# Из России С Любовью

Ян Флеминг

Это не важно, но большая часть предыстории этой истории достоверна.


СМЕРШ сокращение Smiert Spionam – Смерть шпионам – существует и остается сегодня самым секретным ведомством советского правительства.


В начале 1956 года, когда была написана эта книга, сила СМЕРШ в стране и за рубежом их было около 40 000, и генерал Грубозабойщиков был их начальником. Мое описание его внешности верно.


Сегодня штаб-квартира СМЕРШ они там, где я их разместил в главе 4 - в доме № 13 по улице Светенка Вица, Москва. Конференц-зал описан верно, и руководители разведки, которые встречаются за круглым столом, являются настоящими чиновниками, которых часто вызывают в эту комнату для целей, аналогичных тем, о которых я рассказал.


I.F. MАРКА 1956


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


ПЛАН

1 ....... РОУЗЛЕНД


ГОЛЫЙ мужчина, который лежал, распластавшись ничком, возле бассейна, возможно, был мертв.


Его могли утопить, выловить из бассейна и положить на траву сушиться, пока не вызовут полицию или ближайших родственников. Даже небольшая кучка предметов в траве рядом с его головой могла быть его личными вещами, тщательно собранными на виду, чтобы никто не подумал, что что-то было украдено его спасителями.


Судя по сверкающей куче, это был или оставалось богатым человеком. В нем находились типичные членские значки клуба богатых людей – зажим для денег, сделанный из мексиканской пятидесятидолларовой монеты и удерживающий солидную пачку банкнот, подержанная золотая зажигалка Dunhill, овальный золотой портсигар с волнистыми выступами и неброской бирюзовой пуговицей, обозначающей Fabergé, и роман, который богатый человек достает из книжного шкафа, чтобы взять с собой в сад–Маленький самородок – старый P. Г. Вудхауз. Там также были массивные золотые наручные часы на поношенном коричневом ремешке из крокодиловой кожи. Это была модель Girard-Perregaux, созданная для людей, которые любят гаджеты, и у нее была секонд-хенд с разверткой и двумя маленькими окошками на лицевой стороне, чтобы указывать день месяца, а также месяц и фазу Луны. История, о которой сейчас рассказывается, произошла в 2.30 10 июня при полной луне на три четверти.


Сине-зеленая стрекоза вылетела из розовых кустов в конце сада и зависла в воздухе в нескольких дюймах над основанием позвоночника мужчины. Его привлекло золотое мерцание июньского солнца на гребне тонких светлых волосков над копчиком. С моря подул легкий ветерок. Крошечное поле волосков мягко изогнулось. Стрекоза нервно метнулась вбок и зависла над левым плечом мужчины, глядя вниз. Молодая трава под открытым ртом мужчины зашевелилась. Крупная капля пота скатилась по мясистому носу и, поблескивая, упала на траву. Этого было достаточно. Стрекоза пронеслась мимо роз и над зазубренным стеклом на вершине высокой садовой стены. Может, это и хорошая еда, но она тронула.


Сад, в котором лежал мужчина, занимал примерно акр ухоженной лужайки, окруженной с трех сторон густыми розовыми кустами, с которых доносилось ровное жужжание пчел. За сонным жужжанием пчел море тихо шумело у подножия утеса в конце сада.


Из сада не было никакого вида на море – никакого вида ни на что, кроме неба и облаков над двенадцатифутовой стеной. На самом деле, вы могли видеть территорию только из двух спален на верхнем этаже виллы, которые образовывали четвертую сторону этого очень частного ограждения. Из них вы могли видеть огромное пространство голубой воды перед собой и, по обе стороны, верхние окна соседних вилл и верхушки деревьев в их садах – вечнозеленых дубов средиземноморского типа, каменных сосен, казуарин и редких пальм.


Вилла была современной – приземистая вытянутая коробка без орнамента. Со стороны сада плоский фасад, выкрашенный в розовый цвет, был украшен четырьмя окнами в железных рамах и центральной стеклянной дверью, ведущей на небольшую площадь, выложенную бледно-зеленой глазурованной плиткой. Плитка сливалась с газоном. Другая сторона виллы, стоящая в нескольких ярдах от пыльной дороги, была почти такой же. Но с этой стороны четыре окна были зарешечены, а центральная дверь была из дуба.


На вилле были две спальни среднего размера на верхнем этаже, а на первом этаже - гостиная и кухня, часть которых была отгорожена от туалета. Там не было ванной.


Сонную роскошную тишину раннего полудня нарушил звук автомобиля, едущего по дороге. Он остановился перед виллой. Раздался металлический лязг захлопнувшейся дверцы автомобиля, и машина поехала дальше. В дверь дважды позвонили. Обнаженный мужчина у бассейна не пошевелился, но при звуке звонка и отъезжающей машины его глаза на мгновение широко раскрылись. Казалось, что веки поднялись, как уши животного. Мужчина сразу вспомнил, где он находится, и день недели, и время суток. Шумы были идентифицированы. Веки с бахромой коротких ресниц песочного цвета сонно опустились на очень бледно-голубые, непрозрачные, устремленные внутрь глаза. Маленькие жестокие губы раскрылись в широком, сводящем челюсти зевке, от которого во рту появилась слюна. Мужчина сплюнул слюну в траву и стал ждать.


Молодая женщина с небольшой авоськой в руках, одетая в белую хлопчатобумажную рубашку и короткую, непривлекательную синюю юбку, вошла через стеклянную дверь и мужественной походкой направилась по глазурованной плитке и полосе газона к обнаженному мужчине. В нескольких ярдах от него она бросила свою авоську на траву, села и сняла свои дешевые и довольно пыльные туфли. Затем она встала, расстегнула рубашку, сняла ее и положила, аккуратно сложив, рядом с авоськой.


Под рубашкой на девушке ничего не было. Ее кожа была приятно загорелой, а плечи и прекрасная грудь сияли здоровьем. Когда она наклонила руки, чтобы расстегнуть боковые пуговицы юбки, в подмышках показались небольшие пучки светлых волос. Впечатление здоровой крестьянки-животного было усилено широкими бедрами в выцветших синих чулочных плавках и толстыми короткими бедрами и голенями, которые были видны, когда она разделась.


Девушка аккуратно положила юбку рядом со своей рубашкой, открыла авоську, достала старую бутылку из-под содовой воды с какой-то густой бесцветной жидкостью, подошла к мужчине и опустилась на колени на траву рядом с ним. Она налила немного жидкости, светлого оливкового масла, ароматизированного, как и все в этой части света, розами, ему между лопаток и, согнув пальцы, как пианистка, начала массировать грудино-сосцевидные и трапециевидные мышцы на задней части шеи мужчины.


Это была тяжелая работа. Мужчина был невероятно силен, и выпуклые мышцы у основания шеи с трудом поддавались большим пальцам девушки, даже когда ее плечи были прижаты к ним. К тому времени, когда она заканчивала с мужчиной, она была мокрой от пота и настолько измученной, что падала в бассейн, а затем ложилась в тени и спала, пока за ней не приезжала машина. Но это было не то, что она имела в виду, поскольку ее руки автоматически двигались по спине мужчины. Это был ее инстинктивный ужас перед самым прекрасным телом, которое она когда-либо видела.


Ничего из этого ужаса не отразилось на плоском, бесстрастном лице массажистки, а раскосые черные глаза под бахромой коротких жестких черных волос были пусты, как масляные пятна, но внутри нее животное скулило и съеживалось, и частота ее пульса, если бы ей пришло в голову это сделать, была бы высокой.


Снова, как это часто бывало за последние два года, она задалась вопросом, почему она ненавидит это великолепное тело, и снова она смутно попыталась проанализировать свое отвращение. Возможно, на этот раз она избавилась бы от чувств, которые, как она чувствовала себя виноватой, были гораздо более непрофессиональными, чем сексуальное желание, которое пробудили в ней некоторые из ее пациентов.


Сначала о мелочах: о его волосах. Она посмотрела на круглую, маленькую головку на жилистой шее. Они были покрыты тугими красно-золотыми завитками, которые должны были приятно напомнить ей формализованные прически на фотографиях классических статуй, которые она видела. Но локоны были как-то слишком туго, слишком плотно прижаты друг к другу и к черепу. Они впивались в ее зубы, как ногти в ворсистый ковер. И золотистые локоны спускались так низко на затылок – почти (она считала профессиональными терминами) до пятого шейного позвонка. И там они резко обрывались прямой линией маленьких жестких золотистых волосков.


Девушка сделала паузу, чтобы дать рукам отдохнуть, и откинулась на корточки. Красивая верхняя половина ее тела уже блестела от пота. Она вытерла лоб тыльной стороной предплечья и потянулась за бутылочкой масла. Она вылила примерно столовую ложку на маленькое пушистое плато у основания позвоночника мужчины, согнула пальцы и снова наклонилась вперед.


Этот эмбриональный хвостик золотистого пуха над ложбинкой ягодиц – у любовника это было бы весело, возбуждающе, но у этого мужчины это было как-то по-звериному. Нет, рептилия. Но у змей не было волос. Что ж, она ничего не могла с этим поделать. Это показалось ей рептилией. Она переместила свои руки вниз, к двум бугоркам ягодичных мышц. Сейчас было время, когда многие из ее пациентов, особенно молодые из футбольной команды, начинали подшучивать над ней. Затем, если она не была очень осторожна, предложения поступали. Иногда ей удавалось заглушить их, проводя резко вниз по направлению к седалищному нерву. В другое время, и особенно если она находила мужчину привлекательным, происходили хихикающие споры, короткий поединок по борьбе и быстрая, восхитительная капитуляция.


С этим мужчиной все было по-другому, почти сверхъестественно по-другому. С самого начала он был подобен куску неодушевленного мяса. За два года он не сказал ей ни слова. Когда она обработала его спину и ему пришло время перевернуться, ни его глаза, ни его тело ни разу не проявили к ней ни малейшего интереса. Когда она похлопывала его по плечу, он просто переворачивался на другой бок и смотрел на небо сквозь полуприкрытые веки, а иногда издавал один из долгих судорожных зевков, которые были единственным признаком того, что у него вообще были человеческие реакции.


Девушка сменила позу и медленно двигалась вниз по правой ноге к ахиллову сухожилию. Когда она дошла до этого, она оглянулась на прекрасное тело. Было ли ее отвращение только физическим? Был ли это красноватый оттенок загара на молочно-белой коже от природы, похожий на запах жареного мяса? Была ли причина в текстуре самой кожи, в глубоких, широко расположенных порах на атласной поверхности? Густо рассыпанные оранжевые веснушки на плечах? Или дело было в сексуальности мужчины? Равнодушие этих великолепных, нагло выпирающих мышц? Или это было духовно - животный инстинкт подсказывал ей, что внутри этого замечательного тела скрывается злой человек?


Массажистка поднялась на ноги и стояла, медленно поворачивая голову из стороны в сторону и разминая плечи. Она вытянула руки в стороны, а затем вверх и задержала их на мгновение, чтобы из них вытекла кровь. Она подошла к своей авоське, достала полотенце для рук и вытерла пот с лица и тела.


Когда она снова повернулась к мужчине, он уже перевернулся и теперь лежал, положив голову на раскрытую ладонь, безучастно глядя в небо. Освобожденная рука была раскинута на траве, ожидая ее. Она подошла и опустилась на колени на траву за его головой. Она втерла немного масла в ладони, взяла вялую полуоткрытую ладонь и начала разминать короткие толстые пальцы.


Девушка нервно искоса взглянула на красно-коричневое лицо под короной тугих золотистых кудрей. Внешне все было в порядке – красивый, по-мальчишески мясничий, с полными розовыми щеками, вздернутым носом и округлым подбородком. Но при ближайшем рассмотрении было что-то жестокое в тонкогубом, скорее поджатом рте, свинство в широких ноздрях вздернутого носа и пустота, которая скрывала очень бледно-голубые глаза, распространялась на все лицо и делала его похожим на утопленника из морга. Это было, размышляла она, как если бы кто-то взял фарфоровую куклу и разрисовал ей лицо, чтобы напугать.


Массажистка проработала руку до огромных бицепсов. Откуда у этого человека такие фантастические мускулы? Был ли он боксером? Что он сделал со своим внушительным телом? По слухам, это была полицейская вилла. Двое мужчин-слуг, очевидно, были кем-то вроде охранников, хотя они готовили и занимались домашним хозяйством. Регулярно, каждый месяц, мужчина уезжал на несколько дней, и ей говорили, чтобы она не приезжала. И время от времени ей говорили держаться подальше неделю, или две недели, или месяц. Однажды, после одной из таких отлучек, шея мужчины и верхняя часть его тела были покрыты синяками. В другом случае красный уголок наполовину зажившей раны виднелся под футом хирургического пластыря вдоль ребер над его сердцем. Она никогда не осмеливалась спросить о нем в больнице или в городе. Когда ее впервые отправили в дом, один из слуг сказал ей, что если она расскажет о том, что видела, то отправится в тюрьму. Вернувшись в больницу, главный суперинтендант, который никогда раньше не подозревал о ее существовании, послал за ней и сказал то же самое. Она отправилась бы в тюрьму. Сильные пальцы девушки нервно вонзились в большую дельтовидную мышцу на острие плеча. Она всегда знала, что это вопрос государственной безопасности. Возможно, именно это и возмущало ее в этом великолепном теле. Возможно, это был просто страх перед организацией, которая держала тело под стражей. Она зажмурила глаза при мысли о том, кем он мог быть, о том, что он мог приказать сделать с ней. Она быстро открыла их снова. Возможно, он заметил. Но глаза безучастно смотрели в небо.


Теперь, – она потянулась за маслом, – займемся лицом.


Едва большие пальцы девушки прижались к глазницам закрытых глаз мужчины, как в доме зазвонил телефон. Звук нетерпеливо потянулся в тихий сад. Мужчина сразу же встал на одно колено, как бегун, ожидающий пистолета. Но он не продвинулся вперед. Звонки прекратились. Послышалось бормотание голоса. Девушка не могла расслышать, что там говорилось, но это звучало смиренно, принимая во внимание инструкции. Голос прервался, и один из слуг ненадолго показался в дверях, сделал приглашающий жест и вернулся в дом. На полпути к жесту обнаженный мужчина уже бежал. Она смотрела, как коричневая спина мелькает в открытой стеклянной двери. Лучше не позволять ему найти ее там, когда он снова выйдет – ничего не делая, возможно, слушая. Она встала на ноги, сделала два шага к бетонному краю бассейна и грациозно нырнула.


Хотя это объяснило бы ее инстинкты относительно мужчины, чье тело она массировала, для душевного спокойствия девушки было хорошо, что она не знала, кто он такой.


Его настоящее имя было Донован Грант, или ‘Рыжий’ Грант. Но последние десять лет это был Красно Границки под кодовым названием ‘Гранит".


Он был главным палачом СМЕРШаппарат убийства в МГБ, и в этот момент он получал инструкции по прямой линии МГБ с Москвой.

2 ....... УБИЙЦА


GРАЗГЛАГОЛЬСТВОВАТЬ, ПОМЕЩАТЬ телефон мягко вернулся на свою подставку и сидел, глядя на нее.


Охранник с круглой головой, стоящий над ним, сказал: ‘Вам лучше начать двигаться’.


‘Они дали вам какое-нибудь представление о задаче?’ Грант превосходно говорил по-русски, но с сильным акцентом. Он мог бы сойти за гражданина любой из советских прибалтийских провинций. Голос был высоким и ровным, как будто он декламировал что-то скучное из книги.


‘Нет. Только то, что тебя разыскивают в Москве. Самолет в пути. Это будет здесь примерно через час. Полчаса на дозаправку, а затем три или четыре часа, в зависимости от того, приземляетесь ли вы в Харькове. Вы будете в Москве к полуночи. Тебе лучше собрать вещи. Я закажу машину.’


Грант нервно поднялся на ноги. ‘Да. Вы правы. Но они даже не сказали, была ли это операция? Каждый любит знать. Это была безопасная линия. Они могли бы дать подсказку. Обычно так и делают.’


‘На этот раз они этого не сделали’.


Грант медленно вышел через стеклянную дверь на лужайку. Если он и заметил девушку, сидящую на дальнем краю бассейна, он не подал виду. Он наклонился, поднял свою книгу и золотые награды своей профессии, вернулся в дом и поднялся по нескольким ступенькам в свою спальню.


Комната была унылой и обставленной только железной кроватью, с которой смятые простыни свисали с одной стороны до пола, плетеным стулом, некрашеным шкафом для одежды и дешевым умывальником с жестяным тазом. Пол был усыпан английскими и американскими журналами. Яркие книги в бумажных переплетах и триллеры в твердой обложке были сложены у стены под окном.


Грант наклонился и вытащил из-под кровати потрепанный чемодан из итальянского волокна. Он упаковал в него подборку хорошо выстиранной дешевой респектабельной одежды из шкафа. Затем он поспешно вымыл свое тело холодной водой с неизбежным мылом с ароматом розы и вытерся одной из простыней с кровати.


Снаружи послышался шум машины. Грант поспешно оделся в одежду, такую же тусклую и неописуемую, как и те, что он упаковал, надел наручные часы, рассовал по карманам другие свои вещи, взял чемодан и спустился по лестнице.


Входная дверь была открыта. Он мог видеть, как двое его охранников разговаривают с водителем потрепанного салона "ЗИС". ‘Чертовы дураки", - подумал он. (Он по-прежнему большую часть своих размышлений делал на английском.) ‘Наверное, говорю ему, чтобы он проследил, чтобы я сел в самолет нормально. Наверное, не могу представить, что иностранец захочет жить в их проклятой стране.’ Холодные глаза усмехнулись, когда Грант поставил свой чемодан на пороге и принялся рыться в куче пальто, которые висели на крючках у кухонной двери. Он нашел свою "униформу", серый плащ и черную матерчатую кепку советского чиновника, надел их, взял свой чемодан , вышел и сел рядом с водителем в штатском, грубо оттолкнув плечом одного из охранников при этом.


Двое мужчин отступили, ничего не говоря, но глядя на него жесткими глазами. Водитель убрал ногу со сцепления, и машина, уже включив передачу, быстро помчалась по пыльной дороге.


Вилла находилась на юго-восточном побережье Крыма, примерно на полпути между Феодосией и Ялтой. Это было одно из многих официальных дат отдыха на излюбленном участке гористого побережья, являющегося частью Российской Ривьеры. Ред Грант знал, что ему выпала огромная честь поселиться здесь, а не на какой-нибудь унылой вилле на окраине Москвы. Пока машина взбиралась в горы, он думал, что они, безусловно, относились к нему так хорошо, как только могли, даже если их забота о его благополучии имела два лица.


Сорокамильная поездка в аэропорт Симферополя заняла час. На дороге не было других машин, и случайная повозка с виноградников быстро съезжала в кювет при звуке их клаксона. Как и везде в России, автомобиль означал чиновника, а чиновник мог означать только опасность.


Всю дорогу росли розы, их поля чередовались с виноградниками, вдоль дороги росли живые изгороди, а на подходе к аэропорту была обширная круглая клумба, засаженная красными и белыми сортами, образующими красную звезду на белом фоне. Гранта тошнило от них, и он страстно желал попасть в Москву, подальше от их сладкого зловония.


Они проехали мимо входа в гражданский аэропорт и около мили вдоль высокой стены добрались до военной части аэродрома. У высоких проволочных ворот водитель показал свой пропуск двум часовым с автоматами и выехал на взлетно-посадочную полосу. Вокруг стояло несколько самолетов, большие замаскированные военные транспорты, маленькие двухмоторные тренажеры и два вертолета ВМС. Водитель остановился, чтобы спросить мужчину в комбинезоне, где найти самолет Гранта. Сразу же с наблюдательной диспетчерской вышки донесся металлический звон, и громкоговоритель рявкнул им: ‘Налево. Далеко внизу слева. Номер V-BO.’


Водитель послушно ехал по асфальту, когда железный голос рявкнул снова. ‘Остановись!’


Когда водитель нажал на тормоза, над их головами раздался оглушительный крик. Оба мужчины инстинктивно пригнулись, когда из-за заходящего солнца вынырнула группа из четырех МИГ-17 и пронеслась над ними, их приземистые аэродинамические тормоза были опущены для посадки. Самолеты один за другим приземлились на огромной взлетно-посадочной полосе, из их носовых шин вырывались клубы голубого дыма, и с воем реактивных двигателей они вырулили к далекой линии границы и развернулись, чтобы вернуться к диспетчерской вышке и ангарам.


‘Продолжайте!’


Пройдя сотню ярдов, они подошли к самолету с опознавательными буквами V-BO. Это был двухмоторный Илюшин 12. С двери салона свисала небольшая алюминиевая лесенка, и машина остановилась рядом с ней. В дверях появился один из съемочной группы. Он спустился по трапу и внимательно изучил водительский пропуск и документы, удостоверяющие личность Гранта, а затем отмахнулся от водителя и жестом пригласил Гранта следовать за ним вверх по трапу. Он не предложил помочь с чемоданом, но Грант понес его вверх по лестнице, как будто он был не тяжелее книги. Член экипажа поднял за собой трап, захлопнул широкий люк и прошел вперед, в кокпит.


На выбор было двадцать свободных мест. Грант устроился в кресле, ближайшем к люку, и пристегнул ремень безопасности. Короткий треск разговора с диспетчерской вышкой донесся через открытую дверь в кабину пилотов, два двигателя взвыли, кашлянули и выстрелили, и самолет быстро развернулся, как если бы это был автомобиль, выкатился к началу взлетно-посадочной полосы север-юг и, без каких-либо дальнейших предварительных условий, пронесся по ней вниз и поднялся в воздух.


Грант отстегнул ремень безопасности, закурил сигарету "Тройка" с золотым наконечником и откинулся на спинку сиденья, чтобы с комфортом поразмышлять о своей прошлой карьере и подумать о ближайшем будущем.


Донован Грант стал результатом полуночного союза немецкого профессионального тяжелоатлета и официантки из Южной Ирландии. Союз длился четверть часа на влажной траве за цирковым шатром на окраине Белфаста. После этого отец дал матери полкроны, и мать, счастливая, отправилась домой, в свою постель на кухне кафе недалеко от железнодорожного вокзала. Когда ожидался ребенок, она переехала жить к тете в маленькую деревушку Огмаклой, которая находится на границе, и там, шесть месяцев спустя, она умерла от послеродовой лихорадки вскоре после рождения мальчика весом двенадцать фунтов. Перед смертью она сказала, что мальчика должны были назвать Донован (штангист называл себя ‘Могучий О'Донован") и Грант, что было ее собственным именем.


Тетя неохотно заботилась о мальчике, и он вырос здоровым и чрезвычайно сильным, но очень тихим. У него не было друзей. Он отказывался общаться с другими детьми, и когда он чего-то хотел от них, он набрасывался на это с кулаками. В местной школе его продолжали бояться и не любили, но он сделал себе имя боксом и борьбой на местных ярмарках, где кровожадная ярость его атаки в сочетании с коварством дали ему победу над гораздо более взрослыми мальчиками.


Именно благодаря своей борьбе он привлек внимание "Шинн-фейнеров", которые использовали Огмаклой в качестве основного канала для своих поставок на север, а также местных контрабандистов, которые использовали деревню для той же цели. Когда он закончил школу, он стал сильной стороной для обеих этих групп. Они хорошо платили ему за его работу, но видели его так мало, как могли.


Примерно в это время его тело начало испытывать странные и жестокие побуждения во время полнолуния. Когда в октябре ему исполнилось шестнадцать лет, он впервые испытал "Чувства’, как он сам их называл, он вышел на улицу и задушил кошку. Это заставило его ‘чувствовать себя лучше’ на целый месяц. В ноябре это была большая овчарка, а на Рождество он перерезал горло корове в полночь в сарае соседа. Эти действия заставили его ‘почувствовать себя хорошо’. У него хватило здравого смысла понять, что деревня скоро начнет интересоваться загадочными смертями, поэтому он купил велосипед и раз в месяц ночью выезжал за город. Часто ему приходилось заходить очень далеко, чтобы найти то, что он хотел, и после двух месяцев, когда ему приходилось довольствоваться гусями и цыплятами, он рискнул и перерезал горло спящему бродяге.


Ночью за границей было так мало людей, что вскоре он выехал на дороги раньше, разъезжая на велосипеде повсюду, так что приезжал в отдаленные деревни в сумерках, когда одинокие люди возвращались домой с полей, а девушки отправлялись на свидания.


Когда он убивал случайную девушку, он никак не ‘вмешивался’ в нее. Та сторона вещей, о которой он слышал разговоры, была ему совершенно непонятна. Только чудесный акт убийства заставил его ‘почувствовать себя лучше’. Больше ничего.


К концу его семнадцатого года ужасные слухи распространились по всему Фермана, Тайрону и Арме. Когда средь бела дня была убита женщина, задушенная и небрежно брошенная в стог сена, слухи переросли в панику. В деревнях были сформированы группы дружинников, было привлечено подкрепление полиции со служебными собаками, а рассказы о ‘Лунном убийце’ привлекли журналистов в этот район. Несколько раз Гранта на велосипеде останавливали и допрашивали, но в Огмаклои у него была мощная защита, и его рассказ о тренировках, направленных на поддержание его формы для бокса, всегда поддерживался, поскольку теперь он был гордостью деревни и претендентом на титул чемпиона Северной Ирландии в полутяжелом весе.


Опять же, пока не стало слишком поздно, инстинкт спас его от разоблачения, и он покинул Огмаклой, отправился в Белфаст и отдал себя в руки разорившегося боксерского промоутера, который хотел, чтобы он стал профессионалом. Дисциплина в неряшливой гимназии была строгой. Это была почти тюрьма, и, когда кровь снова закипела в жилах Гранта, ему ничего не оставалось, как наполовину убить одного из своих спарринг-партнеров. После того, как ему дважды пришлось сразиться с мужчиной на ринге, только победа в чемпионате спасла его от того, чтобы промоутер вышвырнул его с ринга.


Грант выиграл чемпионат в 1945 году, в свой восемнадцатый день рождения, затем его забрали на национальную службу, и он стал водителем в Королевском корпусе связи. Период тренировок в Англии отрезвил его или, по крайней мере, сделал более осторожным, когда у него были "Чувства’. Теперь, в полнолуние, он вместо этого начал пить. Он брал бутылку виски в лес вокруг Олдершота и выпивал ее всю, хладнокровно наблюдая за своими ощущениями, пока не терял сознание. Затем, ранним утром, он, пошатываясь, возвращался в лагерь, лишь наполовину удовлетворенный, но больше не опасный. Если часовой поймал его, это был всего лишь дневной штраф, потому что его командир хотел, чтобы он был доволен армейским чемпионатом.


Но транспортный отдел Гранта был срочно отправлен в Берлин во время проблемы с коридором у русских, и он пропустил чемпионат. В Берлине постоянный запах опасности заинтриговал его и сделал еще более осторожным и хитрым. Он все еще напивался мертвецки в полнолуние, но все остальное время он наблюдал и строил планы. Ему понравилось все, что он слышал о русских, их жестокости, их безразличии к человеческой жизни и их коварстве, и он решил перейти на их сторону. Но как? Что он мог бы привезти им в подарок? Чего они хотели?


Это был чемпионат B.A.O.R., который, наконец, сказал ему перейти. Случайно они состоялись в ночь полнолуния. Грант, выступающий за Королевский корпус, был предупрежден за удержание и нанесение ударов низко и был дисквалифицирован в третьем раунде за постоянную нечестную борьбу. Весь стадион освистал его, когда он покидал ринг – самая громкая демонстрация была в его собственном полку - и на следующее утро командир послал за ним и холодно сказал, что он позорит Королевский корпус и будет отправлен домой со следующим призывом. Его коллеги-водители отправили его в Ковентри, и, поскольку никто не хотел водить с ним транспорт, его пришлось перевести в желанную службу диспетчеризации мотоциклов.


Перевод как нельзя лучше подошел Гранту. Он ждал несколько дней, а затем, однажды вечером, когда он забрал исходящую почту за день из штаб-квартиры военной разведки на Рейхсканцлерплац, он направился прямо в Русский сектор, подождал с включенным двигателем, пока не открылись ворота британского контроля, чтобы пропустить такси, а затем прорвался через закрывающиеся ворота на скорости сорок и затормозил возле бетонного дота российского пограничного поста.


Они грубо затащили его в помещение охраны. Офицер с деревянным лицом за столом спросил его, чего он хочет.


‘Я хочу советскую секретную службу’, - решительно сказал Грант. ‘Глава этого’.


Офицер холодно посмотрел на него. Он сказал что-то по-русски. Солдаты, которые привезли Гранта, снова начали вытаскивать его. Грант легко отделался от них. Один из них поднял свой автомат.


Грант сказал, говоря терпеливо и отчетливо: ‘У меня много секретных документов. Снаружи. В кожаных сумках на мотоцикле. "У него была идея. ‘У вас будут большие неприятности, если они не доберутся до вашей секретной службы’.


Офицер что-то сказал солдатам, и они отступили. "У нас нет секретной службы’, - сказал он на высокопарном английском. ‘Сядьте и заполните эту форму’.


Грант сел за стол и заполнил длинную форму, в которой задавал вопросы о каждом, кто хотел посетить Восточную зону – имя, адрес, характер бизнеса и так далее. Тем временем офицер тихо и кратко что-то сказал в телефонную трубку.


К тому времени, как Грант закончил, в комнату вошли еще два солдата, унтер-офицеры в серо-зеленых фуражках и с зелеными значками звания на форме цвета хаки. Офицер пограничной службы, не глядя на бланк, передал его одному из них, и они вывели Гранта, поместили его и его мотоцикл в заднюю часть закрытого фургона и заперли за ним дверь. После быстрой езды, длившейся четверть часа, фургон остановился, и когда Грант вышел, он оказался во дворе позади большого нового здания. Его ввели в здание , подняли на лифте и оставили одного в камере без окон. В нем не было ничего, кроме одной железной скамейки. Через час, в течение которого, как он предположил, они просматривали секретные бумаги, его провели в комфортабельный кабинет, в котором за столом сидел офицер с тремя рядами орденов и золотыми нашивками полного полковника.


На столе не было ничего, кроме вазы с розами.


Десять лет спустя Грант, глядя из окна самолета на широкое скопление огней в двадцати тысячах футов внизу, которое, как он предположил, было Харьковом, невесело усмехнулся своему отражению в плексигласовом иллюминаторе.


Розы. С этого момента в его жизни не было ничего, кроме роз. Розы, розы, всю дорогу.

3 ....... АСПИРАНТУРА


‘SО, ТЫ хотели бы работать в Советском Союзе, мистер Грант?’


Прошло полчаса, и полковнику госбезопасности интервью наскучило. Он думал, что вытянул из этого довольно неприятного британского солдата все военные подробности, которые могли представлять интерес. Несколько вежливых фраз, чтобы отблагодарить мужчину за богатый улов секретов, обнаруженных в его почтовых сумках, а затем мужчина мог спуститься в камеру и в должное время быть отправленным в Воркуту или какой-нибудь другой трудовой лагерь.


‘Да, я хотел бы работать на вас’.


"И какую работу вы могли бы выполнить, мистер Грант?" У нас много неквалифицированной рабочей силы. Нам не нужны водители грузовиков, и, ’ полковник мимолетно улыбнулся, - если нужно заняться боксом, у нас есть много мужчин, которые умеют боксировать. Среди них, между прочим, два возможных олимпийских чемпиона. ’


‘Я эксперт по убийству людей. Я делаю это очень хорошо. Мне это нравится. ’


Полковник увидел красное пламя, которое на мгновение вспыхнуло в очень бледно-голубых глазах под песочного цвета ресницами. Он подумал, что этот человек говорит серьезно. Он такой же сумасшедший, как и неприятный. Он холодно посмотрел на Гранта, задаваясь вопросом, стоило ли тратить на него еду в Воркуте. Пожалуй, лучше пристрелить его. Или отправьте его обратно в Британский сектор, и пусть о нем беспокоятся его собственные люди.


‘Ты мне не веришь’, - нетерпеливо сказал Грант. Это был не тот человек, не из того отдела. ‘Кто здесь делает для тебя грубые вещи?’ Он был уверен, что у русских было что-то вроде отряда по расследованию убийств. Все так говорили. ‘Позвольте мне поговорить с ними. Я убью кого-нибудь за них. Любой, кто им нравится. Сейчас. ’


Полковник кисло посмотрел на него. Возможно, ему лучше сообщить об этом. ‘Жди здесь. ’ Он встал и вышел из комнаты, оставив дверь открытой. Пришел охранник, встал в дверях и смотрел Гранту в спину, держа руку на пистолете.


Полковник вышел в соседнюю комнату. Он был пуст. На столе было три телефона. Он поднял трубку прямой линии M.G.B. с Москвой. Когда военный оператор ответил, он сказал: ‘СМЕРШ’. Когда СМЕРШ ответил, что он попросил начальника оперативного отдела.


Десять минут спустя он положил трубку обратно. Какая удача! Простое, конструктивное решение. Каким бы путем это ни пошло, все обернется хорошо. Если бы англичанину это удалось, это было бы великолепно. Если бы он потерпел неудачу, это все равно вызвало бы много проблем в Западном секторе – проблемы для британцев, потому что Грант был их человеком, проблемы с немцами, потому что покушение напугало бы множество их шпионов, проблемы с американцами, потому что они поставляли большую часть средств для кольца Баумгартена и теперь будут думать, что безопасность Баумгартена никуда не годится. Довольный собой, полковник вернулся в свой кабинет и снова сел напротив Гранта.


‘Ты имеешь в виду то, что говоришь?’


‘Конечно, хочу’.


‘У вас хорошая память?’


‘Да’.


‘В Британском секторе есть немец по имени доктор Баумгартен. Он живет в квартире 5 на Курфюрстендамм, 22. Ты знаешь, где это находится?’


‘Да’.


‘Сегодня вечером на вашем мотоцикле вы вернетесь в Британский сектор. Ваши номерные знаки будут изменены. Ваши люди будут присматривать за вами. Вы отнесете конверт доктору Баумгартену. На нем будет пометка для доставки вручную. В вашей униформе и с этим конвертом у вас не возникнет никаких трудностей. Вы скажете, что сообщение настолько личное, что вы должны встретиться с доктором Баумгартеном наедине. Тогда ты убьешь его. Полковник сделал паузу. Его брови приподнялись. ‘Да?’


‘Да", - флегматично сказал Грант. ‘И если я соглашусь, вы дадите мне больше этой работы?’


‘Это возможно’, - равнодушно сказал полковник. ‘Сначала ты должен показать, на что ты способен. Когда вы выполните свое задание и вернетесь в Советский Сектор, вы можете попросить позвать полковника Бориса. ’Он позвонил в звонок, и вошел человек в штатском. Полковник указал на него. ‘Этот человек даст тебе еды. Позже он передаст вам конверт и острый нож американского производства. Это превосходное оружие. Удачи. ’


Полковник протянул руку, взял розу из вазы и с наслаждением понюхал ее.


Грант поднялся на ноги. ‘Спасибо вам, сэр", - тепло сказал он.


Полковник не ответил и не поднял глаз от розы. Грант последовал за мужчиной в штатском из комнаты.


Самолет с ревом пролетел над центром России. Они оставили позади себя пылающие доменные печи далеко на востоке вокруг Сталино, а на западе серебряную нить Днепра, ответвляющуюся у Днепропетровска. Всплеск света вокруг Харькова обозначил границу Украины, и меньшее пламя в фосфатном городе Курске вспыхнуло и погасло. Теперь Грант знал, что сплошная непроницаемая чернота внизу скрывала великую центральную степь, где в темноте шептались и созревали миллиарды тонн российского зерна. Больше не было бы оазисов света, пока через час они не преодолели бы последние триста миль до Москвы.


Ибо к этому времени Грант многое знал о России. После быстрого, аккуратного, сенсационного убийства важного западногерманского шпиона Грант не успел проскользнуть обратно через границу и каким-то образом пробраться к ‘полковнику Борису’, как его переодели в штатское, в летном шлеме, чтобы прикрыть волосы, затолкали в пустой самолет M.G.B. и доставили прямиком в Москву.


Затем начался год полу-тюремного заключения, который Грант посвятил поддержанию физической формы и изучению русского языка, в то время как вокруг него приходили и уходили люди – следователи, подсудимые, врачи. Тем временем советские шпионы в Англии и Северной Ирландии тщательно расследовали его прошлое.


В конце года Грант был выдан настолько чистым с точки зрения политического здоровья, насколько любой иностранец может получить в России. Шпионы подтвердили его историю. Английские и американские подсадные утки сообщили, что он совершенно не интересовался политикой или социальными обычаями какой-либо страны мира, а врачи и психологи согласились, что у него была прогрессирующая маниакально-депрессивная стадия, периоды которой совпадали с полнолунием. Они добавили, что Грант также был нарциссом и асексуалом и что его терпимость к боли была высокой. Не считая этих особенностей, его физическое здоровье было превосходным, и, хотя уровень его образования был безнадежно низким, он был от природы хитер, как лиса. Все согласились, что Грант был чрезвычайно опасным членом общества и что его следует убрать.


Когда досье попало к начальнику отдела кадров МВБ, он уже собирался написать "Убить его" на полях, когда передумал.


В СССР приходится совершать много убийств не потому, что средний россиянин - жестокий человек, хотя некоторые из их рас входят в число самых жестоких народов мира, а в качестве инструмента политики. Люди, которые действуют против государства, являются врагами государства, а в государстве нет места врагам. Слишком много нужно сделать, чтобы уделять им драгоценное время, и, если они будут постоянно доставлять неудобства, их убьют. В стране с населением в 200 000 000 человек вы можете убивать многие тысячи в год, не пропуская их. Если, как случилось в ходе двух крупнейших чисток за один год пришлось убить миллион человек, что также не является серьезной потерей. Серьезной проблемой является нехватка палачей. У палачей короткая ‘жизнь’. Они устают от работы. Душа болеет от этого. После десяти, двадцати, ста предсмертных хрипов человеческое существо, каким бы недочеловеком оно ни было, приобретает, возможно, в результате процесса осмоса с самой смертью, зародыш смерти, который проникает в его тело и разъедает его, как язва. Меланхолия и пьянство овладевают им, и ужасная усталость, которая застилает глаза, замедляет движения и разрушает точность. Когда работодатель видит эти признаки, у него нет альтернативы, кроме как казнить палача и найти другого.


Начальник отдела кадров МВБ был осведомлен о проблеме и постоянном поиске не только утонченного убийцы, но и обычного мясника. И вот, наконец, появился человек, который, казалось, был экспертом в обоих видах убийства, преданный своему ремеслу и действительно, если верить врачам, предназначенный для этого.


Начальник отдела кадров написал короткую, едкую заметку на бумагах Гранта, пометил их ‘СМЕРШ Отдал их и бросил в свой ИЗ поднос.


Отдел 2 из СМЕРШ, отвечающий за операции и казни, завладел телом Донована Гранта, сменил его фамилию на Границкий и внес его в свои книги.


Следующие два года были тяжелыми для Гранта. Ему пришлось вернуться в школу, и в школу, которая заставила его тосковать по обшарпанным партам из сосновых досок в сарае из рифленого железа, наполненном запахом маленьких мальчиков и сонным жужжанием синих бутылочек, - это было его единственным представлением о том, на что похожа школа. Теперь, в Разведшколе для иностранцев под Ленинградом, тесно зажатый в рядах немцев, чехов, поляков, прибалтов, китайцев и негров, все с серьезными преданными лицами и ручками, бегающими по их тетрадям, он боролся с предметами, которые были для него чистым двуязычием.


Были курсы ‘Общих политических знаний’, которые включали историю рабочего движения, Коммунистической партии и индустриальных сил мира, а также учения Маркса, Ленина и Сталина, усеянные иностранными именами, которые он едва мог выговорить. Были уроки на тему ‘Классовый враг, с которым мы боремся", с лекциями о капитализме и фашизме; недели, потраченные на "Тактику, агитацию и пропаганду", и еще недели, посвященные проблемам меньшинств, колониальных рас, негров, евреев. Каждый месяц заканчивался экзаменами, во время которых Грант сидел и писал безграмотную чепуху, перемежающуюся обрывками полузабытой английской истории и неправильно написанными коммунистическими лозунгами, и однажды его работы неизбежно были порваны на глазах у всего класса.


Но он выстоял, и когда они дошли до "технических предметов", у него получилось лучше. Он быстро разобрался в зачатках кодов и шифров, потому что хотел разобраться в них. Он был хорош в коммуникациях и сразу же разобрался в лабиринте контактов, вырезок, курьеров и почтовых ящиков, и он получал отличные оценки за полевые работы, в ходе которых каждый студент должен был планировать и выполнять фиктивные задания в пригородах и сельской местности вокруг Ленинграда. Наконец, когда дело дошло до тестов на бдительность, осмотрительность, ‘Безопасность превыше всего’, присутствие духа, смелость и хладнокровие, он получил высшие оценки из всей школы.


В конце года отчет, который вернулся к СМЕРШ вывод: "Политическая ценность равна нулю. Эксплуатационные качества отличные’ – это было именно то, что хотел услышать Отдыхель II.


Следующий год я провел, всего с двумя другими иностранными студентами из нескольких сотен русских, в Школе террора и диверсий в Кучино, под Москвой. Здесь Грант с триумфом прошел курсы по дзюдо, боксу, легкой атлетике, фотографии и радио под общим руководством знаменитого полковника Аркадия Фотоева, отца современного советского шпиона, и завершил обучение стрелковому оружию под руководством подполковника Николая Годловского, советского чемпиона по стрельбе из винтовки.


Дважды в течение этого года, без предупреждения, в ночь полнолуния за ним приезжала машина M.G.B. и увозила его в одну из московских тюрем. Там, с черным капюшоном на голове, ему разрешалось проводить казни с использованием различного оружия – веревки, топора, автомата. Ему делали электрокардиограммы, измеряли кровяное давление и различные другие медицинские тесты до, во время и после этих случаев, но их назначение и результаты ему не были известны.


Это был хороший год, и он чувствовал, и справедливо, что приносит удовлетворение.


В 1949 и 50 годах Гранту было разрешено участвовать в небольших операциях с мобильными группами или аванпостами в странах-сателлитах. Это были избиения и простые убийства российских шпионов и работников разведки, подозреваемых в предательстве или других отклонениях от нормы. Грант выполнял эти обязанности аккуратно, в точности и незаметно, и хотя за ним внимательно и постоянно наблюдали, он никогда не выказывал ни малейшего отклонения от требуемых от него стандартов, никаких слабостей характера или технических навыков. Все могло быть иначе, если бы от него требовалось убивать при выполнении одиночного задания в период полнолуния, но его начальство, понимая, что в этот период он будет вне их контроля или его собственного, выбрало безопасные даты для своих операций. Период луны был отведен исключительно для бойни в тюрьмах, и время от времени это устраивалось для него в качестве награды за хладнокровно проведенную успешную операцию.


В 1951 и 52 годах полезность Гранта получила более полное и официальное признание. В результате отличной работы, особенно в Восточном секторе Берлина, ему было предоставлено советское гражданство и повышена зарплата, которая к 1953 году составила солидные 5000 рублей в месяц. В 1953 году ему было присвоено звание майора с пенсионными правами, датированными днем его первого контакта с ‘полковником Борисом", и ему была выделена вилла в Крыму. К нему были приставлены два телохранителя, частично для его защиты, а частично для того, чтобы уберечь от внешнего шанса "уйти в частную жизнь", как называется дезертирство на жаргоне M.G.B., и раз в месяц его перевозили в ближайшую тюрьму и разрешали столько казней, сколько было доступных кандидатов.


Естественно, у Гранта не было друзей. Его ненавидели, боялись или завидовали все, кто с ним соприкасался. У него даже не было ни одного из тех профессиональных знакомств, которые сойдут за дружбу в сдержанном и осмотрительном мире советского чиновничества. Но, если он и заметил этот факт, ему было все равно. Единственными людьми, которые его интересовали, были его жертвы. Остаток его жизни был внутри него. И это было богато и волнующе наполнено его мыслями.


Тогда, конечно, у него были СМЕРШ. Никто в Советском Союзе, у кого есть СМЕРШ на его стороне нужно беспокоиться о друзьях, или вообще о чем угодно, кроме сохранения черных крыльев СМЕРШ выше его головы.


Грант все еще смутно думал о том, как он относился к своим работодателям, когда самолет начал терять высоту, поймав луч радара аэропорта Тушино чуть южнее красного зарева, которым была Москва.


Он был на вершине своего могущества, главный палач СМЕРШ и, следовательно, от всего Советского Союза. К чему он мог бы стремиться сейчас? Дальнейшее продвижение? Еще денег? Еще золотые клички? Более важные цели? Лучшие методы?


Казалось, что действительно больше не на что было обратить внимание. Или, возможно, был какой-то другой человек, о котором он никогда не слышал, в какой-то другой стране, которого пришлось бы отстранить, прежде чем абсолютное превосходство перешло к нему?

4 ....... МАГНАТЫ СМЕРТИ


СМЕРШ - ЭТО официальная организация убийства советского правительства. Компания работает как внутри страны, так и за рубежом, и в 1955 году в ней работало в общей сложности 40 000 мужчин и женщин. СМЕРШ это сокращение от ‘Smiert Spionam’, что означает ‘Смерть шпионам’. Это имя используется только среди его сотрудников и среди советских чиновников. Ни одному здравомыслящему представителю общественности и в голову не пришло бы позволить этому слову слететь с его губ.


Штаб-квартира СМЕРШ это очень большое и уродливое современное здание на улице Сретенка. Это номер 13 на этой широкой, унылой улице, и пешеходы опускают глаза, проходя мимо двух часовых с автоматами, которые стоят по обе стороны широких ступеней, ведущих к большой железной двойной двери. Если они вовремя вспоминают или могут сделать это незаметно, они переходят улицу и переходят на другую сторону.


Направление СМЕРШ осуществляется со 2-го этажа. Самая важная комната на 2-м этаже - это очень большая светлая комната, выкрашенная в бледно-оливково-зеленый цвет, который является общим знаменателем правительственных учреждений по всему миру. Напротив звукоизолированной двери два широких окна выходят во внутренний двор в задней части здания. Пол застелен красочным кавказским ковром высочайшего качества. В дальнем левом углу комнаты стоит массивный дубовый письменный стол. Столешница покрыта красным бархатом под толстым листом листового стекла.


С левой стороны стола находятся В и ИЗ корзины и справа четыре телефона.


От центра стола, образуя с ним букву "Т", по диагонали через комнату тянется стол для совещаний. К нему придвинуты восемь красных кожаных стульев с прямыми спинками. Этот стол также покрыт красным бархатом, но без защитного стекла. На столе пепельницы и два тяжелых графина с водой и стаканы.


На стенах четыре большие картины в золотых рамках. В 1955 году это были портрет Сталина над дверью, портрет Ленина между двумя окнами и, напротив друг друга на двух других стенах, портреты Булганина и, где до 13 января 1954 года висел портрет Берии, портрет генерала армии Ивана Александровича Серова, главы Комитета государственной безопасности.


На левой стене, под портретом Булганина, стоит большой телевизор, или телевизионный набор, в красивом шкафу из полированного дуба. В нем спрятан магнитофон, который можно включить со стола. Микрофон для записи проходит под всей площадью стола для совещаний, а его провода скрыты в ножках стола. Рядом с телевизором есть небольшая дверь, ведущая в личную уборную и душевую, а также в небольшую проекционную комнату для показа секретных фильмов.


Под портретом генерала Серова находится книжный шкаф, в котором на верхних полках размещены труды Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, а также более доступные книги на всех языках по шпионажу, контршпионажу, полицейским методам и криминологии. Рядом с книжным шкафом, у стены, стоит длинный узкий стол, на котором лежит дюжина больших альбомов в кожаных переплетах с датами, выбитыми золотом на обложках. Они содержат фотографии советских граждан и иностранцев, которые были убиты СМЕРШ.


Примерно в то время, когда Грант заходил на посадку в аэропорту Тушино, незадолго до 11.30 вечера, сурового вида коренастый мужчина лет пятидесяти стоял за этим столом, листая том за 1954 год.


Глава СМЕРШ Генерал-полковник Грубозабойщиков, известный в здании как ‘Джи", был одет в аккуратную тунику цвета хаки с высоким воротником и темно-синие кавалерийские брюки с двумя тонкими красными полосками по бокам. Брюки заканчивались сапогами для верховой езды из мягкой, тщательно отполированной черной кожи. На груди кителя в три ряда были орденские ленты – два ордена Ленина, орден Суворова, орден Александра Невского, орден Красного Знамени, два ордена Красной Звезды, медаль "Двадцать лет службы" и медали "За оборону Москвы" и "За взятие Берлина". В хвосте этих украшений красовалась розово-серая лента британского C.B.E., а также бордово-белая лента американской медали "За заслуги". Над лентами висела золотая звезда Героя Советского Союза.


Над высоким воротником кителя лицо было узким и заостренным. Под глазами были дряблые мешки, которые были круглыми и коричневыми и выступали, как полированный мрамор, под густыми черными бровями. Череп был чисто выбрит, и плотная белая кожа блестела в свете центральной люстры. Рот был широким и мрачным над глубокой ямочкой на подбородке. Это было жесткое, непреклонное лицо грозной власти.


Один из телефонов на столе тихо зажужжал. Мужчина прошел твердыми и четкими шагами к своему высокому креслу за письменным столом. Он сел и снял трубку телефона, помеченного белыми буквами V.Ch . Эти письма являются сокращением от Высокочастоты, или Высокой частоты. Только около пятидесяти высших должностных лиц связаны с V.Ch . коммутатор, и все они государственные министры или главы отдельных департаментов. Это обслуживается небольшим обменным пунктом в Кремле, которым управляют профессиональные сотрудники службы безопасности. Даже они не могут подслушать разговоры на нем, но каждое слово, произнесенное через его строки, автоматически записывается.


‘Да?’


‘Серов слушает. Какие действия были предприняты после заседания Президиума этим утром?’


"У меня здесь встреча через несколько минут, товарищ генерал – РУМИД, ГРУ и, конечно, M.G.B. После этого, если действия будут согласованы, у меня будет встреча с моим руководителем операций и руководителем планов. На случай, если будет принято решение о ликвидации, я принял меры предосторожности и доставил необходимого оперативника в Москву. На этот раз я сам буду контролировать приготовления. Мы не хотим еще одного дела Хохлова.’


‘Дьявол знает, что мы этого не делаем. Позвони мне после первой встречи. Я хочу отчитаться перед Президиумом завтра утром.’


‘Конечно, товарищ генерал’.


Генерал Г. положил трубку на место и нажал на звонок под своим столом. В то же время он включил магнитофон. Пришел его адъютант, капитан M.G.B.


‘Они прибыли?’


‘Да, товарищ генерал’.


‘Приведи их сюда’.


Через несколько минут шестеро мужчин, пятеро из них в форме, гуськом вошли в дверь и, едва взглянув на человека за столом, заняли свои места за столом переговоров. Это были три старших офицера, главы своих отделов, и каждого сопровождал помощник прокурора. В Советском Союзе ни один мужчина не отправляется на конференцию в одиночку. Для его собственной защиты и для заверения своего департамента он неизменно привлекает свидетеля, чтобы у его департамента могли быть независимые версии того, что происходило на конференции и, прежде всего, того, что было сказано от его имени. Это важно на случай, если будет проведено последующее расследование. На конференции не ведется никаких заметок, а решения передаются обратно в отделы из уст в уста.


На дальнем конце стола сидел генерал-лейтенант Славин, глава ГРУ, разведывательный отдел Генерального штаба сухопутных войск, рядом с ним полный полковник. В конце стола сидел генерал-лейтенант Воздвиженский из РУМИД, департамент разведки Министерства иностранных дел, с мужчиной средних лет в штатском. Спиной к двери сидел полковник государственной безопасности Никитин, глава разведки МГБ, советской секретной службы, с майором рядом с ним.


‘Добрый вечер, товарищи’.


Вежливый, осторожный шепот донесся от трех старших офицеров. Каждый знал и думал, что он единственный, кто знает, что в комнате установлена звуковая проводка, и каждый, не сообщая своему прокурору, решил произнести минимум слов, согласующихся с хорошей дисциплиной и потребностями государства.


‘Давайте покурим’. Генерал Г. достал пачку сигарет "Москва-Волга" и прикурил одну американской зажигалкой "Зиппо". За столом раздался щелчок зажигалок. Генерал Г. сжал длинную картонную трубку своей сигареты так, что она стала почти плоской, и зажал ее между зубами с правой стороны рта. Он растянул губы, обнажив зубы, и начал говорить короткими отрывистыми предложениями, которые выходили с чем-то вроде шипения между зубами и поднятой сигаретой.


‘Товарищи, мы встречаемся по указанию товарища генерала Серова. Генерал Серов, от имени Президиума, приказал мне довести до вашего сведения некоторые вопросы государственной политики. Затем мы должны провести совещание и рекомендовать курс действий, который будет соответствовать этой Политике и содействовать ей. Мы должны быстро прийти к нашему решению. Но наше решение будет иметь первостепенное значение для государства. Поэтому это должно быть правильное решение.’


Генерал Г. сделал паузу, чтобы дать время осознать значение его слов. Одного за другим он медленно изучал лица трех старших офицеров за столом. Их глаза невозмутимо смотрели на него в ответ. Внутри эти чрезвычайно важные люди были встревожены. Они собирались заглянуть через дверцу печи. Они собирались узнать государственную тайну, раскрытие которой однажды могло иметь для них самые опасные последствия. Сидя в тихой комнате, они чувствовали себя окутанными ужасающим сиянием, которое исходит из центра всей власти в Советском Союзе – Высшего Президиума.


Последний пепел упал с сигареты генерала Г. на его мундир. Он стряхнул его и выбросил картонный окурок в корзину для секретных отходов рядом со своим столом. Он закурил еще одну сигарету и заговорил сквозь нее.


‘Наша рекомендация касается заметного террористического акта, который должен быть осуществлен на территории противника в течение трех месяцев’.


Шесть пар ничего не выражающих глаз уставились на главу СМЕРШ жду.


‘Товарищи, ’ генерал Г. откинулся на спинку стула, и его голос стал выразительным, ‘ внешняя политика СССР вступила в новую фазу. Раньше это была “Жесткая” политика – политика [он позволил себе пошутить над именем Сталина] стали. Эта политика, какой бы эффективной она ни была, усилила напряженность на Западе, особенно в Америке, которая становилась опасной. Американцы - непредсказуемый народ. Они в истерике. Отчеты нашей разведки начали указывать на то, что мы подталкиваем Америку к грани необъявленного атомного нападения на СССР. Вы читали эти сообщения и знаете, что то, что я говорю, правда. Мы не хотим такой войны. Если будет война, именно мы выберем время. Некоторым влиятельным американцам, в частности группе Пентагона во главе с адмиралом Рэдфордом, помогли в их зажигательных схемах сами успехи нашей “жесткой” политики. Итак, было решено, что пришло время изменить наши методы, сохранив при этом наши цели. Была создана новая политика – политика ”Жесткий-мягкий". Женева была началом этой политики. Мы были “мягкими”. Китай угрожает Квемою и Мацу. Мы “жесткие”. Мы открываем наши границы для многих газетчиков, актеров и художников, хотя мы знаем, что многие из них шпионы. Наши лидеры смеются и отпускают шутки на приемах в Москве. В разгар шуток мы сбрасываем самую большую пробную бомбу всех времен. Товарищи Булганин и Хрущев и товарищ генерал Серов [генерал Г. тщательно вписал имена для ушей магнитофона] посещают Индию и Восток и очерняют англичан. Когда они возвращаются, у них дружеские обсуждения с британским послом по поводу их предстоящего визита доброй воли в Лондон. И так продолжается – кнут, а затем пряник, улыбка, а затем хмурый взгляд. И Запад в замешательстве. Напряженность ослабевает до того, как она успевает обостриться. Реакция наших врагов неуклюжа, их стратегия дезорганизована. Тем временем простые люди смеются над нашими шутками, болеют за наши футбольные команды и пускают слюни от восторга, когда мы освобождаем нескольких военнопленных, которых больше не хотим кормить!’


За столом были улыбки удовольствия и гордости. Какая блестящая политика! Каких дураков мы делаем из них на Западе!


‘В то же время, ’ продолжал генерал Гурджиев, сам слабо улыбаясь доставленному им удовольствию, ‘ мы продолжаем незаметно продвигаться вперед повсюду – революция в Марокко, поставки оружия в Египет, дружба с Югославией, проблемы на Кипре, беспорядки в Турции, забастовки в Англии, большие политические достижения во Франции – в мире нет фронта, на котором мы не продвигались бы спокойно’.


Генерал Г. увидел, как жадно заблестели глаза сидящих за столом. Мужчины смягчились. Теперь пришло время быть жестким. Теперь им пришло время ощутить новую политику на себе. Разведывательным службам также пришлось бы проявить свой вес в этой великой игре, которая велась от их имени. Генерал Г. плавно наклонился вперед. Он поставил правый локоть на стол и поднял кулак в воздух.


‘Но, товарищи, - его голос был мягким, - где произошла неудача в проведении Государственной политики СССР? Кто все это время был мягким, когда мы хотели быть жесткими?" Кто терпел поражения, в то время как победа досталась всем другим ведомствам государства? Кто своими глупыми промахами заставил Советский Союз выглядеть глупым и слабым во всем мире? КТО?’


Голос поднялся почти до крика. Генерал Г. подумал, как хорошо он представил донос, которого требовал Президиум. Как великолепно это прозвучало бы, когда запись была бы воспроизведена Серову!


Он пристально посмотрел через стол переговоров на бледные, выжидающие лица. Кулак генерала Г. обрушился вперед на стол.


"Весь аппарат разведки Советского Союза, товарищи’. Голос теперь был яростным ревом. ‘Это мы - бездельники, саботажники, предатели! Это мы подводим Советский Союз в его великой и славной борьбе! Мы!’ Его рука обвела комнату. ‘Всем нам!’ Голос пришел в норму, стал более рассудительным. ‘Товарищи, взгляните на запись. Соокин Син [он позволил себе крестьянскую непристойность], сукин сын, посмотри на запись! Сначала мы теряем Гузенко и весь канадский аппарат и ученого Фукса, затем американца аппарат зачищен, затем мы теряем таких людей, как Токаев, затем скандальное дело Хохлова, которое нанесло огромный ущерб нашей стране, затем Петров и его жена в Австралии – неудачное дело, если оно когда-либо было! Список бесконечен – поражение за поражением, и черт знает, что я не упомянул и половины из них.’


Генерал Г. сделал паузу. Он продолжил своим самым мягким голосом. ‘Товарищи, я должен сказать вам, что если сегодня вечером мы не дадим рекомендации относительно великой победы разведки, и если мы не будем действовать правильно в соответствии с этой рекомендацией, если она будет одобрена, возникнут проблемы’.


Генерал Г. искал заключительную фразу, чтобы передать угрозу, не определяя ее. Он нашел это. ‘Будет, ’ он сделал паузу и с наигранной мягкостью посмотрел вдоль стола, ‘ неудовольствие’.

5 ....... КОНСПИРАЦИЯ


TОН МУЖАЕТСЯ получил кнут. Генерал Г. дал им несколько минут, чтобы зализать раны и оправиться от шока от официальной порки, которая была им назначена.


Никто не сказал ни слова в защиту. Никто не вступился за свой отдел и не упомянул о бесчисленных победах советской разведки, которые можно было противопоставить нескольким ошибкам. И никто не ставил под сомнение право главы СМЕРШ, который разделил с ними вину, чтобы донести это ужасное донос. Слово прозвучало с трона, и выразителем этого слова был выбран генерал Дж. То, что он был избран таким образом, было большим комплиментом генералу Дж., знаком благодати, знаком грядущего повышения, и все присутствующие обратили особое внимание на тот факт, что в иерархии разведки генерал Дж., с СМЕРШ позади него, дошла до вершины кучи.


В конце стола представитель Министерства иностранных дел генерал-лейтенант Воздвиженский из РУМИД, наблюдал за дымом, поднимающимся от кончика его длинной сигареты "Казбек", и вспомнил, как Молотов в частном порядке сказал ему, когда Берия был мертв, что генерал Г. далеко пойдет. В этом пророчестве не было великого предвидения, размышлял Воздвиженский. Берия недолюбливал Г. и постоянно препятствовал его продвижению, уводя его с главной лестницы власти в одно из второстепенных подразделений тогдашнего Министерства государственной безопасности, которое после смерти Сталина Берия быстро упразднил как министерство. До 1952 г. Г. был заместителем одного из руководителей этого министерства. Когда этот пост был упразднен, он посвятил всю свою энергию подготовке свержения Берии, работая по секретным приказам грозного генерала Серова, чей послужной список делал его недосягаемым даже для Берии.


Серов, Герой Советского Союза и ветеран знаменитых предшественников МГБ – ЧК, ОГПУ, НКВД и МВД – был во всех отношениях большим человеком, чем Берия. Он стоял непосредственно за массовыми казнями 1930-х годов, когда погиб миллион, он был главный сценограф большинства великих московских показательных процессов, он организовал кровавый геноцид на Центральном Кавказе в феврале 1944 года, и именно он вдохновил массовые депортации из Прибалтийских государств и похищение немецкого атомографа и других ученых, которые дали России ее большой технический скачок вперед после войны.


И Берия и весь его двор отправились на виселицу, в то время как генералу Г. дали СМЕРШ в качестве его награды. Что касается генерала армии Ивана Серова, то он, вместе с Булганиным и Хрущевым, теперь правил Россией. Однажды он, возможно, даже встанет на вершину в одиночестве. Но, предположил генерал Воздвиженский, взглянув через стол на блестящий череп в виде бильярдного шара, вероятно, с генералом Дж., который не сильно отставал от него.


Череп приподнялся, и жесткие карие глаза навыкате посмотрели прямо через стол в глаза генералу Воздвиженскому. Генерал Воздвиженский сумел оглянуться спокойно и даже с намеком на оценку.


Это глубокое послание, подумал генерал Г. Давайте направим на него внимание и посмотрим, как он проявится на звуковой дорожке.


‘Товарищи, ’ золото блеснуло в уголках его рта, когда он растянул губы в председательской улыбке, ‘ давайте не будем слишком расстраиваться. Даже у самого высокого дерева есть топор, ожидающий своего часа у его подножия. Мы никогда не думали, что наши отделы настолько успешны, что не поддаются критике. То, что мне было поручено сказать вам, не стало неожиданностью ни для кого из нас. Так что давайте примем вызов с добрым сердцем и приступим к делу.’


За столом не было ответной улыбки на эти банальности. Генерал Г. не ожидал, что так будет. Он закурил сигарету и продолжил.


‘Я сказал, что мы должны немедленно рекомендовать террористический акт в разведывательной сфере, и один из наших департаментов – без сомнения, мой собственный – будет призван осуществить этот акт’.


За столом пронесся неслышный вздох облегчения. Так по крайней мере СМЕРШ был бы ответственный отдел! Это было нечто.


‘Но выбор цели не будет легким делом, и наша коллективная ответственность за правильный выбор будет тяжелой’.


Мягко-твердый, жестко-мягкий. Теперь мяч вернулся на конференцию.


‘Речь идет не просто о том, чтобы взорвать здание или застрелить премьер-министра. Такие буржуазные шалости не предусмотрены. Наша операция должна быть деликатной, отточенной и нацеленной в самое сердце аппарата разведки Запада. Это должно нанести серьезный ущерб вражескому аппарату – скрытый ущерб, о котором общественность, возможно, ничего не услышит, но о котором будут тайно говорить правительственные круги. Но это также должно вызвать публичный скандал, настолько разрушительный, что мир будет облизываться и глумиться над позором и глупостью наших врагов. Естественно, правительства будут знать, что это советский конспирация. Это хорошо. Это будет часть “жесткой” политики. И агенты и шпионы Запада тоже это узнают, и они будут восхищаться нашим умом, и они будут трепетать. Предатели и возможные перебежчики изменят свое мнение. Наши собственные оперативники получат стимул. Наше проявление силы и гениальности вдохновит их на еще большие усилия. Но, конечно, мы будем отрицать любую осведомленность об этом деянии, каким бы оно ни было, и желательно, чтобы простые люди Советского Союза оставались в полном неведении о нашем соучастии.’


Генерал Г. сделал паузу и посмотрел через стол на представителя РУМИД, которая снова бесстрастно выдержала его взгляд.


‘А теперь нужно выбрать организацию, по которой мы нанесем удар, а затем определиться с конкретной целью внутри этой организации. Товарищ генерал-лейтенант Воздвиженский, поскольку вы наблюдаете за деятельностью внешней разведки с нейтральной точки зрения [это была насмешка над пресловутой завистью, которая существует между военной разведкой ГРУ и Секретная служба МГБ], возможно, вы бы обследовали для нас местность. Мы хотели бы узнать ваше мнение об относительной важности западных разведывательных служб. Затем мы выберем тот, который наиболее опасен и которому мы больше всего хотели бы нанести ущерб.’


Генерал Г. откинулся на спинку своего высокого кресла. Он положил локти на подлокотники и подпер подбородок переплетенными пальцами соединенных рук, как учитель, готовящийся выслушать длинное толкование.


Генерал Воздвиженский не был встревожен своей задачей. Он работал в разведке, в основном за границей, в течение тридцати лет. Он служил ‘швейцаром’ в советском посольстве в Лондоне при Литвинове. Он работал в агентстве ТАСС в Нью-Йорке, а затем вернулся в Лондон, в Амторг, Советскую торговую организацию. В течение пяти лет он был военным атташе при блистательной мадам Коллонтай в посольстве в Стокгольме. Он помогал обучать Зорге, советского мастера шпионажа, до того, как Зорге отправился в Токио. Во время войны он некоторое время был директором-резидентом в Швейцария, или ‘Шмидтланд’, как ее называли на шпионском жаргоне, и там он помог посеять семена сенсационно успешной, но трагически неправильно использованной сети "Люси". Он даже несколько раз ездил в Германию в качестве курьера в ‘Рот Капелле’ и едва избежал того, чтобы его там обчистили. А после войны, при переводе в Министерство иностранных дел, он участвовал в операции Берджесса и Маклина и в бесчисленных других заговорах с целью проникновения в министерства иностранных дел Запада. Он был профессиональным шпионом до кончиков пальцев и он был прекрасно подготовлен к тому, чтобы изложить свое мнение о соперниках, с которыми он скрещивал шпаги всю свою жизнь.


Окружной прокурор рядом с ним чувствовал себя менее комфортно. Он нервничал в РУМИД быть прижатым таким образом, и без полного ведомственного инструктажа. Он очистил свой мозг и обострил слух, чтобы уловить каждое слово.


‘В этом вопросе, ’ осторожно сказал генерал Воздвиженский, ‘ не следует путать человека с его должностью. В каждой стране есть хорошие шпионы, и не всегда самые большие страны располагают самыми лучшими. Но секретные службы стоят дорого, и маленькие страны не могут позволить себе скоординированные усилия, которые обеспечивают хорошую разведывательную информацию – отделы подделки документов, радиосеть, отдел записей, пищеварительный аппарат, который оценивает и сравнивает донесения агентов. Есть отдельные агенты, обслуживающие Норвегию, Голландию, Бельгию и даже Португалию, которые могли бы стать для нас большой помехой, если эти страны знали ценность своих докладов или хорошо использовали их. Но они этого не делают. Вместо того, чтобы передавать свою информацию более крупным державам, они предпочитают сидеть на этом и чувствовать себя важными. Так что нам не нужно беспокоиться об этих небольших странах, ’ он сделал паузу, ‘ пока мы не доберемся до Швеции. Там они шпионили за нами на протяжении веков. У них всегда была лучшая информация о Прибалтике, чем даже у Финляндии или Германии. Они опасны. Я хотел бы положить конец их деятельности.’


Генерал Г. прервал. ‘Товарищ, в Швеции постоянно происходят шпионские скандалы. Еще один скандал не заставил бы мир поднять глаза. Пожалуйста, продолжайте.’


‘Италию можно не принимать во внимание", - продолжал генерал Воздвиженский, казалось, не заметив, что его прервали. ‘Они умны и активны, но они не причиняют нам вреда. Их интересует только их собственный задний двор, Средиземноморье. То же самое можно сказать и об Испании, за исключением того, что их контрразведка является большой помехой для Партии. Мы потеряли много хороших людей из-за этих фашистов. Но проведение операции против них, вероятно, стоило бы нам большего количества людей. И немногого было бы достигнуто. Они еще не созрели для революции. Во Франции, хотя мы проникли в большинство их служб, Deuxième Bureau по-прежнему умны и опасны. Во главе этого стоит человек по имени Матис. Встреча в Мендесе-Франсе. Он был бы заманчивой мишенью, и было бы легко действовать во Франции.’


‘Франция сама о себе заботится’, - прокомментировал генерал Дж.


‘Англия - это совсем другое дело. Я думаю, мы все испытываем уважение к ее разведывательной службе, ’ генерал Воздвиженский обвел взглядом присутствующих за столом. Все присутствующие неохотно кивнули, включая генерала Дж. ‘Их служба безопасности превосходна. Англия, будучи островом, обладает большими преимуществами в плане безопасности и их так называемым M.I.5. на них работают люди с хорошим образованием и хорошими мозгами. Их секретная служба все еще лучше. У них заметные успехи. В определенных видах операций мы постоянно обнаруживаем, что они существовали до нас. Их агенты хороши. Они платят им небольшие деньги – всего тысячу или две тысячи рублей в месяц, – но они служат с преданностью. Однако у этих агентов нет особых привилегий в Англии, никаких льгот от налогообложения и никаких специальных магазинов, таких как у нас, в которых они могли бы покупать дешевые товары. Их социальный статус за границей невысок, и их женам приходится выдавать себя за жен секретарей. Их редко награждают орденом, пока они не уйдут на пенсию. И все же эти мужчины и женщины продолжают выполнять эту опасную работу. Это любопытно. Возможно, это традиция государственных школ и университетов. Любовь к приключениям. Но все же странно, что они так хорошо играют в эту игру, ведь они не прирожденные заговорщики.’ Генерал Воздвиженский почувствовал, что его замечания могут быть восприняты как слишком хвалебные. Он поспешно квалифицировал их. ‘Конечно, большая часть их силы заключается в мифе – в мифе о Скотленд-Ярде, о Шерлоке Холмсе, о секретной службе. Нам, конечно, нечего бояться этих джентльменов. Но этот миф - помеха, которую было бы хорошо убрать.’


‘А американцы?’ Генерал Г. хотел положить конец попыткам Воздвиженского квалифицировать его похвалу британской разведке. Однажды эта фраза о традициях государственных школ и университетов хорошо прозвучит в суде. Далее, надеялся генерал Дж., он будет говорить, что Пентагон сильнее Кремля.


‘У американцев самая большая и богатая служба среди наших врагов. Технически, в таких вопросах, как радио, оружие и экипировка, они лучшие. Но у них нет понимания работы. Они в восторге от какого-то балканского шпиона, который говорит, что у него есть секретная армия на Украине. Они засыпают его деньгами, на которые можно купить ботинки для этой армии. Конечно, он сразу же отправляется в Париж и тратит деньги на женщин. Американцы пытаются все делать за деньги. Хорошие шпионы не будут работать только за деньги – только плохие, которых у американцев несколько подразделений.’


"У них есть успехи, товарищ", - вкрадчиво сказал генерал Г. ‘Возможно, вы их недооцениваете’.


Генерал Воздвиженский пожал плечами. "У них должны быть успехи, товарищ генерал. Вы не можете посеять миллион семян, не собрав урожай одной картофелины. Лично я не думаю, что американцам нужно привлекать внимание этой конференции.’ Глава РУМИД откинулся на спинку стула и невозмутимо достал портсигар.


‘Очень интересная экспозиция", - холодно сказал генерал Г. ‘Товарищ генерал Славин?’


Генерал Славин из ГРУ не имел намерения брать на себя обязательства от имени Генерального штаба армии. ‘Я с интересом выслушал слова товарища генерала Воздвиженского. Мне нечего добавить.’


Полковник государственной безопасности Никитин из M.G.B. посчитал, что не будет большого вреда показать ГРУ как слишком глупый, чтобы иметь вообще какие-либо идеи, и в то же время дать скромную рекомендацию, которая, вероятно, соответствовала бы внутренним мыслям присутствующих – и это, безусловно, вертелось на кончике языка генерала Дж. Полковник Никитин также знал, что, учитывая предложение, выдвинутое Президиумом, советская секретная служба поддержит его.


‘Я рекомендую английскую секретную службу в качестве объекта террористической акции’, - решительно сказал он. ‘Дьявол знает, что мой департамент вряд ли считает их достойным противником, но они лучшие из равнодушных’.


Генерал Г. был раздражен властностью в голосе этого человека и тем, что у него украли гром, поскольку он также намеревался подвести итог в пользу операции против британцев. Он легонько постучал зажигалкой по столу, чтобы вернуть себе пост председателя. ‘Значит, договорились, товарищи? Террористический акт против британской секретной службы?’


Все сидящие за столом осторожно, медленно кивнули.


‘Я согласен. А теперь о цели внутри этой организации. Я помню, как товарищ генерал Воздвиженский говорил что-то о мифе, от которого во многом зависит предполагаемая сила этой секретной службы. Как мы можем помочь разрушить миф и, таким образом, нанести удар по самой движущей силе этой организации? Где обитает этот миф? Мы не можем уничтожить весь ее персонал одним ударом. Находится ли это в голове? Кто является главой британской секретной службы?’


Помощник полковника Никитина прошептал ему на ухо. Полковник Никитин решил, что на этот вопрос он может и, возможно, должен ответить.


‘Он адмирал. Он известен под буквой М. У нас есть записка о нем, но в ней мало что содержится. Он не очень много пьет. Он слишком стар для женщин. Общественность не знает о его существовании. Было бы сложно устроить скандал вокруг его смерти. И его было бы нелегко убить. Он редко выезжает за границу. Застрелить его на лондонской улице было бы не очень изысканно.’


"В том, что вы говорите, многое есть, товарищ", - сказал генерал Г. "Но мы здесь для того, чтобы найти цель, которая будет соответствовать нашим требованиям. Неужели у них нет никого, кто был бы героем для организации? Кто-то, кем восхищаются и чье позорное уничтожение вызвало бы тревогу? Мифы строятся на героических поступках и героических людях. Неужели у них нет таких мужчин?’


За столом воцарилась тишина, пока все рылись в его памяти. Так много имен, которые нужно запомнить, так много досье, так много операций, происходящих каждый день по всему миру. Кто был там в британской секретной службе? Кто был тот человек, который ...?


Неловкое молчание нарушил полковник Никитин из МВБ.


Он нерешительно сказал: ‘Есть человек по имени Бонд’.

6 ....... СМЕРТНЫЙ ПРИГОВОР


‘Y*Чертов МАТ!’ Грубая непристойность была любимой у генерала Г. Его рука хлопнула по столу. ‘Товарищ, безусловно, существует “человек по имени Бонд”, как вы выразились’. Его голос был саркастичным. ‘Джеймс Бонд. [Он произнес это ‘Шемс’.] И никто, включая меня, не мог вспомнить имя этого шпиона! Мы действительно забывчивы. Неудивительно, что аппарат разведки подвергается критике.’


Генерал Воздвиженский чувствовал, что должен защищать себя и свое ведомство. ‘У Советского Союза бесчисленное множество врагов, товарищ генерал", - запротестовал он. ‘Если мне нужны их имена, я отправляю их в Центральный каталог. Конечно, я знаю название этой связи. Он доставлял нам большие неприятности в разное время. Но сегодня мой разум полон других имен – имен людей, которые доставляют нам неприятности сегодня, на этой неделе. Я интересуюсь футболом, но я не могу вспомнить имя каждого иностранца, который забил гол в ворота "Динамо".’


‘Вам приятно шутить, товарищ", - сказал генерал Г., чтобы подчеркнуть это неуместное замечание. ‘Это серьезный вопрос. Я, например, признаю свою вину в том, что не помню имени этого печально известного агента. Товарищ полковник Никитин, без сомнения, еще больше освежит наши воспоминания, но я напоминаю, что эта связь по меньшей мере дважды срывала операции СМЕРШ. То есть, ’ добавил он, - до того, как я принял управление департаментом. Был один роман во Франции, в том городе-казино. Мужчина Ле Шиффр. Отличный лидер партии во Франции. Он по глупости попал в какие-то денежные затруднения. Но он бы выбрался из них, если бы не вмешалась эта Связь. Я напоминаю, что Департаменту пришлось действовать быстро и ликвидировать француза. Палач должен был расправиться с англичанином в то же время, но он этого не сделал. Потом был один наш негр в Гарлеме. Великий человек – один из величайших иностранных агентов, которых мы когда-либо нанимали, и с обширной сетью за спиной. Было какое-то дело о сокровищах на Карибах. Я забываю детали. Этот англичанин был подослан секретной службой и разгромил всю организацию и убил нашего человека. Это был отличный разворот. И снова моему предшественнику следовало безжалостно расправиться с этим английским шпионом.’


Вмешался полковник Никитин. ‘У нас был похожий опыт в случае с немцем Драксом и ракетой. Вы помните об этом, товарищ генерал. Самая важная конспирация. Генеральный штаб был глубоко вовлечен. Это был вопрос высокой политики, который мог принести решающие плоды. Но опять же именно эта Связь сорвала операцию. Немец был убит. Это имело серьезные последствия для государства. Последовал период серьезного замешательства, которое удалось разрешить лишь с трудом.’


Генерал Славин из ГРУ почувствовал, что должен что-то сказать. Запуск ракеты был армейской операцией, и ее неудача была возложена на дверь ГРУ. Никитин прекрасно это знал. Как обычно, М.Г.Б. пыталась создать проблемы для ГРУ – ворошение старой истории таким образом. ‘Мы просили, чтобы этим человеком занимался ваш отдел, товарищ полковник", - сказал он ледяным тоном. ‘Я не могу вспомнить, чтобы какое-либо действие последовало за нашей просьбой. Если бы это было так, нам не пришлось бы сейчас с ним возиться.’


В висках полковника Никитина стучало от ярости. Он контролировал себя. ‘При должном уважении, товарищ генерал, ’ сказал он громким, саркастичным голосом, ‘ просьба ГРУ не было подтверждено вышестоящими инстанциями. Дальнейший конфуз с Англией был нежелателен. Возможно, эта деталь ускользнула из вашей памяти. В любом случае, если бы такой запрос дошел до М.Г.Б., он был бы направлен на СМЕРШ за действия.’


‘Мой департамент не получал такого запроса", - резко сказал генерал Г. ‘Иначе быстро последовала бы казнь этого человека. Однако сейчас не время для исторических исследований. История с ракетой была три года назад. Возможно, МГБ могло бы рассказать нам о более недавних действиях этого человека.’


Полковник Никитин поспешно пошептался со своим помощником. Он повернулся обратно к столу. "У нас очень мало дополнительной информации, товарищ генерал", - сказал он, защищаясь. ‘Мы считаем, что он был замешан в каком-то деле о контрабанде алмазов. Это было в прошлом году. Между Африкой и Америкой. Нас это дело не касалось. С тех пор у нас больше нет новостей о нем. Возможно, в его досье есть более свежая информация.’


Генерал Г. кивнул. Он снял трубку ближайшего к нему телефона. Это был так называемый телефон коменданта МВБ, все линии были прямыми, и центрального коммутатора не было. Он набрал номер. ‘Центральный указатель? Здесь генерал Грубозабойщиков. Записка ”Бонда" – английского шпиона. Чрезвычайная ситуация.’ Он выслушал немедленное ‘Немедленно, товарищ генерал’ и положил трубку на место. Он авторитетно посмотрел на сидящих за столом. ‘Товарищи, со многих точек зрения этот шпион кажется подходящей мишенью. Он, похоже, опасный враг государства. Его ликвидация пойдет на пользу всем подразделениям нашего аппарата разведки. Это так?’


Конференция хмыкнула.


Также его потерю почувствует секретная служба. Но принесет ли это больше пользы? Нанесет ли это им серьезную рану? Поможет ли это разрушить этот миф, о котором мы говорили? Является ли этот человек героем для своей организации и своей страны?’


Генерал Воздвиженский решил, что этот вопрос предназначался ему. Он заговорил. ‘Англичан не интересуют герои, если только они не футболисты, игроки в крикет или жокеи. Если человек взбирается на гору или очень быстро бегает, он также герой для некоторых людей, но не для масс. Королева Англии тоже герой, и Черчилль. Но англичан не очень интересуют военные герои. Этот человек Бонд неизвестен широкой публике. Если бы он был известен, он все равно не был бы героем. В Англии ни открытая, ни тайная война не являются делом героизма. Они не любят думать о войне, и после войны имена их героев забываются как можно быстрее. В Секретной службе этот человек может быть местным героем, а может и нет. Это будет зависеть от его внешнего вида и личных особенностей. О них я ничего не знаю. Он может быть толстым, сальным и неприятным. Никто не делает героя из такого человека, каким бы успешным он ни был.’


Вмешался Никитин. ‘Английские шпионы, которых мы захватили, высоко отзываются об этом человеке. Его службой, безусловно, восхищаются. Говорят, что он волк-одиночка, но симпатичный.’


Мягко мурлыкал внутренний офисный телефон. Генерал Г. снял трубку, коротко послушал и сказал: ‘Передайте это’. Раздался стук в дверь. Пришел прокурор с объемистыми папками в картонных обложках. Он пересек комнату, положил папку на стол перед генералом и вышел, тихо закрыв за собой дверь.


У папки была блестящая черная обложка. Толстая белая полоса пересекала его по диагонали от верхнего правого угла до нижнего левого. В верхнем левом углу были белые буквы ‘S.S.’, а под ними ‘SOVER-SHENNOE SEKRETNO’, эквивалент ‘Совершенно секретно’. По центру было аккуратно выведено белыми буквами ‘ДЖЕЙМС БОНД", а внизу "Английский шпион’.


Генерал Г. открыл папку и достал большой конверт с фотографиями, которые он высыпал на стеклянную поверхность стола. Он забирал их одну за другой. Он внимательно рассматривал их, иногда через увеличительное стекло, которое доставал из ящика стола, и передавал их через стол Никитину, который взглянул на них и передал дальше.


Первое было датировано 1946 годом. На нем был изображен смуглый молодой человек, сидящий за столиком возле залитого солнцем кафе. Рядом с ним на столе стоял высокий стакан и сифон с содовой водой. Правое предплечье покоилось на столе, а между пальцами правой руки, небрежно свисавшей с края стола, была сигарета. Ноги были скрещены в той позе, которую принимает только англичанин – правая лодыжка покоилась на левом колене, а левая рука обхватывала лодыжку. Это была небрежная поза. Мужчина не знал, что его фотографировали с расстояния около двадцати футов.


Следующее было датировано 1950 годом. Это были лицо и плечи, размытые, но того же человека. Это был крупный план, и Бонд внимательно смотрел прищуренными глазами на что-то, вероятно, на лицо фотографа, прямо над объективом. Миниатюрная камера в петлице, догадался генерал Г.


Третье было от 1951 года. Снятый с левого фланга, довольно близко, он показал того же мужчину в темном костюме, без шляпы, идущего по широкой пустой улице. Он проходил мимо магазина с закрытыми ставнями, на вывеске которого было написано "Мясная нарезка". Он выглядел так, как будто собирался куда-то срочно. Четкий профиль был направлен прямо перед собой, а изгиб правого локтя наводил на мысль, что его правая рука была в кармане пальто. Генерал Г. подумал, что это, вероятно, было взято из машины. Он подумал, что решительный вид этого человека и целеустремленный наклон его шагающей фигуры выглядели опасными, как будто он быстро направлялся к чему-то плохому, что происходило дальше по улице.


Четвертая и последняя фотография была помечена как Passe. 1953. Уголок королевской печати и письма ‘… ЦАРСТВУЮЩИЙ ОФИС’в сегменте круга, показанном в нижнем правом углу. Фотография, увеличенная до размеров кабинета, должно быть, была сделана на границе или консьержем отеля, когда Бонд сдавал свой паспорт. Генерал Г. тщательно осмотрел лицо через увеличительное стекло.


Это было смуглое, четко очерченное лицо с трехдюймовым шрамом, белеющим на загорелой коже правой щеки. Глаза были широкими и ровными под прямыми, довольно длинными черными бровями. Волосы были черными, разделены пробором слева и небрежно причесаны так, что толстая черная запятая спадала на правую бровь. Длинноватый прямой нос спускался к короткой верхней губе, под которой был широкий и тонко очерченный, но жестокий рот. Линия подбородка была прямой и твердой. Темный костюм, белая рубашка и черный вязаный галстук довершали картину.


Генерал Г. держал фотографию на расстоянии вытянутой руки. Решительность, властность, безжалостность – эти качества он мог видеть. Его не волновало, что еще происходило внутри этого человека. Он передал фотографию по столу и повернулся к папке, быстро просматривая каждую страницу и резко перелистывая к следующей.


Фотографии вернулись к нему. Он указал пальцем на свое место и коротко взглянул вверх. ‘Он выглядит отвратительным клиентом", - мрачно сказал он. ‘Его история подтверждает это. Я зачитаю некоторые выдержки. Тогда мы должны решить. Становится поздно.’ Он вернулся к первой странице и начал перечислять моменты, которые его поразили.


‘Имя: ДЖЕЙМС. Рост: 183 сантиметра; вес: 76 килограммов; худощавого телосложения; глаза: голубые; волосы: черные; шрам на правой щеке и на левом плече; следы пластической операции на тыльной стороне правой кисти (см. Приложение “А”); спортсмен-универсал; опытный стрелок из пистолета, боксер, метатель ножей; не маскируется. Языки: французский и немецкий. Сильно курит (Примечание: специальные сигареты с тремя золотыми полосками); пороки: пьет, но не в избытке, и женщины. Не думал брать взятки.’


Генерал Г. пропустил страницу и продолжил:


‘Этот человек неизменно вооружен .25 автоматических "Беретт" носил в кобуре под левой рукой. Магазин вмещает восемь патронов. Известен тем, что носил нож, привязанный к левому предплечью; носил обувь со стальными набойками; знает основные приемы дзюдо. В целом, борется с упорством и обладает высокой переносимостью боли (см. Приложение ”В").’


Генерал Г. пролистал еще несколько страниц, приводя выдержки из отчетов агентов, из которых были взяты эти данные. Он перешел к последней странице перед приложениями, в которых приводились подробности дел, по которым встречался Бонд. Он пробежал глазами внизу и зачитал: ‘Заключение. Этот человек - опасный профессиональный террорист и шпион. Он работал на британскую секретную службу с 1938 года и сейчас (см. файл Хайсмита от декабря 1950 года) имеет секретный номер “007” в этой службе. Двойные цифры 0 означают агента, который убил, и которому выпала честь убивать на действительной службе. Считается, что только два других британских агента обладают такими полномочиями. Тот факт, что этот шпион был награжден C.M.G. в 1953 году, наградой, обычно вручаемой только при выходе на пенсию с секретной службы, является показателем его ценности. В случае обнаружения в полевых условиях, о факте и полной информации следует сообщить в штаб-квартиру (см. СМЕРШ, М.Г.Б. и ГРУ Постоянные заказы с 1951 года и далее).’


Генерал Г. закрыл папку и решительно хлопнул ладонью по обложке. ‘Что ж, товарищи. Мы договорились?’


‘Да", - громко сказал полковник Никитин.


‘Да", - сказал генерал Славин скучающим голосом.


Генерал Воздвиженский разглядывал свои ногти. Его тошнило от убийств. Ему понравилось время, проведенное в Англии. ‘Да", - сказал он. ‘Полагаю, да’.


Рука генерала Г. потянулась к внутреннему офисному телефону. Он обратился к своему окружному прокурору: "Смертный приговор", - сказал он резко. ‘Оформлено на имя ”Джеймса Бонда"’. Он назвал имена по буквам. ‘Описание: Английский спион. Преступление: Враг государства.’ Он положил трубку на место и наклонился вперед в своем кресле. "А теперь речь пойдет о разработке соответствующей конспирации. И тот, который не может потерпеть неудачу!’ Он мрачно улыбнулся. "У нас не может быть еще одного такого дела с хохловым’.


Дверь открылась, и вошел прокурор с ярко-желтым листом бумаги в руках. Он положил его перед генералом Г. и вышел. Генерал Г. пробежал глазами по бумаге и написал слова ‘Быть убитым. У Грубозабойщиков во главе большое пустое пространство внизу. Он передал бумагу сотруднику М.Г.Б., который прочитал ее и написал: "Убейте его. Никитин’ и передал его главе ГРУ кто написал ‘Убей его. Славный. Один из прокуроров передал бумагу человеку в штатском, сидевшему рядом с представителем РУМИД. Мужчина положил его перед генералом Воздвиженским и вручил ему ручку.


Генерал Воздвиженский внимательно прочитал документ. Он медленно поднял глаза на генерала Г., который наблюдал за ним, и, не опуская взгляда, нацарапал ‘Убить его’ более или менее под другими подписями и нацарапал свое имя после этого. Затем он убрал руки от газеты и поднялся на ноги.


‘Если это все, товарищ генерал?’ - он отодвинул свой стул.


Генерал Г. был доволен. Его инстинкты относительно этого человека были верны. Ему пришлось бы установить за ним наблюдение и передать свои подозрения генералу Серову. ‘Одну минуту, товарищ генерал", - сказал он. ‘Я должен кое-что добавить к ордеру’.


Бумага была передана ему. Он достал ручку и нацарапал то, что написал. Он написал снова, медленно выговаривая слова при этом.


‘Быть убитым С ПОЗОРОМ. Грубозабойщиков.’


Он поднял глаза и приятно улыбнулся компании. ‘Спасибо вам, товарищи. Вот и все. Я сообщу вам о решении Президиума по нашей рекомендации. Спокойной ночи.’


Когда участники конференции разошлись, генерал Г. поднялся на ноги, потянулся и громко сдержал зевок. Он снова сел за свой стол, выключил магнитофон и позвонил своему помощнику прокурора. Мужчина вошел и встал рядом с его столом.


Генерал Г. вручил ему желтую бумагу. ‘Немедленно отправьте это генералу Серову. Выясни, где Кронстин, и пусть за ним приедут на машине. Мне все равно, в постели он или нет. Ему придется приехать. Отдых II будет знать, где его найти. И я увижусь с полковником Клеббом через десять минут.’


‘Да, товарищ генерал’. Мужчина вышел из комнаты.


Генерал Г. взял в руки V.Ch . приемник и попросил соединить с генералом Серовым. Он говорил тихо в течение пяти минут. В конце он заключил: ‘И сейчас я собираюсь дать задание полковнику Клеббу и организатору Кронстину. Мы обсудим контуры подходящей конспирации, и они предоставят мне подробные предложения завтра. Это в порядке вещей, товарищ генерал?’


‘Да", - раздался тихий голос генерала Серова из Верховного Президиума. ‘Убей его. Но пусть это будет выполнено превосходно. Президиум ратифицирует решение утром.’


Линия оборвалась. Зазвонил телефон внутренней связи. Генерал Г. сказал ‘Да’ в трубку и положил ее обратно.


Мгновение спустя адъютант открыл большую дверь и встал на пороге. ‘Товарищ полковник Клебб’, - объявил он.


Похожая на жабу фигура в оливково-зеленой униформе с единственной красной лентой ордена Ленина вошла в комнату и быстрыми короткими шагами направилась к письменному столу.


Генерал Г. поднял глаза и махнул в сторону ближайшего стула за столом заседаний. ‘Добрый вечер, товарищ’.


Приземистое лицо расплылось в слащавой улыбке. ‘Добрый вечер, товарищ генерал’.


Глава отделения II, департамента СМЕРШ ответственная за операции и казни, подобрала юбки и села.

7 ....... ВОЛШЕБНИК ЛЬДА


TОН ДВА циферблаты двойных часов в блестящем выпуклом корпусе смотрели поверх шахматной доски, как глаза какого-то огромного морского чудовища, которое выглянуло из-за края стола, чтобы понаблюдать за игрой.


Два циферблата шахматных часов показывали разное время. Кронстиновский показывал без двадцати минут час. Длинный красный маятник, отсчитывающий секунды, отрывисто двигался по нижней половине циферблата его часов, в то время как вражеские часы молчали, а их маятник неподвижно скользил по циферблату. Но часы Махарова показывали без пяти минут час. Он потерял время в середине игры, и теперь у него оставалось всего пять минут до конца. У него был сильный ‘цейтнот", и если только Кронстин не совершил какой-нибудь безумной ошибки, что было немыслимо, он был побежден.


Кронстин сидел неподвижно и прямо, злобно-загадочный, как попугай. Его локти лежали на столе, а большая голова покоилась на сжатых кулаках, которые прижимались к его щекам, заставляя поджатые губы надуться от высокомерия и презрения. Под широким, выпуклым лбом довольно раскосые черные глаза с убийственным спокойствием смотрели на его выигрышную доску. Но под маской кровь пульсировала в динамо-машине его мозга, а толстая червеобразная вена на его правом виске пульсировала с частотой более девяноста ударов. За последние два часа и десять минут он похудел на фунт, а призрак неверного хода все еще держал одну руку у его горла. Но для Махарова и зрителей он по-прежнему был ‘Волшебником льда’, чью игру сравнивали с человеком, поедающим рыбу. Сначала он содрал кожу, затем вынул кости, затем съел рыбу. Кронстин был чемпионом Москвы два года подряд, в третий раз вышел в финал и, если бы он выиграл эту игру, стал бы претендентом на звание гроссмейстера.


В омуте тишины вокруг огороженного веревкой стола не было слышно ни звука, кроме громкого перестука ножек часов Кронстина. Два судьи неподвижно сидели на своих поднятых стульях. Они знали, как и Махаров, что это, безусловно, было убийство. Кронстин внес блестящий поворот в меранскую вариацию ферзевого гамбита "Отклоненный". Махаров не отставал от него до 28-го хода. Он потерял время на этот переезд. Возможно, он допустил ошибку там, и, возможно, снова на 31-м и 33-м ходах. Кто мог сказать? Эта игра будет обсуждаться по всей России в течение нескольких недель.


С переполненных трибун напротив игры чемпионата донесся вздох. Кронстин медленно убрал правую руку со своей щеки и протянул ее через доску. Подобно клешням розового краба, его большой и указательный пальцы раскрылись, затем опустились. Рука, держащая фигурку, двигалась вверх, вбок и вниз. Затем рука медленно вернулась к лицу.


Зрители загудели и зашептались, увидев на карте great wall 41-й ход, дублированный сдвигом одного из трехфутовых плакатов. R-Kt8. Это, должно быть, убийство!


Кронстин намеренно протянул руку и нажал на рычажок в нижней части своих часов. Его красный маятник отключился. Его часы показывали без четверти час. В то же мгновение маятник Махарова ожил и начал свое громкое, неумолимое биение.


Кронстин откинулся на спинку стула. Он положил руки плашмя на стол и холодно посмотрел на блестящее, опущенное лицо человека, мужество которого, как он знал, поскольку он тоже потерпел поражение в свое время, будет корчиться в агонии, как угорь, пронзенный копьем. Махаров, Чемпион Грузии. Что ж, завтра товарищ Махаров мог бы вернуться в Грузию и остаться там. Во всяком случае, в этом году он не переедет со своей семьей в Москву.


Мужчина в штатском проскользнул под канатами и что-то прошептал одному из судей. Он протянул ему белый конверт. Судья покачал головой, указывая на часы Махарова, которые теперь показывали без трех минут час. Мужчина в штатском прошептал одну короткую фразу, которая заставила судью угрюмо склонить голову. Он позвонил в колокольчик.


‘Есть срочное личное сообщение для товарища Кронстина’, - объявил он в микрофон. ‘Будет трехминутная пауза’.


По залу пробежал шепот. Даже несмотря на то, что Махаров теперь вежливо поднял глаза от доски и сидел неподвижно, уставившись в ниши высокого сводчатого потолка, зрители знали, что положение в игре запечатлелось в его мозгу. Трехминутная пауза просто означала три дополнительные минуты для Махарова.


Кронстин почувствовал тот же укол раздражения, но его лицо ничего не выражало, когда судья поднялся со стула и вручил ему простой конверт без адреса. Кронстин разорвал конверт большим пальцем и извлек анонимный листок бумаги. Там было написано крупными печатными буквами, которые он так хорошо знал, ‘ВЫ НЕОБХОДИМЫ СИЮ МИНУТУ’. Без подписи и без адреса.


Кронстин сложил листок и аккуратно положил его во внутренний нагрудный карман. Позже это было бы у него изъято и уничтожено. Он поднял глаза на лицо человека в штатском, стоявшего рядом с судьей. Глаза следили за ним нетерпеливо, повелительно. К черту этих людей, подумал Кронстин. Он не ушел бы в отставку всего за три минуты до конца. Это было немыслимо. Это было оскорблением народного спорта. Но, когда он жестом показал судье, что игра может продолжаться, внутри у него все затрепетало, и он избегал смотреть в глаза человеку в штатском, который продолжал стоять, скрючившись в неподвижности, внутри канатов.


Прозвенел звонок. ‘Игра продолжается’.


Махаров медленно наклонил голову. Стрелка его часов перевалила за час, а он все еще был жив.


Кронстин продолжал дрожать внутри. То, что он сделал, было неслыханно для сотрудника СМЕРШ или любого другого государственного учреждения. О нем, безусловно, сообщили бы. Грубое неповиновение. Нарушение долга. Какими могут быть последствия? В лучшем случае - трепка языком от генерала Г. и черная метка в его записке. В худшем случае? Кронстин не мог себе представить. Ему не нравилось думать. Что бы ни случилось, сладость победы стала горькой у него во рту.


Но теперь это был конец. За пять секунд, которые оставались на его часах, Махаров поднял свои воспаленные глаза не выше надутых губ своего противника и склонил голову в кратком формальном поклоне капитуляции. При двойном ударе судейского колокола переполненный зал поднялся на ноги под гром аплодисментов.


Кронстин встал и низко поклонился своему оппоненту, судьям и, наконец, зрителям. Затем, сопровождаемый человеком в штатском, он нырнул под канаты и холодно и грубо проложил себе путь через массу своих шумных поклонников к главному выходу.


За пределами турнирного зала, посреди широкой Пушкинской улицы, с работающим двигателем стоял обычный безымянный черный седан ZIK. Кронстин забрался на заднее сиденье и закрыл дверь. Когда мужчина в штатском запрыгнул на подножку и втиснулся на переднее сиденье, водитель переключил передачу, и машина понеслась по улице.


Кронстин знал, что извиняться перед охранником в штатском было бы пустой тратой времени. Это также противоречило бы дисциплине. В конце концов, он был главой отдела планирования в СМЕРШ, в почетном звании полного полковника. И его мозг стоил бриллиантов для организации. Возможно, он мог бы аргументированно найти выход из создавшегося положения. Он посмотрел в окно на темные улицы, уже мокрые от работы ночной бригады по уборке, и сосредоточился на своей защите. Затем была прямая улица, в конце которой луна быстро скользила между луковичными шпилями Кремля, и они были там.


Когда охранник передал Кронстина прокурору, он также передал прокурору листок бумаги. Генеральный прокурор взглянул на это и холодно посмотрел на Кронстина, слегка приподняв брови. Кронстин спокойно посмотрел в ответ, ничего не сказав. Окружной прокурор пожал плечами, снял трубку служебного телефона и объявил о нем.


Когда они вошли в большую комнату и Кронстину указали на стул, и он кивнул в ответ на короткую улыбку полковника Клебба, окружной прокурор подошел к генералу Джи и вручил ему листок бумаги. Генерал прочитал это и пристально посмотрел на Кронстина. Пока АДЦ дошел до двери и вышел, генерал продолжал смотреть на Кронстина. Когда дверь закрылась, генерал Г. открыл рот и тихо сказал: ‘Ну что, товарищ?’


Кронстин был спокоен. Он знал историю, которая понравилась бы. Он говорил спокойно и авторитетно. ‘Для общественности, товарищ генерал, я профессиональный шахматист. Сегодня вечером я стал Чемпионом Москвы третий год подряд. Если бы всего за три минуты до конца я получил сообщение о том, что мою жену убивают за дверью Турнирного зала, я бы и пальцем не пошевелил, чтобы спасти ее. Моя публика знает это. Они так же преданы игре, как и я. Сегодня вечером, если бы я отказался от игры и сразу же пришел на получив это сообщение, пять тысяч человек поняли бы, что оно могло быть сделано только по приказу такого ведомства, как это. Была бы буря сплетен. За моими будущими отъездами и возвращениями следили бы в поисках подсказок. Это был бы конец моей обложки. В интересах государственной безопасности я подождал три минуты, прежде чем подчиниться приказу. Несмотря на это, мой поспешный отъезд станет предметом многочисленных комментариев. Я должен сказать, что один из моих детей тяжело болен. Мне придется поместить ребенка на неделю в больницу, чтобы поддержать историю. Я глубоко извиняюсь за задержку в выполнении заказа. Но решение было трудным. Я делал то, что считал наилучшим в интересах Департамента.’


Генерал Г. задумчиво посмотрел в темные раскосые глаза. Мужчина был виновен, но защита была хорошей. Он перечитал газету еще раз, как бы взвешивая размер преступления, затем достал зажигалку и сжег ее. Он бросил последний догорающий уголок на стеклянную крышку своего стола и сдул пепел на пол. Он ничего не сказал, чтобы раскрыть свои мысли, но сожжение улик было всем, что имело значение для Кронстина. Теперь ничто не могло попасть на его записку. Он испытал глубокое облегчение и благодарность. Он использовал бы всю свою изобретательность для решения насущных проблем. Генерал совершил акт великого милосердия. Кронстин отплатил бы ему полной монетой своего ума.


‘Передайте фотографии, товарищ полковник", - сказал генерал Г., как будто краткого военного трибунала не было. ‘Дело в следующем...’


Значит, это еще одна смерть, думал Кронстин, пока генерал говорил и он рассматривал темное безжалостное лицо, которое пристально смотрело на него с увеличенной фотографии в паспорте. Хотя Кронстин вполуха слушал то, что говорил генерал, он выделил основные факты – английский шпион. Желаемый грандиозный скандал. Никакого советского участия. Опытный убийца. Слабость к женщинам (следовательно, не гомосексуалист, подумал Кронстин). Пьет (но ничего не сказано о наркотиках). Неподписываемый (кто знает? За каждого человека есть своя цена). Мы не пожалеем никаких средств. Все оборудование и персонал, имеющиеся во всех разведывательных подразделениях. Успех должен быть достигнут в течение трех месяцев. Сейчас требуются широкие идеи. Детали будут проработаны позже.


Генерал Г. пристально посмотрел на полковника Клебба.


‘Какова ваша немедленная реакция, товарищ полковник?’


Квадратные стекла очков без оправы блеснули в свете люстры, когда женщина выпрямилась из своей сосредоточенной позы и посмотрела через стол на генерала. Бледные влажные губы под блестящей от никотина шерстью над ртом приоткрылись и начали быстро двигаться вверх и вниз, пока женщина высказывала свое мнение. Кронстину, наблюдавшему за лицом через стол, квадратное, невыразительное открывание и закрывание губ напомнило ему похожий на коробку лепет марионетки.


Голос был хриплым и ровным, без эмоций: ‘... в некоторых отношениях напоминает случай со Штольценбергом. Если вы помните, товарищ генерал, это также было вопросом уничтожения репутации, а также жизни. В тот раз дело было простым. Шпион тоже был извращенцем. Если вы помните...’


Кронстин перестал слушать. Он знал все эти случаи. Он занимался планированием большинства из них, и они отложились в его памяти, как множество шахматных гамбитов. Вместо этого, заткнув уши, он изучал лицо этой ужасной женщины и небрежно задавался вопросом, как долго она продержится на своей работе - как долго ему придется работать с ней.


Ужасно? Кронстина не интересовали человеческие существа – даже его собственные дети. В его словаре также не было места категориям "хороший’ и ‘плохой’. Для него все люди были шахматными фигурами. Его интересовала только их реакция на движения других фигур. Чтобы предсказать их реакцию, что было большей частью его работы, нужно было понимать их индивидуальные особенности. Их основные инстинкты были неизменны. Самосохранение, секс и стадный инстинкт – в таком порядке. Их темпераменты могут быть сангвиническими, флегматичными, холерическими или меланхоличными. Темперамент человека в значительной степени определяет сравнительную силу его эмоций и настроений. Характер в значительной степени зависит от воспитания и, что бы ни говорили Павлов и бихевиористы, в определенной степени от характера родителей. И, конечно, жизнь и поведение людей были бы частично обусловлены физическими достоинствами и недостатками.


Именно с этими базовыми классификациями на задворках сознания холодный мозг Кронстина рассмотрел женщину через стол. Он в сотый раз подводил ее итоги, но теперь у них были недели совместной работы впереди, и было неплохо освежить память, чтобы внезапное вторжение человеческого фактора в их партнерство не стало неожиданностью.


Конечно, у Розы Клебб была сильная воля к выживанию, иначе она не стала бы одной из самых влиятельных женщин в штате и, безусловно, самой опасной. Ее возвышение, вспоминал Кронстин, началось с гражданской войны в Испании. Затем, будучи двойным агентом внутри P.O.U.M. - то есть работая на O.G.P.U. в Москве, а также на коммунистическую разведку в Испании, – она была правой рукой и, как говорили, кем-то вроде любовницы своего шефа, знаменитого Андреаса Нина. Она работала с ним в 1935-37 годах. Затем, по приказу Москвы, он был убит и, ходили слухи, убита ею. Было это правдой или нет, с тех пор она медленно, но верно продвигалась вверх по лестнице власти, переживая неудачи, пережив войны, выживая, потому что она не выковывала преданности и не присоединялась ни к каким группировкам, все чистки, пока в 1953 году, со смертью Берии, окровавленные руки не взялись за ступеньку, которую так мало на самом верху, которая была главой оперативного отдела Министерства обороны. СМЕРШ.


И, размышляла Кронстин, большая часть ее успеха была обусловлена особой природой ее следующего по важности инстинкта - сексуального. Ибо Роза Клебб, несомненно, принадлежала к редчайшему из всех сексуальных типов. Она была среднего рода. Кронстин был уверен в этом. Истории мужчин и, да, женщин были слишком обстоятельными, чтобы в них можно было усомниться. Она могла наслаждаться актом физически, но инструмент не имел значения. Для нее секс был не более чем зудом. И эта ее психологическая и физиологическая нейтральность сразу освободила ее от стольких человеческих эмоций, сентиментов и желаний. Сексуальная нейтральность была сущностью холодности в человеке. Родиться с этим было здорово.


В ней стадный инстинкт тоже был бы мертв. Ее стремление к власти требовало, чтобы она была волком, а не овцой. Она была оператором-одиночкой, но никогда не чувствовала себя одинокой, потому что теплота компании была ей не нужна. И, конечно, по темпераменту она была бы флегматичкой – невозмутимой, терпимой к боли, вялой. Лень была бы ее главным пороком, подумал Кронстин. Ей было бы трудно вылезти утром из своей теплой, набитой битком постели. Ее личные привычки были бы неряшливыми, даже грязными. Было бы неприятно, подумал Кронстин, заглянуть в интимную сторону ее жизни, когда она расслаблена, без формы. Надутые губы Кронстина скривились от этой мысли, и его разум поспешил дальше, пропустив ее характер, который, безусловно, был хитрым и сильным, к ее внешности.


Розе Клебб было бы под сорок, предположил он, поместив ее на дату начала войны в Испании. Она была невысокой, около пяти футов четырех дюймов, и приземистой, а ее пухлые руки, короткая шея и икры толстых ног в серых чулках цвета хаки были очень сильными для женщины. Черт его знает, подумал Кронстин, какая у нее грудь, но выпуклость униформы, лежащая на столешнице, была похожа на плохо набитый мешок с песком, и в целом ее фигуру с большими грушевидными бедрами можно было сравнить только с виолончелью.


У трикотажниц времен Французской революции, должно быть, были лица, похожие на ее, решил Кронстин, откидываясь на спинку стула и слегка склоняя голову набок. Редеющие рыжие волосы, зачесанные назад в тугой непристойный пучок; блестящие желто-карие глаза, которые так холодно смотрели на генерала Дж. сквозь квадратные стекла с острыми краями; клиновидный, густо напудренный нос с крупными порами; влажный рот-ловушка, который постоянно открывался и закрывался, как будто им управляли провода под подбородком. Эти француженки, когда они сидели, вязали и болтали, пока гильотина с лязгом опустилась, должно быть, у нее была та же бледная, толстая куриная кожа, которая собиралась в небольшие складки под глазами, в уголках рта и под челюстями, те же большие крестьянские уши, те же крепкие, с ямочками кулаки, похожие на шишковатые ручки, которые в случае с русской женщиной теперь лежали, крепко сжатые, на красной бархатной столешнице по обе стороны от большого пучка груди. И их лица, должно быть, производили такое же впечатление, заключил Кронстин, холодности, жестокости и силы, как и эта, да, он позволил себе выразительное слово, ужасная женщина из СМЕРШ.


‘Спасибо вам, товарищ полковник. Ваш отзыв о позиции имеет ценность. А теперь, товарищ Кронстин, вы хотите что-нибудь добавить? Пожалуйста, будьте кратки. Уже два часа, и у всех нас впереди тяжелый день’. Глаза генерала Г., налитые кровью от напряжения и недосыпа, пристально смотрели через стол в бездонные коричневые озера под выпуклым лбом. Не было необходимости просить этого человека быть кратким. Кронстину никогда не было что сказать, но каждое его слово стоило выступлений остальных сотрудников.


Кронстин уже принял решение, иначе он не позволил бы своим мыслям так долго концентрироваться на этой женщине.


Он медленно запрокинул голову и уставился в пустоту потолка. Его голос был чрезвычайно мягким, но в нем чувствовалась властность, которая привлекает к себе пристальное внимание.


‘Товарищ генерал, это был француз, в некотором смысле ваш предшественник, Фуше, который заметил, что нет смысла убивать человека, если вы также не уничтожите его репутацию. Конечно, будет легко убить этого человека Бонда. Любой наемный болгарский убийца сделал бы это, если его должным образом проинструктировать. Вторая часть операции, уничтожение характера этого человека, важнее и сложнее. На данном этапе мне ясно только то, что дело должно быть сделано вдали от Англии, в стране, на прессу и радио которой мы имеем влияние. Если вы спросите меня, как туда заполучить человека, я могу только сказать, что если приманка достаточно важна, и ее поимка доступна только этому человеку, его пошлют за ней, где бы он ни оказался. Чтобы избежать видимости ловушки, я бы подумал о том, чтобы придать приманке нотку эксцентричности, необычности. Англичане гордятся своей эксцентричностью. Они рассматривают эксцентричное предложение как вызов. Я бы частично полагался на это понимание их психологии, чтобы заставить их послать этого важного оператора за приманкой.’


Кронстин сделал паузу. Он опустил голову так, что смотрел прямо через плечо генерала Дж.


‘Я продолжу разрабатывать такую ловушку", - сказал он равнодушно. ‘На данный момент я могу только сказать, что если приманка успешно привлечет свою жертву, нам, вероятно, потребуется убийца, в совершенстве владеющий английским языком’.


Взгляд Кронстина переместился на красную бархатную столешницу перед ним. Задумчиво, как будто в этом была суть проблемы, он добавил: ‘Нам также понадобится надежная и чрезвычайно красивая девушка’.

8 ....... ПРЕКРАСНАЯ ПРИМАНКА


SЭТО ОТ подойдя к окну своей единственной комнаты и глядя на безмятежный июньский вечер, на первые розовые отблески заката, отражающиеся в окнах дома напротив, на далекий луковичный шпиль церкви, пылающий, как факел, над рваным горизонтом московских крыш, капрал государственной безопасности Татьяна Романова подумала, что она счастливее, чем когда-либо прежде.


Ее счастье не было романтичным. Это не имело ничего общего с восторженным началом любовного романа – в те дни и недели, пока на горизонте не появились первые крошечные облачка, похожие на слезы. Это было тихое, устоявшееся счастье безопасности, возможности с уверенностью смотреть в будущее, подкрепленное насущными делами, похвалой, которую она получила в тот день от профессора Деникина, запахом вкусного ужина, готовящегося на электрической плите, ее любимой прелюдией к Выступление Бориса Гудонова в исполнении Московского государственного оркестра на радио, и, прежде всего, прелесть того факта, что долгая зима и короткая весна прошли и наступил июнь.


Комната представляла собой крошечную коробку в огромном современном многоквартирном доме на Садовой-Черногрязской улице, где расположены женские казармы подразделений государственной безопасности. Построенное трудом заключенных и законченное в 1939 году, прекрасное восьмиэтажное здание содержит две тысячи комнат, некоторые, как у нее на третьем этаже, представляют собой всего лишь квадратные коробки с телефоном, горячей и холодной водой, единственным электрическим освещением и общей площадью центральных ванных комнат и уборных, другие, на двух верхних этажах, состоят из двух- и трехкомнатных квартир с ванными комнатами. Они были для высокопоставленных женщин. Выпускной в здании был строго по званию, и капралу Романовой пришлось подняться до сержанта, лейтенанта, капитана, майора и подполковника, прежде чем она достигла рая восьмого и полковничьего этажей.


Но небеса знали, что она была достаточно довольна своей нынешней судьбой. Зарплата в 1200 рублей в месяц (на тридцать процентов больше, чем она могла бы зарабатывать в любом другом Министерстве), отдельная комната; дешевая еда и одежда из ‘закрытых магазинов’ на первом этаже здания; ежемесячное выделение по крайней мере двух билетов Министерства на балет или оперу; оплачиваемый отпуск на две недели в год. И, прежде всего, стабильная работа с хорошими перспективами в Москве – не в одном из тех унылых провинциальных городков, где месяц за месяцем ничего не происходило, и где выход нового фильма или посещение бродячего цирка были единственным, что не давало человеку уснуть по вечерам.


Конечно, вам пришлось заплатить за то, что вы были в M.G.B. Форма отделяла вас от мира. Люди боялись, что не соответствовало характеру большинства девушек, и вы были ограничены обществом других девушек и мужчин из M.G.B., за одного из которых, когда придет время, вам придется выйти замуж, чтобы остаться в Министерстве. И они работали как дьяволы – с восьми до шести, пять с половиной дней в неделю, и только сорок минут отводилось на обед в столовой. Но это был хороший обед, настоящая трапеза, и вы могли бы обойтись небольшим ужином и накопить на соболиную шубу, которая однажды заменит поношенную сибирскую лисицу.


При мысли о своем ужине капрал Романова встала со стула у окна и подошла осмотреть кастрюлю с густым супом, несколькими кусочками мяса и грибным порошком, которые должны были стать ее ужином. Оно было почти готово и пахло восхитительно. Она выключила электричество и дала кастрюле закипеть, пока сама мыла посуду и приводила ее в порядок, как много лет назад ее учили делать перед едой.


Вытирая руки, она рассматривала себя в большом овальном зеркале над умывальником.


Один из ее ранних друзей-парней сказал, что она похожа на молодую Грету Гарбо. Что за чушь! И все же сегодня вечером она действительно выглядела довольно хорошо. Прекрасные темно-каштановые шелковистые волосы, зачесанные назад с высокого лба и густо ниспадающие почти до плеч, чтобы там слегка завиваться на концах (Гарбо когда-то делала себе такую прическу, и капрал Романова призналась себе, что скопировала ее), хорошая, нежная бледная кожа с отливом слоновой кости на скулах; широко расставленные, ровные глаза глубочайшего синего цвета под прямыми натуральными бровями (она закрывала один глаз за другим. Да, ее ресницы, безусловно, были достаточно длинными!), прямой, довольно властный нос - и затем рот. А как насчет рта? Это было слишком широко? Должно быть, это выглядело ужасно широко, когда она улыбалась. Она улыбнулась своему отражению в зеркале. Да, это было широко; но тогда так было и у Гарбо. По крайней мере, губы были полными и четко очерченными. В уголках рта был намек на улыбку. Никто не мог сказать, что это был холодный рот! И овал ее лица. Это было слишком долго? Не был ли ее подбородок слишком острым? Она склонила голову набок, чтобы увидеть его в профиль. Густая завеса волос свесилась вперед и закрывала ее правый глаз, так что ей пришлось зачесать их назад. Ну, подбородок был заостренным, но, по крайней мере, он не был острым. Она снова повернулась к зеркалу, взяла щетку и начала расчесывать длинные, тяжелые волосы. Грета Гарбо! С ней все было в порядке, иначе многие мужчины не сказали бы ей, что это так, не говоря уже о девушках, которые всегда приходили к ней за советом по поводу своих лиц. Но кинозвезда – знаменитая! Она скорчила рожу своему отражению в зеркале и пошла ужинать.


На самом деле капрал Татьяна Романова была действительно очень красивой девушкой. Помимо ее лица, высокое, крепкое тело двигалось особенно хорошо. Она год проучилась в балетной школе в Ленинграде и оставила танцы как карьеру только тогда, когда ее рост на дюйм превысил предписанный предел в пять футов шесть дюймов. Школа научила ее хорошо держаться и ходить. И она выглядела удивительно здоровой, благодаря своей страсти к фигурному катанию, которым она занималась весь год на ледовом стадионе "Динамо" и которое уже принесло ей место в первой женской команде "Динамо". Ее руки и грудь были безупречны. Пурист не одобрил бы ее зад. Его мышцы были настолько закалены физическими упражнениями, что он утратил плавный женский изгиб, и теперь, округлый сзади, плоский и твердый по бокам, он выступал как у мужчины.


Капралом Романовой восхищались далеко за пределами раздела переводов на английский язык Центрального индекса M.G.B. Все согласились, что пройдет совсем немного времени, прежде чем один из старших офицеров наткнется на нее и безапелляционно вытащит ее из ее скромной секции, чтобы сделать своей любовницей или, если абсолютно необходимо, женой.


Девушка налила густой суп в маленькую фарфоровую миску, украшенную волками, преследующими скачущие сани по краю, разломила в нее немного черного хлеба, пошла, села в свое кресло у окна и медленно съела его красивой блестящей ложечкой, которую сунула в сумочку несколько недель назад после веселого вечера в отеле "Москва".


Закончив, она вымыла посуду, вернулась к своему креслу и закурила первую сигарету за день (ни одна респектабельная девушка в России не курит публично, кроме как в ресторане, и это означало бы немедленное увольнение, если бы она курила на своей работе) и нетерпеливо слушала хнычущие диссонансы оркестра из Туркменистана. Эти ужасные восточные штучки, которые они всегда надевали, чтобы угодить кулакам одного из этих варварских окраинных государств! Почему они не могли сыграть что-нибудь культурное? Немного современной джазовой музыки или что-нибудь классическое. Этот материал был отвратительным. Хуже того, это было старомодно.


Резко зазвонил телефон. Она подошла, выключила радио и подняла трубку.


‘Капрал Романова?’


Это был голос ее дорогого профессора Деникина. Но в нерабочее время он всегда называл ее Татьяной или даже Таней. Что это значило?


Девушка была с широко раскрытыми глазами и напряжена. ‘Да, товарищ профессор’.


Голос на другом конце звучал странно и холодно. ‘Через пятнадцать минут, в 8.30, вас вызывает на собеседование товарищ полковник Клебб из Отделения II. Вы зайдете к ней в ее квартиру, № 1875, на восьмом этаже вашего здания. Это понятно?’


‘Но, товарищ, почему? Что такое … Что такое...?’


Странный, напряженный голос ее любимого профессора прервал ее.


‘Это все, товарищ капрал’.


Девушка держала трубку подальше от своего лица. Она уставилась на него безумными глазами, как будто могла выжать больше слов из кругов маленьких отверстий в черном наушнике. ‘Привет! Привет!’ Пустой мундштук зевнул в ее сторону. Она поняла, что ее рука и предплечье болят от силы ее хватки. Она медленно наклонилась вперед и положила трубку на рычаг.


Она на мгновение замерла, слепо уставившись на черную машину. Должна ли она перезвонить ему? Нет, об этом не могло быть и речи. Он говорил так, потому что знал, и она знала, что каждый звонок в здание и из него прослушивался или записывался. Вот почему он не тратил впустую ни слова. Это было государственное дело. С посланием такого рода вы избавились от него так быстро, как могли, в как можно меньшем количестве слов и вытерли о него руки. У тебя из рук выпала ужасная открытка. Вы передали Пиковую даму кому-то другому. Твои руки снова были чистыми.


Девушка поднесла костяшки пальцев к открытому рту и прикусила их, уставившись на телефон. Для чего она была им нужна? Что она сделала? В отчаянии она мысленно вернулась назад, перебирая дни, месяцы, годы. Неужели она допустила какую-то ужасную ошибку в своей работе, и они только что обнаружили это? Сделала ли она какое-нибудь замечание против государства, какую-нибудь шутку, о которой сообщили в ответ? Это всегда было возможно. Но какое замечание? Когда? Если бы это было плохое замечание, она бы почувствовала укол вины или страха в тот момент. Ее совесть была чиста. Или это было? Внезапно она вспомнила. Что насчет ложки, которую она украла? Это было так? Государственная собственность! Она выбросила бы это из окна, сейчас, далеко в ту или иную сторону. Но нет, этого не могло быть. Это было слишком мало. Она покорно пожала плечами, и ее рука безвольно опустилась. Она встала и направилась к шкафу с одеждой, чтобы достать свою лучшую форму, и ее глаза были затуманены слезами испуга и замешательства ребенка. Это не могло быть ни тем, ни другим. СМЕРШ посылал за одним не для таких вещей. Это должно быть что-то намного, намного хуже.


Девушка посмотрела влажными глазами на дешевые часы на своем запястье. Осталось всего семь минут! Ее охватила новая паника. Она провела предплечьем по глазам и одернула свою парадную форму. В довершение всего, что бы это ни было, опоздать! Она оторвала пуговицы на своей белой хлопчатобумажной блузке.


Пока она одевалась, умывалась и расчесывала волосы, ее разум продолжал исследовать зловещую тайну, подобно любознательному ребенку, который тычет палкой в змеиную нору. Под каким бы углом она ни исследовала отверстие, оттуда доносилось сердитое шипение.


Оставляя в стороне природу ее вины, контакт с любым щупальцем СМЕРШ это было невыразимо. Само название организации вызывало отвращение и избегалось. СМЕРШ"Смиерт шпионам", "Смерть шпионам". Это было непристойное слово, слово из могилы, самый шепот смерти, слово, никогда не упоминавшееся даже в секретных сплетнях среди друзей. Хуже всего то, что в этой ужасной организации "Отделение II", Департамент пыток и смерти, был центром ужаса.


И глава Otdyel II, женщина, Роза Клебб! Об этой женщине шептались невероятные вещи, вещи, которые приходили к Татьяне в ее ночных кошмарах, вещи, которые она снова забыла в течение дня, но которые теперь выставляла напоказ.


Было сказано, что Роза Клебб не допустит, чтобы без нее проводились пытки. В ее кабинете был забрызган кровью халат и низкий складной табурет, и они сказали, что, когда ее видели бегущей по подвальным переходам, одетую в халат и с табуретом в руке, слух распространялся повсюду, и даже работники в СМЕРШ приглушали свои слова и низко склонялись над своими бумагами – возможно, даже скрещивали пальцы в карманах – пока о ней не доложили, что она вернулась в свою комнату.


Потому что, по крайней мере, так они шептались, она брала складной стул и придвигала его вплотную к лицу мужчины или женщины, которое свешивалось с края стола для допросов. Затем она присаживалась на табурет, смотрела в лицо и тихо произносила ‘№ 1", или "№ 10‘, или "№ 25’, и инквизиторы понимали, что она имела в виду, и они начинали. И она смотрела в глаза на лице в нескольких дюймах от своего и вдыхала крики, как будто они были духами. И, в зависимости от взгляда, она спокойно меняла пытку и говорила ‘Теперь № 36’ или ‘Теперь нет. 64’ и инквизиторы сделали бы что-нибудь еще. Когда смелость и сопротивление покидали глаза, и они начинали слабеть и умолять, она начинала тихо ворковать. ‘Там, там, моя голубка. Поговори со мной, моя красавица, и это прекратится. Это больно. Ах, мне так больно, дитя мое. И человек так устал от боли. Хотелось бы, чтобы это прекратилось, и можно было бы лечь с миром, и чтобы это никогда не начиналось снова. Твоя мать здесь, рядом с тобой, только и ждет, чтобы остановить боль. У нее есть хорошая мягкая уютная кровать, на которой вы сможете уснуть и забыть, забыть, забыть. Говори’, - с любовью шептала она. ‘Тебе нужно только сказать, и ты обретешь покой и больше не будешь страдать’. Если бы глаза все еще сопротивлялись, воркование началось бы снова. ‘Но ты глупа, моя красавица. О, как глупо. Эта боль - ничто. Ничего! Ты мне не веришь, моя маленькая голубка? Что ж, тогда твоя мать должна попытаться немного, но только совсем немного, из № 87." И следователи услышали бы и изменили свои инструменты и прицел, а она сидела бы там на корточках и смотрела, как жизнь медленно угасает из глаз, пока ей не пришлось бы громко говорить человеку в ухо, иначе слова не доходили бы до мозга.


Но, как они говорили, редко у человека хватало воли путешествовать далеко вперед СМЕРШ’Дорога боли", не говоря уже о конце, и, когда мягкий голос обещал мир, он почти всегда побеждал, потому что каким-то образом Роза Клебб по глазам узнавала момент, когда взрослый человек превратился в ребенка, плачущего по своей матери. И она создала образ матери и растопила дух там, где грубые слова мужчины могли бы его ожесточить.


Затем, после того как был разоблачен еще один подозреваемый, Роза Клебб возвращалась по коридору со своим складным стулом, снимала только что испачканный халат и возвращалась к своей работе, и по всему подвалу разносился слух, что все кончено и в подвал возвращается нормальная деятельность.


Татьяна, оцепенев от своих мыслей, снова посмотрела на часы. Осталось четыре минуты. Она провела руками по своей униформе и еще раз посмотрела на свое белое лицо в зеркале. Она повернулась и попрощалась с дорогой, знакомой маленькой комнатой. Увидит ли она это когда-нибудь снова?


Она прошла прямо по длинному коридору и вызвала лифт.


Когда пришло письмо, она расправила плечи, подняла подбородок и вошла в лифт, как будто это была платформа гильотины.


‘Восьмой", - сказала она девушке-оператору. Она стояла лицом к дверям. Внутри себя, вспоминая слово, которое не использовала с детства, она повторяла снова и снова: "Боже мой, Боже мой– Боже мой’.

9 ....... ТРУД ЛЮБВИ


OОБРАТИТЕ ВНИМАНИЕ На анонимная, выкрашенная в кремовый цвет дверь, Татьяна уже почувствовала запах комнаты изнутри. Когда голос коротко сказал ей войти, и она открыла дверь, это был запах, который заполнил ее разум, пока она стояла и смотрела в глаза женщине, которая сидела за круглым столом под центральной лампой.


Это был запах метро жарким вечером – дешевый аромат, скрывающий запахи животных. Люди в России впитывают в себя ароматы, независимо от того, принимали они ванну или нет, но в основном, когда они этого не делали, и здоровые, чистоплотные девушки вроде Татьяны всегда идут домой из офиса пешком, если только дождь или снег не слишком сильный, чтобы избежать вони в поездах и метро.


Теперь Татьяна была в ванне с запахом. Ее ноздри дернулись от отвращения.


Именно ее отвращение и презрение к человеку, который мог жить среди такого запаха, помогли ей взглянуть в желтоватые глаза, которые смотрели на нее через квадратные стеклянные стекла. В них ничего нельзя было прочесть. Они принимали взгляды, а не отдавали их. Они медленно двигались по ней, как объективы фотоаппаратов, вбирая ее в себя.


Полковник Клебб сказал: ‘Вы красивая девушка, товарищ капрал. Пройдитесь по комнате и обратно.’


Что это были за сладкие слова? Охваченная новым страхом, страхом перед пресловутыми личными привычками этой женщины, Татьяна сделала, как ей сказали.


‘Сними куртку. Положи это на стул. Поднимите руки над головой. Выше. Теперь наклонитесь и коснитесь пальцев ног. Прямоходящий. Хорошо. Садитесь.’ Женщина говорила как врач. Она указала на стул через стол от нее. Ее пристальный, испытующий взгляд прикрылся, когда она склонилась над папкой на столе.


Должно быть, это моя записка, подумала Татьяна. Как интересно увидеть настоящий инструмент, который определил всю твою жизнь. Какой он был толстый – почти два дюйма толщиной. Что могло быть на всех этих страницах? Она посмотрела на открытую папку широко раскрытыми, зачарованными глазами.


Полковник Клебб пролистал последние страницы и закрыл обложку. Обложка была оранжевой с диагональной черной полосой. Что означали эти цвета?


Женщина подняла глаза. Каким-то образом Татьяне удалось смело оглянуться назад.


‘Товарищ ефрейтор Романова’. Это был голос авторитета, старшего офицера. "У меня есть хорошие отзывы о вашей работе. Ваш послужной список превосходен, как в ваших обязанностях, так и в спорте. Государство вами довольна.’


Татьяна не могла поверить своим ушам. Она почувствовала слабость от реакции. Она покраснела до корней волос, а затем побледнела. Она протянула руку к краю стола. Она пробормотала слабым голосом: ‘Я п-благодарна, товарищ полковник’.


"Из-за ваших превосходных услуг вы были выбраны для выполнения самого важного задания. Это большая честь для вас. Ты понимаешь?’


Что бы это ни было, это было лучше, чем то, что могло бы быть. ‘Да, действительно, товарищ полковник’.


"Это задание сопряжено с большой ответственностью. Он имеет более высокий ранг. Я поздравляю вас с повышением, товарищ капрал, с завершением назначения, в звании капитана государственной безопасности.’


Это было неслыханно для двадцатичетырехлетней девушки! Татьяна почувствовала опасность. Она напряглась, как животное, которое видит стальные челюсти под мясом. ‘Я глубоко польщен, товарищ полковник’. Она не смогла скрыть настороженности в своем голосе.


Роза Клебб неопределенно хмыкнула. Она точно знала, о чем, должно быть, подумала девушка, когда получила повестку. Эффект ее доброго приема, ее шок от облегчения при хороших новостях, ее пробуждающиеся страхи были очевидны. Это была красивая, бесхитростная, невинная девушка. Именно то, чего требовала конспирация. Теперь она должна быть расслаблена. ‘Моя дорогая", - мягко сказала она. ‘Как неосторожно с моей стороны. Эту акцию следует отпраздновать бокалом вина. Вы не должны думать, что мы, старшие офицеры, бесчеловечны. Мы будем пить вместе. Это будет хорошим поводом открыть бутылку французского шампанского.’


Роза Клебб встала и подошла к буфету, где ее денщик разложил то, что она заказала.


‘Попробуй одну из этих конфет, пока я буду возиться с пробкой. Никогда не бывает легко доставать пробки от шампанского. Нам, девушкам, действительно нужен мужчина, который помог бы нам с такого рода работой, не так ли?’


Жуткая болтовня продолжалась, когда она поставила перед Татьяной потрясающую коробку шоколадных конфет. Она вернулась к буфету. ‘Они из Швейцарии. Самые лучшие. Мягкие центры - это круглые. Самые жесткие - квадратные.’


Татьяна пробормотала свою благодарность. Она протянула руку и выбрала круглое. Это было бы легче проглотить. У нее пересохло во рту от страха перед моментом, когда она, наконец, увидит капкан и почувствует, как он захлопывается у нее на шее. Должно быть, это что-то ужасное, что нужно скрывать под всей этой игрой. Кусочек шоколада застрял у нее во рту, как жевательная резинка. К счастью, бокал шампанского был вложен ей в руку.


Роза Клебб стояла над ней. Она весело подняла свой бокал. "За ваше здоровье, товарищ Татьяна. И мои самые теплые поздравления!’


Татьяна натянула на лицо жуткую улыбку. Она подняла свой бокал и слегка поклонилась. "За ваше здоровье, товарищ полковник’. Она осушила бокал, как это принято в русской выпивке, и поставила его перед собой.


Роза Клебб немедленно наполнила его снова, пролив немного на столешницу. ‘А теперь за здоровье вашего нового отдела, товарищ’. Она подняла свой бокал. Слащавая улыбка стала натянутой, когда она наблюдала за реакцией девушки.


‘К СМЕРШ!’


Ошеломленная, Татьяна поднялась на ноги. Она взяла полный стакан. ‘К СМЕРШ. - Это слово едва вырвалось. Она поперхнулась шампанским, и ей пришлось сделать два глотка. Она тяжело опустилась на стул.


Роза Клебб не дала ей времени на размышления. Она села напротив и положила руки плашмя на стол. ‘А теперь к делу, товарищ’. В голос вернулась властность. ‘Предстоит проделать большую работу’. Она наклонилась вперед. ‘Вы когда-нибудь хотели жить за границей, товарищ? В чужой стране?’


Шампанское оказало свое действие на Татьяну. Вероятно, худшее должно было произойти, но теперь пусть это произойдет быстро.


‘Нет, товарищ. Я счастлив в Москве.’


‘Вы никогда не задумывались, каково это - жить на Западе – вся эта красивая одежда, джаз, современные вещи?’


‘Нет, товарищ’. Она была правдива. Она никогда не думала об этом.


‘А если бы государство потребовало, чтобы вы жили на Западе?’


‘Я бы подчинился’.


‘Добровольно?’


Татьяна пожала плечами с оттенком нетерпения. ‘Каждый делает то, что ему говорят’.


Женщина сделала паузу. В следующем вопросе был девичий заговор.


‘Ты девственник, товарищ?’


О, Боже мой, подумала Татьяна. ‘Нет, товарищ полковник’.


Влажные губы блестели на свету.


‘Сколько мужчин?’


Татьяна покрасилась до корней волос. Русские девушки сдержанны и ханжески относятся к сексу. В России сексуальный климат середины викторианской эпохи. Эти вопросы от женщины Клебб были тем более отвратительными, что их задавал таким холодным инквизиторским тоном государственный чиновник, которого она никогда в жизни не встречала. Татьяна собрала все свое мужество. Она, защищаясь, посмотрела в желтые глаза. ‘Пожалуйста, товарищ полковник, какова цель этих интимных вопросов?’


Роза Клебб выпрямилась. Ее голос резанул по спине, как удар хлыста. ‘Вспомни себя, товарищ. Вы здесь не для того, чтобы задавать вопросы. Ты забываешь, с кем говоришь. Ответь мне!’


Татьяна отпрянула. ‘Трое мужчин, товарищ полковник’.


‘Когда? Сколько тебе было лет?’ Жесткие желтые глаза смотрели через стол в затравленные голубые глаза девушки, удерживали их и командовали.


Татьяна была на грани слез. ‘В школе. Когда мне было семнадцать. Затем в Институте иностранных языков. Мне было двадцать два. Тогда, в прошлом году. Мне было двадцать три. Это был друг, которого я встретил, катаясь на коньках.’


‘Их имена, пожалуйста, товарищ’. Роза Клебб взяла карандаш и придвинула к себе блокнот для записей.


Татьяна закрыла лицо руками и разрыдалась. ‘Нет", - выкрикнула она между рыданиями. ‘Нет, никогда, что бы ты со мной ни сделал. Вы не имеете права.’


‘Прекрати эту чушь’. Голос был шипящим. ‘Через пять минут я мог бы получить от вас эти имена или что-нибудь еще, что я хотел бы знать. Ты играешь со мной в опасную игру, товарищ. Мое терпение не будет длиться вечно.’ Роза Клебб сделала паузу. Она была слишком груба. ‘На данный момент мы пройдем дальше. Завтра ты назовешь мне имена. Этим людям не причинят вреда. Им зададут один или два вопроса о вас – простые технические вопросы, вот и все. Теперь сядь и вытри слезы. Мы не можем больше терпеть эту глупость.’


Роза Клебб встала и обошла стол. Она стояла, глядя на Татьяну сверху вниз. Голос стал маслянистым и вкрадчивым. ‘Приезжай, приезжай, моя дорогая. Вы должны доверять мне. Твои маленькие секреты в безопасности со мной. На, выпей еще шампанского и забудь эту маленькую неприятность. Мы должны быть друзьями. Нам нужно работать вместе. Ты должна научиться, моя дорогая Таня, относиться ко мне так, как ты относилась бы к своей матери. Вот, выпейте это до дна.’


Татьяна вытащила носовой платок из-за пояса юбки и промокнула глаза. Она протянула дрожащую руку к бокалу шампанского и пригубила его, склонив голову.


‘Выпей это, моя дорогая’.


Роза Клебб стояла над девочкой, как какая-нибудь ужасная утка-мать, ободряюще кудахча.


Татьяна послушно осушила бокал. Она чувствовала себя истощенной, уставшей, готовой на все, чтобы закончить это интервью, уйти куда-нибудь и поспать. Она подумала, так вот на что это похоже на столе для допросов, и именно таким голосом пользуется Клебб. Что ж, это сработало. Теперь она была послушной. Она готова сотрудничать.


Роза Клебб села. Она оценивающе наблюдала за девушкой из-под материнской маски.


‘А теперь, моя дорогая, еще один маленький интимный вопрос. Как между девушками. Тебе нравится заниматься любовью? Доставляет ли это вам удовольствие? Большое удовольствие?’


Руки Татьяны снова поднялись и закрыли ее лицо. Из-за их спин приглушенным голосом она сказала: ‘Ну да, товарищ полковник. Естественно, когда человек влюблен...’ Ее голос затих. Что еще она могла сказать? Какого ответа хотела эта женщина?


‘И предположим, моя дорогая, ты не была влюблена. Тогда занятия любовью с мужчиной все еще доставляли бы тебе удовольствие?’


Татьяна нерешительно покачала головой. Она отняла руки от лица и склонила голову. Волосы спадали по обе стороны тяжелой завесой. Она пыталась думать, быть полезной, но она не могла представить себе такую ситуацию. Она предположила … ‘Я полагаю, это будет зависеть от человека, товарищ полковник’.


‘Это разумный ответ, моя дорогая’. Роза Клебб открыла ящик в столе. Она достала фотографию и протянула ее девушке. ‘А как насчет этого человека, например?’


Татьяна осторожно поднесла фотографию к себе, как будто она могла загореться. Она настороженно посмотрела на красивое, безжалостное лицо. Она попыталась подумать, представить … ‘Не могу сказать, товарищ полковник. Он симпатичный. Возможно, если бы он был нежен...’ Она с тревогой отодвинула от себя фотографию.


‘Нет, оставь это себе, моя дорогая. Положите это рядом со своей кроватью и подумайте об этом человеке. Вы узнаете о нем больше позже в своей новой работе. А теперь, ’ глаза блеснули за квадратными стеклами, - хотели бы вы знать, какой должна быть ваша новая работа? Задание, для которого тебя выбрали из всех девушек в России?’


‘Да, действительно, товарищ полковник", - Татьяна послушно посмотрела на напряженное лицо, которое теперь было нацелено на нее, как охотничий пес.


Влажные, упругие губы соблазнительно приоткрылись. ‘Это простая, восхитительная обязанность, для которой вы были избраны, товарищ капрал - настоящий труд любви, как мы говорим. Это вопрос влюбленности. Вот и все. Больше ничего. Просто влюбляюсь в этого мужчину.’


‘Но кто он такой? Я его даже не знаю.’


Рот Розы Клебб был полон наслаждения. Это дало бы глупой девчонке пищу для размышлений.


‘Он английский шпион’.


"Прости меня!’ Татьяна зажала рот рукой, как для того, чтобы не произносить имя Бога, так и от ужаса. Она сидела, напряженная от шока, и смотрела на Розу Клебб широко раскрытыми, слегка пьяными глазами.


‘Да", - сказала Роза Клебб, довольная эффектом своих слов. ‘Он английский шпион. Пожалуй, самый известный из них всех. И с этого момента ты влюблена в него. Так что вам лучше привыкнуть к этой идее. И без глупостей, товарищ. Мы должны быть серьезными. Это важное государственное дело, для которого вы были выбраны в качестве инструмента. Так что без глупостей, пожалуйста. Теперь перейдем к некоторым практическим деталям.’ Роза Клебб остановилась. Она резко сказала: ‘И убери руку от своего глупого лица. И перестань выглядеть как испуганная корова. Сядьте прямо в свое кресло и обратите внимание. Или тебе будет хуже. Понял?’


‘Да, товарищ полковник’. Татьяна быстро выпрямила спину и села, положив руки на колени, как будто она вернулась в Школу офицеров безопасности. Ее разум был в смятении, но сейчас было не время для личных вещей. Все ее обучение говорило ей, что это операция для государства. Теперь она работала на свою страну. Каким-то образом ее выбрали для важного конспирации. Как офицер МВБ, она должна выполнять свой долг и делать это хорошо. Она слушала внимательно и со всем своим профессиональным вниманием.


‘На данный момент, ’ Роза Клебб придала своему официальному тону официальный оттенок, ‘ я буду краток. Вы услышите больше позже. В течение следующих нескольких недель вас будут самым тщательным образом готовить к этой операции, пока вы не будете точно знать, что делать в любых непредвиденных обстоятельствах. Вас научат некоторым иностранным обычаям. Вас снабдят красивой одеждой. Вас обучат всем искусствам соблазнения. Затем вас отправят в чужую страну, куда-нибудь в Европу. Там ты встретишь этого человека. Ты соблазнишь его. В этом вопросе у вас не будет никаких глупых угрызений совести. Ваше тело принадлежит государству. С момента вашего рождения государство питало это. Теперь ваше тело должно работать на государство. Это понятно?’


‘Да, товарищ полковник’. Логика была неотвратимой.


‘Вы будете сопровождать этого человека в Англию. Там вас, без сомнения, будут допрашивать. Допрос будет легким. Англичане не используют жестких методов. Вы дадите такие ответы, какие сможете, не подвергая опасности государство. Мы предоставим вам определенные ответы, которые мы хотели бы получить. Вас, вероятно, отправят в Канаду. Именно туда англичане отправляют определенную категорию иностранных заключенных. Ты будешь спасена и доставлена обратно в Москву.’ Роза Клебб пристально посмотрела на девушку. Казалось, она принимала все это без вопросов. ‘Видите ли, это сравнительно простой вопрос. У вас есть какие-либо вопросы на данном этапе?’


‘Что будет с этим человеком, товарищ полковник?’


‘Нам это безразлично. Мы просто используем его как средство познакомить вас с Англией. Цель операции - предоставить ложную информацию британцам. Мы, конечно, товарищ, будем очень рады узнать ваши собственные впечатления о жизни в Англии. Отчеты такой высококвалифицированной и умной девушки, как вы, будут иметь огромную ценность для государства.’


‘В самом деле, товарищ полковник!’ Татьяна чувствовала себя важной персоной. Внезапно все это зазвучало захватывающе. Если бы только она могла сделать это хорошо. Она, несомненно, сделает все, что в ее силах. Но предположим, что она не смогла бы заставить английского шпиона полюбить ее. Она снова посмотрела на фотографию. Она склонила голову набок. Это было привлекательное лицо. Что это были за ‘искусства обольщения’, о которых говорила женщина? Кем бы они могли быть? Возможно, они помогли бы.


Довольная, Роза Клебб встала из-за стола. ‘А теперь мы можем расслабиться, моя дорогая. Работа на ночь закончена. Я пойду приберусь, и мы вместе по-дружески поболтаем. Я ненадолго. Съешьте эти шоколадки, или они пропадут.’ Роза Клебб сделала неопределенный жест рукой и с озабоченным видом исчезла в соседней комнате.


Татьяна откинулась на спинку стула. Так вот к чему все это было! В конце концов, это действительно было не так уж плохо. Какое облегчение! И какая честь быть избранным. Как глупо было так испугаться! Естественно, великие лидеры государства не допустили бы, чтобы пострадала невинная гражданка, которая усердно работала и у которой не было черных отметин в ее записке. Внезапно она почувствовала огромную благодарность к отцовской фигуре, которой было государство, и гордость за то, что теперь у нее будет шанс вернуть часть своего долга. В конце концов, даже женщина Клебб была не так уж плоха.


Татьяна все еще бодро обдумывала ситуацию, когда дверь спальни открылась и на пороге появилась ‘женщина Клебб’. ‘Что ты думаешь об этом, моя дорогая?’ Полковник Клебб развела свои пухлые руки и покрутилась на носках, как манекен. Она приняла позу, вытянув одну руку, а другую согнув на талии.


У Татьяны отвисла челюсть. Она быстро закрыла его. Она искала, что бы сказать.


Полковник Клебб из СМЕРШ на ней была полупрозрачная ночная рубашка из оранжевого крепдешина. Низкий квадратный вырез и рукава с широкими воланами украшены фестончиками из того же материала, а на запястьях - фестончиками. Под ним виднелся бюстгальтер, состоящий из двух больших розовых атласных роз. Ниже на ней были старомодные трусики из розового атласа с резинкой выше колен. Одно колено с ямочкой, похожее на желтоватый кокосовый орех, казалось выставленным вперед между полуоткрытыми складками ночной рубашки в классической позе модельера. Ноги были обуты в розовые атласные тапочки с помпонами из страусиных перьев. Роза Клебб сняла очки, и теперь ее обнаженное лицо было покрыто толстым слоем туши, румян и губной помады.


Она выглядела как самая старая и уродливая шлюха в мире.


Татьяна пробормотала: ‘Это очень красиво’.


‘Не так ли?" - прощебетала женщина. Она подошла к широкому дивану в углу комнаты. Он был покрыт ярким куском крестьянского гобелена. Сзади, у стены, лежали довольно грязные атласные подушки пастельных тонов.


Взвизгнув от удовольствия, Роза Клебб распласталась в карикатурной позе Рекамье. Она протянула руку и включила настольную лампу с розовым абажуром, ножка которой была изображена обнаженной женщиной из поддельного стекла Lalique. Она похлопала по дивану рядом с собой.


‘Выключи верхний свет, моя дорогая. Выключатель находится у двери. Тогда подойди и сядь рядом со мной. Мы должны узнать друг друга лучше.’


Татьяна направилась к двери. Она выключила верхний свет. Ее рука решительно опустилась на дверную ручку. Она повернула его, открыла дверь и спокойно вышла в коридор. Внезапно ее нервы не выдержали. Она захлопнула за собой дверь и дико побежала по коридору, зажимая уши руками от преследующего крика, который так и не раздался.

10 ....... ФИТИЛЬ ГОРИТ


ЯЯ БЫЛ утро следующего дня.


Полковник Клебб сидела за своим столом в просторном кабинете, который был ее штаб-квартирой в подземном СМЕРШ. Это была скорее операционная, чем офис. Одна стена была полностью оклеена картой Западного полушария. Противоположная стена была покрыта изображением Восточного полушария. За ее столом, в пределах досягаемости ее левой руки, телекриптон время от времени выдавал ясновидящий сигнал, дублирующий другую машину в Шифровальном отделе под высокими радиомачтами на крыше здания. Время от времени, когда полковник Клебб вспоминала об этом, она отрывала удлиняющуюся полоску ленты и читала сигналы. Это была формальность. Если бы случилось что-нибудь важное, ее телефон зазвонил бы. Каждый агент СМЕРШ из этой комнаты контролировался весь мир, и это был бдительный и железный контроль.


Тяжелое лицо выглядело угрюмым и рассеянным. Куриная кожа под глазами была отекшей, а белки глаз были в красных прожилках.


Один из трех телефонов рядом с ней тихо замурлыкал. Она подняла трубку. ‘Пригласите его’.


Она повернулась к Кронстину, который сидел, задумчиво ковыряя в зубах раскрытой скрепкой для бумаг, в кресле у левой стены, под "Носком Африки".


‘Границкий’.


Кронстин медленно повернул голову и посмотрел на дверь.


Вошел Ред Грант и тихо закрыл за собой дверь. Он подошел к столу и встал, глядя вниз, послушно, почти жадно, в глаза своего Командира. Кронстин подумал, что он похож на мощного мастифа, ожидающего, когда его покормят.


Роза Клебб холодно посмотрела на него. ‘Вы в форме и готовы к работе?’


‘Да, товарищ полковник’.


‘Давайте посмотрим на вас. Снимай свою одежду.’


Красный Грант не выказал удивления. Он снял пальто и, оглядевшись в поисках, куда бы его положить, бросил на пол. Затем, не стесняясь, он снял остальную одежду и сбросил обувь. Огромное красно-коричневое тело с золотистыми волосами осветило тусклую комнату. Грант стоял расслабленно, его руки были свободно опущены по бокам, а одно колено слегка согнуто вперед, как будто он позировал для урока рисования.


Роза Клебб поднялась на ноги и обошла стол. Она тщательно изучала тело, подталкивая здесь, ощупывая там, как будто покупала лошадь. Она зашла мужчине за спину и продолжила свой тщательный осмотр. Прежде чем она снова предстала перед ним, Кронстин увидел, как она что-то достала из кармана куртки и вложила себе в руку. Был блеск металла.


Женщина подошла и встала вплотную к блестящему животу мужчины, заложив правую руку за спину. Она удерживала его взгляд в своих.


Внезапно, с потрясающей скоростью и всей тяжестью своего плеча, стоящего за ударом, она ударила правым кулаком, нагруженным тяжелым кастетом, кругом и точно в солнечное сплетение мужчины.


Вжик!


Грант фыркнул от удивления и боли. Его колени слегка подогнулись, а затем выпрямились. На мгновение глаза плотно закрылись от агонии. Затем они снова открылись и уставились красным взглядом в холодные желтые, изучающие глаза за квадратными очками. Кроме гневного румянца на коже чуть ниже грудины, у Гранта не было никаких побочных эффектов от удара, который отправил бы любого нормального человека корчиться на земле.


Роза Клебб мрачно улыбнулась. Она сунула кастет обратно в карман, подошла к своему столу и села. Она посмотрела на Кронстина с оттенком гордости. ‘По крайней мере, он достаточно здоров", - сказала она.


Кронстин хмыкнул.


Обнаженный мужчина ухмыльнулся с лукавым удовлетворением. Он поднял руку и потер свой живот.


Роза Клебб откинулась на спинку стула и задумчиво наблюдала за ним. Наконец она сказала: ‘Товарищ Границкий, для вас есть работа. Важная задача. Важнее, чем все, что вы пытались. За это задание вы получите медаль, – глаза Гранта заблестели, – потому что цель трудная и опасная. Вы будете в чужой стране, и в одиночестве. Это понятно?’


‘Да, товарищ полковник’. Грант был взволнован. Это был шанс для того большого шага вперед. Какой была бы медаль? Орден Ленина? Он внимательно слушал.


‘Цель - английский шпион. Вы хотели бы убить английского шпиона?’


‘Действительно, очень, товарищ полковник’. Энтузиазм Гранта был неподдельным. Он не просил ничего лучшего, чем убить англичанина. Ему нужно было свести счеты с ублюдками.


‘Вам потребуется много недель тренировок и подготовок. На этом задании вы будете действовать под видом английского агента. Твои манеры и внешность неотесанны. Тебе придется научиться, по крайней мере, некоторым трюкам, - насмешливо произнес голос, - джентльмена. Вы будете переданы в руки некоего англичанина, который у нас здесь есть. Бывший чентлмен Министерства иностранных дел в Лондоне. Его задачей будет заставить вас сойти за какого-то английского шпиона. У них работает много разных типов мужчин. Это не должно быть сложно. И вам придется научиться многим другим вещам. Операция состоится в конце августа, но вы сразу же начнете свое обучение. Многое еще предстоит сделать. Надень свою одежду и доложи прокурору, понял?’


‘Да, товарищ полковник’. Грант знал, что не нужно задавать никаких вопросов. Он натянул свою одежду, безразличный к взглядам женщины, устремленным на него, и направился к двери, застегивая куртку. Он повернулся. ‘Спасибо вам, товарищ полковник’.


Роза Клебб писала свою заметку об интервью. Она не ответила и не подняла глаз, и Грант вышел и тихо закрыл за собой дверь.


Женщина отложила ручку и откинулась на спинку стула.


‘А теперь, товарищ Кронстин. Есть ли какие-либо моменты, которые нужно обсудить, прежде чем мы запустим весь механизм в работу? Я должен упомянуть, что Президиум одобрил цель и утвердил смертный приговор. Я доложил об общих чертах вашего плана товарищу генералу Грубозабойщикову. Он согласен. Детальное исполнение было полностью оставлено в моих руках. Объединенный персонал по планированию и эксплуатации был отобран и ожидает начала работы. У тебя есть какие-нибудь мысли в последнюю минуту, товарищ?’


Кронстин сидел, глядя в потолок, соединив кончики пальцев перед собой. Ему была безразлична снисходительность в голосе женщины. Пульс концентрации бился в его висках.


‘Этот человек Границкий. Он надежный? Вы можете доверять ему в чужой стране? Он не уйдет в частную жизнь?’


‘Его проверяли почти десять лет. У него было много возможностей сбежать. За ним наблюдали на предмет признаков зуда в ногах. Никогда не было и тени подозрения. Мужчина находится в положении наркомана. Он отказался бы от Советского Союза не больше, чем наркоман отказался бы от источника своего кокаина. Он мой лучший палач. Лучше никого нет.’


‘И эта девушка, Романова. Она была удовлетворительной?’


Женщина неохотно сказала: ‘Она очень красивая. Она послужит нашей цели. Она не девственница, но она чопорная и сексуально непробужденная. Она получит наставления. Ее английский превосходен. Я изложил ей определенную версию ее задачи и ее объекта. Она готова к сотрудничеству. Если у нее появятся признаки дрожи, у меня есть адреса определенных родственников, включая детей. У меня также будут имена ее предыдущих любовников. При необходимости ей объяснили бы, что эти люди будут заложниками до тех пор, пока ее задача не будет выполнена. У нее нежный характер. Такого намека было бы достаточно. Но я не ожидаю от нее никаких неприятностей.’


‘Романова. Это имя буивши – одного из бывших людей. Кажется странным использовать Романова для такой деликатной задачи.’


‘Ее бабушка и дедушка были дальними родственниками Императорской семьи. Но она не часто посещает кружки буивши. В любом случае, все наши бабушки и дедушки были бывшими людьми. С этим ничего не поделаешь.’


‘Наши бабушка и дедушка не носили фамилию Романовых", - сухо сказал Кронстин. ‘Однако, до тех пор, пока вы удовлетворены’. Он на мгновение задумался. ‘И этот человек Бонд. Выяснили ли мы его местонахождение?’


‘Да. Английская сеть M.G.B. сообщает о нем в Лондоне. В течение дня он отправляется в свою штаб-квартиру. Ночью он спит в своей квартире в районе Лондона под названием Челси.’


‘Это хорошо. Будем надеяться, что он останется там на следующие несколько недель. Это будет означать, что он не занят на какой-то операции. Он будет доступен, чтобы пойти за нашей приманкой, когда они почувствуют запах. Тем временем, ’ темные, задумчивые глаза Кронстина продолжали изучать определенную точку на потолке, ‘ я изучал пригодность центров за рубежом. Я выбрал Стамбул для первого контакта. У нас там хороший аппарат. У секретной службы есть только небольшая станция. Сообщается, что глава радиостанции хороший человек. Он будет ликвидирован. Центр удобно расположен для нас, с короткими линиями сообщения с Болгарией и Черным морем. Это относительно далеко от Лондона. Я разрабатываю детали места убийства и способы доставки туда этой Связи после того, как он свяжется с девушкой. Это будет либо во Франции, либо совсем рядом с ней. У нас есть отличные рычаги воздействия на французскую прессу. Они извлекут максимум пользы из такого рода историй, с их сенсационными разоблачениями секса и шпионажа., также остается решить, когда Границкий войдет в кадр. Это незначительные детали. Мы должны выбрать операторов и других оперативников и тихо перевезти их в Стамбул. Не должно быть скученности нашего аппарата там нет пробок, нет необычной активности. Мы предупреждаем все ведомства, что беспроводной трафик с Турцией должен поддерживаться в абсолютно нормальном режиме до и во время операции. Мы не хотим, чтобы британские перехватчики почуяли неладное. Отдел шифрования согласился с тем, что нет возражений по соображениям безопасности в отношении передачи внешнего корпуса машины Spektor. Это будет привлекательно. Аппарат поступит в раздел специальных устройств. Они займутся его приготовлением.’


Кронстин замолчал. Его взгляд медленно опустился с потолка. Он задумчиво поднялся на ноги. Он посмотрел через стол и в внимательные, пристальные глаза женщины.


‘В данный момент я не могу думать ни о чем другом, товарищ", - сказал он. ‘Всплывет много деталей, которые нужно улаживать со дня на день. Но я думаю, что операцию можно смело начинать.’


‘Я согласен, товарищ. Теперь дело может продвигаться вперед. Я отдам необходимые распоряжения.’ Резкий, властный голос смягчился. ‘Я благодарен за ваше сотрудничество’.


Кронстин опустил голову на дюйм в знак признательности. Он повернулся и тихо вышел из комнаты.


В тишине телекриптон издал предупреждающий пинг и запустил свою механическую трескотню. Роза Клебб пошевелилась в своем кресле и потянулась к одному из телефонов. Она набрала номер.


‘Операционный зал’, - произнес мужской голос.


Светлые глаза Розы Клебб, устремленные через комнату, остановились на розовом пятне на настенной карте, которая была Англией. Ее влажные губы приоткрылись.


‘Говорит полковник Клебб. Конспирация против английского шпиона Бонда. Операция начнется немедленно.’


ЧАСТЬ ВТОРАЯ


КАЗНЬ

11 ....... МЯГКАЯ ЖИЗНЬ


TОН ПЛАКСИВЫЙ руки нежной жизни обвили шею Бонда и медленно душили его. Он был человеком войны, и когда в течение длительного периода войны не было, его дух пришел в упадок.


В его конкретной сфере деятельности почти год царил мир. И покой убивал его.


В 7.30 утра в четверг, 12 августа, Бонд проснулся в своей комфортабельной квартире на площади платанов недалеко от Кингз-роуд и с отвращением обнаружил, что ему основательно наскучила перспектива предстоящего дня. Так же, как, по крайней мере, в одной религии, несчастный случай является первым из смертных грехов, так и скука, и особенно невероятное обстоятельство пробуждения со скукой, было единственным пороком, который Бонд категорически осуждал.


Бонд протянул руку и дважды позвонил в колокольчик, чтобы показать Мэй, своей любимой шотландской экономке, что он готов к завтраку. Затем он резко сбросил простыню со своего обнаженного тела и спустил ноги на пол.


Был только один способ справиться со скукой – избавиться от нее. Бонд опустился на руки и сделал двадцать медленных отжиманий, задерживаясь на каждом, чтобы его мышцам не было отдыха. Когда его руки больше не могли терпеть боль, он перевернулся на спину и, опустив руки по бокам, делал прямые подъемы ног, пока мышцы живота не заныли. Он встал на ноги и, после того, как двадцать раз коснулся пальцев ног, перешел к упражнениям для рук и грудной клетки в сочетании с глубоким дыханием, пока у него не закружилась голова. Тяжело дыша от напряжения, он зашел в большую, отделанную белым кафелем ванную комнату и пять минут стоял в стеклянной душевой кабинке под очень горячей, а затем холодной шипящей водой.


Наконец, побрившись и надев темно-синюю хлопчатобумажную рубашку "Си Айленд" без рукавов и темно-синие тропические шерстяные брюки, он сунул босые ноги в черные кожаные сандалии и прошел через спальню в длинную гостиную с большими окнами, испытывая удовлетворение от того, что избавился от скуки, по крайней мере на данный момент, из своего тела.


Мэй, пожилая шотландка с седыми волосами и красивым замкнутым лицом, вошла с подносом и поставила его на столик в эркере вместе с The Times, единственной газетой, которую Бонд когда-либо читал.


Бонд пожелал ей доброго утра и сел завтракать.


‘Доброе утро-с’. (Для Бонда одним из подкупающих качеств Мэй было то, что она никого не называла ‘сэр’, за исключением – Бонд дразнил ее по этому поводу много лет назад – английских королей и Уинстона Черчилля. В знак исключительного уважения она время от времени намекала Бонду на букву "с" в конце слова.)


Она стояла у стола, пока Бонд сворачивал газету на главную страницу новостей.


‘Тот человек был здесь снова прошлой ночью по поводу телепередачи’.


‘Что это был за мужчина?’ Бонд просмотрел заголовки.


‘Тот мужчина, который всегда приходит. Он был здесь шесть раз, приставая ко мне с июня. После того, что я сказал ему в первый раз о греховных вещах, можно подумать, он оставит попытки продать нам что-нибудь. И в рассрочку тоже, пожалуйста!’


‘Настойчивые ребята эти продавцы’. Бонд отложил газету и потянулся за кофейником.


‘Прошлой ночью я высказал ему все, что о нем думаю. Беспокоящие людей за ужином. Спросил его, есть ли у него какие–нибудь документы - что угодно, чтобы показать, кто он такой.’


‘Я полагаю, это его вылечило’. Бонд до краев наполнил свою большую кофейную чашку черным кофе.


‘Ни капельки этого. Размахивал своим профсоюзным билетом. Сказал, что имеет полное право зарабатывать себе на жизнь. Профсоюз электриков, это было слишком. Они коммунистические, не так ли-с?’


‘Да, это верно", - неопределенно сказал Бонд. Его ум обострился. Возможно ли, что они могли следить за ним? Он сделал глоток кофе и поставил чашку. ‘Что именно сказал этот человек, Мэй?" - спросил он, сохраняя свой голос равнодушным, но глядя на нее снизу вверх.


‘Он сказал, что в свободное время продает телевизоры на комиссионных. И уверены ли мы, что нам это не нужно. Он говорит, что мы одни из немногих людей на площади, у которых его нет. Осмелюсь заметить, что в доме нет ни одной из этих воздушных штуковин. Он всегда спрашивает, дома ли ты, чтобы он мог поговорить с тобой об этом. Представь себе его щеку! Я удивлен, что он не подумал застать тебя входящей или выходящей. Он всегда спрашивает, жду ли я тебя домой. Естественно, я ничего не рассказываю ему о твоих передвижениях. Респектабельное тело с тихим голосом, если бы он не был таким настойчивым.’


Может быть, подумал Бонд. Существует множество способов проверить, дома владелец или в отъезде. Внешний вид и реакция слуги – взгляд через открытую дверь. ‘Ну, вы напрасно тратите свое время, потому что он в отъезде’, - было бы очевидным приемом, если бы квартира была пуста. Должен ли он сообщить в Отдел безопасности? Бонд раздраженно пожал плечами. Что за черт. Вероятно, в этом ничего не было. Почему они должны им интересоваться? И, если в этом что-то было, Служба безопасности вполне могла заставить его сменить квартиру. ‘Полагаю, на этот раз ты его отпугнула’. Бонд улыбнулся Мэй. ‘Я должен думать, вы слышали о нем в последний раз’.


‘Да-с", - с сомнением сказала Мэй. В любом случае, она выполнила свой приказ сообщить ему, если увидит, что кто-то "околачивается в этом месте’. Она поспешила прочь, шепча о старомодной черной униформе, которую продолжала носить даже в августовскую жару.


Бонд вернулся к своему завтраку. Обычно такие мелочи на ветру, как эта, запускали в его голове постоянное интуитивное тиканье, и в другие дни он не был бы счастлив, пока не решил проблему мужчины из Коммунистического союза, который продолжал приходить в дом. Теперь, после месяцев безделья и неиспользования, меч заржавел в ножнах, и ментальная защита Бонда ослабла.


Завтрак был любимым блюдом Бонда за день. Когда он служил в Лондоне, всегда было одно и то же. Он состоял из очень крепкого кофе от De Bry на Нью-Оксфорд-стрит, сваренного в американском Chemex, из которого он выпил две большие чашки, черного и без сахара. Одно яйцо в темно-синей яйцекладушке с золотым кольцом вокруг верха варилось в течение трех с третью минут.


Это было очень свежее яйцо коричневого цвета с крапинками от французских кур маранс, принадлежащих какой-то подруге Мэй из страны. (Бонд не любил белые яйца, и, как бы он ни был эксцентричен во многих мелочах, его забавляло утверждение, что существует такая вещь, как идеальное вареное яйцо.) Затем были два толстых ломтика цельнозернового тоста, большая порция темно-желтого сливочного масла Jersey и три приземистые стеклянные банки с клубничным джемом Tiptree ‘Little Scarlet’, винтажным оксфордским мармеладом Cooper's и норвежским вересковым медом от Fortnum's. Кофейник и серебро на подносе были времен королевы Анны, а фарфор - Минтон, того же темно-синего, золотисто-белого цвета, что и чашка для яиц.


В то утро, когда Бонд доедал свой завтрак с медом, он точно определил непосредственную причину своей вялости и плохого настроения. Начнем с того, что Тиффани Кейс, его любовь на протяжении стольких счастливых месяцев, покинула его и после последних мучительных недель, в течение которых она уединилась в отеле, в конце июля отплыла в Америку. Он сильно скучал по ней, и его разум все еще уклонялся от мыслей о ней. И был август, и в Лондоне было жарко и затхло. Ему предстоял отпуск, но у него не было ни сил, ни желания уезжать одному, ни пытаться найти какую -то временную замену Тиффани, которая могла бы поехать с ним. Поэтому он остался в полупустой штаб-квартире Секретной службы, продолжая заниматься старой рутиной, огрызаясь на свою секретаршу и придираясь к коллегам.


Даже М., наконец, потерял терпение из-за угрюмого тигра в клетке этажом ниже, и в понедельник на этой конкретной неделе он послал Бонду резкую записку, назначая его в Комитет по расследованию под руководством казначея капитана Трупа. В записке говорилось, что настало время Бонду, как старшему офицеру Службы, приложить руку к решению крупных административных проблем. В любом случае, больше никого не было в наличии. В штаб-квартире не хватало людей, а в секции 00 царило затишье. Бонд молился бы явиться в тот же день, в 2.30, в комнату 412.


Именно Труп, размышлял Бонд, закуривая свою первую сигарету за день, был самой назойливой и непосредственной причиной его недовольства.


В каждом крупном бизнесе есть один человек, который является офисным тираном и пугалом и которого искренне не любят все сотрудники. Этот человек выполняет неосознанно важную роль, действуя как своего рода громоотвод для обычных офисных ненавистей и страхов. На самом деле, он уменьшает их разрушительное влияние, предоставляя им общую цель. Мужчина обычно является генеральным менеджером или главой администрации. Он тот незаменимый человек, который следит за мелочами – мелкими деньгами, теплом и светом, полотенцами и мылом в туалетах, канцелярские принадлежности, столовая, расписание праздников, пунктуальность персонала. Он единственный человек, который оказывает реальное влияние на удобство офиса и чьи полномочия распространяются на частную жизнь и личные привычки мужчин и женщин организации. Чтобы хотеть такую работу и иметь необходимую для нее квалификацию, мужчина должен обладать именно теми качествами, которые раздражают и раздражают. Он должен быть экономным, наблюдательным, любопытным и дотошным. И он должен быть строгим приверженцем дисциплины и безразличным к чужому мнению. Он, должно быть, немного диктатор. Во всех хорошо управляемых компаниях есть такой человек. В Секретной службе это казначей капитан Троуп, Р.Н. в отставке, глава администрации., в чьи обязанности входит, по его собственным словам, ‘поддерживать заведение в надлежащем виде и бристольской моде’.


Было неизбежно, что обязанности капитана Троупа приведут его к конфликту с большей частью организации, но особенно прискорбно, что М. не мог придумать никого, кроме Троупа, на пост председателя этого конкретного комитета.


Потому что это был еще один из тех комитетов по расследованию, которые занимались деликатными запутанностями дела Берджесса и Маклина и уроками, которые можно было извлечь из него. М. придумал это через пять лет после того, как он закрыл свое собственное личное дело по этому делу, исключительно в качестве подачки расследованию Тайного совета в отношении Служб безопасности, которое премьер-министр приказал провести в 1955 году.


Бонд сразу же вступил в безнадежный спор с Трупом по поводу найма ‘интеллектуалов’ в секретную службу.


Вопреки здравому смыслу и зная, что это вызовет раздражение, Бонд выдвинул предположение, что, если M.I.5. и Секретная служба всерьез займутся ‘интеллектуальным шпионажем’ атомного века, они должны нанять определенное количество интеллектуалов для противодействия им. ‘Отставные офицеры индийской армии, ’ заявил Бонд, ‘ вряд ли могут понять ход мыслей Берджесса или Маклина. Они даже не будут знать о существовании таких людей, не говоря уже о том, что смогут часто посещать их группы и узнавать их друзей и их секреты. Как только Берджесс и Маклин отправились в Россию, единственным способом снова установить с ними контакт и, возможно, когда они устанут от России, превратить их в двойных агентов против русских, было бы отправить их ближайших друзей в Москву, Прагу и Будапешт с приказом ждать, пока один из этих парней не вылезет из масонства и не вступит в контакт. И одного из них, вероятно, Берджесса, побудило бы вступить в контакт его одиночество и страстное желание рассказать кому-нибудь свою историю.1 Но они, конечно, не рискнули бы открыться какому-то мужчине в плаще, с кавалерийскими усами и разумом бета минус.’


‘О, действительно", - сказал Труп с ледяным спокойствием. ‘Итак, вы предлагаете, чтобы мы укомплектовали организацию длинноволосыми извращенцами. Это довольно оригинальная идея. Я думал, мы все согласились, что гомосексуалисты представляют собой самую серьезную угрозу безопасности, которая только существует. Я не могу представить, чтобы американцы передали многие атомные секреты множеству анютиных глазок, пропитанных ароматом.’


‘Не все интеллектуалы гомосексуалисты. И многие из них лысые. Я просто говорю, что ...", и таким образом, спор продолжался с перерывами на протяжении слушаний последних трех дней, и другие члены Комитета более или менее уверенно держались в рядах. Итак, сегодня они должны были подготовить свои рекомендации, и Бонд раздумывал, стоит ли пойти на непопулярный шаг - включить отчет меньшинства.


Насколько серьезно он относился ко всему этому вопросу, задавался вопросом Бонд, когда в девять часов вышел из своей квартиры и спустился по ступенькам к своей машине? Был ли он просто мелочным и упрямым? Неужели он превратился в оппозицию из одного человека только для того, чтобы дать своим зубам пищу для размышлений? Неужели ему было так скучно, что он не нашел ничего лучшего, чем доставлять неприятности внутри своей собственной организации? Бонд не мог решиться. Он чувствовал беспокойство и нерешительность, и за всем этим стояло ноющее беспокойство, которое он не мог определить.


Когда он нажал на самозапуск и двойные выхлопные трубы Bentley проснулись от их прерывистого рычания, в голову Бонда из ниоткуда проскользнула любопытная ублюдочная цитата.


‘Тех, кого Боги хотят уничтожить, они сначала заставляют скучать’.


1 Написано в марте 1956 года. И.Ф.

12 ....... КУСОК ПИРОГА


AЭто как оказалось, Бонду так и не пришлось принимать решение по итоговому отчету Комитета.


Он сделал комплимент своей секретарше по поводу нового летнего платья и был на полпути к просмотру списка сигналов, поступивших ночью, когда красный телефонный аппарат, который мог означать только М. или его начальника штаба, негромко, повелительно зазвонил.


Бонд поднял трубку. ‘007.’


‘Ты можешь приехать?’ Это был начальник штаба.


‘М.?’


‘Да. И это похоже на долгую сессию. Я сказал Troop, что вы не сможете войти в состав Комитета.’


‘Есть идеи, о чем это?’


Начальник штаба усмехнулся. ‘Ну, на самом деле, у меня есть. Но вам лучше услышать об этом от него. Это заставит тебя сесть. В этом вопросе есть серьезный поворот.’


Когда Бонд надел пальто и вышел в коридор, хлопнув за собой дверью, у него возникло чувство уверенности, что стартовый пистолет выстрелил и собачьи деньки подошли к концу. Даже поездка на верхний этаж в лифте и прогулка по длинному тихому коридору к двери офиса М., казалось, были наполнены значимостью всех тех других случаев, когда звонок красного телефона был сигналом, который отправил его, подобно заряженному снаряду, через весь мир к какой-то отдаленной цели, выбранной М. И глазами мисс Манипенни, М.У личной секретарши был тот прежний взгляд, полный волнения и тайного знания, когда она улыбнулась ему и нажала кнопку внутренней связи.


‘007 здесь, сэр’.


‘Впусти его", - сказал металлический голос, и над дверью загорелся красный индикатор конфиденциальности.


Бонд вошел в дверь и тихо закрыл ее за собой. В комнате было прохладно, или, возможно, это из-за жалюзи создавалось впечатление прохлады. Они отбрасывали полосы света и тени на темно-зеленый ковер вплоть до края большого центрального стола. Там солнечный свет прекратился, так что тихая фигура за столом сидела в луже насыщенной зеленоватой тени. В потолке прямо над столом большой двухлопастный тропический вентилятор, недавнее дополнение к M.комната медленно вращалась, перемещая грозовой августовский воздух, который даже высоко над Риджентс-парком был тяжелым и затхлым после недельной жары.


М. жестом указал на стул напротив него, напротив красного кожаного стола. Бонд сел и посмотрел в спокойное морщинистое лицо моряка, которого он любил, почитал и которому повиновался.


‘Не возражаешь, если я задам тебе личный вопрос, Джеймс?" М. никогда не задавал своим сотрудникам личных вопросов, и Бонд не мог представить, что за этим последует.


‘Нет, сэр’.


М. взял свою трубку из большой медной пепельницы и начал набивать ее, задумчиво наблюдая за тем, как его пальцы работают с табаком. Он резко сказал: ‘Вам не обязательно отвечать, но это связано с вашей, э-э, подругой, мисс Кейс. Как вы знаете, я обычно не интересуюсь подобными вопросами, но я слышал, что вы, э-э, часто виделись после того дела с бриллиантами. Даже есть идея, что ты, возможно, собираешься жениться.’ М. взглянул на Бонда, а затем снова опустил глаза. Он сунул набитую трубку в рот и поднес к ней спичку. Уголком рта, затягиваясь язычком пламени, он сказал: ‘Не хочешь рассказать мне что-нибудь об этом?’


И что теперь? задумался Бонд. Черт бы побрал этих офисных сплетников. Он хрипло сказал: ‘Что ж, сэр, мы действительно хорошо поладили. И была какая-то идея, что мы могли бы пожениться. Но потом она встретила какого-то парня в американском посольстве. В штате военного атташе. Майор Корпуса морской пехоты. И, как я понимаю, она собирается за него замуж. На самом деле, они оба вернулись в Штаты. Наверное, так будет лучше. Смешанные браки не часто бывают успешными. Я так понимаю, он довольно приятный парень. Вероятно, ей подходит больше, чем жизнь в Лондоне. Она действительно не могла здесь обосноваться. Прекрасная девушка, но она немного невротичная. У нас было слишком много ссор. Возможно, это моя вина. В любом случае, теперь все кончено.’


М. одарил одной из кратких улыбок, которая осветила его глаза больше, чем рот. ‘Мне жаль, если все пошло не так, Джеймс", - сказал он. В голосе М. не было сочувствия. Он не одобрял ‘распутство’ Бонда, как он называл это про себя, признавая при этом, что его предубеждение было пережитком викторианского воспитания. Но, как шеф Бонда, последнее, чего он хотел, это чтобы Бонд был постоянно привязан к юбкам одной женщины. ‘Возможно, это к лучшему. В этом бизнесе не стоит связываться с невротичными женщинами. Они висят у тебя на рукоятке пистолета, если ты понимаешь, что я имею в виду. Прости, что спрашиваю об этом. Я должен был знать ответ, прежде чем рассказать вам, что произошло. Это довольно странный бизнес. Было бы трудно вовлечь вас, если бы вы были на грани женитьбы или чего-то в этом роде.’


Бонд покачал головой, ожидая продолжения.


‘Тогда все в порядке", - сказал М. В его голосе была нотка облегчения. Он откинулся на спинку стула и несколько раз быстро затянулся трубкой, чтобы разжечь ее. ‘Вот что произошло. Вчера был длинный сигнал из Стамбула. Кажется, во вторник начальник станции Т получил анонимное напечатанное на машинке сообщение, в котором ему предлагалось взять билет в оба конца на пароме в 8 часов вечера от Галатского моста до устья Босфора и обратно. Больше ничего. Глава T - парень предприимчивый, и, конечно, он сел на пароход. Он встал на носу у поручня и ждал. Примерно через четверть часа к нему подошла девушка и встала рядом с ним, русская девушка, по его словам, очень симпатичная, и после того, как они немного поговорили о виде и так далее, она внезапно переключилась и тем же непринужденным голосом рассказала ему необыкновенную историю.’


М. сделал паузу, чтобы поднести еще одну спичку к своей трубке. Бонд вмешался: ‘Кто глава T, сэр? Я никогда не работал в Турции.’


"Мужчина по имени Керим, Дарко Керим. Отец-турок, мать-англичанка. Замечательный парень. Был главой T еще до войны. Один из лучших людей, которые у нас есть где бы то ни было. Делает замечательную работу. Любит это. Очень умный, и он знает всю эту часть мира как свои пять пальцев’. М. отпустил Керима, дернув трубкой вбок. ‘В любом случае, история девушки заключалась в том, что она была капралом в M.G.B. Участвовала в шоу с тех пор, как закончила школу, и ее только что перевели в Стамбульский центр в качестве офицера-шифровальщика. Она организовала перевод, потому что хотела выбраться из России и приехать сюда.’


‘Это хорошо", - сказал Бонд. ‘Было бы полезно пригласить одну из их девушек-шифровальщиц. Но почему она хочет приехать?’


М. посмотрел через стол на Бонда. ‘Потому что она влюблена’. Он сделал паузу и мягко добавил: "Она говорит, что влюблена в тебя’.


"Влюблен в меня?’


‘Да, с тобой. Вот что она говорит. Ее зовут Татьяна Романова. Когда-нибудь слышали о ней?’


‘Боже милостивый, нет! Я имею в виду, нет, сэр.’ М. улыбнулся смешению выражений на лице Бонда. ‘Но что, черт возьми, она имеет в виду? Она когда-нибудь встречала меня? Откуда она знает о моем существовании?’


‘Ну, - сказал М., ‘ все это звучит абсолютно нелепо. Но это настолько безумно, что вполне может оказаться правдой. Этой девушке двадцать четыре. С тех пор, как она присоединилась к M.G.B., она работает в их Центральном каталоге, таком же, как и наши записи. И она работала в английском разделе it. Она была там шесть лет. Одно из файлов, с которыми ей пришлось иметь дело, было вашим.’


‘Я бы хотел посмотреть на это", - прокомментировал Бонд.


‘Ее история такова, что сначала ей понравились ваши фотографии, которые у них есть. Восхищался вашей внешностью и так далее’. Уголки рта М. опустились, как будто он только что съел лимон. ‘Она прочитала все ваши дела. Решил, что ты чертовски крутой парень.’


Бонд посмотрел себе под нос. Лицо М. было уклончивым.


‘Она сказала, что вы ей особенно понравились, потому что напомнили героя книги какого-то русского парня по имени Лермонтов. Очевидно, это была ее любимая книга. Этот парень-герой любил азартные игры и все свое время тратил на то, чтобы получать прибыль. В любом случае, ты напомнил ей о нем. Она говорит, что не могла думать ни о чем другом, и однажды ей пришла в голову идея, что если бы только она могла перевестись в один из их зарубежных центров, она могла бы связаться с вами, и вы приехали бы и спасли ее.’


‘Я никогда не слышал такой безумной истории, сэр. Конечно, глава T не проглотил это.’


‘Теперь подождите минутку", - голос М. был раздраженным. ‘Только не слишком торопитесь просто потому, что появилось что-то, с чем вы никогда раньше не сталкивались. Предположим, вам случилось быть кинозвездой вместо того, чтобы заниматься этой конкретной профессией. Ты получал бы дурацкие письма от девушек со всего мира, набитые Бог знает какой чушью о том, что они не могут жить без тебя и так далее. Вот глупая девушка, выполняющая работу секретаря в Москве. Вероятно, весь отдел укомплектован женщинами, как и наши записи. В комнате нет мужчины, на которого можно было бы посмотреть, и вот она, столкнулась с твоими, э-э, эффектными чертами в файле, который постоянно выставляется на проверку. И она получает то, что, я думаю, они называют “влюбленностью” в эти фотографии, точно так же, как секретарши во всем мире влюбляются в эти ужасные лица в журналах.’ М. махнул трубкой вбок, показывая свое незнание этих ужасных женских привычек. ‘Господь знает, я мало что знаю об этих вещах, но вы должны признать, что они случаются’.


Бонд улыбнулся на призыв о помощи. ‘Ну, на самом деле, сэр, я начинаю понимать, что в этом есть какой-то смысл. Нет причин, по которым русская девушка не должна быть такой же глупой, как английская. Но у нее, должно быть, хватило мужества сделать то, что она сделала. Глава T говорит, осознавала ли она последствия, если бы ее разоблачили?’


‘Он сказал, что она была напугана до полусмерти, - сказал М. - Провела все время на лодке, оглядываясь, не наблюдает ли кто-нибудь за ней. Но, похоже, это были обычные крестьяне и пассажиры пригородных поездов, которые ездят на этих лодках, и поскольку это был поздний рейс, пассажиров все равно было немного. Но подождите минутку. Вы не слышали и половины истории. ’ М. глубоко затянулся своей трубкой и выпустил облако дыма в сторону медленно вращающегося вентилятора над его головой. Бонд наблюдал, как дым подхватывается лопастями и уносится в небытие. "Она сказала Кериму, что эта страсть к тебе постепенно переросла в фобию. Она стала ненавидеть вид русских мужчин. Со временем это переросло в неприязнь к режиму и особенно к работе, которую она делала для них и, так сказать, против вас. Итак, она подала заявление о переводе за границу, и поскольку ее языки были очень хорошими – английский и французский – в свое время ей предложили Стамбул, если она согласится поступить на шифровальный факультет, что означало сокращение зарплаты. Короче говоря, после шестимесячного обучения она добралась до Стамбула около трех недель назад. Затем она разнюхала и вскоре узнала имя нашего человека, Керим. Он был там так долго, что все в Турции уже знают, чем он занимается. Он не возражает, и это отвлекает внимание людей от особенных мужчин, которых мы время от времени присылаем. Нет ничего плохого в том, чтобы иметь фронтмена в некоторых из этих мест. Довольно много клиентов пришли бы к нам, если бы знали, куда пойти и с кем поговорить.’


Бонд прокомментировал: ‘Общественный деятель часто добивается большего успеха, чем человек, которому приходится тратить много времени и энергии на то, чтобы оставаться под прикрытием’.


‘Итак, она отправила Кериму записку. Теперь она хочет знать, может ли он ей помочь.’ М. сделал паузу и задумчиво затянулся своей трубкой. ‘Конечно, первая реакция Керима была точно такой же, как у вас, и он рыскал вокруг в поисках ловушки. Но он просто не мог понять, что выиграют русские, отправив эту девушку к нам. Все это время пароход забирался все дальше и дальше вверх по Босфору и скоро должен был повернуть, чтобы вернуться в Стамбул. И девушка впадала во все большее отчаяние, по мере того как Керим продолжал пытаться разобрать ее историю. Затем: ’М.Глаза Бонда мягко сверкнули: ‘наступил решающий момент’.


Этот блеск в глазах М., подумал Бонд. Как хорошо он знал те моменты, когда холодные серые глаза М. выдавали их возбуждение и жадность.


‘У нее была последняя карта для игры. И она знала, что это был козырный туз. Если бы она могла приехать к нам, она бы привезла с собой свою шифровальную машину. Это совершенно новая машина Spektor. Вещь, за которую мы бы отдали наши глаза.’


‘Боже", - тихо сказал Бонд, его разум поражался необъятности награды. Спектор! Машина, которая позволила бы им расшифровывать самый секретный трафик из всех. Иметь это, даже если его пропажа была немедленно обнаружена и настройки изменены, или машина выведена из эксплуатации в российских посольствах и шпионских центрах по всему миру, было бы бесценной победой. Бонд мало что знал о криптографии и, в целях безопасности, на случай, если его когда-нибудь схватят, хотел знать как можно меньше о ее секретах, но, по крайней мере, он знал, что в российской секретной службе потерю Spektor посчитали бы крупной катастрофой.


Облигация была продана. Он сразу же принял всю веру М. в историю девушки, какой бы безумной она ни была. Для русского принести им этот подарок и пойти на ужасающий риск, принося его, может означать только акт отчаяния – отчаянного увлечения, если хотите. Правдива история девушки или нет, ставки были слишком высоки, чтобы отказаться от азартной игры.


‘Видишь, 007?’ - мягко сказал М. Было нетрудно прочитать мысли Бонда по волнению в его глазах. ‘Вы понимаете, что я имею в виду?’


Связь подстрахована. ‘Но она сказала, как она могла бы это сделать?’


‘Не совсем. Но Керим говорит, что она была абсолютно уверена. Кое-что о ночном дежурстве. По-видимому, она дежурит одна определенные ночи недели и спит на раскладушке в офисе. У нее, казалось, не было никаких сомнений на этот счет, хотя она понимала, что ее расстреляли бы на месте, если бы кому-то хотя бы приснился ее план. Она даже беспокоилась о том, что Керим сообщит мне обо всем этом. Заставил его пообещать, что он сам закодирует сигнал и отправит его на одноразовом планшете без сохранения копии. Естественно, он сделал, как она просила. Как только она упомянула Спектора, Керим понял, что, возможно, он на пути к самому важному перевороту, который произошел на нашем пути со времен войны.’


‘Что произошло потом, сэр?’


‘Пароход подходил к месту под названием Ортакей. Она сказала, что собирается выйти там. Керим пообещал отключить сигнал в ту ночь. Она отказалась договариваться о том, чтобы оставаться на связи. Просто сказала, что выполнит свою часть сделки, если мы выполним нашу. Она пожелала спокойной ночи и смешалась с толпой, спускающейся по трапу, и это было последнее, что Керим видел ее.’


М. внезапно наклонился вперед в своем кресле и пристально посмотрел на Бонда. "Но, конечно, он не мог гарантировать, что мы заключим с ней сделку’.


Бонд ничего не сказал. Он думал, что может догадаться, что последует.


‘Эта девушка сделает это только при одном условии’. Глаза М. сузились, превратившись в свирепые, многозначительные щелочки. ‘Чтобы ты поехал в Стамбул и привез ее и аппарат обратно в Англию’.


Бонд пожал плечами. Это не представляло никаких трудностей. Но … Он откровенно посмотрел в ответ на М. ‘Должно быть проще простого, сэр. Насколько я могу судить, есть только одна загвоздка. Она видела только мои фотографии и прочитала много захватывающих историй. Предположим, что, когда она увидит меня во плоти, я не оправдаю ее ожиданий.’


‘Вот тут-то и пригодится работа", - мрачно сказал М. ‘Вот почему я задавал эти вопросы о мисс Кейс. От тебя зависит, чтобы ты действительно оправдал ее ожидания.’

13 ....... ‘B.E.A. ДОСТАВИТ ТЕБЯ ТУДА...’


TОН ЧЕТЫРЕ маленькие пропеллеры с квадратными концами медленно вращались, один за другим, и превратились в четыре вращающихся бассейна. Низкий гул турбодвигателей перерос в пронзительный ровный вой. Качество шума и полное отсутствие вибрации отличались от прерывистого рева и изматывающей мощности всех других самолетов, на которых летал Бонд. Когда виконт легко выкатился на мерцающую с востока на запад взлетно-посадочную полосу Лондонского аэропорта, Бонд почувствовал себя так, словно он сидит в дорогой механической игрушке.


Наступила пауза, когда шеф-пилот разогнал четыре турбодвигателя до крика баньши, а затем, резко отпустив тормоза, рейс 130 в Рим, Афины и Стамбул в 10.30 B.E.A. набрал скорость и понесся по взлетно-посадочной полосе, а затем начал быстрый и легкий набор высоты.


Через десять минут они поднялись на высоту 20 000 футов и направлялись на юг по широкому воздушному каналу, который доставляет средиземноморское сообщение из Англии. Рев реактивных двигателей стих до низкого, сонного свиста. Бонд отстегнул ремень безопасности и закурил сигарету. Он потянулся к тонкому, дорого выглядящему атташе-кейсу, стоявшему на полу рядом с ним, достал Маску Димитриоса Эрика Эмблера и положил кейс, который был очень тяжелым, несмотря на свои размеры, на сиденье рядом с ним. Он подумал, как удивилась бы билетная кассирша в лондонском аэропорту, если бы она взвесила чемодан вместо того, чтобы оставить его без проверки как "сумку на ночь’. И если бы, в свою очередь, таможенники были заинтригованы его весом, насколько они были бы заинтересованы, когда его сунули под инспектоскоп.


Q Branch собрал эту изящно выглядящую маленькую сумку, использовав тщательную работу Суэйна и Адени, чтобы уложить пятьдесят патронов 25-го калибра в два ровных ряда между кожей и подкладкой корешка. На каждой из невинных сторон было по плоскому метательному ножу, изготовленному Уилкинсонами, изготовителями мечей, а кончики их рукоятей были искусно скрыты строчкой по углам. Несмотря на попытки Бонда высмеять их, мастера Q настояли на том, чтобы встроить в ручку кейса потайное отделение, которое при нажатии в определенный момент могло вложите ему в ладонь смертельную таблетку с цианидом. (Сразу после того, как Бонд получил посылку, он запил эту таблетку в унитаз.) Более важным был толстый тюбик крема для бритья Palmolive в безыскусственной в остальном губчатой упаковке. Вся верхняя часть этого отвинчена, чтобы показать глушитель для Beretta, упакованный в вату. На случай, если понадобятся наличные, в крышке атташе-кейса лежало пятьдесят золотых соверенов. Их можно было бы высыпать, сдвинув вбок один край ранта.


Сложный набор трюков позабавил Бонда, но он также должен был признать, что, несмотря на свой восьмифунтовый вес, сумка была удобным способом переноски инструментов его ремесла, которые в противном случае пришлось бы прятать на теле.


В самолете была всего дюжина разных пассажиров. Бонд улыбнулся при мысли об ужасе Лоэлии Понсонби, если бы она узнала, что это сделало груз тринадцатым. За день до этого, когда он расстался с М. и вернулся в свой офис, чтобы согласовать детали своего перелета, его секретарша яростно протестовала против идеи его путешествия в пятницу, тринадцатого.


‘Но всегда лучше путешествовать тринадцатого", - терпеливо объяснил Бонд. ‘Пассажиров практически нет, и это более комфортно, и вы получаете лучшее обслуживание. Я всегда выбираю тринадцатое, когда могу.’


‘Что ж, ’ сказала она покорно, ‘ это твои похороны. Но я проведу день, беспокоясь о тебе. И, ради всего святого, не ходите под лестницами или делайте что-нибудь глупое сегодня днем. Не стоит так злоупотреблять своей удачей. Я не знаю, зачем ты едешь в Турцию, и не хочу знать. Но у меня такое предчувствие нутром.’


‘Ах, эти красивые кости!’ Бонд дразнил ее. ‘Я приглашу их на ужин в тот вечер, когда вернусь’.


‘Ты не сделаешь ничего подобного", - холодно сказала она. Позже она поцеловала его на прощание с неожиданной теплотой, и Бонд в сотый раз задался вопросом, почему он беспокоится о других женщинах, когда самой любимой из них была его секретарша.


Самолет уверенно летел над бескрайним морем облаков цвета взбитых сливок, которые выглядели достаточно плотными, чтобы приземлиться в случае отказа двигателей. Облака разошлись, и в далекой голубой дымке, далеко слева от них, был Париж. В течение часа они летели высоко над выжженными полями Франции, пока после Дижона земля из бледно-зеленой не превратилась в темно-зеленую, спускаясь к Юре.


Принесли обед. Бонд отложил в сторону книгу и мысли, которые продолжали возникать между ним и напечатанной страницей, и, пока ел, смотрел на прохладное зеркало Женевского озера. Когда сосновые леса начали подниматься к снежным полям между красиво расчищенными зубцами Альп, он вспомнил ранние лыжные каникулы. Самолет обогнул огромный глазной зуб Монблана в нескольких сотнях ярдов по левому борту, и Бонд посмотрел вниз, на грязно-серую слоновью шкуру ледников, и снова увидел себя юношей-подростком, с концом веревки вокруг талии, упирающимся в вершину скальной трубы на Эгиль-Руж, в то время как двое его товарищей из Женевского университета медленно поднимались к нему по гладкой скале.


А теперь? Бонд криво улыбнулся своему отражению в плексигласе, когда самолет оторвался от гор и полетел над островерхой терраццей Ломбардии. Если бы этот молодой Джеймс Бонд подошел к нему на улице и заговорил с ним, узнал бы он того чистого, энергичного юношу, которым был он сам в семнадцать? И что бы этот юноша подумал о нем, секретном агенте, постаревшем Джеймсе Бонде? Узнает ли он себя под внешностью этого человека, запятнанного годами предательства, безжалостности и страха, – этого человека с холодными высокомерными глазами , со шрамом на щеке и плоской выпуклостью под левой подмышкой? Если бы молодежь узнала его, каким было бы его суждение? Что бы он подумал о нынешнем задании Бонда? Что бы он подумал о лихом секретном агенте, который отправился на другой конец света в новой и самой романтичной роли – сутенера в Англии?


Бонд выбросил из головы мысли о своей ушедшей юности. Никогда не работайте задом наперед. То, что могло бы быть, было пустой тратой времени. Следуйте своей судьбе и будьте довольны ею, и радуйтесь, что не являетесь продавцом подержанных автомобилей, или журналистом желтой прессы, маринованным в джине и никотине, или калекой – или мертвецом.


Глядя вниз на выжженную солнцем Геную и ласковые голубые воды Средиземного моря, Бонд закрыл свои мысли от прошлого и сосредоточил их на ближайшем будущем – на этом бизнесе, как он кисло охарактеризовал его про себя, ‘сутенерстве для Англии’.


Потому что это, как бы иначе это ни хотелось описать, было тем, что он собирался сделать – соблазнить, и соблазнить очень быстро, девушку, которую он никогда раньше не видел, чье имя он впервые услышал вчера. И все это время, какой бы привлекательной она ни была – а глава отдела Т описал ее как ‘очень красивую’, – все мысли Бонда должны были быть сосредоточены не на том, кем она была, а на том, что у нее было – приданом, которое она везла с собой. Это было бы похоже на попытку жениться на богатой женщине ради ее денег. Смог бы он сыграть эту роль? Возможно, он мог бы делать правильные лица и говорить правильные вещи, но сможет ли его тело отделиться от его тайных мыслей и эффективно проявить любовь, в которой он признался бы? Как мужчины вели себя достоверно в постели, когда все их мысли были сосредоточены на банковском счете женщины? Возможно, был эротический стимул в представлении о том, что кто-то опустошает мешок с золотом. Но шифровальная машина?


Эльба прошла под ними, и самолет перешел на пятидесятимильную глиссаду в направлении Рима. Полчаса среди бормочущих громкоговорителей аэропорта Чампино, время выпить два превосходных американо, и они снова были в пути, неуклонно снижаясь к мысу Италии, и мысли Бонда вернулись к просеиванию мельчайших деталей встречи, которая приближалась со скоростью триста миль в час.


Было ли все это сложным заговором M.G.B., к которому он не мог найти ключ? Не попал ли он в какую-то ловушку, которую не смог постичь даже извилистый ум М.? Бог знал, что М. беспокоился о возможности такой ловушки. Все мыслимые аспекты доказательств, за и против, были тщательно изучены – не только М., но и на парадном оперативном совещании руководителей секций, которое работало весь день и вечер накануне. Но, каким бы образом ни рассматривалось дело, никто не смог предположить, что русские могли бы извлечь из этого. Возможно, они захотят похитить Бонда и допросить его. Но почему связь? Он был оперативным агентом, безразличным к общей работе Службы, не державшим в голове ничего полезного для русских, кроме деталей своего текущего задания и определенного объема справочной информации, которая никак не могла быть жизненно важной. Или они могут захотеть убить Бонда, в качестве акта мести. И все же он не сталкивался с ними в течение двух лет. Если бы они хотели его убить, им нужно было только застрелить его на улицах Лондона, или в его квартире, или подложить бомбу в его машину.


Размышления Бонда были прерваны стюардессой. ‘Пристегните ремни, пожалуйста’. Пока она говорила, самолет тошнотворно снизился и снова взмыл вверх с отвратительной ноткой напряжения в реве реактивных двигателей. Небо за окном внезапно почернело. Дождь барабанил по окнам. Последовала ослепительная вспышка бело-голубого света и грохот, как будто в них попал зенитный снаряд, и самолет вздыбило и подбросило во чреве электрического шторма, который устроил им засаду в устье Адриатики.


Бонд почувствовал запах опасности. Это настоящий запах, что-то вроде смеси пота и электричества, которую вы ощущаете в зале игровых автоматов. Снова молния взмахнула руками по окнам. Авария! Казалось, что они были в центре раската грома. Внезапно самолет показался невероятно маленьким и хрупким. Тринадцать пассажиров! Пятница, тринадцатое! Бонд подумал о словах Лоэлии Понсонби, и его руки на подлокотниках кресла стали влажными. Сколько лет этому самолету, поинтересовался он? Сколько часов налета он налетал? Добрался ли до крыльев жук-дозорный усталости металла ? Сколько сил это отняло у них? Возможно, он все-таки не добрался бы до Стамбула. Возможно, падение в Коринфский залив было той судьбой, о которой он философски размышлял всего час назад.


В центре Бонда была комната для ураганов, своего рода цитадель, которую можно найти в старомодных домах в тропиках. Эти комнаты представляют собой небольшие, прочно построенные ячейки в центре дома, в середине первого этажа, иногда вырытые в его фундаменте. В эту камеру владелец и его семья удаляются, если шторм угрожает разрушить дом, и остаются там до тех пор, пока опасность не минует. Бонд отправлялся в свою комнату для ураганов только тогда, когда ситуация выходила из-под его контроля и никаких других возможных действий предпринять было невозможно. Теперь он удалился в эту цитадель, закрыл свой разум от ада шума и яростного движения и сосредоточился на единственном шве на спинке сиденья перед ним, ожидая с ослабленными нервами того, что судьба решила для рейса № 130 B.E.A.


Почти сразу в салоне стало светлее. Дождь перестал барабанить по стеклу из плексигласа, и шум реактивных двигателей снова превратился в их невозмутимый свист. Бонд открыл дверь своей комнаты для ураганов и вышел. Он медленно повернул голову и с любопытством посмотрел в иллюминатор, наблюдая за крошечной тенью самолета, мчащегося далеко внизу по тихим водам Коринфского залива. Он глубоко вздохнул и полез в задний карман за портсигаром из оружейного металла. Он был рад видеть, что его руки были абсолютно твердыми, когда он достал зажигалку и прикурил одну из сигарет Morland с тремя золотыми кольцами. Должен ли он сказать Лил, что, возможно, она почти была права? Он решил, что если сможет найти в Стамбуле достаточно грубую открытку, то сделает это.


День за окном поблек красками умирающего дельфина, и гора Хайметтус надвигалась на них, синяя в сумерках. Пролетел над мерцающими Афинами, а затем "Виконт" покатил по стандартной бетонной взлетно-посадочной полосе с опущенным носком и надписями странными танцующими буквами, которые Бонд почти не видел со школьных времен.


Бонд выбрался из самолета с горсткой бледных, молчаливых пассажиров и прошел через транзитный зал к бару. Он заказал бокал узо, выпил его залпом и запил глотком воды со льдом. Под приторным вкусом анисовой водки чувствовался сильный привкус, и Бонд почувствовал, как напиток быстро зажег небольшой огонь в его горле и желудке. Он поставил свой бокал и заказал еще.


К тому времени, когда громкоговорители позвали его снова, наступили сумерки, и половинка луны ясно светила высоко над огнями города. Вечерний воздух был мягким, пахло цветами, слышалось равномерное биение цикад – дзинь-а-дзинь-а–дзинь - и отдаленный звук мужского пения. Голос был чистым и печальным, а в песне слышались нотки плача. Недалеко от аэропорта собака взволнованно залаяла на незнакомый человеческий запах. Бонд внезапно осознал, что попал на Восток, где сторожевая собака воет всю ночь. По какой-то причине осознание этого вызвало укол удовольствия и волнения в его сердце.


У них было всего девяносто минут полета до Стамбула, через темное Эгейское и Мраморное моря. Превосходный ужин, состоящий из двух сухих мартини и полбутылки кларета Calvet, выбросил из головы сомнения Бонда по поводу полета в пятницу, тринадцатого, и беспокойство по поводу его назначения, заменив его настроением приятного предвкушения.


Затем они были там, и четыре винта самолета остановились за пределами прекрасного современного аэропорта Есилькой, в часе езды от Стамбула. Бонд попрощался со стюардессой и поблагодарил ее за хороший перелет, пронес тяжелый маленький атташе-кейс через паспортный контроль на таможне и подождал, пока его чемодан сойдет с самолета.


Итак, эти темные, уродливые, аккуратные маленькие чиновники были современными турками. Он слушал их голоса, полные широких гласных, тихих шипящих и измененных звуков u, и он наблюдал за темными глазами, которые противоречили мягким, вежливым голосам. Это были яркие, злые, жестокие глаза, которые только недавно спустились с гор. Бонд думал, что знает историю этих глаз. Это были глаза, которые веками приучались следить за овцами и распознавать малейшие движения на далеких горизонтах. Это были глаза, которые незаметно держали руку с ножом в поле зрения, которые считали крупинки муки и мелкие монеты и отмечали мелькание пальцев торговца. Это были жесткие, недоверчивые, ревнивые глаза. Бонд не проникся к ним симпатией.


За пределами таможни высокий поджарый мужчина с обвисшими черными усами вышел из тени. На нем был элегантный пыльник и шоферская кепка. Он отдал честь и, не спрашивая имени Бонда, взял его чемодан и направился к сверкающему аристократическому автомобилю – старому черному Rolls Royce купе-де-вилль, который, как предположил Бонд, был построен для какого-нибудь миллионера 20-х годов.


Когда машина выезжала из аэропорта, мужчина обернулся и вежливо сказал через плечо на превосходном английском: ‘Керим бей подумал, что вы предпочтете отдохнуть сегодня вечером, сэр. Я должен заехать за тобой завтра в девять утра. В каком отеле вы остановились, сэр?’


‘Кристал Палас’.


‘Очень хорошо, сэр’. Машина со вздохом покатила по широкой современной дороге.


Позади них, в пятнистой тени парковки в аэропорту, Бонд смутно услышал треск заводящегося мотороллера. Звук для него ничего не значил, и он откинулся назад, чтобы насладиться драйвом.

14 ....... ДАРКО КЕРИМ


JЭЙМС БОНД проснулся рано в своей темной комнате в отеле Kristal Palas на высотах Перы и рассеянно протянул руку, чтобы исследовать острую щекотку на внешней стороне правого бедра. Что-то укусило его ночью. Он раздраженно почесал место. Возможно, он ожидал этого.


Когда он приехал накануне вечером, его встретил угрюмый ночной консьерж в брюках и рубашке без воротничка и он бегло осмотрел вестибюль с засиженными мухами пальмами в медных горшках, полом и стенами из выцветшей мавританской плитки, он понял, что его ждет. Он уже наполовину подумывал о том, чтобы поехать в другой отель. Инертность и извращенная склонность к пошлой романтике, которая присуща старомодным континентальным отелям, заставили его остаться, и он зарегистрировался и последовал за мужчиной на третий этаж в старом канатно-гравитационном лифте.


Его комната, с несколькими предметами старинной мебели и железной кроватью, была такой, как он и ожидал. Он только посмотрел, нет ли пятен крови от раздавленных насекомых на обоях за изголовьем кровати, прежде чем отпустить консьержа.


Он был преждевременным. Когда он зашел в ванную и открыл кран с горячей водой, она издала глубокий вздох, затем осуждающий кашель и, наконец, выбросила маленькую сороконожку в раковину. Бонд угрюмо смыл сороконожку тонкой струйкой коричневатой воды из-под холодного крана. Как много, - криво усмехнулся он, - за то, что выбрал отель, потому что его название позабавило его и потому что он хотел уйти от спокойной жизни больших отелей.


Но он хорошо выспался, и теперь, с оговоркой, что ему нужно купить немного инсектицида, он решил забыть о своих удобствах и продолжить день.


Бонд встал с кровати, отдернул тяжелые красные плюшевые шторы, облокотился на железную балюстраду и окинул взглядом один из самых знаменитых видов в мире – справа от него тихие воды Золотого Рога, слева танцующие волны незащищенного Босфора, а между ними - обрушивающиеся крыши, парящие минареты и покосившиеся мечети Перы. В конце концов, его выбор был правильным. Вид компенсировал множество клопов и большой дискомфорт.


В течение десяти минут Бонд стоял и смотрел на сверкающую водную преграду между Европой и Азией, затем вернулся в комнату, теперь залитую солнечным светом, и позвонил, чтобы ему подали завтрак. Его английский не был понят, но его французский наконец-то дошел. Он включил холодную ванну и терпеливо побрился холодной водой, надеясь, что заказанный им экзотический завтрак не потерпит фиаско.


Он не был разочарован. Йогурт в синей фарфоровой миске был темно-желтого цвета и по консистенции напоминал густую сметану. Зеленый инжир, очищенный от кожуры, сочился спелостью, а кофе по-турецки был угольно-черным и с обжигающим вкусом, свидетельствовавшим о том, что он был свежемолот. Бонд ел восхитительную еду на столе, придвинутом к открытому окну. Он наблюдал за пароходами и каиками, пересекающими два моря, расстилавшихся перед ним, и размышлял о Кериме и о том, какие свежие новости там могут быть.


Ровно в девять за ним приехал элегантный "Роллс-ройс" и повез его через площадь Таксим, по многолюдному Истиклялю и из Азии. Густой черный дым ожидающих пароходов, украшенный изящными перекрещенными якорями торгового флота, струился по первому пролету Галатского моста и скрывал другой берег, к которому "Роллс-ройс" устремлялся сквозь велосипеды и трамваи, благовоспитанное фырканье старинного лампового рожка просто уберегало пешеходов от его колес. Тогда путь был свободен, и старая европейская часть Стамбула сверкала в конце о широком мосте длиной в полмили с тонкими минаретами, устремляющимися в небо, и куполами мечетей, припадающими к их подножиям, выглядящими как большие упругие груди. Это должны были быть "Арабские ночи", но Бонду, впервые увидевшему их над крышами трамваев и над огромными шрамами современной рекламы вдоль набережной, они показались некогда прекрасными театральными декорациями, которые современная Турция отбросила в сторону в пользу стальных и бетонных плит стамбульского отеля Hilton, безучастно сверкающих позади него на высотах Перы.


Проехав мост, машина свернула направо по узкой мощеной улочке, идущей параллельно набережной, и остановилась перед высокими деревянными воротами.


Сурового вида сторож с коренастым улыбающимся лицом, одетый в потертый хаки, вышел из будки носильщика и отдал честь. Он открыл дверцу машины и жестом пригласил Бонда следовать за ним. Он повел меня обратно в свой домик и через дверь в маленький дворик с аккуратно посыпанным гравием партером. В центре рос корявый эвкалипт, у подножия которого клевали два белых кольчатых голубя. Шум города был отдаленным рокотом, и было тихо и умиротворяюще.


Они прошли по гравию, прошли через еще одну маленькую дверь, и Бонд оказался в конце огромного сводчатого торгового центра с высокими круглыми окнами, через которые пыльные полосы солнечного света косо падали на кучу свертков с товарами. В воздухе витал прохладный, затхлый аромат специй и кофе, и, когда Бонд следовал за сторожем по центральному проходу, внезапно почувствовалась сильная волна мяты.


В конце длинного склада находилась приподнятая платформа, окруженная балюстрадой. На нем полдюжины молодых людей и девушек сидели на высоких табуретках и деловито писали в толстых старомодных гроссбухах. Это было похоже на диккенсовскую контору, и Бонд заметил, что на каждом высоком столе рядом с чернильницей стояли потрепанные счеты. Ни один из клерков не поднял глаз, когда Бонд проходил между ними, но высокий смуглый мужчина с худощавым лицом и неожиданно голубыми глазами вышел вперед от самой дальней стойки и принял доставку у сторожа. Он тепло улыбнулся Бонду, показав ряд необычайно белых зубов, и повел его в конец платформы. Он постучал в прекрасную дверь из красного дерева с замком йельского производства и, не дожидаясь ответа, открыл ее, впустил Бонда и тихо закрыл за ним дверь.


‘Ах, мой друг. Заходите. Входите’. Очень крупный мужчина в великолепно скроенном кремовом костюме от туссоре встал из-за стола красного дерева и пошел ему навстречу, протягивая руку.


Властные нотки в громком дружелюбном голосе напомнили Бонду, что это глава станции Т, и что Бонд находится на территории другого человека и юридически находится под его командованием. Это был не более чем пункт этикета, но о нем нужно помнить.


У Дарко Керима было удивительно теплое сухое рукопожатие. Это была сильная западная пригоршня оперативных пальцев – не восточное рукопожатие из банановой кожуры, от которого хочется вытереть пальцы о фалды пиджака. И в большой руке была свернутая спиралью сила, которая говорила, что она может легко сжимать вашу руку все крепче и крепче, пока, наконец, не сломает ваши кости.


Бонд был шести футов ростом, но этот мужчина был по крайней мере на два дюйма выше, и он производил впечатление человека в два раза шире и в два раза толще Бонда. Бонд посмотрел в два широко расставленных, улыбающихся голубых глаза на большом гладком загорелом лице со сломанным носом. Глаза были водянистыми с красными прожилками, как у собаки, которая слишком часто ложится слишком близко к огню. Бонд узнал в них глаза яростной распущенности.


Лицо слегка напоминало цыганское из-за свирепой гордости, густых вьющихся черных волос и кривого носа, а эффект бродячего солдата удачи усиливался маленьким тонким золотым кольцом, которое Керим носил в мочке правого уха. Это было поразительно драматичное лицо, жизнерадостное, жестокое и развратное, но что бросалось в глаза больше, чем его драматизм, так это то, что оно излучало жизнь. Бонд подумал, что никогда не видел столько жизненной силы и теплоты в человеческом лице. Это было похоже на близость к солнцу, и Бонд отпустил сильную сухую руку и улыбнулся Кериму в ответ с дружелюбием, которое он редко испытывал к незнакомцу.


‘Спасибо, что прислали машину встретить меня прошлой ночью’.


‘Ха!’ Керим был в восторге. ‘Вы также должны поблагодарить наших друзей. Вас встретили обе стороны. Они всегда следят за моей машиной, когда она едет в аэропорт.’


"Это была "Веспа" или "Ламбретта"?"


‘Ты заметил? Ламбретта. У них их целый парк для своих маленьких человечков, которых я называю “Безликими”. Они так похожи, что нам никогда не удавалось их разобрать. Маленькие гангстеры, в основном вонючие булгары, которые делают за них грязную работу. Но я ожидаю, что этот держался подальше. Они больше не подходят близко к "Роллсу" с того дня, как мой шофер внезапно остановился, а затем дал задний ход так сильно, как только мог. Испортил лакокрасочное покрытие и залил кровью днище шасси, но это научило остальных хорошим манерам.’


Керим подошел к своему креслу и махнул рукой в сторону точно такого же через стол. Он подвинул плоскую белую коробку сигарет, Бонд сел, взял сигарету и закурил. Это была самая замечательная сигарета, которую он когда-либо пробовал – самый мягкий и сладкий турецкий табак в тонкой длинной овальной трубке с элегантным золотым полумесяцем.


Пока Керим вставлял один из них в длинный, покрытый пятнами никотина держатель из слоновой кости, Бонд воспользовался возможностью оглядеть комнату, в которой сильно пахло краской и лаком, как будто в ней только что был сделан косметический ремонт.


Она была большой и квадратной, отделанной панелями из полированного красного дерева, за исключением того, что находилось за креслом Керима, где с потолка свисал отрезок восточного гобелена, который мягко колыхался на ветру, как будто за ним было открытое окно. Но это казалось маловероятным, поскольку свет исходил из трех круглых окон высоко в стенах. Возможно, за гобеленом был балкон с видом на Золотой Рог, волны которого, как слышал Бонд, разбивались о стены внизу. В центре правой стены висела репродукция портрета королевы Аннигони в золотой рамке. Напротив, также во внушительной рамке, висела фотография военного времени Сесила Битона, на которой Уинстон Черчилль смотрит из-за своего стола в Кабинете министров, как презрительный бульдог. У одной стены стоял широкий книжный шкаф, а напротив - удобный кожаный диван с мягкой обивкой. В центре комнаты подмигивал большой письменный стол с полированными латунными ручками. На заваленном бумагами столе стояли три серебряные рамки для фотографий, и Бонд бросил косой взгляд на медный шрифт с двумя упоминаниями в депешах и Военным подразделением O.B.E.


Керим закурил свою сигарету. Он дернул головой в сторону куска гобелена. ‘Вчера наши друзья нанесли мне визит", - сказал он небрежно. ‘Прикрепил к стене снаружи лимпет-бомбу. Поджег предохранитель, чтобы застать меня за рабочим столом. По счастливой случайности, я улучил несколько минут, чтобы расслабиться вон там на диване с молодой румынской девушкой, которая все еще верит, что мужчина расскажет секреты в обмен на любовь. Бомба взорвалась в жизненно важный момент. Я отказался, чтобы меня беспокоили, но, боюсь, этот опыт был слишком тяжелым для девушки. Когда я освободил ее, у нее была истерика. Боюсь, она решила, что мои занятия любовью в целом слишком жестокие.’ Он извиняющимся жестом помахал мундштуком. ‘Но это была спешка - привести комнату в порядок к вашему визиту. Новое стекло для окон и моих картин, и здесь воняет краской. Однако.’ Керим откинулся на спинку стула. На его лице была легкая хмурость. ‘Чего я не могу понять, так это этого внезапного нарушения мира. Мы очень дружно живем вместе в Стамбуле. У всех нас есть своя работа. Это неслыханно, что моя дорогая коллегия следует внезапно объявить войну таким образом. Это довольно тревожно. Это может привести только к неприятностям для наших русских друзей. Я буду вынужден отчитать человека, который это сделал, когда узнаю его имя.’ Керим покачал головой. ‘Это очень сбивает с толку. Я надеюсь, что это не имеет никакого отношения к нашему делу.’


‘Но было ли обязательно так оглашать мой приезд?’ - Мягко спросил Бонд. ‘Последнее, чего я хочу, это втягивать тебя во все это. Зачем отправлять роллы в аэропорт? Это только связывает тебя со мной.’


Смех Керима был снисходительным. ‘Мой друг, я должен объяснить кое-что, что ты должен знать. У нас, русских и американцев есть платный человек во всех отелях. И мы все подкупили сотрудника тайной полиции в штаб-квартире, и мы получаем точную копию списка всех иностранцев, ежедневно въезжающих в страну самолетом, поездом или морем. Будь у меня еще несколько дней, я мог бы тайно переправить тебя через греческую границу. Но с какой целью? О вашем существовании здесь должно быть известно другой стороне, чтобы наш друг мог связаться с вами. Это условие, которое она поставила, что она сама организует встречу. Возможно, она не доверяет нашей безопасности. Кто знает? Но она была уверена в этом и сказала, как будто я этого не знал, что ее центр немедленно будет проинформирован о вашем приезде.’ Керим пожал своими широкими плечами. ‘Так зачем усложнять ей жизнь? Я просто забочусь о том, чтобы вам было легко и комфортно, чтобы вы, по крайней мере, наслаждались своим пребыванием – даже если оно будет бесплодным.’


Бонд рассмеялся. ‘Я беру все это обратно. Я забыл балканскую формулу. В любом случае, я здесь по вашему приказу. Ты говоришь мне, что делать, и я это сделаю.’


Керим отмахнулся от этой темы. ‘А теперь, раз уж мы заговорили о вашем комфорте, как поживает ваш отель? Я был удивлен, что вы выбрали Palas. Это немногим лучше, чем дом беспорядков – то, что французы называют байсодромом. И это настоящее пристанище русских. Не то чтобы это имело значение.’


‘Это не так уж плохо. Я просто не хотел останавливаться в Istanbul-Hilton или в одном из других шикарных мест.’


‘Деньги?’ Керим полез в ящик стола и достал плоскую пачку новых зеленых банкнот. ‘Вот тысяча турецких фунтов. Их реальная стоимость и курс на черном рынке составляют около двадцати к фунту. Официальный курс - семь. Скажи мне, когда закончишь с ними, и я дам тебе еще столько, сколько ты захочешь. Мы можем заняться нашими аккаунтами после игры. В любом случае, это гадость. С тех пор, как Крез, первый миллионер, изобрел золотые монеты, деньги обесценились. И лицо монеты обесценилось так же быстро, как и ее стоимость. Сначала на монетах были лица богов. Затем лица королей. Тогда из президенты. Теперь там вообще нет лица. Посмотри на это барахло!’ Керим передал деньги Бонду. ‘Сегодня это всего лишь бумага с изображением общественного здания и подписью кассира. Гадость! Чудо в том, что на них все еще можно что-то покупать. Однако. Что еще? Сигареты? Курите только это. Я отправлю несколько сотен в ваш отель. Они лучшие. Дипломаты. Их нелегко достать. Большинство из них идут в министерства и посольства. Что-нибудь еще, прежде чем мы перейдем к делу? Не беспокойтесь о своем питании и досуге. Я буду присматривать за обоими. Я буду наслаждаться этим и, если ты простишь меня, я хочу оставаться рядом с тобой, пока ты здесь.’


‘Больше ничего’, - сказал Бонд. ‘За исключением того, что ты должен однажды приехать в Лондон’.


‘Никогда", - решительно сказал Керим. ‘Погода и женщины слишком холодные. И я горжусь тем, что вы здесь. Это напоминает мне о войне. Итак, ’ он позвонил в колокольчик на своем столе. "Вам нравится простой кофе или сладкий?" В Турции мы не можем серьезно разговаривать без кофе или раки, а для раки еще слишком рано.’


‘Обычная’.


Дверь за спиной Бонда открылась. Керим рявкнул приказ. Когда дверь закрылась, Керим отпер ящик стола, достал папку и положил ее перед собой. Он хлопнул по нему ладонью.


‘Друг мой, ’ мрачно сказал он, - я не знаю, что сказать об этом случае’. Он откинулся на спинку стула и сцепил руки за шеей. ‘Вам когда-нибудь приходило в голову, что наша работа больше похожа на съемки фильма? Так часто я приглашаю всех на съемки, и мне кажется, я могу начать поворачивать ручку. Затем это погода, затем это актеры, а затем это несчастные случаи. И есть кое-что еще, что также случается при создании фильма. Любовь проявляется в той или иной форме, в самом худшем случае, как сейчас, между двумя звездами. Для меня это самый запутанный фактор в данном случае и самый непостижимый. Этой девушке действительно нравится ее представление о тебе? Полюбит ли она тебя, когда увидит? Сможете ли вы полюбить ее настолько, чтобы заставить ее приехать?’


Бонд воздержался от комментариев. Раздался стук в дверь, и старший клерк положил перед каждым из них фарфоровую яичную скорлупу, украшенную золотой филигранью, и вышел. Бонд отхлебнул кофе и отставил чашку. Оно было вкусным, но с примесью зерен. Керим залпом проглотил свою, вставил сигарету в мундштук и прикурил.


‘Но мы ничего не можем поделать с этим вопросом любви’, - продолжил Керим, разговаривая наполовину сам с собой. ‘Мы можем только подождать и посмотреть. Тем временем есть другие вещи.’ Он наклонился вперед, облокотившись на стол, и посмотрел на Бонда, его взгляд внезапно стал очень жестким и проницательным.


‘Во вражеском лагере что-то происходит, мой друг. Это не только попытка избавиться от меня. Бывают приезды и отъезды. У меня мало фактов, ’ он поднял большой указательный палец и приложил его к своему носу, ‘ но у меня есть это.’ Он постучал себя по носу, как будто гладил собаку. ‘Но это мой хороший друг, и я доверяю ему’. Он медленно и многозначительно опустил руку на стол и тихо добавил: ‘И если бы ставки не были такими большими, я бы сказал тебе: “Иди домой, мой друг. Возвращайся домой. Здесь есть от чего убежать”. ’


Керим откинулся на спинку стула. Напряжение ушло из его голоса. Он отрывисто рассмеялся. ‘Но мы не старые женщины. И это наша работа. Так что давайте забудем о моем носе и продолжим работу. Прежде всего, могу ли я сказать вам что-нибудь, чего вы не знаете? Девушка не подавала признаков жизни с момента моего сигнала, и у меня нет другой информации. Но, возможно, вы хотели бы задать мне несколько вопросов о встрече.’


‘Есть только одна вещь, которую я хочу знать", - решительно сказал Бонд. "Что вы думаете об этой девушке?" Вы верите ее истории или нет? Ее история обо мне? Все остальное не имеет значения. Если она не втрескалась в меня до истерики, все дело рушится, и это какой-то сложный заговор M.G.B., который мы не можем понять. Сейчас. Ты поверил девушке?’ Голос Бонда был настойчив, а его глаза изучали лицо другого мужчины.


‘Ах, друг мой’, Керим покачал головой. Он широко развел руки. ‘Это то, о чем я спрашивал себя тогда, и это то, о чем я спрашиваю себя все время с тех пор. Но кто может сказать, не лжет ли женщина о таких вещах? Ее глаза были яркими – эти прекрасные невинные глаза. Ее губы были влажными и приоткрытыми в этом божественном рту. Ее голос был настойчивым и испуганным тем, что она делала и говорила. Костяшки ее пальцев на ограждении корабля побелели. Но что было в ее сердце?’ Керим поднял руки: ‘Одному Богу известно’. Он покорно опустил руки. Он разложил их на столе и посмотрел прямо на Бонда. ‘Есть только один способ определить, действительно ли женщина любит тебя, и даже этот способ может быть прочитан только экспертом’.


"Да", - с сомнением сказал Бонд. ‘Я знаю, что ты имеешь в виду. В постели.’

15 ....... ПРЕДЫСТОРИЯ ШПИОНА


CОФФИ ПРИШЕЛ еще раз, а потом еще кофе, и большая комната наполнилась сигаретным дымом, пока двое мужчин разбирали улики по крупицам, препарировали их и откладывали в сторону. Через час они вернулись к тому, с чего начали. Бонд должен был решить проблему этой девушки и, если его устроит ее история, вывезти ее и машину из страны.


Керим взял на себя решение административных проблем. В качестве первого шага он снял телефонную трубку, поговорил со своим турагентом и зарезервировал по два места на каждый вылетающий самолет на следующую неделю – авиакомпаниями B.E.A., Air France, S.A.S. и Turkair.


‘И теперь у вас должен быть паспорт’, - сказал он. ‘Одного будет достаточно. Она может путешествовать как ваша жена. Один из моих людей сделает вашу фотографию и найдет фотографию какой-нибудь девушки, которая более или менее похожа на нее. На самом деле, ранняя фотография Гарбо могла бы послужить. Есть определенное сходство. Он может достать одно из газетных подшивок. Я поговорю с генеральным консулом. Он отличный парень, которому нравятся мои маленькие интриги о плаще и кинжале. Паспорт будет готов к сегодняшнему вечеру. Какое имя вы хотели бы иметь?’


‘Достань один из шляпы’.


‘Сомерсет. Моя мама родом оттуда. Дэвид Сомерсет. Профессия - директор компании. Это ничего не значит. А девушка? Скажем, Кэролайн. Она похожа на Каролину. Пара подтянутых молодых англичан со вкусом к путешествиям. Форма финансового контроля? Предоставьте это мне. Там будет указано, скажем, восемьдесят фунтов в дорожных чеках и квитанция из банка, подтверждающая, что вы поменяли пятьдесят, пока были в Турции. Обычаи? Они никогда ни на что не смотрят. Буду очень рад, если кто-нибудь что-нибудь купил в стране. Вы задекларируете рахат–лукум - подарки для своих друзей в Лондоне. Если вам нужно срочно уехать, оставьте свой счет за отель и багаж мне. В Palas меня достаточно хорошо знают. Что-нибудь еще?’


‘Я ничего не могу придумать’.


Керим посмотрел на свои часы. ‘Двенадцать часов. Как раз время, когда машина отвезет вас обратно в ваш отель. Там может быть сообщение. И хорошенько осмотрите свои вещи, чтобы узнать, проявлял ли кто-нибудь любопытство.’


Он позвонил в звонок и выпалил инструкции главному клерку, который стоял, не сводя острых глаз с Керима и вытянув вперед свою худую голову, как у уиппета.


Керим проводил Бонда до двери. Снова последовало теплое мощное рукопожатие. ‘Машина отвезет вас на ланч", - сказал он. ‘Маленькое заведение на базаре специй’. Его глаза счастливо смотрели в глаза Бонда. ‘И я рад работать с вами. У нас все будет хорошо вместе.’ Он отпустил руку Бонда. ‘И теперь мне нужно многое сделать очень быстро. Возможно, это неправильные вещи, но в любом случае, - он широко ухмыльнулся, - jouons mal, mais jouons vite!’


Старший клерк, который, по-видимому, был кем-то вроде начальника штаба Керима, провел Бонда через другую дверь в стене приподнятой платформы. Головы все еще были склонены над бухгалтерскими книгами. Там был короткий коридор с комнатами по обе стороны. Мужчина провел их в одно из них, и Бонд оказался в чрезвычайно хорошо оборудованной темной комнате и лаборатории. Через десять минут он снова был на улице. "Роллс-ройс" выехал из узкого переулка и вернулся обратно к Галатскому мосту.


В отеле Kristal Palas дежурил новый консьерж, маленький подобострастный человечек с виноватыми глазами на желтом лице. Он вышел из-за стола, его руки были разведены в извиняющемся жесте. ‘Эфенди, я очень сожалею. Мой коллега показал вам неподходящую комнату. Не было осознано, что вы друг Керим Бея. Ваши вещи перенесены в номер 12. Это лучший номер в отеле. На самом деле, ’ ухмыльнулся консьерж, ‘ этот номер зарезервирован для молодоженов. Все удобства. Мои извинения, Эфенди. Другой зал не предназначен для уважаемых посетителей.’ Мужчина изобразил маслянистый поклон, вымыв руки.


Если и было что-то, чего Бонд терпеть не мог, так это звук вылизывания его ботинок. Он посмотрел консьержу в глаза и сказал: ‘О’. Взгляд скользнул в сторону. ‘Позвольте мне осмотреть эту комнату. Возможно, мне это не нравится. Мне было вполне комфортно там, где я был.’


‘Конечно, Эфенди’, - мужчина поклонился Бонду в сторону лифта. ‘Но, увы, сантехники находятся в вашей бывшей комнате. Водоснабжение... ’ голос затих. Лифт поднялся примерно на десять футов и остановился на первом этаже.


Что ж, история с водопроводчиками имеет смысл, размышлял Бонд. И, в конце концов, не было ничего плохого в том, чтобы иметь лучший номер в отеле.


Консьерж отпер высокую дверь и отступил назад.


Бонд должен был одобрить. Солнце струилось через широкие двойные окна, которые выходили на небольшой балкон. Мотив был розово-серым, а стиль - имитацией французского ампира, потрепанный годами, но по-прежнему со всей элегантностью начала века. На паркетном полу лежали прекрасные бухарские ковры. С богато украшенного потолка свисала сверкающая люстра. Кровать у правой стены была огромной. Большое зеркало в золотой раме занимало большую часть стены за ним. (Бонд был удивлен. Комната для новобрачных! Конечно, на потолке тоже должно быть зеркало .) Смежная ванная комната была выложена плиткой и оборудована всем необходимым, включая биде и душ. Принадлежности Бонда для бритья были аккуратно разложены.


Консьерж последовал за Бондом обратно в спальню, и когда Бонд сказал, что займет комнату, с благодарностью откланялся и вышел.


Почему бы и нет? Бонд снова прошелся по комнате. На этот раз он тщательно осмотрел стены и окрестности кровати и телефона. Почему бы не снять номер? Зачем здесь микрофоны или потайные двери? Какой в них был бы смысл?


Его чемодан стоял на скамейке возле комода. Он опустился на колени. Вокруг замка нет царапин. Кусочек пуха, который он застрял в застежке, все еще был там. Он открыл чемодан и достал маленький атташе-кейс. Снова никаких признаков вмешательства. Бонд закрыл кейс и поднялся на ноги.


Он умылся, вышел из комнаты и спустился по лестнице. Нет, никаких сообщений для Эфенди не было. Консьерж поклонился, открывая дверцу "Роллса". Был ли намек на заговор за постоянной виной в этих глазах? Бонда решила не волновать, было ли. Игру, какой бы она ни была, нужно было доиграть. Если бы смена комнат была первым гамбитом, тем лучше. Игра должна была с чего-то начинаться.


Когда машина помчалась обратно вниз по склону, мысли Бонда обратились к Дарко Кериму. Что за человек для главы станции Т! Один только его рост в этой стране скрытных, низкорослых человечков придал бы ему авторитета, а его гигантская жизнерадостность и любовь к жизни сделали бы всех его друзьями. Откуда взялся этот буйный проницательный пират? И как он пришел работать на Службу? Он был тем редким типом мужчины, которого любил Бонд, и Бонд уже чувствовал себя готовым добавить Керима к полудюжине тех настоящих друзей, которых Бонд, у которого не было "знакомых", был бы готов принять в свое сердце.


Машина проехала обратно по Галатскому мосту и остановилась у сводчатых галерей базара специй. Шофер повел нас вверх по мелким истертым ступенькам в туман экзотических ароматов, выкрикивая проклятия в адрес нищих и нагруженных мешками носильщиков. У входа шофер свернул налево из потока шаркающих, бормочущих людей и показал Бонду небольшую арку в толстой стене. Похожие на башенку каменные ступени вились вверх.


‘Эфенди, ты найдешь Керим-бея в дальней комнате слева. Вам стоит только попросить. Его знают все.’


Бонд поднялся по прохладной лестнице в небольшую приемную, где официант, не спрашивая его имени, взял руководство на себя и провел его через лабиринт маленьких, выложенных цветной плиткой сводчатых комнат туда, где Керим сидел за угловым столиком над входом на базар. Керим бурно приветствовал его, размахивая стаканом с молочно-белой жидкостью, в которой поблескивал лед.


‘Вот ты где, мой друг! Теперь, сразу, немного ракии. Вы, должно быть, устали после осмотра достопримечательностей.’ Он бросал заказы официанту.


Бонд сел в удобное кресло с подлокотниками и взял маленький бокал, предложенный ему официантом. Он поднес его к Кериму и попробовал. Оно было идентично узо. Он выпил это до дна. Официант сразу же наполнил его бокал.


‘А теперь закажите свой обед. В Турции не едят ничего, кроме субпродуктов, приготовленных в прогорклом оливковом масле. По крайней мере, субпродукты в Мисир Карсарси самые лучшие.’


Ухмыляющийся официант внес предложения.


‘Он говорит, что Донер-кебаб сегодня очень вкусный. Я ему не верю, но это может быть. Это очень молодая баранина, запеченная на углях с пикантным рисом. В нем много лука. Или есть что-нибудь, что вы предпочитаете? Плов или что-нибудь из этих чертовых фаршированных перцев, которые они здесь едят? Тогда все в порядке. И вы должны начать с нескольких сардин, приготовленных на гриле в папильотках. Они просто съедобны.’ Керим обратился с речью к официанту. Он откинулся на спинку стула, улыбаясь Бонду. ‘Это единственный способ обращаться с этими проклятыми людьми. Они любят, когда их проклинают и пинают. Это все, что они понимают. Это у нас в крови. Все это притворство демократии убивает их. Они хотят султанов, войн, изнасилований и веселья. Бедные животные в своих полосатых костюмах и котелках. Они несчастны. Вам стоит только взглянуть на них. Впрочем, к черту их всех. Есть новости?’


Бонд покачал головой. Он рассказал Кериму о смене номера и нетронутом чемодане.


Керим осушил стакан ракии и вытер рот тыльной стороной ладони. Он повторил мысль Бонда. ‘Что ж, игра должна когда-нибудь начаться. Я предпринял определенные небольшие шаги. Теперь нам остается только подождать и посмотреть. После обеда мы совершим небольшую вылазку на вражескую территорию. Я думаю, это вас заинтересует. О, нас никто не увидит. Мы будем двигаться в тени, под землей.’ Керим восхищенно рассмеялся над его сообразительностью. ‘А теперь давайте поговорим о других вещах. Как вам Турция? Нет, я не хочу знать. Что еще?’


Они были прерваны прибытием их первого блюда. Сардины Бонда в папильотках на вкус ничем не отличались от любых других жареных сардин. Керим положил на большую тарелку то, что оказалось полосками сырой рыбы. Он заметил интерес во взгляде Бонда. ‘Сырая рыба", - сказал он. ‘После этого я буду есть сырое мясо и листья салата, а затем миску йогурта. Я не фанатик, но когда-то я тренировался, чтобы стать профессиональным сильным мужчиной. В Турции это хорошая профессия. Публика их любит. И мой тренер настаивал, чтобы я ела только сырую пищу. У меня появилась привычка. Это полезно для меня, но, ’ он взмахнул вилкой, - я не претендую на то, что это полезно для всех. Меня ни черта не волнует, что едят другие люди, лишь бы им это нравилось. Я терпеть не могу грустных едоков и пьяниц.’


‘Почему ты решил не быть сильным человеком? Как ты попал в этот рэкет?’


Керим подцепил вилкой полоску рыбы и разорвал ее зубами. Он выпил полстакана ракии. Он закурил сигарету и откинулся на спинку стула. ‘Что ж, ’ сказал он с кислой усмешкой, - мы могли бы с таким же успехом поговорить обо мне, как и о чем-нибудь другом. И вам, должно быть, интересно: “Как этот большой сумасшедший мужчина попал на службу?” Я расскажу вам, но вкратце, потому что это долгая история. Ты остановишь меня, если тебе станет скучно. Все в порядке?’


‘Прекрасно’. Бонд зажег дипломат. Он наклонился вперед, опираясь на локти.


‘Я родом из Трапезунда’. Керим наблюдал, как дым от его сигареты поднимается вверх. ‘Мы были огромной семьей со многими матерями. Мой отец был из тех мужчин, перед которыми женщины не могут устоять. Все женщины хотят, чтобы их сводили с ума. В своих мечтах они мечтают, чтобы их перекинули через плечо мужчины, отвели в пещеру и изнасиловали. Это был его способ общения с ними. Мой отец был великим рыбаком, и его слава распространилась по всему Черному морю. Он отправился за меч-рыбой. Их трудно поймать и с ними трудно бороться, и он всегда превзойдет всех остальных после этой рыбы. Женщинам нравится, когда их мужчины становятся героями. Он был своего рода героем в уголке Турции, где мужчины традиционно должны быть жесткими. Он был большим, романтичным парнем. Чтобы он мог заполучить любую женщину, какую захочет. Он хотел их всех и иногда убивал других мужчин, чтобы получить их. Естественно, у него было много детей. Мы все жили друг на друге в огромных беспорядочных старых развалинах дома, который наши “тети” сделали пригодным для жилья. Тетушки действительно были похожи на гарем. Одной из них была английская гувернантка из Стамбула, которую мой отец видел во время просмотра цирка. Она понравилась ему, а она ему, и в тот вечер он одел ее сел на его рыбацкую лодку и поплыл вверх по Босфору обратно в Трапезунд. Я не думаю, что она когда-либо сожалела об этом. Я думаю, она забыла весь мир, кроме него. Она умерла сразу после войны. Ей было шестьдесят. Ребенок до меня был от итальянской девочки, и девочка назвала его Бьянко. Он был справедлив. Я был темным. Меня должны звать Дарко. Нас, детей, было пятнадцать, и у нас было замечательное детство. Наши тети часто ссорились, и мы тоже. Это было похоже на цыганский табор. Это было сделано моим отцом, который бил нас, женщин или детей, когда мы доставляли неудобства. Но он был добр к нам, когда мы были мирными и послушными. Вы не можете понять такую семью?’


‘То, как ты это описываешь, я могу’.


‘В любом случае, так оно и было. Я вырос и стал почти таким же крупным мужчиной, как мой отец, но более образованным. Моя мать позаботилась об этом. Мой отец учил нас быть чистоплотными, ходить в туалет только раз в день и никогда не испытывать стыда ни за что на свете. Моя мать также научила меня уважать Англию, но это между прочим. К тому времени, когда мне исполнилось двадцать, у меня была собственная лодка, и я зарабатывал деньги. Но я был диким. Я покинула большой дом и переехала жить в две маленькие комнаты на набережной. Я хотел, чтобы мои женщины были там, где моя мать не знала бы. Случилось несчастье . У меня была маленькая бессарабская чертовка. Я завоевал ее в драке с какими-то цыганами, здесь, на холмах за Стамбулом. Они пришли за мной, но я затащил ее на борт лодки. Сначала мне пришлось вырубить ее до потери сознания. Она все еще пыталась убить меня, когда мы вернулись в Трапезунд, поэтому я привел ее к себе домой, забрал всю ее одежду и держал ее голой на цепи под столом. Когда я ела, я обычно бросала ей объедки под столом, как собаке. Ей пришлось узнать, кто был хозяином. Прежде чем это могло произойти, моя мать совершила неслыханную вещь. Она посетила мой дом без предупреждения. Она пришла сказать мне, что мой отец хочет меня немедленно видеть. Она нашла девушку. Моя мама впервые в моей жизни по-настоящему разозлилась на меня. Сердишься? Она была вне себя. Я был жестоким бездельником, и ей было стыдно называть меня сыном. Девочка должна быть немедленно возвращена своему народу. Моя мама привезла ей кое-что из ее собственной одежды из дома. Девушка надела их, но когда пришло время, она отказалась оставить меня ’. Дарко Керим громко рассмеялся. ‘Интересный урок женской психологии, мой дорогой друг. Однако проблема девушки - это уже другая история. Пока моя мать хлопотала над ней и не получала за свои страдания ничего, кроме цыганских ругательств, у меня было интервью с моим отцом, который ничего не слышал обо всем этом и который никогда не слышал. Моя мать была такой. С моим отцом был еще один мужчина, высокий, тихий англичанин с черной повязкой на одном глазу. Они говорили о русских. Англичанин хотел знать, что они делают вдоль своей границы, о том, что происходит в Батуме, их крупной нефтяной и военно-морской базе всего в пятидесяти милях от Трапезунда. Он заплатил бы хорошие деньги за информацию. Я знал английский и я знал русский. У меня были хорошие глаза и уши. У меня была лодка. Мой отец решил, что я буду работать на англичанина. И этим англичанином, моим дорогим другом, был майор Дэнси, мой предшественник на посту главы этой станции. А остальное, ’ Керим сделал широкий жест мундштуком, ‘ ты можешь себе представить.


‘Но как насчет этого обучения быть профессиональным сильным человеком?’


‘Ах, ’ лукаво сказал Керим, ‘ это была всего лишь второстепенная роль. Наши передвижные цирки были чуть ли не единственными, кому турки разрешили пересечь границу. Русские не могут жить без цирков. Вот так просто. Я был человеком, который разрывал цепи и поднимал тяжести с помощью веревки, зажатой в зубах. Я боролся с местными силачами в русских деревнях. И некоторые из этих грузин - гиганты. К счастью, они тупые гиганты, и я почти всегда побеждал. После, за выпивкой, всегда было много разговоров и сплетен. Я бы выглядел глупо и притворился, что не понимаю. Время от времени я задавал невинный вопрос, а они смеялись над моей глупостью и сообщали мне ответ.’


Подали второе блюдо, а вместе с ним бутылку Каваклидере, насыщенного бургундского цвета, похожего на любое другое балканское вино. Шашлык был вкусным, с привкусом копченого бекона и лука. Керим попробовал разновидность стейка Тартар - большой плоский гамбургер из мелко нарезанного сырого мяса, сдобренного перцем и зеленым луком и скрепленного яичным желтком. Он заставил Бонда попробовать кусочек на вилке. Это было восхитительно. Бонд так и сказал.


‘Ты должен есть это каждый день", - искренне сказал Керим. ‘Это хорошо для тех, кто хочет заниматься любовью. Есть определенные упражнения, которые вам следует выполнять с той же целью. Эти вещи важны для мужчин. Или, по крайней мере, они для меня. Как и мой отец, я потребляю большое количество женщин. Но, в отличие от него, я тоже слишком много пью и курю, а эти вещи плохо сочетаются с занятиями любовью. И этой работой я не занимаюсь. Слишком много напряженности и слишком много размышлений. Это заставляет кровь приливать к голове, а не туда, где она должна быть для занятий любовью. Но я жаден до жизни. Я все время делаю слишком много всего. Внезапно однажды мое сердце не выдержит. Железный Краб достанет меня, как достал моего отца. Но я не боюсь Краба. По крайней мере, я умру от достойной болезни. Возможно, они напишут на моем надгробии “Этот человек умер оттого, что слишком много жил”.’


Бонд рассмеялся. ‘Не уходи слишком рано, Дарко", - сказал он. ‘М. был бы очень недоволен. Он высокого мнения о тебе.’


‘Он делает?’ Керим вгляделся в лицо Бонда, чтобы понять, говорит ли он правду. Он радостно рассмеялся. ‘В таком случае я пока не позволю Крабу завладеть моим телом’. Он посмотрел на свои часы. ‘Пойдем, Джеймс", - сказал он. ‘Хорошо, что вы напомнили мне о моем долге. Мы будем пить кофе в офисе. Нельзя терять много времени. Каждый день в 2.30 русские проводят свой военный совет. Сегодня мы с вами окажем им честь присутствовать на их обсуждении.’

16 ....... КРЫСИНЫЙ ТУННЕЛЬ


BПРИСОЕДИНЯЙТЕСЬ прохладный офис, пока они ждали неизбежный кофе, Керим открыл шкаф в стене и достал комплекты синих комбинезонов инженеров. Керим разделся до шорт, облачился в один из костюмов и натянул пару резиновых сапог. Бонд выбрал костюм и пару ботинок, которые более или менее подходили ему, и надел их.


Вместе с кофе старший клерк принес два мощных фонарика, которые поставил на стол.


Когда служащий вышел из комнаты, Керим сказал: ‘Это один из моих сыновей – старший. Все остальные там - мои дети. Шофер и сторож - мои дяди. Общая кровь - лучшая защита. И этот бизнес со специями - хорошее прикрытие для всех нас. М. втянул меня в это. Он говорил со своими друзьями в Лондонском сити. Сейчас я ведущий продавец специй в Турции. Я давно вернул М. деньги, которые мне одолжили. Мои дети являются акционерами в бизнесе. У них хорошая жизнь. Когда нужно выполнить секретную работу и мне нужна помощь, я выбираю ребенка, который будет наиболее подходящим. Все они обучены разным секретным вещам. Они умны и храбры. Некоторые уже убили за меня. Они все бы умерли за меня – и за М. Я научил их, что он чуть ниже Бога.’ Керим осуждающе помахал рукой. ‘Но это просто для того, чтобы сказать вам, что вы в хороших руках’.


"Я и не представлял ничего другого’.


‘Ха!’ - сказал Керим уклончиво. Он поднял факелы и вручил один Бонду. ‘А теперь за работу’.


Керим подошел к широкому книжному шкафу со стеклянной панелью и положил за него руку. Раздался щелчок, и книжный шкаф бесшумно и легко покатился вдоль стены влево. За ней была маленькая дверь, вровень со стеной. Керим нажал на одну сторону двери, и она открылась внутрь, открывая темный туннель с каменными ступенями, ведущими прямо вниз. В комнату ворвался промозглый запах, смешанный со слабой вонью зоопарка.


‘Ты иди первым", - сказал Керим. ‘Спустись по ступенькам на самый низ и жди. Я должен починить дверь.’


Бонд включил фонарик, шагнул в проем и осторожно спустился по лестнице. Свет факела высветил свежую каменную кладку, а двадцатью футами ниже мерцала вода. Когда Бонд добрался до дна, он обнаружил, что мерцание было небольшим ручейком, стекающим по центральному желобу в полу древнего туннеля с каменными стенами, который круто поднимался вправо. Слева туннель шел вниз и, как он предположил, должен был выйти под поверхностью Золотого Рога.


За пределами досягаемости света Бонда раздался ровный, тихий, скользящий звук, и в темноте замерцали и задвигались сотни красных огоньков. Это был один и тот же подъем и спуск. В двадцати ярдах с каждой стороны на Бонда смотрела тысяча крыс. Они принюхивались к его запаху. Бонд представил, как усы слегка приподнимаются над их зубами. На мгновение ему стало интересно, какие действия они предпримут, если его фонарик погаснет.


Керим внезапно оказался рядом с ним. ‘Это долгий подъем. Четверть часа. Я надеюсь, ты любишь животных", - смех Керима раскатисто разнесся по туннелю. Крысы засуетились. ‘К сожалению, выбор невелик. Крысы и летучие мыши. Их эскадрильи, дивизии – целые военно-воздушные силы и армия. И мы должны гнать их перед собой. К концу подъема становится довольно тесно. Давайте начнем. Воздух хорош. По обе стороны ручья под ногами сухо. Но зимой начинаются наводнения, и тогда нам приходится надевать костюмы водолазов. Держи свой факел у моих ног. Если летучая мышь запутается в твоих волосах, стряхни ее. Это будет не часто. Их радар очень хорош.’


Они отправились вверх по крутому склону. Запах крыс и помета летучих мышей был густым – смесь обезьянника и куриной батареи. Бонду пришло в голову, что пройдут дни, прежде чем он избавится от этого.


С крыши, словно гроздья увядшего винограда, свисали стаи летучих мышей, и когда время от времени голова Керима или Бонда задевала их, они с чириканьем улетали в темноту. Впереди, когда они поднимались, был лес из скрипящих, шаркающих красных точек, которые становились все гуще по обе стороны центрального желоба. Время от времени Керим направлял свой фонарик вперед, и свет падал на серое поле, засеянное сверкающими зубами и блестящими усами. Когда это произошло, крысами овладело еще большее безумие, и те, кто был ближе , запрыгнули на спины другим, чтобы убежать. Все это время по центральному желобу спускались дерущиеся, кувыркающиеся серые тела, и по мере того, как давление массы выше по туннелю усиливалось, пенящиеся тылы приближались.


Двое мужчин держали свои факелы направленными, как ружья, на задние ряды, пока, после доброй четверти часа подъема, не достигли своей цели.


Это была глубокая ниша из недавно облицованного кирпича в боковой стене туннеля. По обе стороны от обернутого в толстый брезент предмета, который спускался с потолка ниши, стояли две скамейки.


Они вошли внутрь. Еще несколько ярдов подъема, подумал Бонд, и массовая истерия, должно быть, охватила тысячи крыс дальше по туннелю. Орда бы обратилась. Из-за нехватки места крысы не побоялись бы света и набросились на двух незваных гостей, несмотря на два сверкающих глаза и угрожающий запах.


‘Смотри", - сказал Керим.


Наступила минута молчания. Дальше по туннелю писк прекратился, словно по команде. Затем внезапно туннель на фут погрузился в огромную волну мечущихся серых тел, когда с непрерывным пронзительным визгом крысы развернулись и бросились обратно вниз по склону.


В течение нескольких минут гладкая серая река пенилась за пределами ниши, пока, наконец, количество людей не поредело, и только тонкая струйка больных или раненых крыс, прихрамывая, пробиралась по полу туннеля.


Крик орды медленно затихал по направлению к реке, пока не наступила тишина, за исключением случайного щебета убегающей летучей мыши.


Керим неопределенно хмыкнул. ‘На днях эти крысы начнут умирать. Тогда у нас снова будет чума в Стамбуле. Иногда я чувствую себя виноватым за то, что не рассказал властям об этом туннеле, чтобы они могли навести там порядок. Но я не могу, пока русские здесь.’ Он мотнул головой в сторону крыши. Он посмотрел на свои часы. ‘Осталось пять минут. Они будут придвигать свои стулья и возиться со своими бумагами. Там будут три постоянных человека – М.Г.Б., или один из них может быть из армейской разведки, ГРУ. И, вероятно, будут еще трое. Две пришли две недели назад, одна из Греции, а другая из Персии. Еще одно пришло в понедельник. Бог знает, кто они такие, или для чего они здесь. И иногда девушка, Татьяна, приходит по сигналу и снова уходит. Будем надеяться, что мы увидим ее сегодня. Вы будете впечатлены. Она - это нечто.’


Керим протянул руку, развязал брезентовую крышку и потянул ее вниз. Бонд понял. Крышка защищала полностью снятый блестящий приклад перископа подводной лодки. Влага блестела на толстом слое смазки на открытом нижнем соединении. Бонд усмехнулся. ‘Откуда, черт возьми, ты это взял, Дарко?’


‘Турецкий флот. Излишек войны.’ Голос Керима не вызывал дальнейших вопросов. ‘Сейчас филиал Q в Лондоне пытается каким-то образом подключить эту чертову штуковину к звуку. Это будет нелегко. Линза в верхней части не больше прикуривателя, торцом вверх. Когда я поднимаю его, он доходит до уровня пола в их комнате. В углу комнаты, где он появляется, мы вырезаем маленькую мышиную нору. Мы сделали это хорошо. Однажды, когда я пришел посмотреть, первое, что я увидел, была большая мышеловка с кусочком сыра на ней. По крайней мере, через объектив это выглядело грандиозно.’ Керим коротко рассмеялся. ‘Но здесь не так много места, чтобы разместить чувствительный звукосниматель рядом с объективом. И нет никакой надежды попасть сюда снова, чтобы еще немного повозиться с их архитектурой. Единственный способ, которым мне удалось установить эту штуку, - заставить моих друзей из Министерства общественных работ выгнать русских на несколько дней. История заключалась в том, что трамваи, идущие в гору, сотрясали фундаменты домов. Должен был быть опрос. Это стоило мне нескольких сотен фунтов за правильные карманы. Отдел общественных работ проинспектировал полдюжины домов по обе стороны от этого и объявил место безопасным. К тому времени я и семья закончили наши строительные работы. Русские были чертовски подозрительны. Я так понимаю, они прошлись по дому с зубной щеткой, когда вернулись, в поисках микрофонов, бомб и так далее. Но мы не можем повторить этот трюк дважды. Если Q Branch не сможет придумать что-нибудь очень умное, мне придется довольствоваться тем, что присматривать за ними. На днях они раздадут что-нибудь полезное. Они будут допрашивать кого-то, кто нас интересует, или что-то в этом роде.’


Рядом с матрицей перископа в крыше ниши висел металлический блистер, вдвое больше футбольного мяча. ‘Что это?" - спросил Бонд.


‘Нижняя половина бомбы – большой бомбы. Если со мной что-нибудь случится, или если начнется война с Россией, эта бомба будет приведена в действие с помощью радиоуправления из моего офиса. Это печально [Керим не выглядел грустным], но я боюсь, что помимо русских погибнет много невинных людей. Когда кровь кипит, человек так же не избирательен, как природа.’


Керим полировал закрытые окуляры между двумя ручками, которые торчали с обеих сторон основания перископа. Теперь он взглянул на свои часы, наклонился, взялся за две ручки и медленно поднял их на уровень своего подбородка. Послышалось шипение гидравлики, когда блестящий стержень перископа скользнул в стальной кожух на крыше ниши. Керим наклонил голову, посмотрел в окуляры и медленно потихоньку поднял ручки, пока не смог стоять прямо. Он нежно покрутил. Он сфокусировал объектив и поманил Бонда. ‘Только они шестеро’.


Бонд подошел и взялся за ручки.


‘Посмотри на них хорошенько’, - сказал Керим. ‘Я их знаю, но тебе лучше запомнить их лица. Во главе стола - их постоянный директор. Слева от него два его сотрудника. Напротив них - три новых. Последний, который выглядит довольно важным человеком, справа от режиссера. Скажите мне, делают ли они что-нибудь, кроме разговоров.’


Первым побуждением Бонда было сказать Кериму, чтобы он не поднимал столько шума. Это было так, как если бы он был в комнате с русскими, как если бы он сидел в кресле в углу, возможно, секретарем, стенографируя конференцию.


Широкий круговой объектив, предназначенный для наблюдения как за самолетами, так и за надводными кораблями, дал ему любопытную картинку ’взглядом мыши виден лес ножек под передним краем стола и различные аспекты головок, принадлежащих к ножкам. Режиссер и двое его коллег были четкими "серьезными скучными русскими лицами, характеристики которых Бонд записал". У режиссера было прилежное, профессорское лицо в очках с толстыми стеклами, округлой челюстью, большим лбом и зачесанными назад редкими волосами. Слева от него было квадратное деревянное лицо с глубокими расщелинами по обе стороны носа, светлые волосы брошенный и порез на левом ухе. У третьего члена постоянного персонала было хитрое армянское лицо с умными яркими миндалевидными глазами. Теперь он говорил. На его лице было притворно смиренное выражение. Золото блестело у него во рту.


Бонд мог видеть меньше из трех посетителей. Они были наполовину повернуты к нему спинами, и отчетливо был виден только профиль ближайшего и, по-видимому, самого младшего. Кожа этого человека тоже была темной. Он тоже был бы из одной из южных республик. Челюсть была плохо выбрита, а глаз в профиль был бычьим и тусклым под густыми черными бровями. Нос был мясистым и пористым. Верхняя губа была длинной над угрюмым ртом и началом двойного подбородка. Жесткие черные волосы были подстрижены очень коротко, так что большая часть задней части шеи казалась синей до уровня кончиков ушей. Это была военная стрижка, сделанная механическими кусачками.


Единственными подсказками к следующему мужчине были рассерженный фурункул на толстой лысой шее, блестящий синий костюм и довольно яркие коричневые туфли. Мужчина был неподвижен в течение всего периода, пока Бонд нес вахту, и, по-видимому, ни разу не произнес ни слова.


Теперь старший посетитель, справа от директора-резидента, откинулся назад и начал говорить. Это был сильный, похожий на скалу профиль с крупными костями и выступающим подбородком под густыми каштановыми усами сталинской стрижки. Бонд мог видеть один холодный серый глаз под кустистой бровью и низкий лоб, увенчанный жесткими серо-каштановыми волосами. Этот мужчина был единственным, кто курил. Он деловито попыхивал крошечной деревянной трубкой, в миске которой оставалась половинка сигареты. Время от времени он раскачивал трубку так, что пепел падал на пол. Его профиль обладал большей авторитетностью, чем у любого другого лица, и Бонд догадался, что он был высокопоставленным человеком, присланным из Москвы.


Глаза Бонда начали уставать. Он осторожно повернул ручки и оглядел офис, насколько позволяли размытые неровные края мышиной норы. Он не увидел ничего интересного: два шкафа для документов оливково-зеленого цвета, вешалка для шляп у двери, на которой он насчитал шесть более или менее одинаковых серых хомбургов, и буфет с тяжелым графином воды и несколькими стаканами. Бонд отошел от окуляра, протирая глаза.


‘Если бы только мы могли услышать", - сказал Керим, печально качая головой. ‘Это стоило бы бриллиантов’.


‘Это решило бы множество проблем", - согласился Бонд. Затем: "Кстати, Дарко, как ты попал в этот туннель?" Для чего это было построено?’


Керим наклонился, бросил быстрый взгляд в окуляры и выпрямился.


‘Это потерянный канал из Зала колонн", - сказал он. ‘Колонный зал теперь стал достопримечательностью для туристов. Это над нами, на высотах Стамбула, недалеко от Святой Софии. Тысячу лет назад он был построен как резервуар на случай осады. Это огромный подземный дворец, сто ярдов в длину и примерно вдвое меньше в ширину. Он был сделан так, чтобы вмещать миллионы галлонов воды. Он был вновь открыт около четырехсот лет назад человеком по имени Гиллиус. Однажды я читал его отчет о том, как он это нашел. Он сказал, что зимой ее наполняли из “большой трубы с могучим шумом”. Мне пришло в голову, что может быть еще одна “большая труба”, чтобы быстро опорожнить ее, если город попадет к врагу. Я поднялся в Зал Колонн, подкупил сторожа и всю ночь греб среди колонн в резиновой лодке с одним из моих мальчиков. Мы прошлись по стенам с молотком и эхолотом. На одном конце, в наиболее вероятном месте, раздался глухой звук. Я передал больше денег министру общественных работ, и он закрыл заведение на неделю ’для уборки”. Моя маленькая команда была занята.’ Керим снова наклонился, чтобы взглянуть в окуляры, и продолжил. ‘Мы углубились в стену выше уровня воды и забрались на вершину арки. Арка была началом туннеля. Мы вошли в туннель и спустились по нему. Довольно волнительно, не зная, где мы собираемся выступить. И, конечно же, он спустился прямо с холма, под улицу Книг, где живут русские, и вышел к Золотому Рогу, у моста Галата, в двадцати ярдах от моего склада. Итак, мы засыпали нашу яму в Зале Колонн и начали копать с моей стороны. Это было два года назад. Нам потребовался год и большая исследовательская работа, чтобы попасть непосредственно под русских.’ Керим рассмеялся. "И теперь, я полагаю, на днях русские решат сменить свои офисы. К тому времени, я надеюсь, кто-то другой будет главой T.’


Керим наклонился к резиновым окулярам. Бонд увидел, как он напрягся. Керим настойчиво сказал: ‘Дверь открывается. Быстро. Бери верх. Вот она идет.’

17 ....... УБИВАЮ ВРЕМЯ


ЯЯ БЫЛ в семь часов того же вечера Джеймс Бонд вернулся в свой отель. Он принял горячую ванну и холодный душ. Он думал, что наконец-то очистил свою кожу от запаха зоопарка.


Он сидел, голый, если не считать шорт, у одного из окон своей комнаты, потягивал водку с тоником и смотрел в самое сердце великого трагического заката над бухтой Золотой Рог. Но его глаза не видели разорванную ткань из золота и крови, которая висела за возвышающейся над минаретом сценой, под которой он впервые мельком увидел Татьяну Романову.


Он думал о высокой красивой девушке с длинной походкой танцовщицы, которая вошла в серую дверь с листом бумаги в руке. Она встала рядом со своим начальником и протянула ему бумагу. Все мужчины смотрели на нее снизу вверх. Она покраснела и опустила глаза. Что означало это выражение на лицах мужчин? Это было нечто большее, чем просто то, как некоторые мужчины смотрят на красивую девушку. Они проявили любопытство. Это было разумно. Они хотели знать, что было в сигнале, почему их беспокоили. Но что еще? Там были лукавство и презрение – то, как люди пялятся на проституток.


Это была странная, загадочная сцена. Это было частью высокодисциплинированной военизированной организации. Это были действующие офицеры, каждый из которых с опаской относился к другим. И эта девушка была всего лишь одной из сотрудников в звании капрала, которая сейчас проходила обычную процедуру. Почему все они неосторожно смотрели на нее с таким пытливым презрением – почти так, как если бы она была шпионкой, которую поймали и собирались казнить? Подозревали ли они ее? Выдала ли она себя? Но это казалось менее вероятным, поскольку сцена разыгрывалась сама собой. Директор-резидент прочитал сигнал, и глаза других мужчин отвернулись от девушки и посмотрели на него. Он что-то сказал, предположительно повторив текст сигнала, и мужчины мрачно посмотрели на него в ответ, как будто этот вопрос их не интересовал. Затем режиссер-резидент поднял взгляд на девушку, и другие глаза последовали за его взглядом. Он сказал что-то с дружелюбным, вопрошающим выражением. Девушка покачала головой и коротко ответила. Другие мужчины теперь выглядели только заинтересованными. Режиссер произнес одно слово с вопросительным знаком в конце. Девушка густо покраснела и кивнула, послушно выдерживая его взгляд . Другие мужчины ободряюще улыбнулись, возможно, лукаво, но с одобрением. Никаких подозрений нет. Без осуждения. Сцена закончилась несколькими фразами Режиссера, на которые девушка, казалось, ответила эквивалентом ‘Да, сэр", повернулась и вышла из комнаты. Когда она ушла, Режиссер сказал что-то с выражением иронии на лице, и мужчины от души рассмеялись, и хитрое выражение вернулось на их лица, как будто то, что он сказал, было непристойным. Затем они вернулись к своей работе.


С тех пор, на обратном пути по туннелю и позже в кабинете Керима, когда они обсуждали увиденное Бондом, Бонд ломал голову в поисках решения этой сводящей с ума тупой проблемы, и теперь, рассеянно глядя на заходящее солнце, он все еще был озадачен.


Бонд допил свой напиток и закурил еще одну сигарету. Он отложил проблему в сторону и обратил свой разум к девушке.


Татьяна Романова. Романов. Что ж, она, безусловно, выглядела как русская принцесса, или традиционное представление о ней. Высокое, тонкокостное тело, которое так грациозно двигалось и так хорошо стояло. Густая копна волос до плеч и спокойная властность профиля. Чудесное лицо в стиле Гарбо с его удивительно застенчивой безмятежностью. Контраст между невинностью больших, глубоких голубых глаз и страстным обещанием широкого рта. И то, как она покраснела, и то, как длинные ресницы опустились на опущенные глаза. Было ли это ханжеством девственницы? Бонд думал, что нет. В гордой груди и дерзко покачивающейся попе чувствовалась уверенность в том, что ее любили – утверждение тела, которое знает, для чего оно может быть.


Из того, что Бонд видел, мог ли он поверить, что она была из тех девушек, которые влюбляются в фотографию и файл? Как можно было сказать? У такой девушки была бы глубоко романтическая натура. В глазах и во рту были мечты. В том возрасте, в двадцать четыре года, советская машина еще не смогла бы вытравить из нее чувства. Кровь Романовых вполне могла вызвать у нее тоску по мужчинам, отличным от типа современного российского офицера, которого она встретит, – суровым, холодным, механическим, в основном истеричным и, из-за их партийного воспитания, адски скучным.


Это может быть правдой. В ее внешности не было ничего, что могло бы опровергнуть ее историю. Бонд хотел, чтобы это было правдой.


Зазвонил телефон. Это был Керим. ‘Ничего нового?’


‘Нет’.


‘Тогда я заеду за тобой в восемь’.


‘Я буду готов’.


Бонд положил трубку и медленно начал одеваться.


Керим был тверд в отношении вечера. Бонд хотел остаться в своем гостиничном номере и дождаться первого контакта – записки, телефонного звонка, чем бы это ни было. Но Керим сказал "нет". Девушка была непреклонна в том, что она сама выберет время и место. Было бы неправильно, если бы Бонд казался рабом ее удобства. ‘Это плохая психология, друг мой", - настаивал Керим. ‘Ни одной девушке не нравится, когда мужчина убегает, когда она свистит. Она бы презирала тебя, если бы ты был слишком доступен. Судя по вашему лицу и вашему досье, она ожидала бы, что вы будете вести себя с безразличием – даже с дерзостью. Она бы хотела этого. Она хочет ухаживать за тобой, купить поцелуй, – Керим подмигнул, - из этих жестоких уст. Это образ, в который она влюбилась. Веди себя как этот образ. Играй роль.’


Бонд пожал плечами. ‘Хорошо, Дарко. Осмелюсь сказать, вы правы. Что вы предлагаете?’


‘Живи обычной жизнью. Сейчас иди домой, прими ванну и выпей. Местная водка хороша, если залить ее тонизирующей водой. Если ничего не случится, я заеду за тобой в восемь. Мы поужинаем у моего друга-цыгана. Мужчина по имени Вавра. Он глава племени. Я в любом случае должна увидеть его сегодня вечером. Он один из моих лучших источников. Он выясняет, кто пытался взорвать мой офис. Некоторые из его девушек будут танцевать для вас. Я не буду предлагать, чтобы они развлекали вас более интимно. Ты должен держать свой меч острым. Есть поговорка “Однажды король, всегда король. Но одного рыцаря достаточно!” ’


Бонд улыбался, вспоминая изречение Керима, когда телефон зазвонил снова. Он поднял трубку. Это была всего лишь машина. Спускаясь по нескольким ступенькам и направляясь к Кериму в ожидающий его "Роллс-ройс", Бонд признался себе, что разочарован.


Они взбирались на дальний холм через бедные кварталы над бухтой Золотой Рог, когда шофер полуобернул голову и что-то сказал уклончивым голосом.


Керим ответил односложно. ‘Он говорит, что "Ламбретта" у нас на хвосте. Безликий. Это не имеет значения. Когда я захочу, я могу скрывать свои передвижения. Часто они тащились за этой машиной на протяжении многих миль, когда на заднем сиденье был только манекен. Бросающийся в глаза автомобиль имеет свои преимущества. Они знают, что этот цыган - мой друг, но я думаю, они не понимают почему. Им не повредит, если они узнают, что у нас сегодня ночь отдыха. Субботним вечером с другом из Англии все остальное было бы необычно.’


Бонд оглянулся через заднее стекло и посмотрел на переполненные улицы. Из-за остановившегося трамвая на минуту показался мотороллер, а затем его скрыло такси. Бонд отвернулся. Он кратко поразмыслил о том, как русские управляют своими центрами – со всеми деньгами и оборудованием в мире, в то время как Секретная служба выставила против них горстку предприимчивых, низкооплачиваемых людей, вроде этого, с его подержанными "Роллс-ройсами" и его детьми, чтобы они помогали ему. И все же Керим управлял Турцией. Возможно, в конце концов, правильный человек был лучше, чем правильная машина.


В половине девятого они остановились на полпути вверх по длинному холму на окраине Стамбула у невзрачного кафе под открытым небом с несколькими пустыми столиками на тротуаре. За ним виднелись верхушки деревьев над высокой каменной стеной. Они вышли, и машина уехала. Они ждали "Ламбретту", но ее осиное жужжание прекратилось, и она сразу же направилась обратно вниз по склону. Все, что они видели о водителе, был проблеск невысокого приземистого мужчины в защитных очках.


Керим провел нас между столиками в кафе. Он казался пустым, но из-за кассы быстро поднялся мужчина. Он держал одну руку под прилавком. Когда он увидел, кто это был, он одарил Керима нервной белозубой улыбкой. Что-то звякнуло об пол. Он вышел из-за прилавка и повел их через заднюю дверь, а затем по полосе гравия к двери в высокой стене и, постучав один раз, отпер ее и махнул им, чтобы они проходили.


Там был фруктовый сад с дощатыми столами, расставленными под деревьями. В центре был круг танцпола terrazza. Вокруг него были развешаны гирлянды, ныне потухшие, на шестах, воткнутых в землю. В дальнем конце, за длинным столом, сидели и ели около двадцати человек всех возрастов, но они отложили ножи и теперь смотрели в сторону двери. Несколько детей играли на траве за столом. Они тоже теперь были тихими и наблюдали. Луна в три четверти освещала все вокруг ярко и создавала лужицы перепончатой тени под деревьями.


Керим и Бонд вышли вперед. Мужчина во главе стола что-то сказал остальным. Он встал и вышел им навстречу. Остальные вернулись к своему ужину, а дети к своим играм.


Мужчина сдержанно поприветствовал Керима. Он постоял несколько мгновений, давая длинное объяснение, к которому Керим внимательно прислушивался, время от времени задавая вопрос.


Цыган был импозантной театральной фигурой в македонской одежде – белой рубашке с широкими рукавами, мешковатых брюках и ботинках из мягкой кожи со шнуровкой. Его волосы представляли собой клубок черных змей. Большие, ниспадающие вниз черные усы почти скрывали полные красные губы. Глаза были свирепыми по обе стороны сифилитического носа. Луна поблескивала на острой линии подбородка и высоких скулах. Его правая рука, на большом пальце которой было золотое кольцо, покоилась на рукояти короткого изогнутого кинжала в кожаных ножнах, отделанных филигранным серебром.


Цыганка закончила говорить. Керим сказал несколько слов, сильных и явно комплиментарных, о Бонде, в то же время протянув руку в направлении Бонда, как будто он был конферансье в ночном клубе, приветствующим новый поворот. Цыганка подошла к Бонду и внимательно посмотрела на него. Он резко поклонился. Бонд последовал его примеру. Цыганка произнесла несколько слов с сардонической улыбкой. Керим рассмеялся и повернулся к Бонду. ‘Он говорит, что если ты когда-нибудь останешься без работы, тебе следует прийти к нему. Он даст тебе работу – приручать его женщин и убивать для него. Это отличный комплимент гаджо – иностранцу. Ты должен сказать что-нибудь в ответ.’


‘Скажи ему, что я не могу представить, что ему нужна какая-либо помощь в этих вопросах’.


Керим перевел. Цыган вежливо оскалил зубы. Он что-то сказал и вернулся к столу, резко хлопнув в ладоши. Две женщины встали и подошли к нему. Он коротко обратился к ним, и они вернулись к столу, взяли большое глиняное блюдо и исчезли среди деревьев.


Керим взял Бонда за руку и отвел его в сторону.


‘Мы приехали в плохую ночь", - сказал он. ‘Ресторан закрыт. Здесь есть семейные проблемы, которые должны быть решены – радикально и в частном порядке. Но я старый друг, и мы приглашены разделить их ужин. Это будет отвратительно, но я послал за раки. Тогда мы можем посмотреть – но при условии, что мы не вмешиваемся. Я надеюсь, ты понимаешь, мой друг.’ Керим оказал дополнительное давление на руку Бонда. ‘Что бы вы ни увидели, вы не должны двигаться или комментировать. Только что состоялся суд, и должно свершиться правосудие – их вид правосудия. Это дело любви и ревности. , Две девушки племени влюблены в одного из его сыновей. В воздухе витает много смерти. Они оба угрожают убить другого, чтобы заполучить его. Если он выберет одного, неудачник поклялся убить его и девушку. Это тупик. В племени много споров. Итак, сына отправили в горы, и двум девушкам предстоит сразиться здесь сегодня вечером – не на жизнь, а на смерть. Сын согласился забрать победителя. Женщины заперты в отдельных фургонах. Это будет не для брезгливых, но это будет замечательное мероприятие. Это большая честь, что мы можем присутствовать. Ты понимаешь? Мы гайос. Ты забудешь свое чувство приличия? Вы не будете вмешиваться? Они убили бы тебя и, возможно, меня, если бы ты это сделал.’


‘Дарко’, - сказал Бонд. "У меня есть друг-француз. Мужчина по имени Матис, который является главой Deuxième. Однажды он сказал мне: “Я люблю крепкие ощущения”. Я такой же, как он. Я не опозорю тебя. Мужчины, сражающиеся с женщинами, - это одно. Женщины, сражающиеся с женщинами, - это другое. Но как насчет бомбы? Бомба, которая взорвала ваш офис. Что он сказал по этому поводу?’


‘Это был лидер Безликих. Он сам положил это туда. Они спустились по Золотому Рогу на лодке, и он взобрался по лестнице и прикрепил ее к стене. Ему не повезло, что он не дозвонился до меня. Операция была хорошо продумана. Этот человек - гангстер. Болгарский “беженец” по имени Криленку. Мне придется с ним посчитаться. Бог знает, почему они вдруг захотели меня убить, но я не могу допустить подобных неприятностей. Возможно, я решу принять меры позже сегодня вечером. Я знаю, где он живет. На случай, если Вавра знал ответ, я сказал своему шоферу вернуться с необходимым оборудованием.’


Невероятно привлекательная молодая девушка в плотном старомодном черном платье, с нитками золотых монет на шее и примерно десятью тонкими золотыми браслетами на каждом запястье, встала из-за стола и сделала низкий звенящий реверанс перед Керимом. Она что-то сказала, и Керим ответил.


‘Нас приглашают к столу’, - сказал Керим. ‘Надеюсь, ты умеешь есть руками. Я вижу, что сегодня все они одеты в свою самую элегантную одежду. На этой девушке стоило бы жениться. На ней много золота. Это ее приданое.’


Они подошли к столу. По обе стороны от головы цыганки были расчищены два места. Керим произнес то, что прозвучало как вежливое приветствие к столу. Последовал короткий кивок в знак признания. Они сели. Перед каждым из них стояла большая тарелка с каким-то рагу, сильно пахнущим чесноком, бутылка ракии, кувшин с водой и дешевый стакан. На столе стояло еще больше нетронутых бутылок раки. Когда Керим потянулся за своим и налил себе полстакана, все последовали его примеру. Керим добавил немного воды и поднял свой стакан. Бонд сделал то же самое. Керим произнес короткую и страстную речь, все подняли бокалы и выпили. Атмосфера стала легче. Пожилая женщина рядом с Бондом передала ему длинную буханку хлеба и что-то сказала. Бонд улыбнулся и сказал ‘спасибо’. Он отломил кусочек и протянул буханку Кериму, который ковырялся в своем рагу большим и указательным пальцами. Керим взял буханку одной рукой, а другой одновременно отправил в рот большой кусок мяса и начал есть.


Бонд собирался сделать то же самое, когда Керим сказал резко и тихо: ‘Правой рукой, Джеймс. У этих людей левая рука используется только для одной цели.’


Бонд остановил левую руку в воздухе и переместил ее дальше, чтобы взять ближайшую бутылку раки. Он налил себе еще полстакана и начал есть правой рукой. Рагу было вкусным, но горячим, от него шел пар. Бонд морщился каждый раз, когда погружал в него пальцы. Все смотрели, как они едят, и время от времени пожилая женщина окунала пальцы в рагу Бонда и выбирала для него кусочек.


Когда они вымыли свои тарелки, между Бондом и Керимом поставили серебряную чашу с водой, в которой плавали листья роз, и чистую льняную салфетку. Бонд вымыл пальцы и жирный подбородок, повернулся к хозяину и послушно произнес короткую благодарственную речь, которую Керим перевел. За столом пробормотали слова признательности. Главный цыган поклонился Бонду и сказал, по словам Керима, что ненавидит всех гаджо, кроме Бонда, которого он с гордостью называет своим другом. Затем он резко хлопнул в ладоши, и все встали из-за стола и начали убирать скамейки и расставлять их вокруг танцпола.


Керим подошел к столу, чтобы сблизиться. Они ушли вместе. ‘Как ты себя чувствуешь? Они поехали за двумя девочками.’


Бонд кивнул. Он наслаждался вечером. Сцена была красивой и волнующей – белая луна, освещающая кольцо фигур, которые теперь расположились на скамейках, блеск золота или украшений, когда кто-то менял позу, сверкающий бассейн терраццы и, повсюду, тихие деревья-часовые, стоящие на страже в своих черных юбках тени.


Керим подвел Бонда к скамейке, где в одиночестве сидел главный цыган. Они заняли свои места справа от него.


Черный кот с зелеными глазами медленно пересек террасу и присоединился к группе детей, которые сидели тихо, как будто кто-то собирался выйти на танцпол и преподать им урок. Он сел и начал лизать свою грудь.


За высокой стеной заржала лошадь. Двое цыган оглянулись через плечо на звук, как будто они услышали ржание лошади. С дороги донесся серебристый звон велосипедного звонка, когда кто-то мчался вниз по склону.


Тягостную тишину нарушил лязг отодвигаемого засова. Дверь в стене с грохотом распахнулась, и две девушки, плюясь и дерясь, как разъяренные кошки, промчались по траве на ринг.

18 ....... СИЛЬНЫЕ ОЩУЩЕНИЯ


TОН ВОЗГЛАВЛЯЕТ голос цыганки сорвался. Девушки неохотно разошлись и встали лицом к нему. Цыганка начала говорить тоном резкого осуждения.


Керим поднес руку ко рту и прошептал, прикрыв ее. ‘Вавра говорит им, что это великое племя цыган, и они посеяли среди него раздор. Он говорит, что нет места ненависти между собой, только против тех, кто снаружи. Ненависть, которую они создали, должна быть уничтожена, чтобы племя снова могло жить мирно. Они должны сражаться. Если проигравшая не будет убита, она будет изгнана навсегда. Это будет равносильно смерти. Эти люди чахнут и умирают вне племени. Они не могут жить в нашем мире. Это похоже на диких зверей, вынужденных жить в клетке.’


Пока Керим говорил, Бонд рассматривал двух красивых, подтянутых, угрюмых животных в центре ринга.


Они оба были смуглыми, как у цыган, с жесткими черными волосами до плеч, и оба были одеты в коллекцию тряпья, которое у вас ассоциируется с неграми из трущоб - потрепанные коричневые рубашки, которые в основном состояли из штопок и заплат. Одна была крупнее в кости, чем другая, и явно сильнее, но она выглядела угрюмой, с замедленным взглядом и, возможно, не была быстрой на ногах. Она была красива по-львиному, и в ее глазах с тяжелыми веками медленно разгорался красный огонек, когда она стояла и нетерпеливо слушала главу племени. Она должна победить, подумал Бонд. Она на полдюйма выше, и она сильнее.


Там, где эта девушка была львицей, другая была пантерой – гибкой и быстрой, с хитрыми острыми глазами, которые были устремлены не на говорящего, а скользили вбок, отмеряя дюймы, а руки по бокам были скручены в виде когтей. Мышцы ее прекрасных ног выглядели твердыми, как у мужчины. Груди были маленькими, и, в отличие от больших грудей другой девушки, лохмотья ее сорочки едва набухали. Она выглядит маленькой опасной стервой, подумал Бонд. Она непременно получит первый удар. Она будет слишком быстрой для другого.


Сразу же выяснилось, что он ошибался. Когда Вавра произнес свое последнее слово, большая девочка, которую, как прошептал Керим, звали Зора, сильно ударила ногой в сторону, не целясь, и попала другой девочке прямо в живот, а когда меньшая девочка пошатнулась, последовал размашистый удар кулаком сбоку по голове, от которого она растянулась на каменном полу.


‘Эй, Вида", - причитала женщина в толпе. Ей не стоило беспокоиться. Даже Бонд мог видеть, что Вида притворялась, когда она лежала на земле, очевидно, запыхавшись. Он мог видеть, как ее глаза блеснули из-под согнутой руки, когда нога Зоры со свистом ударила ее по ребрам.


Руки Вайды взметнулись вместе. Они схватили ее за лодыжку, и ее голова врезалась в подъем, как у змеи. Зора вскрикнула от боли и яростно дернула зажатой ногой. Было слишком поздно. Другая девушка приподнялась на одно колено, а затем выпрямилась, все еще держа ступню в руках. Она рванулась вверх, и вторая нога Зоры оторвалась от земли, и она рухнула во весь рост.


Глухой звук падения большой девочки потряс землю. Мгновение она лежала неподвижно. Со звериным рычанием Вида набросилась на нее сверху, царапая и разрывая.


Боже мой, что за чертовка, подумал Бонд. Рядом с ним Керим напряженно дышал сквозь зубы.


Но большая девочка защищалась локтями и коленями, и, наконец, ей удалось сбросить Вида с себя. Она, пошатываясь, поднялась на ноги и попятилась, ее губы обнажили зубы, а сорочка лохмотьями свисала с ее великолепного тела. Она сразу же снова перешла в атаку, ее руки потянулись вперед в поисках опоры, и, когда девочка поменьше отскочила в сторону, рука Зоры поймала вырез ее сорочки и распорола ее до самого подола. Но тут же Вида поднырнула под протянутые руки, и ее кулаки и колени с глухим стуком врезались в тело нападавшего.


Это сражение было ошибкой. Сильные руки сомкнулись вокруг маленькой девочки, удерживая руки Вайды низко, чтобы они не могли дотянуться до глаз Зоры. И, медленно, Зора начала сжиматься, в то время как ноги и колени Вайды безрезультатно дергались внизу.


Бонд подумал, что теперь большая девочка должна победить. Все, что Зоре нужно было сделать, это наброситься на другую девушку. Голова Вайды разобьется о камень, и тогда Зора сможет делать все, что ей заблагорассудится. Но внезапно это была большая девочка, которая начала кричать. Бонд увидел, что голова Вайды глубоко зарылась в грудь другой. Ее зубы были в работе. Руки Зоры разжались, когда она потянулась к волосам Вайды, чтобы оттянуть голову назад и подальше от себя. Но теперь руки Вайды были свободны, и они царапали тело большой девочки.


Девочки разошлись в стороны и попятились, как кошки, их сияющие тела просвечивали сквозь последние лохмотья их рубашек, а на обнаженных грудях большой девочки виднелась кровь.


Они осторожно кружили, оба радуясь, что сбежали, и по мере кружения срывали с себя последние лохмотья и бросали их в публику.


Бонд затаил дыхание при виде двух блестящих обнаженных тел и почувствовал, как напряглось тело Керима рядом с ним. Кольцо цыган, казалось, приблизилось к двум бойцам. Луна освещала сверкающие глаза, и был шепот горячего, прерывистого дыхания.


Две девушки по-прежнему медленно кружили, оскалив зубы и тяжело дыша. Свет отражался от их вздымающихся грудей и животов и от их крепких, мальчишеских боков. Их ноги оставляли темные следы пота на белых камнях.


И снова это была большая девочка, Зора, которая сделала первый ход, внезапно прыгнув вперед и раскинув руки, как борец. Но Вида стояла на своем. Ее правая нога нанесла яростный смертельный удар, который прозвучал как пистолетный выстрел. Большая девочка издала обиженный крик и обхватила себя руками. Сразу же другая нога Вайды ударила в живот, и она бросилась вслед за ней.


Из толпы послышалось низкое рычание, когда Зора опустилась на колени. Она подняла руки, чтобы защитить лицо, но было слишком поздно. Маленькая девочка была верхом на ней, и ее руки схватили запястья Зоры, когда она навалилась на нее всем своим весом и пригнула к земле, ее оскаленные белые зубы дотянулись до предложенной шеи.


‘БУМ!’


Взрыв расколол напряжение, как орех. Вспышка пламени осветила темноту за танцполом, и кусок каменной кладки просвистел мимо уха Бонда. Внезапно сад наполнился бегущими людьми, и главный цыган крался вперед по камню, выставив перед собой кривой кинжал. Керим преследовал его с пистолетом в руке. Когда цыган проходил мимо двух девушек, которые теперь стояли с дикими глазами и дрожали, он крикнул им что-то, и они бросились наутек и исчезли среди деревьев, где последние женщины и дети уже исчезали в тени.


Бонд, неуверенно держа "Беретту" в руке, медленно следовал вслед за Керимом к широкому пролому, который был пробит в стене сада, и задавался вопросом, что, черт возьми, происходит.


Полоска травы между отверстием в стене и танцполом представляла собой суматоху дерущихся, бегущих фигур. Только когда Бонд подошел к драке, он отличил приземистых, традиционно одетых булгар от пышных нарядов цыган. Казалось, что Безликих было больше, чем цыган, почти два к одному. Когда Бонд вгляделся в борющуюся массу, из нее был выброшен цыганский юноша, схватившийся за живот. Он потянулся к Бонду, ужасно кашляя. Двое невысоких смуглых мужчин последовали за ним, низко держа ножи.


Бонд инстинктивно шагнул в сторону, чтобы толпа не оказалась позади двух мужчин. Он целился им в ноги выше колен, и пистолет в его руке дважды треснул. Двое мужчин беззвучно упали лицом вниз на траву.


Две пули выпущены. Осталось всего шесть. Бонд подобрался ближе к драке.


Нож просвистел мимо его головы и со звоном упал на танцпол.


Выстрел был направлен в Керима, который выбежал из тени в сопровождении двух мужчин, следовавших за ним по пятам. Второй мужчина остановился и занес нож для броска, и Бонд выстрелил от бедра, вслепую, и увидел, как он упал. Другой мужчина развернулся и скрылся среди деревьев, а Керим опустился на одно колено рядом с Бондом, борясь с его пистолетом.


‘Прикройте меня’, - крикнул он. ‘Заклинило с первого выстрела. Это все те чертовы булгары. Бог знает, что они думают, что делают.’


Чья-то рука зажала Бонду рот и дернула его назад. По пути на землю он почувствовал запах карболового мыла и никотина. Он почувствовал, как ботинок врезался ему в затылок. Поворачиваясь боком в траве, он ожидал почувствовать обжигающее пламя ножа. Но мужчины, а их было трое, преследовали Керима, и когда Бонд приподнялся на одно колено, он увидел, как приземистые черные фигуры навалились на скорчившегося человека, который сделал один взмах своим бесполезным пистолетом вверх, а затем упал под ними.


В тот самый момент, когда Бонд прыгнул вперед и опустил приклад пистолета на круглую бритую голову, что-то промелькнуло перед его глазами, и изогнутый кинжал главного цыгана вырос из вздымающейся спины. Затем Керим вскочил на ноги, и третий мужчина побежал, и мужчина стоял в проломе в стене, выкрикивая одно слово, снова и снова, и один за другим нападавшие прекращали свои схватки и, согнувшись пополам, пробегали мимо него и выходили на дорогу.


‘Стреляй, Джеймс, стреляй!’ - взревел Керим. ‘Это Криленку’. Он начал бежать вперед. Пистолет Бонда выстрелил один раз. Но мужчина обогнул стену, а тридцать ярдов - это слишком далеко для ночной стрельбы из автомата. Когда Бонд опустил свое горячее ружье, раздалось отрывистое пальба эскадрильи "Ламбретто", и Бонд стоял и слушал, как рой ос летит вниз по склону.


Была тишина, если не считать стонов раненых. Бонд равнодушно наблюдал, как Керим и Вавра возвращаются через пролом в стене и ходят среди тел, время от времени переворачивая одно ногой. Другие цыгане отступили с дороги, и пожилые женщины поспешили выйти из тени, чтобы позаботиться о своих мужчинах.


Бонд встряхнулся. Что, черт возьми, все это значило? Десять или дюжина человек были убиты. Для чего? Кого они пытались заполучить? Не он, Бонд. Когда он был повержен и готов к убийству, они прошли мимо него и направились к Кериму. Это было второе покушение на жизнь Керима. Было ли это как-то связано с делом Романовой? Как это вообще может быть связано?


Бонд напрягся. Его пистолет дважды выстрелил из бедра. Нож со звоном отскочил от спины Керима, не причинив вреда. Фигура, восставшая из мертвых, медленно повернулась, как балерина, и упала лицом вперед. Бонд побежал вперед. Он появился как раз вовремя. Луна поймала лезвие, и у него было чистое поле для обстрела. Керим посмотрел вниз на подергивающееся тело. Он повернулся, чтобы встретиться с Бондом.


Бонд остановился как вкопанный. ‘Ты чертов дурак’, - сердито сказал он. ‘Какого черта ты не можешь быть более осторожным! Тебе нужна сиделка’. Большая часть гнева Бонда была вызвана осознанием того, что именно он навлек облако смерти на Керима.


Дарко Керим смущенно улыбнулся. ‘Сейчас это нехорошо, Джеймс. Ты слишком часто спасал мне жизнь. Мы могли бы быть друзьями. Сейчас расстояние между нами слишком велико. Прости меня, ибо я никогда не смогу отплатить тебе тем же.’ Он протянул руку.


Бонд отмахнулся от этого. ‘Не будь чертовым дураком, Дарко", - грубо сказал он. ‘Мой пистолет сработал, вот и все. Твой этого не сделал. Вам лучше купить тот, который делает. Ради Христа, скажи мне, что, черт возьми, все это значит. Слишком много крови пролилось сегодня ночью. Меня тошнит от этого. Я хочу выпить. Подойди и доешь ракию. ’ Он взял здоровяка за руку.


Когда они подошли к столу, заваленному остатками ужина, из глубины сада донесся пронзительный, ужасный крик. Бонд положил руку на свой пистолет. Керим покачал головой. ‘Скоро мы узнаем, чего добивались Безликие", - мрачно сказал он. ‘Мои друзья узнают. Я могу догадаться, что они обнаружат. Я думаю, они никогда не простят меня за то, что я был здесь сегодня вечером. Пятеро их людей мертвы.’


‘Там могла быть и мертвая женщина", - сказал Бонд без сочувствия. ‘По крайней мере, ты спас ей жизнь. Не будь глупым, Дарко. Эти цыгане знали, чем рискуют, когда начали шпионить для вас против булгар. Это была бандитская разборка.’ Он добавил немного воды в два бокала ракии.


Они оба осушили бокалы одним глотком. Подошел главный цыган, вытирая кончик своего изогнутого кинжала о пучок травы. Он сел и принял бокал ракии от Бонда. Он казался довольно жизнерадостным. У Бонда сложилось впечатление, что бой был слишком коротким для него. Цыганка что-то лукаво сказала.


Керим усмехнулся. ‘Он сказал, что его суждение было правильным. Ты хорошо убивал. Теперь он хочет, чтобы ты занялся этими двумя женщинами.’


‘Скажи ему, что даже одного из них было бы слишком много для меня. Но скажи ему, что я думаю, что они прекрасные женщины. Я был бы рад, если бы он оказал мне услугу и назвал бой ничьим. Сегодня ночью было убито достаточно его людей. Ему понадобятся эти две девушки, чтобы родить детей для племени.’


Керим перевел. Цыганка кисло посмотрела на Бонда и сказала несколько горьких слов.


‘Он говорит, что вам не следовало просить его о такой трудной услуге. Он говорит, что твое сердце слишком мягкое для хорошего бойца. Но он говорит, что сделает то, о чем вы просите.’


Цыганка проигнорировала благодарную улыбку Бонда. Он быстро заговорил с Керимом, который внимательно слушал, время от времени прерывая поток вопросов. Имя Криленку часто упоминалось. Керим ответил тем же. В его голосе звучало глубокое раскаяние, и он не позволил остановить себя протестам другого. Пришло последнее упоминание о Криленку. Керим обратился к Бонду.


‘Мой друг’, - сухо сказал он. ‘Это любопытное дело. Похоже, булгарам было приказано убить Вавру и как можно больше его людей. Это простой вопрос. Они знали, что цыганка работала на меня. Возможно, довольно радикально. Но в убийстве русские не отличаются особой утонченностью. Им нравится массовая смерть. Вавра была главной мишенью, я был другой. Объявление войны мне лично я тоже могу понять. Но, похоже, вам не причинили вреда. Вас точно описали, так что ошибки быть не должно. Это странно. Возможно, было желательно, чтобы не было никаких дипломатических последствий. Кто может сказать? Нападение было хорошо спланировано. Они добрались до вершины холма кружным путем и беспрепятственно спустились вниз, чтобы мы ничего не услышали. Это уединенное место, и на многие мили вокруг нет ни одного полицейского. Я виню себя за то, что слишком легкомысленно обошелся с этими людьми.’ Керим выглядел озадаченным и несчастным. Казалось, он принял решение. Он сказал: ‘Но сейчас полночь. Роллы будут здесь. Осталось выполнить небольшую часть работы, прежде чем мы отправимся домой спать. И нам пора покинуть этих людей., которые у многое предстоит сделать до рассвета. Есть много тел, которые нужно отправить в Босфор, и есть стена, которую нужно отремонтировать. При дневном свете от этих неприятностей не должно остаться и следа. Наш друг желает вам всего наилучшего. Он говорит, что ты должен вернуться, и что Зора и Вида твои, пока у них не отвалится грудь. Он отказывается обвинять меня в том, что произошло. Он говорит, что я должен продолжать посылать ему булгар. Десять человек были убиты сегодня ночью. Он хотел бы еще. А теперь мы пожмем ему руку и уйдем. Это все, о чем он нас просит. Мы хорошие друзья, но мы гаджо них есть. И я полагаю, он не хочет, чтобы мы видели, как его женщины рыдают над своими мертвецами.’


Керим протянул свою огромную руку. Вавра взяла его, подержала и посмотрела в глаза Кериму. На мгновение его собственные свирепые глаза, казалось, потускнели. Затем цыганка опустила руку и повернулась к Бонду. Рука была сухой, грубой и мягкой, как лапа крупного животного. Снова глаза помутнели. Он отпустил руку Бонда. Он что-то быстро и настойчиво сказал Кериму, повернулся к ним спиной и ушел в сторону деревьев.


Никто не оторвал глаз от своей работы, когда Керим и Бонд пролезали через пролом в стене. Роллы стояли, поблескивая в лунном свете, в нескольких ярдах дальше по дороге напротив входа в кафе. Рядом с водителем сидел молодой человек. Керим сделал жест рукой. ‘Это мой десятый сын. Его зовут Борис. Я подумала, что он может мне понадобиться. Я так и сделаю.’


Юноша повернулся и сказал: ‘Добрый вечер, сэр’. Бонд узнал в нем одного из служащих склада. Он был таким же смуглым и худощавым, как старший клерк, и его глаза тоже были голубыми.


Машина съехала с холма. Керим заговорил с водителем по-английски. ‘Это небольшая улочка рядом с площадью Ипподром. Когда мы доберемся туда, мы будем действовать осторожно. Я скажу тебе, когда остановиться. У вас есть форма и снаряжение?’


‘Да, Керим бей’.


‘Хорошо. Набирайте хорошую скорость. Нам всем пора в постель.’


Керим откинулся на спинку своего сиденья. Он достал сигарету. Они сидели и курили. Бонд окинул взглядом унылые улицы и подумал, что скудное уличное освещение - верный признак бедного города.


Прошло некоторое время, прежде чем Керим заговорил. Затем он сказал: "Цыганка сказала, что над нами обоими крылья смерти. Он сказал, что я должен остерегаться сына снегов, а вы должны остерегаться человека, который принадлежит Луне.’ Он резко рассмеялся. ‘Вот такую чушь они несут. Но он говорит, что Криленку не относится ни к одному из этих мужчин. Это хорошо.’


‘Почему?’


‘Потому что я не могу уснуть, пока не убью этого человека. Я не знаю, имеет ли то, что произошло сегодня вечером, какую-либо связь с вами и вашим заданием. Мне все равно. По какой-то причине мне объявили войну. Если я не убью Криленку, с третьей попытки он непременно убьет меня. Итак, сейчас мы направляемся на встречу с ним в Самарру.’

19 ....... УСТАМИ МЭРИЛИН МОНРО


TОН АВТОМОБИЛЬ пронеслись по пустынным улицам, мимо затененных мечетей, ослепительные минареты которых устремлялись ввысь к луне в три четверти, под разрушенным акведуком, через бульвар Ататюрка и к северу от зарешеченных входов на Гранд базар. У Колонны Константина машина повернула направо, проехала по грязным извилистым улочкам, пропахшим мусором, и, наконец, выехала на длинную декоративную площадь, на которой три каменные колонны выстрелили сами собой, как батарея космических ракет, в усыпанное блестками небо.


‘Медленно’, - мягко сказал Керим. Они крались по площади в тени лип. Дальше по улице на восточной стороне маяк под дворцом Сераль подмигнул им огромным желтым светом.


‘Остановись’.


Машина остановилась в темноте под липами. Керим потянулся к дверной ручке. ‘Мы ненадолго, Джеймс. Вы садитесь впереди на водительское сиденье и, если появится полицейский, просто скажите “Бен Бей Керимин ортагийим”. Ты можешь это вспомнить? Это означает “Я партнер Керима Бея”. Они оставят тебя в покое.’


Бонд фыркнул. ‘Большое спасибо. Но вы будете удивлены, узнав, что я еду с вами. Ты обязательно попадешь в беду без меня. В любом случае, будь я проклят, если собираюсь сидеть здесь и пытаться обмануть полицейских. Самое худшее в изучении одной хорошей фразы - это то, что она звучит так, как будто ты знаешь язык. Полицейский вернется со шквалом турецкого, и когда я не смогу ответить, он почует неладное. Не спорь, Дарко.’


‘Ну, не вини меня, если тебе это не нравится’. Голос Керима был смущенным. ‘Это будет прямое хладнокровное убийство. В моей стране вы позволяете спящим собакам лежать, но когда они просыпаются и кусаются, вы их пристреливаете. Вы не предлагаете им дуэль. Все в порядке?’


‘Как скажете’, - сказал Бонд. "У меня осталась одна пуля на случай, если ты промахнешься’.


‘Тогда давай’, - неохотно сказал Керим. ‘Нам предстоит отличная прогулка. Двое других пойдут другим путем.’


Керим взял у шофера длинную трость и кожаный футляр. Он перекинул их через плечо, и они направились вниз по улице в желтое подмигивание маяка. Их шаги гулким эхом отражались от закрытых железными ставнями фасадов магазина. В поле зрения не было ни души, ни кошки, и Бонд был рад, что он не шел один по этой длинной улице к далекому зловещему глазу.


С самого начала Стамбул произвел на него впечатление города, где с наступлением ночи ужас выползает из камней. Ему казалось, что этот город за столетия настолько пропитался кровью и насилием, что, когда погас дневной свет, призраки умерших были его единственным населением. Инстинкт подсказывал ему, как и другим путешественникам, что Стамбул - это город, из которого он был бы рад выбраться живым.


Они подошли к узкому вонючему переулку, который круто спускался с холма справа от них. Керим свернул на нее и осторожно начал спускаться по ее мощеной поверхности. ‘Смотри под ноги’, - мягко сказал он. ‘Мусор - вежливое слово для обозначения того, что мои очаровательные люди выбрасывают на свои улицы’.


Луна освещала белым светом влажную реку булыжников. Бонд держал рот на замке и дышал через нос. Он опускал ноги одну за другой, на плоской подошве и с согнутыми коленями, как будто спускался по снежному склону. Он подумал о своей кровати в отеле и удобных подушках в машине под сладко пахнущими липами и задался вопросом, со сколькими еще видами ужасного зловония он столкнется во время своего нынешнего задания.


Они остановились в конце аллеи. Керим повернулся к нему с широкой белозубой улыбкой. Он указал вверх на возвышающийся блок черной тени. ‘Мечеть султана Ахмета. Знаменитые византийские фрески. Извините, у меня нет времени показать вам больше красот моей страны.’ Не дожидаясь ответа Бонда, он свернул направо и по пыльному бульвару, вдоль которого выстроились дешевые магазины, который спускался к далекому блеску Мраморного моря. Десять минут они шли молча. Затем Керим замедлил шаг и поманил Бонда в тень.


‘Это будет простая операция", - мягко сказал он. ‘Криленку живет вон там, рядом с железнодорожной линией’. Он неопределенным жестом указал на скопление красных и зеленых огней в конце бульвара. ‘Он прячется в лачуге за стойкой для хранения счетов. В лачуге есть входная дверь. Также люк на улицу через ограждение. Он думает, что никто не знает об этом. Двое моих людей войдут через парадную дверь. Он ускользнет через накопительство. Затем я стреляю в него. Все в порядке?’


‘Если ты так говоришь’.


Они шли по бульвару, держась поближе к стене. Через десять минут они увидели ограждение высотой в двадцать футов, которое образовывало стену, обращенную к Т-образному перекрестку в конце улицы. Луна была за оградой, и ее лицо было в тени. Теперь Керим ходил еще осторожнее, мягко ставя каждую ногу перед собой. Примерно в ста ярдах от ограждения тени закончились, и луна белым светом осветила перекресток. Керим остановился в последнем темном дверном проеме и поставил Бонда перед собой, прижав к своей груди. ‘Теперь мы должны ждать", - прошептал он. Бонд услышал, как Керим возится у него за спиной. Раздался мягкий хлопок, когда крышка кожаного футляра оторвалась. Тонкая, тяжелая стальная трубка, около двух футов длиной, с выпуклостями на каждом конце, была вложена в руку Бонда. Снайперский прицел. Немецкая модель, ’ прошептал Керим. ‘Инфракрасная линза. Видит в темноте. Взгляните на ту большую рекламу фильма вон там. Это лицо. Чуть ниже носа. Вы увидите очертания люка. По прямой линии вниз от сигнальной будки.’


Бонд оперся предплечьем о дверной косяк и поднес трубку к правому глазу. Он сфокусировал его на участке черной тени напротив. Медленно черное растворилось в сером. Появились очертания огромного женского лица и какие-то надписи. Теперь Бонд мог прочитать надпись. В нем говорилось: НИЯГАРА. МЭРИЛИН МОНРО И ДЖОЗЕФ КОТТЕН и внизу, мультяшная особенность, БОНЗО ФУТБОЛОУ. Бонд медленно провел стеклом по огромной копне волос Мэрилин Монро, по обрывистому лбу и по двухфутовому носу к похожим на пещеры ноздрям. На плакате был виден едва заметный квадрат. Он бежал от носа к большому соблазнительному изгибу губ. Глубина была около трех футов. От него было бы довольно длинное падение на землю.


За спиной Бонда раздалась серия негромких щелчков. Керим выставил вперед свою трость. Как и предполагал Бонд, это был пистолет, винтовка, с каркасным прикладом, который также был поворотным затвором. Приземистый выступ глушителя занял место резинового наконечника.


‘Ствол от нового Винчестера 88-го калибра", - гордо прошептал Керим. ‘Собранный для меня человеком из Анкары. Берет патрон .308. Короткое. Их трое. Дай мне стакан. Я хочу привести в порядок этот люк, прежде чем мои люди войдут спереди. Не возражаешь, если я отдохну на твоем плече?’


‘Хорошо’. Бонд вручил Кериму снайперский прицел. Керим прикрепил его к верхней части ствола и опустил пистолет вдоль плеча Бонда.


‘Понял’, - прошептал Керим. ‘Там, где сказал Вавра. Он хороший человек, это.’ Он опустил пистолет как раз в тот момент, когда двое полицейских появились на правом углу перекрестка. Бонд напрягся.


‘Все в порядке", - прошептал Керим. ‘Это мой мальчик и шофер’. Он засунул два пальца в рот. На долю секунды прозвучал очень быстрый, очень низкий свисток. Один из полицейских поднес руку к задней части шеи. Двое полицейских развернулись и пошли прочь, их ботинки громко стучали по брусчатке.


‘Еще несколько минут’, - прошептал Керим. ‘Они должны обойти это скопление’. Бонд почувствовал, как тяжелый ствол пистолета скользнул на место вдоль его правого плеча.


Пораженная луной тишина была нарушена громким железным лязгом из сигнальной будки за ограждением. Один из сигнальных рычагов опустился. Зеленая точка света появилась среди скопления красных. Вдалеке послышался тихий медленный рокот, слева от Сераль-Пойнт. Он подъехал ближе и растворился в тяжелом пыхтении двигателя и скрежещущем лязге вереницы плохо сцепленных грузовых автомобилей. Слабое желтое мерцание сияло вдоль набережной слева. Над забором послышался звук работающего двигателя.


Поезд медленно прогрохотал мимо в своем стомильном путешествии к греческой границе, изломанный черный силуэт на фоне серебристого моря, и тяжелое облако дыма от его дешевого топлива плыло к ним в неподвижном воздухе. Когда красный огонек на тормозном фургоне ненадолго замигал и исчез, раздался более глубокий рокот, когда двигатель вошел в полосу, а затем два резких, заунывных возгласа, когда он со свистом приближался к маленькой станции Буюк, в миле дальше по линии.


Грохот поезда затих вдали. Бонд почувствовал, как пистолет глубже вдавился ему в плечо. Он напряг зрение, вглядываясь в цель тени. В центре этого проступил более глубокий квадрат черноты.


Бонд осторожно поднял левую руку, чтобы прикрыть глаза от луны. Послышалось шипение дыхания за его правым ухом. ‘Он приезжает’.


Изо рта огромного, затененного плаката, между большими фиолетовыми губами, полуоткрытыми в экстазе, появилась темная фигура мужчины и свисала, как червь изо рта трупа.


Мужчина упал. Корабль, направлявшийся к Босфору, рычал ночью, как бессонное животное в зоопарке. Бонд почувствовал, как у него на лбу выступили капельки пота. Ствол винтовки опустился, когда мужчина мягко сошел с тротуара и направился к ним.


Когда он окажется на краю тени, он бросится бежать, подумал Бонд. Ты, чертов дурак, смотри дальше.


Сейчас. Мужчина согнулся для быстрого спринта по ослепительно белой улице. Он выходил из тени. Его правая нога была согнута вперед, а плечо вывернуто, чтобы придать ему импульс.


Над ухом Бонда раздался стук топора, врезающегося в ствол дерева. Мужчина нырнул вперед, раскинув руки. Раздавался резкий ‘ток’, когда его подбородок или лоб ударялись о землю.


Пустой патрон со звоном упал к ногам Бонда. Он услышал щелчок следующего патрона, входящего в патронник.


Пальцы мужчины на мгновение заскребли по булыжникам. Его ботинки стучали по дороге. Затем он лежал абсолютно неподвижно.


Керим хмыкнул. Винтовка соскользнула с плеча Бонда, Бонд прислушался к звукам, с которыми Керим складывал пистолет и убирал снайперский прицел в кожаный чехол.


Бонд отвел взгляд от распростертой фигуры на дороге, фигуры человека, который был, но которого больше нет. У него был момент негодования против жизни, которая заставила его стать свидетелем этих вещей. Негодование было направлено не против Керима. Керим дважды был целью этого человека. В каком-то смысле это была долгая дуэль, в ходе которой мужчина дважды выстрелил в Керима, и один раз попал в него. Но Керим был умнее, хладнокровнее и удачливее, и на этом все закончилось. Но Бонд никогда не убивал хладнокровно, и ему не нравилось наблюдать, как это делает кто-то другой, и помогать ему в этом.


Керим молча взял его за руку. Они медленно ушли со сцены и вернулись тем путем, которым пришли.


Керим, казалось, уловил мысли Бонда. ‘Жизнь полна смерти, мой друг", - философски заметил он. ‘И иногда кого-то делают орудием смерти. Я не жалею, что убил этого человека. И я бы не пожалел, что убил кого-либо из тех русских, которых мы видели сегодня в том офисе. Они суровые люди. С ними то, чего вы не получите от силы, вы не получите от милосердия. Они все одинаковые, русские. Я желаю, чтобы ваше правительство осознало это и было сильным вместе с ними. Просто случайный небольшой урок хороших манер, как я преподал им сегодня вечером.’


‘В политике силы не часто выпадает шанс действовать так быстро и аккуратно, как ты был сегодня, Дарко. И не забывай, что ты наказал только одного из их сателлитов, одного из тех, кого они всегда находят для выполнения своей грязной работы. Заметьте, - сказал Бонд, ‘ я вполне согласен насчет русских. Они просто не понимают, что такое пряник. Только стик имеет какой-то эффект. По сути, они мазохисты. Они любят кнут. Вот почему они были так счастливы при Сталине. Он подарил это им. Я не уверен, как они отреагируют на объедки из моркови, которыми их кормят Хрущев и Компания. Что касается Англии, то проблема сегодня в том, что в моде морковь для всех. Дома и за рубежом. Мы больше не показываем зубы – только десны.’


Керим резко рассмеялся, но ничего не сказал. Они поднимались обратно по вонючему переулку, и у них не хватало дыхания для разговоров. Они отдохнули на вершине, а затем медленно направились к деревьям на площади Ипподрома.


‘Так ты прощаешь меня за сегодняшний день?’ Было странно слышать стремление к уверенности в обычно неистовом голосе большого человека.


‘Прощаю тебя? Простить что? Не будь смешным.’ В голосе Бонда звучала нежность. ‘У тебя есть работа, которую нужно делать, и ты ее делаешь. Я был очень впечатлен. У вас здесь замечательная обстановка. Я тот, кто должен извиниться. Кажется, я навлек на твою голову много неприятностей. И вы справились с этим. Я просто увязался за вами. И у меня абсолютно ничего не получается с моей основной работой. М. становится довольно нетерпеливым. Возможно, в отеле будет какое-то послание.’


Но когда Керим отвез Бонда обратно в отель и пошел с ним к стойке регистрации, там для Бонда ничего не было. Керим похлопал его по спине. ‘Не волнуйся, мой друг", - весело сказал он. ‘Надежда готовит хороший завтрак. Ешьте его побольше. Я пришлю машину утром, и если ничего не случилось, я придумаю еще несколько маленьких приключений, чтобы скоротать время. Почисти свой пистолет и спи на нем. Вы оба заслуживаете отдыха.’


Бонд поднялся на несколько ступенек, отпер свою дверь и запер ее за собой на засов. Лунный свет просачивался сквозь занавески. Он подошел и включил лампы с розовыми абажурами на туалетном столике. Он разделся, зашел в ванную и несколько минут стоял под душем. Он подумал, насколько более насыщенной была суббота четырнадцатого, чем пятница тринадцатого. Он почистил зубы и прополоскал горло острым ополаскивателем для рта, чтобы избавиться от дневного привкуса, выключил свет в ванной и вернулся в спальню.


Бонд отодвинул одну занавеску, широко распахнул высокие окна и встал, держа занавески раздвинутыми, глядя на огромный водный изгиб бумерангом под заходящей луной. Ночной бриз ощущался удивительно прохладным на его обнаженном теле. Он посмотрел на свои часы. Там было написано "Два часа".


Бонд судорожно зевнул. Он позволил занавескам опуститься обратно на место. Он наклонился, чтобы выключить свет на туалетном столике. Внезапно он напрягся, и его сердце пропустило удар.


Из тени в задней части комнаты донеслось нервное хихиканье. Женский голос сказал: ‘Бедный мистер Бонд. Вы, должно быть, устали. Иди в постель.’

20 ....... ЧЕРНОЕ На РОЗОВОМ


BОНД ЗАКРУЖИЛСЯ круглый. Он посмотрел на кровать, но его глаза были слепы от созерцания луны. Он пересек комнату и включил лампу с розовым абажуром у кровати. Под единственной простыней лежало длинное тело. Каштановые волосы были разметаны по подушке. Показались кончики пальцев, удерживающих простыню над лицом. Ниже груди вздымались, как холмы под снегом.


Бонд коротко рассмеялся. Он наклонился вперед и слегка потянул за волосы. Из-под простыни послышался протестующий писк. Бонд присел на край кровати. После минутного молчания уголок простыни осторожно опустился, и один большой голубой глаз осмотрел его.


‘Ты выглядишь очень неприлично’. Голос был приглушен простыней.


‘А как насчет тебя! И как ты сюда попал?’


‘Я спустился на два этажа. Я тоже здесь живу.’ Голос был глубоким и провокационным. Акцент был очень слабым.


‘Ну, я собираюсь лечь в постель’.


Простыня быстро спустилась до подбородка, и девушка приподнялась на подушках. Она покраснела. ‘О нет. Ты не должен.’


‘Но это моя кровать. И, во всяком случае, ты мне так сказала’. Лицо было невероятно красивым. Бонд хладнокровно изучил его. Румянец усилился.


‘Это была всего лишь фраза. Хочу представиться.’


‘Что ж, я очень рад с вами познакомиться. Меня зовут Джеймс Бонд.’


‘Меня зовут Татьяна Романова’. Она очень долго озвучивала вторую пятерку Татьяны и первую пятерку Романовой. ‘Мои друзья зовут меня Таня’.


Наступила пауза, пока они смотрели друг на друга, девушка с любопытством и, возможно, с облегчением. Связь с прохладной догадкой.


Она первой нарушила молчание. ‘Ты выглядишь точно так же, как на своих фотографиях", - она снова покраснела. ‘Но ты должна что-нибудь надеть. Это меня расстраивает.’


‘Ты расстраиваешь меня не меньше. Это называется сексом. Если бы я лег с тобой в постель, это не имело бы значения. В любом случае, что у тебя получилось?’


Она чуть приспустила простыню, чтобы показать черную бархатную ленту длиной в четверть дюйма, обвивавшую ее шею. ‘Это’.


Бонд посмотрел в дразнящие голубые глаза, теперь широко раскрытые, как будто спрашивая, не подходит ли лента. Он почувствовал, что его тело выходит из-под контроля.


‘Будь ты проклята, Таня. Где остальные твои вещи? Или ты вот так спускался в лифте?’


‘О нет. Это не было бы культурным. Они под кроватью.’


‘Ну, если ты думаешь, что выйдешь из этой комнаты без...’


Бонд оставил предложение незаконченным. Он встал с кровати и пошел надеть одну из темно-синих шелковых пижамных курток, которые носил вместо пижамы.


"То, что вы предлагаете, не культурное’.


‘О, не так ли", - саркастически сказал Бонд. Он вернулся к кровати и придвинул к ней стул. Он улыбнулся ей сверху вниз. "Что ж, я расскажу тебе кое-что культурное. Ты одна из самых красивых женщин в мире.’


Девушка снова покраснела. Она серьезно посмотрела на него. ‘Ты говоришь правду? Я думаю, что у меня слишком большой рот. Я так же красива, как западные девушки? Мне однажды сказали, что я похожа на Грету Гарбо. Это так?’


‘Еще красивее", - сказал Бонд. ‘В твоем лице больше света. И рот у тебя не слишком большой. Это как раз подходящий размер. По крайней мере, для меня.’


‘Что это такое – “свет в лицо”? Что вы имеете в виду?’


Бонд имел в виду, что она не показалась ему русской шпионкой. Она, казалось, не проявляла ни капли скрытности шпионки. Никакой холодности, никакого расчета. Она производила впечатление сердечности и веселости. Эти вещи просвечивали через глаза. Он поискал ни к чему не обязывающую фразу. ‘В твоих глазах много веселья", - запинаясь, сказал он.


Татьяна выглядела серьезной. ‘Это любопытно", - сказала она. ‘В России не так много веселья. Никто не говорит об этих вещах. Мне никогда раньше этого не говорили.’


Веселье? Она подумала, после последних двух месяцев? Как она могла выглядеть лесбиянкой? И все же, да, в ее сердце была легкость. Была ли она распущенной женщиной по натуре? Или это было как-то связано с этим мужчиной, которого она никогда раньше не видела? Облегчение из-за него после мучительных раздумий о том, что ей пришлось сделать? Это, безусловно, было намного проще, чем она ожидала. Он упростил задачу – сделал ее веселой, с привкусом опасности. Он был ужасно красив. И он выглядел очень чистым. Простит ли он ее, когда они приедут в Лондон и она расскажет ему? Сказала ему, что ее послали соблазнить его? Даже ночь, в которую она должна это сделать, и номер комнаты? Конечно, он не стал бы сильно возражать. Это не причиняло ему никакого вреда. Для нее это был всего лишь способ добраться до Англии и сделать эти репортажи. ‘Веселье в ее глазах’. Ну, почему бы и нет? Это было возможно. Было чудесное чувство свободы, находясь наедине с таким мужчиной, как этот, и зная, что она не будет наказана за это. Это было действительно ужасно захватывающе.


‘Ты очень красивый", - сказала она. Она искала сравнение, которое доставило бы ему удовольствие. ‘Ты как американская кинозвезда’.


Она была поражена его реакцией. ‘Ради Бога! Это худшее оскорбление, которое вы можете нанести мужчине!’


Она поспешила исправить свою ошибку. Как любопытно, что комплимент ему не понравился. Разве не все на Западе хотели выглядеть как кинозвезда? ‘Я лгала’, - сказала она. ‘Я хотел доставить тебе удовольствие. На самом деле ты как мой любимый герой. Он есть в книге русского по имени Лермонтов. Когда-нибудь я расскажу вам о нем.’


Однажды? Бонд подумал, что пришло время приступить к делу.


‘Теперь послушай, Таня.’ Он старался не смотреть на красивое лицо на подушке. Он остановил взгляд на кончике ее подбородка. ‘Мы должны перестать дурачиться и быть серьезными. Что это все значит? Ты действительно собираешься вернуться со мной в Англию?’ Он поднял на нее глаза. Это было фатально. Она снова широко раскрыла их в своей проклятой простодушности.


‘Но, конечно!’


‘О!’ Бонд был ошеломлен прямотой ее ответа. Он подозрительно посмотрел на нее. ‘Ты уверен?’


‘Да’. Теперь ее глаза были искренними. Она перестала флиртовать.


‘Ты не боишься?’


Он увидел тень, промелькнувшую в ее глазах. Но это было не то, что он думал. Она вспомнила, что ей предстоит сыграть свою роль. Она должна была испугаться того, что делала. В ужасе. Это звучало так просто, эта игра, но теперь это было сложно. Как странно! Она решила пойти на компромисс.


‘Да. Я боюсь. Но не так сильно сейчас. Ты защитишь меня. Я так и думал, что ты придешь. ’


‘Ну, да, конечно, я так и сделаю’. Бонд подумал о ее родственниках в России. Он быстро выбросил эту мысль из головы. Что он делал? Пытаетесь отговорить ее от приезда? Он закрыл свой разум от последствий, которые он представлял для нее. ‘Не о чем беспокоиться. Я буду заботиться о тебе. "А теперь к вопросу, от которого он уклонился. Он почувствовал нелепое смущение. Девушка оказалась совсем не такой, как он ожидал. Задавать этот вопрос было все портить. Это должно было быть сделано.


‘Что насчет машины?’


ДА. Это было так, как будто он ударил ее по лицу. В ее глазах отразилась боль, и на глазах выступили слезы.


Она натянула простыню на рот и заговорила из-за нее. Ее глаза поверх простыни были холодными.


‘Так вот чего ты хочешь’.


‘Теперь послушай. Бонд придал своему голосу беспечность. ‘Эта машина не имеет ничего общего с тобой и мной. Но мои люди в Лондоне хотят этого. ’Он вспомнил о безопасности. Он вежливо добавил: ‘Это не так уж и важно. Они знают все об этой машине и считают, что это замечательное русское изобретение. Они просто хотят, чтобы кто-то скопировал. Как будто ваши люди копируют иностранные камеры и прочее.’ Боже, как неубедительно это прозвучало!


‘Теперь ты лжешь", - большая слеза выкатилась из одного большого голубого глаза и скатилась по мягкой щеке на подушку. Она натянула простыню на глаза.


Бонд потянулся и положил ладонь на ее руку под простыней. Рука сердито дернулась в сторону.


‘Черт бы побрал эту чертову машину", - нетерпеливо сказал он. ‘Но, ради бога, Таня, ты должна знать, что у меня есть работа, которую нужно делать. Просто скажи так или иначе, и мы забудем об этом. Есть о чем еще поговорить. Мы должны организовать наше путешествие и так далее. Конечно, мои люди хотят этого, иначе они бы не послали меня привезти тебя с этим домой. ’


Татьяна промокнула глаза простыней. Она бесцеремонно снова натянула простыню до плеч. Она знала, что забывала о своей работе. Просто было так … Ну что ж. Если бы только он сказал, что машина не имеет для него значения, пока она приезжает. Но надеяться на это было слишком сложно. Он был прав. У него была работа, которую нужно было делать. Она тоже.


Она спокойно посмотрела на него. ‘Я привезу это. Не бойся. Но давайте не будем упоминать об этом снова. А теперь послушайте. ’ Она выпрямилась на подушках. ‘Мы должны уехать сегодня вечером’. Она вспомнила свой урок. ‘Это единственный шанс. Этим вечером я на ночном дежурстве с шести часов. Я буду один в офисе и возьму Spektor. ’


Глаза Бонда сузились. Его разум лихорадочно работал, когда он думал о проблемах, с которыми придется столкнуться. Где ее спрятать. Как доставить ее на первый самолет после обнаружения пропажи. Это должен был быть рискованный бизнес. Они не остановятся ни перед чем, чтобы вернуть ее и Спектора. Блокпост на пути в аэропорт. Бомба в самолете. Что угодно.


‘ Это замечательно, Таня. ’ Голос Бонда был обычным. ‘Мы спрячем тебя, а завтра утром улетим первым самолетом’.


‘Не будь глупцом. ’Татьяну предупредили, что в ее роли будут некоторые сложные реплики. ‘Мы сядем на поезд. Это Восточный экспресс. Он отправляется в девять вечера. Ты думаешь, я не продумал это до конца? Я не останусь в Стамбуле ни на минуту дольше, чем это необходимо. Мы пересечем границу на рассвете. Вы должны получить билеты и паспорт. Я буду путешествовать с тобой как твоя жена. - Она счастливо посмотрела на него. ‘Мне это понравится. В одном из тех купе, о которых я читал. Они должны быть очень удобными. Как крошечный дом на колесах. Днем мы будем разговаривать и читать, а ночью ты будешь стоять в коридоре перед нашим домом и охранять его. ’


‘Черта с два я это сделаю", - сказал Бонд. ‘Но посмотри сюда, Таня. Это безумие. Они обязательно нас где-нибудь догонят. До Лондона этим поездом четыре дня и пять ночей. Мы должны придумать что-нибудь еще. ’


‘Я не буду", - решительно заявила девушка. ‘Это единственный путь, которым я пойду. Если ты умный, как они могут узнать?’


О Боже, подумала она. Почему они настояли на этом поезде? Но они были определенными. По их словам, это было хорошее место для любви. У нее будет четыре дня, чтобы заставить его полюбить ее. Потом, когда они доберутся до Лондона, жизнь станет для нее легкой. Он защитил бы ее. В противном случае, если бы они прилетели в Лондон, ее отправили бы прямиком в тюрьму. Эти четыре дня были необходимы. И они предупредили ее, что у нас в поезде будут люди, которые проследят, чтобы ты не сошла. Так что будьте осторожны и выполняйте приказы. О Боже. О Боже. И все же сейчас она тосковала по тем четырем дням с ним в маленьком домике на колесах. Как любопытно! Ее долгом было заставить его. Теперь это было ее страстным желанием.


Она наблюдала за задумчивым лицом Бонда. Она страстно желала протянуть ему руку и заверить его, что все будет в порядке; что это была безобидная конспирация, чтобы переправить ее в Англию: что никому из них не могло быть причинено вреда, потому что это не было целью заговора.


‘Ну, я все еще думаю, что это безумие’, - сказал Бонд, гадая, какой будет реакция М. ‘Но я полагаю, это может сработать. У меня есть паспорт. Для этого понадобится югославская виза, ’ он строго посмотрел на нее. ‘Не думайте, что я собираюсь отвезти вас на часть поезда, который идет через Болгарию, или я подумаю, что вы хотите меня похитить’.


‘Да’. Татьяна хихикнула. ‘Это именно то, что я хочу сделать’.


‘А теперь заткнись, Таня. Мы должны с этим разобраться. Я достану билеты и попрошу одного из наших людей поехать со мной. На всякий случай. Он хороший человек. Он тебе понравится. Тебя зовут Кэролайн Сомерсет. Не забывайте об этом. Как ты собираешься добраться до поезда?’


‘Каролин Сиомерсет’, - девушка прокрутила имя в уме. ‘Это красивое имя. А вы мистер Сиомерсет.’ Она счастливо рассмеялась. ‘Это весело. Не беспокойся за меня. Я подойду к поезду как раз перед его отправлением. Это станция Сиркеджи. Я знаю, где это находится. Вот и все. И мы больше не беспокоимся. Да?’


‘Предположим, у тебя сдадут нервы? Предположим, они поймают тебя?’ Внезапно Бонда встревожила уверенность девушки. Как она могла быть так уверена? Острый укол подозрения пробежал по его спине.


‘Прежде чем я увидел тебя, я был напуган. Теперь меня нет. ’Татьяна пыталась убедить себя, что это правда. Каким-то образом это почти произошло. ‘Теперь я не потеряю самообладания, как вы это называете. И они не могут меня поймать. Я оставлю свои вещи в отеле и возьму свою обычную сумку в офис. Я не могу оставить свою шубу. Я люблю это слишком нежно. Но сегодня воскресенье, и это будет поводом прийти в офис в it. Сегодня вечером в половине девятого я выйду и возьму такси до вокзала. А теперь ты должен перестать выглядеть таким обеспокоенным. "Импульсивно, потому что она должна была, она протянула руку к нему. ‘Скажи, что ты доволен’.


Бонд подвинулся к краю кровати. Он взял ее за руку и посмотрел ей в глаза. Боже, подумал он. Я надеюсь, что все в порядке. Я надеюсь, что этот безумный план сработает. Эта замечательная девушка - обманщица? Это правда? Она настоящая? Глаза не сказали ему ничего, кроме того, что девушка была счастлива, и что она хотела, чтобы он любил ее, и что она была удивлена тем, что с ней происходило. Другая рука Татьяны поднялась, обхватила его за шею и яростно притянула к себе. Сначала губы дрожали под его губами, а затем, когда страсть овладела ею, губы уступили поцелую без конца.


Бонд задрал ноги на кровать. Пока его рот продолжал целовать ее, его рука потянулась к ее левой груди и сжала ее, чувствуя под пальцами твердый от желания бугорок. Его рука скользнула вниз по ее плоскому животу. Ее ноги томно задвигались. Она тихо застонала, и ее рот оторвался от его. Под закрытыми глазами длинные ресницы трепетали, как крылья колибри.


Бонд протянул руку, взялся за край простыни, стянул ее вниз и сбросил с края огромной кровати. На ней не было ничего, кроме черной ленты на шее и черных шелковых чулок, закатанных выше колен. Ее руки потянулись к нему.


Над ними, и без ведома их обоих, за фальшивым зеркалом в золотой раме на стене над кроватью, два фотографа из СМЕРШ сидели, тесно прижавшись друг к другу в тесном кабинете для вуайеристов, как до них многие друзья владельца сидели в ночь медового месяца в кают-компании Kristal Palas.


И видоискатели холодно взирали сверху вниз на страстные арабески, которые образовывали два тела, распадались и формировались снова, а часовой механизм кинокамер тихо жужжал все дальше и дальше, когда дыхание вырывалось из открытых ртов двух мужчин и пот возбуждения стекал по их выпуклым лицам в дешевые воротнички.

21 ....... ВОСТОЧНЫЙ ЭКСПРЕСС


TОН ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ поезда отправляются по всей Европе, один за другим, но, тем не менее, три раза в неделю "Восточный экспресс" великолепно прогрохотал по 1400 милям сверкающих стальных путей между Стамбулом и Парижем.


Под дуговыми фонарями давно измотанный немецкий локомотив тихо пыхтел с затрудненным дыханием дракона, умирающего от астмы. Каждый тяжелый вздох, казалось, наверняка был последним. Затем пришел еще один. Струйки пара поднимались из сцепок между вагонами и быстро рассеивались в теплом августовском воздухе. Восточный экспресс был единственным действующим поездом в уродливой, с дешевой архитектурой норе, которая является главным вокзалом Стамбула. Поезда на других линиях были без двигателя и без присмотра – ждали завтрашнего дня. Только трек № 3 и его платформа наполнены трагической поэзией отъезда.


Тяжелая бронзовая надпись на боку темно-синего автобуса гласила, COMPAGNIE INTERNATIONALE DES WAGON-LITS ET DES GRANDS EXPRESS EUROPÉENS. Над шифром, вставленным в металлические прорези, была плоская железная табличка, на которой черными заглавными буквами по белому было написано, ВОСТОЧНЫЙ ЭКСПРЕСС и внизу, в трех строках:


СТАМБУЛ—САЛОНИКИ—БЕОГРАД


ВЕНЕЦИЯ—МИЛАН


ЛОЗАННА—ПАРИЖ


Джеймс Бонд рассеянно уставился на один из самых романтичных знаков в мире. В десятый раз он посмотрел на свои часы. 8.51. Его взгляд вернулся к вывеске. Все города были написаны на языке страны, за исключением МИЛАН. Почему бы и нет МИЛАН? Бонд достал свой носовой платок и вытер лицо. Где, черт возьми, была девушка? Ее поймали? Она передумала? Был ли он слишком груб с ней прошлой ночью, или, скорее, этим утром, в огромной постели?


8.55. Тихое пыхтение двигателя прекратилось. Раздался гулкий свист, когда автоматический предохранительный клапан выпустил избыточный пар. В сотне ярдов от себя, сквозь бурлящую толпу, Бонд наблюдал, как начальник станции махнул рукой машинисту и кочегару и медленно пошел обратно по поезду, хлопая дверьми вагонов третьего класса впереди. Пассажиры, в основном крестьяне, возвращающиеся в Грецию после уик-энда со своими родственниками в Турции, высовывались из окон и болтали с ухмыляющейся толпой внизу.


Дальше, где погасли дуговые фонари и темно-синяя ночь и звезды показались сквозь серповидный вход станции, Бонд увидел, как красная точка сменилась зеленой.


Начальник станции подошел ближе. Одетый в коричневую униформу служащий вагона с подсветкой похлопал Бонда по руке. ‘En voiture, s’il vous plaît.’ Два богато выглядящих турка поцеловали своих любовниц – они были слишком хорошенькими, чтобы быть женами, – и под шквал смеющихся наставлений ступили на маленький железный пьедестал и по двум высоким ступенькам поднялись в карету. На платформе не было других пассажиров в вагонах с подсветкой. Проводник, бросив нетерпеливый взгляд на высокого англичанина, поднял железную подставку и забрался с ней в поезд.


Начальник станции целенаправленно прошел мимо. Еще два купе, вагоны первого и второго класса, а затем, когда он дойдет до фургона охраны, он поднимет грязно-зеленый флаг.


Не было никакой спешащей фигуры, поднимающейся на платформу от гишета. Высоко над гишетом, под потолком станции, минутная стрелка больших часов с подсветкой подскочила на дюйм вперед и показала ‘Девять’.


Над головой Бонда с грохотом опустилось окно. Бонд поднял глаза. Его немедленной реакцией было то, что черная вуаль была слишком широкой. Намерение замаскировать роскошный рот и возбужденные голубые глаза было дилетантским.


‘Быстро’.


Поезд тронулся. Бонд потянулся к проходящему поручню и вскочил на ступеньку. Дежурный все еще держал дверь открытой. Бонд неторопливо прошел через.


‘Мадам опоздала’, - сказал служащий. ‘Она шла по коридору. Должно быть, она вошла в последний вагон.’


Бонд прошел по устланному ковром коридору к центральному купе. Черная цифра 7 стояла над черной цифрой 8 на белом металлическом ромбе. Дверь была приоткрыта. Бонд вошел и закрыл за собой дверь. Девушка сняла вуаль и черную соломенную шляпу. Она сидела в углу у окна. Длинная, гладкая соболиная шуба была распахнута, чтобы показать платье из шантунга натурального цвета с плиссированной юбкой, нейлоновые чулки медового цвета, черный пояс из крокодиловой кожи и туфли. Она выглядела собранной.


"У тебя нет веры, Джеймс’.


Бонд сел рядом с ней. ‘Таня, ’ сказал он, - если бы здесь было немного больше места, я бы положил тебя к себе на колено и отшлепал. Из-за тебя у меня чуть не остановилось сердце. Что случилось?’


‘Ничего", - невинно ответила Татьяна. ‘Что могло случиться? Я сказал, что буду здесь, и я здесь. У тебя нет веры. Поскольку я уверена, что тебя больше интересует мое приданое, чем я сама, оно там, наверху.’


Бонд случайно поднял глаза. На полке рядом с его чемоданом стояли два маленьких футляра. Он взял ее за руку. Он сказал: "Слава Богу, ты в безопасности’.


Что-то в его глазах, возможно, вспышка вины, когда он признался себе, что девушка интересовала его больше, чем машина, успокоило ее. Она держала его руку в своей и удовлетворенно откинулась в своем углу.


Поезд со скрежетом медленно обогнул мыс Сераль. Маяк освещал крыши унылых лачуг вдоль железнодорожной линии. Свободной рукой Бонд достал сигарету и закурил. Он подумал, что скоро они будут проезжать мимо задней части большого рекламного щита, где жил Криленку – еще менее двадцати четырех часов назад. Бонд снова увидел сцену во всех деталях. Белый перекресток дорог, двое мужчин в тени, обреченный человек, выскальзывающий из фиолетовых губ.


Девушка с нежностью наблюдала за его лицом. О чем думал этот человек? То, что происходило за этими холодными серо-голубыми глазами, которые иногда становились мягкими, а иногда, как это было прошлой ночью, перед тем, как его страсть угасла в ее объятиях, сверкали, как бриллианты. Теперь они были скрыты в мыслях. Беспокоился ли он о них обоих? Беспокоитесь об их безопасности? Если бы только она могла сказать ему, что бояться нечего, что он был всего лишь ее пропуском в Англию – он и тяжелый чемодан, который директор-резидент вручил ей тем вечером в офисе. Режиссер сказал то же самое. ‘Вот твой паспорт в Англию, капрал", - весело сказал он. ‘Смотри’. Он расстегнул сумку: ‘Совершенно новый Spektor. Убедитесь, что не открываете сумку снова и не выпускаете ее из своего отделения, пока не дойдете до другого конца. Или этот англичанин отнимет это у вас и выбросит на помойку. Они хотят именно эту машину. Не позволяй им отнять это у тебя, или ты не выполнишь свой долг. Понял?’


В синих сумерках за окном вырисовывалась сигнальная будка. Татьяна смотрела, как Бонд встал, опустил окно и выглянул в темноту. Его тело было близко к ней. Она передвинула колено так, что оно коснулось его. Как необычна эта страстная нежность, которая наполнила ее с тех пор, как прошлой ночью она увидела его обнаженным у окна, его руки подняты, чтобы отодвинуть занавески, его профиль под взъерошенными черными волосами, напряженный и бледный в лунном свете. А затем необычайное слияние их глаз и тел. Пламя, которое внезапно зажглось между ними – между двумя секретными агентами, брошенными вместе из вражеских лагерей в другом мире, каждый из которых вовлечен в свой собственный заговор против страны другого, антагонисты по профессии, но превратившиеся по приказу своих правительств в любовников.


Татьяна протянула руку, ухватилась за край пальто и потянула за него. Бонд поднял окно и обернулся. Он улыбнулся ей сверху вниз. Он прочел в ее глазах. Он наклонился, положил руки на мех над ее грудями и крепко поцеловал ее в губы. Татьяна откинулась назад, увлекая его за собой.


Раздался тихий двойной стук в дверь. Бонд встал. Он достал свой носовой платок и бесцеремонно стер румяна с губ. ‘Это, должно быть, мой друг Керим", - сказал он. ‘Я должен поговорить с ним. Я скажу проводнику, чтобы он застелил кровати. Оставайся здесь, пока он это делает. Я не задержусь надолго. Я буду за дверью.’ Он наклонился вперед, коснулся ее руки и посмотрел в ее широко раскрытые глаза и на ее печальные, полуоткрытые губы. ‘У нас будет вся ночь в нашем распоряжении. Сначала я должен убедиться, что ты в безопасности.’ Он отпер дверь и выскользнул.


Огромная фигура Дарко Керима загораживала коридор. Он стоял, облокотившись на латунное ограждение, курил и мрачно смотрел в сторону Мраморного моря, которое отступало по мере того, как длинный поезд змеился прочь от побережья и поворачивал вглубь страны на север. Бонд облокотился на поручень рядом с ним. Керим посмотрел на отражение лица Бонда в темном окне. Он тихо сказал: ‘Новости не из приятных. В поезде их трое.’


‘Ах!’ - По спине Бонда пробежали мурашки.


‘Это трое незнакомцев, которых мы видели в той комнате. Очевидно, они напали на след тебя и девушки.’ Керим резко покосился в сторону. ‘Это делает ее двойником. Или нет?’


Разум Бонда был хладнокровен. Итак, девушка была приманкой. И все же, и все же. Нет, черт возьми. Она не могла быть актрисой. Это было невозможно. Шифровальная машина? Возможно, в конце концов, этого не было в той сумке. ‘Подожди минутку’, - сказал он. Он повернулся и тихо постучал в дверь. Он услышал, как она открыла его и сняла цепочку. Он вошел и закрыл дверь. Она выглядела удивленной. Она подумала, что это проводник пришел заправлять кровати.


Она лучезарно улыбнулась. ‘Ты закончил?’


‘Садись, Татьяна. Мне нужно с тобой поговорить.’


Теперь она увидела холодность на его лице, и ее улыбка погасла. Она послушно села, положив руки на колени.


Бонд стоял над ней. Была ли вина на ее лице или страх? Нет, только удивление и хладнокровие, соответствующие его собственному выражению.


‘Теперь послушай, Татьяна", - голос Бонда был убийственным. ‘Кое-что произошло. Я должен заглянуть в эту сумку и посмотреть, там ли аппарат.’


Она равнодушно сказала: ‘Сними это и посмотри’. Она осмотрела руки, лежащие у нее на коленях. Итак, теперь это должно было произойти. То, что сказал режиссер. Они собирались взять машину и выбросить ее в сторону, возможно, заставить ее сойти с поезда. О Боже! Этот мужчина собирался сделать это с ней.


Бонд протянул руку, снял тяжелый кейс и положил его на сиденье. Он разорвал молнию сбоку и заглянул внутрь. Да, серый корпус из японского металла с тремя рядами приземистых клавиш, скорее напоминающих пишущую машинку. Он протянул ей открытую сумку. ‘Это Спектор?’


Она случайно заглянула в раскрытый пакет. ‘Да’.


Бонд застегнул пакет на молнию и положил его обратно на стойку. Он сел рядом с девушкой. "В поезде трое мужчин из "М.Г.Б.". Мы знаем, что это те, кто прибыл в ваш центр в понедельник. Что они здесь делают, Татьяна?’ Голос Бонда был мягким. Он наблюдал за ней, искал ее всеми своими чувствами.


Она подняла глаза. В ее глазах стояли слезы. Были ли это слезы ребенка, о которых узнали? Но на ее лице не было и следа вины. Она только выглядела напуганной чем-то.


Она протянула руку, а затем отдернула ее. ‘Ты не собираешься сбросить меня с поезда теперь, когда у тебя есть машина?’


‘Конечно, нет", - нетерпеливо сказал Бонд. ‘Не будь идиотом. Но мы должны знать, что делают эти люди. О чем все это? Ты знал, что они будут в поезде?’ Он попытался прочесть какую-то подсказку в выражении ее лица. Он мог видеть только огромное облегчение. И что еще? Расчетливый взгляд? Из сдержанности? Да, она что-то скрывала. Но что?


Татьяна, казалось, приняла решение. Она резко вытерла глаза тыльной стороной ладони. Она потянулась вперед и положила руку ему на колено. На тыльной стороне ладони виднелась полоска слез. Она посмотрела в глаза Бонду, заставляя его поверить ей.


‘Джеймс", - сказала она. ‘Я не знал, что эти люди были в поезде. Мне сказали, что они уезжают сегодня. Для Германии. Я предполагал, что они полетят. Это все, что я могу вам сказать. Пока мы не прибудем в Англию, вне досягаемости моих людей, вы не должны спрашивать меня больше. Я сделал то, что обещал. Я здесь с машиной. Верьте в меня. Не бойтесь за нас. Я уверен, что эти люди не желают нам зла. Абсолютно уверен. Имейте веру.’ (Была ли она так уверена, задавалась вопросом Татьяна? Сказала ли ей женщина Клебб всю правду? Но у нее также должна быть вера – вера в данные ей приказы. Эти люди, должно быть, охранники, которые следили, чтобы она не сошла с поезда. Они не могли желать никакого вреда. Позже, когда они доберутся до Лондона, этот мужчина спрячет ее подальше от СМЕРШ и она рассказала бы ему все, что он хотел знать. В глубине души она уже решила это. Но Бог знал, что произойдет, если она предаст их сейчас. Они каким-то образом заполучили бы ее и его. Она знала это. От этих людей не было секретов. И у них не было бы пощады. Пока она играет свою роль, все будет хорошо.) Татьяна наблюдала за лицом Бонда в поисках знака того, что он ей поверил.


Бонд пожал плечами. Он встал. ‘Я не знаю, что и думать, Татьяна", - сказал он. ‘Ты что-то скрываешь от меня, но я думаю, это то, о чем ты не знаешь, что это важно. И я верю, что вы думаете, что мы в безопасности. Мы можем быть. Возможно, совпадение, что эти мужчины в поезде. Я должен поговорить с Керимом и решить, что делать. Не волнуйся. Мы будем заботиться о вас. Но сейчас мы должны быть очень осторожны.’


Бонд оглядел купе. Он попробовал открыть дверь, соединяющую салон со следующим купе. Она была заперта. Он решил вставить его, когда кондуктор ушел. Он сделал бы то же самое для двери в коридор. И ему пришлось бы бодрствовать. Вот тебе и медовый месяц на колесах! Бонд мрачно улыбнулся про себя и позвонил кондуктору. Татьяна с тревогой смотрела на него снизу вверх. ‘Не волнуйся, Таня", - повторил он. ‘Ни о чем не беспокойся. Ложись спать, когда мужчина ушел. Не открывай дверь, если не знаешь, что это я. Я буду сидеть сегодня вечером и смотреть. Возможно, завтра будет легче. Я составлю план с Керимом. Он хороший человек.’


Постучал кондуктор. Бонд впустил его и вышел в коридор. Керим все еще был там, глядя вдаль. Поезд набрал скорость и мчался сквозь ночь, его резкий меланхоличный свист эхом отражался от стен глубокой выемки, по бокам которой мерцали и танцевали освещенные окна вагона. Керим не пошевелился, но его глаза в зеркале окна были настороженными.


Бонд рассказал ему об этом разговоре. Нелегко было объяснить Кериму, почему он так доверял девушке. Он наблюдал, как губы в окне иронично скривились, когда он попытался описать, что он прочел в ее глазах и что подсказала ему его интуиция.


Керим покорно вздохнул. ‘Джеймс, ’ сказал он, ‘ теперь ты главный. Это ваша часть операции. Мы уже обсуждали большую часть этого сегодня – опасность поезда, возможность доставки машины домой в дипломатической сумке, неприкосновенность или что-то еще этой девушки. Определенно кажется, что она безоговорочно сдалась вам. В то же время ты признаешь, что сдался ей. Возможно, только частично. Но вы решили доверять ей. В утреннем телефонном разговоре с М. он сказал, что поддержит ваше решение. Он оставил это тебе. Да будет так. Но он не знал, что у нас будет эскорт из трех мужчин из M.G.B. Мы тоже. И я думаю, что это изменило бы все наши взгляды. Да?’


‘Да’.


‘Тогда единственное, что нужно сделать, это устранить этих троих мужчин. Высадите их с поезда. Бог знает, для чего они здесь. Я верю в совпадения не больше, чем ты. Но одно можно сказать наверняка. Мы не собираемся ехать в одном поезде с этими мужчинами. Верно?’


‘Конечно’.


‘Тогда предоставь это мне. По крайней мере, на сегодняшний вечер. Это все еще моя страна, и у меня есть в ней определенные полномочия. И кучей денег. Я не могу позволить себе убивать их. Поезд будет задержан. Вы с девушкой можете увлечься. Но я что-нибудь устрою. В двух из них есть спальные места. Пожилой мужчина с усами и маленькой трубкой живет по соседству с вами – здесь, в номере 6. - Он кивнул назад головой. ‘Он путешествует по немецкому паспорту под именем “Мельхиор Бенц, продавец”. Смуглый, армянин, находится в номере 12. У него тоже немецкий паспорт – “Курт Гольдфарб, инженер-строитель”. У них есть сквозные билеты в Париж. Я видел их документы. У меня есть полицейское удостоверение. Кондуктор не доставил никаких хлопот. Все билеты и паспорта у него в каюте. У третьего мужчины, мужчины с фурункулом на задней части шеи, оказывается, также есть фурункулы на лице. Глупый, уродливо выглядящий грубиян. Я не видел его паспорта. Он путешествует, сидя в первом классе, в соседнем со мной купе. Ему не нужно сдавать свой паспорт до пересечения границы. Но он отказался от своего билета."Словно фокусник, Керим вытащил из кармана пальто желтый билет первого класса. Он сунул его обратно. Он гордо улыбнулся Бонду.


‘Как, черт возьми?’


Керим усмехнулся. ‘Перед тем, как лечь спать, этот тупой бык пошел в туалет. Я стоял в коридоре и вдруг вспомнил, как мы воровали билеты на поезд, когда я был мальчиком. Я дал ему минуту. Затем я подошел и постучал в дверь туалета. Я очень крепко держался за ручку. “Контролер билетов”, - сказал я громким голосом. “Пожалуйста, билеты”. Я сказал это по-французски и снова по-немецки. Изнутри послышалось бормотание. Я почувствовала, как он пытается открыть дверь. Я держалась крепко, чтобы он подумал, что дверь заклинило. “Не сходите с ума, месье”, - вежливо сказал я. “Просунь билет под дверь”. Продолжалась возня с дверной ручкой, и я услышал тяжелое дыхание. Затем последовала пауза и шорох под дверью. Там был билет. Я сказал: “Мерси, месье” - очень вежливо. Я взял билет и перешел через сцепку в следующий вагон.’ Керим беспечно махнул рукой. ‘Этот тупой болван сейчас, должно быть, мирно спит. Он будет думать, что его билет вернут ему на границе. Он ошибается. Билет превратится в пепел, а пепел разнесется по всем ветрам, ’ Керим указал на темноту снаружи. ‘Я позабочусь, чтобы этого человека сняли с поезда, сколько бы денег у него ни было. Ему скажут, что обстоятельства должны быть расследованы, его заявления будут подтверждены в билетном агентстве. Ему будет разрешено продолжить поездку более поздним поездом.’


Бонд улыбнулся при виде фотографии Керима, разыгрывающего трюк с частной школой. ‘Ты - визитная карточка, Дарко. А как насчет двух других?’


Дарко Керим пожал своими массивными плечами. ‘Что-нибудь придет мне в голову", - уверенно сказал он. ‘Способ поймать русских - выставить их дураками. Поставь их в неловкое положение. Смейся над ними. Они этого не вынесут. Мы как-нибудь заставим этих мужчин попотеть. Тогда мы предоставим МВБ наказать их за невыполнение своих обязанностей. Несомненно, они будут расстреляны их собственными людьми.’


Пока они разговаривали, кондуктор вышел из номера 7. Керим повернулся к Бонду и положил руку ему на плечо. ‘Не бойся, Джеймс", - весело сказал он. ‘Мы победим этих людей. Иди к своей девушке. Мы встретимся снова утром. Мы не будем много спать сегодня ночью, но с этим ничего не поделаешь. Каждый день по-разному. Возможно, мы поспим завтра.’


Бонд наблюдал, как крупный мужчина легко удаляется по раскачивающемуся коридору. Он заметил, что, несмотря на движение поезда, плечи Керима ни разу не коснулись стен коридора. Бонд почувствовал волну привязанности к жесткому, жизнерадостному профессиональному шпиону.


Керим исчез в кабине проводника. Бонд повернулся и тихо постучал в дверь номера 7.

22 ....... Из ТУРЦИИ


TОН ТРЕНИРУЕТ выла всю ночь. Бонд сидел, наблюдая за стремительно проносящимся залитым лунным светом пейзажем, и сосредоточился на том, чтобы не заснуть.


Все сговорилось, чтобы усыпить его – торопливый металлический скрип колес, гипнотический налет серебристых телеграфных проводов, случайный меланхоличный, успокаивающий стон парового гудка, расчищающего им путь, усыпляющий металлический лязг сцепок в обоих концах коридора, убаюкивающий скрип дерева в маленькой комнате. Даже темно-фиолетовое мерцание ночника над дверью, казалось, говорило: ‘Я буду следить за тобой. Ничего не может случиться, пока я горю. Закрой глаза и спи, спи.’


Голова девушки была теплой и тяжелой на его коленях. Очевидно, что ему было достаточно места, чтобы скользнуть под единственную простыню и прижаться к ней вплотную, прижавшись передней частью бедер к ее спинке, спрятав голову в завесе ее волос на подушке.


Бонд зажмурился и снова открыл глаза. Он осторожно поднял запястье. Четыре часа. Всего один час до турецкой границы. Возможно, он смог бы поспать днем. Он отдаст ей пистолет и снова заколотит двери, а она сможет наблюдать. Он посмотрел вниз на красивый профиль спящей. Какой невинной она выглядела, эта девушка из российской секретной службы – ресницы, обрамляющие мягкую припухлость щеки, губы, приоткрытые и ничего не подозревающие, длинная прядь волос, которая неопрятно упала ей на лоб и которую ему хотелось аккуратно зачесать назад, чтобы присоединиться к остальным, ровное медленное биение пульса на подставленной шее. Он почувствовал прилив нежности и побуждение заключить ее в свои объятия и крепко прижать к себе. Он хотел, чтобы она проснулась, возможно, ото сна, чтобы он мог поцеловать ее и сказать, что все в порядке, и увидеть, как она счастливо засыпает.


Девушка настояла на том, чтобы спать именно так. ‘Я не лягу спать, пока ты не обнимешь меня", - сказала она. ‘Я должен знать, что ты все время рядом. Было бы ужасно проснуться и не прикасаться к тебе. Пожалуйста, Джеймс. Пожалуйста, душка.’


Бонд снял пиджак и галстук и устроился в углу, положив ноги на чемодан, а "Беретту" положив под подушку так, чтобы до нее можно было дотянуться рукой. Она никак не прокомментировала пистолет. Она сняла всю свою одежду, за исключением черной ленты на шее, и притворилась, что не ведет себя вызывающе, когда бесстыдно забралась в постель и, извиваясь, приняла удобную позу. Она протянула к нему руки. Бонд за волосы откинул ее голову назад и поцеловал один раз, долго и жестоко. Затем он сказал ей идти спать и откинулся назад и с ледяным видом ждал, когда его тело оставит его в покое. Сонно ворча, она устроилась поудобнее, положив одну руку ему на бедра. Сначала она крепко держала его, но ее рука постепенно расслабилась, и затем она уснула.


Бонд резко выбросил из головы мысли о ней и сосредоточился на предстоящем путешествии.


Скоро они покинут Турцию. Но было бы ли проще в Греции? Никакой потерянной любви между Грецией и Англией. А Югославия? На чьей стороне был Тито? Возможно, и то, и другое. Каковы бы ни были приказы трех мужчин из "М.Г.Б.", либо они уже знали, что Бонд и Татьяна были в поезде, либо скоро узнают. Они с девушкой не могли четыре дня сидеть в этом купе с опущенными жалюзи. Об их присутствии доложили бы в Стамбул, позвонили с какой-нибудь станции, и к утру пропажа "Спектора" была бы обнаружена. Что потом? Поспешный демарш через российское посольство в Афинах или Белграде? Девушку сняли с поезда как воровку? Или это все было слишком просто? И если бы все было сложнее – если бы все это было частью какого-то таинственного заговора, какого-то извилистого русского заговора – должен ли он был уклониться от этого? Должны ли он и девушка сойти с поезда на придорожной станции, не на той стороне пути, взять напрокат машину и каким-то образом сесть на самолет до Лондона?


Снаружи яркий рассвет начал окрашивать деревья и скалы в голубой цвет. Бонд посмотрел на свои часы. Пять часов. Они скоро будут в Узункопру. Что происходило в поезде позади него? Чего добился Керим?


Бонд откинулся на спинку стула, расслабился. В конце концов, был простой, основанный на здравом смысле ответ на его проблему. Если бы, вдвоем, они могли быстро избавиться от трех агентов МГБ, они бы придерживались поезда и своего первоначального плана. В противном случае Бонд снял бы девушку и аппарат с поезда где-нибудь в Греции и поехал домой другим маршрутом. Но, если шансы улучшатся, Бонд был за то, чтобы продолжать. Он и Керим были находчивыми людьми. У Керима был агент в Белграде, который должен был встретить поезд. Всегда было посольство.


Мысли Бонда метались дальше, суммируя плюсы, отбрасывая минусы. За своими рассуждениями Бонд спокойно признался самому себе, что у него было безумное желание сыграть в игру и посмотреть, что все это значит. Он хотел сразиться с этими людьми и разгадать тайну и, если это был какой-то заговор, разгромить его. М. оставила его за главного. Девушка и машина были у него под рукой. К чему паниковать? Из-за чего было паниковать? Было бы безумием убегать и, возможно, избежать только одной ловушки, чтобы попасть в другую.


Поезд дал долгий гудок и начал снижать скорость.


Теперь первый раунд. Если Керим потерпит неудачу. Если бы трое мужчин остались в поезде …


Несколько грузовых автомобилей, ведомых надрывающимся двигателем, поданы мимо. Мельком показался силуэт сараев. С толчком и визгом сцепок "Восточный экспресс" набрал очки и отклонился от сквозной линии. За окном виднелись четыре ряда рельсов с растущей между ними травой и пустая длина нижней платформы. Пропел петух. Экспресс замедлил ход до пешеходной скорости и, наконец, со вздохом гидравлических тормозов и шумным свистом выпускаемого пара остановился. Девушка пошевелилась во сне. Бонд мягко переложил ее голову на подушку, встал и выскользнул за дверь.


Это был типичный балканский вокзал на обочине – фасад суровых зданий из остроконечного камня, пыльное пространство платформы, не приподнятой, а вровень с землей, так что с поезда приходилось спускаться длинной ступенькой, несколько клевавших кур и несколько унылых чиновников, праздно стоящих, небритых, даже не пытающихся выглядеть важными. Ближе к дешевой половине поезда толпа болтающих крестьян с узлами и плетеными корзинами ждала прохождения таможенного и паспортного контроля, чтобы они могли подняться на борт и присоединиться к толпе внутри.


Через платформу от Бонда была закрытая дверь с табличкой над ней, которая гласила POLIS. Через грязное окно рядом с дверью Бонду показалось, что он мельком увидел голову и плечи Керима.


‘Passeports. Douanes!’


Мужчина в штатском и двое полицейских в темно-зеленой форме с пистолетными кобурами на черных поясах вошли в коридор. Освещенный проводник вагона опередил их, постучав в двери.


У дверей номера 12 кондуктор произнес возмущенную речь на турецком языке, протягивая пачку билетов и паспортов и листая их веером, как колоду карт. Закончив, человек в штатском, подозвав двух полицейских, энергично постучал в дверь и, когда она открылась, вошел внутрь. Двое полицейских стояли на страже позади него.


Бонд двинулся по коридору. Он мог слышать беспорядочную речь на плохом немецком. Один голос был холодным, другой - испуганным и горячим. Пропали паспорт и билет герра Курта Гольдфарба. Забрал ли герр Гольдфарб их из кабины проводника? Конечно, нет. Действительно ли герр Гольдфарб когда-либо сдавал свои документы проводнику? Естественно. Тогда дело было неудачным. Должно быть проведено расследование. Без сомнения, немецкое представительство в Стамбуле уладило бы этот вопрос (Бонд улыбнулся этому предложению). Между тем, было выражено сожаление, что герр Гольдфарб не смог продолжить свое путешествие. Без сомнения, он сможет продолжить завтра. Герр Гольдфарб бы оделся. Его багаж будет доставлен в зал ожидания.


Мужчина из M.G.B., который ворвался в коридор, был смуглым мужчиной кавказского типа, младшим из ‘посетителей’. Его желтоватое лицо было серым от страха. Его волосы были растрепаны, и он был одет только в нижнюю половину пижамы. Но в его отчаянном бегстве по коридору не было ничего комичного. Он прошел мимо Бонда. У двери дома № 6 он остановился и взял себя в руки. Он постучал с напряженным контролем. Дверь открылась на цепочке, и Бонд мельком увидел толстый нос и часть усов. Цепочка была снята, и Гольдфарб вошел. Последовало молчание, во время которого мужчина в штатском разобрался с бумагами двух пожилых француженок из 9 и 10 кабинетов, а затем с бумагами Бонда.


Офицер едва взглянул на паспорт Бонда. Он захлопнул конверт и передал его кондуктору. ‘Вы путешествуете с Керимом Беем?’ он спросил по-французски. Его взгляд был отстраненным.


‘Да’.


‘Merci, Monsieur. Bon voyage.’ Мужчина отдал честь. Он повернулся и резко постучал в дверь номера 6. Дверь открылась, и он вошел.


Пять минут спустя дверь распахнулась. Мужчина в штатском, теперь с властной осанкой, подозвал полицейских. Он грубо разговаривал с ними по-турецки. Он повернулся обратно к купе. ‘Считайте, что вы арестованы, мой господин. Попытка подкупа должностных лиц является тяжким преступлением в Турции.’ Раздался сердитый крик на плохом немецком Гольдфарба. Это было прервано одним жестким предложением на русском. Появился другой Голдфарб, Голдфарб с глазами безумца, слепо прошел по коридору и вошел в номер 12. Полицейский стоял за дверью и ждал.


"И ваши документы, мой герр. Пожалуйста, сделайте шаг вперед. Я должен подтвердить достоверность этой фотографии.’ Мужчина в штатском поднес немецкий паспорт с зеленой обложкой к свету. ‘Пересылайте, пожалуйста’.


Неохотно, его тяжелое лицо побледнело от гнева, человек из "М.Г.Б.Б.", назвавшийся Бенцем, вышел в коридор в ярко-синем шелковом халате. Жесткие карие глаза смотрели прямо в Бонда, игнорируя его.


Мужчина в штатском захлопнул паспорт и протянул его кондуктору. ‘Ваши документы в порядке, майн герр. А теперь, пожалуйста, багаж.’ Он вошел, за ним последовал второй полицейский. Мужчина из M.G.B. повернулся к Бонду своей синей спиной и наблюдал за обыском.


Бонд обратил внимание на выпуклость под левым рукавом халата и край пояса на талии. Он подумал, не следует ли ему предупредить человека в штатском. Он решил, что будет лучше промолчать. Его могут привлечь в качестве свидетеля.


Поиск был окончен. Мужчина в штатском холодно отдал честь и двинулся дальше по коридору. Мужчина из M.G.B. вернулся в номер 6 и захлопнул за собой дверь.


Жаль, подумал Бонд. Один сбежал.


Бонд снова отвернулся к окну. Грузного мужчину в серой фетровой шляпе и с воспаленным фурункулом на затылке провожали через дверь с надписью POLIS. Дальше по коридору хлопнула дверь. Гольдфарб в сопровождении полицейского сошел с поезда. Опустив голову, он пересек пыльную платформу и исчез в той же двери.


Паровоз засвистел, новый вид свиста, смелый пронзительный звук греческого машиниста. Дверь освещенного фургоном вагона с лязгом захлопнулась. Мужчина в штатском и второй полицейский появились, направляясь к участку. Охранник в задней части поезда посмотрел на часы и протянул свой флаг. Раздался рывок и стихающее крещендо взрывных затяжек из двигателя, и передняя часть "Восточного экспресса" начала двигаться. Участок, который должен был пройти северным маршрутом через Железный занавес - через Драгоман на болгарской границе, всего в пятидесяти милях отсюда, – был оставлен в ожидании у пыльной платформы.


Бонд опустил окно и бросил последний взгляд на турецкую границу, где двое мужчин будут сидеть в пустой комнате, приговоренные к смертной казни. Убиты две птички, подумал он. Два из трех. Шансы выглядели более респектабельными.


Он смотрел на мертвую, пыльную платформу с ее цыплятами и маленькой черной фигурой охранника, пока длинный поезд не набрал обороты и резко не дернулся к единственной главной линии. Он отвел взгляд через уродливую, выжженную сельскую местность в сторону золотого гвинейского солнца, поднимающегося над турецкой равниной. День обещал быть прекрасным.


Бонд втянул голову в прохладный, сладкий утренний воздух. Он с треском поднял окно.


Он принял решение. Он бы остался в поезде и довел дело до конца.

23 ....... Из ГРЕЦИИ


HБЕЗ КОФЕ после скудного буфета в Питионе (до полудня вагона-ресторана не будет), безболезненного посещения греческой таможни и паспортного контроля, а затем были убраны спальные места, и поезд поспешил на юг к Энесскому заливу в верховьях Эгейского моря. Снаружи было больше света и красок. Воздух был суше. Мужчины на маленьких станциях и в полях были красивы. Подсолнухи, кукуруза, виноградные лозы и колосья табака созревали на солнце. Это был, как и сказал Дарко, другой день.


Бонд умылся и побрился под веселым взглядом Татьяны. Она одобрила тот факт, что он не смазывал волосы маслом. ‘Это грязная привычка", - сказала она. ‘Мне сказали, что у многих европейцев это есть. Мы бы и не подумали делать это в России. Пачкает подушки. Но странно, что вы на Западе не пользуетесь духами. Все наши мужчины так делают.’


‘Мы стираем’, - сухо сказал Бонд.


В разгар ее протестов раздался стук в дверь. Это был Керим. Бонд впустил его. Керим поклонился девушке. ‘Какая очаровательная домашняя сцена", - жизнерадостно прокомментировал он, опускаясь всем своим телом в угол рядом с дверью. ‘Я редко видел более красивую пару шпионов’.


Татьяна сердито посмотрела на него. ‘Я не привыкла к западным шуткам", - холодно сказала она.


Смех Керима был обезоруживающим. ‘Ты научишься, моя дорогая. В Англии отличные шутники. Там считается правильным все превращать в шутку. Я также научился шутить. Они смазывают колеса. Я много смеялся этим утром. Те бедолаги в Узункопру. Хотел бы я быть там, когда полиция позвонит в консульство Германии в Стамбуле. Это худший из поддельных паспортов. Их не сложно изготовить, но почти невозможно подделать также их свидетельство о рождении – документы страны, которая, как предполагается, их выдала. Боюсь, карьеры двух ваших товарищей подошли к печальному концу, миссис Сомерсет.’


‘Как ты это сделал?’ Бонд завязал галстук.


‘Деньги и влияние. Пятьсот долларов кондуктору. Какой-то важный разговор с полицией. Повезло, что наш друг попытался дать взятку. Жаль, что хитрый Бенц по соседству, ’ он указал на стену, ‘ не вмешался. Я не смог повторить трюк с паспортом дважды. Нам придется заполучить его каким-то другим способом. С человеком с фурункулами было легко. Он не знал немецкого, а путешествовать без билета - дело серьезное. Ну что ж, день начался благоприятно. Мы выиграли первый раунд, но наш друг по соседству теперь будет очень осторожен. Он знает, с чем ему приходится считаться. Возможно, это к лучшему. Было бы неприятно держать вас обоих под прикрытием весь день. Теперь мы можем передвигаться – даже пообедать вместе, при условии, что вы возьмете с собой фамильные драгоценности. Мы должны следить, не сделает ли он телефонный звонок на одной из станций. Но я сомневаюсь, что он смог бы справиться с греческой телефонной станцией. Он, вероятно, подождет, пока мы не окажемся в Югославии. Но там у меня есть моя машина. Мы можем получить подкрепление, если оно нам понадобится. Это должно быть самое интересное путешествие. В Восточном экспрессе всегда волнение, - Керим поднялся на ноги. Он открыл дверь: ‘и романтика’. Он улыбнулся через все купе. ‘Я зайду за тобой в обеденный перерыв! Греческая кухня хуже турецкой, но даже мой желудок на службе у королевы.’


Бонд встал и запер дверь. Татьяна огрызнулась: "Твой друг не культурный! Нелояльно так обращаться к вашей королеве.’


Бонд сел рядом с ней. ‘Таня, ’ терпеливо сказал он, ‘ это замечательный человек. Он также хороший друг. Насколько я понимаю, он может говорить все, что ему заблагорассудится. Он ревнует меня. Он хотел бы иметь такую девушку, как ты. Значит, он дразнит тебя. Это форма флирта. Примите это как комплимент.’


‘ Ты так думаешь? ’ она посмотрела на него своими большими голубыми глазами. ‘Но то, что он сказал о своем желудке и главе вашего государства. Это было грубо по отношению к вашей королеве. Говорить такое в России считалось бы очень дурным тоном.’


Они все еще спорили, когда поезд остановился на выжженной солнцем, кишащей мухами станции Александрополис. Бонд открыл дверь в коридор, и солнце залило бледное зеркальное море, которое почти без горизонта сливалось с небом цвета греческого флага.


Они пообедали, положив тяжелую сумку под стол между ног Бонда. Керим быстро подружился с девушкой. Мужчина из M.G.B. по имени Бенц избегал вагона-ресторана. Они видели его на платформе, покупающим сэндвичи и пиво в буфете на колесах. Керим предложил, чтобы они попросили его сыграть четверку в бридж. Бонд внезапно почувствовал сильную усталость, и эта усталость заставила его почувствовать, что они превращают это опасное путешествие в пикник. Татьяна заметила его молчание. Она встала и сказала, что ей нужно отдохнуть. Выходя из вагона-ресторана, они услышали, как Керим весело заказывает бренди и сигары.


Вернувшись в купе, Татьяна твердо сказала: ‘Теперь спать будешь ты’. Она опустила жалюзи и закрыла от яркого послеполуденного света и бесконечных выжженных полей кукурузы, табака и увядающих подсолнухов. Отсек превратился в темно-зеленую подземную пещеру. Бонд закрыл двери, отдал ей свой пистолет, вытянулся, положив голову ей на колени, и сразу же заснул.


Длинный поезд змеился по северу Греции под предгорьями Родопских гор. Пришли Ксанти, и Драма, и Серрай, а затем они оказались в македонском нагорье, и линия повернула строго на юг, к Салоникам.


Были сумерки, когда Бонд проснулся в мягкой колыбели у нее на коленях. Сразу же, как будто она ждала этого момента, Татьяна взяла его лицо в ладони, заглянула ему в глаза и настойчиво спросила: "Душка, как долго это будет продолжаться?’


‘Надолго’. Мысли Бонда все еще были заняты роскошным сном.


‘Но надолго ли?’


Бонд посмотрел в красивые, встревоженные глаза. Он прогнал сон из своего разума. Было невозможно предвидеть что-то дальше следующих трех дней в поезде, дальше их прибытия в Лондон. Пришлось столкнуться с фактом, что эта девушка была вражеским агентом. Его чувства не представляли бы интереса для следователей из его Службы и министерств. Другие спецслужбы также хотели бы знать, что эта девушка рассказала им о машине, на которую она работала. Вероятно, в Дувре ее заберут в ‘Клетку", хорошо охраняемый частный дом недалеко от Гилфорда, где ее поместят в удобная, но так хорошо оборудованная комната. И умелые люди в штатском приходили один за другим, садились и разговаривали с ней, а в комнате внизу крутился магнитофон, и записи расшифровывались и просеивались в поисках крупиц новых фактов – и, конечно, противоречий, в которые они могли ее втянуть. Возможно, они представили бы подсадную утку - милую русскую девушку, которая посочувствовала бы Татьяне в связи с ее обращением и предложила бы способы побега, двойничества, передачи ‘безвредной’ информации ее родителям. Это может продолжаться неделями или месяцами. Тем временем Бонда тактично держали бы подальше от нее, если только следователи не подумали, что он мог бы выведать дополнительные секреты, используя их чувства друг к другу. Что потом? Измененное имя, предложение новой жизни в Канаде, тысяча фунтов в год, которые она будет получать из секретных фондов? И где бы он был, когда она оправилась от всего этого? Возможно, с другой стороны света. Или, если бы он все еще был в Лондоне, какая часть ее чувств к нему пережила бы скрежет машины для допросов? Насколько сильно она будет ненавидеть или презирать англичан, пройдя через все это? И, если уж на то пошло, много ли пережило бы его собственное горячее пламя?


"Душка", - нетерпеливо повторила Татьяна. ‘Как долго?’


‘Как можно дольше. Это будет зависеть от нас. Многие люди будут вмешиваться. Мы будем разделены. В маленькой комнате не всегда будет так. Через несколько дней нам придется выйти в мир. Это будет нелегко. Было бы глупо говорить вам что-то еще.’


Лицо Татьяны прояснилось. Она улыбнулась ему сверху вниз. ‘Вы правы. Я больше не буду задавать глупых вопросов. Но мы не должны больше терять эти дни.’ Она повернула его голову, встала и легла рядом с ним.


Час спустя, когда Бонд стоял в коридоре, Дарко Керим внезапно оказался рядом с ним. Он изучал лицо Бонда. Он лукаво сказал: ‘Тебе не следовало так долго спать. Вам не хватало исторического пейзажа северной Греции. И настало время для первоклассного сервиса.’


‘Все, о чем ты думаешь, - это еда", - сказал Бонд. Он кивнул в ответ головой. "А как насчет нашего друга?’


‘Он не пошевелился. Дирижер наблюдал за мной. Этот человек в конечном итоге станет самым богатым кондуктором в компании, занимающейся освещением вагонов. Пятьсот долларов за документы Гольдфарба, а теперь по сто долларов в день до конца путешествия.’ Керим усмехнулся. ‘Я сказал ему, что он может даже получить медаль за свои заслуги перед Турцией. Он считает, что мы охотимся за бандой контрабандистов. Они всегда используют этот поезд для доставки турецкого опиума в Париж. Он не удивлен, только доволен, что ему так хорошо платят. А теперь, узнали ли вы что-нибудь еще от этой русской принцессы, которая у вас там? Я все еще чувствую беспокойство. Все слишком мирно. Те двое мужчин, которых мы оставили позади, возможно, совершенно невинно направлялись в Берлин, как говорит девушка. Этот Бенц, возможно, прячется в своей комнате, потому что боится нас. Все идет хорошо в нашем путешествии. И все же, и все же... ’ Керим покачал головой. ‘Эти русские - великие шахматисты. Когда они хотят осуществить заговор, они выполняют его блестяще. Игра спланирована до мелочей, гамбиты противника предусмотрены. Они предвидятся и им противостоят. В глубине души, – лицо Керима в окне было мрачным, - у меня такое чувство, что ты, я и эта девушка - пешки на очень большой доске, что нам разрешают делать наши ходы, потому что они не мешают русской игре.’


‘Но какова цель сюжета?’ Бонд выглянул в темноту. Он говорил со своим отражением в окне. ‘Чего они могут хотеть достичь? Мы всегда возвращаемся к этому. Конечно, мы все почувствовали запах какого-то заговора. И девушка может даже не знать, что она в этом замешана. Я знаю, она что-то скрывает, но я думаю, это всего лишь какой-то маленький секрет, который она считает неважным. Она говорит, что расскажет мне все, когда мы приедем в Лондон. Все? Что она имеет в виду? Она только говорит, что я должен верить – что опасности нет. Ты должен признать, Дарко, - Бонд поднял взгляд в поисках подтверждения в медленные лукавые глаза, ‘ что она оправдала свою историю.’


В глазах Керима не было энтузиазма. Он ничего не сказал.


Бонд пожал плечами. ‘Я признаю, что влюбился в нее. Но я не дурак, Дарко. Я искал любую подсказку, что угодно, что могло бы помочь. Вы знаете, можно многое рассказать, когда сняты определенные барьеры. Что ж, они расстроены, и я знаю, что она говорит правду. По крайней мере, на девяносто процентов. И я знаю, она думает, что остальное не имеет значения. Если она изменяет, значит, ее саму тоже обманывают. По вашей шахматной аналогии это возможно. Но вы все равно возвращаетесь к вопросу о том, для чего все это делается. ’ голос Бонда стал жестче. ‘И, если ты хочешь знать, все, о чем я прошу, это продолжать игру, пока мы не выясним’.


Керим улыбнулся, увидев упрямое выражение лица Бонда. Он резко рассмеялся. ‘Если бы это был я, мой друг, я бы соскользнул с поезда в Салониках – с машиной и, если хотите, с девушкой тоже, хотя это не так важно. Я бы взял напрокат машину до Афин и сел на ближайший самолет в Лондон. Но я не был воспитан “для того, чтобы заниматься спортом”.’ Керим вложил иронию в эти слова. ‘Для меня это не игра. Это бизнес. Для тебя все по-другому. Ты игрок. М. тоже игрок. Очевидно, что это так, иначе он не дал бы тебе полную свободу действий. Он тоже хочет знать ответ на эту загадку. Да будет так. Но я люблю перестраховаться, быть уверенным, оставлять как можно меньше шансов. Вы думаете, что шансы выглядят правильными, что они в вашу пользу?’ Дарко Керим повернулся и посмотрел Бонду в лицо. Его голос стал настойчивым. ‘Послушай, мой друг’, - он положил огромную руку на плечо Бонда. ‘Это бильярдный стол. Простой, плоский, зеленый бильярдный стол. И вы отбили свой белый мяч, и он легко и бесшумно движется к красному. Карман находится рядом. Фатально, неизбежно, вы попадете на красный, и красный попадет в эту лузу. Это закон бильярдного стола, закон бильярдной. Но за пределами орбиты этих событий пилот реактивного самолета потерял сознание, и его самолет пикирует прямо на бильярдную, или вот-вот взорвется газовая магистраль, или вот-вот ударит молния. И здание рушится на вас и на бильярдный стол. Тогда что случилось с тем белым шаром, который не мог промахнуться мимо красного шара, и с красным шаром, который не мог промахнуться мимо лузы? Белый шар не мог промахнуться по законам бильярдного стола. Но законы бильярдного стола - не единственные законы, и законы, регулирующие движение этого поезда и вас к месту назначения, также не единственные законы в этой конкретной игре.’


Керим сделал паузу. Он отмахнулся от своей речи, пожав плечами. ‘Ты уже знаешь эти вещи, мой друг", - сказал он извиняющимся тоном. ‘И я заставил себя испытывать жажду, говоря банальности. Поторопи девушку, и мы пойдем есть. Но будьте осторожны с сюрпризами, умоляю вас.’ Он нарисовал пальцем крест посередине своего пальто. ‘Я не перечу своему сердцу. Это слишком серьезно. Но я скрещиваю живот, что является важной клятвой для меня. На пути нас обоих ждут сюрпризы. Цыганка сказала быть осторожнее. Сейчас я говорю то же самое. Мы можем сыграть партию на бильярдном столе, но мы оба должны быть начеку от мира за пределами бильярдной. Мой нос, ’ он постучал по нему, ‘ говорит мне об этом.’


Желудок Керима возмущенно заурчал, как забытая телефонная трубка, на другом конце которой раздосадованный абонент. ‘Вот", - заботливо сказал он. ‘Что я сказал? Мы должны пойти и поесть.’


Они закончили свой ужин, когда поезд подъехал к отвратительному современному перекрестку в Салониках. С Бондом, несущим тяжелую маленькую сумку, они вернулись в поезд и расстались на ночь. ‘Скоро нас снова побеспокоят", - предупредил Керим. ‘В час дня начинается граница. С греками проблем не будет, но эти югославы любят разбудить любого, кто путешествует вяло. Если они вас раздражают, пошлите за мной. Даже в их стране есть несколько имен, которые я могу упомянуть. Я нахожусь во втором купе в соседнем вагоне. Он принадлежит только мне. Завтра я перееду в койку нашего друга Гольдфарба в номере 12. На данный момент первоклассная конюшня является адекватной.’


Бонд безмятежно дремал, пока поезд поднимался по залитой лунным светом долине Вардара к подъему Югославии. Татьяна снова спала, положив голову ему на колени. Он подумал о том, что сказал Дарко. Он подумал, не мог бы он отправить большого человека обратно в Стамбул, когда они благополучно проедут через Белград. Было несправедливо тащить его через всю Европу в приключение, которое происходило за пределами его территории и к которому он испытывал мало симпатии. Дарко, очевидно, подозревал, что Бонд увлекся девушкой и больше не воспринимал операцию как должное. Что ж, в этом было зерно истины. Конечно, было бы безопаснее сойти с поезда и отправиться домой другим маршрутом. Но, признался себе Бонд, ему была невыносима мысль о бегстве от этого заговора, если это был заговор. Если бы это было не так, он точно так же не смог бы смириться с мыслью пожертвовать еще тремя днями с Татьяной. И М. оставила решение за ним. Как и сказал Дарко, М. также было любопытно посмотреть игру до конца. Как ни странно, М. тоже хотел посмотреть, к чему весь этот вздор. Бонд отверг проблему. Путешествие проходило хорошо. Еще раз, к чему паниковать?


Через десять минут после того, как они прибыли на греческую пограничную станцию Идомени, раздался торопливый стук в дверь. Это разбудило девушку. Бумага выскользнула у нее из-под головы. Он приложил ухо к двери. ‘Да?’


‘Le conducteur, Monsieur. Произошел несчастный случай. Твой друг Керим Бей.’


‘Подождите", - яростно сказал Бонд. Он вложил "Беретту" в кобуру и надел пальто. Он распахнул дверь.


‘Что это?’


Лицо проводника было желтым в свете коридорного света. ‘Приезжай’. Он побежал по коридору в сторону первого класса.


Официальные лица столпились у открытой двери второго купе. Они стояли и смотрели.


Дирижер проложил путь для Бонда. Бонд подошел к двери и заглянул внутрь.


Волосы мягко зашевелились у него на голове. На правом сиденье лежали два тела. Они застыли в жуткой смертельной схватке, которая могла бы быть снята для фильма.


Под ним был Керим, его колени были подняты в последней попытке подняться. Обмотанная лентой рукоять кинжала торчала из его шеи рядом с яремной веной. Его голова была откинута назад, и пустые, налитые кровью глаза смотрели в ночь. Рот был искривлен в оскале. Тонкая струйка крови стекала по подбородку.


Наполовину на нем распласталось тяжелое тело человека из "М.Г.Б.Б." по имени Бенц, зажатое левой рукой Керима вокруг его шеи. Бонд мог видеть уголок сталинских усов и одну сторону почерневшего лица. Правая рука Керима лежала на спине мужчины, почти небрежно. Рука заканчивалась сжатым кулаком и набалдашником рукояти ножа, а на пальто под рукой было широкое пятно.


Бонд прислушался к своему воображению. Это было похоже на просмотр фильма. Спящий Дарко, мужчина, тихо проскальзывающий в дверь, два шага вперед и быстрый удар в яремную вену. Затем последний сильный спазм умирающего, когда он вскинул руку, прижал к себе своего убийцу и вонзил нож в пятое ребро.


Этот замечательный человек, который принес с собой солнце. Теперь он был погашен, полностью мертв.


Бонд резко повернулся и ушел с глаз человека, который умер за него.


Он начал осторожно, уклончиво отвечать на вопросы.

24 ....... ВНЕ ОПАСНОСТИ?


TОН OРИЕНТ Экспресс медленно прибыл в Белград в три часа дня, опоздав на полчаса. Ожидалась восьмичасовая задержка, пока другая часть поезда прибудет через Железный занавес из Болгарии.


Бонд смотрел на толпу и ждал стука в дверь, который, должно быть, был человеком Керима. Татьяна сидела, кутаясь в свою соболью шубу, у двери, наблюдая за Бондом и гадая, вернется ли он к ней.


Она видела все это из окна – длинные плетеные корзины, которые выносили к поезду, вспышки лампочек полицейского фотографа, жестикулирующий шеф-повар поезда, пытающийся ускорить формальности, и высокую фигуру Джеймса Бонда, прямую, твердую и холодную, как нож мясника, приходящую и уходящую.


Бонд вернулся и сидел, глядя на нее. Он задавал острые, жестокие вопросы. Она отчаянно сопротивлялась, холодно придерживаясь своей истории, зная, что теперь, если она расскажет ему все, скажет ему, например, что СМЕРШ если бы она была вовлечена, то наверняка потеряла бы его навсегда.


Теперь она сидела и боялась, боялась паутины, в которую попалась, боялась того, что могло стоять за ложью, которую ей говорили в Москве, – больше всего боялась, что может потерять этого человека, который внезапно стал светом в ее жизни.


Раздался стук в дверь. Бонд встал и открыл его. В купе ворвался крепкий жизнерадостный мужчина, похожий на резину из Индии, с голубыми глазами Керима и копной спутанных светлых волос над смуглым лицом.


‘Стефан Тремпо к вашим услугам’, - широкая улыбка охватила их обоих. ‘Они называют меня “Темпо”. Где шеф-повар?’


‘Садись’, - сказал Бонд. Он подумал про себя, я знаю это. Это еще один из сыновей Дарко.


Мужчина пристально посмотрел на них обоих. Он осторожно сел между ними. Его лицо погасло. Теперь светлые глаза смотрели на Бонда с ужасающей интенсивностью, в которой были страх и подозрение. Его правая рука небрежно скользнула в карман пальто.


Когда Бонд закончил, мужчина встал. Он не задавал никаких вопросов. Он сказал: ‘Спасибо вам, сэр. Приезжай, пожалуйста. Мы поедем в мою квартиру. Многое еще предстоит сделать.’ Он вышел в коридор и встал к ним спиной, глядя через перила. Когда девушка вышла, он пошел по коридору, не оглядываясь. Бонд последовал за девушкой, неся тяжелую сумку и свой маленький атташе-кейс.


Они спустились по платформе и вышли на привокзальную площадь. Начал моросить дождь. Сцена, с ее разбросанными потрепанными такси и видом унылых современных зданий, была удручающей. Мужчина открыл заднюю дверь потрепанного салона Morris Oxford. Он сел впереди и сел за руль. Они, подпрыгивая на булыжниках, выехали на скользкий асфальтированный бульвар и четверть часа ехали по широким, пустым улицам. Они видели мало пешеходов и не более горстки других машин.


Они остановились на полпути вниз по мощеной боковой улице. Темпо провел их через широкую дверь жилого дома и поднялся на два лестничных пролета, где пахло Балканами – застарелым потом, сигаретным дымом и капустой. Он открыл дверь и провел их в двухкомнатную квартиру с невзрачной мебелью и тяжелыми красными плюшевыми занавесками, отдернутыми, чтобы показать пустые окна на другой стороне улицы. На буфете стоял поднос с несколькими неоткрытыми бутылками, бокалами и тарелками с фруктами и печеньем – приветствие Дарко и его друзьям.


Темпо неопределенно махнул в сторону напитков. ‘Пожалуйста, сэр, чувствуйте себя и мадам как дома. Здесь есть ванная комната. Без сомнения, вы оба хотели бы принять ванну. Прошу меня извинить, мне нужно позвонить!’ Жесткий фасад лица был готов рухнуть. Мужчина быстро прошел в спальню и закрыл за собой дверь.


Последовали два пустых часа, в течение которых Бонд сидел и смотрел в окно на стену напротив. Время от времени он вставал и ходил взад-вперед, а затем снова садился. В течение первого часа Татьяна сидела и делала вид, что просматривает стопку журналов. Затем она резко ушла в ванную, и Бонд смутно услышал, как в ванну хлещет вода.


Примерно в 6 часов Темпо вышел из спальни. Он сказал Бонду, что уходит. ‘На кухне есть еда. Я вернусь в девять и провожу тебя до поезда. Пожалуйста, относитесь к моей квартире как к своей собственной’. Не дожидаясь ответа Бонда, он вышел и тихо закрыл дверь. Бонд услышал его шаги на лестнице, щелчок входной двери и звук самозапуска "Морриса".


Бонд прошел в спальню, сел на кровать, снял телефонную трубку и поговорил по-немецки с оператором междугородной связи.


Полчаса спустя раздался тихий голос М.


Бонд говорил так, как коммивояжер разговаривал бы с управляющим директором Universal Export. Он сказал, что его партнер сильно заболел. Были ли какие-то новые инструкции?


‘Очень болен?’


‘Да, сэр, очень’.


‘Как насчет другой фирмы?’


‘С нами было трое, сэр. Один из них поймал то же самое. Двое других плохо себя чувствовали по пути из Турции. Они оставили нас в Узункопру – это граница.’


‘Значит, другая фирма закрыта?’


Бонд мог видеть лицо М., когда он просеивал информацию. Он задавался вопросом, медленно ли вращается вентилятор на потолке, держит ли М. трубку в руке, слушает ли начальник штаба по другому проводу.


‘Какие у тебя идеи? Хотели бы вы и ваша жена вернуться домой другим путем?’


‘Я бы предпочел, чтобы вы решили, сэр. С моей женой все в порядке. Образец в хорошем состоянии. Я не понимаю, почему это должно ухудшаться. Я все еще стремлюсь завершить поездку. В противном случае это останется девственной территорией. Мы не будем знать, какие есть возможности.’


‘Хотите, чтобы кто-нибудь из других наших продавцов помог вам?’


"В этом не должно быть необходимости, сэр. Именно так, как вы чувствуете.’


‘Я подумаю об этом. Итак, вы действительно хотите довести эту рекламную кампанию до конца?’


Бонд мог видеть, как глаза М. сверкали тем же извращенным любопытством, той же яростью узнавания, что и он сам. ‘Да, сэр. Теперь, когда я на полпути, жаль, что не удалось пройти весь маршрут.’


‘Тогда все в порядке. Я подумаю о том, чтобы предоставить вам другого продавца для оказания помощи.’ На том конце провода возникла пауза. ‘У тебя больше ничего не на уме?’


‘Нет, сэр’.


‘Тогда до свидания’.


‘До свидания, сэр’.


Бонд положил трубку. Он сидел и смотрел на это. Он вдруг пожалел, что не согласился с предложением М. дать ему подкрепление, на всякий случай. Он встал с кровати. По крайней мере, они скоро уберутся с этих чертовых Балкан и отправятся в Италию. Затем Швейцария, Франция – среди дружелюбных людей, вдали от потаенных земель.


А девушка, что насчет нее? Мог ли он винить ее в смерти Керима? Бонд вышел в соседнюю комнату и снова встал у окна, глядя на улицу, удивляясь, прокручивая в памяти все, каждое выражение и жест, которые она сделала с тех пор, как он впервые услышал ее голос той ночью в Кристал Палас. Нет, он знал, что не может возлагать вину на нее. Если она и была агентом, то она была агентом без сознания. В мире не было девушки ее возраста, которая могла бы сыграть эту роль, если бы это была роль, которую она играла, не выдавая себя. И она ему понравилась . И он верил в свои инстинкты. Кроме того, со смертью Керима разве сюжет, каким бы он ни был, не разыгрался сам по себе? Однажды он узнает, в чем состоял заговор. На данный момент он был уверен. Татьяна не была сознательной частью этого.


Приняв решение, Бонд подошел к двери ванной и постучал.


Она вышла, и он взял ее на руки, прижал к себе и поцеловал. Она прильнула к нему. Они стояли и чувствовали, как между ними возвращается животная теплота, чувствуя, как она вытесняет холодные воспоминания о смерти Керима.


Татьяна вырвалась. Она подняла глаза на лицо Бонда. Она протянула руку и убрала черную запятую волос с его лба.


Ее лицо было живым. ‘Я рада, что ты вернулся, Джеймс", - сказала она. И затем, как ни в чем не бывало: ‘А теперь мы должны поесть и выпить и начать нашу жизнь заново’.


Позже, после Сливовича, копченой ветчины и персиков, пришел Темпо и отвез их на вокзал, к ожидающему экспрессу под яркими огнями арк. Он попрощался, быстро и холодно, и исчез на платформе, вернувшись в свое мрачное существование.


Ровно в девять новый паровоз издал свой новый вид шума и отправил длинный поезд в ночной пробег по долине Савы. Бонд прошел в кабину кондуктора, чтобы отдать ему деньги и просмотреть паспорта новых пассажиров.


Бонд знал большинство признаков, на которые следует обратить внимание в поддельных паспортах: размытый почерк, слишком точные отпечатки резиновых штампов, следы старой жвачки по краям фотографии, небольшие прозрачные пленки на страницах, где волокна бумаги были изменены, чтобы изменить букву или цифру, но пять новых паспортов – три американских и два швейцарских – казались невинными. Швейцарские газеты, любимые российскими подделывателями, принадлежали мужу и жене, обоим за семьдесят, и Бонд, наконец, передал их, вернулся в купе и приготовился к еще одной ночи с головой Татьяны у себя на коленях.


Пришли Виньковцы и Брод, а затем, на фоне пылающего рассвета, уродливые заросли Загреба. Поезд остановился между рядами ржавеющих локомотивов, захваченных у немцев и все еще сиротливо стоящих среди травы и сорняков на запасных путях. Бонд прочитал табличку на одном из них – BERLINER MASCHINENBAU GMBH – когда они выскользнули через железное кладбище. Его длинный черный ствол был изрешечен пулями из пулемета. Бонд услышал крик пикирующего бомбардировщика и увидел поднятые руки водителя. На мгновение он с ностальгией и безосновательностью подумал о волнении и суматохе горячей войны по сравнению с его собственными подпольными перестрелками с тех пор, как война стала холодной.


Они забрались в горы Словении, где яблони и шале были почти австрийскими. Поезд с трудом прокладывал свой путь через Любляну. Девушка проснулась. Они позавтракали яичницей, черным хлебом и кофе, в котором в основном был цикорий. Вагон-ресторан был полон жизнерадостных английских и американских туристов с Адриатического побережья, и Бонд с облегчением подумал, что к полудню они будут за границей Западной Европы и что третья опасная ночь позади.


Он спал до Сезана. На борт поднялись люди в югославском штатском с суровыми лицами. Потом Югославии не стало, и пришел Поджиореале и первый запах спокойной жизни со счастливой болтовней итальянских чиновников и беззаботно поднятыми лицами вокзальной толпы. Новый дизель-электрический двигатель радостно засвистел, "луг коричневых рук" затрепетал, и они легко помчались в Венецию, навстречу далекому блеску Триеста и веселой синеве Адриатики. Мы сделали это, подумал Бонд. Я действительно думаю, что у нас получилось. Он выбросил из головы воспоминания о последних трех днях. Татьяна увидела, как разгладились напряженные морщины на его лице. Она потянулась и взяла его за руку. Он подвинулся и сел рядом с ней. Они смотрели на веселые виллы на Корнише, на парусные лодки и людей, катающихся на водных лыжах.


Поезд с лязгом проехал несколько пунктов и тихо въехал на сверкающий вокзал Триеста. Бонд встал и опустил окно, и они стояли бок о бок, выглядывая наружу. Внезапно Бонд почувствовал себя счастливым. Он обнял девушку за талию и крепко прижал ее к себе.


Они смотрели вниз на праздничную толпу. Солнце золотыми лучами светило сквозь высокие чистые окна вокзала. Сверкающая сцена подчеркивала темноту и грязь стран, из которых прибыл поезд, и Бонд с почти чувственным удовольствием наблюдал, как ярко одетые люди проходят сквозь солнечные пятна ко входу, а загорелые люди, те, у кого был отпуск, спешат на платформу, чтобы занять свои места в поезде.


Луч солнца осветил голову одного человека, который казался типичным представителем этого счастливого мира развлечений. Свет на мгновение блеснул на золотистых волосах под шапочкой и на молодых золотистых усах. Было достаточно времени, чтобы успеть на поезд. Мужчина шел неторопливо. Бонду пришло в голову, что он англичанин. Возможно, дело было в знакомой форме темно-зеленой кепки Kangol или бежевого, довольно поношенного макинтоша, этого значка английского туриста, или, возможно, в ногах, обтянутых серой фланелью, или в потертых коричневых ботинках. Но глаза Бонда были прикованы к нему, как если бы это был кто-то, кого он знал, когда мужчина приблизился к платформе.


Мужчина нес потрепанный чемодан Revelation, а под другой рукой толстую книгу и несколько газет. Он выглядит как спортсмен, подумал Бонд. У него широкие плечи и здоровое, симпатичное загорелое лицо профессионального теннисиста, возвращающегося домой после серии зарубежных турниров.


Мужчина подошел ближе. Теперь он смотрел прямо на Бонда. С признанием? Бонд покопался в своих мыслях. Знал ли он этого человека? Нет. Он бы запомнил эти глаза, которые так холодно смотрели из-под светлых ресниц. Они были непрозрачными, почти мертвыми. Глаза утопленника. Но у них было какое-то сообщение для него. Что это было? Признание? Предупреждение? Или просто защитная реакция на пристальный взгляд Бонда?


Мужчина подошел с зажженным вагоном. Теперь его глаза пристально смотрели вверх по поезду. Он прошел мимо, туфли на креповой подошве не издавали ни звука. Бонд наблюдал, как он взялся за поручень и легко поднялся по ступенькам в вагон первого класса.


Внезапно Бонд понял, что означал этот взгляд, кем был этот человек. Конечно! Этот человек был со Службы. В конце концов М. решил прислать с собой дополнительную руку. Таково было послание этих странных глаз. Бонд готов был поспорить на что угодно, что этот человек скоро появится, чтобы вступить в контакт.


Как хотелось М. быть абсолютно уверенным!

25 ....... ГАЛСТУК С ВИНДЗОРСКИМ УЗЛОМ


TО, СДЕЛАЙ контакт прошел легко, Бонд вышел и встал в коридоре. Он пробежался по деталям кода дня, нескольким безобидным фразам, изменяемым первого числа каждого месяца, которые служили простым сигналом распознавания между английскими агентами.


Поезд дернулся и медленно выехал на солнечный свет. В конце коридора хлопнула смежная дверь. Звука шагов не было слышно, но внезапно в окне отразилось красно-золотое лицо.


‘Извините меня. Могу я одолжить спички?’


‘Я пользуюсь зажигалкой’. Бонд достал свой потрепанный "Ронсон" и передал его.


‘Еще лучше’.


‘Пока они не пойдут не так’.


Бонд посмотрел в лицо мужчине, ожидая увидеть улыбку по завершении ребяческого "Кто там идет?". Пройди ритуал "Друг".


Толстые губы коротко скривились. В очень бледно-голубых глазах не было света.


Мужчина снял свой макинтош. На нем был старый красновато-коричневый твидовый пиджак с фланелевыми брюками, бледно-желтая летняя рубашка Viyella и темно-синий с красным галстук-зигзаг королевских инженеров. Оно было завязано виндзорским узлом. Бонд не доверял любому, кто завязывал свой галстук виндзорским узлом. В нем было слишком много тщеславия. Часто это был признак подонка. Бонд решил забыть свое предубеждение. На мизинце правой руки, вцепившейся в ограждение, блестел золотой перстень-печатка с неразборчивым гербом. Из нагрудного кармана пальто мужчины выпал уголок красного платка-банданы . На его левом запястье были потертые серебряные наручные часы со старым кожаным ремешком.


Бонд знал этот типаж – учился в средней государственной школе, а затем был застигнут войной. Возможно, в сфере безопасности. Понятия не имел, что делать потом, поэтому он остался с оккупационными войсками. Сначала он служил в военной полиции, затем, когда старшие офицеры разъехались по домам, пришло повышение в одной из служб безопасности. Переехал в Триест, где у него все было достаточно хорошо. Хотел остаться и избежать суровости Англии. Возможно, у него была подруга или он женился на итальянке. Секретной службе нужен был человек на небольшой пост, которым стал Триест после вывода войск. Этот мужчина был доступен. Они взяли его на работу. Он выполнял бы рутинную работу – имел бы несколько низкопробных источников в итальянской и югославской полиции и в их разведывательных сетях. Тысяча в год. Хорошая жизнь, от него многого не ждали. Затем, как гром среди ясного неба, пришло это. Должно быть, было шоком получить один из этих самых непосредственных сигналов. Он, вероятно, немного стеснялся бы Бонда. Странное лицо. Глаза выглядели довольно безумными. Но так они поступали с большинством этих людей, выполняющих секретную работу за границей. Нужно было быть немного сумасшедшим, чтобы взяться за это. Сильный парень, возможно, с глупой стороны, но полезный для такого рода работы охранника. М. только что взял ближайшего мужчину и сказал ему присоединиться к поезду.


Все это пронеслось в голове Бонда, когда он фотографировал впечатление от одежды мужчины и общего внешнего вида. Теперь он сказал: ‘Рад тебя видеть. Как это произошло?’


‘Получен сигнал. Вчера поздно вечером. Лично от М. Потряс меня, скажу я тебе, старик.’


Любопытный акцент. Что это было? Легкий акцент – дешевый акцент. И что-то еще, что Бонд не смог определить. Вероятно, это из-за того, что я слишком долго жил за границей и все время говорил на иностранных языках. И этот ужасный ‘старик’ в конце. Застенчивость.


‘Должно быть", - сочувственно сказал Бонд. ‘Что там было написано?’


‘Только что сказал мне сесть на Восток этим утром и связаться с мужчиной и девушкой в проходящем вагоне. Более или менее описал, как ты выглядишь. Тогда я должен был оставаться с вами и проводить вас обоих до Гей-пары. Вот и все, старина.’


Была ли в голосе защита? Бонд искоса взглянул. Светлые глаза повернулись, чтобы встретиться с его. В них мелькнул быстрый красный отблеск. Это было так, как будто распахнулась безопасная дверца печи. Пламя погасло. Дверь, ведущая внутрь человека, захлопнулась. Теперь глаза снова были непроницаемыми – глаза интроверта, человека, который редко смотрит на мир, но всегда обозревает происходящее внутри себя.


Там действительно царит безумие, подумал Бонд, пораженный его видом. Возможно, контузия или шизофрения. Бедный парень, с таким великолепным телом. Однажды он, несомненно, расколется. Безумие взяло бы верх. Бонду лучше поговорить с персоналом. Проверь его медицинское состояние. Кстати, как его звали?


"Что ж, я очень рад, что ты с нами. Вероятно, вам не так уж много предстоит сделать. Мы стартовали с тремя людьми из Редленда на хвосте. От них избавились, но в поезде могут быть другие. Или еще кто-нибудь может прижиться. И я должен доставить эту девушку в Лондон без проблем. Если бы ты просто задержался. Сегодня вечером нам лучше остаться вместе и поделиться часами. Это последняя ночь, и я не хочу рисковать. Кстати, меня зовут Джеймс Бонд. Путешествующий как Дэвид Сомерсет. И это Кэролайн Сомерсет там.’


Мужчина порылся во внутреннем кармане и достал потрепанный блокнот, в котором, казалось, было полно денег. Он достал визитную карточку и протянул ее Бонду. На нем было написано ‘Капитан Норман Нэш", а в левом нижнем углу - ‘Королевский автомобильный клуб’.


Убирая карточку в карман, Бонд провел по ней пальцем. Это было выгравировано. ‘Спасибо’, - сказал он. ‘Ну, Нэш, приезжай и познакомься с миссис Сомерсет. Нет причин, по которым мы не могли бы путешествовать более или менее вместе.’ Он ободряюще улыбнулся.


Снова красный отблеск быстро погас. Губы изогнулись под молодыми золотистыми усами. ‘В восторге, старина’.


Бонд повернулся к двери, тихо постучал и назвал свое имя.


Дверь открылась. Бонд поманил Нэша внутрь и закрыл за ним дверь.


Девушка выглядела удивленной.


‘Это капитан Нэш, Норман Нэш. Ему сказали присматривать за нами.’


‘Здравствуйте’. Рука неуверенно протянулась. Мужчина коротко прикоснулся к нему. Его взгляд был пристальным. Он ничего не сказал. Девушка смущенно рассмеялась: ‘Не присядете ли вы?’


‘ Э-э, спасибо. ’ Нэш чопорно присел на край банкетки. Казалось, он что-то вспомнил, что-то, что делаешь, когда нечего сказать. Он порылся в боковом кармане своего пальто и достал пачку плейеров. ‘У вас не найдется, э-э, сигареты?’ Он открыл крышку довольно чистым ногтем большого пальца, снял серебристую бумагу и вытащил сигареты. Девушка взяла один. Другой рукой Нэш протянул зажигалку с подобострастной скоростью продавца автомобилей.


Нэш поднял глаза. Бонд стоял, прислонившись к двери, и размышлял, как помочь этому неуклюжему, смущенному человеку. Нэш протянул сигареты и зажигалку так, словно предлагал стеклянные бусы вождю туземцев. ‘А как насчет тебя, старина?’


‘Спасибо’, - сказал Бонд. Он ненавидел Virginia tobacco, но был готов сделать все, чтобы помочь этому человеку успокоиться. Он взял сигарету и закурил. Им, конечно, пришлось довольствоваться какой-то странной рыбой на службе в наши дни. Как, черт возьми, этому человеку удавалось ладить в полудипломатическом обществе, которое ему приходилось часто посещать в Триесте?


Бонд запинаясь сказал: ‘Ты выглядишь очень подтянутым, Нэш. Теннис?’


‘Плавание’.


‘Давно в Триесте?’


Последовал краткий красный блик. ‘Около трех лет’.


‘Интересная работа?’


‘Иногда. Ты знаешь, как это бывает, старина.’


Бонд задавался вопросом, как ему помешать Нэшу называть его ‘стариком’. Он не мог придумать, как. Наступила тишина.


Нэш, очевидно, почувствовал, что снова настала его очередь. Он порылся в кармане и извлек газетную вырезку. Это была первая страница Corriere de la Sera. Он передал это Бонду. ‘Видел это, старина?’ Глаза вспыхнули и погасли.


Это была главная страница. Толстые черные буквы на дешевой газетной бумаге были еще влажными. Заголовки гласили:


TERRIBILE ESPLOSIONE IN ISTANBUL


UFFICIO SOVIETICO DISTRUTTO


TUTTI I PRESENTI UCCISI


Бонд не мог понять остального. Он сложил вырезку и вернул ее. Как много знал этот человек? Лучше относитесь к нему как к сильной мужской руке и ни к чему другому. ‘Плохое шоу’, - сказал он. "Газовая магистраль, я полагаю’. Бонд снова увидел непристойное чрево бомбы, свисающее с потолка ниши в туннеле, провода, которые тянулись по влажной стене обратно к поршню в ящике стола Керима. Кто нажимал на поршень вчера днем, когда "Темпо" дозвонился? ‘Главный клерк’? Или они тянули жребий, а потом стояли вокруг и смотрели , как опускается стрелка и на Книжной улице на холме над ними поднимается глухой рев. Они все были бы там, в прохладной комнате. С глазами, которые сверкали ненавистью. Слезы были бы оставлены на ночь. Месть была бы на первом месте. А крысы? Сколько тысяч было взорвано в туннеле? Во сколько бы это было? Около четырех часов. Проводилось ли ежедневное собрание? Трое мертвых в комнате. Сколько их еще в остальной части здания? Возможно, друзья Татьяны. Ему пришлось бы скрывать от нее эту историю. Смотрел ли Дарко? Из окна в Валгалле? Бонд мог слышать громкий смех триумфа, эхом отдающийся от его стен. Во всяком случае, Керим многое взял с собой.


Нэш смотрел на него. ‘Да, осмелюсь предположить, что это была газовая магистраль", - сказал он без интереса.


В коридоре звякнул колокольчик, приближаясь. ‘Deuxième Service. Deuxième Service. Prenez vos places, s’il vous plaît. ’


Бонд посмотрел на Татьяну. Ее лицо было бледным. В ее глазах был призыв, чтобы спастись от этой неуклюжей, неkulturny человек. Бонд сказал: ‘Как насчет ланча?’ Она сразу же встала. ‘А как насчет тебя, Нэш?’


Капитан Нэш уже был на ногах. ‘Понял, спасибо, старина. И я хотел бы осмотреть поезд вдоль и поперек. Кондуктор – вы знаете ...?’ он сделал жест, показывая пальцем деньги.


‘О да, он будет сотрудничать, все в порядке", - сказал Бонд. Он протянул руку и снял тяжелую маленькую сумку. Он открыл дверь для Нэша. ‘Увидимся позже’.


Капитан Нэш вышел в коридор. Он сказал: ‘Да, я ожидал этого, старина’. Он повернул налево и зашагал прочь по коридору, легко двигаясь в такт покачиванию поезда, засунув руки в карманы брюк, и свет играл на тугих золотистых кудрях у него на затылке.


Бонд последовал за Татьяной в поезде. Вагоны были переполнены отдыхающими, возвращающимися домой. В коридорах третьего класса люди сидели на своих сумках, болтая и жуя апельсины и твердые на вид булочки с торчащими из них кусочками салями. Мужчины внимательно рассматривали Татьяну, когда она протискивалась мимо. Женщины оценивающе смотрели на Бонда, задаваясь вопросом, хорошо ли он занимался с ней любовью.


В вагоне-ресторане Бонд заказал американо и бутылку Кьянти Брольо. Подали замечательные европейские закуски. Татьяна стала выглядеть более жизнерадостной.


‘Забавный тип мужчины", - Бонд наблюдал, как она ковыряется в маленьких тарелках. ‘Но я рад, что он появился. У меня будет шанс немного поспать. Я собираюсь отсыпаться неделю, когда мы вернемся домой.’


‘Он мне не нравится", - равнодушно сказала девушка. "Он не культурный. Я не верю своим глазам.’


Бонд рассмеялся. "Никто не является для тебя достаточно культурным’.


‘Вы знали его раньше?’


‘Нет. Но он принадлежит моей фирме.’


‘Как, ты сказал, его зовут?’


‘Нэш. Норман Нэш.’


Она произнесла это по буквам. ‘N.A.S.H.? Вот так?’


‘Да’.


В глазах девушки было недоумение. ‘Полагаю, вы знаете, что это означает по-русски. Наш означает “наш”. В наших службах мужчина - наш, когда он один из “наших” мужчин. Он свой, когда он один из “своих” – когда он принадлежит врагу. И этот человек называет себя Нэш. Это неприятно.’


Бонд рассмеялся. ‘Правда, Таня. Ты придумываешь экстраординарные причины для того, чтобы не любить людей. Нэш - довольно распространенное английское имя. Он совершенно безвреден. В любом случае, он достаточно вынослив для того, для чего мы его хотим.’


Татьяна скорчила рожицу. Она продолжила свой обед.


Принесли тальятелли верди и вино, а затем восхитительный эскалоп. ‘О, это так вкусно", - сказала она. ‘С тех пор, как я уехал из России, я весь в желудке’. Ее глаза расширились. ‘Ты не дашь мне слишком растолстеть, Джеймс. Ты не позволишь мне так растолстеть, что я не буду полезен для занятий любовью? Тебе придется быть осторожным, или я просто буду есть весь день и спать. Ты побьешь меня, если я съем слишком много?’


‘Конечно, я побью тебя’.


Татьяна сморщила нос. Он почувствовал мягкую ласку ее лодыжек. Широко раскрытые глаза смотрели на него жестко. Ресницы скромно опустились. ‘Пожалуйста, заплатите", - сказала она. ‘Я чувствую сонливость’.


Поезд подъезжал к Маэстре. Так было положено начало каналам. Грузовая гондола, полная овощей, медленно двигалась по прямой водной глади в город.


‘Но мы через минуту будем в Венеции", - запротестовал Бонд. ‘Разве ты не хочешь это увидеть?’


‘Это будет просто еще одна станция. И я смогу увидеть Венецию в другой раз. Теперь я хочу, чтобы ты любила меня. Пожалуйста, Джеймс.’ Татьяна наклонилась вперед. Она накрыла его руку своей. ‘Дай мне то, что я хочу. Так мало времени.’


Затем снова была маленькая комната и запах моря, проникающий через полуоткрытое окно, и задернутые шторы, трепещущие от ветра поезда. Снова были две груды одежды на полу, и два шепчущихся тела на банкетке, и медленные ищущие руки. И завязался любовный узел, и, когда поезд, трясясь над пунктами, въехал на гулкую станцию Венеции, раздался последний потерянный отчаянный крик.


Снаружи, в вакууме крошечной комнаты, раздавалась неразбериха из перекликающихся звонков, металлического лязга и шаркающих шагов, которые медленно погружались в сон.


Пришли Падуя и Виченца, и сказочный закат над Вероной мерцал золотым и красным сквозь щели в жалюзи. В коридоре снова зазвенел маленький колокольчик. Они проснулись. Бонд оделся, вышел в коридор и прислонился к ограждению. Он смотрел на угасающий розовый свет над равниной Ломбардии и думал о Татьяне и о будущем.


Лицо Нэша скользнуло рядом с его лицом в темном стекле. Нэш подошел очень близко, так что его локоть коснулся локтя Бонда. ‘Кажется, я заметил одного из противников, старина", - тихо сказал он.


Бонд не был удивлен. Он предполагал, что, если это произойдет, это произойдет сегодня вечером. Почти равнодушно он сказал: ‘Кто он?’


‘Не знаю, как его настоящее имя, но он был в Триесте один или два раза. Что-то связанное с Албанией. Может быть тамошним директором-резидентом. Теперь у него американский паспорт. “Уилбур Фрэнк”. Называет себя банкиром. В номере 9, прямо рядом с тобой. Не думаю, что я мог ошибаться на его счет, старина.’


Бонд взглянул в глаза на большом смуглом лице. Снова дверца печи была приоткрыта. Вспыхнул красный отблеск и погас.


‘Хорошо, что вы его заметили. Это может быть тяжелая ночь. С этого момента вам лучше держаться рядом с нами. Мы не должны оставлять девочку одну.’


‘Так я и думал, старина’.


Они поужинали. Это был ужин в молчании. Нэш сидел рядом с девушкой и не отрывал глаз от своей тарелки. Он держал свой нож как авторучку и часто вытирал его о вилку. Он был неуклюж в своих движениях. В середине трапезы он потянулся за солью и опрокинул стакан кьянти Татьяны. Он рассыпался в извинениях. Он устроил отличное шоу, заказав еще один бокал и наполнив его.


Принесли кофе. Теперь это была Татьяна, которая была неуклюжей. Она опрокинула свою чашку. Она сильно побледнела, и ее дыхание участилось.


‘Татьяна!’ Бонд привстал на ноги. Но именно капитан Нэш вскочил и взял командование на себя.


‘Леди пришла какая-то странная", - коротко сказал он. ‘Позволь мне’. Он наклонился, обнял девушку и поднял ее на ноги. ‘Я отведу ее обратно в купе. Ты бы лучше присмотрел за сумкой. И вот счет. Я могу позаботиться о ней, пока ты не приедешь.’


‘Все в порядке", - запротестовала Татьяна отвисшими губами, погружаясь в беспамятство. ‘Не волнуйся, Джеймс, я ложусь’. Ее голова склонилась на плечо Нэша. Нэш обнял ее крепкой рукой за талию и быстро и эффективно повел по переполненному проходу к выходу из вагона-ресторана.


Бонд нетерпеливо щелкнул пальцами, подзывая официанта. Бедняжка. Она, должно быть, смертельно устала. Почему он не подумал о том напряжении, через которое она проходит? Он проклинал себя за свой эгоизм. Благодарю небеса за Нэша. Эффективный парень, несмотря на всю его неотесанность.


Бонд оплатил счет. Он взял тяжелую маленькую сумку и пошел так быстро, как только мог, по переполненному поезду.


Он тихонько постучал в дверь номера 7. Нэш открыл дверь. Он вышел, приложив палец к губам. Он закрыл за собой дверь. ‘У меня был небольшой обморок", - сказал он. "Сейчас с ней все в порядке. Кровати были застелены. Она пошла спать в верхнем. Было многовато для девушки, которую я ожидал, старина.’


Бонд коротко кивнул. Он зашел в купе. Из-под соболиной шубы бледно свисала рука. Бонд встал на нижнюю койку и осторожно засунул руку под угол пальто. Рука была очень холодной. Девушка не издала ни звука.


Бонд мягко спустился вниз. Лучше дай ей поспать. Он вышел в коридор.


Нэш посмотрел на него пустыми глазами. ‘Что ж, я полагаю, нам лучше устроиться на ночь. У меня есть моя книга.’ Он поднял его. ‘Война и мир. Пытался разобраться в этом годами. Ты первый ложишься спать, старик. Ты сам выглядишь изрядно потрепанным. Я разбужу тебя, когда больше не смогу держать глаза открытыми.’ Он указал головой на дверь номера 9. ‘Еще не появился. Не думаю, что он это сделает, если он способен на какие-то обезьяньи трюки.’ Он сделал паузу. ‘Кстати, у тебя есть пистолет, старина?’


‘Да. Почему, разве нет?’


Нэш выглядел извиняющимся. ‘Боюсь, что нет. У меня дома есть "Люгер", но он слишком громоздкий для такой работы.’


‘Ну что ж’, - неохотно сказал Бонд. ‘Тебе лучше взять мой. Заходите.’


Они вошли, и Бонд закрыл дверь. Он достал "Беретту" и передал ее. ‘Восемь выстрелов’, - тихо сказал он. ‘Полуавтоматический. Это безопасно.’


Нэш взял пистолет и профессионально взвесил его в руке. Он включил и выключил сейф.


Бонд ненавидел, когда кто-то другой прикасался к его оружию. Без этого он чувствовал себя голым. Он хрипло сказал: ‘Немного с легкой стороны, но это убьет, если ты всадишь пули в нужные места’.


Нэш кивнул. Он сел у окна в конце нижней койки. ‘Я приму этот конец", - прошептал он. ‘Хорошее поле для стрельбы’. Он положил книгу на колени и устроился поудобнее.


Бонд снял пиджак и галстук и положил их на койку рядом с собой. Он откинулся на подушки и положил ноги на сумку со "Спектором", которая стояла на полу рядом с его атташе-кейсом. Он взял свой "Эмблер", нашел нужное место и попытался читать. После нескольких страниц он обнаружил, что его концентрация уходит. Он был слишком уставшим. Он положил книгу на колени и закрыл глаза. Мог ли он позволить себе поспать? Были ли какие-либо другие меры предосторожности, которые они могли предпринять?


Клинья! Бонд нащупал их в кармане своего пальто. Он соскользнул с койки, встал на колени и с силой просунул их под две двери. Затем он снова устроился поудобнее и выключил лампу для чтения у себя за головой.


Фиолетовый глаз ночника мягко светил вниз.


‘Спасибо, старина", - мягко сказал капитан Нэш.


Поезд издал стон и врезался в туннель.

26 ....... БУТЫЛКА ДЛЯ УБИЙСТВА


TОН СВЕТЛЫЙ Бонда разбудил толчок в лодыжку. Он не двигался. Его чувства ожили, как у животного.


Ничего не изменилось. Были слышны звуки поезда – мягкая поступь железа, отсчитывающего километры, тихий скрип деревянных конструкций, позвякивание из шкафчика над раковиной, где в держателе болталось зубное стекло.


Что его разбудило? Призрачный глаз ночника отбрасывал глубокий бархатный отблеск на маленькую комнату. С верхней койки не доносилось ни звука. Капитан Нэш сидел на своем месте у окна с открытой книгой на коленях, лунный свет, пробивающийся сквозь край жалюзи, белел на двойной странице.


Он пристально смотрел на Бонда. Бонд отметил пристальный взгляд фиалковых глаз. Черные губы приоткрылись. Там блеснули зубы.


‘Прости, что беспокою тебя, старина. Я чувствую себя в настроении поговорить!’


Что было нового в голосе? Бонд мягко опустил ноги на пол. Он сел прямее. Опасность, как третий человек, стояла в комнате.


‘Прекрасно", - непринужденно сказал Бонд. Что было в этих нескольких словах, от которых у него по спине побежали мурашки? Была ли это властная нотка в голосе Нэша? Бонду пришла в голову мысль, что Нэш, возможно, сошел с ума. Возможно, Бонд почувствовал запах безумия в комнате, а не опасности. Его инстинкты относительно этого человека были верны. Это был бы вопрос о том, чтобы как-то избавиться от него на следующей станции. Куда они подевались? Когда наступит граница?


Бонд поднял запястье, чтобы посмотреть на время. Фиолетовый свет победил фосфорные цифры. Бонд наклонил лицо к полоске лунного света из окна.


Со стороны Нэша раздался резкий щелчок. Бонд почувствовал сильный удар по запястью. Осколки стекла попали ему в лицо. Его рука была отброшена назад, к двери. Он подумал, не было ли у него сломано запястье. Он опустил руку и согнул пальцы. Они все переехали.


Книга все еще была открыта на коленях Нэша, но теперь из отверстия в верхней части корешка выходила тонкая струйка дыма, и в комнате стоял слабый запах фейерверков.


Слюна пересохла во рту Бонда, как будто он проглотил квасцы.


Значит, все это время была ловушка. И ловушка захлопнулась. Капитана Нэша ему прислали из Москвы. Не М. И агент M.G.B. в номере 9, человек с американским паспортом, был мифом. И Бонд отдал Нэшу свой пистолет. Он даже вставил клинья под двери, чтобы Нэш чувствовал себя в большей безопасности.


Бонд вздрогнул. Не со страхом. С отвращением.


Говорил Нэш. Его голос больше не был шепотом, больше не елейным. Это было громко и уверенно.


‘Это избавит нас от долгих споров, старина. Просто небольшая демонстрация. Они думают, что я довольно хорош в этом маленьком наборе трюков. В нем десять пуль – .25 дум-дум, стреляющих от электрической батареи. Вы должны признать, что русские - замечательные ребята, раз придумали такие вещи. Жаль, что твоя книга предназначена только для чтения, старина.’


‘Ради Бога, перестань называть меня “стариком”’. Когда было так много, что нужно было узнать, о стольком подумать, это была первая реакция Бонда на полную катастрофу. Это была реакция человека в горящем доме, который поднимает самый тривиальный предмет, чтобы спасти его от пламени.


‘Прости, старина. Это должно войти в привычку. Часть попыток быть чертовым джентльменом. Нравится эта одежда. Все из отдела гардероба. Они сказали, что я справлюсь и так. И я это сделал, не так ли, старина? Но давайте перейдем к делу. Я ожидаю, что вы хотели бы знать, что все это значит. Рад сообщить вам. У нас есть примерно полчаса до того, как вы должны будете уходить. Это даст мне дополнительный кайф рассказывать знаменитому мистеру Бонду из секретной службы, какой он чертов дурак. Видишь ли, старина, ты не так хорош, как думаешь. Ты просто набитый болванчик, и мне поручили выпустить из тебя опилки.’ Голос был ровным и вялым, предложения заканчивались на мертвой ноте. Как будто Нэшу было скучно говорить.


‘Да", - сказал Бонд. ‘Я хотел бы знать, о чем все это. Я могу уделить вам полчаса". В отчаянии он задавался вопросом: был ли какой-нибудь способ вывести этого человека из себя? Нарушаешь его равновесие?


‘Не обманывай себя, старина’, голос не был заинтересован ни в Бонде, ни в угрозе Бонда. Бонд не существовал, кроме как в качестве мишени. ‘Ты умрешь через полчаса. В этом нет ошибки. Я никогда не совершал ошибок, иначе у меня не было бы моей работы.’


"В чем заключается ваша работа?’


‘Главный палач СМЕРШ. В голосе был намек на жизнь, намек на гордость. Голос снова стал безжизненным. ‘Полагаю, тебе знакомо это имя, старина’.


СМЕРШ. Так что это был ответ – худший ответ из всех. И это был их главный убийца. Бонд вспомнил красный блеск, который мерцал в непроницаемых глазах. Убийца. Вероятно, психопат – маниакально-депрессивный. Человек, которому это действительно понравилось. Какой полезный человек для СМЕРШ чтобы нашли! Бонд внезапно вспомнил, что сказала Вавра. Он рискнул. ‘Луна как-нибудь влияет на тебя, Нэш?’


Черные губы скривились. ‘Умный ты, не правда ли, мистер секретная служба. Думаешь, я спятил. Не волнуйся. Я бы не был там, где я есть, если бы я был сумасшедшим.’


Сердитая насмешка в голосе мужчины подсказала Бонду, что он задел за живое. Но чего он мог достичь, выведя мужчину из-под контроля? Лучше ублажите его и выиграйте немного времени. Возможно, Татьяна …


‘Какое отношение ко всему этому имеет девушка?’


‘Часть приманки’, - голос снова был скучающим. ‘Не волнуйся. Она не будет вмешиваться в наш разговор. Дала ей щепотку хлоралгидрата, когда наливала ей тот бокал вина. Ее не будет всю ночь. И затем на каждую вторую ночь. Она поедет с тобой.’


‘О, действительно’. Бонд медленно положил свою ноющую руку на колено, разминая пальцы, чтобы разогнать кровь. ‘Что ж, давайте послушаем историю’.


‘Осторожнее, старина. Без фокусов. Никакие штучки Бульдога Драммонда тебя из этого не вытащат. Если мне не понравится даже запах переезда, это будет всего лишь одна пуля в сердце. Ничего больше. Это то, что вы получите в итоге. Один в центр сердца. Если ты переедешь, это придет немного быстрее. И не забывай, кто я такой. Помнишь свои наручные часы? Я не скучаю. Никогда.’


‘Хорошее шоу", - небрежно сказал Бонд. ‘Но не пугайся. У тебя мой пистолет. Помнишь? Продолжайте свою историю.’


‘Хорошо, старина, только не чеши за ухом, пока я говорю. Или я отстрелю это. Видишь? Что ж, СМЕРШ решил убить тебя – по крайней мере, я так понимаю, это было решено еще выше, на самом верху. Кажется, они хотят хорошенько ткнуть в секретную службу – сбить с них спесь на пару колышков. Следишь за мной?’


"Почему выбрали меня?’


‘Не спрашивай меня, старик. Но они говорят, что у вас неплохая репутация в вашей компании. То, как тебя собираются убить, испортит все шоу. Готовилось три месяца, этот план, и это прекрасно. Должно быть. СМЕРШ в последнее время допустил одну или две ошибки. Это дело Хохлов, например. Помните взрывоопасный портсигар и все такое? Дал работу не тому человеку. Должен был подарить это мне. Я бы не переметнулся к янки. Однако, чтобы вернуться. Видишь ли, старина, у нас есть неплохой планировщик в СМЕРШ. Мужчина по имени Кронстин. Великий шахматист. Он сказал, что тщеславие овладеет тобой, и жадность, и немного сумасшествия в сюжете. Он сказал, что вы все поддадитесь безумию в Лондоне. И ты это сделал, не так ли, старина?’


Были они? Бонд вспомнил, насколько эксцентричные ракурсы истории возбудили их любопытство. И тщеславием? Да, он должен был признать, что мысль о том, что эта русская девушка влюблена в него, помогла. И там был Спектор. Это решило все дело – обычная жадность к этому. Он сказал уклончиво: ‘Нам было интересно’.


‘Затем последовала операция. Наш операционный директор - настоящий персонаж. Я бы сказал, что она убила больше людей, чем кто-либо в мире – или организовала их убийство. Да, это женщина. Имя Клебб – Роза Клебб. Настоящая свинья - женщина. Но она, безусловно, знает все хитрости.’


Роза Клебб. Итак, на вершине СМЕРШ там была женщина! Если бы он мог каким-то образом пережить это и добраться до нее! Пальцы правой руки Бонда мягко сжались.


Ровный голос в углу продолжал: ‘Ну, она нашла эту девушку Романову. Готовил ее к этой работе. Кстати, как она была в постели? Довольно хорошо?’


Нет! Бонд не поверил в это. Та первая ночь, должно быть, была инсценирована. Но потом? Нет. Потом все было по-настоящему. Он воспользовался возможностью, чтобы пожать плечами. Это было преувеличенное пожатие плечами. Чтобы приучить мужчину к движению.


‘Ну что ж. Сам не интересуюсь такого рода вещами. Но они получили несколько хороших фотографий вас двоих. ’ Нэш похлопал по карману своего пальто. ‘Целая катушка 16 миллиметров. Это идет в ее сумочку. Это будет прекрасно выглядеть в газетах.’ Нэш рассмеялся – резким, металлическим смехом. ‘Конечно, им придется отрезать самые сочные кусочки’.


Смена номеров в отеле. Номер для новобрачных. Большое зеркало за кроватью. Как хорошо все это подошло! Бонд почувствовал, что его руки взмокли от пота. Он вытер их о штаны.


‘Спокойно, старина. Тогда у тебя почти получилось. Я говорил тебе не переезжать, помнишь?’


Бонд снова положил руки на книгу, лежавшую у него на коленях. Насколько он мог развивать эти небольшие движения? Как далеко он мог зайти? ‘Продолжайте рассказ", - сказал он. "Знала ли девушка, что делаются эти фотографии?" Знала ли она СМЕРШ был замешан во всем этом?’


Нэш фыркнул. ‘Конечно, она не знала о фотографиях. Роза не доверяла ей ни на йоту. Слишком эмоционально. Но я мало что знаю об этой стороне. Мы все работали в отсеках. Я никогда не видел ее до сегодняшнего дня. Я знаю только то, что я подобрал. Да, конечно, девушка знала, что работает на СМЕРШ. Ей сказали, что она должна добраться до Лондона и немного пошпионить там.’


"Глупый идиот", - подумал Бонд. Почему, черт возьми, она не сказала ему об этом СМЕРШ был вовлечен? Она, должно быть, боялась даже произнести это имя. Думал, он посадит ее за решетку или что-то в этом роде. Она всегда говорила, что расскажет ему все, когда доберется до Англии. Что он должен иметь веру и не бояться. Вера! Когда она сама не имела ни малейшего представления о том, что происходит. Ну что ж. Бедное дитя. Она была одурачена так же, как и он. Но любого намека было бы достаточно – например, он спас бы жизнь Кериму. А как насчет ее и его собственных?


‘Тогда от этого вашего турка пришлось избавиться. Как я понимаю, это потребовало немалых усилий. Крепкий орешек. Я полагаю, что это его банда взорвала наш центр в Стамбуле вчера днем. Это вызовет небольшую панику.’


‘Очень жаль’.


‘Меня это не беспокоит, старина. Моя часть работы будет легкой. Нэш бросил быстрый взгляд на свои наручные часы. ‘Примерно через двадцать минут мы въезжаем в Симплонский туннель. Они хотят, чтобы это было сделано именно там. Еще одна драма для газет. Одна пуля для тебя. Когда мы входим в туннель. Только один в сердце. Шум туннеля поможет на случай, если вы любитель шумных перепалок и так далее. Затем один удар ей в затылок – из твоего пистолета - и она вылетает в окно. Тогда еще один для тебя с твоим пистолетом. Обхватив это своими пальцами, конечно. У тебя на рубашке много пудры. Самоубийство. Так это будет выглядеть на первый взгляд. Но в твоем сердце будут две пули. Это выйдет позже. Больше загадок! Поищите Симплон еще раз. Кто был тот мужчина со светлыми волосами? Они найдут пленку в ее сумке, а в твоем кармане будет длинное любовное письмо от нее тебе – немного угрожающее. Оно хорошее. СМЕРШ написал это. Здесь говорится, что она передаст фильм в газеты, если ты на ней не женишься. Что ты обещал жениться на ней, если она украдет "Спектор"... - Нэш сделал паузу и добавил в скобках: ‘ На самом деле, старина, "Спектор" заминирован. - ловушка. Когда ваши специалисты по шифрованию начнут возиться с этим, это приведет их всех в восторг. Неплохие дивиденды на стороне.’ Нэш тупо усмехнулся. ‘И затем в письме говорится, что все, что она может вам предложить, это аппарат и ее тело - и все о ее теле и о том, что вы с ним сделали. Горячая штучка, эта часть! Верно? Так что там за история в газетах – левые, которым сообщат, чтобы они встречали поезд? Старина, в этой истории есть все. Восточный экспресс. Красивая русская шпионка убита в Симплонском туннеле. Грязные картинки. Секретная шифровальная машина. Красивый британский шпион с загубленной карьерой убивает ее и совершает самоубийство. Секс, шпионы, роскошный поезд, мистер и миссис Сомерсет ... ! Старина, это будет продолжаться месяцами! Поговорим о деле Хохлова! Это снимет с него пятна. И какой удар в глаз для знаменитой разведывательной службы! Их шафер, знаменитый Джеймс Бонд. Какой беспорядок. Затем включается шифровальная машина! Что о тебе подумает твой шеф? Что подумает общественность? А правительство? А американцы? Поговорим о безопасности! Больше никаких атомных секретов от янки.’ Нэш сделал паузу, чтобы дать всему этому осмыслиться. С оттенком гордости он сказал: ‘Старина, это будет история века!’


Да, подумал Бонд. Да. В этом он, безусловно, был прав. Французские газеты устроили бы этому такие проводы, что остановить это было бы невозможно. Им было бы все равно, как далеко они зашли с фотографиями или чем-то еще. В мире не было прессы, которая не подхватила бы это. И Спектор! Хватило бы ума людям М. или Двойке догадаться, что это была мина-ловушка? Сколько лучших криптографов на Западе согласились бы на это? Боже, он должен выбраться из этой передряги! Но как?


Верхняя часть "Войны и мира" Нэша зияла на него. Давайте посмотрим. Когда поезд въезжал в туннель, раздавался грохот. Затем сразу же приглушенный щелчок и пуля. Глаза Бонда уставились в фиолетовый сумрак, измеряя глубину тени в его углу под потолком верхней койки, точно вспоминая, где на полу стоял его дипломат, гадая, что сделает Нэш после того, как выстрелит.


Бонд сказал: ‘Ты немного рискнул, когда я позволил тебе играть в команде в Триесте. И как вы узнали код месяца?’


Нэш терпеливо сказал: ‘Похоже, ты не улавливаешь картину, старина. СМЕРШ хорош – действительно хорош. Нет ничего лучше. Мы знаем ваш код месяца на каждый год. Если бы кто-нибудь в вашем шоу заметил эти вещи, заметил их закономерность, как это делает мое шоу, вы бы поняли, что каждый январь вы где–то теряете одного из своих маленьких приятелей - может быть, в Токио, может быть, в Тимбукту. СМЕРШ просто выбирает одного и забирает его. Затем они выкручивают из него код на год. Все остальное, что он знает, конечно. Но это код, за которым они охотятся. Затем это передается по центрам. Просто, как падение с бревна, старик.’


Бонд впился ногтями в ладони своих рук.


‘Что касается того, чтобы забрать тебя в Триесте, старина, я этого не сделал. Ехал с тобой – в передней части поезда. Вышел, когда мы остановились, и пошел обратно по платформе. Видишь ли, старина, мы ждали тебя в Белграде. Знал, что ты позвонишь своему шефу - или в посольство, или еще кому-нибудь. Неделями прослушивал телефон этого югослава. Жаль, что мы не поняли кодовое слово, которое он передал в Стамбул. Могли бы остановить фейерверк или, в любом случае, спасти наших парней. Но главной мишенью был ты, старина, и мы, конечно, хорошо тебя зашили. Ты был в бутылке для убийства с той минуты, как сошел с того самолета в Турции. Вопрос был только в том, когда затыкать пробку. Нэш еще раз бросил быстрый взгляд на часы. Он поднял глаза. Его оскаленные зубы блестели фиолетовым. ‘Теперь уже довольно скоро, старина. Это всего лишь час пробки минус пятнадцать.’


Бонд подумал: "мы знали СМЕРШ было хорошо, но мы никогда не знали, что они так хороши, как это. Знание было жизненно важным. Каким-то образом он должен вернуть это. Он НЕОБХОДИМО. Мысли Бонда проносились вокруг деталей его жалко скудного, жалко отчаянного плана.


Он сказал: ‘СМЕРШ кажется, все продумано довольно хорошо. Должно быть, пришлось немало потрудиться. Есть только одна вещь ...’ Бонд позволил своему голосу повиснуть в воздухе.


‘Что это, старина?’ Нэш, думая о своем отчете, был настороже.


Поезд начал замедлять ход. Domodossola. Итальянская граница. Как насчет обычаев? Но Бонд помнил. Для сквозных вагонов не было никаких формальностей, пока они не добрались до Франции, до границы, Валлорбес. Даже тогда не для спальных вагонов. Эти экспрессы курсируют прямо через Швейцарию. Таможню на станциях проходили только те, кто выходил в Бриге или Лозанне.


‘Ну, давай, старина’. Нэш казался зацепленным.


‘Не без сигареты’.


‘Хорошо. Продолжайте. Но если мне что-то не понравится, ты будешь мертв.’


Бонд сунул правую руку в задний карман. Он достал свой широкий портсигар из оружейного металла. Открыл его. Достал сигарету. Достал зажигалку из кармана брюк. Прикурил сигарету и вернул зажигалку на место. Он оставил портсигар у себя на коленях рядом с книгой. Он небрежно положил левую руку на книгу и портсигар, как будто хотел, чтобы они не соскользнули с его колен. Он затянулся своей сигаретой. Если бы только это был какой–нибудь трюк - магниевая вспышка или что-нибудь еще, что он мог бы бросить этому человеку в лицо! Если бы только его Служба занималась этими взрывоопасными игрушками! Но, по крайней мере, он достиг своей цели и не был застрелен в процессе. Это было начало.


‘Вот видишь’. Бонд описал сигаретой воздушный круг, чтобы отвлечь внимание Нэша. Его левая рука просунула плоский портсигар между страницами его книги. ‘Видишь, все выглядит нормально, но как насчет тебя? Что ты собираешься делать после того, как мы выйдем из Симплона? Дирижер знает, что вы с нами перепутались. Они будут преследовать тебя в мгновение ока.’


‘ Ах это, ’ голос Нэша снова стал скучающим. ‘Вы, кажется, не поняли, что русские продумывают такие вещи. Я выхожу в Дижоне и беру машину до Парижа. Я там теряюсь. Немного “Третьего человека” не повредит истории. В любом случае, это выяснится позже, когда из тебя извлекут вторую пулю и не смогут найти второй пистолет. Они меня не догонят. На самом деле, у меня назначено свидание завтра в полдень в номере 204 отеля "Ритц", я должен отчитаться перед Розой. Она хочет заслужить признание за эту работу. Затем я превращаюсь в ее шофера, и мы едем в Берлин. Если подумать, старина, ’ ровный голос выдавал эмоции, становился жадным, - я думаю, у нее в сумке может быть орден Ленина для меня. Прекрасная жратва, как говорится.’


Поезд тронулся. Бонд напрягся. Через несколько минут это пришло бы. Что за способ умереть, если он собирался умереть. По собственной глупости – слепой, смертельной глупости. И смертельный для Татьяны. Господи! В любой момент он мог что-то предпринять, чтобы избежать этого хаоса. Недостатка в возможностях не было. Но тщеславие, любопытство и четыре дня любви увлекли его за собой по легкому течению, по которому, по плану, он должен был плыть. Это была отвратительная часть всего бизнеса – триумф для СМЕРШ, единственный враг, которого он всегда клялся победить, где бы он его ни встретил. Мы сделаем это, а он сделает то. ‘Товарищи, это легко с таким тщеславным дураком, как этот Бонд. Смотрите, как он заглатывает наживку. Вы увидите. Говорю вам, он дурак. Все англичане - дураки.’ И Татьяна, приманка – милая приманка. Бонд подумал об их первой ночи. Черные чулки и бархатная лента. И все время СМЕРШ наблюдал, наблюдал, как он совершает свои тщеславные поступки, как и было запланировано, чтобы он это сделал, чтобы можно было создать очернение – очернение его, очернение М., который отправил его в Стамбул, очернение Службы, которая жила на мифе о своем названии. Боже, что за бардак! Если бы только ... если бы только его крошечное зерно плана могло сработать!


Впереди грохот поезда превратился в глубокий гул.


Еще несколько секунд. Еще несколько ярдов.


Овальный рот между белыми страницами, казалось, раскрылся шире. Через секунду темный туннель погасит лунный свет на страницах, и синий язык вылижет для него.


‘Сладких снов, английский ублюдок’.


Грохот превратился в мощный стремительный лязгающий рев.


Корешок книги расцвел пламенем.


Пуля, нацеленная в сердце Бонда, пролетела над двумя тихими дворами.


Бонд повалился вперед на пол и растянулся под траурным фиолетовым светом.

27 ....... ДЕСЯТЬ ПИНТ КРОВИ


ЯУ МЕНЯ БЫЛ все зависело от точности этого человека. Нэш сказал, что Бонд получит одну пулю в сердце. Бонд сделал ставку на то, что цель Нэша была так хороша, как он говорил. И это было.


Бонд лежал, как лежит мертвец. Перед тем, как получить пулю, он вспомнил трупы, которые видел, – как их тела выглядели после смерти. Теперь он лежал совершенно обессиленный, как сломанная кукла, его руки и ноги были аккуратно раскинуты.


Он исследовал свои ощущения. Там, где пуля попала в книгу, его ребра были в огне. Пуля, должно быть, прошла через портсигар, а затем через другую половину книги. Он мог чувствовать горячий свинец на своем сердце. У него было такое чувство, как будто это жгло ему ребра. Только острая боль в голове в том месте, где он ударился о деревянную обшивку, и фиолетовый блеск на потертых носках у носа говорили о том, что он не умер.


Как археолог, Бонд исследовал тщательно спланированные разрушения своего тела. Положение раскинутых ног. Угол полусогнутого колена, который позволил бы совершить покупку, когда это было необходимо. Правая рука, которая, казалось, цеплялась за его пронзенное сердце, была в нескольких дюймах, когда он мог выпустить книгу, от маленького атташе–кейса - в нескольких дюймах от боковой строчки, в которой хранились метательные ножи с плоским лезвием, обоюдоострые и острые, как бритвы, над которыми он смеялся, когда Кью Бранч демонстрировал защелку, на которой они держались. А его левая рука, раскинутая в знак капитуляции перед смертью, покоилась на полу и обеспечивала рычаг воздействия вверх, когда наступал момент.


Над ним раздался долгий, пещерообразный зевок. Коричневые носочки сдвинулись. Бонд наблюдал, как натягивается кожа на ботинках, когда Нэш встал. Через минуту, с пистолетом Бонда в правой руке, Нэш заберется на нижнюю койку, протянет руку и нащупает сквозь завесу волос основание шеи девушки. Затем дуло "Беретты" утыкалось вслед за прощупывающими пальцами, Нэш нажимал на спусковой крючок. Рев поезда перекрывал приглушенный грохот.


Это было бы очень близко. Бонд отчаянно пытался вспомнить простую анатомию. Где были смертные места в нижней части тела мужчины? Где проходила главная артерия? Бедренная кость. Вниз по внутренней стороне бедра. А Внешняя подвздошная кость, или как там она называлась, которая стала бедренной? Через центр паха. Если бы он пропустил оба, было бы плохо. Бонд не питал иллюзий относительно того, что сможет победить этого потрясающего человека в рукопашном бою. Первый сильный удар его ножа должен был стать решающим.


Коричневые носочки на ногах зашевелились. Они указали на койку. Что делал этот человек? Не было слышно ни звука, кроме глухого железного лязга, когда огромный поезд мчался через Симплон – через сердце Васенхорна и Монте-Леоне. Звякнул зубной стакан. Деревянная обшивка приятно заскрипела. На протяжении ста ярдов по обе стороны от маленькой камеры смертников ряды людей спали или лежали без сна, думая о своей жизни и любимых, строя маленькие планы, гадая, кто встретит их на Лионском вокзале. И все это время, прямо по коридору, смерть ехала с ними по одной и той же темной дыре, за тем же огромным Дизелем, по тем же раскаленным рельсам.


Одна коричневая туфля оторвалась от пола. Это перешагнуло бы половину границы Бонда. Уязвимая арка была бы открыта над головой Бонда.


Мускулы Бонда свернулись, как у змеи. Его правая рука скользнула на несколько сантиметров к жесткой строчке по краю чехла. Прижатый сбоку. Нащупал узкое древко ножа. Аккуратно вытащил его наполовину, не двигая рукой.


Коричневый каблук оторвался от земли. Носок согнулся и принял вес.


Теперь ушла вторая нога.


Мягко переместите вес сюда, возьмите покупку туда, крепко возьмитесь за нож, чтобы он не подвернулся под косточку, а затем …


В одном неистовом резком движении тело Бонда оторвалось от пола. Сверкнул нож.


Кулак с длинным стальным пальцем, а также вся рука Бонда и плечо за ним взметнулись вверх. Костяшки пальцев Бонда напоминали фланель. Он держал нож, продвигая его дальше.


До него донесся ужасный плачущий крик. "Беретта" со звоном упала на пол. Затем нож был вырван из руки Бонда, когда мужчина конвульсивно изогнулся и рухнул на пол.


Бонд планировал падение, но, когда он отступил к окну, чья-то размахивающая рука поймала его и отправила с глухим стуком на нижнюю койку. Прежде чем он смог прийти в себя, с пола поднялось ужасное лицо, его глаза сияли фиолетовым, фиолетовые зубы были обнажены. Медленно, мучительно две огромные руки нащупали его.


Бонд, наполовину лежащий на спине, вылетел вслепую. Его ботинок зацепился; но затем его ногу схватили и вывернули, и он почувствовал, что соскальзывает вниз.


Пальцы Бонда зацепились за материал койки. Теперь другая рука держала его за бедро. Ногти впились в него.


Тело Бонда скручивали и тянули вниз. Скоро у него будут зубы. Бонд выбил мяч свободной ногой. Это не имело никакого значения. Он собирался.


Внезапно скребущие пальцы Бонда нащупали что-то твердое. Книга! Как с этим работать? Какой это был путь наверх? Это застрелило бы его или Нэша? В отчаянии Бонд протянул его к большому потному лицу. Он нажал на основание матерчатого корешка.


‘Щелчок!’ Бонд почувствовал отдачу. ‘Щелк-щелк-щелк-щелк’. Теперь Бонд почувствовал тепло под своими пальцами. Руки на его ногах обмякли. Сияющее лицо отодвигалось. Из горла вырвался шум, ужасный булькающий звук. Затем, со скольжением и треском, тело упало вперед на пол, а голова ударилась о деревянную обшивку.


Бонд лежал и тяжело дышал сквозь стиснутые зубы. Он уставился на фиолетовую лампочку над дверью. Он заметил, что петля нити накала навощилась и ослабла. Ему пришло в голову, что динамо-машина под кареткой, должно быть, неисправна. Он моргнул, чтобы лучше сфокусировать свет. Пот стекал по ним и жалил. Он лежал неподвижно, ничего не предпринимая по этому поводу.


Галопирующий грохот поезда начал меняться. Это звучало более пусто. С последним гулким ревом "Восточный экспресс" выехал на лунный свет и сбросил скорость.


Бонд лениво протянул руку и потянул за край шторы. Он увидел склады и подъездные пути. Огни ярко, чисто сияли на рельсах. Хорошие, мощные светильники. Огни Швейцарии.


Поезд тихо заскользил к остановке.


В установившейся певучей тишине с пола донесся небольшой шум. Бонд проклинал себя за то, что не позаботился наверняка. Он быстро наклонился, прислушиваясь. Он держал книгу наготове, на всякий случай. Никакого движения. Бонд потянулся и нащупал яремную вену. Нет пульса. Мужчина был совершенно мертв. Труп оседал.


Бонд откинулся на спинку стула и нетерпеливо ждал, когда поезд снова тронется. Нужно было многое сделать. Еще до того, как он смог бы увидеться с Татьяной, нужно было бы привести себя в порядок.


Рывком длинный экспресс начал мягко катиться. Скоро поезд будет быстро спускаться по склону через предгорья Альп в кантон Вале. Колеса уже издавали новый звук – торопливый ритм, как будто они были рады, что туннель миновал.


Бонд поднялся на ноги, перешагнул через раскинутые ноги мертвеца и включил верхний свет.


Что за беспорядок! Заведение выглядело как мясная лавка. Сколько крови содержалось в теле? Он вспомнил. Десять пинт. Что ж, скоро все это будет там. Главное, чтобы это не распространилось на пассаж! Бонд снял постельное белье с нижней койки и принялся за работу.


Наконец–то работа была сделана - стены вымыты вокруг наваленного на пол чехла, чемоданы готовы к отъезду в Дижон.


Бонд выпил целый графин воды. Затем он подошел и нежно потряс за плечо меха.


Ответа не последовало. Солгал ли этот человек? Он убил ее ядом?


Бонд положил руку ей на шею. Было тепло. Бонд нащупал мочку уха и сильно ущипнул ее. Девушка вяло пошевелилась и застонала. Бонд снова ущипнул за ухо, и еще раз. Наконец приглушенный голос сказал: ‘Не надо’.


Бонд улыбнулся. Он потряс ее. Он продолжал трясти, пока Татьяна медленно не перевернулась на бок. Два одурманенных голубых глаза посмотрели в его и снова закрылись. ‘Что это?’ Голос был сонно-сердитым.


Бонд разговаривал с ней, издевался над ней и проклинал ее. Он встряхнул ее более грубо. Наконец она села. Она рассеянно посмотрела на него. Бонд вытянул ее ноги так, что они свисали с края. Каким-то образом он силой уложил ее на нижнюю койку.


Татьяна выглядела ужасно – приоткрытый рот, приподнятые, сонные глаза, спутанные влажные волосы. Бонд приступила к работе с мокрым полотенцем и своей расческой.


Прибыла Лозанна, а час спустя - французская граница в Валлорбесе. Бонд оставил Татьяну, вышел и встал в коридоре, на всякий случай. Но таможенники и паспортисты прошли мимо него в кабину проводника и, спустя пять непостижимых минут, направились дальше по поезду.


Бонд шагнул обратно в купе. Татьяна снова заснула. Бонд посмотрел на часы Нэша, которые теперь были на его собственном запястье. 4.30. Еще час до Дижона. Бонд приступил к работе.


Наконец глаза Татьяны широко раскрылись. Ее ученики были более или менее сосредоточены. Она сказала: ‘Прекрати сейчас же, Джеймс’. Она снова закрыла глаза. Бонд вытер пот с лица. Он отнес сумки, одну за другой, в конец коридора и сложил их у выхода. Затем он подошел к проводнику и сказал ему, что мадам нездоровится и что они сойдут с поезда в Дижоне.


Бонд дал кондуктору последний совет. ‘Не сходи с ума", - сказал он. ‘Я вынес багаж, чтобы не беспокоить мадам. Мой друг, тот, что со светлыми волосами, - врач. Он просидел с нами всю ночь. Я уложил его спать на своей койке. Мужчина был измотан. Было бы любезно не будить его раньше, чем за десять минут до Парижа.’


‘Certainement, Monsieur.’ Кондуктора не осыпали такими деньгами со времен расцвета путешествующих миллионеров. Он передал паспорт Бонда и билеты. Поезд начал снижать скорость. ‘Voilà que nous y sommes.’


Бонд вернулся в купе. Он поднял Татьяну на ноги, вывел в коридор и закрыл дверь за белой грудой смерти рядом с койкой.


Наконец они спустились по ступенькам и оказались на твердой, чудесной, неподвижной платформе. Носильщик в синем халате забрал их багаж.


Солнце начинало всходить. В этот утренний час бодрствовало очень мало пассажиров. Лишь горстка пассажиров третьего класса, которые ехали ‘изо всех сил’ всю ночь, видели, как молодой человек помогал девушке выбраться из пыльного вагона с романтическими названиями на боку к тусклой двери с надписью ‘SORTIE’.

28 ....... LA TRICOTEUSE


TОН ТАКСИ подъехал ко входу в отель Ritz на улице Камбон.


Бонд посмотрел на часы Нэша. 11.45. Он, должно быть, чертовски пунктуален. Он знал, что если русский шпион хотя бы на несколько минут раньше или опаздывал на встречу, то встреча автоматически отменялась. Он расплатился с такси и вошел в дверь слева, которая ведет в бар Ritz.


Бонд заказал двойной мартини с водкой. Он выпил его наполовину. Он чувствовал себя прекрасно. Внезапно последние четыре дня, и особенно прошлая ночь, были стерты с календаря. Теперь он был предоставлен самому себе, у него было свое личное приключение. Он позаботился обо всех своих обязанностях. Девушка спала в спальне в посольстве. "Спектор", все еще напичканный взрывчаткой, был увезен командой по обезвреживанию бомб Второго бюро. Он поговорил со своим старым другом Рене Матисом, ныне главой Deuxième, и консьержу у входа в Cambon в отеле Ritz было сказано дать ему ключ доступа и не задавать вопросов.


Рене был рад снова оказаться связанным с Бондом в une affaire noire. "Имей уверенность, шер Джеймс", - сказал он. ‘Я исполню твои таинства. Ты можешь рассказать мне эту историю потом. Двое прачек с большой корзиной для белья придут в комнату 204 в 12.15. Я буду сопровождать их в костюме водителя их камиона. Мы должны наполнить корзину для белья, отвезти ее в Орли и ждать самолета королевских ВВС в Канберре, который прибудет в два часа. Мы вручаем корзину. Немного грязного белья, которое было во Франции, будет и в Англии. Да?’


Начальник станции F разговаривал с М. по шифратору. Он передал краткий письменный отчет Бонда. Он попросил Канберру. Нет, он понятия не имел, для чего это было. Бонд появился только для того, чтобы доставить девушку и Спектора. Он плотно позавтракал и покинул посольство, сказав, что вернется после обеда.


Бонд снова посмотрел на то время. Он допил свой мартини. Он заплатил за это, вышел из бара и поднялся по ступенькам к домику консьержа.


Консьерж пристально посмотрел на него и протянул ключ. Бонд подошел к лифту, вошел в него и поднялся на третий этаж.


Дверь лифта лязгнула у него за спиной. Бонд тихо шел по коридору, глядя на цифры.


204. Бонд сунул правую руку под пальто и положил на приклеенную приклад "Беретты". Оно было заткнуто за пояс его брюк. Он чувствовал тепло металла глушителя на животе.


Он постучал один раз левой рукой.


‘Заходите’.


Это был дрожащий голос. Голос пожилой женщины.


Бонд попробовал ручку двери. Она была разблокирована. Он сунул ключ в карман своего пальто. Он одним быстрым движением распахнул дверь, вошел и закрыл ее за собой.


Это была типичная гостиная Ritz, чрезвычайно элегантная, с хорошей мебелью в стиле ампир. Стены были белыми, а занавески и чехлы на стулья - из ситца с мелким рисунком красных роз на белом фоне. Ковер был винно-красного цвета и плотно прилегал к телу.


В лучах солнечного света, в низком кресле с подлокотниками рядом с письменным столом в стиле Директорат, маленькая пожилая женщина сидела и вязала.


Позвякивание стальных игл продолжалось. Глаза за светло-голубыми бифокальными стеклами изучали Бонда с вежливым любопытством.


‘Oui, Monsieur?’ Голос был глубоким и хриплым. Густо напудренное, довольно одутловатое лицо под седыми волосами не выражало ничего, кроме благовоспитанного интереса.


Рука Бонда на пистолете под пальто была напряжена, как стальная пружина. Его полузакрытые глаза обежали комнату и вернулись к маленькой пожилой женщине в кресле.


Допустил ли он ошибку? Это был неправильный номер? Должен ли он извиниться и убраться? Могла ли эта женщина принадлежать к СМЕРШ? Она выглядела в точности как респектабельная богатая вдова, которую можно было бы ожидать увидеть сидящей в одиночестве в отеле Ritz, коротающей время за вязанием. Из тех женщин, у которых был бы свой столик и любимый официант в углу ресторана внизу – не в гриль-зале, конечно. Из тех женщин, которые могли вздремнуть после обеда, а затем за ними приезжал элегантный черный лимузин с белыми боковыми шинами и отвозил в чайную на рю де Берри на встречу с какой-нибудь другой богатой старухой. Старомодное черное платье с кружевами на шее и запястьях, тонкая золотая цепочка, которая свисала на бесформенную грудь и заканчивалась складным лорнетом, аккуратные маленькие ножки в удобных сапожках на черных пуговицах, которые едва доставали до пола. Это не мог быть Клебб! Бонд перепутал номер комнаты. Он чувствовал испарину под мышками. Но теперь ему пришлось бы отыграть сцену до конца.


‘Меня зовут Бонд, Джеймс Бонд’.


‘А я, месье, графиня Меттерштейн. Что я могу для вас сделать?’ Французский был довольно толстым. Она может быть немецко-швейцарской. Иголки деловито позвякивали.


‘Боюсь, с капитаном Нэшем произошел несчастный случай. Он не приедет сегодня. Поэтому я приехал вместо этого.’


Сузились ли глаза за бледно-голубыми очками?


‘Я не имею удовольствия быть знакомым с капитаном, месье. Ни твоей. Пожалуйста, сядьте и изложите свое дело.’ Женщина на дюйм наклонила голову в сторону кресла с высокой спинкой рядом с письменным столом.


Ее нельзя было винить. Изящество всего этого было разрушительным. Бонд прошел через комнату и сел. Теперь он был примерно в шести футах от нее. На столе не было ничего, кроме высокого старомодного телефона с трубкой на крючке и, в пределах досягаемости ее руки, кнопки звонка из слоновой кости. Черная пасть телефона вежливо зевнула в сторону Бонда.


Бонд грубо уставился в лицо женщины, изучая его. Это было уродливое лицо, похожее на жабье, под пудрой и тугой копной белых волос. Глаза были настолько светло-карими, что казались почти желтыми. Бледные губы были влажными и пухлыми под бахромой испачканных никотином усов. Никотин? Где были ее сигареты? Пепельницы не было – в комнате не пахло дымом.


Рука Бонда снова сжала пистолет. Он взглянул на сумку с вязанием, на бесформенный отрез бежевой шерсти стоимостью в мелкий денье, над которым работала женщина. Стальные иглы. Что в них было странного? Концы были обесцвечены, как будто их подержали в огне. Вязальные спицы когда-нибудь выглядели так же?


‘Eh bien, Monsieur?’ Была ли резкость в голосе? Прочитала ли она что-то на его лице?


Бонд улыбнулся. Его мышцы были напряжены, ожидая любого движения, любого подвоха. ‘Это бесполезно", - весело сказал он, играя в азартные игры. ‘Ты Роза Клебб. И вы являетесь главой Отделения II из СМЕРШ. Ты палач и убийца. Ты хотел убить меня и девушку Романовых. Я очень рад наконец встретиться с вами.’


Глаза не изменились. Резкий голос был терпеливым и вежливым. Женщина протянула левую руку к кнопке звонка. ‘Месье, боюсь, вы ненормальный. Я должен позвонить камердинеру и попросить, чтобы вас проводили до двери.’


Бонд так и не узнал, что спасло ему жизнь. Возможно, это была вспышка осознания того, что никакие провода не вели от кнопки звонка к стене или к ковру. Возможно, это было внезапное воспоминание об английском ‘Войдите’, когда раздался ожидаемый стук в дверь. Но, как только ее палец коснулся ручки из слоновой кости, он боком вскочил со стула.


Когда Бонд упал на землю, раздался резкий звук рвущегося ситца. Осколки от спинки его стула разлетелись вокруг него. Стул с грохотом упал на пол.


Бонд изогнулся, хватаясь за пистолет. Краем глаза он заметил струйку голубого дыма, выходящую из горловины ‘телефона’. Затем женщина набросилась на него, вязальные спицы блестели в ее сжатых кулаках.


Она ударила ножом вниз, по его ногам. Бонд ударил ногами и отшвырнул ее в сторону. Она целилась ему в ноги! Опустившись на одно колено, Бонд понял, что означают цветные кончики игл. Это был яд. Вероятно, один из тех немецких нервно-паралитических ядов. Все, что ей нужно было сделать, это поцарапать его, даже через одежду.


Бонд был на ногах. Она снова приближалась к нему. Он яростно потянул за свой пистолет. Загорелся глушитель. Была вспышка света. Бонд увернулся. Одна из игл звякнула о стену позади него, и ужасный кусок женщины, белый пучок парика на голове, сдвинутый набок, слизистые губы, обнажающие зубы, оказались на нем.


Бонд, не осмеливаясь использовать свои обнаженные кулаки против игл, боком перепрыгнул через стол.


Тяжело дыша и разговаривая сама с собой по-русски, Роза Клебб стремительно обогнула стол, выставив оставшуюся иглу вперед, как рапиру. Бонд попятился, работая над застрявшим пистолетом. Задняя часть его ног наткнулась на маленький стул. Он выпустил пистолет, потянулся за спину и схватил его. Держа его за спинку, с торчащими, как рожки, ножками, он обошел стол, чтобы встретиться с ней. Но она была рядом с поддельным телефоном. Она подняла его и нацелила. Ее рука потянулась к кнопке. Бонд рванулся вперед. Он опрокинул стул. Пули попали в потолок, и штукатурка посыпалась ему на голову.


Бонд снова сделал выпад. Ножки стула обхватили женщину за талию и за плечи. Боже, она была сильной! Она уступила, но только стене. Там она стояла на своем, плюнув в Бонда поверх спинки стула, в то время как вязальная спица тянулась к нему, как длинное жало скорпиона.


Бонд немного отступил назад, держа стул на расстоянии вытянутой руки. Он прицелился и высоко ударил ногой по прощупываемому запястью. Игла уплыла в комнату и со звоном опустилась позади него.


Бонд подошел ближе. Он изучил позицию. Да, женщина была крепко прижата к стене четырьмя ножками стула. Она никак не могла выбраться из клетки, кроме как с помощью грубой силы. Ее руки, ноги и голова были свободны, но тело было прижато к стене.


Женщина прошипела что-то по-русски. Она плюнула в него через стул. Бонд наклонил голову и вытер лицо рукавом. Он поднял глаза и посмотрел в пятнистое лицо.


‘Это все, Роза", - сказал он. ‘Вторая половинка будет здесь через минуту. Примерно через час вы будете в Лондоне. Никто не увидит, как вы выходите из отеля. Никто не увидит, как вы направляетесь в Англию. На самом деле очень немногие люди увидят вас снова. Отныне ты просто номер в секретном файле. К тому времени, как мы закончим с вами, вы будете готовы к отправке в сумасшедший дом.’


Лицо в нескольких футах от меня менялось. Теперь из нее вытекла кровь, и она была желтой. Но не со страхом, подумал Бонд. Светлые глаза спокойно смотрели в его. Они не были побеждены.


Влажный, бесформенный рот растянулся в усмешке.


‘А где вы будете, когда я буду в сумасшедшем доме, мистер Бонд?’


‘О, налаживаю свою жизнь’.


"Я думаю, что нет, английский шпион’.


Бонд едва обратил внимание на слова. Он услышал щелчок открывающейся двери. Из комнаты позади него раздался взрыв смеха.


"Eh bien", - это был голос восторга, который Бонд так хорошо помнил. ‘70-я позиция! Теперь, наконец, я увидел все. И изобретен англичанином! Джеймс, это действительно оскорбление для моих соотечественников.’


‘Я не рекомендую это", - бросил Бонд через плечо. ‘Это слишком напряженно. В любом случае, ты можешь взять это на себя прямо сейчас. Я вас познакомлю. Ее зовут Роза. Она тебе понравится. Она наделала много шума в СМЕРШ – на самом деле, она следит за убийством.’


Подошел Матис. С ним были двое работников прачечной. Все трое стояли и с уважением смотрели в ужасное лицо.


‘Роза", - задумчиво произнес Матис. ‘Но, на этот раз, Роза Малер. Ну и ну! Но я уверен, что ей неудобно в таком положении. Вы двое, захватите с собой цветочную пани – ей будет удобнее лежать.’


Двое мужчин направились к двери. Бонд услышал скрип корзины для белья.


Глаза женщины все еще были прикованы к Бонду. Она немного пошевелилась, перенося свой вес. Вне поля зрения Бонда и не замеченный Матисом, который все еще изучал ее лицо, носок одного блестящего ботинка с пуговицами надавил на подъем другого. От кончика носка вперед на полдюйма выдвинулось тонкое лезвие ножа. Как и у вязальных спиц, сталь имела грязно-голубоватый оттенок.


Двое мужчин подошли и поставили большую квадратную корзину рядом с Матисом.


‘Возьмите ее", - сказал Матис. Он слегка поклонился женщине. ‘Это было честью’.


"До свидания, Роза", - сказал Бонд.


Желтые глаза на мгновение вспыхнули.


‘Прощайте, мистер Бонд’.


Ботинок, с его крошечным стальным язычком, сверкнул.


Бонд почувствовал острую боль в правой икре. Это была всего лишь боль, которую можно получить от пинка. Он вздрогнул и отступил назад. Двое мужчин схватили Розу Клебб за руки.


Матис рассмеялся. ‘Мой бедный Джеймс", - сказал он. ‘Рассчитывайте на СМЕРШ оставить за собой последнее слово.’


Язычок грязной стали ушел в кожу. Теперь это был всего лишь безобидный сверток старой женщины, который поднимали в корзину.


Матис наблюдал за тем, как закрывается крышка. Он обратился к Бонду. ‘Ты хорошо поработал за день, мой друг’, - сказал он. ‘Но ты выглядишь усталой. Возвращайтесь в посольство и отдохните, потому что этим вечером мы должны поужинать вместе. Лучший ужин в Париже. И я найду самую красивую девушку, которая подойдет к этому.’


По телу Бонда поползло оцепенение. Ему было очень холодно. Он поднял руку, чтобы откинуть назад запятую волос над правой бровью. В его пальцах не было ощущения. Они казались большими, как огурцы. Его рука тяжело упала на бок.


Дышать стало трудно. Бонд вздохнул во всю глубину своих легких. Он сжал челюсти и полуприкрыл глаза, как делают люди, когда хотят скрыть свое опьянение.


Сквозь ресницы он наблюдал, как корзину несут к двери. Он приоткрыл глаза. В отчаянии он сосредоточился на Матисе.


‘Мне не понадобится девушка, Рене", - сказал он хрипло.


Теперь ему пришлось задыхаться. Его рука снова потянулась к своему холодному лицу. У него создалось впечатление, что Матис направился к нему.


Бонд почувствовал, как у него начинают подгибаться колени.


Он сказал, или подумал, что сказал: ‘У меня уже есть самая красивая ...’


Бонд медленно развернулся на каблуках и головой вперед рухнул на винно-красный пол.


ОБ АВТОРЕ


Любезно предоставлено архивом студии Сесила Битона на Sotheby's


ЯАН FЛЕМИНГ родился в Лондоне 28 мая 1908 года. Он получил образование в Итонском колледже, а позже провел период становления, изучая языки в Европе. Его первой работой было информационное агентство Рейтер, где публикация в Москве дала ему непосредственный опыт общения с тем, что впоследствии станет его литературной бедой - Советским Союзом. Во время Второй мировой войны он служил помощником директора военно-морской разведки и играл ключевую роль в шпионских операциях союзников.


После войны он работал иностранным менеджером в Sunday Times, работа, которая позволяла ему проводить два месяца каждый год на Ямайке. Здесь, в 1952 году, в своем доме “Золотой глаз”, он написал книгу под названием "Казино Рояль" — и родился Джеймс Бонд. Первый тираж был распродан в течение месяца. В течение следующих двенадцати лет Флеминг выпускал по роману в год со специальным агентом 007, самым известным шпионом века. Его путешествия, интересы и опыт военного времени придавали авторитет всему, что он писал. Рэймонд Чандлер описал его как “самого сильного и драйвового автора триллеров в Англии”. Продажи взлетели, когда президент Кеннеди назвал пятое название, Из России с любовью, одной из своих любимых книг. Романы о Бонде разошлись тиражом более ста миллионов копий по всему миру, чему способствовала чрезвычайно успешная кинофраншиза, которая началась в 1962 году с выхода Доктора Но.


Он женился на Энн Ротермир в 1952 году. Его история о волшебной машине, написанная в 1961 году для их единственного сына Каспара, впоследствии стала любимым романом и фильмом "Читти-читти-бах-бах".


Флеминг умер от сердечной недостаточности 12 августа 1964 года в возрасте пятидесяти шести лет.


www.ianfleming.com