. Может быть, немного затуманить его зрение. И это полностью перестанет потеть.

— Не могу дождаться, — сказал Дэйв. «Как скоро начнется это дерьмо?»

'Сразу. Через час он снова встанет на ноги. Потом один пластырь и одна таблетка каждые шесть часов. Только не смешивай это с алкоголем».

'Верно.'

«Спасибо за пиво».

«Приятно иметь с вами дело, док»

Джок стремительно пошел к корме.

'Ах, да. Я хотел сказать тебе. Этот саб. Я считаю, что это прошло. Давненько никто не вещал и на эхолоте ничего нет. Должно быть, заскучал и разозлился.

— Должно быть, — согласился Дэйв.

— Вот такое путешествие, — сказал Джок. «Я не могу понять, почему я когда-либо думал, что отправиться в море будет интереснее, чем стать ветеринаром. На этой лодке никогда ничего не происходит.

— Наверное, нет.

Ал лежал на полу, обхватив одной рукой унитаз, как будто это был его лучший друг. Дэйв опустился на колени, обхватил свою шею рукой Ала размером с анаконду и потащил его в каюту.

«Одна вещь мне в тебе нравится, Эл. Вы знаете свое надлежащее положение в жизни. Было приятно плыть с тобой, понимаешь? Парень из банки, как я? Было большим утешением быть рядом с кем-то ниже меня».

— Да пошел ты, — простонал Ал.

Дэйв бросил его на кровать и, найдя полотенце, начал осторожно вытирать Алу руки.

— Док просто пришел, чтобы дать вам кое-что, — сказал Дэйв. — Если быть до конца честным с вами, он настоящий ветеран. Но я знал, что ты не будешь винить его за это, ведь ты, черт возьми, горилла.

Дейв развернул запас скоподерма и приклеил пластырь к внутренней стороне каждого массивного предплечья.

«Обычно этот парень лечит только домашних животных, но я уговорила его сделать исключение в вашем случае. Я сказал ему притвориться домашней задницей, и знаешь что-нибудь? Похоже, у него не было никаких проблем с этим».

Дэйв положил одну из таблеток Джока на вывалившийся бежевый носок языка Ала, а затем сомкнул челюсти, прежде чем потянуться за стаканом воды на прикроватной тумбочке. Стакан был в его руке, а затем почти упал на пол, когда он с отвращением понял, что вода покрыла набор зубных пластин.

— Господи, что это за хрень? Дэйв рассмеялся, а затем приподнял отвисшую губу Ала кончиком пальца. Ухмыляясь, его собственные зубы сияли идеально, Дэйв заглянул в рвотный рот Ала. Он сказал: «Чувак, во всем гребаном шаре для боулинга нет ни одного зуба». Дэйв продолжал смотреть, зачарованно и чувствуя себя сукой из «Короля Лира», которая пришла позлорадствовать над пустыми глазницами какого-то старика. Пока большая мохнатая лапа Ала не оттолкнула руку Дейва.

«Иди на хуй».

«Хорошо, теперь ты должен сесть и проглотить эту горькую пилюлю, Ал. Чтобы вы чувствовали себя лучше. Это таблетка от морской болезни, так что будь хорошим парнем и просто проглоти эту чертову штуку. Вещи обошлись мне в пятьдесят баксов.

Эл сел, проглотил таблетку и, взяв стакан из рук Дейва, осушил воду, покрывавшую его зубные протезы.

— Ублюдок, — прошептал он и рухнул обратно на кровать.

'Да, знаю. Все мои пациенты говорят то же самое. Моя манера поведения больше похожа на пристань, чем у постели больного. Дэйв вытер лоб Эла полотенцем. — Скоподерму нужно немного времени, чтобы подействовать. Лекарство также прикреплено к вашим рукам, на случай, если ваш желудок будет уделять меньше внимания, чем ваш мозг. Только одно предостережение. Никакой выпивки, пока ты спотыкаешься об эту штуку. Это означает, что никакой выпивки, пока мы не покинем этот корабль, верно? У нас с тобой есть работа. Дэйв взглянул на часы. — Менее чем через двенадцать часов. Хочешь немного мотивации персонажа? Тогда подумайте об этом какое-то время. Завтра в это же время мы с тобой станем мультимиллионерами.

— Итак, — сказал Сэм Брокман. «Теперь мы сами по себе. За исключением учений НАТО, флот обычно остается по эту сторону Атлантики. Это упрощает задачу для людей из противолодочной обороны».

«ПЛО?»

— Противолодочная война, — сказал он Кейт. — Френч подберет нас через несколько часов к западу от Азорских островов. Он вздохнул. 'Дерьмо.'

'Что?'

— Просто мне почти хочется, чтобы что-то случилось. Стыдно передать ошейник Интерполу.

Кейт согласилась без особого энтузиазма. Для нее уже произошло более чем достаточно. Во всяком случае, больше, чем она рассчитывала. После завтрака она осталась на «Каррере», радуясь, что плохая погода дала ей повод не подняться на палубу и не увидеть Дэйва. Возможно, это было также хорошо, что субмарина исчезла. Это означало, что не было соблазна передать сообщение обратно в штаб-квартиру ФБР и проверить судимость Дейва. Если предположить, что Дуланотов его настоящее имя.

Очень зеленый на вид Кент Боуэн подошел к камбузу и постоял, тяжело дыша, над раковиной, прежде чем взять стакан и набрать воды из крана.

— Как ты себя чувствуешь, Кент? — спросил Сэм у ASAC.

— Как собачье дерьмо.

Кейт взглянула на Боуэна, как бы говоря, что он собачье дерьмо. Она еще не придумала, как отплатить ему за то, что он намекнул Дейву, что трахает ее. Но она работала над этим.

— Драмина не действует? — сказал Сэм.

— Это главные новости, — сказал Боуэн. «Я выпью еще немного этой дряни и засну. Я и так чуть не встал на ноги.

«Знаешь, сейчас ничего особенного не происходит, — сказала Кейт. «Турция в соломе подписалась. Нет особого смысла бодрствовать, если вы чувствуете себя паршиво. Почему бы не лечь спать?

Боуэн слабо улыбнулся. 'Почему бы не лечь спать? Это ваш личный девиз или что-то в этом роде?

Кейт закусила губу. 'Что это должно означать?' — сказала она ровно.

— Я думаю, вы понимаете, о чем я говорю, агент Фьюри.

— Боже, ты говоришь так же, как моя мать.

'Сомневаюсь. Я очень сомневаюсь в этом. Ясно, что твоя мать никогда не могла дать тебе морального руководства.

Кейт почувствовала, как краснеют ее щеки. Потом презрительно рассмеялась. «Послушайте Боба Гуччионе. Что бы вы знали о моральном руководстве?

Настаивая, Боуэн сказал: «Если бы она…»

— Я предполагаю, что из-за Драмины ты ведешь себя как мудак, Кент.

— Если бы это было так, ты бы вернулся на эту лодку прошлой ночью.

— Вы пришли сюда специально, чтобы оскорбить меня?

— Значит, вы не отрицаете этого?

— Что отрицать?

— Что ты спала с тем парнем?

«На самом деле мы вообще не спали. Мы были слишком заняты трахом.

— Тогда я был прав.

— Но то, что я сделал или не сделал прошлой ночью, не твое, черт возьми, дело.

«Если это повлияет на целостность этой операции, то да».

— И ты бы знал об этом все, если бы весь вечер смотрел порно.

Боуэн наклонился вперед, и его вырвало в раковину.

«В тебе гораздо больше смысла, когда твоя голова в унитазе», — усмехнулась она.

Боуэн выпрямился и вытер рот бумажным полотенцем. — Это был не весь вечер.

— Прошло несколько часов, Кейт, — сказал Сэм. — Может быть, три.

«Так что не читайте мне нотации о честности», — сказала Кейт.

Сэм сказал: «Никогда раньше такого не видел. Наверное, больше никогда не увижу. Прошлой ночью, кажется, я увидел все, что можно было увидеть. Там была одна особенная женщина… — Он неловко взглянул на Кейт. — Ну, я просто скажу это. Что теперь я знаю, что на самом деле значит, когда тебе вешают голову. Он посмеялся. — В любом случае, я не вижу, чтобы кто-то из нас затронул целостность этой операции. Прошлой ночью ничего не произошло, это не чье-либо дело, кроме его или ее собственного. Почему бы нам просто не остановиться на этом, а, Кент?

«Такое подростковое поведение может быть нормальным в береговой охране», — икнул Боуэн. «Но незаконные сексуальные действия агента Фьюри не в лучших традициях ФБР».

'Кем ты себя возомнил?' — спросила Кейт. 'Дж. Эдгар Гувер? Незаконные сексуальные действия, моя задница.

Боуэн усмехнулся сквозь волну тошноты, которая лишила его лица последних красок. Он сказал: «Ну, я знаю, кто я. Ага. Это верно. Я знаю кто я.'

«Секретные файлы Кента Боуэна».

— Но можешь ли ты сказать то же самое о своем сексуальном партнере? Ответь мне на это, если сможешь. Что именно вы знаете о мистере Давиде Дуланотове?

«Это чушь собачья», — сказала Кейт. Но правда заключалась в том, что она провела все утро, задавая себе один и тот же вопрос.

Боуэн глубоко вздохнул и сказал: «Я столп силы в городе слабых мужчин и женщин. И я буду соблюдать закон. Но господин Давид Дуланотов — это нечто иное. Он не праведник. Злобный взгляд и палец презрения направлены против него». Он неуверенно выдохнул.

— Скорее столп дерьма. О чем ты говоришь?'

'Я вам скажу. Я провел небольшую проверку мистера Дэвида Дуланотова. И оказалось, что лодка, которой он владеет, зарегистрирована на Большом Каймане.

— Закона против этого нет.

— Предыдущим владельцем был парень по имени Лу Мальта, бывший партнер Тони Нуделли. Даже вы, должно быть, слышали о Тони Нуделли.

Кейт молчала.

«Голый Тони Нуделли. Я говорю «бывший помощник», потому что Лу Мальта числится в полицейском управлении Майами пропавшим без вести. Его уже несколько месяцев никто не видел.

Кейт пожала плечами и сказала: «Я не понимаю, что это доказывает».

'Ничего. За исключением, может быть, того, что этот Лу Мальта был убит.

«Все, что мы требуем от кого-то, когда он что-то продает нам, это чтобы он обладал надлежащим правом собственности на товар. Не то, чтобы они были правильными людьми.

— Верно, Кент, — согласился Сэм Брокман. «Парень, который продал мне мою первую машину, был одним из крупнейших мошенников во Флориде».

— Держитесь подальше от этого, — сказал Боуэн.

— Будь осторожен, Сэм, — сказала Кейт. — Или этот сумасшедший сукин сын тоже заведет на тебя дело.

Боуэн сказал: «Я не смог узнать о другом парне. Костяшки пальцев у него за компанию. Но я бы совсем не удивился, если бы он тоже был бандитом.

«Похоже, вы уже возбудили уголовное дело против Дэвида», — сказала Кейт. «То, что я слышал до сих пор, так же косвенно, как и время на ваших дешевых часах. Мальчик, когда тебя тошнит, это не просто вчерашний ужин, не так ли? Там много другой желчи и крысиного дерьма. Если ты забыл, Кент, рвота интересует собак, а не окружного прокурора. Он бы высмеял тебя из своего кабинета за то, что ты мне рассказал.

— Я никогда не говорил, что у меня что-то другое, кроме… — Боуэн остановился, желчно сглотнул, прежде чем прикрыть рот, а затем подождал, пока спадет еще одна волна тошноты. Через мгновение или два он добавил: «Если не считать сильного подозрения, что он не был подходящим человеком, с которым агент мог бы быть связан». Затем он рыгнул.

— Самый умный звук, который ты издавал за все утро, Кент, — сказала Кейт, вставая. 'Я выхожу наружу. Воздух здесь становится немного кислым.

— Агент Фьюри? Я еще не закончил, — сказал Боуэн, и его стошнило в раковину.

— Не похоже, — сказала Кейт, вылезая из-за стола.

Почти сразу же, как только Боуэн снова выпрямился, большая муха с громким жужжанием приземлилась на его рвоту.

— Ну, что ты знаешь, Кент? сказала Кейт, выходя из камбузной двери. — Похоже, один из твоих друзей только что заходил.

Кейт провела остаток дня одна в своей каюте, избегая всех, включая Дэйва. Она слышала, как он поднялся на борт сразу после шести, но когда Сэм спустился, чтобы сообщить ей об этом, она велела ему сказать, что она больна и что встретится с ним завтра.

Едва ли она знала, что в следующий раз, когда она увидит Дейва, у него в руке будет пистолет.

К обеду, когда шквал все еще дул, а море бушевало, Дэйв вернулся в каюту Ала с приготовленным для него омлетом, кусочком лимонного пирога и чашкой крепкого черного кофе.

— Ваша бортовая еда, — сказал он, входя в дверь. 'Как вы себя чувствуете?'

Эл сел на кровати и сладко зевнул. Он вернул зубные пластины в рот и сказал: «Лучше. Спасибо. Это действительно работает».

— Думаю, тебе лучше что-нибудь съесть. Дэйв поставил поднос на кровать. «К урчанию должен быть готов ты, а не твой желудок. Учитывая все, что мы должны сделать, вам понадобится немного энергии.

Ал кивнул, затем жадно проглотил омлет.

— Как насчет пива? он спросил.

— Угу, — сказал Дэйв. — Видишь эти два пластыря у тебя на руках? Предупреждения о здоровье. Говорят, главврач решил, что вы должны оставаться сухими, пока мы не окажемся на борту "Эрколано". Из-за лекарства. После этого шампанское до конца жизни».

— Я не люблю шампанское, — сказал Ал, набрасываясь на пирог. «Это дает мне газ».

— В этом вся идея.

'Ага?'

'Конечно. Это газ, который позволяет быстро зарядиться».

Ал выглядел так, словно никогда не рассматривал такую возможность, и засунул остатки пирога в рот. Дэйву стало интересно, слышал ли Ал когда-нибудь о несварении желудка.

«Спасибо за еду. «До этого».

'Без проблем.'

«Мой желудок был пуст, как грёбаное предвыборное обещание». Ал радостно рыгнул и осушил свою чашку кофе. Чертова погода, да? Думаешь, это нас немного замедлит?

Дэйв сказал: «Если так будет продолжаться, то уж точно не станет легче».

— Почему тебя никогда не укачивает?

— Думаю, разум важнее материи. Я не против. И это не имеет значения. Дэйв закурил сигарету и усмехнулся. — Кроме того, я считаю, что тридцать-сорок миллионов долларов излечат почти все, что меня беспокоит. Черт, чувак, я могу больше никогда не заболеть».

Ал ухмыльнулся в ответ. Были времена, когда ему очень нравился молодой человек. Такие времена, как этот. Он пообещал себе, что когда придет время убить Дэйва, он сделает это быстро. Пуля в затылок. Парень бы ничего не знал. Казалось, это меньшее, что он мог сделать.

Глава ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Джимми Фигаро верил в историю. Но какая от этого польза, если ты ничему не научился? Вы не знали об этом, вы были обречены повторять его ошибки, и единственное, чего Фигаро не мог допустить, — это ошибки. Не со списком его клиентов. С некоторыми из этих парней ты облажался всего один раз, и все. Тогда это ты стал историей.

Один из уроков истории заключался в том, что надо быть вестником плохих новостей. Полицейского, которого он когда-то знал в Орландо, разбудил посреди ночи другой полицейский на пороге его дома и сказал парню, что у него для него плохие новости. Плохая новость заключалась в том, что этому парню было приказано взять на себя расследование несчастного случая, в котором утонуло много детей, и полицейскому придется осматривать тела детей. Но парень так разозлился на другого копа, когда узнал, что это вовсе не плохие новости для него, и что никто из его собственной семьи не умер или что-то в этом роде, что он вытащил пистолет и застрелил копа на пороге. мертвый.

Было много перестановок на тему «не стреляй в посланника». Никому не нравился парень, принесший плохие новости. И что никто не мог стать противным, когда он был кем-то вроде Тони Нуделли. По иронии судьбы собственные плохие вести Фигаро были связаны с тем же, что научило его быть особенно осторожным с Нуделли и его вспыльчивостью. Которым был Бенни Чеккино.

Бенни Чеккино был состоятельным человеком, ростовщиком, который занял у Тони 8 250 000 под полпроцента в неделю, чтобы выставлять на улицу то, что ему нравилось. Один процент или сто процентов, Тони было все равно, с кого и в каком размере, лишь бы он получал свои 1250 в неделю от Чеккино. Чеккино одолжил 4000 долларов человеку по имени Ники Розен, который тут же исчез. Три недели спустя Чеккино подъезжал к Коллинзу и подумал, что видел Розена в другой машине. К тому времени, когда Чеккино понял, что этот парень был кем-то другим, он врезался своим «Мерседесом» в двойника и отправил его в больницу. Честная ошибка, за исключением того, что двойник оказался собственным шурином Тони Нуделли. Это было просто невезение, и Нуделли мог бы простить это, если бы не тот факт, что Чеккино ходил по пляжу и говорил об этом так, словно это была самая забавная вещь, которая когда-либо случалась. Как будто ему было насрать, чей это зять. И как только Нуделли узнал об этом, он взял ружье, поехал в ресторан, где обычно бывал Чеккино, который принадлежал мафии, и сам позаботился об оскорблении. И не просто пистолет, а потрясающий маленький пистолет двенадцатого калибра размером с Дерринджер, стреляющий одним-единственным патроном, способным покалечить медведя гризли. Это было похоже на дробовик на ладони. Надежный пистолет-убийца, из-за которого большая часть головы Чеккино осталась у него на коленях.

После этого не только Джимми Фигаро относился к Naked Tony с особым уважением. Это были все. Включая Дэвида Делано.

Когда Фигаро припарковал свой BMW на подъездной дорожке Нуделли, он подумал, что любопытно, как история всегда переписывает сама себя. Как спустя годы после того, как вы думали, что эта глава закрыта, появились новые факты, которые изменили ваше восприятие того, что, как вы думали, вы уже хорошо знали.

Это был клиент Фигаро, Томми Риццоли — Томми из грузовиков со льдом и манговых деревьев — теперь с него сняли все обвинения в рэкете, и он предоставил первоначальную крупицу информации, которая заставила Фигаро пойти и проверить кое-что самому. Он обнаружил, что в ту ночь, когда Дэйв Делано увидел, как Голый Тони вошел в ресторан и застрелил Бенни Чеккино, Дэйв был там, чтобы заключить сделку с Чеккино от имени Ники Розена, парня, который исчез с четырьмя тысячами Чеккино. Как выяснилось, Розен был помолвлен с сестрой Дэйва, Лизой, и Дэйв пытался убедиться, что с его будущим шурином не случится то же самое, что случилось с Голым Тони. Похожий парень. За исключением того, что капискум двенадцатого калибра положил конец переговорам.

Никто так и не нашел труп Бенни Чеккино. Но вскоре стало известно, что в этом замешан Нуделли и что Дейв Делано был последним, кто разговаривал с Чеккино, прежде чем его убили. Штат пытался, но не смог собрать дело против Голого Тони, когда федералы, уже пытавшиеся возбудить дело Рико против Нуделли, вызвали Дэйва в суд для дачи показаний перед Большим жюри. Всего через несколько недель после того, как Дэйв был приговорен к пяти годам за неуважение к суду, «Голый Тони» взял на себя бдительный список Бенни Чеккино. Три месяца спустя Ники Розен был найден мертвым на верфи в Диннер-Ки. Кто-то отпилил ему голову разбитой бутылкой.

Не то чтобы Джимми Фигаро думал, что Дэйв планировал обмануть Нуделли или что-то в этом роде. Он понятия не имел, в какое дело они с Дэйвом были вовлечены, только то, что Дейв и Эл Корнаро были где-то за городом и занимались этим. На самом деле он не думал, что новости были такими уж плохими. Но с паранойей, с которой Нуделли воспринял известие об освобождении Дейва из тюрьмы, Фигаро не мог видеть, как его клиент относится к этому последнему откровению с невозмутимостью. Так что он позаботился о том, чтобы принести и действительно хорошие новости.

С лицом, похожим на камень, Нуделли слушал, как Фигаро объясняет всю историю, а затем растянул щеки поперек костей пальцами и задумался. В конце концов он сказал: — А какую серебряную подкладку ты хочешь вшить в это гребаное облако дерьма, которое ты мне принес, Джимми?

— Именно так, — улыбнулся Фигаро, возбужденно ерзая на кожаном диване. Это был момент, которого он с нетерпением ждал. «Апелляционный суд подтвердил решение суда низшей инстанции, отклонившего оспаривание государственной части финансирования нашего нового отеля. Это означает, что город правильно создал район реконструкции, чтобы профинансировать свою долю проекта».

— Это хорошие новости, Джимми.

— Разве это не здорово? Фигаро улыбнулся. Он хорошо сработал, подумал он.

— Итак, строители могут начать, когда? — спросил его Нуделли.

— Как только ты дашь им первоначальный взнос, Тони.

Нуделли молчал.

— С деньгами проблем нет, не так ли? Двадцать пять миллионов наличными. Это много зелени. Но без него...

«Деньги уже в пути. Будь здесь в любой день. Как только Эл вернется в Майами. Так что не беспокойтесь ни о чем. Как вы думаете, когда мы сможем открыть отель?

«К началу 98-го».

— Тогда, я думаю, здесь нужна бутылка шампанского. Нуделли нажал кнопку на своем библиотечном столе, чтобы вызвать Мигги, своего дворецкого. — Не могу передать, как это меня радует, Джимми.

'Я рад. И я с облегчением. Честно говоря, я немного волновался, как ты воспримешь другую вещь. О Дейве Делано.

— Я ценю твою заботу, Джимми. Может быть, теперь ты поймешь меня немного лучше, а? У меня был нос на этого пацана, помнишь? Он указал пальцем на Фигаро. — Вы думали, что я параноик.

Джимми Фигаро начал возражать, но Нуделли не собирался возражать по этому поводу.

«Не смей спорить, это правда». Но Нуделли, говоря это, смеялся, все еще грозя пальцем Фигаро. — Я видел это в твоих глазах. Ты думал об этом, даже если не говорил этого. Ну, у меня есть чутье на эти вещи. Может быть, поэтому я там, где я есть. Не из-за того, что у него нет высшего образования, или богатого папочки, или женитьбы на какой-нибудь первоклассной девке. Какая-то надежда. Я должен быть там, где я есть, доверяя своим чертовым инстинктам, понимаешь? Точно так же, как я знал, что мы сможем преодолеть эту чушь о перепланировке района».

Палец Нуделли постучал по его носу, а затем по вискам. Он усмехнулся, когда сказал: «Это основной инстинкт. Как киска Шэрон Стоун. Вы видите это только один раз, на секунду, но оно всегда там. Ждем, чтобы вступить в бой.

Фигаро ухмыльнулся ему в ответ и покачал головой в явном изумлении. — Должен признать, Тони, ты все время был прав.

Это было все, чего Нуделли хотел от Джимми Фигаро. Признание.

— Так что теперь? — спросил Фигаро. — О Делано?

'Что ты имеешь в виду?'

«У меня сложилось впечатление, что были заключены какие-то деловые отношения».

Нуделли посмотрел на напольные часы у стены своего кабинета. Хронометраж на двадцать тысяч долларов. Это был английский. Восьмидневный футляр из орехового дерева Георга II, высотой с баскетболиста. Такой же высоты, как и куча наличных, которую, как он ожидал, Ал принесет со счетов в Атлантике.

«Заключено? Ага.' Тони Нуделли рассмеялся. «Всего через несколько часов вот что будет. Заключено.

Глава ДВАДЦАТАЯ

Дэйв запыхался. Прогулка к жилому блоку вдоль узкого борта корабля ночью и в открытом море может сделать это для вас. Несколько раз им с Элом приходилось стоять на месте и цепляться за поручни, пока волна не спадет и они снова не смогут двигаться. Обычно дорога занимала пять минут. На этот раз потребовалось больше двадцати. И когда они, наконец, достигли своей цели, оба промокли до нитки. На мгновение в его голове промелькнула мысль: «Что, черт возьми, я здесь делаю?» Затем он снова собрался и оставил вопрос без ответа на случай, если Ал обидится. Оба они, понимая масштабы взятой на себя задачи, молча расстались, опасаясь выразить сомнения, которые теперь испытывал каждый из мужчин. Дэйв направился к радиорубке, а Ал спустился вниз, чтобы обезопасить машинное отделение.

Выйдя из радиорубки, Дэйв приложил ухо к двери, долго и внимательно прислушиваясь, чтобы убедиться, что поблизости никого нет. Как Раскольников, готовый размозжить старухе голову. Не то чтобы он собирался кого-то убивать. Меньше всего Джок. Но хотя было уже после двенадцати, внутри кто-то был. Он мог слышать звук работающей машины. Если Джок был внутри, Дэйв надеялся, что шотландец не будет настолько глуп, чтобы пытаться сопротивляться. Потом, взглянув на свой Breitling, он понял, что больше ждать не может. Они работали в довольно жесткой синхронизации. Буря позаботилась об этом. Не было бы времени на ошибки. У Дэйва была всего одна или две минуты, чтобы запереть радиорубку, а затем захватить мостик, прежде чем Ал начал действовать внизу.

Он открыл дверь во тьму и маленький зеленый свет, похожий на единственный глаз какого-то ночного животного. Радиорубка была пуста, и он увидел, что шум исходит от факсимильного аппарата, выбрасывающего на пол длинный рулон бумаги. Включив фонарик, чтобы проверить, какая информация передается, на случай, если это повлияет на рандеву, Дэйв увидел, что это были только футбольные результаты среди недели из Англии. И «Арсенал», кем бы они ни были, снова проиграл. Дэйв запер дверь снаружи, сунул ключ в карман охотничьего жилета, надетого поверх бронежилета, и пошел к мостику.

Вахту сменили около полуночи, когда третьего офицера сменил второй офицер, Нивен. Обычно это была самая тихая из всех вахт, продолжавшаяся до 4 утра, когда начальник заменял Нивена. Но погода дала вахтенному экипажу много работы, следя за программой столкновения и уклонения корабля. Это включало определение дальности действия радара и пеленгов с помощью корабельного САРП, чтобы определить вектор кораблей, которые могут находиться в этом районе. Герцог делал 105 оборотов. Нивен только что услышал, как рулевой сказал «Первый порт», и признал, что компьютер приспособил руль к их курсу, когда обнаружил, что смотрит в приглушенный ствол пистолета-пулемета Дэйва. Красный свет, исходящий от модуля лазерного наведения под стволом орудия, подтверждал, что носитель имел серьезные намерения.

Дэйв надеялся, что люди, стоящие на шатком полу мостика, услышат то, что он хочет сказать сквозь биение своего сердца.

«Умри или прикажи идти как можно медленнее».

Нивен не колебался, понимая, что только в фильмах кому-то приходит в голову допросить человека, который держит на вас пистолет. Он тут же поднял трубку в машинном отделении, отдал приказ Дейва и подождал, пока его не подтвердит второй инженер. Все еще держа телефон в руке, он сказал: «Это очень медленно».

— Настройте гироскоп на автоматическое управление, — приказал Дэйв.

— Он уже установлен. Вы можете проверить это сами, если хотите.

Дэйв ухмыльнулся. — Зачем тебе лгать?

Нивен тяжело сглотнул. Дэйв дернул пистолет в сторону окна мостика.

— Есть экипаж за кормой?

— Не в такую погоду.

Дэйв взял телефон из дрожащей руки Нивена и помахал ему в ответ. Он сказал: «Позвольте мне поговорить с человеком с ружьем».

После короткой паузы он услышал голос Ала:

«Машинное отделение в безопасности».

— Мост в порядке, — сказал Дэйв. — Мы спускаемся. Он бросил трубку обратно Нивену, который в страхе повозился, а затем уронил ее на пол мостика.

— Извините, — сказал Нивен, медленно доставая трубку и кладя ее на настенную подставку.

«Просто будь хладнокровным, и все будет в порядке», — посоветовал Дэйв. «Отныне это вопрос отношения. Наличие одного может быть нездоровым. Подписывайтесь на меня?'

— Как Моисей.

— Хороший мальчик, — сказал Дэйв. «Хорошо, пойдем вниз».

— Простите, а что насчет руля? — спросил Нивен.

— Мы на автомате, — сказал Дэйв. «Компьютер будет следить за САРП».

— Да, но все равно. В такую погоду лучше следить за вещами.

У Дейва не было времени спорить. Он молча махнул пистолетом в сторону крыла мостика и лестничной клетки, ведущей под палубу. Двое мужчин посмотрели на пистолет, а затем на Дэйва настороженно и внимательно и вошли в дверь. Через несколько минут они и человек, который был внизу в машинном отделении, смиренно вошли в мастерскую. Дэйв наблюдал, как Ал грубо втолкнул инженера внутрь дулом дробовика, а затем запер за собой дверь.

— Он доставил тебе неприятности? — спросил его Дэйв.

— Он жив, не так ли? — угрожающе сказал Ал.

«Не будь такой чертовски жесткой задницей. Смит и Джонс, хорошо?

Ал пожал плечами, и именно тогда Дэйв заметил, что у него на шее распятие на одной из золотых цепочек. Ал носил много золота, но Дэйв впервые видел его с распятием. Схватив его рукой в полуперчатке, он сказал: — Что это?

— Как это, блядь, выглядит, придурок?

Ал вырвал маленькое распятие из пальцев Дэйва и спрятал его за жесткой грудью своего пуленепробиваемого жилета.

— Вы действительно верите, что Бог будет присматривать за вами с дробовиком в руке? засмеялся Дэйв.

'Кто ты? Билли чертовски Грэм? Какого хрена тебя волнует, во что я верю?

— Я думаю, что мужчина должен быть самостоятельным, вот и все. Мне не нравится идея, что в жизни есть второй шанс. Делает людей невнимательными. Единственный, кто здесь присматривает за твоей задницей, это я, Ал. Не Бог. Постарайся запомнить это.

— Ты просто береги свое дерьмо, а меня предоставь мне. Я могу справиться с диссонирующими нотами в моем сетапе. Я прохладно отношусь к противоречиям, присущим моей ситуации. Знаешь, что я говорю? Так почему бы тебе не убрать свой нос из моей гребаной совести и не пойти и не надрать кому-нибудь задницу?

С тремя заключенными взаперти оставалось еще четырнадцать человек. Все помещения офицеров и экипажа находились на одной палубе. Большинство мужчин спали. Несколько человек были пьяны. В любом случае они не оказали сопротивления Дейву и Алу. За исключением Джеллико. Он был последним, кого грубо вытащили из постели под дулом пистолета. Вид остальных его людей, смиренно стоящих в коридоре под вооруженной охраной Дэйва, казалось, пробудил в нем что-то от гордой традиции сопротивления его страны.

— Ты знаешь, что это такое, не так ли? — сказал он натянуто.

— Заткнись.

— Это чертово пиратство, вот что это такое, — настаивал Джеллико. — Это преступление против международного права, вот что это такое. Что ж, помяните мои слова, за пределами обычной юрисдикции штата я здесь закон. И я могу сказать вам, ублюдки, вам это не сойдет с рук. Независимо от вашей национальности или места жительства, вы можете быть уверены, что я буду преследовать вас, арестовывать, судить вас и наказывать вас, как я уполномочен сделать в соответствии с международными...

Ал ткнул укороченным стволом дробовика под нос Джеллико и дернул затвор, мгновенно заставив его замолчать. Затем с выражением сильного раздражения Ал посмотрел на Дэйва так, словно возлагал на него личную ответственность, и сказал: «Хорошо, я спокойно отношусь к этому дерьму Смита и Джонса. Но если он даст мне еще «Адмирала Хэлси», я закачаю по одной в каждую чертову ноздрю.

— Делайте, как говорит этот ублюдок, сэр, — сказал один из матросов Джеллико. 'Ради всего святого. Или вы нас всех убьете.

Ал перевел свой злобный взгляд на Джеллико и сказал: «Слышишь, пидор? Это хороший совет. Еще один удар из тебя, и ты будешь охотиться на Красный Октябрь, так что помоги мне, Боже. Понимать?'

Прежде чем запереть дверь мастерской, Дэйв отвел Джока в сторону.

— Прости за это, Джок. Смотри, на полу лежат какие-то инструменты и вещи, которые помогут тебе сбежать. Только я не начинал раньше шести. Это, вероятно, заставит Ала нервничать, если он услышит, как вы, ребята, стучите, и когда он нервничает, он становится счастливым. Знаешь что я имею ввиду? Корабль движется прямо вперед на автопилоте, так что вам не о чем беспокоиться. Еще кое-что. Вы найдете несколько человек в наручниках на Каррере. Ключи от их наручников, а также ключ от радиорубки находятся в сейфе на моей лодке. Это четырехзначная комбинация. Первое число уже введено для вас, ребята. Вам просто нужно проложить себе путь через другие 999 возможностей. Это не займет у вас больше пары часов. Я знаю, я уже пробовал это сам. Понимать?'

— Да, я так думаю, — нахмурился Джок. — О чем все это?

— Как ты сам сказал, Джок. Вы делаете это любым доступным вам способом.

Очистить жилой блок и запереть экипаж было самой легкой частью плана. Но карабкаться с одной яхты на другую, а также перемещать владельцев и экипажи со своих судов вдоль стенки дока в темноте всегда выглядело более проблематично. Теперь, в открытом море, это казалось невозможным. Как выяснили Дэйв и Эл во время своего путешествия к блоку, кто-то мог легко упасть со стены корабельного дока в море, где он наверняка бы утонул. Но Дэйв был очень гибок в том, как он подходил к своему плану, и, наткнувшись на эти щиты и удостоверения личности ФБР, дал ему представление о том, как теперь можно сэкономить много критически важного времени и усилий. И как только офицеры и команда корабля были благополучно убраны с пути, Дэйв рассказал Алу об изменении плана.

— Ал, — сказал он тихо. — У меня есть для тебя подарок. Я не хочу, чтобы ты встревожился, когда увидишь, что это такое, хорошо? Потому что обычно ты был бы таким, верно? В обычных обстоятельствах вы бы посмотрели на то, что я собираюсь вам дать, и почувствовали бы себя очень некомфортно. И я бы ни капельки не винил тебя. Но во всем творческом, если оно чертовски хорошо, обычно присутствует определенная доля импровизации. Как хороший джаз, понимаете? Или Джими Хендрикс?

— Импровизация? Ал нахмурился еще больше. «Что это за хрень? О чем ты, импровизация? Я похож на Ли, черт возьми, Страсберга или что-то в этом роде? Мы пишем здесь партитуру, а не какие-то чертовы режиссерские заметки.

Они стояли на пустом мостике и смотрели вниз на смутные очертания плененной флотилии яхт. Кроме двух огней на корме корабля, все было темно. Дэйв кивнул и сказал: «Хорошо, Ал. Ли Страсберг хорош. Гораздо лучший пример, чем Джими Хендрикс, потому что здесь будет задействовано некоторое актерское мастерство. Ты когда-нибудь видел себя актером, Ал?

«Я ненавижу гребаных актеров».

— Это тоже хорошо. Посмотрим, сможешь ли ты зацепиться за это. Потому что лучший способ выразить свое презрение к актерам — это продемонстрировать, насколько легко играть».

— К делу, ублюдок.

«Хорошо, вот твоя часть». Дейв развернул бумажник Кента Боуэна для идентификации ФБР и передал его. Он надеялся, что в полумраке моста Эл не узнает Боуэна по его фотографии. — Вас зовут Кент Боуэн, и вы помощник специального агента ФБР.

Ал внимательно изучил карту. «Где, черт возьми, ты взял это дерьмо?»

— Неважно. Тот и другой в моем кармане сэкономят вам и мне массу беготни. Он взглянул на часы. Изменение плана теперь выглядело существенным. «Опасная и трудоемкая беготня», — добавил он. — Просто посмотри на эти лодки и подумай об этом. Что в кромешную тьму и в такую гребаную погоду нужно садиться и спускаться с кучи гребаных лодок. Верно? Эта штука с ФБР - просто способ упростить конкретную фазу операции. Вы копаете?

Меньше усилий для той же отдачи было приемлемо для Ала. 'Полагаю, что так.'

Дэйв забрал бумажник ФБР Боуэна и засунул одну половинку за лямку жилета Ала так, чтобы значок свисал спереди.

— Ну вот, — сказал он. «Ты выглядишь прямо как Аль Пачино. Хорошо, теперь вот установка. Мы с тобой собираемся подняться на борт этих лодок, изображая из себя парочку федералов. Мы скажем им, что держим под наблюдением одну конкретную лодку на этом корабле, потому что она занимается контрабандой наркотиков. Только теперь мы должны въехать и произвести арест до того, как они перевезут вещи на другой корабль. Поэтому мы просим всех оставаться в своих каютах на случай стрельбы и соблюдать тишину. Думаешь, ты справишься с этим?

Ал взглянул на значок, который был на нем. Он покачал головой и сказал: «Господи, это странно. Я могу справиться с этим дерьмом, да. Действующий. Ничего с этим. Если Арни Шварценеггер смог это сделать, то сможет любой. Я Джек Уэбб, без проблем. Когда я был ребенком, я все время смотрел «Дрэгнет».

— Теперь ты говоришь, — сказал Дэйв.

«Кем я должен быть снова?» — спросил Ал, и, прежде чем Дэйв успел его отвлечь, он вынул бумажник из жилета и стал тщательно изучать удостоверение личности Боуэна. «Я лучше войду в роль здесь».

— Тебя зовут Боуэн, — сказал Дэйв, надеясь отвлечь Ала, беспокоясь о том, как он может отреагировать на присутствие трех настоящих федералов на борту «Дюка». «А ты то, что федералы называют ASAC

— Скорее мешок с дерьмом, — пробормотал Ал. — Знаешь, это довольно хорошее удостоверение личности. С этими гребаными кредитами я мог бы...

— Да, да, давай, Ал, пошли.

— Подожди, — нахмурился Ал. — Подожди, черт возьми, минутку. Я узнаю этого шутника. Это парень на лодке той бабы. Такой толстухой ты был...

— Эл, действительно нет времени объяснять.

'Это так, не так ли? Вот где я видел этого персонажа. И это удостоверение личности. Это Кока-Кола. Это настоящая вещь.

«Ничего из этого не имеет значения».

«Черт возьми, это не так. Покажи мне свое удостоверение личности.

— Это действительно облегчит нам жизнь, Ал, если только ты им позволишь.

— Отдай, придурок.

Дэйв понял, что спорить бесполезно. Он вручил удостоверение Эла Кейт и увидел, как уродливое лицо здоровяка скривилось от ужаса.

— Боже, она тоже федерал. Ты трахнул федерала, не так ли? Я не верю. Ты трахнул федерала. О чем, черт возьми, ты думал? Разве это не заставило вас нервничать или что-то в этом роде?

— Я не знал, что она федерал, когда трахал ее, — солгал Дэйв. «Я рылся в ящике ее трусиков и нашел ее бумажник».

'А как насчет другого парня? Высокий парень в очках? Он тоже федерал?

— Нет, он из береговой охраны.

— Ты его тоже трахнул? Или вы просто любите федералов? Ал удивленно покачал головой. 'Иисус Христос. Я не могу в это поверить. Разве это не заставляет вас нервничать? Мне хочется бежать за маминой грудью.

«Расслабься, ладно? Все круто. Они не представляют для нас угрозы, поверьте мне. Во-первых, они работают под прикрытием — держат Джеллико под наблюдением. Они подозревают его в контрабанде наркотиков, или оружия, или чего-то в этом роде. Это не имеет никакого отношения к нам. Ничего. Вы понимаете? И, во-вторых, я взял их оружие одновременно с документами и выбросил их за борт на всякий случай».

Дэйв подумал, что история о Джеллико лучше успокоит Ала, чем слова о том, что он понятия не имеет, кто находится под наблюдением и почему, за исключением того, что это точно были не они двое.

— У них было оружие?

— Ну, конечно, у них было оружие. Они из ФБР, а не из гребаной Спасательной службы Малибу?

— Мне все равно это не нравится.

— Тебе это не должно нравиться, Ал. Все, что вам нужно делать, это действовать, черт возьми.

— А как насчет них? Федералы. Что вы собираетесь с ними делать? Ал бросил ему обратно удостоверение личности Кейт.

'Расслабляться. Я разберусь с ними.

— Романтические прощания, не так ли?

'Что-то вроде того.'

— Я должен передать это тебе, приятель. Трахаю федералов. Это настоящая шкура для любого парня, чтобы носить его на спинке кровати. Но для таких, как ты. Бывший заключенный, прямо из федеральной тюрьмы. Подожди, пока я не скажу Тони. Он не поверит. Ты. Дэйв Делано. Мистер Санг Фрейд. Это по-французски, — объяснил Ал. — Значит, ты обрел самообладание. Как будто лед бежал по твоим венам.

Кейт лежала на мягко качающейся кровати в своей каюте, то засыпая, то просыпаясь. Отпечатки и фотоснимки смутных мыслей громоздились в ее голове; но она не могла сосредоточиться ни на одном из них. Что она собиралась делать? Едва ли она могла игнорировать Дейва до конца путешествия. Предположим, он был связан с мафией? Было ли это лучше или хуже, чем быть вором драгоценностей? Было ли что-то из того, что он сказал, во что, по ее мнению, она действительно могла поверить? Да. Он любил ее. Даже хотел на ней жениться. В это она действительно верила. И не потому, что хотела, а потому, что просто знала, что это правда. В таком случае, поскольку она чувствовала то же самое по отношению к нему, имело ли что-нибудь другое значение? Что стоило работать в Бюро и оставаться во Флориде по сравнению с тем, что она чувствовала к нему? А разве она не хотела чего-то подобного? Что-то необычное? Что на самом деле имело значение, что она не знала его? Как сказал Дэйв, люди, которые не знали друг друга, влюблялись и женились каждый день. Были ли их браки менее успешными, чем у кого-либо еще? Она и Говард, например. До свадьбы они были знакомы три года. И посмотрите, как это получилось...

Проснулась она не от такого сна. Скорее возвращение из небытия. Как будто что-то ее потревожило: что-то иное, чем буря, все еще хлеставшая в иллюминатор. Как будто кто-то зашел в ее каюту. Кейт перекатилась через кровать к лампе и обнаружила, что рука зажала ей рот, прежде чем она смогла дотянуться до выключателя.

— Это я, Дэйв. Не кричи. В следующую секунду он убрал руку и заменил ее своим ртом.

На минуту или две она отдалась его поцелую, отбросив все свои сомнения на задний план. Он был здесь с ней сейчас, и это было все, что имело значение. Обняв его, она попыталась усадить его на себя, желая, чтобы он занялся с ней любовью, независимо от того, что она теперь знала о нем. Она прошептала: «Господи, Дэйв, ты весь мокрый. Что-то случилось с кораблем?

'Нет.'

— Что ж, я все равно рад, что ты пришел.

«Кейт, мне нужно с тобой поговорить».

— Я избегал тебя, извини. Думаю, ты сбил меня с ног. Я не знал, что ответить... Что на тебе надето? Вот, позвольте мне включить свет.

Но Дэйв держал ее неподвижно, и, почувствовав, что ему не нужен свет, она начала думать, что что-то может быть не так.

Он сказал: «Я хочу, чтобы вы знали, что я имел в виду все, что сказал. О любви к тебе. О желании выйти за тебя замуж.

— Я знаю, что ты это сделал, я знаю.

'И?'

— Разве мы не можем поговорить об этом после того, как займемся любовью?

Он вздохнул и отошел от нее в темноте.

— Я бы хотел, действительно хотел бы. Но видите ли, я схожу с лодки. Сегодня вечером.'

«Слезаешь? Дэйв, о чем ты говоришь? Что происходит?'

'Слушай внимательно. Две вещи.'

Кейт протянула руку и включила свет. С первого взгляда она увидела бронежилет, автомат 45-го калибра, пистолет-пулемет, ночные прицелы и рацию. Он выглядел как какой-то военно-морской коммандос. Или, может быть, что-то хуже.

'Иисус.'

Дэйв виновато пожал плечами и сказал: «Ну, это первое».

— Что, черт возьми, здесь происходит?

Дэйв начал было отвечать, но она так же быстро заставила его замолчать. Ее рот скривился от неодобрения, она сказала: «Нет, не говорите мне. Думаю, я могу догадаться. Это угон самолета, не так ли?

Дэйв сказал: «Конечно, ты не хочешь передумать и пойти со мной?»

Кейт презрительно рассмеялась. Только презрение было не к нему. Это было для себя. Оказаться неправой насчет этого мужчины, мужчины, которого она любила, и Кента Боуэна из всех людей. Он никогда не позволит ей забыть об этом, ублюдок. Она услышала собственный голос: «Я в бегах с угонщиком наркотиков? Я так не думаю.

— Очень плохо, — сказал Дэйв. Так что он был прав насчет того, что где-то на борту корабля были наркотики. Это то, что она думала, что он планировал украсть. — Потому что я имел в виду каждое слово.

— Да, ты так сказал. Она горько улыбнулась. — Ты сказал много вещей, которые сейчас ничего не значат. И я? Я действительно влюбился в эту рутину миллионера, не так ли? Тогда чушь господ про воров драгоценностей. Ты заставил меня повиснуть на веревочке, да еще как.

— Значит, я лжец, — признал Дэйв. «Все в этом мире притворяются теми, кем они не являются». Он помолчал, надеясь, что она расскажет что-нибудь о собственном обмане.

Она сказала: «Не хуже? Не обманывай себя, Дэйв. Если это твое настоящее имя. Ты просто еще один дешевый рецидивист из Хоумстеда. Кейт улыбнулась удивлению на лице Дэйва. — Да, я все об этом знаю.

Дэйв попытался понять, как она сделала его бывшим заключенным. Она все еще не знала его настоящего имени, но каким-то образом могла связать его с Хоумстедом.

«Вы должны быть более осторожны, чьи книги вы крадете».

Вот так. Должно быть, что-то было в одной из его книг. Экслибрис или что-то в этом роде. Ему следовало быть более осторожным. Дэйв понял, что недооценил ее.

— Я полагаю, ты думаешь, что понял все углы. Кейт медленно соскользнула с кровати на пол. — Ну, я не собираюсь желать тебе удачи. Ваш вид не заинтересован в том, чтобы оставить все на удачу. Вы хотите наверняка. Но есть кое-что, что я хотел бы подарить тебе на память. Что-то, чтобы помнить меня. Когда вы снова отбываете срок.

Дэйв смотрел, как она хладнокровно поднимает покрывало, восхищаясь тем, как она держится. Он вооружен до зубов, а она, одетая только в пижаму, все еще идет на это, неустрашимая, думая, что у нее все еще есть шанс пригвоздить его. Нежелание признать поражение. В этом не было никаких сомнений, он выбрал действительно особенный. Кейт Фьюри была адской женщиной.

Медленно она выдвинула ящик кровати и сказала: — Маленький сувенир о нашей любви. Так что ты всегда будешь точно знать, что ты упустил, когда потерял мое хорошее мнение о тебе, Дейв.

Улыбаясь, Кейт полезла в ящик до самого конца, где хранила удостоверение личности и «Ледисмит» 38-го калибра. То, как он сидел там, подбоченившись, скрестив руки на груди, слегка улыбаясь, как будто счет уже был в сумке. Меньше всего он ожидал, что из ящика стола вылезет обученный обращению с оружием федеральный агент с пистолетом, направленным ему на яйца.

Дэйв наблюдал, как ее поиски стали более настойчивыми, и хитрая улыбка, которая была на ней, быстро исчезла. — Похоже, вы сами что-то упустили, — сказал он. И, достав из кармана своего охотничьего жилета ее удостоверение, открыл его указательным пальцем. — Это то, что вы ищете, агент Фьюри?

Кейт бросилась к своему кошельку.

— У-у-у, — сказал он и вернул его в карман. — Это и пистолет, который был с ним. Что бы вы сделали, если бы нашли его? Вы бы действительно стреляли в меня?

Кейт откинулась на спинку кресла и спокойно скрестила руки. — Мы никогда не узнаем, не так ли?

«Агент Фьюри. Я предпочитаю это имя. Он подходит вам намного лучше, чем Parmenter. Агент Фьюри звучит так, как будто армия использовала его во Вьетнаме. Дефолиант, наверное. Вы определенно стряхнули листья с моего дерева, я не против сказать вам. Они повсюду в траве.

— Парментер — моя фамилия по мужу.

«Эта часть правда? О том, что вы с ним разводитесь?

'Да.'

— Он тоже из ФБР?

— Нет, он адвокат.

Дэйв кивнул.

— Когда ты узнал? она спросила.

— О, я мог бы задать вам тот же вопрос. Но, боюсь, у нас нет времени. Дэйв потянулся к своему жилету и бросил на пол пару наручников. — Пожалуйста, только на одно запястье, если не возражаете.

— А если я откажусь подчиниться? Думаешь, ты сможешь меня застрелить?

'Неа. Я даже не мог направить пистолет на содержимое твоего шкафа. Но готов поспорить, что могу дать этому вашему боссу, Кенту Боуэну, хорошую трепку в ухо.

'Это касается нас обоих.'

— А Ал… ну, Ал способен почти на все, что касается ФРС.

'Я полагал.' Кейт щелкнула наручником на одном запястье. Как бы ей не нравился Кент Боуэн, у нее действительно не хватило смелости увидеть, как ему причинят какой-либо вред.

«На всякий случай, если вам интересно, Боуэн и другой парень надежно скованы наручниками в роскоши своих собственных кают».

Кейт подняла запястье с наручником. — Можешь подобрать мне серьги?

Дэйв указал внутрь головы. — Сюда, пожалуйста.

Она встала и прошла. Он сказал ей сесть на пол и открыть чулан под раковиной, где был спрятан катушечный магнитофон.

— Хорошая стереосистема, — сказал Дэйв. — Кстати, за кем вы, ребята, действительно охотились?

'Что? Вы ожидаете, что я пощупаю вам дурь, не так ли? Кейт предположила, что он легкомыслен. Что это был просто еще один способ насмехаться над ней. 'Ты. Мы преследовали тебя и твоего друга Ала.

Он сказал: «Нет, ты не был. Я уже прослушал твою кассету.

— Тогда почему ты спрашиваешь меня?

'Ты прав. Это не имеет значения. Теперь дотянись до сливной трубы и надень кандалы на другое запястье.

Когда она это сделала, он помахал ключами и сказал: «Я положу их в свой сейф». Я полагаю, вы знаете, где это. Я предполагаю, что вы уже пытались открыть его, когда обыскивали мою комнату. Ключ от радиорубки тоже там. Это четырехзначная комбинация. Первое число введено. Вам потребуется около двух часов, чтобы разобраться с оставшимися 999 вариантами. Все члены экипажа корабля заперты в мастерской, но им потребуется не более нескольких часов, чтобы выбраться оттуда. Я сказал им, что вы здесь, так что вам не придется долго ждать. Конечно, к тому времени мы уже уйдем.

Он вынул рулон хирургической ленты. На всякий случай начала орать и ставить экипажи на катерах "Русских" в боевую готовность.

— Я сожалею об этом, — сказал он. «Действительно я. У тебя самый привлекательный рот...

— Прибереги это для судьи, придурок.

— Что-нибудь, что я могу сделать для вас в первую очередь? Стакан воды, может быть?

— Как насчет стакана воды и прощального поцелуя?

'Легкий.' Все еще извиняясь, Дэйв принес ей воды из крана и помог ей напиться. Она проглотила большую часть воды, но когда он приблизился, чтобы поцеловать ее, она брызнула струей воды прямо ему в лицо.

Смеясь, она сказала: «Ну вот. Вот твой поцелуй. Большой мокрый, которым ты навсегда запомнишь меня.

Дэйв взял полотенце и вытер лицо. Пытаясь улыбнуться, он сказал: «В следующей жизни ты лучше вернешься фонтаном».

— Ты должен поблагодарить меня. Возможно, ты больше никогда не почувствуешь себя таким чистым».

Когда он закончил заклеивать ей рот, он спросил ее, может ли она нормально дышать. Она угрюмо кивнула.

— Уверен, что не передумаешь? Пойдем со мной? Нам было бы хорошо вместе.

Она покачала головой.

«Хорошо, если ты когда-нибудь передумаешь…»

Кейт посмотрела в другую сторону.

— Тогда следите за выпусками «Майами геральд» по вторникам. Секретный раздел. Потеряно и найдено. Остерегайтесь, Затерянные в море. Сибирский хаски. Отклики на имя Родя. На нем будет написано «Нет награды», просто чтобы ковбои не звонили.

Будет автоответчик. Вы можете оставить сообщение.

Если ты хочешь.' Дэйв остановился и глубоко вздохнул. — Надеюсь, что да.

Кейт отвернула голову. Через секунду или две она услышала, как за ним закрылась дверь.

Глава ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

— Что тебя понесло? — прорычал Ал. — Или ты снова почувствовал побуждение трахнуть эту суку из ФРС? Ради старых времен.'

— Ты не поймешь, — сказал ему Дэйв. «То, как это оказалось, было чем-то более поэтичным, чем просто прямой трах».

Ал рассмеялся. «Нет ничего более поэтичного, чем прямой трах, дерьмо для мозгов. За исключением, может быть, той, которая отклоняется от ее задницы или что-то в этом роде. Должно быть, все эти книги в тюрьме превратили твой член в желе. Ал вытер вспотевший лоб и голые руки барным полотенцем, которое он взял с последней лодки, на которой он был. — Однако в одном ты был прав.

'Я рад слышать это.'

«Это дерьмо ФБР работает лучше, чем пистолет. Вы просто говорите людям, что делать, щелкаете пальцами, как Мэри, черт возьми, Поппинс, и они это делают. Это лучше, чем пистолет. И никаких вопросов.

Дэйв сказал: «Это как я тебе говорил. Псевдоним Смит и Джонс. Нет нужды стрелять в кого-либо, если у тебя на груди этот значок.

— Скажи это Дэвиду Корешу. Однако есть одна вещь. Вы раскрываете много дерьма, когда просто заходите к людям без приглашения. Например, эта сука на Нефрите. Рейчел Дана?

'То, что о ней?'

«Стерва была в постели с одной из девушек из ее команды. Пара таких же голых, как в тот день, когда они вылупились. Я не знал, показывать ли мне член или значок. Лесбиянки, пара из них. Клянусь, они оба были привязаны к одному и тому же гребаному дилдо. Как будто они были на системе жизнеобеспечения.

Они стояли на корме левого борта «Герцога» и смотрели на нос корабля. Эл с отвращением швырнул полотенце в бурлящее море и закурил сигару.

— Я и забыл о твоей гомофобии, — сказал Дэйв. Он пожал плечами: «Эй, что бы ни волновало твою лодку».

— Я не гомофоб, — настаивал Ал. — Но я просто не могу понять этого дерьма с дилдо. Я имею в виду, если ты лесбуха, это значит, что киска твоя вещь. Если вы хотите, чтобы внутри вас было восемь дюймов длины, вы могли бы выбрать настоящую вещь, верно? «Вместо какого-то пластикового члена, похоже, он из магазина игрушек. Я имею в виду, как вы это понимаете?

«Доктор Рут, это не я», — сказал Дэйв. — Что они сказали после того, как вы их прервали?

«Они как-то разозлились на меня. Но я сказал им, что мне все равно, что они вытворяют. Или что на них нашло. Они могли бы трахнуть кошку со сломанной спиной, мне было бы все равно, пока они оставались на своей лодке. Меньше всего они хотели, чтобы им снесли головы.

— Это было мило, — сказал Дэйв. «Хорошо, сколько лодок нам осталось посетить?»

— Кроме наших трех русских? Только один. Эл указал на «Британию». 'Вон тот. Бегство от всего этого на лодке.

'Хорошая работа. Вы были заняты.

'Как я и сказал. Эта фигня с ФБР работает как битлджус.

'Сделай передышку. Я займусь «Британией».

'Будь моим гостем. Эй, ты знал, что Калгари Стэнфорд находится на этом корабле? Киноактер? Он курил трубку, когда я догнал его. Паршивый наркоман.

— Чтобы создать мир, нужно все, Ал. По крайней мере, так говорится в Библии, не так ли? Дэйв начал спускаться по лестнице к корме «Британии».

— Как, черт возьми, я должен знать?

— Ну, вы католик, не так ли?

'Разве ты не слышал? Католическая церковь не любит людей, читающих Библию. Тебя за это смазывали маслом.

В лунном свете море казалось чем-то одушевленным, как чешуйчатая кожа какой-то огромной рептилии. Возможно, даже тот, кем он себя чувствовал. Он думал, что дал Кейт выбор: пойти с ним или остаться на лодке. Но на самом деле он вообще не оставил ей выбора. И она не была бы той девушкой, которую он любил, если бы согласилась пойти с ним. Он знал это, и от этого он не чувствовал себя лучше.

Дэйв вышел на палубу «Британии», еще не подозревая об особом грузе, спрятанном внутри увеличенных топливных баков яхты. Он был настроен произвести впечатление на тех, кто находился на борту, своими безупречными полномочиями. Со всем тем, что им с Алом еще предстояло сделать, он забыл, что Кейт Фьюри и ее друзья из ФРС вели наблюдение за кем-то еще. Он никак не мог знать, что экипаж «Британии» может чувствовать себя немного менее оптимистично, чем большинство, из-за того, что ФБР взяло их на абордаж. Его сердце все еще было в постели с Кейт. Его мысли уже были на борту первой русской лодки, где он ожидал встретить настоящее сопротивление. Не говоря уже о деньгах.

Британия выглядела достаточно тихо, хотя вкус владельца оставлял желать лучшего. Посветив своим Maglite в гостиной, Дейву понравилась мебель, но искусство на стенах, обшитых дубовыми панелями, было наихудшим видом китча — такой пресный материал, который вы покупаете, глядя на цветовую гамму комнаты обоими глазами. Он спустился вниз. Когда у него были настоящие деньги, он собирался купить настоящее искусство. Картины. Не украшение интерьера.

Под палубой, в трех каютах с ванными комнатами, все было тихо. Дэйв открыл первую дверь и увидел каюту с двумя односпальными кроватями. Повсюду валялась одежда, но кровати были пусты. Он открыл вторую дверь и увидел утонченную комнату в стиле ар-деко, которая ему больше по вкусу, и двуспальную кровать с обнаженными мужчиной и женщиной, мутно уставившимися на него в ярком свете фонарика, который он нацелил на них. В каюте не было ни окна, ни иллюминатора, поэтому Дэйв тихо закрыл за собой дверь и включил свет.

«Кто ты, черт возьми, такой? Что, черт возьми, происходит? — требовал парень.

— Федеральное бюро расследований США, сэр, — сказал Дэйв, размахивая значком Кейт. «Простите, что вламываюсь к вам, люди, посреди ночи вот так. Но если бы вы могли говорить потише, я объясню, в чем тут дело.

Женщина хлопнула по простыне обеими руками и горько покачала головой.

— Я не верю. Я просто не верю. О Господи. Ну, это просто чертовски здорово, — сказала она. 'Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.'

Дэйв сказал: «Успокойся, ладно? Послушайте, мы собираемся произвести арест на другой лодке. Одни наркоторговцы. Но перед этим мы пытаемся предупредить всех пассажиров, чтобы они оставались в своих каютах. Если услышишь стрельбу, то ложись на пол, пока не услышишь от нас, что все чисто. На всякий случай. Это всего лишь мера предосторожности. Думаю, беспокоиться не о чем.

— О господи, — сказал Ники Валлбона.

— Ты глупый ублюдок, — сказала Гей Гилмор, сильно ударив его по плечу.

'Мне? Что, черт возьми, я сделал?

— Я же говорил тебе, что они следят за нами, не так ли? Снова в Лодердейле. Я сказал, что они следят за нами. Но нет, ты не стал слушать. Не вы. Вы знали лучше. Мистер Профессионал Засранец.

— Вы слышали, что я сказал? — спросил Дэйв.

— Ты не мог поверить, что я заметил то, чего не заметил ты. Ну, если ты думаешь, что я попаду в тюрьму из-за такого мудака, как ты, Ники, можешь забыть об этом. Я не. Я им все расскажу. Мне осталось прожить остаток жизни, и я не буду делать это в тюрьме».

— Не могли бы вы говорить потише?

— Отъебись, — прорычал Гей. 'Какая разница? Если вы собираетесь арестовать нас, так арестуйте, но не ждите, что мы будем этому рады, приятель. Или арестовывают обычно какую-то тусовку? Скажи мне, мистер Джи-мэн. Я хотел бы знать, как я должен реагировать на это дерьмо.

— Арестован? Дэйв нахмурился. Внезапно его осенило. Ее голос был одним из голосов на пленке Кейт. Это была лодка с наркотиками. Неудивительно, что их так нервировало его присутствие. Теперь, если бы он только мог заставить ее замолчать на секунду, он мог бы объяснить.

«Ранее мы выпили немного кокаина, — объяснил Валлбона. — Она все еще немного высока.

— Больше нет, любовник. Благодаря тебе я сейчас на гребаном депрессию.

— Ты заткнешься? — отрезал Дэйв. 'Замолчи. Всего на минуту. Смотри, это не бюст. Вас не арестуют.

— Ты сказал лечь на пол, — настаивал Гей.

— Тогда сделай это, ради всего святого. Дэйв швырнул свой 45-й калибр с глушителем в пол. Ему в любом случае придется расправиться с ними, когда придет время украсть их лодку. Возможно, сейчас самое подходящее время. — У меня нет времени на всю эту чушь.

Внезапно дверь позади него открылась, ударив Дейва по голове. Он услышал, как кто-то в коридоре снаружи сказал: «Что, черт возьми, происходит?»

Это была вся возможность, в которой нуждались двое в постели. Каждый потянулся за пистолетом.

Большой автомат в руке Дейва, казалось, взял на себя ответственность за то, что произошло дальше, а с лазерным прицелом это было так же просто, как сфотографировать каким-нибудь идиотским фотоаппаратом. В долю секунды весь его мир превратился в красный круг с парящей в нем точкой в центре, и Дэйв выстрелил еще несколько раз, прежде чем дверь позади него снова с грохотом распахнулась, отбросив его на забрызганную кровью кровать.

Дэйв соскользнул на пол, преследуемый этим новым нападавшим, чья рука сжимала кулак, сжимавший пистолет Дэйва, так же крепко, как другая сжимала его дыхательное горло. Дэйв сильно ударил мужчину под подбородок, но безрезультатно, и двое с трудом поднялись на ноги только для того, чтобы врезаться в дверь ванной комнаты. На секунду хватка на трахее ослабла, и Дэйв почувствовал запах пороха в воздухе после выстрелов. Он мог бы застрелить и нападавшего, если бы ствол его пистолета был короче. Они рухнули на край пустой ванны, запястье Дэйва зацепилось за дверь душа, и пистолет с грохотом упал в ванну под ним. Дэйв бросился на мужчину макушкой, сильно ударив его в рот, а затем откинулся на выложенную плиткой стену. Он потянулся вниз за пистолетом, но к тому времени, как он взял его в руку, мужчина вытащил нейлоновую бельевую веревку из закрепленного на стене шпинделя и обмотал ее вокруг шеи Дэйва. На этот раз хватка была крепче, и Дэйв оттолкнулся от него, разбив ботинком стекло в двери душа. Парень душил его. Извиваясь то в одну, то в другую сторону, как собака на коротком поводке, Дэйв попытался толкнуть парня локтем в живот, но ему помешали собственный жилет и автомат. Еще минута, и все было бы кончено. Еще шестьдесят секунд, и он будет мертв. Он уже чувствовал, как края его мира становятся темными и туманными, как будто пустота надвигается на него.

Главная дверь с грохотом распахнулась, и что-то дважды плюнуло в воздух, встряхнув человека позади него, как удар электричества. Давление на веревку вокруг его шеи ослабло, и горячая паровая жидкость потекла по затылку Дэйва. Прошла еще секунда или две, прежде чем он понял, что это была кровь умирающего человека, который застонал, когда Ал поднял Дэйва подальше от нападавшего. Затем Ал отступил, навел глушитель и еще раз выстрелил парню в горло, просто чтобы убедиться.

Ал с тревогой посмотрел на своего кашляющего партнера и спросил: «Ты в порядке?»

Дрожа, Дэйв сделал глубокий и неограниченный вдох. Держась за обожженную нейлоном шею, он сунул пульсирующую голову под холодный душ, почти не обращая внимания на кровь, все еще вытекающую из пулевых ранений мертвеца и смывающую пробку. Когда Дэйв наконец ответил Алу, его собственный голос звучал так, как будто он выкурил пару блоков сигарет.

'Я так думаю. Спасибо. Он бы точно задушил меня.

— Не упоминай об этом. Ты вообще охуенный актер? Я имею в виду, что за то, что здесь произошло, нет Оскара. Даже паршивой Эмми. Проклятая спальня. Это похоже на «Дикую банду». Эл закурил сигарету для Дэйва. 'Здесь. Это поможет вам отдышаться. Что там произошло, не представляющего особого академического интереса?

Дэйв натянул на голову полотенце и вздохнул.

— Будь я проклят, если я знаю.

— Тогда все, как я сказал. Фактор псевдонима Смита и Джонса? Это фигня. Люди носят оружие, в людей стреляют. Логично.

«Они не оставили мне выбора. Пришлось стрелять в них. Либо они, либо я.

'В этом нет сомнений. Я предполагаю, что они возражали против твоей манеры поведения. Я могу относиться к этому. Ваша светская беседа иногда может быть похожа на блох. Это чертовски чешется. Возможно, вид этого значка подтолкнул их к этому. Кто, черт возьми, знает? Но тебе повезло, что я пришел сюда, иначе ты был бы Джоном Брауном, чувак.

«Они думали, что мы их щипаем. Они думали, что это настоящий бюст. Вот почему они пошли за своим оружием.

Но Ал почти не хотел слушать. Он уже шел обратно через каюту, где на окровавленной кровати лежали два гротескно скрюченных тела, направляясь наверх. Он сказал: «Какая, черт возьми, теперь разница? Они мертвы, не так ли? Для них это был настоящий перебор. Мертвый самый большой бюст.

Поднявшись наверх в лунный свет, Дэйв глубоко вдохнул прохладный ночной воздух. «Британия» выглядела такой чистой и белой, что ее было трудно связать с кровавой сценой в главной каюте внизу. Прошло несколько минут, прежде чем он понял, что еще произошло.

— Буря утихла, — сказал он.

— Именно это я и пришел сказать тебе, — сказал Ал. — Произошло именно так.

— Я думаю, это что-то.

— Все еще хочешь сделать это трудным путем? — спросил Ал.

'Значение?'

«Никаких убийств».

'Больше чем когда либо.'

— Ты ведешь себя до мелочей, не так ли? Эти ребята не будут более сговорчивыми, чем те трое, которых мы только что подмазали.

— Насколько я понимаю, ты профессиональный убийца. Но я? Я первоклассный любитель. Как я уже говорил, я не хотел быть убийцей. И теперь, когда я убил двух человек — первых двух человек, которых я когда-либо убил — я хочу быть убийцей еще меньше. От того, что я там сделал, меня тошнит».

— Эй, не позволяй этому испортить тебе вечер. Это была самооборона. Они или вы, как вы сказали. Это намерение, которое имеет значение. Даже закон это знает. Настоящий федерал разнес бы их так же, как и ты. Так что то, что они мертвы, это их вина, а не твоя. Они были чертовски глупы. Надо быть глупым, чтобы думать, что они могут направить пистолет на человека с таким пылом.

— Одной из них была девочка, Эл.

— Это я заметил. Симпатичная широкая тоже. Хорошие сиськи. Но симпатичная баба с хорошими сиськами и пистолетом. Делает всю гребаную разницу в мире. И следующий тоже, если на то пошло. Ал пожал плечами. — Я все еще считаю, что нам следует смазать этих ублюдков. Вот почему у нас есть глушители на концах наших членов.

— Вот что, Ал. Я заключу с тобой сделку. Если мы сможем избежать дальнейшего кровопролития, ты получишь половину моей доли.

Эл на мгновение задумался. Поскольку он собирался убить Дейва в ту же минуту, когда увидел, что «Эрколано» плывет к месту встречи, и поскольку Голый Тони уже пообещал долю Эла Дейва, сделка выглядела не так уж хорошо. Но у него не было другого выбора, кроме как согласиться, иначе он рискнул бы вызвать подозрения у Дэйва. Он был хорошим парнем для мертвеца.

«Хорошо, ты должен договориться. Половина твоей доли и никаких человеческих трагедий.

«Мы стреляем только в целях самообороны».

— Верно, — вздохнул Ал. — Но не будь со мной мягок, Дэйв. Помните, я должен быть тем, у кого есть совесть. Не вы. Я здесь католик. Ты. Ты атеист. Ты не веришь в дерьмо.

Ал споткнулся и наткнулся на объяснение отсутствия какого-либо сопротивления, которое они встретили на «Бэби-Доке», почти сразу же, как только ступили в вонючую гостиную. Ветхий салон лодки был завален пустыми бутылками из-под водки, а на обеденном столе стояло что-то похожее на серьезную игру в «Монополию» — не в последнюю очередь потому, что в нее играли на реальные деньги. Повсюду валялись кучки долларов, и по глазам Дэйва было легко понять, что должно было произойти.

Сначала чертовски много пили; хотя немногие, если вообще были, из трех экипажей были на самом деле русскими, казалось, что идея русскости оказала такое сильное влияние на членов экипажа, что они чувствовали себя обязанными соответствовать репутации пьяниц, которой пользуются их работодатели. ; во-вторых, идея сыграть в окончательную игру «Монополия» с частью реальных денег, которые контрабандой ввозились в Россию; и в-третьих, гораздо больше пьянства. Один из членов экипажа лежал без сознания на диване в гостиной, а другой потерял сознание на полу одной из голов. Третьего нашли мертво пьяным в рулевой рубке, свернувшись калачиком, как младенец, в кокпите. Остальные три экипажа отсыпались в каютах «Бэби Дока». Большинство из них были настолько пьяны, что даже после того, как Дэйв и Ал связали их пластиковыми стяжками, они продолжали спать или были без сознания.

— Ты посмотришь на этих пьяных ублюдков? — засмеялся Эл, связав последнего человека в своей каюте. «Пройдет некоторое время, прежде чем они даже узнают, что мы были и ушли. Господи, это же какая-то гребаная монополия у них наверху. На этой игровой доске должна быть пара сотен тысяч долларов. Он встал, проверил узел, затем пнул мужчину в поясницу. Мужчина хмыкнул и тихонько откатился прочь. — Сколько это?

Дэйв проверял три экипажа по корабельному списку сверхштатных сотрудников. Он кивнул и сказал: «Это все».

— Держу пари, ты жалеешь, что не заключил эту сделку сейчас, — резко сказал Ал. «Это был кусок бисквита». Он взял полупустую бутылку водки, открутил крышку и сделал короткий глоток из горлышка. — Разве не так?

Дэйв ничего не сказал, и именно тогда Ал заметил складной нож в руке молодого человека. Пистолет Ала лежал на кофейном столике в нескольких футах от него. Он нервно сглотнул из-за сделки, которую он заключил, и из-за легкости, с которой их цель, по-видимому, была достигнута. Может быть, он слишком далеко его толкнул. Он протянул бутылку Дейву, чтобы тот напился.

'Хочу немного?'

Дэйв подумал, что ему, вероятно, нужно выпить. С тех пор, как он убил двоих в постели, его желудок чувствовал себя так, словно он съел что-то неприятное. Может быть, немного водки исправит это. Он взял бутылку, сделал глоток и вернул бутылку. Затем, скатив человека, которого он грубо связал, с кровати, он перевернул матрас на себя и глубоко вонзил нож в шов дивана под ним. Он сорвал обложку, и под толстым полиэтиленовым листом обнаружилось что-то слегка зеленоватое размером в шесть футов. Нож снова сверкнул, и двое мужчин уставились на огромный поддон с наличными, завернутый в маленькие пачки размером с подушку.

— Разве я не говорил тебе? ухмыльнулся Дэйв.

'Ты был прав.'

— Разве я, блядь, тебе не говорил?

— Сколько, по-твоему, там?

Дэйв взял одну из связок, надрезал край полиэтилена ножом и пролистал уголок использованных банкнот.

— Трудно сказать точно. Это смешанные счета. Сотни, пятидесятые и двадцатые. Ничего меньшего. Я не знаю. Может, пару миллионов?

— На этой лодке пять кают, — выдохнул Ал. — Вы знаете, сколько это стоит?

«Пять раз два? Я уверен, что если постараешься, у тебя получится, Ал.

Но вид такой большой суммы денег сделал Ала невосприимчивым к сарказму Дейва, и вместо того, чтобы ругать его, он сказал: «Та сделка, которую мы заключили? Забудь это.' Последнее, чего сейчас хотел Ал, так это того, чтобы Дэйв злился на него. Из-за того, что он злится на него, Дейва будет труднее убить, когда придет время. — Ты оставляешь свою долю. Ты заслужил это.'

— Разве я не говорил тебе? — повторил Дэйв. Теперь в его голосе прозвучала нотка триумфа.

Эл сказал: «Я возьму сумки. Ты найдешь остальные деньги.

Через несколько минут Эл вернулся, неся разложенные спортивные сумки Nike, перекинутые через каждое плечо. Дейв уже разобрал четыре других дивана, а также кожаный диван из трех частей в салоне «Бэби Дока».

Смеясь как сумасшедший, Эл набил один из сверхпрочных нейлоновых пакетов пачками наличных. Затем еще один. — Ты посмотришь на все это тесто?

Дэйв застегнул два полных мешка, пристегнул лямки через каждое плечо и встал. Быть богатым не могло выглядеть или ощущаться более громоздким. Он был рад перчаткам и бронежилету, потому что сумки весили около пятидесяти фунтов каждая.

Ал уже ковылял наверх, пыхтя под тяжестью двух своих сумок. Он сказал: «Господи, это все равно, что ехать в аэропорт с Мадонной и детьми».

«Теперь вы знаете, что люди имеют в виду, когда говорят о бремени богатства».

«Я очень надеюсь, что доживу до того, чтобы потратить их. Все это напряжение, мое сердце бьется, как нога Тампера.

«Примите решение быть непригодным богатым ублюдком, а не одним из тех здоровых на вид детей, которые всегда просят сдачи».

— Я могу с этим справиться.

Тяжело дыша, оба мужчины поднялись на палубу и с благодарностью сбросили сумки.

Ал сказал: «О, чувак, это тяжелая работа».

'Есть проблемы с этим?'

«Черт, да. У меня есть свой modus vivendi, чувак. Я никогда не думал, что буду грёбаным портье в отеле.

— Я сам немного устал, — признал Дэйв.

— Время?

— Есть еще две кучи денег, о которых нужно подумать. Тебе нужно нести еще много сумок наверх, прежде чем твоя задница сможет сесть в вестибюле.

'Я знаю это. Я просто спросил время. Я подумал, что тебе будет приятно помочь мне, ведь ты гордый обладатель чертового Роллс-Ройса часов.

— Скоро рассвет.

— Я похож на гребаного вампира? Если я хочу такого дерьма, я подожду, пока пропоет петух. Числа. Вот что мне нравится слышать. Тик чертовски так. Из-за моей городской задницы и учтивой манеры трахаться.

— Ты что, Стивен Хокинг или что-то в этом роде? Уже почти 3 часа ночи. Какая разница? Я скажу тебе, если мы отстанем от графика. Первое, что я сделаю, когда вернусь в Майами, я куплю тебе часы, Эл. Так вы будете знать, когда пора заткнуться. Теперь давайте двигаться, прежде чем некоторые из этих супернумо на своих лодках начинают интересоваться тем, что происходит. Я убил достаточно людей для одного вечера.

— Это дерьмо все еще беспокоит тебя?

— Как ни странно, да.

'Расслабляться. Как я уже говорил, либо ты, либо они. Несчастный случай.'

— Это не похоже на несчастный случай.

— Конечно. Непредвиденное обстоятельство. Вот и все, что произошло. Ты хочешь найти свою мутную задницу чертовски скорей, приятель. Я не хочу, чтобы ты натравил на меня Леонарда Коэна. Поднимите глаза на благую весть, которой изобилует ваше положение. Во-первых, что ты теперь один богатый ублюдок. А во-вторых, это могли быть те федералы, которых ты подмазал. Настоящие. Подумай, насколько ниже змеиного дерьма ты бы чувствовал себя сейчас, если бы ты уволил именно эту суку из ФРС, а не другую.

Глава ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

В Квантико Кейт узнала, что секрет избавления от наручников, усовершенствованный Гудини, очень прост. У тебя были ключи.

Когда ключи или отмычки не требовались, нужна была подпружиненная манжета и резкий удар в нужном месте. Но в основном у Гудини был ключ в заднице или крошечная отмычка, вставленная в толстую кожу на ступнях. Кейт не думала, что даже с помощью отмычки она сможет открыть все рычаги в крошечной замочной скважине. Это был тот вид мастерства, для которого требовались годы практики. Кроме того, она особенно заботилась о своих ногах. Дома она держала кусочек лавы на краю ванны и регулярно посещала педикюра. Здоровье и физическая форма были важны для нее. Она занималась йогой, чтобы расслабиться и сохранить тело гибким. И периодически она была вегетарианкой. Говард сказал, что это делает ее слишком худой, но тогда его представление о том, как женщина должна выглядеть, была Анной Николь Смит. Не то чтобы у Кейт была плоская грудь или что-то в этом роде. Просто женский. Мелко костяк. Не какая-то фантастическая херня, созданная Goodyear. Однажды Говард сказал, что тонкий костяк — это просто еще один способ сказать «тощий». Это было вскоре после того, как она предъявила ему доказательства его прелюбодеяния. Зачем ему нужны были другие женщины? Разве он не нашел ее привлекательной? Было ли что-то не так с тем, как она выглядела? Она сама виновата, что спросила. Она была стройной. Изящный. Уиллоуи. Ранги даже. Единственный раз, когда Кейт почувствовала себя тощей, это когда Ховард, ища быстрого секса, попытался втиснуться в душевую кабину рядом с ней. Черт с ним, жирный ублюдок. Стройная и стройная, какой она была. Но не настолько тонкий, чтобы манжеты вот-вот сжались, как тугой браслет.

Однажды, когда она была еще ребенком в Т'вилле, ее голова застряла между перилами, и ее мать вызвала пожарных. Полчаса ее старший брат дразнил ее, что им придется прорезать перила кислородно-ацетиленовой горелкой, которая также может прожечь ей шею. Но на самом деле они просто обмазали ее голову густым промышленным мыльным раствором и вытолкнули наружу. И теперь, сидя на полу из головы, глядя на сливную трубу под тазом, она подумала, что может попробовать нечто подобное. В шкафу было несколько бутылочек с шампунем и гелем для душа, которые Кейт смогла поднять ногами, а затем поместить в свои скованные руки. Вскоре ее руки и запястья покрылись густой маслянистой зеленой патокой смешанных мыл. Руки Кейт были ненамного шире ее запястий; по крайней мере, когда пястные кости большого пальца и мизинца были сжаты вместе; а Дейву было слишком стыдно за себя, чтобы неудобно надеть наручники на ее запястья. За натянутой на рот хирургической лентой Кейт проклинала его и, решив не обращать внимания на боль, начала тянуть липкие манжеты, как будто от этого зависела ее жизнь.

Дэйв бросил последний мешок с деньгами на палубу «Британии» и вернулся на «Хуаристу» за оборудованием для подводного плавания. Вернувшись на борт выбранной лодки для побега, он разделся и надел гидрокостюм под мрачным и все более туманным взглядом Ала.

Ал покачал головой и, дрожа, сказал: «Лучше ты, чем я с этим дерьмом Ллойд Бриджес». Он осмотрительно посмотрел за борт лодки, а затем сплюнул в воду. «Вода не выглядит такой чистой».

Дэйв хотел сказать что-нибудь о бутылке водки в волосатой лапе Ала и возможной реакции на два пластыря Скоподерм, которые он все еще носил на предплечьях, но передумал. Работа Эла была закончена. С этого момента более или менее все зависело от Дэйва.

— Что вообще означает это дерьмо? Подводное плавание. Я никогда не знал.

— Означает автономный подводный дыхательный аппарат, — пояснил Дэйв. — Это аббревиатура. Он натянул на голову что-то похожее на спасательный жилет из черной резины: к передней части резины были прикреплены несколько трубок, мундштук и зеленый цилиндр размером с бытовой огнетушитель.

Ал нахмурился. Он сказал: «Это все? Это твой танк? У меня бак побольше, чем у моего гребаного сифона с газировкой.

Дэйв кивнул. — Это система замкнутого цикла Дрэгера, — сказал он. «Ребризер. Он улавливает выдыхаемый воздух, не создавая пузырьков. Он удобный и очень легкий». Он пропустил ремни под промежностью, а затем вокруг талии. «Чистый кислород, нет

смеси, что делает его идеальным для мелкой работы. И он очень маленький, как видите.

Эл еще раз посмотрел в сторону. Он сказал: «Какая там глубина?»

Дэйв смотрел на небо. Сейчас всходило солнце. Они немного отставали от графика, но он был этому рад. Ему не особенно нравилась идея совершить это погружение в воды плавучей гавани Герцога в темноте. Он сказал: «Около двадцати футов», и проверил подачу из мундштука. Он надеялся, что двадцать футов — это правильно. Кислород был токсичен на высоте ниже тридцати трех футов.

— Что ж, — сказал Ал и сделал еще глоток. — Скорее ты, чем я. Это все, что я могу сказать.

Дэйв сплюнул в маску и протер слюной стекло. Он рассмеялся и сказал: «Ал, я тут рискну предположить. Ты ведь не умеешь плавать?

«Многие люди не умеют плавать».

'Конечно. И каждый год тонет множество людей».

Ал ухмыльнулся в ответ. — Нет, если они никогда не купаются. Вы спросите меня, в основном люди, которые умеют плавать и плавают, топят свои задницы. Позвольте мне задать вам вопрос. У кого из нас двоих больше шансов утонуть в данный конкретный момент времени? Вы или я?'

— Вы правы.

«Абсолют. Потому что ты тупой ублюдок, умеющий плавать и пользоваться автономным подводным дыхательным аппаратом. Верно?'

— Утешительная мысль, — признал Дэйв и взял прожектор и нож.

— QED, — пожал плечами Ал.

Дэйв ухмыльнулся. «КЭД?»

— Да, это еще одна из этих акронимов. Означает такое дерьмо, которое говорит само за себя.

— Я знаю, что это значит, — сказал Дэйв, удаляясь на корму лодки и взбираясь на трап. — Мне просто интересно, знаешь ли ты, что означают эти буквы?

'Конечно я согласен. Я может и не читаю книги, но я не совсем невежа. Обозначает довольно легко сделать. Точно так же, как даже ублюдки, которые знают, что, черт возьми, они делают в воде, и думают, может быть, они Джеймс Бонд или что-то в этом роде, могут утопить свое наземное «я» так же, как затерянный город Атлантида. Вы слышите, что я говорю? Будьте осторожны там внизу. Твоя задница попадает в лужу неприятностей, не жди, что я вскочу и помогу тебе. И не ждите никакой Памелы Андерсон. Только Спасатели Малибу в этих краях — это гребаный моллюск на твоем запястье.

Дэйв посмотрел на часы. «Если я утону, он твой».

'Ага. Как будто я собираюсь прийти и получить его. Эта штука водонепроницаемая?

'Конечно. Это настоящий тахометр.

— Ты сказал это, парень. Самые безвкусные часы, которые я когда-либо видел. Ал рассмеялся. «Нет, ты держи это. У меня уже достаточно дерьма.

Все еще улыбаясь, Дэйв скользнул в воду. Было намного холоднее, чем он ожидал, и он был рад гидрокостюму. Он сделал паузу на мгновение, взглянув на высокие стены корабля и толпу кораблей вокруг него. Он был рад не только дневному свету. Это было и более спокойное море. Войти в плавучий док Герцога во время шторма было бы намного опаснее. Он включил фонарик, поправил маску на лице, зажал мундштук зубами и опустился под маслянистую поверхность.

Когда Дэйв проплыл под усыпанным ракушками корпусом лодки, ощущение замкнутости грозило на мгновение уступить место панике. Как будто снова вернулся в Хоумстед. Снова в своей камере, пропитанный холодным потом своего самого страшного кошмара, тонущий в непостижимых глубинах своего пятилетнего тюремного заключения. Собравшись с духом, Дэйв рванулся к подводной опоре, приваренной к полу дока «Дюка», к которой была надежно привязана «Британия». Ему нужно было только перерезать веревки, чтобы лодка свободно отплыла от постамента. Если бы не невежество Ала в навигации и работе современной моторной яхты, это был этап плана, когда Дэйв больше всего нервничал бы, если бы его напарник его обманул. На этот раз подводная линия была перерезана, и Элу достаточно было отпустить портовые канаты, быстро пришвартовавшие «Британию» к стенам дока Герцога, чтобы корабль свободно плыл. Быстрая вспышка реверсивных двигателей, и лодка сама по себе выйдет в Атлантику. Отсутствие у Ала морских знаний никогда еще не казалось таким обнадеживающим, как сейчас.

Поскольку корма «Герцога» была открыта к океану, в воде дока плавала рыба. В основном это были кефаль и хряк, и он почти не обращал на них внимания, так как сильно подплыл под корпус яхты и ухватился за ее винт. Сама веревка была толстой, и он перерезал ее зазубренным лезвием своего водолазного ножа. Тем не менее, прошло несколько минут, прежде чем веревка была окончательно разорвана, и он смог развязать конец, прикрепленный к винту, чтобы он не запутал винт во время движения. Тем временем конец, привязанный к напольной опоре, опустился в воду, напугав небольшую косяк кефали. Приняв веревку за какого-то хищника, возможно, за угря, рыба развернулась и проплыла прямо мимо Дейва, промахнувшись в нескольких дюймах от его лица, словно намереваясь использовать его в качестве прикрытия. Он все еще удивлялся их скорости и красоте и поздравлял себя с легкостью, с которой он выполнил свою задачу, когда увидел настоящую причину внезапного ухода кефали. Вовсе не веревка, а обтекаемая серебристо-голубая форма большой барракуды. Страх увидеть это заставил его выронить фонарик.

Быстрая и мощная, с двумя хорошо разделенными спинными плавниками, выступающей нижней челюстью и большим ртом с множеством острых зубов, шестифутовая барракуда была устрашающей рыбой, и Дэйв достаточно хорошо знал ее агрессивную репутацию, чтобы относиться к ней крайне осторожно. Барракуды были ответственны за большее количество нападений на пловцов во Флориде, чем акулы. И хотя они никогда не ели людей, они были вполне способны нанести тяжелейшие травмы. Инстинктивно Дэйв начал плавно плыть к носу «Британии», и, любопытствуя, большая рыба последовала за ним. Сообщается, что барракуд привлекали блестящие предметы, и Дэйв не мог решить, было ли лезвие в его руке источником помощи или причиной его постоянной опасности. Он плыл на спине, не желая отводить взгляд от существа на случай, если оно решит напасть. Не то чтобы он думал, что рыба может убить его. Но острые как бритва зубы какой-то барракуды были пропитаны ядовитым веществом, способным отравить. Последнее, что нужно Дейву посреди Атлантики, так это сильно зараженный укус.

Он заплыл глубже, чтобы не удариться головой о корпус или руль других лодок. И барракуда медленно плыла за ним, иногда исчезая в темной тени одной из лодок, только для того, чтобы снова появиться в яркой серебряной вспышке, когда она снова вошла в залитую солнцем воду. Это было, подумал Дэйв так хладнокровно, как только было возможно, как если бы за ним гналась злобная и немного трусливая собака, которая только и ждала удобного случая, например, когда он повернулся спиной, чтобы напасть. И независимо от того, как сильно Дэйв пробирался сквозь воду, барракуда сохраняла между ними те же самые десять футов благодаря легкому взмаху своего невидимого хвоста.

Дэйв рискнул взглянуть на часы. Текли драгоценные минуты из и без того плотного графика. И обнаружив, что он уже проплыл весь «Дюк» и теперь находился прямо под носом «Нефрита» в передней части плавучего дока, он почувствовал, что ему придется что-то делать в ближайшее время, иначе его небольшой запас кислорода даст вне. Плывя в бассейн солнечного света, Дейв взглянул вверх и увидел носовую лестницу «Нефрита», касающуюся воды примерно в десяти футах над его головой. Приняв более вертикальное положение, он увидел, как солнце поймало его наручные часы, и в то же время барракуда слегка повернулась в сторону небольшой вспышки отраженного света. Для этого было только одно. Неохотно Дэйв расстегнул часы и переложил их в руку, все еще держащую нож. Секунду или две он позволял солнцу играть на сверкающем металле в своей руке. Только когда он был совершенно уверен, что барракуда наблюдает за двумя яркими объектами, он отпустил их. Когда они опустились на дно дока, барракуда махнула хвостом и понеслась за ними. Челюсти ловушки существа открывались и закрывались на серебристом металлическом браслете часов, похожем на рыбью чешую.

Дэйв почти не колебался. Он сильно ударил ногой по волнистой поверхности и лестнице над головой.

Даже когда он дотянулся до лестницы и ухватился за нее, он почувствовал, как огромная барракуда приближается к нему. Адреналин пронзил его сердце и мышцы плеч, запустив его вверх по лестнице с такой скоростью, что он почти подумал, что это чья-то рука вытаскивает его из воды. В нескольких дюймах от нижней ступеньки лестницы и пятки босой ноги Дейва барракуда пронеслась по маслянистой поверхности, а затем исчезла в мелкой синей воде внизу.

Дэйв оторвал мундштук ребризера и глубоко, неуверенно вдохнул открытый утренний воздух.

— Святое дерьмо, — выдохнул он. 'Это было близко.'

Теперь рыба исчезла, как и сила в его руках, и прошла минута или две, прежде чем ему удалось взобраться на палубу «Нефрита». Стоя там, он сделал еще один глубокий вдох и попытался собраться. В следующее мгновение он услышал выстрел, и над его головой что-то пронеслось, срикошетив от носовой переборки «Герцога». Он бросился плашмя на палубу, не веря своему последнему повороту смертельных событий.

'Иисус. Что теперь?'

Лежа там, он пытался определить направление, откуда был произведен выстрел. Кто мог выстрелить? Не упустили ли они с Алом кого-нибудь из экипажа или супернумо? Кто-то с ружьем? Или Кейт просто сбежала и вооружилась пистолетом, о котором он не знал? Он приподнял голову на несколько дюймов, чтобы увидеть, сможет ли он заметить стрелка, затем снова пригнулся, когда еще один выстрел с лязгом попал в радиомачту над ним. Почему Ал ничего не сделал с этим? Если только это не обман, которого он боялся.

Он должен был узнать. Он подполз к перилам лодки и закричал: «Эй, Ал, это я, Дэйв». Кто, черт возьми, стреляет?

Наступило короткое и, как подумал Дэйв, зловещее молчание. Затем Ал сказал: «Это ты, Дэйв?»

— Конечно, это я, идиот. Как ты думаешь, кто это?

— Какого хрена ты там делаешь? Я думал, ты какой-то пронырливый Паркер, который не сидит дома, как предполагалось.

Дэйв вскочил на ноги. В гневе сорвав с себя ребризер, он рванул вверх и вдоль стенки корабля.

— Ты мог убить меня, тупой ублюдок.

Дэйв подождал, пока он вернется на борт «Британии», прежде чем сказать что-то еще. Ал положил пистолет на камбуз, подальше от дороги, чтобы еще больше не раздражать Дэйва. В остальном он был непримирим.

— На хрена я должен был знать, что это ты?

— Я же говорил тебе не пить поверх этого лекарства, не так ли? Господи, ты мог меня застрелить.

— Вы перепрыгиваете через борт этой лодки и всплываете на другом конце гребаного корабля? Что я? Гребаный телепат? Я похож на мистера Спока? Естественно, я предположил, что это будет лодка, на которую вы захотите вернуться, потому что это та самая лодка, из которой вы сошли, и что это должна быть наша машина для бегства с миллионами долларов наличными.

Ал указал на спортивные сумки, набитые деньгами, которые теперь заполнили салон лодки и покрыли палубу, как будто Дэйву нужно было напомнить. Он сказал: «Мое пьянство не имеет ничего общего с тем, что твое чувство направления настолько повсюду. С тем, как ты переплываешь из одного конца этой гребаной пристани в другой. Ал нахмурился, а затем кивнул на запястье Дэйва. — Эй, твои часы пропали. И у тебя на ноге кровь.

Дэйв взглянул на свою кровоточащую икру. Должно быть, он поцарапал себя, когда взбирался по лестнице и спасался от саблезубого пути.

— Какого хрена там все равно произошло? — спросил Ал.

Дэйв покачал головой, как будто сам не мог поверить в то, что произошло. Он начал отбрасывать заголовки, прикрепляющие «Британию» к портовой стене «Герцога». "Чертовы Челюсти" - вот что случилось. Там была чертова барракуда. Не меньше шести-семи футов в длину.

Ал выглядел впечатленным. — Такой же большой, как мой член, а? Это какая-то гребаная рыба.

'Рыба? Это был доисторический монстр. Это были только зубы и плавники. Напугал меня до чертиков. Мне повезло, что я здесь с двумя руками и двумя ногами». Он сбросил пружины, а затем посмотрел на свое пустое запястье. «Он съел мои часы. Ты можешь в это поверить?'

— О вкусах не спорят.

«Часы за 5000 долларов».

— Ты можешь купить семь штук, когда вернешься домой. По одному на каждый день недели.

'Да, это верно. Я могу, не так ли? Дэйв махнул Алу к корме. — Отчаливай там на корме, ладно? И давай убираться отсюда, пока еще что-нибудь не случилось.

— Говорил тебе, что плавать опасно, — усмехнулся Ал. «Эта сука в «Челюстях»? Тот, кто купается нагишом в начале фильма? Все знают, что ее задница движется к обеденной тарелке акулы. Чувак, как только я увидел этот гребаный фильм, я понял, что ты никогда не опустишь мой член в соленую воду. То, что мы видели в Коста-Рике, просто повторяет это в трех экземплярах. Море плохой район. Это как в Овертауне ночью, а ты какой-то тупой турист, который едет в большом белом арендованном автомобиле с надписью "Присоска" на наклейке на заднем стекле. Радио включено, плещется, шумит, хорошо проводит время, наплевать на весь мир. Но просто просит, чтобы какой-то негр ножом изгрыз ему задницу. Акулы? Барракуды? Такой же как.'

Кейт с трудом могла поверить в это, когда, взвизгнув от боли, а ее запястье было ободрано, как после сильного солнечного ожога, она наконец высвободила руку из наручника. Сорвав лейкопластырь, закрывавший рот, она быстро выпила стакан воды, затем воспользовалась туалетом. Она уже собиралась подняться на палубу, когда услышала выстрелы. Этот звук вызвал горькую улыбку на ее липких губах. Они все еще были на борту. И если они все еще были на борту, она могла их остановить. Останови его. Она не слишком заботилась о другом парне. Или даже наркотики. Теперь она искала Дэйва.

Она поползла наверх и прошла к рулевой рубке только для того, чтобы обнаружить, что радиотелефон пропал. Взяв бинокль с пульта управления, она опустилась на колени у окна и осмотрела корабль в поисках признаков Дэйва или его напарника. Она тут же заметила его, быстро идя вдоль левого борта к корме корабля. На нем был гидрокостюм, и он выглядел сердитым, как будто что-то пошло не по плану. Затем она увидела, как он поднялся на борт «Британии» и начал спорить с Алом.

— Ублюдок, — пробормотала она. «Думаю, ты сможешь облажаться со мной и с моей операцией, и тебе это сойдет с рук».

Достаточно плохо, решила она, быть контрабандистом наркотиков. Но красть чужие наркотики было ниже презрения. Вероятно, они устроили рандеву посреди Атлантики. Большое грузовое судно. Что ж, она могла бы что-то с этим сделать. Если бы на всем корабле работало одно радио, она могла бы вызвать французскую подводную лодку. Но субмарина, вероятно, уже была близка к запланированной подводной встрече с Герцогом. Если повезет, он увидит, что происходит, и двинется на перехват «Британии».

Самое меньшее, что она могла бы сделать, это замедлить «Британию». Но как же без оружия? Может быть, она сможет протаранить лодку Дэйва. Возможно, даже потопить его. И, вероятно, потопит себя в то же время. Потопление Дэйва могло быть менее опасным, если бы на лодке была какая-нибудь пушка, вроде 25-миллиметровых скорострельных орудий на борту одного из патрульных катеров береговой охраны, которым командовал Сэм Брокман. Не то чтобы он был ей чем-то полезен сейчас. Ни Кент Боуэн. Просто не было времени взломать остаток комбинации от сейфа на борту «Хуаристы» и получить ключи от наручников, чтобы освободить их двоих. Боуэн, вероятно, в любом случае будет больше помехой. Чем больше она думала об этом, тем больше решала, что лучше Боуэну не мешать ей. Хуже для ее будущего с Бюро уже быть не могло. Поиск экипажа и освобождение выглядели лучшим вариантом.

Кейт выползла на палубу, взобралась на стенку дока и побежала к жилому блоку. Позади нее она услышала звук, который заставил ее подумать, что у нее может быть немного больше времени, чем она ожидала. Казалось, у «Британии» возникли проблемы с запуском двигателей. Они только что дали обратный эффект, а затем умерли. Шум напомнил ей о двух трофейных пушках Джеллико, и вдруг ей показалось, что она нашла способ вернуться в игру. Разве капитан не хвастался, что стреляет из этих пушек раз в год в честь дня рождения Нельсона? Эксцентричность Джеллико может дать ей то преимущество, которое ей нужно, чтобы остановить Дэйва. Теперь, если бы она только могла освободить его и его команду вовремя.

— Почему она не заводится? — спросил Ал. Дэйв вздрогнул. — Будь я проклят, если я знаю. Он снова повернул ключ зажигания, внимательно прислушиваясь к издаваемому звуку, а затем взглянул на указатель уровня топлива. Если бы не стрелка, показывающая полные баки, он мог бы сказать, что у них кончился бензин. Раздраженный, Дэйв покачал головой и попытался снова. Ничего.

— Может быть, во что-то попала шальная пуля, — предположил Ал. «Сорок пятый калибр проходит сквозь людей. Должно быть, где-то оказался.

'Может быть. Я пойду вниз, чтобы посмотреть.

— Ну, поторопись.

Машинное отделение находилось в корме лодки, отделенное от главной каюты во всю ширину, где лежали два корпуса, хорошо изолированной водонепроницаемой переборкой. К счастью, Дейву не пришлось проходить через каюту, чтобы попасть туда. Просто спуститесь по узкой лестнице и откройте двойные двери. Оказавшись в машинном отделении, он встал на колени у одного из двух детройтских дизельных двигателей лодки. Беглый осмотр топливопровода, ведущего к двигателю, показал, что он вообще не получал топлива. Дэйв открыл бак и посветил внутрь фонариком. Там было полно дизеля.

«Должно быть, какой-то засор в топливопроводе», — сказал он, когда Ал появился в дверях. Он проверил топливопровод ко второму двигателю и нахмурился. — Тем не менее, они не могут быть заблокированы оба. Топливный насос, должно быть, заклинил.

'Дерьмо.' Ал сильно ударил кулаком по стене переборки. 'Дерьмо.'

На мгновение Дэйва преследовало воспоминание о чем-то, что Кейт сказала на вечеринке. Кое-что о импеллерах. Если они упакованы, насос и дизель тоже. За исключением того, что там было два двигателя, два топливных насоса и два комплекта крыльчаток. Каковы были шансы на то, что обе крыльчатки забьются одновременно? Два всего, кроме топливных баков. Был только один топливный бак. Проблема должна была быть внутри.

— Думаю, нам лучше взять себе другую лодку, — сказал Ал. «И вот я думал, что закончил приносить и таскать до конца своей гребаной жизни».

— Подожди, — сказал Дэйв. 'У меня есть идея.'

Он снова поднялся на палубу и через несколько мгновений вернулся с лодочным багром.

«Это далеко», — объяснил он, вставляя конец шеста в резервуар и перемешивая его. «Но это может быть…» Немедленно золотистое дизельное топливо заполнило оба прозрачных пластиковых топливопровода. Дэйв ухмыльнулся. 'Сукин сын.'

'Что?'

— В баках что-то спрятано. Я чувствую это на конце этого шеста. Что-то мягкое и пушистое. Не твердый, как дно бака. Такое ощущение, что какая-то тряпка. Или, может быть, мешок. Внезапно до него дошло, что он чувствовал на конце лодочного крюка. 'Конечно. Эти баки должны быть полны наркотиков. Вот почему они так нервничали, Ал. Это была лодка, за которой наблюдали федералы.

— Мне показалось, вы сказали, что они следят за капитаном Джеллико?

«Должно быть, он тоже там», — сказал Дэйв, импровизируя. «Скорее всего, один из мешков вырвался во время шторма и заблокировал выход топлива. Слушай, тебе лучше оставаться под палубой с крюком на случай, если это повторится. Если двигатель заглохнет, просто перемешайте его там. Но не слишком сильно. Если мешок лопнет, двигатель получит удар, что бы это ни было. Кола наверное. И это будет весь двигатель OD'd. В такой поездке нет дозы адреналина.

— Хорошо, — сказал Ал. — Теперь мы можем свалить отсюда?

'Мы в пути.'

Кейт никогда не была в машинном отделении «Герцога», но решила, что это лучшее место для поиска мастерской. Сказав ей, где он запер команду, Дейв сэкономил ей время. Если, как он сказал, команда смогла вырваться всего за пару часов, то он, возможно, не был так осторожен, чтобы помешать кому-то освободить их.

Еще не дойдя до низа лестницы, она услышала, как кто-то стучит в дверь. Должно быть, это был экипаж корабля. Представ перед дверью мастерской, она взяла гаечный ключ, забила его и закричала: «Капитан Джеллико? ФБР. Я попытаюсь вырвать тебя оттуда.

Секунду она прислушивалась к двери и услышала голос Джеллико. Когда он закончил говорить, она выбросила гаечный ключ и, смеясь, посмотрела на стальную дверь сверху и снизу.

Дверь была только заперта.

Вернувшись в рулевую рубку «Британии», Дэйв включил зажигание. Немедленно оба двигателя взревели в жизни. Он запустил носовое подруливающее устройство, и через минуту или две они качались вслед за Великим Герцогом. Он подождал еще несколько секунд, пока лодка медленно отойдет от корабля, прежде чем включить двигатели и направить их к правому борту «Герцога». Затем он ввел координаты курса в компьютер и начал радиосвязь о своем местоположении на согласованной частоте. Было легче, когда Ала не было на мостике. Не нужно было объяснять каждую вещь, которую он делал: когда они доберутся до места встречи и прочее дерьмо.

Когда двигатели набрали обороты и «Британия» начала набирать скорость, Дэйв взглянул на «Дюка», думая о «Каррере» с Кейт на борту и горько сожалея о том, что ему пришлось ее покинуть. Поэтому он был немного удивлен, увидев ее стоящей на носовой палубе корабля рядом с капитаном Джеллико и парой его офицеров и солдат. Но еще больше он удивился, когда увидел облако дыма, появившееся перед одной из медных пушек Джеллико, и услышал громкий взрыв, за которым последовал свистящий рев снаряда над головой.

Ал выбежал из машинного отделения, когда пушечное ядро безвредно приземлилось в море. Он задохнулся: «Вы видели это? Сумасшедший ублюдок думает, что он гребаный Багровый Пират.

Вращая руль в руках, Дэйв резко повернул лодку на правый борт и дал полный газ, пытаясь увеличить дистанцию между лодкой и корабельной пушкой.

«Я думаю, что он больше видит себя в какой-то роли в правоохранительных органах», — кричал он.

Пушка снова выстрелила. На этот раз выстрел был сделан достаточно близко, чтобы над носом лодки образовалось облако брызг.

— Господи Иисусе, — сказал Ал. — Этот чуть не попал в нас.

К своему удивлению, Дэйв рассмеялся.

— Что смешного? — спросил Ал.

— Они промазали, не так ли?

«Одна из этих свинцовых какашек попадает в нас, в нашей ситуации вы не увидите ни хрена комедии. Если ты забыл, бумажные деньги не водонепроницаемы.

— Расслабься, Ал. Это не Нимиц, стреляющий в твою гребаную задницу Креза. Это Горацио Лорд Нельсон охотится на вас. Это история, чувак. Последние люди, по которым стреляли из этих орудий, работали на Наполеона.

Но Ал выглядел совсем не холодным.

— Я починю этих ублюдков, — прорычал он и, перебравшись через несколько мешков с деньгами, достал свой автомат, закрутил и нацелил его на фигурки, стоящие на носу корабля.

У Дейва не было времени что-то сказать. Меньше всего он хотел, чтобы кого-нибудь еще убили, и меньше всего Кейт. Не то чтобы Ал был в настроении слушать. Все, что мог сделать Дейв, — это резко повернуть штурвал влево, а затем обратно в правый борт, отчего Ал потерял равновесие с одной стороны кормовой палубы на другую, а его 9-мельничный патрон безвредно выстрелил в воздух над ними. Когда Эл, наконец, поднялся с палубы, «Герцог» был уже далеко за пределами досягаемости, а третий пушечный выстрел безнадежно уходил от широкого кремового кильватерного следа «Британии».

— Какого хрена ты хотел это сделать?

«Уклонение». Зигзаг.

— Я собирался пристрелить этого сукина сына, английского педика.

«С чего бы кому-то, обладающему всеми вашими очевидными преимуществами, заниматься подобными вещами? Такой же богатый, как и ты. Оружие больше не является решением. С этого момента, если вы хотите доказать свою точку зрения, вам лучше достать свой бумажник, а не пистолет. И помните, важна толщина».

Ал ухмыльнулся, когда до него начало доходить, что теперь он обладает огромным состоянием.

— Черт, ты прав. Я богат, не так ли? Черт, может быть, я позволю своим волосам и ногтям отрасти очень длинные и буду хранить свое дерьмо в маленьких бутылочках, как тот другой мультимиллионер. Тот, кто изобрел сиськи Джейн Рассел.

«Говард Хьюз».

'Верно.'

«Эл, теперь ты богат, ты можешь заниматься всякой ерундой. Но прямо сейчас мне нужно, чтобы ты вернулся вниз, готовый размешать это топливо. Услышишь, как двигатель пропускает обороты, тогда набирай обороты чайной ложкой.

«Конечно. Когда мы доберемся до пикапа?

Дэйв взглянул на консоль и нажал кнопку «Отметить» на GPS компьютера. На экране появились путевая точка и интерфейс с картплоттером, а над этой информацией электронная карта. Компьютер уже установил кольцо дальности, чтобы указать, насколько близко они были к следующей путевой точке.

«Нам нужно кое-что покататься», — сказал Дэйв. «Шторм унес нас намного раньше, чем мы должны были быть. Будь от пятидесяти минут до часа, прежде чем мы доберемся до места встречи.

— Отлично, — сказал Ал и вернулся внутрь. У него было достаточно времени, чтобы выпить дерьмо и пива, прежде чем он вернулся, чтобы убить Дэйва.

Когда было выпущено третье и последнее пушечное ядро и Джеллико закончила ругаться, Кейт сказала, что они должны пойти и посмотреть, как Джок поживает с комбинацией сейфа на борту «Хуаристы».

Они нашли Берта Росса, набирающего комбинации под наблюдением Джока.

— Я только что прикинул, сколько времени это займет, — сказал Джок. «Первое число было девять. Чтобы попробовать каждую комбинацию, начиная с 9000, затем 9001 и так далее, требуется около десяти секунд. Это означает, что если мы в конечном итоге проверим каждую из 999 комбинаций, это займет у нас два часа и сорок шесть минут».

Кейт ударила себя по ладони. 'Дерьмо. Нам нужен ключ от радиорубки, — мрачно сказала она.

— Всегда предполагаю, что он там, — сказал Джеллико. — Всегда предполагаю, что девять — первая из четырех цифр на этом чертовом сейфе. Это может быть просто способ тратить наше время. Возможно, он выбросил ключ за борт.

— Я так не думаю, — сказала Кейт. «Я знаю этого парня, и я не думаю, что он сделал бы это. Вам просто придется поверить мне на слово. Могу ли я предложить вам продолжать с этим сейфом.

— Так что мы будем делать тем временем? — спросил Джок.

— Мы можем сделать только одно — догнать их.

— Пятнадцать узлов — наша максимальная скорость, — сказал Джеллико. «Они делают гораздо больше».

— Нет, сэр, я имел в виду, что нам следует взять одну из других лодок.

— Посреди Атлантики?

'Они сделали.'

— Без радио?

«Ну, дело в том, что мы не одни, — объяснила Кейт. — Где-то поблизости есть французская подводная лодка. Они должны были встретиться с нами где-то сейчас. И на моей лодке двое парней из ФБР и Береговой охраны США с наручниками на голове. Как только вы найдете ключи, они могут передать сообщение на подлодку. Существуют специальные частоты и кодовые слова для использования. Вещи ФБР. Тем временем герцог может удерживать эту позицию, пока мы не найдем дорогу обратно.

— Предположим, мы их догоним, — возразил Джеллико. 'Что тогда? Они хорошо вооружены.

«Как я понимаю, у них есть два выхода, — объяснила Кейт. — Они могут отправиться на Азорские острова и рискуют быть обнаруженными местными правоохранительными органами. Или они могут плыть к заранее оговоренному месту встречи с другим более крупным судном. Я предполагаю, что это то, что они будут делать. Перенесите кокаин на борт, спрячьте его среди груза, который везет другой корабль, а затем потопите яхту, на которой они сейчас находятся, чтобы замести следы. Если мы сможем войти в зону видимости, когда это произойдет, мы сможем, по крайней мере, установить личность другого корабля и позже взять его на абордаж.

Джеллико кивнул. 'Вы правы. Берт?'

'9-0-2-3. Неа.' Он покачал головой и, вздохнув, оторвался от сейфа. — Да, Джек.

— Я хочу, чтобы ты передал взлом сейфов Джоку.

'Да сэр.'

Джок опустился на колени в шкафу Хуаристы и начал вводить следующую комбинацию цифр. Он сказал: «9-0-2-4».

— Скажи Фрэнку, чтобы он немедленно взял водолазное снаряжение и встретил нас на корме корабля. Какая бы лодка ни находилась ближе всего к открытому морю, я хочу, чтобы ее отвязали через пять минут. Как только вы достанете ключи от сейфа, вы сможете разобраться с этими другими парнями из ФБР. А затем передайте их по радио.

— Да, сэр.

Кейт уже покинула «Хуаристу» и забралась на правый борт «Дюка». «Британия» с Дейвом и наркотиками была уже в 500 ярдах по правому борту и быстро исчезала. Она повернулась, ища Джеллико.

— Давай, — закричала она. — Ублюдок уходит.

Глава ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

— Не могли бы вы рассказать мне, что именно, черт возьми, здесь происходит? Корабль столкнулся с айсбергом? Мы единственные выжившие? Я надеюсь на это, потому что у меня есть эта вещь о людях, управляющих моей лодкой, что отчасти связано с тем небольшим фактом, что она стоила большую часть миллиона баксов. Но в основном это связано с тем, что для работы не с одним, не с двумя, а с тремя — тремя дизельными двигателями Man, каждый из которых развивает по 2300 оборотов в минуту, и тремя наземными приводами Arneson, вы, как правило, должны точно знать, что, черт возьми, вы делаете. .'

Кейт обернулась в кресле кабины экипажа и, увидев стоящего там красноглазого Калгари Стэнфорда, улыбнулась своей самой обезоруживающей улыбкой.

Она хладнокровно сказала: «Хорошая лодка, парень». Затем, вернувшись к средствам управления, она взглянула на тахометр и увидела, что они и так делают более двадцати оборотов. Лодка киноактёра была практически в полете.

Сидя рядом с ней за штурвалом, Джек Джеллико нервно кивнул, соглашаясь. Тонко улыбаясь, когда лодка рванулась вперед, он сказал: — Да, она настоящая чистокровка. Я думаю, что эта лодка способна развивать скорость, близкую к соревновательной. Я прав?'

Стэнфорд тяжело опустился на второе место второго пилота и сказал: «Заканчивай и просто расскажи мне текущую историю».

Кейт начала рассказывать ему о том, что «Британия» использовалась для контрабанды кокаина, и о том, как она и ее коллеги из ФБР работали под прикрытием.

— К делу, ладно? настаивал актер.

«Вот оно, парень, — сказала ему Кейт. — ФБР реквизировало вашу лодку, и теперь мы преследуем плохих парней.

— Ни хрена. Настоящие полицейские и грабители?

'Настоящая вещь.'

— Так где же они, черт возьми?

Джеллико, осматривая горизонт в свой потрепанный бинокль, сказал: — Их пока нет, но мы почти уверены, что они находятся на этом общем азимуте.

Стэнфорд окинул Кейт оценивающим взглядом. — Я скажу вам одну вещь, миссис Дж. Эдгар Гувер. Ты точно знаешь, как управлять лодкой.

'Спасибо.'

«Не возражаете, если у нас есть несколько звуков?»

— Твоя лодка. Твои правила, — сказала Кейт.

Стэнфорд щелкнул выключателем на панели управления, который включил проигрыватель компакт-дисков. Он усмехнулся и сказал: «Рок-музыка для погони на лодке, не так ли?» В следующую секунду пара гигантских динамиков за штурвалом включила трек Guns n'Roses.

«Возможно, они нас услышат раньше, чем мы их увидим», — поморщился Джеллико.

'Ага. Жаль, что не Вагнер. Если вы понимаете, что я имею в виду, капитан Уиллард.

— Не совсем, — признал Джеллико. — И вообще-то меня зовут Джеллико.

— Отсылка к фильму, — протянул Стэнфорд, качая головой. — Пугает гуков до чертиков и всякое такое дерьмо.

— Боюсь, все еще не с вами.

— Забудьте об этом, капитан Уиллард. Стэнфорд посмотрел на Кейт. — Знаешь, прошлой ночью я был в бешенстве. У меня есть смутное воспоминание о ночном визите кого-то, несущего тепло? Это вы, ребята, или я сошла с ума?

«Это был один из плохих парней, — сказала Кейт. «Они посетили все лодки и забрали радиотелефоны, чтобы никто не мог позвонить военно-морскому флоту».

— Что избавляет от моего следующего вопроса, — сказал Стэнфорд. Он оглянулся на Джеллико и спросил: — Как дела, Уиллард? Какие-нибудь следы мистера Кристиана и других мятежников?

'Нет.'

— Нравится музыка?

'Музыка?' Джеллико фыркнул.

"Ганз н Роуз". Как вам они?

'Немного.'

— Насчет оружия, — сказал Стэнфорд. «Мне нужно будет упаковать кусок или как?»

— Вы хотите сказать, что у вас есть пистолет? спросила Кейт.

«В ретроспективе всегда двадцать двадцать», — сказал Стэнфорд. «Голливудское сообщество полно нервных людей и жертв для тех, кто делает их такими. Быть кинозвездой сопряжено с некоторыми значительными биологическими опасностями. Сталкеры. Дерьмо такое. Моя собственная жизнь неоднократно подвергалась угрозе. Итак, да, мэм, у меня есть лицензия на ношение огнестрельного оружия. Дело в том, что на этой лодке есть оружейный сейф. Если у вас не хватает оружия, я, вероятно, смогу вас обоих починить. Дорожный патруль. Глок. Смит и Вессон Сигма. Все под патроны с гравитасом. Вы копаете? Полегче, Энди, я не такой. Но когда

ты на моей лодке, mi arma de fuego, su arma de fuego.

Кейт с энтузиазмом кивнула. Она сказала: «Хорошо бы взять пистолет».

— А вы, капитан Уиллард?

'Нет, спасибо.'

— Пожалуйста, — сказал Стэнфорд, осторожно вставая с места второго пилота. Из-за скорости лодки было трудно стоять на палубе. Но очевидно, что Стэнфорд к этому привык.

Джеллико ничего не сказал, пока актер спустился вниз за пистолетами. Он все еще осматривал ярко-синий горизонт в поисках признаков «Британии». Время от времени он поглядывал на открытый экран радара. Это была система, аналогичная САРП на борту «Дюка», за исключением того, что на экране было два дисплея: радиолокационное изображение общей местности и отображение соседней карты — мгновенное подтверждение их местоположения и любых опасностей, которые могут быть в этом районе. . Что-то на маленьком экране привлекло его опытный взгляд, и он коснулся кнопки масштабирования прибора, чтобы рассмотреть его поближе.

— Вот, — сказал он взволнованно. 'На экране. Что-то к северо-западу от нас. Меньше чем в пяти милях отсюда.

Ал вышел из головы, чувствуя себя как дерьмо. У него болела голова и был сильный понос, и он чувствовал себя таким усталым, словно не спал всю ночь. Так устал, что ему потребовалось пару минут, чтобы вспомнить, что он действительно потерял сон на всю ночь. Они не спали всю ночь, сводя счет. Потом было лекарство. И алкоголь. Сорвав с руки два пластыря Scopoderm, он раздраженно швырнул их на пол каюты, а затем сел на край кровати, обращая на два трупа рядом с собой не больше внимания, чем на парня в ванне, пока он облажался. Они его не беспокоили. Мертвый был мертвым. Он никогда не связывал тела с людьми, которые жили и дышали. Но ему хотелось, чтобы он уделял больше внимания тому, что Дейв сказал ему о смешивании алкоголя с лекарством от морской болезни. Не то чтобы он так много выпил. Не более нескольких глотков водки. Пара пива. Это было просто освежение. Но, похоже, это сказалось на его состоянии.

Пытаясь собраться, Ал глубоко вдохнул через нос. Он убил много людей раньше. Люди, которых он хорошо знал, тоже. Дело в том, что почти всегда это были люди, которых он хорошо знал. Характер бизнеса, которым он занимался, требовал этого. Вы пришли к парню, с которым у вас был бизнес, как будто он был вашим лучшим другом, а затем вышибли ему гребаные мозги. Только обычно у Ала было немного больше энтузиазма по поводу работы, потому что обычно он чувствовал себя так, как будто в его организме циркулировал адреналин. Адреналин был хорош для мокрой работы. Это держало тебя в тонусе и на ногах. Прямо сейчас он чувствовал себя таким же тупым, как дверная ручка в мягкой камере. Серый и потный, как будто это он шел на похороны викингов, а не парень помоложе на палубе.

Ал огляделся в поисках вдохновения и увидел нефритовый блок и лезвие бритвы на прикроватной тумбочке мертвой девушки. Прошло довольно много лет с тех пор, как на него падал снег. Приятный, но дорогой, и Мадонна была слишком ориентирована на деньги, чтобы позволить ему превратить много наличных в горсть пыли за то, что он фыркнул ему в нос. Кроме того, Голому Тони это не понравилось бы. Он не доверял людям, которые регулярно употребляли наркотики. Но как время от времени все было в порядке. И прямо сейчас это выглядело как раз то, что ему нужно, чтобы быть на вершине хит-парада. Чтобы дать ему свой лучший шанс. Один удар, чтобы сделать другой. Это была политика.

Он наклонился над телом девушки, небрежно осматривая ее наготу, и поглаживая ее сиськи, когда он потянулся к ее прикроватному ящику. Не считая дыры в голове и крови на лице, она была красивой девушкой. Еще и тепло. Если бы не его смертельные намерения, у него могло бы возникнуть искушение трахнуть ее, прежде чем она остынет навсегда.

Ящик представлял собой обычный поднос для десертов: ложечки для дробовика, безопасные бритвы с золотыми колпачками, золотые соломинки — все атрибуты обычного пользователя, как будто это было premier cru Bordeaux. Даже стеклянная бутылка с запасом кокаина была в золотой оболочке.

— Чертовски верно, детка, — сказал ей Ал, щедро постукивая по ее нефритовой колоде. «Это роскошь, а не стиль жизни».

Когда Ал закончил колоть кокаин, он разделил порошок на две аккуратные кучки, взял золотую соломинку и втянул одну из кучек в свои раздувшиеся ноздри. Его голова вздрогнула от спешки, а на лице расплылась широкая ухмылка.

— Вот это я называю витамином С, — усмехнулся он и смахнул бритвой вторую горку кокаина с нефритового блока прямо в пупок мертвой девушки. Взяв золотую соломинку, он прижался лицом к ее животу и вынюхал ее пупок, вылизав его начисто. Он уже чувствовал себя бодрым. Он сказал: «Это хороший лист».

С тех пор, как Дейв нашел тайник, Ал задавался вопросом, есть ли способ вытащить его оттуда и погрузить вещи в «Эрколано» одновременно с переводом денег. Тони может понравиться такая неожиданная удача. Казалось адской расточительством просто потопить лодку со всей этой дурью на борту. Если бы это было что-то похожее на то, что покалывало в его носу, глубокое погружение в материнскую жилу было бы не чем иным, как гребаной трагедией. Ал снова лизнул живот мертвой девушки и, почувствовав, что лодка начинает замедлять ход, вышел из главной каюты и крикнул на лестничную клетку.

— Мы там?

— Я думаю, дело тут в том месте, — крикнул Дэйв.

Счастливо фыркнув, Ал почесал нос и подошел к кухне, где оставил на прилавке свое оружие. Он взял автомат 45-го калибра и открутил модуль лазерного наведения. Ему это было бы не нужно. Не на той дистанции, которую он рассматривал. Глушитель, который он уже выбросил, стреляя в того, кого он принял за любопытного Паркера. Шум был хорош, когда вы пытались убедить кого-то держаться подальше от вас. Вытащив магазин, он вставил еще несколько патронов внутрь, пока тот снова не наполнился, а затем шлепнул его обратно по рукоятке. Ему бы хватило одного раунда, но Ал был слишком большим профессионалом, чтобы пускать все на волю случая. Вы воспользовались любой возможностью перезарядиться. Вы никогда не могли бы сказать, что может случиться, когда вам нужно кого-то подмазать. Неожиданный. Это всегда было фактором. Особенно, когда это был парень, которого ты хорошо знал. Парень, который тебе даже очень нравился. Наркотики помогли Алу изменить свое мнение о том, чтобы убить Дейва без слов. Это уже не казалось такой уж хорошей идеей. Ему придется поговорить с Дейвом. Извиняться. Скажи ему, что ничего личного. Что это была всего лишь гребаная паранойя Голого Тони, и что он, Ал, мог с этим поделать? За исключением того, что он делает то, что, черт возьми, ему сказали, или в конечном итоге оказывается в таком же прекращенном состоянии. После всего, через что они с Дейвом прошли вместе, извинения, казалось, были наименьшим, что он мог сделать для этого парня. Это и быстрый и безболезненный выстрел в голову. Задняя часть черепа, вероятно, в стиле СС. Что бы вы ни думали об отсутствии у них личной морали, эти нацисты умели стрелять в людей из пистолета. Немецкая эффективность. Абсолютная машина для убийства. БМВ с пулями.

Первоначальный владелец «Британии» был заядлым дайвером, и на лодке был установлен эхолот Apelco. Помимо предоставления зрителю на экране наилучшего изображения того, где можно найти рыбу, Apelco также был оснащен двухчастотным датчиком, который, сканируя вперед и вниз, мог заранее предупреждать о мелях, дырах в морском дне или даже затонувших кораблях. быть исследованным. Сидя в кресле пилота на мостике, Дэйв одним глазом следил за «Апелько», а другим — за Алом через световое окно камбуза. Ал мог перезарядить свой пистолет только по одной причине. Он собирался использовать его. На него. Это был момент, которого Дэйв наполовину ожидал. Теперь, когда Дэйв выполнил свою полезную задачу, пришло время обмануть Ала.

Дэйв резко сбавил обороты, так что двигатели только что заработали, взял дробовик «Моссберг» с пульта управления и встал прямо над лестничной клеткой, ведущей с камбуза на мостик.

Эл подкрался вверх по лестнице с пистолетом наизготовку и крикнул: — Вы уже видите корабль?

Дэйв в ответ всадил патрон в ствол и прицелился. Он сказал: «Только затылок, Эл».

Узнав характерный звук выстрела из дробовика, готовящегося к бою, Ал замер, как сама лодка.

— Выбросьте оттуда ружье как можно дальше. И лучше убедись, что он упадет в море, а то я расстроюсь.

«О чем, черт возьми, идет речь?» сказал Ал.

'Кому ты рассказываешь.'

— Ты сошел с ума?

— Пистолет, Эл, или я разобью тебе волосы на пробор. Сегодня я уже убил двух человек. Не думаю, что еще один сильно изменит мою бессмертную душу. Но уж точно будет с твоим.

'ЛАДНО ЛАДНО. В любом случае, мне это больше не нужно.

'Вы сказали это.'

Ал бросил пистолет. Он пролетел по воздуху и с едва слышным всплеском шлепнулся в океан за лодкой.

— Поднимайся наверх, очень медленно, руки за голову, — сказал ему Дэйв и попятился к креслу пилота.

Ал сделал то, что ему сказали. Но в следующую же минуту, как только он достиг вершины лестницы, лодку начало сильно качать, как будто море взволновало какой-то внезапный тайфун или водоворот. Дэйв рухнул обратно в кресло и, взглянув на Апелько, увидел на экране очертания чего-то большого. По скорости подъема он понял, что это не косяк рыбы и не какой-то морской левиафан. Он узнал электронную подпись подводной лодки, когда увидел ее. Но к тому времени субмарина уже всплывала, менее чем в пятидесяти ярдах от носа «Британии». И Ал карабкался к нему по палубе с ножом наизготовку, на его большом уродливом лице отразилось убийственное выражение.

Дэйв повернулся к Алу, дробовик был направлен прямо на его стволообразное тело. Он мог его застрелить. Можно было снести ему голову начисто. Ал знал это, но он делал ставку на отсутствие мужества у Дейва, как он это видел, для дальнейших убийств. Вряд ли он ожидал, что в последнюю секунду Дэйв схватится за ствол и размахнет моссбергом, как бейсбольной битой, у его головы. Приклад ударил Ала по черепу с громким ударом, словно кто-то громко постучал в деревянную дверь, и Ал рухнул на палубу у ног Дэйва.

Большинство мужчин потеряли бы сознание. Ал просто лежал и стонал минуту, времени, достаточного для того, чтобы Дейв выхватил свой нож и бросил его за борт, отступив еще дальше, когда Ал медленно сел. Он яростно потер голову, сосредоточившись на дробовике, а затем на нависшей над ними боевой рубке.

— Что ж, нет нужды принимать это так близко к сердцу. Вытащите нас отсюда ради всего святого, — пожаловался он. — Кем бы они ни были, они не собираются спрашивать дорогу. Мы еще можем убежать.

— Куда вы предлагаете нам отправиться?

— Где угодно, только не здесь.

Дэйв выключил двигатели.

— Ты что, псих? — спросил Ал. — Это маленькое недопонимание у нас с тобой только что произошло. Это не значит, что мы должны сесть за это в тюрьму. Давай, ладно? Они не могут так гоняться за моторной яхтой.

Дэйв покачал головой и сказал: — Ты не сможешь убежать от подводной лодки, Ал. Помимо двухдюймовой пушки на боевой рубке, у них есть такие штуки, как торпеды. Мы были бы сидячей уткой.

Теперь на боевой рубке подводной лодки появилась фигура и, говоря по-английски с сильным иностранным акцентом, обратилась к ним через громкоговоритель.

«Британия. Приготовьтесь к посадке. Приготовьтесь к посадке.

На корпусе появились другие фигуры, и через минуту надувная лодка с несколькими моряками уже качалась на коротком участке воды, отделявшем лодку от субмарины. Дэйв бросил дробовик в море на случай, если у Ала возникнет соблазн схватить его и сделать что-нибудь глупое.

Именно тогда он увидел другую лодку, мчащуюся к ним. Глядя в бинокль, он увидел, что это какая-то спортивная яхта. Он сразу же догадался, что это, должно быть, исходило от герцога.

— Кейт, — сказал он устало. 'Это все, что мне нужно.'

«Теперь он у нас есть», — воскликнула она.

— Похоже, что Росс все-таки проник в радиорубку, — завопил Джеллико.

Кейт сказала: «Или так, или французы решили преследовать их по своему усмотрению».

Калгари Стэнфорд убавил громкость компакт-диска с лодки и сказал: «Однажды я снимался в фильме о подводной лодке. Я был интуитивным гидролокатором, следуя интуиции. Конечно, тогда я был совсем немного игроком».

«Или, может быть, они сами пытались связаться с нами по рации и, не получив ответа, решили, что что-то не так», — продолжила Кейт.

Стэнфорд не слушал. «И это была вовсе не настоящая подводная лодка, — сказал он. «Просто то, что они издевались на стоянке в Paramount».

— Безмолвная служба, а? заметил Джеллико. «Я никогда не мечтал быть в подводных лодках. Поругался за все это время. Я бы подумал, что это немного похоже на тюрьму.

«Именно туда направляются эти два придурка», — сказала Кейт и приглушила двигатели «Хищника». «Подлодка будет казаться отелем «Плаза» по сравнению с тем, куда они направляются. Имея на борту кокаина на двадцать миллионов долларов, им повезет, если они сойдут с рук за двадцать лет. Миллион баксов в год.

Джеллико и Стэнфорд обменялись злыми взглядами.

— Не связывайтесь с ФБР, — присвистнул Стэнфорд. — Я постараюсь запомнить это, мэм.

— Абсолютно, черт возьми, верно, — прорычала Кейт. Но даже когда она это сказала, она знала, что изо всех сил пыталась убедить себя, что хочет видеть Дэйва запертым на протяжении большей части его взрослой жизни. Что бы он ни сделал, она любила его и, более того, ей хотелось верить, что он любит ее. Но все это было уже слишком поздно. Она ничего не могла сделать, кроме своего долга. С капитаном Джеллико на сцене, не говоря уже о французском флоте, она вряд ли могла уйти от этого. Ее чувства по этому поводу не имели здесь большого значения. Дэйв собирался вернуться в тюрьму, и это был ее долг.

Тем не менее, она наполовину надеялась, что капитан французской лодки, люди которой уже поднялись на борт «Британии», оспорит ее юрисдикцию и запрёт Дейва и Эла в бриге его подводной лодки — или как там они называли свою тюрьму. Больше работы для офиса окружного прокурора, когда дело доходит до их экстрадиции, но для нее это намного проще.

Кейт вела лодку Стэнфорда рядом с «Британией», и Джеллико бросила трос одному из матросов подлодки, в то время как Стэнфорд поставил крылья, чтобы защитить его лакокрасочное покрытие. Краем глаза она могла видеть Дейва, стоящего рядом с Алом на кормовой палубе и наблюдающего за ней, но она не оглядывалась на него.

«Ребята, ждите здесь», — сказала она Джеллико и Стэнфорду и, стараясь не выглядеть торжествующей, забралась на борт «Британии», резко отклонив руку помощи, протянутую ей одним из матросов.

Дейва и Эла прикрыл матрос с автоматом, а Кейт принесла с собой автоматический «Глок» из Стэнфорда, поскольку у нее не было удостоверения личности и значка ФБР, чтобы утвердить свой авторитет. Судя по тому, что она слышала о французах, они были заведомо сексистами. Она полагала, что им будет намного сложнее покровительствовать женщине с пистолетом в руке. Она огляделась в поисках кого-то, кто, казалось, был главным. Затем на своем запинающемся французском, все еще избегая подмигивающего взгляда Дэйва, она представилась и попросила поговорить с дежурным офицером.

К ее удивлению и досаде, один из матросов рассмеялся. Смуглый, красивый мужчина с густыми усами, в синем комбинезоне, он сказал: «Пожалуйста, вам не нужно пытаться говорить по-французски. Я отлично говорю по-английски. Агент Фьюри, вы сказали, что вас вызывали?

Кейт кивнула и попыталась сдержать раздражение. Французский. Даже когда ты пытался говорить на их языке, они относились к тебе с презрением. Это заставило вас задаться вопросом, почему люди удосужились изучить его в первую очередь.

«Я жил в Нью-Йорке много лет, — объяснил мужчина с пышными усами. «Грязный город, но тоже интересный».

— А вы, сэр?

— Я капитан-лейтенант Евгений Лужин, старший помощник на борту, — ровно сказал он и вынул из нагрудного кармана комбинезона пачку сигарет. 'Ты не против если я покурю? Только это запрещено, когда мы находимся на борту ракетного катера, и большинство из нас сейчас отчаянно пытается получить немного свежего никотина в свои легкие. Прошла неделя или две с тех пор, как мы в последний раз всплывали на поверхность.

Он не стал ждать ответа и кивнул своим людям, которые достали свои сигареты и начали закуривать. Даже человек с автоматом. Лужин не предложил Кате сигарету, чему она была рада. Дипломатия могла означать, что ей пришлось бы это сделать, а французские сигареты были для нее слишком крепкими. Они были такими же острыми, как и все, с чем она когда-либо сталкивалась. Неудивительно, что французы звучали так хрипло и сексуально.

— Капитан Лужин, — сказала она.

— Капитан-лейтенант, — сказал он. — Капитан все еще на ракетном катере.

— Капитан-лейтенант, — сказала она, отвечая на его ухмыляющуюся поправку. Его все еще забавляла ее попытка говорить по-французски? — Простите, сэр, но здесь есть что-то смешное? Я что-то упускаю?

Он выдохнул облако дыма, голубого, как выхлоп автомобиля, и пожал плечами в их галльской манере.

— Это да или нет? она спросила.

-- Просто я не привык, чтобы красивая женщина наставляла на меня ружье, -- сказал капитан-лейтенант.

— Прости, — сказала Кейт, неловко посмотрев на «глок» и прикидывая, куда его положить.

'Все в порядке. На самом деле мне это даже нравилось. Стильно пыхтя, прикрыв один глаз от дыма, он добавил: «Это похоже на Хамфри Богарта в фильме «Касабланка», когда эта красивая женщина…» Он щелкнул пальцами, пытаясь вспомнить имя актрисы, сыгравшей Усе. .

Дейв дал ответ.

— Ингрид Бергман, — сказал он. Перехватив наконец взгляд Кейт, он добавил, хорошо подражая Богарту: «Давай, стреляй. Вы окажете мне услугу.

Кейт покраснела от гнева и сунула «глок» за пояс шорт.

— Итак, — резко сказала она, обращаясь к капитан-лейтенанту. «Эти двое мужчин разыскиваются в США за пиратство и контрабанду наркотиков. На этой лодке спрятано 100 кг кокаина розничной стоимостью двадцать миллионов долларов.

Капитан-лейтенант присвистнул.

Пока она объясняла, Кейт задавалась вопросом, что может быть во всех громоздких черных спортивных сумках, сваленных в кучу внутри лодки. — Но прежде чем мы сделаем что-нибудь еще, я думаю, мы должны решить вопрос о юрисдикции.

— Трудное дело, — признал капитан-лейтенант. — Я полагаю, что «Великий герцог» — зарегистрированное в Великобритании судно. И эта лодка, на которой мы стоим. Британия. Зарегистрирована на Британских Виргинских островах. По крайней мере, так написано на ее корме.

— Это правда, — сказала Кейт. «Но оба эти человека являются американскими гражданами, и поэтому они должны предстать перед американским судом за свои преступления».

Дэйв сказал: «Вы отправляете меня обратно в Штаты, и мне грозит длительный тюремный срок. Как я уже говорил, иди и стреляй. Вы окажете мне услугу.

— Это еще одна шутка? — сердито спросила она.

— Нет, это не шутка.

— Тогда почему, черт возьми, ты ухмыляешься?

Дэйв пожал плечами и поискал пропавшие часы.

— Мы далеко от американской юрисдикции, — сказал капитан-лейтенант. — Могу я напомнить вам, что это международные воды.

Кейт вряд ли хотела, чтобы двое мужчин были ее пленниками. Но было что-то в манере Лужина, отчего ей захотелось выиграть именно этот спор. Она сказала: «Тем не менее я настаиваю на том, чтобы эти двое мужчин были переданы под мою опеку. Они будут находиться на борту «Дьюка» до тех пор, пока мы не прибудем на Майорку, после чего их немедленно экстрадируют обратно в Соединенные Штаты.

'Немедленно?' Капитан-лейтенант снова рассмеялся. — Вряд ли. Эти вещи требуют времени.

Дэйв сказал: «Ты действительно сделала бы это со мной, Кейт? После всего, что произошло между нами?

«Между нами ничего не было. И просто держи рот на замке, если не хочешь провести остаток пути в наручниках.

'Катя. Будь честен. Я едва могу молчать об этом, теперь я могу? В конце концов, это моя задница может вернуться в тюрьму».

«Вы должны были подумать об этом, прежде чем провернуть этот маленький трюк».

— И это ваше последнее слово по этому поводу?

'Последнее слово. Период.' Она добавила чуть слышно, но достаточно громко, чтобы Дэйв услышал: «Как я вообще могла влюбиться в жалкого нарковора, я никогда не узнаю».

«Это никогда не было связано с наркотиками», — сказал ей Дэйв, все еще улыбаясь, как будто ему было наплевать на весь мир.

— Верно, — сказал Ал. «Мы искали деньги наличными на других лодках».

— Держись подальше от этого, — отрезала Кейт.

Дэйв снова искал свои пропавшие часы. Затем он наклонился к капитан-лейтенанту и, хладнокровно подняв предплечье старшего офицера, прочитал время на своих часах. Как будто они были старыми приятелями. Не то чтобы француз, казалось, вообще возражал. Потом Дэйв что-то сказал Лужину, чего Катя не расслышала. А может и не понял.

«К сожалению, я не могу удовлетворить вашу просьбу, — сказал Лужин Кате. — Но вот что я вам скажу. Он кивнул Алу. — Ты можешь взять его, уродливого. А другого мы возьмем с собой. Это справедливо, не так ли? Как суд Соломона, да? Так сказать, по половине каждого. Он кивнул одному из своих матросов. Мужчина тут же выбросил сигарету, вошел в кабину и снова запустил двигатели «Британии».

«Это самая безумная идея, которую я когда-либо слышала», — сказала Кейт. — Если так поступает французский флот…

На этот раз она уловила взгляд, обменявшийся между Дэйвом и капитан-лейтенантом, и ей показалось, что она учуяла неладное. Как будто Дэйв заключил какую-то свою личную сделку. Может быть, даже подкупил парня.

— Подожди, — сказала она. 'Что тут происходит? Вы, француз...

— Кто сказал что-нибудь о французах? — пожал плечами капитан-лейтенант и бросил сигарету через плечо Кейт в воду. 'Не я.'

— Ну, если вы не французский флот, то чей вы, черт возьми, флот, мистер?

Инстинктивно она потянулась за «глоком» из-под пояса. Но капитан-лейтенант улыбнулся и поймал ее запястье своей сильной рукой. Все еще вежливо улыбаясь, он сказал: «Пажалста» и отобрал у нее пистолет.

Глава ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

«Британия» двинулась к субмарине, аккуратно буксируя лодку «Калгари Стэнфорд». С поста управления наверху боевой рубки другой офицер крикнул матросу, стоявшему на носовой палубе подлодки. Моряк открыл палубный люк и бросил линь на «Британию». Как только они были привязаны к подводной лодке, матросы на борту яхты начали бросать спортивные сумки Nike стоявшему на носовой палубе человеку, который быстро сбросил их через люк.

Когда Кейт повернулась, чтобы найти Джеллико и Стэнфорда, она увидела, что другой моряк поднялся на борт «Команча» и разоружил двух мужчин. К тому времени стало ясно, что Дэйв был в союзе с людьми с подлодки. Он внимательно следил за погрузкой мешков и время от времени делал другим матросам какие-нибудь явно добродушные замечания по-русски.

«Черт возьми, да ты русский», — сказала Катя капитан-лейтенанту.

— Да, русская, — сказал он, ухмыляясь ей в ответ. — Значит, они правду говорят. В конце концов ФБР все узнает.

Когда последний мешок был сброшен в открытый палубный люк подлодки, на палубу поднялся еще один человек и поздоровался с Дэйвом, как будто он был его самым старым другом. Затем он спустился по короткому трапу Джейкоба, висевшему над бортом черного корпуса подводной лодки, и вскарабкался на «Британию».

Кейт заметила, что даже Ал удивился, когда мужчина с подлодки нежно обнял Дэйва. Они выглядели так, как будто это были два персонажа из Толстого, подумала она.

Она не могла понять ни слова из того, что было сказано, но было ясно, что Ал ничего не знал о том, что происходило. Так же ясно, что он был зол. Стиснув зубы, Ал двинулся, чтобы замахнуться на Дэйва, но тут же вспомнил, что пистолет-пулемет все еще направлен ему в поясницу.

— Ты двуличный ублюдок, — сказал он. — Мы далеко от позиции «Эрколано», не так ли? Вы с самого начала устроили это с русскими.

— Теперь ты понял, — сказал Дэйв.

На этот раз Эла мало заботил пистолет-пулемет. Он был силен, но не очень быстр, и уж точно не так быстр, как Дейв, который аккуратно уклонился от удара, а затем провел левой рукой по боку Ала, обхватив бронежилет, который на нем все еще был, и прямо над почкой. Ал согнулся пополам от боли, оставив Дэйву четкий выстрел в его синюю челюсть, из-за чего он растянулся на палубе у ног Кейт.

Дэйв болезненно пожал ему руку. Глядя на своего бывшего партнера, он сказал: «Есть старая русская поговорка, которая в грубом переводе говорит: ты пиздец, приятель».

Эйнштейн Гергиев еще раз поцеловал Дэйва в щеку и тепло похлопал его по плечу.

— Как пажитайе ти, — сказал Дэйв, широко ухмыляясь. «Паздрав ля йем».

Двое мужчин говорили по-русски. В отличие от английского это язык, в котором есть две формы обращения: формальная и неформальная. Разговаривая с капитаном-лейтенантом или с кем-то из его людей, Дейв использовал более формальное ви; но теперь, разговаривая с Гергиевым, он употребил только неформальное ти, правильную форму обращения к тому, кого хорошо знаешь. Например, человека, с которым вы четыре года сидели в одной тюремной камере. Акцент Дейва был почти безупречен.

— Мы сделали это, — говорил он.

— Ты имеешь в виду, что сделал это, Дэйв. Мне оставалось только уговорить командующего Северным флотом предоставить мне подводную лодку».

'В том, что все?' засмеялся Дэйв. — Вы правы, это не так уж много. Просто одолжение субмарины.

«Он был очень рад это сделать. Все оказалось намного хуже, чем я даже себе представлял. Военно-морской флот в Мурманске должен местной электроэнергетической компании почти четыре миллиона долларов по неоплаченным счетам. На прошлой неделе они отключили электроснабжение трех баз атомных подводных лодок. Я не физик-ядерщик, Дэйв, но даже я вижу, что последствия того, что делают эти парни на электростанциях, могут быть катастрофическими. Перспектива того, что кто-то предоставит флоту несколько миллионов долларов наличными в обмен на предотвращение ядерной катастрофы, была предложением, от которого он вряд ли мог отказаться».

— Неужели все так плохо?

'Конечно. Десятки списанных подводных лодок ожидают списания, и немало из них текут, как решето. Им нужна постоянная подача электричества только для того, чтобы насосы работали, чтобы подводные лодки не тонули. Вывести из эксплуатации старый реактор на суше достаточно сложно, не говоря уже о дне Белого моря». Гергиев громко рассмеялся. «В сложившихся обстоятельствах я смог заключить с нами очень щедрую сделку. Очень щедрая сделка.

«Какой процент?»

— Вы не поверите.

— Эйнштейн, в этих сумках должно быть сорок миллионов долларов.

— Так много, а?

'По меньшей мере. Так какой разрез?

«Они согласились на 30 процентов».

«Тридцать процентов. Это всего двенадцать миллионов. Дэйв выглядел довольным.

«Это в три раза больше, чем они должны «Колэнерго». Это власть власти. Гергиев пожал плечами. «Российский флот отчаянно нуждается в твердой валюте. Честно говоря, командир, вероятно, согласился бы на 25 процентов, но я чувствовал себя патриотом. И это не только флот. Буквально несколько недель назад «Колэнерго» на целых два дня отключило электроснабжение центрального командования РВСН в Плесецке. Дэйв, это место, которое управляет нашими межконтинентальными баллистическими ракетами. Они даже отключили питание центра управления воздушным движением, когда самолет премьер-министра был в воздухе». Гергиев рассмеялся. «Двенадцать миллионов? Поверьте, они подумают, что это выгодная сделка. В конце концов, им было нечего терять, и они могли получить все».

— Остается нам, наверное, двадцать восемь миллионов долларов, — выдохнул Дэйв. — По четырнадцать миллионов на каждого.

— Проблемы?

'Множество. Но это долгая история.

Гергиев был старше Дэйва. Он носил ленинскую бороду и усы и, как и капитан-лейтенант, был одет в грязный синий комбинезон. Он больше походил на интеллектуала — университетского профессора или медика, — чем на человека, связанного с одной из крупнейших петербургских мафиозных банд. Он кивнул и сказал: «Вы правы. Вы можете рассказать мне об этом позже, когда мы будем возвращаться в Россию. Нам лучше идти. Система гидроакустического наблюдения Северного флота сообщает, что в этом районе находится еще одна подводная лодка.

«Вероятно, тот французский, которого ожидала Кейт», — сказал Дэйв.

— Она кукла, верно?

«Она мать всех кукол. Настоящая матрушка, мой друг. Одна женщина внутри другой. Я занимался с ней любовью, и оказалось, что она все это время работала в ФБР. Не то чтобы я когда-либо принимал ее за чистую монету. Ты знаешь меня, Эйнштейн. Я ни во что не верю.

— Тогда мы из тебя еще настоящего русского сделаем, — усмехнулся Гергиев. — Что она делала на корабле? Как вы думаете, они были против нас?

— Ни на минуту. Как я уже сказал, это долгая история. Мы на этой лодке? Как назло, ФБР держало его под наблюдением. Твердая валюта — не единственное, что контрабандой переправляется через Атлантику. Топливные баки этой лодки полны кокаина. Она думает, что это то, за чем мы пришли.

Гергиев задумался.

— Жаль, — сказал он через мгновение.

'Что?'

— Я подумал, жаль, что у нас мало времени. Сейчас в России большой рынок кокаина. Пожалуйста, не говори мне, сколько их там внизу.

— Не только кокаин. Там тоже три тела. Я говорил тебе. У нас были некоторые проблемы.

«В таком случае я буду чувствовать себя намного счастливее, когда мы потопим эту лодку». Гергиев взглянул на Ала, которого теперь удерживали два дюжих русских матроса. — Убийство было на его совести?

— Только частично. Дэйв покачал головой и сказал: «Я думаю, ему нравится стрелять в людей. Десять минут назад он собирался меня застрелить.

— Так что ты собираешься с ним делать?

— Все зависит от того, готова ли Кейт по-прежнему быть добросовестным федеральным агентом. Я надеялся, что смогу уговорить ее пойти с нами.

Гергиев засомневался. — В России много женщин, Дэйв. За исключением жен наших политиков, большинство из них очень красивы. Возможно, немного коррумпирован, но это не должно вас беспокоить.

— Это особенное, Эйнштейн. Есть возражения?

Гергиев посмотрел на Катю. С первого взгляда он понял, что это за женщина. Красиво, конечно. Но и сильный. И гордый. Он и раньше видел таких женщин, как Кейт. Партийные женщины, когда еще была партия. Женщины КГБ, когда еще было КГБ. Они могут немного накраситься и одеться привлекательно и женственно; и некоторые из них могли бы также затронуть интерес к романтике; но они всегда были намного жестче, чем мужчины. Всякий раз, когда возникал шпионский скандал и агент переходил с одной стороны на другую, это всегда был человек, который предал свою страну. Никогда не женщина. И уж точно никогда не такая женщина, как Кейт. Так же было и в браке. Всегда муж-предатель, никогда жена. Женщины знали значение верности. Мужчины просто знали, как это пишется. Итак, Гергиев знал, что ее ответ будет отрицательным, даже если Дэйв надеялся, что это может быть что-то другое.

Гергиев сказал: «Возражения? Нет, конечно нет. Приведи ее. Я уверен, что экипаж ракетного катера будет рад видеть на борту привлекательную женщину.

«Спасибо, Эйнштейн. Я поговорю с ней.

— Говори все, что хочешь. Но, Дэйв? Гергиев многозначительно постучал по часам. — Не говори слишком много.

Неохотно Кейт позволила Дейву отвести ее на камбуз, где он вернул ей удостоверение личности и значок ФБР, и быстро повторил, что его не интересуют наркотики на борту яхты. Потом объяснил про деньги. Он сказал: «Это деньги от продажи наркотиков. Тони Нуделли думает, что это колумбийские деньги. Но на самом деле он принадлежит некоторым людям в Нью-Джерси. Некоторые друзья Тони, как это бывает. Итальянские друзья. Они не обрадуются, когда узнают, что за этим стоит Тони. Это мой подарок Тони. Он думает, что наживает легкие деньги картеля, которые направляются в Восточную Европу для отмывания. Вместо этого он наживет новых могущественных врагов.

Кейт выглядела не впечатленной. Она сказала: «Вы спросите меня, это ваша личность нуждается в отмывании».

— Может, ты возьмешь мой список?

— Ты уже в достаточно горячей воде.

— Ты издеваешься над всеми мужчинами? Или только те, кого ты знаешь?

«Не обольщайтесь. Я совсем тебя не знаю. Ты просто парень, с которым я когда-то спала. Помнишь, большую часть времени я был с закрытыми глазами?

Дэйв неловко улыбнулся. — Если хочешь, Кейт, ты можешь продать себе эту историю. Кто знает? Может быть, ты напишешь рапорт и скажешь, что на травянистом холме стоял одинокий стрелок и никаких парней. Может быть, вы даже сможете создать волшебную пулю. Но я видел фильм Запрудера о том, что произошло между тобой и мной, Кейт. Это было совсем не так, как вы описали.

Кейт пренебрежительно пожала плечами. — Не только Комиссия Уоррена может скрывать. И когда дело доходит до того, что произошло между нами, я Эрл Уоррен, Ричард Никсон и Оливер Норт в одном лице. В моей голове этот кинофильм уже смонтирован. Ножницы закончились. Ключевые сцены вырезаны. Вырезать, слышишь?

— Отрежь, Кейт, — сказал Дэйв. — Но кто из нас более нечестен? Я ворую деньги. Вы лжете себе. Не просто ложь, заметьте. Но худший вид лжи. Это ложь, которая может помешать тебе быть счастливым.

«Променять честную жизнь на нечестную? Это не стоит даже десяти центов за доллар. Я скажу тебе одну вещь, Ван, ты полон сюрпризов. Я всегда думал, что вы не цените чувства.

Дэйв вздохнул. — Что ж, я должен был попытаться. Есть ли закон против этого, Кейт?

— Ничего, о чем я слышал. Кейт покачала головой и быстро вытерла слезу с глаз. «Знаешь, когда я встретил тебя, я подумал, что ты идеальный мужчина».

— Ты путаешь меня с тем другим парнем из Библии. Парень, о котором ты думаешь, сам себя прибил.

— Вы знали Шекспира. И Пушкин.

«Когда ты в тюрьме, ты заводишь множество новых друзей».

«Это не должно было так закончиться».

— Ты просто помнишь, что говорила это, Кейт. Когда ты вернешься домой в Майами. Я знаю, я буду.'

— А где ты будешь?

«Мурманск. Санкт-Петербург. Рига.'

«Звучит холодно».

«В России носят много меха. Тебе не нравится мех, Кейт? Ты бы хорошо смотрелся в норке.

«Честно говоря, мне не нравится думать, что все эти норки будут так сильно беспокоиться».

— Это ненадолго. Я собираюсь путешествовать.

«Со всеми врагами, которых вы нажили, вам придется это сделать».

— Может быть, даже вернуться в Штаты, когда будет безопасно.

«Убедитесь, что вы сообщили мне заранее, чтобы я мог забронировать вам камеру в хорошей тюрьме». Кейт покачала головой. — Даже не думай об этом, Дэйв. Я вижу тоскующую по дому собаку в секретной газете «Майами геральд» и выследю вас, как будто вас звали доктор Ричард Кимбалл.

— Я буду присматривать за тобой.

«Не беспокойтесь. Вы меня не увидите.

— Это я уже видел.

Кейт снова почувствовала, что краснеет. Но на этот раз не от гнева.

Дэйв улыбнулся и сказал: «Знаете ли вы, что покраснение считается признаком моральной чувствительности?»

— Что вы об этом знаете?

«Ничего особенного. Я просто знаю, что всегда буду помнить ту ночь, которую мы провели вместе. Когда я состарюсь и поседею, я буду занят, просто думая об этом».

«Я слышал, что у зэков есть много способов отсидеть длинный приговор. Но на твоем месте я бы подумал о канарейке. Я считаю, что они могут быть весьма нежными.

Дэйв огляделся в поисках вдохновения и увидел, что Эйнштейн Гергиев стучит по своим часам. С грустью он оглянулся на Кейт, ее лицо было таким же неумолимым, как всегда. Единственная слеза, которая воодушевила его, быстро высохла. Румянец на ее гладкой щеке остыл. Казалось, невозможно пройти мимо ее острого языка. Он мог видеть, что она собралась с силами, чтобы сказать некоторые вещи, которые она говорила. Ничего из этого не шло от сердца. Во всяком случае, он был в этом уверен. Но это было так, как если бы она воспользовалась услугами ловкого адвоката, такого как Джимми Фигаро, и этот ловкий адвокат оказался у нее во рту. Пройти мимо него было невозможно.

Уже в отчаянии он сказал: «Тебе никогда не хотелось прокатиться на подводной лодке?» Он взял ее за запястье. «Да ладно, Кейт. Ныряй со мной.

Она вырвала свое запястье из его руки.

'Мне? Извините, капитан Немо, но у меня начинается клаустрофобия, когда я принимаю душ. Ты ни за что не засадишь меня в одну из этих сигарных трубок. Она продолжала бойко. — Так что, видишь ли, даже если бы я захотел пойти с тобой, я не смог бы. Я бы взобрался на стены менее чем за двадцать минут.

— Тогда, пожалуй, мне пора идти.

— Это то, о чем я тебе говорила, — мрачно сказала она. — Знаешь, тебе не следовало этого делать. Ты никогда не должен был воровать все эти деньги. Может, ты сможешь убедить себя, что это всего лишь деньги от продажи наркотиков и что это не имеет значения. Один вор ворует у другого и все в таком духе. Но когда для этого вам нужно оружие, тогда вы такое же зло, как и способ зарабатывания денег. Вот что важно. Никто не может построить свое счастье на чужой боли. В следующий раз, когда ты посмотришь в зеркало, просто посмотри, не прав ли я».

'Зло?' Он посмеялся. — Если ты когда-нибудь передумаешь… Что ж, я хочу видеть тебя, Кейт, а не полицию. Я не особо смотрю в зеркала. Вроде отвык, пока сидел в тюрьме. У них их нет на тот случай, если вы воспользуетесь стаканом, чтобы высказать свою точку зрения. Но солнце. Это то, на что я действительно смотрю, много раз. Я говорю, зачем искать другой свет, когда у нас уже есть тот? Добро и зло? Не будь таким мелодраматичным. Знаете, даже на солнце, самом ярком объекте в Солнечной системе, есть немного черного цвета. Взгляните на его фотографию как-нибудь и убедитесь, что я не прав. Когда вы это сделаете, вы поймете, что эти черные пятна — самая очевидная черта солнца. А вы знаете что-то еще? Эти пятна, они влияют на все, больше, чем мы могли подозревать до недавнего времени. Никто не знает, что их вызывает. Наверное, никто и никогда не будет. Но в следующий раз, когда вы посмотрите на солнце, просто спросите себя, действительно ли я такой черный злодей, как вы говорите. Пока, Кейт. Это было весело.'

Дэйв повернулся, чтобы выйти из камбуза, и тут вспомнил об Эле. Он сказал: «Кстати, ты можешь взять Эла с собой, когда будешь уходить. Наше партнерство расторгнуто.

— У воров нет чести?

— Только не поворачивайся к нему спиной.

Кейт помахала наручниками, которые она привезла с собой из «Карреры». Ее собственный набор ФБР. Не та пара, которую она все еще носила на одном запястье. Она сказала: «Я берегла это для тебя».

— Как ты вообще это сделал? — спросил Дэйв. — Как ты выбрался из этих наручников?

Кейт улыбнулась. «Точно так же я избавилась от своего мужа. Я сбежал.

Они вышли из камбуза и ступили на кормовую палубу, где между двумя русскими матросами все еще держался Ал.

Увидев Дэйва снова, он сказал: «Эй, Дэйв, ты не собираешься оставить меня здесь?»

— Когда ты вернешься в Майами, Эл, я не советую тебе пытаться читать мысли людей. Нет никакого плана. Уже нет.'

— После всего, через что мы прошли?

— Я всегда буду думать о тебе с любовью, Ал. Вплоть до того момента, когда ты собирался меня убить.

Кейт вернулась к Алу и быстро застегнула наручники на его запястьях. Повернувшись к ней, Ал сказал: — Надеюсь, ты такая сильная, как ты думаешь, девочка. Потому что я с удовольствием расскажу людям твою грязную маленькую историю.

Кейт бросила на Дэйва прищуренный взгляд. Он все еще был в пределах слышимости. Она сказала: «Вот что это такое, хорошо. Жуткая маленькая история. Это изменит все другие грязные истории, которые мы получаем в моей работе.

'Сука.'

— Вы что-то знаете, мистер? Я приобрел особое понимание преступного ума. Мое взвешенное мнение состоит в том, что в основном — и это включает в себя тебя, спортсмен, — ты весь преступный и не очень умный.

Когда Кейт и Эл вернулись на борт лодки «Калгари Стэнфорд» и отпустили линь, прикрепленный к «Британии», Дэйв забрался на корпус подводной лодки. Как только последний матрос покинул лодку, он взял свой пистолет-пулемет и разрядил обойму в «Британию» прямо по ватерлинии. Когда лодка начала тонуть, остальные матросы спустились через палубный люк, пока на носовой палубе не остались только Дейв и Гергиев.

— Жалость, — вздохнул Гергиев. Он похлопал по бумажнику в нагрудном кармане и добавил: «Уминья балит здесь».

'Хм?'

— Я сказал, жаль, — повторил Гергиев по-английски. «Это причиняет мне боль прямо здесь. В моем кошельке. Весь этот кокаин.

Когда Дэйв ответил, его глаза были прикованы не к тонущей в море яхте с кокаином и тремя трупами, а к той, которая уже медленно плывет прочь. Тот, у кого на борту настоящее состояние.

«Ты справишься», — сказал Дэйв и помахал Кейт.

Она не помахала в ответ.

«Если у вас будет достаточно времени, вы сможете справиться с чем угодно».

КОНЕЦ